Приключенческая повесть

КНИЖНО–ЖУРНАЛЬНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ЛЬВОВ–1960

Редактор С.Паливода

Художественное оформление Ю.Володарского

Художественный редактор И.Плесканко

Техредактор С.Недовиз

Корректор Р.Фукс

Подписано к печати 7/XII–1959 г. Формат 84108^1/32. Бум. л. 3,5.

печ. л. привед. 11,48. Авт. л. 12,1. Учетн. — изд. л, 12,4. Зак. 726.

Тираж 150.000 (1 завод 1–100.000). Цена 5 руб. 25 коп.

Книжно–журнальное издательство, Львов, Подвальная, 3.

Напечатано с матриц во Львовской книжной типографии Главиздата

Министерства культуры УССР,

Львов, Пекарская, 11.

1. КРАТКАЯ ЗАПИСЬ

Комната тонула в полумраке. Слабо поблескивала никелированная ручка на дверце открытого сейфа. Яркий свет из–под черной чашечки абажура низко пригнутой настольной лампы падал только на середину письменного стола и освещал на нем толстую папку. На картонной обложке крупными четкими буквами синим карандашом было написано только одно слово — «Ласточка». Освещенными были также и руки человека, сидевшего за столом. Бледные, с длинными тонкими пальцами, они казались красивыми и изящными, как у музыканта, но левую кисть обезображивал длинный розоватый шрам, похожий на след, оставленный ножом или бритвой. Один вид этого шрама невольно разжигал фантазию, рождал догадки, предположения о каком–то давнем происшествии, связанном, возможно, с риском для жизни. Во всяком случае, не исключалось, что удар ножом нанесли в тот момент, когда рука была выброшена вперед для защиты.

Человек сидел неподвижно, точно в глубоком раздумье. Наконец, он шевельнулся, тяжело вздохнул, и тонкие гибкие пальцы, развязав тесемки, раскрыли папку. Внутреннюю сторону обложки покрывали несколько прикрепленных к ней фотографий одинакового размера. На них были запечатлены лица девушек примерно одного и того же возраста. Общим для девушек был не только возраст. Имелось еще какое–то странное, едва уловимое, сходство в чертах их лиц. Странное потому, что чем дольше всматриваться в фотографию, тем более непохожими становились эти лица. Слишком уж разными были характеры у девушек.

Вот головка, снятая в фас и профиль. Лицо не выражает никаких чувств, глаза смотрят спокойно, безразлично. Такие снимки не рассчитаны на то, чтобы их дарить на память. Так обычно фотографируются для документов. На третьем снимке — смешливая, стеснительная простушка в белой вышитой украинской сорочке, с бусами на загорелой шее. Могла она быть нянюшкой в детских яслях, или телятницей, или представительницей любой другой нехитрой профессии, требующей от человека доброго, веселого сердца и неутомимых заботливых рук. Ниже — строгая девушка с бледным, одухотворенным лицом. Скромное темное платье с белым воротничком, волосы расчесаны на прямой пробор и, очевидно, стянуты на затылке в тугой узел, губы твердо сжаты, глаза смотрят умно и требовательно. В руках — раскрытая книга. Учительница. На уроках у такой даже самые шаловливые и неугомонные сидят тихо. Рядом — тупая, сытая, сонная физиономия молодой мещанки, жизненные интересы которой ограничены поисками подходящих женихов, ценами на базаре и сплетнями о соседях. А вот совершенно иной тип: юное, красивое, кокетливое существо, нарядная бабочка, порхающая с цветка на цветок. «Я — только радость и беспечное веселье, — говорят лукавые, смеющиеся глаза. — Я не умею печалиться, горевать. Но разве это так уж плохо?»

Человек, раскрывший папку, долго рассматривал фотографии. Что привлекло его внимание? Возможно, он тщательно изучал их, может быть, его удивляло то непонятное сходство, которое таилось в лицах девушек, столь непохожих друг на друга по характеру, а может быть, он знал точно, что со всех фотографий на него смотрят глаза одного и того же человека и восхищался его редкостным искусством перевоплощения.

Но лицо сидевшего за столом по–прежнему оставалось в темноте, руки лежали На папке неподвижно, и невозможно было судить, о чем он думает и какие чувства испытывает в этот момент.

На каждой фотографии в нижнем правом углу имелись: оттиск круглой гербовой печати, дата и одна и та же неразборчивая подпись. Дата везде была одинаковая — 15.08.1941 г. Очевидно, все снимки были сделаны или по крайней мере зарегистрированы в один и тот же день.

Поверх находившихся в папке бумаг лежал лист, исписанный красивым женским почерком. Это была автобиография. «Я, Оксана Трофимовна Стожар, родилась 6 июля 1921 года в селе Ракитное…»

Человек снова тяжело вздохнул и начал быстро перелистывать бумаги. Тут было несколько заполненных тем же женским почерком анкет, копии метрики, паспорта, комсомольского билета, справки о медицинском освидетельствовании, табели с отметками об успеваемости, различные рапорты, сообщения и другие документы. Заметки на последнем листе, озаглавленном «Прохождение службы», обрывались записью: «28.02.1942 г. по приказу Обходчика выбыла из Ракитного в распоряжение Грозы. Документами не обеспечена».

Левая, обезображенная шрамом рука разгладила лист, правая взяла ручку и обмакнула перо в чернила. Через несколько секунд на листе появилась новая запись: «6.03.1942 г. в группу Грозы не прибыла. Следы потеряны. Дан приказ вести энергичные розыски, сделать все возможное для спасения».

Человек уложил бумаги, завязал тесемки и, взяв папку, отошел от стола. Хлопнула дверца сейфа, мягко щелкнули под бородкой ключа пружины хорошо смазанных замков.

2. СТРАННЫЙ ТРОФЕЙ

Три дня буйствовала метель. Казалось, ветер дул со всех направлений, яростно швырял, сталкивал, закручивал в воздухе полчища снежинок. Деревья раскачивались из стороны в сторону, скрипели, стонали, наклоняясь к земле; ветер на все лады высвистывал в их голых ветвях, взвизгивал, завывал в трубах хат, рвал ставни. Ночью этот неуемный шум изводил майора Гротенбаха — командира карательного отряда гитлеровцев, обосновавшегося со своим штабом в селе Сосновка. Телефонная связь с окрестными селами была прервана, и майор испытывал такое чувство, будто он и его солдаты находились на маленьком острове посреди разбушевавшегося снежного моря и были отрезаны от всего мира.

Опасаясь, что в такую погоду партизаны могут напасть на отряд, майор Гротенбах лично проверял усиленные посты охраны, расставленные вокруг села. Днем и ночью по улицам ходили облепленные снегом патрули. Днем и ночью на кухне в доме местного священника, занятом под штаб (священника заставили перейти в соседнюю хату), пылал в плите огонь. Механики то и дело заливали кипяток в радиаторы двух стоявших у ворот танков и прогревали моторы на холостом ходу.

Все эти меры предосторожности были разумными, вполне оправданными, но чрезмерное беспокойство майора Гротенбаха не могло остаться незамеченным и как–то невольно передавалось его подчиненным. К концу третьего дня нервы каждого солдата и офицера напряглись до предела.

Не успевал окоченевший солдат как следует отогреться в хате, выпить горячего кофе, как ему снова приходилось отправляться в наряд. Два часа, проведенные в кромешной тьме на морозном, пронизывающем не только тело, но и душу ветре, казались вечностью. Никто в отряде не высыпался по–настоящему, у многих оказались обмороженными пальцы на ногах, щеки, уши, носы. Особенно доставалось танкистам: по приказу майора члены экипажей поочередно дежурили ночью в машинах. Толстая броня защищала их от ветра, но мороз в танках ощущался сильнее.

Мерзкая, отвратительная, страшная погода!

Наконец, утром четвертого дня ветер начал утихать. Из разорванных туч выглянуло солнце и осветило девственно белую равнину. Вид тихих, пустынных, занесенных снегом полей действовал успокаивающе. Ночные страхи исчезали, нервное напряжение спало. Гротенбах отменил патрулирование по улицам и раза в три уменьшил количество сторожевых постов. Но желанный отдых еще не наступил: большие группы солдат и полицаев вышли из Сосновки по различным направлениям для проверки телефонных линий и устранения повреждений.

Вскоре связь с несколькими селами была установлена.

После полудня в Сосновку начали прибывать сани с арестованными крестьянами. Для гитлеровских офицеров и штабной переводчицы Анны Шеккер начался обычный трудовой день: допросы, побои, пытки, допросы.

После захода солнца майор приказал выстроить солдат на площади у церкви для вечерней поверки. Отряд построили на расчищенном от снега месте плотным четырехугольником, состоящим из нескольких шеренг. Невдалеке за церковной оградой виднелись на высоких тополях трупы повешенных. Купол церкви, деревья и трупы казались угольно–черными, плоскими, точно были нарисованы тушью на стылом бледно–зеленом небе.

В тот момент, когда Гротенбах вышел на крыльцо и раздалась команда «Смирно!», в село влетел обоз из семи саней, запряженных парами бойких мохнатых и курчавых от инея лошадей. Ездовые в полушубках с белыми нарукавными повязками полицейских, с карабинами через плечо стояли на коленях, размахивая кнутами, лихо покрикивая на лошадей, и пьяными голосами орали песни. На санях, окруженные конвоирами, лежали под ряднами какие–то, видимо, связанные по рукам и ногам люди.

Солдаты и полицаи поста, выставленного на околице, грелись в крайней маленькой хате. Заслышав конский топот, крики, песню, хохот, они, захватив оружие, выбежали во двор, но опоздали — трое саней уже пронеслись мимо.

— Стой, черти! Хальт! Хальт!

Грозные крики и вскинутое на изготовку оружие не произвели нужного впечатления. Стоявший во весь рост на передке четвертых саней детина только оскалил зубы и огрел кнутом лошадей. Кто–то из сидевших на санях хрипло крикнул:

— Не хальтайте, дураки! Семеновка едет! Арестованных везем.

На пятых санях орали песню:

То не одна трава по–мя–та–а–а,

Помята девичья–а кра–са–а–а!

Солдаты беспокойно взглянули на полицаев.

— Пьяные черти, что с них взять? — с завистью покачал головой молодой полицай с угреватым лицом и, чтобы гитлеровцы поняли, выразительно щелкнул себя пальцами по острому кадыку: — Шнапс, самогон!

— Налетят на майора, он им пропишет, не один красной юшкой умоется, — мрачно высказался второй полицейский с опухшей, обвязанной шарфом щекой.

С последних саней на ходу спрыгнул молодой парень в черной смушковой шапке, натянутой почти на глаза. Лицо красное, веселое, руки в карманах шинели.

— Здорово, хлопцы! Хайль Гитлер! Как живете, самогонка есть?

— А вы разве не привезли? — засмеялся угреватый.

Но полицай с перевязанной щекой толкнул локтем под бок товарища и, отступив назад, поднял дуло карабина.

— Откуда приехали? Покажи документы!

Почувствовав неладное, солдаты также вскинули на изготовку автоматы. Только молодой угреватый полицай по–прежнему смеялся: он не испытывал никакой тревоги.

— У кого ты документы спрашиваешь? — возмутился приезжий. — У меня? А поцеловать меня в это самое место не хочешь?..

— Назад!! — заорал полицай с перевязанной щекой. Сверкая глазами, он щелкнул затвором, загоняя патрон в ствол. — Стрелять буду! Давай документ.

— Вы что, взбесились, хлопцы? — опешил парень.

— Я таких в Семеновке не знаю, — подозрительно поглядывая на него, сказал полицай.

— Дурак старый! Я не семеновский, я из Чернуш. Знаешь Чернуши? Нас десять человек оттуда на подмогу в Семеновку взяли.

— Ну, а документ у тебя все же есть? — уже беспокойно спросил угреватый. — Покажи бумагу — и делу конец.

— Пошли в хату, — сказал приезжий и шагнул к воротам.

— Стой! Зачем в хату?

Приезжий, казалось, не на шутку рассердился.

— Затем, что руки у меня задубели. Эх ты, тетя Мотя, полицай из тебя, как с моего носа дышло! Пятеро одного испугались. Не было бы обидно, а то свои…

— Свои–то как раз лошадей и уводят.

— Такая кляча мне и даром не нужна.

Парень огрызался, шел не спеша и на пороге хаты долго топал ногами, сбивая снег с сапог.

— Руки выйми! Что держишь в карманах?

— А как ты думаешь? Понюхай!

Приезжий засмеялся и, вытащив из карманов две гранаты — «лимонки», сунул их под нос полицаю с перевязанной щекой. Он стоял на пороге лицом к солдатам и полицаям, закрывая для них проход в сенцы.

— Хенде хох! — крикнули гитлеровцы.

Парень, смеясь, подчеркнуто торопливо исполнил приказ, поднял над головой руки с зажатыми в них гранатами. Он продолжал стоять в такой эффектной позе, насмешливо поглядывая на инстинктивно отпрянувших назад солдат и полицаев.

— Не балуйся, зараза! — заорал угреватый, бледнея. — Пожалуюсь майору.

Парень усмехнулся, опустил руки.

Он повернулся к дверям, но тут же замер, услышав отдаленный дробный раскат пулемета. Немцы и полицаи испуганно оглянулись. Парень вырвал зубами чеку, швырнул «лимонку» через плечо и, вскочив в сенцы, захлопнул дверь.

Ударили короткие автоматные очереди, пули изрешетили доски дверей, и тотчас же взрыв гранаты заглушил отчаянные крики и выстрелы.

…Двое передних саней прибывшего в Сосновку обоза шли близко друг от друга. Ездовые помахивали кнутами, горячили лошадей. Арестованные лежали, укрытые белыми ряднами. Впереди показалась площадь с темным плотным четырехугольником застывших в строю солдат. Словно не рассчитав, ездовые проскочили мимо ворот поповской усадьбы и, чтобы не врезаться в строй, круто повернули влево.

Маневр был проведен блестяще. Несколько конвоиров соскочило в снег. Сани на развороте вынесло вперед, и они стали рядышком. Тотчас же с «арестованных» были сорваны рядна, и очереди установленных на санях ручных пулеметов вспороли морозный воздух. Четырехугольник дрогнул, осел и превратился в бесформенное, быстро расползающееся по снегу пятно.

Теперь огонь вели со всех саней, успевших развернуться веером на площади. Партизаны расстреливали отряд карателей в упор.

К танкам бежало несколько человек. В открытом башенном люке одной из машин вспыхнуло и прогремело вырвавшееся столбом пламя, — граната была пущена точной рукой. На втором танке был убит солдат, пытавшийся залезть через люк в башню, но водитель успел занять свое место и завел мотор. Танк рванул вперед и выскочил на площадь. На его пути попались сани. Ездовой дико гикнул на лошадей, но гусеницы уже подмяли сани, и они треснули, словно спичечная коробка. Танк бешено развернулся вправо, влево, его пушка и пулеметы молчали, однако страшные гусеницы сделали свое дело — сани, ездовой и лошади оказались вдавленными, будто заутюженными в снег.

Партизаны бросились врассыпную.

— Куда? Трусы! — отчаянно закричал человек в полушубке и лисьей папахе. — Мишка! Тракторист!!

Кто–то уже успел вскочить сзади на танк и нырнуть в люк башни. Внезапно танк остановился как вкопанный, но мотор продолжал работать. Передний люк открыли и вытащили убитого водителя. Его место занял партизан, очевидно, тот Мишка–тракторист, которому кричал человек в лисьей папахе. Партизаны мгновенно оправились от охватившей было их растерянности и усилили огонь по убегающим гитлеровцам.

Человек в лисьей папахе подбежал к танку. В левой руке он держал автомат, с правой, повисшей, как плеть, стекала кровь.

— Все на месте? Гони! — крикнул он новому водителю. — Через село и — назад! Дави их! Люки! Люки закройте!

Гулко ухнула пушка, танк сорвался с места, развернулся и помчался по улице.

Самый острый, критический момент боя миновал.

Порывисто дыша, озираясь по сторонам, человек в лисьей папахе побежал к поповскому дому, перепрыгивая через трупы убитых. На крыльце его встретили два партизана, несшие чемодан, желтый портфель и полевые сумки.

— Барышня? — спросил он торопливым шепотом.

— Не найдем, товарищ командир, — пожал плечами партизан. — Вот ее чемодан с барахлом. А тут — документы штаба.

Лицо командира вытянулось и побледнело.

— Что?! — тихо и ожесточенно произнес он. — С ума сошли! Вам что было приказано?

— Сразу все обыскали. И дом, и вокруг.

— Под землей найдите. Ясно? Через пять минут представьте барышню. Живую, невредимую. Головой отвечаете.

На мгновенье командир прислушался к стрельбе и торопливо вошел в дом. Дверь на кухню была приоткрыта. На столе горела вставленная в горлышко бутылки оплывшая свеча. У стены стояли две дрожащие, заплаканные женщины. Снимая полушубок, командир посмотрел на них.

— Кто? Арестованные? Не плакать! Заберем вас с собой.

Женщина постарше зарыдала, ломая руки.

— Моего старого повесили. Ой, боже мой, боже!

Сцепив зубы, командир оборвал окровавленный рукав рубахи и осмотрел рану.

— Возьмите в кармане бинт. Перевяжите. Да скорее, тетя! Крепче стягивайте, не бойтесь! Вот так!

Левой рукой он помогал женщине накладывать бинт На рану и, чутко прислушиваясь к удалявшейся на край села стрельбе, осматривал кухню. В плите еще жарко пылали Дрова. На широкой скамье было свалено несколько тулупов и шинелей. В темном углу стояла кадка, косо накрытая деревянной крышкой.

— Вас допрашивали? Кто? — спросил командир у женщин, поглядывая на кадку.

— Офицеры.

— Переводчица была?

— Ага, дивчина.

— Где она?

— Разве мы знаем?

— Когда последний раз видели ее?

— А вот как били нас. Ну, полчаса назад.

Перевязку закончили. Морщась от боли, командир поспешно одел полушубок. По коридору кто–то пробежал, гремя сапогами.

— Ковальчук! — крикнул командир.

На пороге появился запыхавшийся партизан с электрическим фонарем, весь окутанный серой пыльной паутиной.

— Ну?

— Чердак осмотрели. Нет.

Партизан рванулся, чтобы продолжать поиски, но командир остановил его.

— Подожди. Товарищи женщины, берите шинели и выходите на двор. Держитесь возле саней. Дом поджигаем.

Женщины схватили лежавшие на скамье шинели и выбежали. Командир с каким–то напряженным и сосредоточенным выражением на лице шагнул в угол, к кадке. Тут он остановился, словно прислушиваясь к своему дыханию, и вдруг подкинул дулом автомата крышку.

Из кадки послышалось бульканье, стон, всхлипывание. Командир презрительно посмотрел на изумленного партизана.

— Не умеете искать, губошлепы! Где Сидоренко? Ану, вылазь. Вылазь, кому говорю!

— Во, стерва, куда заховалась!

Ковальчук бросился к кадке и вытащил из нее перепуганную до смерти девушку. Она стояла перед командиром мокрая, жалкая, вода ручьями стекала с подола ее черного платья.

— Кто такая? Как фамилия?

Девушка не отвечала, зубы ее дробно стучали.

— Как фамилия?! — закричал командир. — Не бойся! Будешь жить, дура. Ну?!

— Ше–к–к–е–ерр! — с трудом произнесла девушка.

— Переводчица Анна Шеккер? Ну, говори!

Девушка кивнула головой и, сжав, как в молитве, ладони, рухнула на колени.

— Фу ты, черт! — облегченно вздохнул командир. Он уже не обращал внимания на девушку и говорил, обращаясь к подбежавшему второму партизану: — Где чемодан? Переоденьте ее в сухое. Дайте ей водки. Два тулупа. Маршрут известен. Тайна, шесть человек конвоя. Отвечаете головой. Дом поджигаем. Давайте три красных ракеты. Отбой!

…Через полчаса партизаны, забрав на четверо саней всех своих раненых и убитых, покидали Сосновку. Их провожала редкая стрельба уцелевших гитлеровцев. В центре села, возле церкви, пылал подожженный со всех сторон дом, где находился штаб карателей и куда были свалены трупы многих убитых гитлеровцев.

Лошади с трудом тащили тяжело нагруженные сани. На последних, рядом в кутавшимися в немецкие шинели женщинами, сидел командир, державший в здоровой руке набитый документами желтый портфель майора Гротенбаха, труп которого вместе с трупами других офицеров был брошен в горящий дом. Командир перебирал в памяти имена своих товарищей, погибших в последнем бою. Среди убитых был и любимец отряда Сергей Покотило, тот веселый парень, который «взял на себя» сторожевой пост на околице и обеспечил партизанам внезапность нападения.

Партизаны на других санях также хмуро молчали. Молчал и Мишка–тракторист, сегодняшний «именинник», сумевший захватить танк и решивший своим подвигом исход боя. Как и другие, он не знал, куда делись остальные сани с ездовыми и бойцами, и ему казалось, что их отряд понес огромные потери.

А впереди этого медленно движущегося, скорбного обоза мчались в темноте по снегу двое легких саней. Ездовые гнали лошадей, не жалея. Таков был приказ: мчать во весь дух до хутора, там ждут свежие коли. На передних санях в соломе лежал продолговатый тюк, упакованный в два обширных тулупа. Из шестерых бойцов, которым было приказано охранять тюк, как родную маму, и в целости доставить его в землянку командира отряда, только двое знали, что они везут. Но и эти двое не ведали, зачем потребовался командиру такой странный трофей.

Да и командир знал не много. Командование приказало ему, соблюдая строжайшую тайну, похитить переводчицу Анну Шеккер и живую, невредимую первым же самолетом отправить на Большую Землю.

Приказ был выполнен.

3. ЛИЧНОЕ ДЕЛО ЛАСТОЧКИ

Это была странная комната.

На первый взгляд она ничем не отличалась от обычного служебного кабинета в каком–либо учреждении, кабинета, предназначавшегося для сотрудника, характер работы которого требует уединения и полной тишины.

Всю ее мебель составляли большой письменный стол с телефоном и настольной лампой, низко нагнувшей свой черный пластмассовый хобот с маленьким черным, посеребренным изнутри абажуром, три жестких деревянных кресла и книжный шкаф. На голой стене висела большая карта Советского Союза, утыканная флажками по извилистой линии фронта, тянувшейся от Баренцева до Черного моря.

Единственное окно скрывалось шторой из сурового полотна, пропускавшего в комнату мягкий рассеянный свет ярких лучей весеннего солнца.

И только тяжелые, приземистые стальные сейфы, выстроившиеся в плотный ряд у одной из стен, загадочно поблескивавшие никелированными ручками и кружочками замочных скважин, придавали кабинету какую–то таинственность.

Если добавить, что за шторой находилась вделанная в оконный проем толстая железная решетка, а в коридоре у дверей кабинета прохаживался вооруженный автоматом часовой, то эта скромно обставленная комната показалась бы еще более загадочной.

За столом, спиной к окну, сидел одетый в штатский костюм невысокий худощавый человек, совершенно седой, но с румяным лицом и очень живыми карими глазами. Трудно было определить его возраст: седые, тщательно зачесанные на косой пробор волосы так мало подходили к свежему лицу и молодому блеску глаз, что казались надетым на голову париком.

Человек в штатском рассматривал через лупу разложенные на газете маленькие и еще мокрые, очевидно, только что отпечатанные фотографии, и это занятие целиком поглощало его внимание.

Видимо, что–то чрезвычайно интересное и интригующее было на фотографиях. И хотя лицо человека оставалось спокойным и бесстрастным, его глаза то и дело меняли выражение. В них вдруг загорался гнев, переходивший в изумление, чувство отвращения, гадливости чередовалось с явным восхищением. Однажды он, взяв новую фотографию, даже прищелкнул языком, что, очевидно, было у него признаком высшего одобрения.

Тихо прозвучал телефонный звонок. Не отрывая глаз от лупы, хозяин кабинета протянул левую обезображенную шрамом руку к трубке. Да, острая сталь бритвы или ножа коснулась этой руки…

— Подполковник Горяев слушает… Здравия желаю, товарищ генерал. Да, да… Как же, помню. Приказание выполнено. Полагаю, что будете довольны — только что получил новые сведения, рекомендующие моего кандидата с самой хорошей стороны. Конечно, конечно. Я хотел вам звонить. Ваше мнение решающее. Пожалуйста. Жду.

Назвавшийся подполковником Горяевым опустил трубку и осторожно сдвинул газету с фотографиями на край стола. Затем он вынул из ящика связку ключей и, слегка прихрамывая на левую ногу, направился к одному из сейфов.

На Горяеве был светло–серый, отлично сшитый и отутюженный костюм, черные, начищенные до блеска полуботинки. Накрахмаленный воротник белой сорочки, повязанный светло–синим, узким в мелкую золотую искорку галстуком, свободно облегал худую, но без единой морщинки шею. Покроем костюма и всем своим элегантным, лощеным и несколько чопорным видом Горяев напоминал иностранца. Можно было предположить, что он долгие годы провел за границей, и, конечно, там подполковник Горяев не носил формы советского офицера…

Горяев вернулся к столу с толстой папкой, на картонной обложке которой значилась знакомая нам лаконичная надпись — «Ласточка». Он развязал тесемки, перелистал бумаги и нашел последний лист. Усевшись в кресло, Горяев сделал новую запись: «20.03.42 г. Найдена в Узловой — хозяйство Смелого. Болела. Поправляется. Положение безопасное. Настроение боевое».

На столе замигала маленькая красная лампочка. Горяев поспешно поднялся и, прошагав к двери, открыл ее ровно настолько, чтобы в кабинет мог пройти стоявший на пороге пожилой, высокий генерал со звездочками на петлицах. Как только он перешагнул порог, дверь была заперта, в замке щелкнул ключ. Сдержанно улыбаясь, генерал как бы с опаской поглядел по сторонам.

— Когда я вхожу к вам, Владимир Георгиевич, мне почему–то хочется ступать осторожней и говорить шепотом, — сказал он негромко и несколько иронически.

— Излишняя предосторожность, — принимая шутку, ответил Горяев. — Стены кабинета и дверь имеют звуконепроницаемую прокладку.

— Прокладка — прокладкой, но при виде ваших сейфов священный трепет меня охватывает, — с улыбкой продолжал генерал, усаживаясь в одном из стоящих у стола кресел. — Сколько там живых душ спрятано! Как будто попадаешь в общество людей–невидимок.

— Это у вас, Павел Нестерович, рецидив после чтения научно–фантастических романов, — ответил, смеясь глазами, Горяев. — О, если бы мне сейчас подбросили парочку невидимок, хорошо знающих немецкий язык… Я одного из них к самому Адольфу подсунул бы! К сожалению — идеализм, утопия.

Горяев развел руками.

— Прибедняетесь, товарищ подполковник, — шутливо пригрозил ему толстым пальцем генерал. — Помнится мне, вы сами лет восемь были на положении невидимки. И в очень, очень тонкие щели проникали…

Глаза Горяева на мгновение стали грустными.

— Было. Не будем тревожить тех далеких дней… Да, если бы я обладал свойствами полной прозрачности, то уж как–нибудь сумел бы увернуться от ножа и пули. На какой обидной мелочи иной раз попадается наш брат.

Обменявшись этими, только им полностью понятными намеками, они замолчали минуты на две. Видимо, прошлое Горяева было хорошо известно генералу, и он сказал, прерывая молчание:

— Ну, вам, Владимир Георгиевич, стыдно нарекать на судьбу. Дай бог каждому нашему разведчику хотя бы сотую долю того успеха, какой выпал вам. Да и сейчас, за этим столом, вы, пожалуй, стали более грозным оружием против врага, чем бывший владелец ювелирного магазина белоэмигрант… Юрий Вадимович Лясковский. Вы это прекрасно понимаете. Ну, показывайте, что вы предлагаете в Полянск для Тихого.

Горяев подал папку.

— Как? — удивился генерал. — Только одна кандидатура? Ведь я просил, чтобы вы подобрали несколько.

— Я полагаю, что и одной будет достаточно.

Генерал нахмурился. Не раскрывая папки, он досадливо забарабанил толстыми пальцами по обложке.

— Владимир Георгиевич, — сказал он строго, — я ценю ваш большой личный опыт разведчика и ваши знания, но мне кажется, что на сей раз вы не поняли своей задачи. А задача крайне ответственна. Командование требует от нас точных и оперативных разведданных о Полянске. Эго, во–первых, крупный железнодорожный узел, во–вторых, — большой аэродром. Тихий получил четыре радиопередатчика. Как видите, технически он оснащен великолепно. Работу узла Тихий освещает подробно и своевременно — там у него своих людей достаточно. Но с аэродромом у них не клеится. Сведения неточные, путаные. Два его человека на аэродроме провалились.

— Три… — тихо произнес Горяев. — Пушинка, Журавель и шофер Бублик.

— Да, совершенно верно — три, — согласился генерал. — Пожалуйста! Счастье, что Тихий искусно наладил конспирацию и провалы оказались для него неопасными. Но, видимо, Тихий нервничает и боится аэродрома. А сведения об аэродроме — главное. Противник хорошо маневрирует своей авиацией. Он собирает ее в кулак то на одной группе близко расположенных друг от друга аэродромов, то на другой и неожиданно делает массированные удары на таких участках, где их менее всего ожидают. И впечатление такое, как будто у гитлеровцев раза в два или три больше самолетов, чем на самом деле. Мы должны направить Тихому для аэродрома такого человека, который бы на долгое время исключал возможность провала и обеспечивал точную, своевременную информацию. Поэтому я и просил вас подготовить несколько кандидатов, чтобы иметь выбор, а вы, Владимир Георгиевич, даете мне одну папку.

Горяев слушал генерала, слегка наклонив голову. Он стоял за столом у своего кресла и смотрел на абажур лампы. Отношения между генералом и подполковником были дружественные, сердечные, но это обстоятельство не учитывалось и не имело ровно никакого значения, когда дело шло о выполнении служебных обязанностей. Доводы генерала, высказанные рассерженным, досадливым тоном, Горяев воспринял как выговор начальника. Но когда генерал поднял сердитые глаза на Горяева и взгляды их встретились, подполковник тихо и мягко произнес:

— Павел Нестерович, я все же попрошу вас ознакомиться с этим личным делом.

Генерал на мгновение задержал взгляд на лице Горяева, недовольно хмыкнул и, надев очки, раскрыл папку. Фотографии, прикрепленные к внутренней стороне обложки, привлекали его внимание, но разглядывал их он как–то неодобрительно, придирчиво.

— Это что же? Везде одна и та же? Как ее… Оксана Трофимовна Стожар?

— Да, — ответил Горяев и добавил сугубо официально: — Разрешите закурить, товарищ генерал?

— Курите… — генерал рассеянно вынул из кармана пачку «Катюши» и положил на стол.

Но Горяев вынул папиросу из своего портсигара.

— Ну что ж, сниматься умеет девица, — сказал генерал. — Очень у нее по–разному получается.

— Да, она прекрасно владеет своим лицом, умеет буквально перевоплощаться.

— Перевоплощаться… — хмыкнул генерал. — Этими перевоплощениями перед объективом аппарата меня не удивишь. Ведь любая девчонка, поступающая в киноинститут на актерский факультет, представит такие фотографии, что только ахнешь! Нет, я хотел бы посмотреть, как она перед гестаповцами будет перевоплощаться.

Горяев молча положил перед генералом газету с маленькими, еще сырыми фотографиями и подал ему лупу в медной оправе.

— Ого! — воскликнул генерал, как только увидел на фотографии девушку, стоящую под руки с двумя офицерами. — Это тоже она, Оксана?

— Она.

— Молодец! Ничего не скажешь. Правда, офицеры — не гестаповцы, а летчики, но это уже снимок настоящий…

— Гестаповец был рядом, — сухо улыбнулся Горяев. — Он фотографировал. А вот он сам во всем своем великолепии. Некий оберлейтенант Герман Маурах.

Подполковник пододвинул генералу еще несколько маленьких фотографий. Толстое стекло лупы увеличило фигуры на одном из снимков, и перед глазами генерала предстал гестаповец Маурах, целящийся из пистолета в затылок старика. Кресло заскрипело под генералом. Слегка побледнев, он поправил очки на носу и, стиснув зубы, начал внимательно, одну за другой, рассматривать сквозь лупу фотографии.

Наконец он отложил лупу в сторону, вынул платок и протер стекла очков.

— Какой мерзавец, какой потрясающий мерзавец! — произнес генерал тихо. — Это… Признаюсь, я не могу понять. Это какое–то болезненное любование своим зверством. Людоед!..

— Это — садизм, — сказал Горяев и сжал зубы. — Вот у такого молодчика побывала в когтях наша молоденькая разведчица. И, представьте, улизнула.

— Да–а! — генерал откинулся на спинку кресла. — Оч–чень интригующие снимочки. Садитесь, Владимир Георгиевич. Сейчас я познакомлюсь с личным делом, но я сперва хотел бы узнать историю этих снимков. Как они попали к вам?

— Разрешите, товарищ генерал, рассказать вам всю историю. Она не займет много времени. А документы… документы не всегда дают точное представление о человеке.

— Вы знали Стожар лично?

— Да, она окончила краткосрочные курсы, которыми я руководил.

— Ага! Ваша воспитанница. Почему же вы сразу не сказали, Владимир Георгиевич? Это другое дело! Пожалуйста, слушаю!

— Двадцать третьего июня, на второй день войны, я вылетел на юг с особо секретным заданием.

— Знаю, — кивнул головой генерал. — Я сам рекомендовал поручить это дело вам.

— Среди других документов, с которыми мне пришлось познакомиться в первые же дни после прилета в крупный город на юге, — продолжал Горяев, — я встретил личное дело студентки третьего курса пединститута Оксаны Стожар.

Горяев затянулся дымом и умолк. Прищурив глаза, он следил, как генерал листает бумаги в папке, знакомясь то с одним, то с другим документом. И Горяеву вспомнилась сцена первой встречи с будущей «Ласточкой», вспомнилась ярко, со всеми подробностями.

…В кабинет вошла красивая, хорошо сложенная девушка в нарядном шелковом платье и туфлях на высоких каблуках. Протянула пропуск и неторопливо села на предложенный стул. Светлокарие глаза ее смотрели куда–то в сторону и казались пустыми, словно у слепой. Это странное, отсутствующее выражение на лице девушки озадачило и испугало Горяева. Он уже многое знал об Оксане Стожар: активная комсомолка, отличница учебы, спортсменка, занимается в кружке по изучению немецкого языка, принимает участие в художественной самодеятельности. Сведения о ее родных также были положительными: отца убили кулаки в период коллективизации, старший брат погиб в бою с японцами у озера Хасан, два брата в первый же день войны записались добровольцами в армию. Но это были так называемые анкетные данные, а перед ним сидел вялый, апатичный человек.

Стараясь поскорей выполнить первую часть ответственного задания — подобрать будущих слушателей школы, Горяев работал почти круглые сутки и уже несколько дней подряд не выходил из своего кабинета. Он успел перерыть гору документов, побеседовать со многими людьми, и все они, даже те, кого он по какой–либо причине не счел возможным зачислить в школу, приходили сюда подтянутыми, бодрыми, немного возбужденными. Война! Почему же у этой комсомолки такой полусонный, безучастный вид?

Оксана сидела, слегка наклонив голову, не обращая внимания на хозяина кабинета. Было похоже, что она забыла, где находится. «Ошибка. Подвела анкета, — думал с раздражением Горяев, рассматривая застывшее лицо девушки. — Даром буду терять с ней драгоценное время. Нет, скажу, что вызвал ошибочно, и на этом закончим».

Но вот Оксана Стожар, очевидно, удивленная затянувшимся молчанием, подняла голову и посмотрела на Горяева. Глаза ее по–прежнему казались равнодушными, но Горяев умел расшифровывать чужие взгляды. Несомненно, мысли девушки были заняты не тем, что она видела. Все же она составила какое–то представление о человеке, сидевшем за столом. Видимо, ее удивили седые, совершенно белые волосы, не подходившие к его усталому, но молодому лицу. Девушка, несомненно, заметила, что его глаза покраснели от бессонницы, скользнула взглядом по левой, обезображенной шрамом, руке. Но она смотрела на Горяева так, точно их разделяло толстое, тусклое, запыленное стекло. Странное, застывшее, безучастное лицо. Что с ней происходит? Внезапная догадка осенила Горяева:

— Скажите, с вами что–то случилось? Несчастье?

— Нет. Я немного задумалась, простите… Жду ваших вопросов.

Голос тихий, покорный, бесцветный.

— О чем вы думали?

— Это личное, сугубо личное.

— А все–таки?

В глазах Оксаны неожиданно отразились боль и протест. Она вспыхнула, строго посмотрела на Горяева. Зачем он спрашивает? Ведь она уже объяснила, что это ее личное, сокровенное и не имеющее никакого отношения к делу. Но седой человек упрямо и требовательно смотрел в ее глаза, словно намекая, что в этом кабинете нужно отвечать на все вопросы.

— Хорошо, скажу, — наклонила голову девушка. — Полчаса назад я проводила на фронт дорогого мне человека. Я думала о нем…

Она говорила спокойно, с достоинством, и только таявший на щеках румянец выдавал ее волнение и девичью стыдливость.

— Попрошу отвечать более определенно. Этого человека вы любите, он ваш жених?

В голосе Горяева не было сочувствия. Готовя новые испытания для девушки, он задал вопрос нарочито грубоватым, бесцеремонным тоном. Он ожидал, что Оксана снова вспыхнет и чего доброго разрыдается. Если бы это произошло, ему оставалось бы только произнести слова утешения, извиниться и, отметив пропуск, проводить ее из кабинета. Ему нужны были волевые, мужественные люди. Только им он объяснял цель вызова.

Но Оксана не заплакала. Вместо ответа она кивнула головой и твердо сжала губы; в глазах появился сухой блеск. Для Горяева это было хорошим признаком. «Девушка с характером, — отметил он про себя. — Любит, страдает, изнемогает от горя, но, наверно, не плакала, когда прощалась с любимым. Держится. Молодец! Такие мне и нужны».

Он спросил у Оксаны, не случалось ли ей совершать героические поступки. Девушка иронически усмехнулась одним уголком рта и отрицательно покачала головой. Горяев уточнил: героический поступок в данном случае нужно понимать широко. Речь идет о любом происшествии, в какой–то мере связанном с риском для жизни и потребовавшем смелости, выдержки.

Оксана снова покачала головой.

— Вы обиделись или скромничаете, — с укором сказал Горяев. — Припомните, пожалуйста. У каждого человека что–либо такое было в жизни: тонул, заблудился в лесу, прыгал на ходу с трамвая. Расскажите все, даже то, что, по–вашему, не заслуживает внимания. Начнем с вашего детства.

В детстве Оксаны нашлось несколько необычных эпизодов. Она отличалась от своих подруг некоторыми странностями, и в селе ее называли «хлопцем в юбке». Однажды, желая испытать свою храбрость, она отправилась ночью на кладбище и принесла оттуда цветы, сорванные с могилы. В другой раз ей пришло в голову покататься на диковатом, горячем колхозном жеребце, на которого отваживался садиться только ухаживавший за ним конюх. Оксану спасло то, что она успела вцепиться лошади в гриву. Жеребец носил ее по полям часа два, пока не выдохся и не присмирел. Когда «наездницу» сняли с коня, на ее пальцах, изрезанных конской гривой, запеклась кровь. Мать сводила дочку к фельдшеру, а вернувшись домой, безжалостно отстегала ремнем.

В двенадцатилетнем возрасте Оксане довелось сражаться с «привидением». Дело обстояло так. С некоторых пор в селе начали говорить о привидении. Оказалось, что привидение действительно существует. Темной ночью на гребле у ставка появлялась какая–то белая фигура, выходившая навстречу возвращавшимся из клуба молоденьким девушкам. Напугав девушек диким воем, привидение исчезало, точно сквозь землю проваливалось. Случалось это не часто — раз или два в месяц, и именно тогда, когда девушек не сопровождал кто–либо из взрослых.

Оксана одела темное платье, захватила хороший ременный кнут на гибком кнутовище и, спрятав его в кустах лозняка, росшего на гребле, пошла в клуб. Несколько вечеров ее ожидала неудача — привидение не появлялось. Наконец, когда она шла в стайке жавшихся друг к другу девушек, впереди на гребле что–то завыло, и появилась высокая белая фигура. С отчаянным криком девушки бросились врассыпную, и только Оксана, сжимая в руке кнутовище, затаив дыхание, побежала вперед. Темное платье делало ее фигуру невидимой в темноте, мягкая пыль под босыми ногами скрадывала звук шагов. Вот и воющая белая фигура. Кнут свистнул в воздухе. При первом же ударе привидение испуганно ойкнуло обычным человеческим голосом, а когда посыпался град ударов, завопило благим матом и пустилось наутек, волоча за собой белую простыню. На следующий день жившая возле ставка тетка Горпина ходила заявлять в сельсовет на неведомых ей хулиганов, якобы избивших ее Мыколу, когда он шел по гребле из клуба. Сам Мыкола — пятнадцатилетний парень с блудливо–насмешливыми глазами — вышел в тот день на улицу унылым. Его пухлое лицо пересекало несколько вздувшихся пунцовых рубцов.

Оксана рассказывала об этих эпизодах без улыбки, ровным, скучным голосом и, закончив рассказ, с сомнением взглянула на внимательно слушавшего ее Горяева.

— Вам все это нужно знать?

— Да, товарищ Стожар. Итак, с детством мы покончили, перейдем к зрелым годам. Я. вас слушаю.

— Тут мне нечего рассказывать, — пожала плечами девушка. — На битве с привидением все мои необычные похождения окончились.

— Вы опять скромничаете. Вот в личном деле у вас имеется благодарность за спасение двух детей во время пожара. Вот и вырезка из газеты — «Отважный поступок комсомолки». Спасали?

— В газете преувеличили, — возразила девушка. — Я не могу считать это героическим поступком. Загорелась пристройка у дома, я увидела в окне второго этажа детей и решила их вывести на улицу. В коридоре, на лестнице и в квартире не то что огня, даже дыма не было. Кстати, дом остался цел, через пять минут прибыла пожарная команда, и огонь потушили. Нет, никакого героизма я не проявила.

Девушка наморщила лоб и, вспомнив что–то, слабо улыбнулась.

— Если вам обязательно нужен героический поступок, я могу рассказать об одном случае, но опять–таки он не был связан с риском для жизни. Это, как говорят, совершенно из другой оперы.

— Расскажите.

— Когда я занималась на первом курсе и выступала в одноактной пьесе на смотре студенческой художественной самодеятельности, один из членов жюри, известный режиссер, настойчиво рекомендовал мне перейти в театральный институт. Он хотел дать мне несколько интересных ролей и утверждал, что я буду иметь большой успех на сцене. Меня даже вызывали по этому вопросу в горком комсомола и там тоже уговаривали, убеждали, доказывали. Но я отказалась.

— Почему вы считаете свой отказ героическим поступком?

Оксана грустно улыбнулась.

— Потому, что один человек, мнением которого я очень дорожу, сказал, что я поступила героически. Не скрою, это было серьезным испытанием воли. Я знаю, что режиссер не обманывал меня. Искушение было велико. Я все же осталась верной своей скромной профессии педагога.

— А вы уверены в своем актерском таланте?

Девушка удивленно взглянула на Горяева. Вопросы этого серьезного человека показались ей странными, и вся их беседа напоминала пустую болтовню. Зачем ее вызвали сюда?

— Извините, товарищ, но я не понимаю цели нашего разговора.

— Я вам объясню позже.

— Хорошо. Отвечаю: актерские способности у меня есть. Но, конечно, я не стану утверждать, что это какой–то особый, выдающийся талант.

— Вы смогли бы сыграть маленький этюд?

— Сейчас? — изумилась Оксана и добавила в раздумье: — Сейчас мне будет тяжело играть.

Она закрыла глаза, прикусила нижнюю губу.

— Я понимаю ваше состояние, товарищ Стожар, — мягко сказал Горяев, — и не требую, а прошу. Это очень важно для меня. И для вас…

— Хорошо. Давайте тему.

Тема этюда уже была подобрана Горяевым. Он догадывался, как тяжело переживает девушка разлуку с любимым. Все ее мысли и чувства несутся вслед за тем поездом, который увозит на фронт дорогого ей человека. Она обессилела от страдания. Сумеет ли она пересилить себя?

— Комната в общежитии. Вы вдвоем с подругой. Подруга веселая, хохотушка. Настроение у вас — прекрасное. Подруга рассказывает вам очень смешной, пикантный анекдот. Похабного, циничного в анекдоте нет, но в нем есть та игривость, фривольность, которая граничит с непристойностью. В общем, такой анекдот может слегка смутить, заставить покраснеть девушку в вашем возрасте. Вы поняли задачу?

Оксана сидела с застывшим лицом, ее плотно сжатые сочные губы брезгливо скривились.

— Я бы попросила изменить тему. Сейчас мне трудно будет настроиться.

— Нет, именно эта тема, — настойчиво возразил Горяев. — Попробуйте. Даю минуту на подготовку. Сумеете?

Вместо ответа, девушка поднялась со стула и, сделав два шага, остановилась. Она стояла спиной к Горяеву, наклонив голову и бессильно опустив руки. Горяев смотрел на часы: минутная стрелка успела пройти полкруга.

Вдруг Оксана Стожар, точно в стремительном танце, резко повернулась на одном каблуке. Подол ее платья вздулся колоколом и тотчас же свернулся косыми складками вокруг стройных ног.

Глаза Оксаны смеялись.

Это было беспечное, беспричинное веселье красивой, счастливой, жизнерадостной девушки, подсознательно испытывавшей наслаждение от каждого движения своего молодого, здорового, сильного тела.

С тем же выражением счастья и радости она повернулась влево, к воображаемому зеркалу, и небрежным, кокетливым жестом поправила прическу, воротник платья.

В эту минуту к ней подошла воображаемая подруга. Они прижались друг к другу, обнялись и стояли, любуясь собой в зеркале, очарованные своей молодостью, красотой, счастьем.

Подруга что–то вспомнила. Очевидно, она хлопнула себя рукой по лбу и воскликнула: «Саночка, я знаю сногсшибательный анекдот. Ха–ха! Эта Нонка из пятнадцатой комнаты такие отчаянные анекдоты рассказывает… Умора! Ты только послушай!»

И подруга, наклонившись к Оксане, снизив голос до шепота, начинает рассказывать анекдот. У Оксаны бегают лукавые чертики в глазах, с комичным беспокойством она поглядывает по сторонам и чаще всего на закрытую дверь. Первая пикантная подробность заставляет Оксану покраснеть и отшатнуться. Она сжимает губы, чтобы не прыснуть со смеху, и бьет подругу по руке. «Перестань, перестань, как тебе не стыдно! Ну тебя с твоими анекдотами!» Но подруга приближается, хватает ее за руки и снова жарко шепчет на ухо. Анекдот смешной, в нем есть остроумные двусмысленности. Оксана слушает, не спуская глаз с дверей комнаты, — вдруг кто–нибудь зайдет и услышит, чем они тут развлекаются

Вот она снова отталкивает подругу и хохочет, закрыв лицо, хохочет так, что все ее тело содрогается от смеха. А подруга тоже покатывается со смеху, повторяя и повторяя последнюю фразу, в которой заключается «соль» анекдота. Оксана оглядывается на дверь, делает отчаянные, предостерегающие жесты, умоляя подружку замолчать: «Ну, замолчи, замолчи, противная. Услышат! А чтоб тебе…» Она колотит кулаками в спину разыгравшуюся, не могущую уняться, уклоняющуюся от ударов подругу. И, наконец, не в силах сдержать смех, сгибается почти вдвое, хохочет, прижав руки к груди, шатаясь, как пьяная, хохочет до слез. Анекдот–чудо, но ведь нельзя же молодым девушкам слушать такой. Ха–ха–ха! Безобразие… Ха–ха–ха–ха–ха–ха!

Этюд был сыгран мимически. Оксана не произнесла ни одного слова, даже смех ее был беззвучен. Но это усиливало впечатление от игры.

Девушка выпрямилась и посмотрела на Горяева. Лицо ее было розовым от прилившейся крови, но глаза уже потухли. По восхищенному взгляду Горяева она поняла: этюд удался. Это вызвало у нее беспокойство.

— Товарищ, если вы хотите направить меня в театральную школу или студию — я откажусь. Это решено твердо.

Горяев вышел из–за стола. Несколько секунд он молча смотрел на девушку, все еще не в состоянии скрыть своего восхищения. Опытный разведчик, он уже верил в Оксану Стожар и был несказанно рад своей находке. Именно такие люди ему были нужны.

— Я хочу предложить вам поступить в другую школу, — сказал он тихо и торжественно. — Окончив ее, вам придется играть, играть в полную силу своего таланта, но не на сцене… Вам придется изображать веселье и радость, когда ваше сердце будет разрываться от горя, беспечность — в минуту смертельной опасности, уныние и скорбь, когда вам хотелось бы танцевать от радости.

И Горяев объяснил Оксане, зачем он вызвал ее. Он говорил скупо: школа агентурных разведчиков, строжайшая тайна, полная изоляция от родных, друзей, знакомых. Возможно, придется расстаться со своим именем. После окончания школы работа в тылу у гитлеровцев. Разведчика ждут не романтика, а опасные, тяжелые будни. От романтики сразу же нужно отказаться. Суровая действительность, ни одного необдуманного шага, точный расчет. В случае провала — пытки, мучительная смерть. Принимают в школу только добровольцев. Решение должно быть твердым, ответ — определенным: «да» или «нет». Если она не уверена в своих силах — лучше сразу же отказаться. Что скажет товарищ Стожар? Возможно, ей нужно хорошенько обдумать? Можно предоставить сутки на размышление.

Оксана слушала Горяева спокойно, точно речь шла не о ней, а о каком–то другом, чужом и незнакомом ей человеке. Девушка сидела, наклонив слегка голову, неподвижно, и только загадочная, жестокая улыбка появилась у нее на губах.

— Хорошо, — сказала она едва слышно. — Если вы считаете мою кандидатуру подходящей, я согласна.

Такой быстрый и несколько пассивный ответ смутил Горяева. Ни один из тех, кого он зачислил в школу, не давал согласия так быстро и спокойно. Каждый из них пережил острую и мучительную душевную борьбу. Горяев видел на их лицах, в их глазах отражение этой борьбы, видел, как любовь к Родине, мужество и решимость побеждали страх перед необычным, неведомым. Разведчик воюет один. Один… Колебались даже те, кто записался добровольцем на фронт. Это не удивило Горяева, это было нормальным, в свое время и он пережил такую же тяжелую, мучительную борьбу. Оксана согласилась сразу, не раздумывая.

И Горяев снова, уже более подробно начал объяснять, как тяжела и опасна будет работа агентурного разведчика.

Оксана слушала, казалось, рассеянно и вдруг подняла глаза:

— Товарищ, зачем вы повторяете то, что было уже сказано? — спросила она с искренним недоумением и легким оттенком иронии. — По–моему, если человеку нужно дважды втолковывать одно и то же, он не годится для вашей школы. Что касается меня, то я помню и могу повторить каждое сказанное вами слово.

Да, она схватывала все на лету, хотя ее мысли и чувства были далеки отсюда.

Оставалось закончить некоторые формальности.

Когда их беседа подошла к концу, девушка спросила, может ли она потребовать, чтобы после окончания войны о се судьбе сообщили двум адресатам, если она не в состоянии будет сделать этого.

Оксана имела в виду возможность своей гибели. Она трезво оценила предложение Горяева. Ожидая ответа, она смотрела на Горяева, плотно сжав вздрагивающие сочные губы. И, получив ответ, быстро написала на листе бумаги два адреса: «Село Ракитное, Ольге Петровне Стожар», «гор. Полянск, Цветочная, 34, Савченко Андрею Васильевичу».

— Что же вы молчите? — не поднимая головы, спросил генерал, продолжая рассматривать документы в папке. — Рассказывайте, это мне не мешает. Я слушаю.

— Я буду краток, Павел Нестерович, — отозвался стоявший у стола Горяев. — Оксана оказалась самой способной ученицей в школе. Не скрою — она была моей любимицей, моей гордостью, я возлагал на нее большие, очень большие надежды. Любовь к Родине, твердая воля, выдержка, умение скрывать свои чувства, мгновенно перевоплощаться, презрение к риску, отличная, прямо–таки поразительная память — вот качества, которыми обладала эта девушка. Я полагал, что при соответствующей подготовке Оксане Стожар можно будет поручить особо ответственное задание. К сожалению, срок обучения в школе пришлось сократить наполовину. Таков был приказ. Этого требовало положение на фронте.

— Куда ее послали?

— Она была направлена в группу Передового, но оказалось, что гитлеровцы уже ликвидировали эту группу. Стожар явилась в родное село, поступила уборщицей к коменданту, самостоятельно связалась с партизанами отряда «Учитель» и через него — с группой Обходчика. За короткий срок она передала много важных сведений об имеющихся инструкциях по борьбе с партизанами, охране железных дорог и намечающихся карательных экспедициях. Более того, связавшись с одним немецким солдатом, она смогла при его помощи снабжать партизан боеприпасами.

— Насчет немца — факт? — оторвался от бумаг генерал и с интересом посмотрел на Горяева. — Ведь это очень–очень важно.

— Да, факт. Солдата уличили, расстреляли или повесили. Имеется второй факт: спасая попавшего к гитлеровцам подростка–партизана, Стожар переправила с ним в отряд еще одного солдата — немецкого коммуниста Курта Мюллера.

— Вот как! — генерал откинулся на спинку кресла, лицо его подобрело. — Действительно, талантливая разведчица. А как она попала в компанию этого Маураха?

— Ей угрожала опасность. По приказу Обходчика Стожар покинула село и должна была явиться в группу Грозы. Не имея документов, она села на поезд в офицерский вагон. Подробности мне не известны, я знаю только, что она, похитив у Маураха фотоаппарат, сумела скрыться, выпрыгнув в окно вагона.

— На грани фантастики… — произнес генерал, недоверчиво поглядывая на Горяева.

— На грани между жизнью и смертью, — уточнил Горяев, и глаза его влажно заблестели. — Вот какие случаи бывают, товарищ генерал, вот какие люди у нас. Я бы и сам усомнился в правдоподобности такого происшествия, но Оксану Стожар почти в бесчувственном состоянии подобрал человек Смелого на станции Узловая. Она целую неделю находилась в беспамятстве, металась в горячке. Думали, что помрет. Выжила. Поправляется, читает немецкие газеты и журналы, рвется в бой.

— Вы убедили меня, Владимир Георгиевич, — сказал генерал. — Лучшей кандидатуры для Тихого нам не найти. Как с документами? Ее следует обеспечить хорошими документами.

— Есть такие, как раз для нее. Помните, партизаны захватили по нашему заданию переводчицу, некую Анну Шеккер? Стожар появится в Полянске с документами Анны Шеккер. Я все продумал, учел каждую мелочь. Документы железные, биография настоящая. В этом смысле Оксана Стожар будет совершенно спокойна.

Генерал снял очки и захлопнул папку. Он уже хотел было передать ее Горяеву, но, вспомнив что–то, вдруг спохватился.

— Погодите, Владимир Георгиевич, есть одна неувязка.

Он снова раскрыл папку и озабоченно стал листать бумаги.

— Вот! Стожар просит сообщить после войны о своей судьбе… Ольге Петровне Стожар. Так это ее мать? Ясно! А кто такой Андрей Васильевич Савченко?

— Бывший ее соученик, ее любимый, жених.

— Вот этот жених, кажется, испортит нам все дело, — огорченно произнес генерал. — Ведь, судя по адресу, Савченко родом из Полянска. Вдруг они там встретятся, и тогда вся конспирация может полететь к черту. Нет, мы должны быть застрахованы от всяких случайностей.

Лицо Горяева стало грустным. Он подошел к генералу и молча показал ему на один из документов, подшитых в папке. Это был рапорт, подписанный командиром взвода и двумя бойцами. В нем сообщалось, что сержант Савченко Андрей Васильевич погиб в бою с гитлеровцами под Киевом. «Немцы подползли к нашим окопам и начали забрасывать нас гранатами. На наших глазах раненный сержант Савченко выбрасывал из окопа третью немецкую гранату, но она разорвалась в его руке. Савченко упал замертво. Ночью мы отошли на вторую линию укреплений».

Тяжело вздохнув, генерал поднялся со стула.

— Решено. Посылаем Стожар в Полянск. Она имеет награды?

— Медаль «За отвагу».

— Представьте ее к ордену Красного Знамени. Ей известно о гибели Савченко?

— Нет.

Генерал подумал и сказал:

— Что ж, пожалуй, так лучше. Радость надежды… Не нужно лишать ее хотя бы этого.

Генерал задумался, скорбно глядя в одну точку. Горяев не прерывал молчания. Он знал, что Павел Нестерович тяжело переживает смерть единственного сына, погибшего две недели назад на Ленинградском фронте. Радость надежды… У отца уже не было надежды.

— Ну, как будто у нас с вами все, Владимир Георгиевич? — очнулся генерал.

— Нет, я думаю, что нужно заменить старую кличку Оксаны Стожар. Эту кличку не раз передавали открытым текстом, и гитлеровцы уже засекли ее в эфире. Пусть считают, что Ласточка погибла. Что вы предлагаете?

— Вам подсказывать не надо, вы сами специалист по этой части. Мне нравятся те клички, какие вы даете нашим разведчикам. В них чувствуется любовь и нежность.

— Хорошо, — ответил Горяев.

Нахмурив лоб, он задумался на несколько мгновений И, решительно перечеркнув синим карандашом на обложке папки слово «Ласточка», написал сверху: «Ромашка».

4. ПРОВЕРКА

Поезд, составленный из нескольких разнотипных стареньких вагонов, приближался к Полянску. Гитлеровские власти хвастались, что они открыли нормальное пассажирское движение, но желающих пользоваться услугами железной дороги было не так уж много.

В скрипучих вагонах жались по углам испуганные бабы, везшие корзинки, тщательно укрытые сверху тряпьем, мешки, узлы. На нижних полках «резались» в дурачка полицаи, повесившие на крючки свое оружие. Были здесь какие–то странные личности, мужчины и женщины, одевшиеся в дорогу тепло и добротно, бросавшие неуверенные, трусливо–жадные и заискивающие взгляды по сторонам. Это ехала новоиспеченная буржуазия: коммерсанты, лавочники, владельцы мелких мастерских. С надменными, замороженными лицами, восседали на лучших местах немцы в штатском — представители различных немецких фирм, начавших «осваивать» территорию на востоке, и цивильной администрации.

Среди этой разношерстной публики не особенно бросалась в глаза сидевшая у окна девушка в потертом сером пальто и голубоватом шерстяном платке. Весь ее багаж составлял крашеный фанерный баульчик, да и тот до половины был набит помятыми газетами и журналами. Девушка вынимала их по очереди из баульчика и жадно перечитывала от корки до корки.

У нее было худое, бледное, болезненное лицо, светло–карие глаза смотрели утомленно и печально, и вся она, тощая, худосочная, казалась слабенькой, хрупкой, точно недавно, после долгой борьбы с тяжелым недугом, вышла из больницы.

Вряд ли кто–либо из знавших раньше Оксану Стожар сразу бы признал ее в этой вызывающей невольное сострадание и жалость девушке. Но сейчас Оксану мало занимали мысли о своей внешности, и уже меньше всего она хотела бы быть узнанной. На прощанье тетя Паша раздобыла ей где–то на станции целый ворох старых немецких газет и журналов, и теперь Оксана старательно знакомилась с тем, как освещает события гитлеровская печать.

Тон статей и корреспонденции с фронта был бодрым и многозначительным. Зима, принесшая столько огорчений гитлеровцам, закончилась. В одной на газет не без иронии сообщалось: «Генерал Мороз, так активно помогавший русским в зимние месяцы, подал в отставку… Вместе со снегом тает под лучами весеннего солнца советская стратегия холода. Через несколько недель просторы русских нолей снова будут открыты для наших танков».

Поезд загрохотал по мосту. Оксана увидела в окне домики пригорода и возвышавшийся над ними, словно серое каменное привидение, железобетонный остов сожженного элеватора. Девушка сложила газету и сунула ее в баульчик. Когда поезд остановился возле разрушенного вокзала, она одной из последних сошла на перрон.

Был теплый весенний день, солнце приятно грело плечи, но в тени, у обвалившихся стен, еще лежал темный, ноздреватый снег.

У широкой калитки, выходившей на привокзальную площадь, три полицейских и один гитлеровский солдат проверяли документы приехавших.

— Бабы — в сторону! — кричал, размахивая руками, один из полицейских, наводивших порядок. — Дайте проход! Проход, проход!

Женщины с корзинками, мешками, узлами покорно отходили к дощатому забору и, тесно столпившись там, ожидали, пока пройдет «чистая» публика.

Оксана приближалась к калитке неторопливым, ровным шагом. Один из полицейских окинул ее с ног до головы наметанным взглядом и загородил проход рукой.

— Документы!

Девушка вынула из внутреннего кармана пальто маленькую книжечку и, точно не замечая полицейского, подала свой документ солдату.

— Проходи! — сказал солдат, едва скользнув взглядом по раскрытому удостоверению.

На привокзальной площади было шумно. Здесь стояло несколько извозчичьих фаэтонов и пролеток, запряженных понурыми клячами. Призывные возгласы извозчиков тонули в шуме и гаме чистильщиков сапог, выстроившихся со своими ящиками в длинный ряд у каменной с железными решетками изгороди сквера.

— Поедем? Куда угодно, господа?

— Чистим! Заграничный крем для обуви!

— Исключительный гуталин–алегант!

— Поедем! Поедем! Возьму дешево, мигом домчим!

— Только у меня! Только у меня!

— Водонепроницаемая вакса высшего качества!

— Сюда, господин, ставьте вашу ножку.

— Куда прешь, зараза?! Это мой пассажир! В морду дам! Дайте ваш чемоданчик, милсти сударь!

— Барышня, подновим сапожки!

То, что творилось на площади, выглядело как–то нелепо, искусственно, точно массовая сцена, разыгрываемая перед объективом киноаппарата старательными, но бесталанными артистами. Оксане даже захотелось оглянуться, чтобы увидеть киноаппарат, установленный на треноге, режиссера, его помощников, а за ними — советских людей, пришедших посмотреть, как будет проходить съемка фильма, время действия которого относится к первым годам нэпа. Но Оксана знала, что истинные режиссеры, с таким старанием вызывавшие к жизни хваленую частную инициативу на оккупированной территории, были далеко отсюда.

Кто же ее тут встретит? Ей сказали, что встретят обязательно, встретят и узнают.

Осматриваясь по сторонам, она слегка замедлила шаги.

В ряду чистильщиков сапог особенно суетился, стараясь привлечь внимание, хлопец в ватнике и сдвинутой на затылок шапке–ушанке. Он лихо постукивал щетками по ящику и улыбался щербатым ртом. Оксана узнала: ее давний знакомый Тарас Шумко. Она обрадовалась: значит, Курту Мюллеру удалось спасти этого подростка. Но ведь они должны были уйти в отряд? Почему же Тарас очутился в Полянске? Может быть, именно ему поручили встретить ее?

— Барышня хорошая! Сестрица! Сюда, сюда, пожалуйста, красавица! Наведем блеск, крем с гарантией, последний крик европейской моды!

Оксана подошла и поставила ногу на ящик.

— Айн момент! Работаем экстренно, вне конкуренции, имеем благодарности от дойч офицеров. Айн момент, я оботру грязь, виноват, пыль тряпочкой стряхну. Порядок! Аккуратность. Битте, дайте Другую вашу ножку.

Язык у хлопца напоминал трещотку. Он болтал без умолку, пересыпая короткие фразы немецкими словами и, пока девушка сменяла ногу на ящике, успел выбить щеткой лихую барабанную дробь.

Внимательно прислушиваясь к каждому слову Тараса, Оксана смотрела на голые ветви деревьев привокзального скверика. Почки приобрели коричнево–розоватый оттенок. Весна, скоро зацветут сады…

— Битте! Вы приезжая? Подтяните голенище! Гут! Квартиру здесь можно найти. Айн момент, барышня! Где? Да где вам понравится. Лучше на Огородной. Битте, пожалуйста, левую ножку. Конечно, обстановочку, посуду нужно приобрести. На базаре можно купить старую кастрюлю или еще что. Чего, дырка? В два счета запаяете. Мастер сам вас найдет. Сейчас каждый хочет заработать. Секунда терпения, я бархаткой, бархаткой только.

Подросток работал быстро, с артистической ловкостью. Цветки, черная бархатка мелькали в его руках, казалось, летали по воздуху, точно хлопец жонглировал ими. Все, что он говорил молчавшему, не обращавшему на него внимания клиенту, можно было принять за назойливую болтовню услужливого и словоохотливого человека. Впрочем, к его словам, кроме Оксаны, никто не прислушивался: работавшие по соседству чистильщики так же шумно обслуживали своих клиентов.

В течение трех минут старенькие хромовые сапожки Оксаны приобрели зеркальный блеск. Тарас откинулся назад и с довольной усмешкой, как художник, любующейся своим шедевром, осмотрел их.

— Гут! — удовлетворенно кивнул он. — Можете садиться на фаэтон и — хоть на бал. С вас три марки без сдачи. Позвать извозчика?

И, не ожидая согласия, хлопец заорал во все горло в сторону биржи извозчиков.

— Куприян Егорыч! Лихач!

Восседавший на козлах облезшего фаэтона дедок с седой острой бородкой торопливо огрел кнутом тощую клячу и подкатил к Оксане.

— Прошу! Куда ехать прикажете?

— На аэродром, — сказала Оксана, усаживаясь позади него на потертую кожаную подушку.

Дедок оглянулся и еще раз окинул девушку критическим взглядом.

— Это на Степную улицу вам?

— Я сказала вам ясно: на аэродром, — подняла на него строгие глаза Оксана.

— Пожалуйста, — задергал вожжами извозчик. — Мигом домчим. Но–о! Застоялся, черт!

Фаэтон, выписывая задним колесом восьмерки, покатил по асфальтовой мостовой.

После второго завтрака в столовой, обслуживавшей летный состав Полянского аэродрома, наступал перерыв, и официантки уходили на несколько часов домой. В эти часы начальник столовой капитан Бугель уединялся в кладовой и, подсчитав излишки продуктов, предавался горестным размышлениям. Положение начальника столовой было поистине дурацким. Представьте человека, сквозь пальцы которого течет золотой поток, а он не может сжать их, чтобы удержать хотя бы горсть золотых монет.

Золотым потоком были те продукты, какие капитан Бугель без особых ухищрений со своей стороны мог экономить почти каждый день. В городе голодали. Бугель знал, что многие женщины для спасения больных детей охотно отдавали свои толстые обручальные кольца за три–четыре плитки шоколада. Кольца, броши с драгоценными камнями, браслеты, золотые коронки для зубов, шкурки чернобурых лисиц, бобров, выдр — все это еще имелось у населения и все годилось для Бугеля. Одна посылка, набитая такими вещами и отправленная в Германию, могла обеспечить его на всю жизнь. Но его богатство — банки консервов, сливочное масло, плитки шоколада, какао, сахар — оказывалось призрачным, неуловимым. Сам он, не имея верного, ловкого, знающего русский язык помощника, не мог реализовать ни одного грамма. Русские девушки, работавшие официантками в столовой, не годились для этой цели. Ни одной из них капитан не доверял полностью. Нелепая ситуация! С ума можно сойти!

Телефонный звонок прервал горестные размышления начальника столовой. Он взял трубку. Из караульного помещения сообщали, что с ним хочет поговорить некая Анна Шеккер. Анна Шеккер? Это имя ничего не говорило Бугелю. Но Анна Шеккер, судя по фамилии, была немкой, и капитан, не раздумывая, приказал привести ее к нему.

Через несколько минут в столовую вошла худенькая девушка в старом потертом пальто и ярко начищенных сапожках, державшая в руке жалкий баульчик. Ее сопровождал солдат.

— Капитан Бугель? — произнесла девушка четко, но с легким акцентом. — Я бы хотела поговорить с вами, господин капитан.

Словно не замечая недоумения на лице капитана, она окинула взглядом пустой, с несколькими рядами столиков, покрытых зелеными клеенками, зал и удовлетворенно кивнула головой. Этот кивок означал, что она может изложить суть дела здесь.

— Я с дороги… Вы мне позволите присесть?

— Пожалуйста, — неохотно предложил капитан, не спускавший настороженных глаз со странной посетительницы.

Девушка присела на стул, расстегнула верхнюю пуговицу пальто и в свою очередь спокойно, но немного грустно оглядела фигуру начальника столовой. Это был высокий толстый человек с маленькой острой лысой головой. Живот капитана начинался где–то у двойного подбородка. Он был похож на вытянутую вверх бочку, перехваченную посредине одним обручем — широким толстым ремнем.

— Я вас слушаю, — сказал капитан неприязненно. Он не любил, когда его долго рассматривают.

Оксана показала удостоверение, коротко изложила биографию Анны Шеккер и изъявила желание поступить на работу в столовую.

Капитан Бугель выслушал девушку, глядя на нее своими широко раскрытыми, тусклыми, немигающими глазами, окруженными бледными отечными мешочками дряблой кожи. Унылое, флегматичное выражение лица было для Бугеля своеобразной маской, за которой этот осторожный хитрец скрывал свои истинные мысли и чувства.

Рассказ Анны Шеккер о пережитых ею ужасах не тронул сердца капитана. Его мысли были заняты другим. Он понял, что наконец–то нашел то, чего ему так долго не доставало, и уже видел в этой исхудавшей, несчастной, бедно одетой девушке своего будущего верного сообщника. С ней придется делиться, тут уж ничего не поделаешь, но на такой основе их деловое сотрудничество будет только прочнее. Он научит ее действовать ловко и осмотрительно. Он привьет ей страсть к стяжательству, жажду богатства, и эти грустные глаза будут лихорадочно блестеть при виде каждого кусочка золота, попавшего в ее руки. Денно и нощно она будет думать о том, как превратить его продукты в драгоценности, чтобы получить свою долю. Наконец–то его богатство станет реальным!

В то же время худенькая девушка чем–то пугала капитана. То, что пришлось испытать ей, было необычным, из ряда вон выходящим и выдвигало ее в разряд смельчаков–героев. Бугель терпеть не мог храбрецов и считал их людьми пустыми, вздорными, во имя глупого тщеславия ставящими на карту свою жизнь. В его понимании слово «герой» было равнозначно слову «авантюрист». И он угадывал, словно чуял своим длинным унылым носом таившуюся в Анне Шеккер склонность к авантюризму. Это–то и пугало его.

Оксана ожидала ответа. Девушка заметила, что толстяка смущает что–то в ее рассказе, и решила рискнуть.

— Господин капитан, — сказала она с мягкой, извиняющейся улыбкой, как бы помогая Бугелю выйти из затруднительного положения и заверяя его, что отрицательный ответ не так уж сильно огорчит ее. — Если у вас нет возможности… я не настаиваю, я пойду в другое место. Я не сомневаюсь — мне дадут работу.

Нет, Анна Шеккер не навязывается, пусть капитан не заблуждается на этот счет. Она предложила свои услуги, но если Шеккер почему–либо не устраивает начальника столовой, она извинится за причиненное беспокойство и сейчас же уйдет.

Оксана поднялась и протянула руку к воротнику пальто, чтобы застегнуть пуговицу.

Это произвело нужное впечатление.

— Нет, нет, — торопливо замахал руками начальник столовой, — вы будете работать у нас. Этот вопрос мною решен. Вам только придется побеседовать еще с одним офицером, но это простая формальность.

…Картотеку на так называемых лиц из местного населения, сотрудничавших в городе Полянске с гитлеровцами, вел лейтенант Гофман — молодой, рано начавший лысеть блондин, с ласково–настороженными голубыми глазами.

Лейтенант слушал явившуюся к нему после звонка начальника столовой девушку, положив перед собой на столе предъявленное ею удостоверение на имя Анны Шеккер. Он часто поддакивал, сочувственно кивал головой и вдруг задавал «невинные» вопросы, проявляя интерес к всевозможным подробностям, казалось бы, не имевшим особого значения, Оксана знала, как важны эти подробности, но сознательно избегала их: вопросы гестаповца помогали ей угадывать ход его мыслей.

В изложении Оксаны история чудесного спасения переводчицы карательного отряда сводилась к главным фактам: во время нападения партизан Анна Шеккер выбежала во двор, успев только захватить свое пальто, и зарылась в глубокий снег. Затем, когда ужасная стрельба начала стихать и Анна Шеккер увидела, что дом священника запылал, она поползла по снегу и очутилась возле какой–то хаты. Хозяйка впустила ее. Анна отдала этой женщине золотой браслет, часы, умоляя спрятать и спасти ее. Что было дальше, девушка не помнила. Она очнулась через несколько дней в погребе на соломенной постели. Спасшая ее женщина приносила в погреб хлеб, масло, мед и почти насильно кормила девушку. Когда Анна поправилась, староста села отвез ее на станцию. И вот Анна Шеккер прибыла в Полянск.

— Какой ужас! — покачал головой Гофман. — Представляю себе, что вам пришлось пережить!

Двумя пальцами он взял раскрытую книжечку удостоверения, посмотрел на фотографию и перевел взгляд на Оксану, сверяя копию.

— Вы страшно изменились. Совершенно другой человек.

Наступил самый острый момент. На удостоверении была приклеена фотография настоящей Анны Шеккер. Оксане предлагали заменить фотографию и подделать печать, но она решительно отказалась: самую искусную подделку могли обнаружить, а сытое, самодовольное, с явно подведенными бровями лицо Анны Шеккер на маленьком тусклом снимке чем–то устраивало Оксану.

Закусив губу, Оксана молчала, не пытаясь возражать лейтенанту. Она изменилась, подурнела? Что же тут особенного? Если бы этот лейтенант полежал три недели на соломе в сыром погребе, он бы тоже изменился. Можно сказать, что она, Анна Шеккер, спешила и снималась у базарного фотографа на «пятиминутке», и поэтому черты ее лица на дрянной фотографии оказались искаженными. Нет, подсказывать не надо, пусть сам…

— Да, вы правы, господин лейтенант. Я — другой человек…

Гофман не понял и вздрогнул от такого неожиданного признания.

— Не верите? Я сама себя не узнала, когда впервые после болезни взглянула в зеркало. Вот посмотрите…

Смущаясь и краснея, она медленно сняла с головы платок. Глаза лейтенанта округлились от изумления — светлокаштановые волосы были срезаны ножницами низко и неровно, очевидно, торопливой, неумелой рукой.

— Кто это сделал? Зачем?

— Та женщина, которая спасла меня. Она думала, что я заболела тифом, а после тифа волосы, если их не остричь, выпадают.

На этот раз Оксана говорила чистейшую правду. Тетя Паша так и объяснила ей, почему она решилась срезать локоны: «Лежишь без памяти, в жару. А вдруг, думаю, тиф у нее. Мужчина с голым черепом — это еще так–сяк, а молодой девушке каково будет? Взяла ножницы и остригла тебя, как барашка… Ничего, отрастут до свадьбы».

Гофман уже не глядел на фотографию. Он сложил удостоверение и отодвинул книжечку подальше от себя, точно возвращал этот документ Анне Шеккер. Но Оксана даже не взглянула на удостоверение.

— К сожалению, я, кажется, изменилась за это время не только внешне. Я стала невозможной трусихой. Особенно страшно бывает ночью…

— Да, да, конечно… — рассеянно кивнул головой Гофман, уже думавший о чем–то другом. — А скажите, Шеккер…

Лейтенант задавал вопросы непринужденным тоном, то улыбаясь, то удивленно поднимая брови. Выслушивая ответы Оксаны, он то и дело кивал головой.

Вопросов было много. Казалось, задавал их Гофман без продуманного плана, вне связи друг с другом, а просто спрашивал о том, что первым приходило ему в голову. Как ей, Шеккер, удалось выбежать из дома, если партизаны уже находились на крыльце? Ага, в доме имелся еще один выход, выход во двор. Да, да, да… Но почему женщина держала ее все время в погребе? Ведь после того, как эти проклятые бандиты подожгли дом священника, они убежали из села? Вот оно что — одинокая старая крестьянка даже с соседями не делилась своей тайной. Боялась. Вот как! Оказывается, Анна Шеккер сама просила ее об этом. Ну, конечно, кто–либо из сообщников бандитов мог узнать, что у нее прячется немка Анна, и женщину могли бы убить. Да, да. Понятно… А Шеккер помнит фамилии офицеров их отряда? Помнит всех, всех знала в лицо. Да, фамилии нужно записать… Значит, все эти офицеры погибли? Этого она не знает, ей неизвестно, кто погиб, кто уцелел. Отряд сжег половину села и в ту же ночь ушел из Сосновки. Кто рассказал ей об этом? Новый староста, когда вез ее на станцию. Прежнего старосту и всех полицейских расстреляли. Так им и надо, мерзавцам! Несомненно, кто–либо из них был связан с партизанами. Значит, кое–что из имущества ее родных сохранилось? Недвижимость? В селе Немецкие Хутора? Это где? Ага, сейчас это село называется Червоные Хутора. Так, так… Значит, сохранился дом, ну, и — земля. Пятьдесят десятин… Это больше чем пятьдесят гектаров? Приличный участок! Анна Шеккер ездила в родное село? Нет, ей прислали оттуда свидетельские показания. Где эти документы? Пропали вместе с прочими вещами. Конечно, конечно…

Карандаш в руке Гофмана порхал по листу бумаги. Лейтенант рисовал каких–то зверюшек, делал небрежные пометки. Оксана была уверена, что Анна Шеккер не возбуждает какого–либо серьезного подозрения у гестаповца и все его вопросы вызваны профессиональным чувством недоверия. Он был бы круглым идиотом, если бы поверил каждому ее слову. Таких дураков в гестапо не сыщешь. Нет, он все записал и обо всем наведет справки. Тем лучше… Только бы не вздумал оставить удостоверение у себя.

— Последний вопрос, Шеккер, извините, что я вас задерживаю, — мило улыбнулся Гофман. — Я, признаться, не понимаю, зачем вы идете работать в столовую. Вас прельщает должность официантки? Что вы будете получать там? Гроши! Ведь вы отлично владеете немецким языком и уже работали переводчицей. Я вас устрою в два счета. Хотите? Вам будут хорошо платить, у вас будет приличный паек.

Не было ничего неожиданного в этом вопросе. Оксана догадывалась, что рано или поздно ее спросят об этом, и хорошо обдумала ответ.

— Мне трудно объяснить, господин лейтенант, боюсь, что вы меня не поймете. Да, я была переводчицей и легко бы справилась с этой работой. Но…

Тут Оксана зябко поежилась и нервно провела рукой по лицу.

— Нет, я не смогу… — заявила она решительно. — Мне нужно все забыть, успокоиться, отдохнуть. Поймите мое состояние. Почему я решила работать в столовой? Все–таки я буду помогать армии. Хотя бы немножко. Там я буду получать хорошее питание. Я говорю откровенно… Мне нужно поправиться, иначе я свалюсь с ног. Главное — не думать, не вспоминать о том, что случилось. Я не вынесу…

Что ж, это было естественно. Анна Шеккер после всего, что она испытала, превратилась в инвалида. Одно слово «переводчица» вызывает у нее нервную дрожь, так как напоминает о пережитом. Действительно, ей нужно отдохнуть.

— Я вас понимаю, Шеккер. У меня нет больше вопросов. Можете идти, я позвоню капитану Бугелю.

Оксана надела платок, тщательно проверила кончиками пальцев, хорошо ли прикрыта ее стриженая голова, поднялась.

— Благодарю вас, господин лейтенант. До свиданья.

— До свиданья!

Неужели гестаповец решил оставить документ Анны Шеккер у себя? Может быть, он забыл о его существовании? Спокойно протянуть руку и взять лежащее на столе удостоверение? Можно сказать, что она боится, как бы ее не задержали на улице патрули. Нет, не надо. Нельзя!

Девушка кивнула головой Гофману и пошла к дверям.

— Шеккер!

Оксана повернулась и вопросительно взглянула на лейтенанта. Он протягивал ей удостоверение. Девушка смутилась.

— Забыла… — сказала она виновато. — Последнее время я стала такой рассеянной. Благодарю вас, господин лейтенант!

Выйдя на улицу, Оксана облегченно вздохнула. Все! Теперь она получит новое удостоверение и пропуск на аэродром. На этих документах будет красоваться ее фотография. И представьте, господин лейтенант, эта фотография не так уж сильно будет отличаться от фотографии Анны Шеккер. Не даром она так долго простаивала перед зеркалом у тети Паши, стараясь придать своему лицу сходство с лицом Анны. Прежде чем явиться к фотографу, она наложит легкий грим: подкрасит губы (углы рта должны быть слегка опущены), брови немного выщиплет или подправит бритвой. Нет, глядя на эту новую фотографию, никто не скажет, что она не похожа на Анну Шеккер. На очень, очень похудевшую Анну…

Теперь нужно искать квартиру. «Лучше всего на Огородной». Она уже проезжала по ней на извозчике. Эта улица выходит на Степную, а Степная ведет к аэродрому. Вполне удобное место. Необходимо также приобрести по дешевке старую, дырявую посуду. Посуда зачем–то нужна. Конечно, ей понадобится не только кастрюля, но и таз для мытья головы, жестяное корыто для стирки. «Мастер сам вас найдет». Нужно ждать мастера. Он явится, он найдет ее.

Итак, принимайся, Анна, с засученными рукавами за работу. Капитан Бугель будет доволен… Капитан имеет какие–то виды на Анну? Прежде чем послать Шеккер к лейтенанту Гофману, он угостил ее вкусным завтраком, плиткой шоколада. Чем вызвана такая щедрость? Может быть, этот старый дурак решил поухаживать за Анной? Нет, капитан Бугель, видимо, замышляет что–то иное. Поживем — увидим. Да, поживем на новом месте — увидим. Пока все идет отлично. И хорошо, что на дворе тепло, весна…

5. НА НОВОМ МЕСТЕ

Десять дней прошло с тех пор, как Анна Шеккер сняла комнату в маленьком домике на Огородной улице, а обещанный Тарасом мастер не появлялся, да и сам Тарас куда–то исчез.

Обеспокоенная отсутствием связи, Оксана дважды побывала на привокзальной площади, но знакомого подростка уже не было среди чистильщиков сапог. Очевидно, бойкий хлопец занялся этим делом только для того, чтобы встретить Оксану, а затем, не выдержав жестокой конкуренции, прикрыл свою «фирму».

Оксана поняла: ей дают возможность хорошенько освоиться на новом месте.

Работа в столовой оказалась сравнительно легкой и спокойной. Обязанности старшей официантки были необременительными. Собственно, в столовой даже не было такой должности, но все работавшие там девушки как–то сразу же признали старшинство «русской немкени» — спокойной, требовательной, трудолюбивой, неизменно приветливой, но не допускающей в отношениях с летчиками каких–либо фривольностей.

Девушки немного побаивались новой официантки. Однако Оксана вела роль Анны Шеккер ровно, не переигрывая. Внешне она ничем не подчеркивала своего превосходства над другими официантками, работала наравне с ними, проявляя примерное усердие.

В первый же день, после окончания завтрака, она предложила капитану Бугелю произвести генеральную уборку помещения столовой. Капитан удивился и даже обиделся. Как истый немец, он сам любил чистоту, порядок и считал, что столовая находится в образцовом состоянии: стены и потолки были побелены всего три недели назад, каждую субботу девушки мыли полы. В ответ на это возражение Оксана показала едва заметные пятна на половицах, нашла паутину, успевшую появиться в темных углах, провела пальцем по слегка запыленным стеклам окон и, брезгливо скривив губы, заявила, что ей неприятно работать в такой грязи. Бугель вынужден был уступить.

Под предводительством Анны Шеккер девушки, подоткнув юбки, шлепая босыми ногами, терли, скребли за–литые водой полы, выбивали на дворе пыль из гардин и ковровых дорожек, протирали до полной прозрачности стекла на окнах. Оксана старалась изо всех сил. В заключение она покрыла клеенки на столах бумажными скатертями, а сверху разложила вырезанные из картона кружочки, на которые следовало ставить тарелки и кружки с пивом, чтобы не грязнить белоснежные скатерти.

— Ресторан! — восхищенно заявил начальник столовой.

Оксана окинула придирчивым взглядом зал и недовольно покачала головой.

— Стало чище, но по–прежнему неуютно… Казарма! Нужно на каждый столик поставить вазочку с цветами.

И через несколько дней на столиках появились букетики бумажных цветов.

Капитан Бугель не без умиления наблюдал, как Анна Шеккер, в перерыве между первым и вторым завтраками, усевшись за служебным столиком, отгороженным от зала марлевой ширмой сиреневого цвета, терпеливо и искусно вырезала из цветной бумаги лепестки, обвивала тонкими зелеными ленточками проволоку, а затем соединяла лепестки вокруг желтой середины. Было что–то мирное, домашнее не только в занятии, но и во всем облике этой худенькой старательной девушки. Фюрер достаточно лаконично и выразительно сформулировал идеалы немецкой женщины: кухня, дети, кирха. Как это справедливо!

И капитан Бугель решил, что наступило время начать осуществление плана, в котором Анне Шеккер отводилась важная роль.

Разговор произошел там же, у служебного столика, когда Оксана собирала цветы в букетики. Капитан начал издалека. Анна Шеккер испытала много страданий, кроме того, она понесла материальный урон. Ведь она потеряла все свои вещи. Подумать только! Как тяжело это для девушки… Конечно, сейчас военное время, а война требует жертв. Однако и на войне каждый умный человек должен думать о своем благополучии. Некоторые офицеры на передовой и особенно в тылу буквально обогащаются. Об этом они поговорят в другой раз, а сейчас он, капитан Бугель, хотел бы помочь Анне приобрести кое–какие вещи. Ведь каждая девушка стремится одеться понаряднее. Это не трудно — любое платье можно выменять за небольшой пакет с сахаром. И не только платье…

Оксана начала понимать, куда клонит начальник столовой. Возникла новая проблема, требующая какого–то решения, верного и естественного с точки зрения Анны. Кто такая Анна Шеккер? Жадная, трусливая хищница, стяжательница. Ее чемодан был набит награбленным барахлом. В нем нашли платья, детские ботинки, кусок домотканого холста, мужскую каракулевую шапку, большой серебрянный крест, принадлежавший, очевидно, какому–то священнику, несколько золотых колец и коронок. Анна не брезгала ничем. Такой должка быть и Оксана, выступающая в роли Анны Шеккер. Ей следовало бы сейчас же ухватиться за предложение капитана Бугеля. Однако Оксану мало увлекала перспектива превратиться в агента по сбыту и обмену украденного продовольствия. Это занятие отнимало бы много времени и подвергало бы ее дополнительной опасности. С другой стороны, для Оксаны было очень заманчивым сделать начальника столовой тайно зависимым от нее: нуждаясь в Анне Шеккер, он всегда и во всем защищал бы свою старшую официантку.

— Очень опасно, господин капитан, — сказала девушка после продолжительного молчания. — За такие вещи отдают под суд…

— Вы меня не поняли, — вздрогнул капитан Бугель. — Речь идет о продуктах из моего личного пайка.

Он торопливо выглянул из–за ширмы, проверяя, не появился ли кто–нибудь в пустом зале. Оксана поняла, что жадный толстяк перепугался не на шутку, и решила переменить тактику.

— Паек? — произнесла она разочарованно. — Но стоит ли рисковать из–за такой мелочи?

Удар пришелся в цель. Капитан едва не задохнулся от волнения. Оксана слышала, как он шумно запыхтел, словно ворочал тяжести. Все же он предпочел ограничиться намеками, чтобы не раскрывать перед Анной Шеккер всех своих карт.

— Поверьте мне, если соблюдать необходимую осторожность — риска не будет. А в отношении… Это вопрос будущего. Как пойдут дела… Все зависит от обстоятельств…

Несколько минут Анна раздумывала, продолжая собирать цветы в букетики и перевязывая их ниточками. Ее ответ должен быть уклончивым, неопределенным и в то же время обнадеживающим.

— Мне нужно побывать на базаре, выяснить обстановку. Покупатель должен быть надежным, солидным. Что бы вы хотели получать взамен?

— Ну, какие–нибудь… — замялся Бугель. — Что–нибудь портативное, небольшого объема и веса.

— Понимаю, — кивнула головой Оксана. — Нужно выяснить. Вам ведь не к спеху?

— Да, да. Все–таки… Учтите, вы будете также заинтересованы. Какую–то определенную часть…

— Сорок процентов, — подсказала Оксана, полностью входя в роль Анны Шеккер.

— Двадцать пять!

— Если вы сами будете доставлять товар по указанному мной адресу.

Капитан Бугель заколебался: двадцать пять процентов только за один адрес! Это же настоящий грабеж! Неплохой аппетит у девицы! Только кажется тихоней, а палец в рот не клади…

— В наших общих интересах поступать именно так, — рассудительно продолжала Оксана, не отрываясь от своего занятия. — Ведь часовые на воротах могут меня обыскать.

Этой опасности капитан не учел. Несколько плиток шоколада можно было пронести незаметно, а как быть с консервами, маслом, сахаром или солью, которые ценятся на рынке очень высоко? Эти продукты не пронесешь незаметно.

— Товар нужно передавать в ночное время, большими партиями, в руки проверенного, надежного человека, — деловым тоном развивала свою мысль Оксана. — Лучше всего использовать машину. Ведь вы часто выезжаете в город по своим служебным делам?

У Анны Шеккер была ясная голова. То, что предлагала она, было, пожалуй, самым разумным и наименее опасным. Но двадцать пять процентов! Хитрая девчонка хочет получать четвертую часть дохода! Впрочем, она не сможет его контролировать. Ему важно найти связи с надежными торговцами, а уж там он сумеет надуть ее. Анне будет достаточно и десятой доли.

— Согласен. Но не думайте, что продуктов так уж много.

Оксана пожала плечами.

— Это ваше дело, господин капитан. Ведь я не обещаю вам что–либо с полной гарантией. Мне нужно время.

— Сколько?

— Не могу сказать точно. Может быть, неделя, может быть, и два месяца. Я не стану связываться с первыми попавшимися спекулянтами. Наш покупатель должен быть богатый, солидный коммерсант, абсолютно надежный. Нужно действовать не спеша, осторожно. Я не хочу рисковать.

Это был разговор двух серьезных деловых людей. Старшая официантка сразу же выросла в глазах капитана Бугеля. «Из–за мелочи не стоит рисковать», «сорок процентов…» Кто бы подумал, что у этой худенькой несчастной девушки такая хватка в коммерческих делах!

Да, Анну Шеккер трудно было упрекнуть в легкомыслии. Она рассуждала, как человек опытный, осмотрительный, трезво оценивающий обстановку. Все ее доводы были резонными. На нее можно положиться. Бугель имел все основания радоваться, что у него появился такой чудесный помощник.

Оксана также осталась довольной конфиденциальным разговором с начальником столовой: ограничившись ни к чему не обязывающими обещаниями, она заставила осторожного толстяка раскрыть свои планы. Теперь капитан был для нее ясен, как стеклышко.

С летчиками, этими молодыми, здоровыми, грубовато–веселыми и, видимо, бесшабашно–смелыми парнями, заполнявшими в часы завтрака, обеда и ужина зал столовой и смежную комнату, где стояли два бильярдных стола, у Оксаны сложились вполне терпимые отношения. Многие из них уже знали печальную историю Анны Шеккер и добродушно подтрунивали над ее прошлыми злоключениями. Летчиков почему–то очень веселило само слово «партизан», и, употребляя его, они изощрялись в остроумии. «Нашу бедную Анну партизаны чуть было не зажарили на своем вертеле. Ха–ха–ха!» «Анна, ты в самом деле видела живого партизана? Это правда, что они специально отращивают такие длинные бороды, чтобы обматывать ими шею вместо шарфа? Ха–ха–ха!»

Анна не сердилась. Она только сдержанно улыбалась, слушая эту безобидную, веселую болтовню. Пусть повеселятся…

Но были и такие, которые позволяли себе шутки похуже. Вдруг кто–либо хватал ее цепкими пальцами за голый локоть и бесцеремонно привлекал к себе. Анна не вырывалась. Приветливое выражение на ее лице сменялось холодным высокомерием. Сжав губы, она смотрела в нагловато–веселые глаза грубияна с таким презрением, что пальцы обидчика разжимались как бы сами по себе.

Шутите, шутите, господа офицеры, да только знайте, с кем и как шутить! Анна Шеккер может осадить любого любителя грубых шуток!

Это поняли не сразу. Особенно досаждал Оксане длинноногий лейтенант с тонкой шеей, без подбородка. Он следил за ней бесстыжими, маслянистыми глазами, и когда она приближалась к его столику или проходила мимо, Произносил вполголоса непристойности. Оксана делала вид, что не слышит. Лейтенанта с гусиной шеей это только подзадоривало. Он был глуп, жесток, упрям. Оксана понимала, что рано или поздно дело кончится скандалом.

Скандал вспыхнул, но не разгорелся.

Лейтенант, увидев, что его словесные упражнения не действуют на нервы девушки, решил прибегнуть к более эффективным средствам. Однажды, когда официантка подошла к его столику, чтобы забрать на поднос грязную посуду, он, сохраняя на лице невозмутимое выражение, незаметно протянул руку и ущипнул ее за бедро.

Анна гневно взглянула на него и швырнула поднос на стол с такой силой, что хрустнула расколовшаяся тарелка и несколько вилок, подскочив вверх, с жалобным звоном упали на пол.

Шум в зале начал стихать. Из приоткрытой двери кладовой высунулась голова капитана Бугеля. Начальник столовой был бледен. Стараясь привлечь внимание Анны, он делал в ее сторону какие–то отчаянно–торопливые, предостерегающие знаки обеими руками, как бы заклиная девушку не губить себя. Но Бугель опоздал — Оксана уже сжигала мосты за собой и не могла отступать.

— Лейтенант! — громко, почти торжественно сказала девушка. — Если вы еще раз позволите себе такую гадость, я пожалуюсь командиру полка.

— И он отстранит меня на десять суток от полетов… — в тон ей ответил ухмыляющийся летчик.

— Может быть хуже…

— Что?

— Пощечина!

Оксана произнесла это слово громко, на весь зал, и оно прозвучало, как удар хлыста. Кто–то протяжно свистнул. Девушка смотрела в глаза все еще улыбающемуся лейтенанту с холодным, жестоким вызовом, подтверждая взглядом, что она может выполнить свое обещание, не откладывая.

В зале воцарилась необычная тишина.

— Браво! — крикнул вдруг сидевший за соседним столиком мрачный обер–лейтенант с квадратной челюстью и шрамами на широком лице. — Густав, заткнись!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, и вслед за ним захлопали другие.

Анне аплодировали, ее поступок оценили, она завоевывала симпатии — летчики уважали смелых. Оксана победила.

Суровая, с красным от гнева лицом, она быстро собрала на поднос посуду, осколки разбитой тарелки и, даже не взглянув на виновника скандала, побежала к служебному отделению. Тонкая, затянутая накрохмаленным фартуком фигурка мелькнула между столиками и скрылась у раздаточного окна.

— Ай да Анна–партизан! — неслось ей вслед.

— Густав получил прямое попадание…

— Ну как, ожегся, Густав?

Победа Оксаны была полной.

Когда она вернулась к столику с чашками горячего, дымящегося какао на подносе, лейтенант с гусиной шеей сидел, не поднимая глаз. Его товарищи смущенно улыбались.

— Господин лейтенант должен бы попросить извинения за свой грубый, необдуманный поступок, — тихо и миролюбиво сказала девушка, расставляя чашки на столе. — Но так как мы погорячились оба, то я первая приношу извинения господину лейтенанту.

Великодушно улыбнувшись, она осторожно и нежно прикоснулась пальцами к плечу нахмурившегося лейтенанта, словно лаская еще не совсем приученного зверька, и добавила тихо:

— Женщины должны щадить мужское самолюбие… Мир… Анна довольна. Она не хочет иметь врагов.

Ведь она — немка и любит всех их. Они ежедневно рискуют жизнью. Во имя фюрера. Во имя великой Германии. Во имя тех пятидесяти десятин, которые должна по праву наследницы получить Анна Шеккер. На груди у широколицего обер–лейтенанта, который первым заступился за нее, несколько ленточек, свидетельствующих о его боевой доблести, наградах. Все они — смельчаки, герои. «Крылатое племя зигфридов». Эту фразу Оксана встретила в немецкой газете. Так был озаглавлен очерк о гитлеровских летчиках прославленной эскадрильи, действующей на Восточном фронте. Зигфрид — герой старинной немецкой легенды «Песнь о Нибелунгах». Следует достать и прочесть эту книгу — Анне необходимо напитываться истинно немецким, истинно арийским духом…

Капитан Бугель поджидал Анну у раздаточного окна. Толстяк тяжело дышал и прижимал руку к сердцу. Он отвел девушку в сторонку и, выпучив глаза, тревожно зашептал:

— Ради бога, Анна… Я забыл вас предупредить… Ради бога, не связывайтесь с этими головорезами. Опасная публика… Они никого не боятся и не признают.

— Почему же? Они… — попыталась возразить Оксана, но Бугель не дал ей договорить.

— Вы не представляете! Они никого не признают и никого не боятся. Жаловаться бесполезно. Терпите. Я терплю… Один господь знает, сколько мне приходится терпеть от этих молокососов.

— Хорошо, я учту, — сказала Оксана, догадавшись, что летчики чем–то крепко насолили толстяку, и он их боится хуже огня.

Причина такого панического страха стала известна ей значительно позже. Оказывается, капитан Бугель уже долгое время служил для летчиков своеобразным развлечением. Они потешались над его трусостью, проявляя неутомимую изобретательность и соперничая друг перед другом в выдумке. Особенно доставалось «пузану» во время нелетной погоды, когда летчики целыми днями торчали в столовой и бильярдной комнате.

Последняя шутка побила рекорд по жестокости, но не была лишена остроумия.

Это случилось недели три назад. Погода испортилась — дожди и туман. На раскисшей земле тускло блестели широкие лужи. Капитана Бугеля вызвали в штаб, где ему должны были вручить медаль — первую награду, которой он так долго добивался. По сему торжественному случаю Бугель одел парадный мундир. Он шел в штаб, осторожно ступая по проложенным среди луж доскам, стараясь не забрызгать грязью начищенные до блеска сапоги. Вдруг почти перед его носом в воду упала граната с длинной деревянной ручкой и позади кто–то отчаянно крикнул: «Ложись!!» Начальник столовой, не раздумывая, с размаха плюхнулся в лужу. Он лежал плашмя, обхватив руками голову, и пускал пузыри. Метрах в трех от него торчала из воды ручка гранаты. Граната так и не разорвалась. Она была без запала, и ею можно было совершенно безбоязненно разбивать самые крепкие орехи или заколачивать в стенку гвозди. Капитану пришлось мокнуть в луже минуты две, пока он понял это.

«Аттракцион» имел бешеный успех. Летчики ржали несколько дней подряд. Бугель не стал жаловаться начальству: бесполезно жаловаться на людей, которых не сегодня–завтра ждет верная смерть. Скольких он уже вычеркнул из списка на получение продовольствия, сколько списков пришлось составлять заново!.. Капитан Бугель мужественно переносил все унижения. Терпел. Он был мудр.

Летчики, рыцари воздуха… Оксана поняла, что эти молодые, обреченные на гибель люди составляют особую касту в гитлеровской армии. Кроме армейских уставов, у летчиков были свои неписаные правила и законы. Опасность существовала для них только в воздухе, на земле они были беспечны и болтливы. Казалось, летчики не признают такого понятия, как военная тайна.

Оксана слышала их разговоры за столиками. Они называли города, аэродромы, номера авиационных частей, в которых служили их друзья и знакомые. «Помните Оскара из шестого полка?» — спрашивал вдруг какой–нибудь летчик, прочитав только что полученное письмо. «Как же, это мой коллега по школе. Мы одного выпуска», — отвечал другой. «Нет уже твоего коллеги, при посадке разбил свою машину под Запорожьем, весь экипаж погиб. — «Как же так, ведь его полк базировался в районе Киева». — «Их неделю назад перебросили в Запорожье. Всю дивизию».

Обсуждали такой безобидный вопрос: уступают ли крымские вина французским. Неожиданно какой–нибудь сторонник бургундского восклицал: «Эрнст Зигварт в Симферополе. Пишет: море вина! Двенадцатому полку везет на вино!»

Порой болтовня за столиками принимала характер прямого, злоумышленного разглашения военной тайны. Летчики рассказывали о своих последних вылетах, называли те объекты, которые они будут бомбить в следующий раз.

Первое время Оксана не верила своим ушам. Ей даже казалось, что летчики ее подозревают и специально ведут такие разговоры в ее присутствии. Стоит ей задержаться у столиков больше, чем требуется, и ее сразу же разоблачат. Но такое предположение было просто нелепым. Летчики не обращали внимания на Анну, они беседовали о своих делах. Они были непоколебимо уверены в несокрушимости своей армии, и это порождало их беспечность.

Вскоре Оксана из отрывков подслушанных за столиками разговоров собрала довольно богатую информацию. Она узнала, какие части базируются на Полянском и близлежащих к нему аэродромах и каким количеством боевых машин они располагают. Ей стали известны фамилии командиров полков и многих летчиков. Память девушки вбирала в себя все услышанное, как губка, и рассортировывала по нужным полочкам.

Кроме летчиков, в столовой появлялись и несколько штабных писарей. Обычно они приходили не все вместе, а по одному, и усаживались за служебный столик. Их обслуживали быстро, но как–то небрежно. Да и сами писари старались не задерживаться в столовой. Тут было какое–то нарушение правил со стороны капитана Бугеля, видимо, начальник столовой старался поддерживать с писарями хорошие отношения и кормил их наравне с летчиками, хотя летный состав получал особый паек.

Один из писарей, молчаливый ефрейтор с чистыми серыми глазами на худом, строгом лице, заинтриговал Оксану. Ему было лет тридцать — возраст подходит для старшего брата Курта Мюллера. Очень похожими были глаза, Оксана начала подавать на служебный столик. Ефрейтор только один раз взглянул на новенькую официантку, но не произнес ни слова. Его взгляд был спокойный, оценивающий.

Она не пыталась заговорить с ним первая, пока не узнала его фамилии. Ефрейтор Беккер. Через несколько дней, также никого не спрашивая, узнала имя. Ефрейтора окликнул другой писарь: «Иоганн, ключ у Морица». Итак — Иоганн Беккер служит в штабе. Он — писарь. Писарей в штабе много, есть обер–ефрейторы, фельдфебели. Беккер всего лишь ефрейтор, но он питается в офицерской столовой. Нужно полагать, он выполняет в штабе какую–то важную работу. Анна его не будет особенно тревожить. Только слегка, только один–два вопроса.

— Господин ефрейтор, вы очень похожи на одного моего знакомого. Ваша фамилия Мюллер?

Ефрейтор вздрогнул, но тут же преодолел свое замешательство. Он поднял голову и удивленно, точно не понимая, что от него хотят, посмотрел на официантку.

— Нет.

— Скажите пожалуйста! — простодушно изумилась Анна. — Ну, так похожи, так похожи на Курта. Как родной брат!.. Только вы будете постарше.

— Все может быть, — спокойно и сухо сказал ефрейтор, подвигая к себе тарелку с бульоном.

Анна не отходила от столика и с неуверенной, смущенной улыбкой смотрела на его лицо, как бы все еще удивляясь странному, поразительному сходству.

— Мюллер, Курт Мюллер… — лепетала она, едва слышно. — Он говорил… У него есть старший брат. Удивительно как похожи.

Беккер ел молча. Казалось, он не слышит, о чем говорит девушка, и даже не замечает ее присутствия. Но на виске вздулась и запульсировала тонкая жилка.

— Я видела его два месяца назад. Курт Мюллер… Вы не знали такого?

Писарь рассердился.

— Я знаю многих Мюллеров, — сказал он недовольно. — Что вы хотите? В Германии это такая же распространенная фамилия, как Иванов в России.

— Извините, господин ефрейтор, — уже на ходу кивнула Анна и не смогла сдержать виноватой улыбки. — Ну, так похожи… Особенно глаза.

Оксана убежала, оставив ефрейтора Иоганна Беккера в покое.

Она уже не сомневалась, что Беккер — родной брат Курта Мюллера, и догадывалась о том, что творится сейчас в душе этого человека.

Итак, она уже готова к встрече с мастером. У нее есть, что сообщить ему, ей нужно также с ним посоветоваться кое о чем.

Но тот, кого Оксана с таким нетерпением желала увидеть, словно забыл о ее существовании. Напрасно Оксана, придя на перерыв домой, подолгу задерживалась на кухне, вопросительно поглядывая на свою хозяйку тетку Настю — низенькую, пожилую женщину с увядшим печальным лицом. Тетка Настя жаловалась на свою судьбу, рассказывала о ценах на базаре, просила Анну устроить ее «на паек», но ни разу не упомянула, что ее квартиранткой интересовался какой–либо человек.

Наконец, мастер явился, но совсем не такой, какого ожидала встретить Оксана.

Это был настоящий мастер–жестянщик, худенький старик в очках со стальной, перевязанной ниточками оправой. Он сидел у крылечка на камешке и, закусив губу, напряженно морщась, напаивал довольно большую металлическую заплату на днище эмалированного таза. Подле него, подперев голову рукой, стояла тетка Настя в обычной своей скорбно–слезливой позе.

Оксана окинула старика внимательным взглядом и, не задерживаясь, прошла в свою комнату. У нее была чистенькая комнатка с двумя окнами, выходившими на улицу и во двор. Тут стояла хорошая железная кровать с упругой сеткой и никелированными спинками, стол, пустая этажерка для книг и два стула. Тетка Настя отдала квартирантке свою перину, подушку, байковое одеяло. Одинокая женщина очень боялась, что к ней поселят солдат, и поэтому охотно предоставила комнату девушке. Сама хозяйка спала в кухне на лежанке.

Оксана стояла у окна, выходившего на улицу, и смотрела на ветви сирени, росшей перед домиком в палисаднике. Она еще раз перебирала в памяти каждое слово Тараса. Неужели она что–то напутала? Нет, хлопец сказал ей ясно: улица Огородная, нужна посуда, мастер сам найдет. Она на второй же день купила на базаре дырявый таз. Теперь, благодаря услужливой хозяйке, таз паяет какой–то полунищий старик. Оксана вспомнила, что она уже несколько раз встречалась на Степной улице с этим стариком — он ходил под заборами с тяжелой сумкой за плечами и протяжно кричал надтреснутым хрипловатым голосом: «Жестя–я–ные рабо–о–ты–ы! Ве–едра! Кастрю–ю–ли, кому паять?»

Что случилось? Почему нет связи?

Оксана смотрела на ветви, тянувшиеся к окну: почки на них уже начинали распускаться.

В комнату, осторожно открыв дверь, вошла тетка Настя.

— Ты чего, Анечка? — спросила она обеспокоенно. — Может, недовольная, что я без спросу? Так ты ведь сама говорила, что нужно запаять. Он дорого не берет, а мастер хороший. Я ему за свою кастрюлю старые штаны, что от мужа остались, отдала. Совсем рваные. Взял… А за твой таз он соли просит или — марками. С тазом работы, говорит, много. Ты бы пошла, глянула, поторговалась, а то мне за картошкой сходить надо. Мы мерзлую картошку в поле копаем. Прошлогоднюю.

— Хорошо, я выйду, посмотрю, — не оборачиваясь, сказала Оксана.

— А будешь уходить на работу — ключик под вторую ступеньку на крылечке положи.

— Хорошо, хорошо, тетя. Идите.

Через несколько минут хлопнула калитка, и Оксана увидела в окно тетку Настю, торопливо шагавшую по улице с обвернутой грязным мешком лопатой под мышкой.

Девушка вышла на крылечко. На душе у нее было тоскливо.

Старик работал. Он сидел спиной к крыльцу, положив на колени таз днищем вверх. Паяльная лампа с шипением выбрасывала из трубки пучок голубоватого пламени. Оксана видела голую морщинистую, поросшую редкими седыми волосинками шею старика, выглядывавшую из–под ворота его старого, покрытого заплатами ватника. Жестянщик пристроил паяльник так, чтобы его головку охватывало пламя, и оглянулся.

— Табачку у вас не водится, барышня?

— Нет.

Он что–то буркнул себе под нос, схватил паяльник и начал растирать острым носочком олово вокруг заплаты. Это были привычные, заученные движения старого мастера. Его руки, изрезанные жестью и покрытые какими–то желтоватыми пятнами, очевидно, следами ожога кислотой, также свидетельствовали о его профессии. Но на кисти правой, между большим и указательным пальцами, синела татуировка — маленький, обвитый цепью якорь.

— Вы служили во флоте?

— Чего? — дернул головой жестянщик, видимо, хорошо не расслышав. — Флот? Как же, пришлось послужить царю–батюшке. Дела давно прошедшего времени. Вы, барышня, водички принесите, так, с полведерка. Проверим, вроде все готово.

Оксана принесла ведро с водой. Жестянщик осторожно вылил воду в таз, приподнял его над головой, осматривая швы припая. Затем опустил, выплеснул воду и показал девушке сухое днище.

— Так что можете собственноручно убедиться, — сказал он с оттенком профессиональной гордости. — Лучше нового.

Старик постучал толстым черным ногтем в днище и сунул таз на крылечко под ноги девушке.

— За работу не сомневайтесь, будете вспоминать и благодарить. А хозяйка–то убежала!.. Обождать?

— Я сама вам заплачу.

Жестянщик разочарованно покачал головой.

— Не в том дело, барышня. Хозяйка обещала чайком напоить и кипяточек будто приготовила.

— Если есть кипяток, я вам дам чаю.

— Сделайте милость. Может, кусочек сахару найдется? Уважьте старика… Целый день на холодном ветру, без горячей пищи.

Он засуетился, собирая инструмент в большую потертую кожаную сумку.

«Нет, это не тот мастер, о котором говорил Тарас», — подумала Оксана. Она приготовила чай и принесла из своей комнаты на кухню два кусочка сахару. Жестянщик постучал в дверь, попросил разрешения войти и, появившись на кухне, опустил на пол у порога свою сумку. Затем он снял очки, с силой зажмурил уставшие, слезящиеся глаза и, открыв их, весело посмотрел на девушку. Его худое, с запавшими щеками, поросшее колючей седой щетиной лицо вдруг преобразилось, стало значительным.

— Ну, давай будем с тобой знакомиться, Ромашка. Угадала. Бывший матрос Балтийского флота. Фамилию свою сам забыл… Не имеет значения. Для тебя буду — Тихий.

Тихий? Вот это тот Тихий, к которому ее прислали? Нет, тут что–то не так. Подстроено. Какая Ромашка? У нее другая кличка — Ласточка.

— Я вас не понимаю, — опасливо, но строго оглянула старика Оксана, как бы подозревая, что она имеет дело с каким–то психически ненормальным человеком. — Что за Ромашка? Вы что хотите? Я крикну, и вас арестуют! Я позову полицию. Я — немка. Идите вон отсюда!!

Чем больше возмущения звучало в голосе девушки, тем веселее становились глаза жестянщика.

— Не кричи. Ласточка, — торопливо сказал он. — Виноват… Я забыл, что ты еще не знаешь. Тебя перекрестили. Теперь ты — Ромашка. Ясно? И угощай, не стесняйся. Тебе понравилась моя работа, ты угощаешь чайком старого мастерового человека. Что тут особенного? Хозяйка ушла надолго, тебе на работу часа через два. Мы успеем поговорить.

Он подвинул ногой табурет к столу, снял шапку и, откусив кусочек сахару, начал аппетитно отхлебывать из алюминиевой кружки кипяток.

— Горяченький, хорошо! Желудок у меня… Колит, гастрит и еще какой–то черт!

— Я принесу вам печенье, — сорвалась с места Оксана.

— Не надо, — решительно поднял руку Тихий. — Лишнее… Может, кто зайдет… С какой такой причины ты, немка, рабочего человека печеньем угощаешь? Кто ты такая есть — тебе всегда надо помнить. Да, говорят, у тебя память какая–то особенная?

— Не жалуюсь.

— И по–немецки здорово шпаришь?

— Видимо, все еще есть акцент и не всегда удачны построения фраз. Вспомогательные глаголы путаю.

— Ну, тут я ничем тебе помочь не могу. Я и в русской–то грамматике слабоват. Учись, читай побольше.

— Читаю много.

— Все это хорошо. Как здоровье?

— Чувствую себя лучше.

— Вижу: порозовели щеки немного. Я ведь тебя видел еще тогда, когда ты на лихаче с вокзала покатила.

— И еще два раза. На Степной. Следили?

— Нет, наблюдал… — усмехнулся жестянщик. — Чего тебя проверять? Слава богу, проверена. Мне ведь про тебя легенды рассказывали. Ловко обвела вокруг пальца гестаповца.

— Товарищ Тихий…

Жестянщик угрожающе поднял руку.

— Давай без товарищей, — сказал он строго. — И Тихого забудь. Держи на самом донышке.

— Простите, сорвалось… Я хотела предупредить вас. Вы знаете, что случилось в поезде, и, может быть, думаете, что я… Ну, вроде заколдованная, что ли. Я сама не могу объяснить, почему все так счастливо обернулось для меня. Мне просто повезло. Такое счастье выпадает только один раз в жизни.

— Значит, ты ни при чем? — усмехнулся Тихий. — Счастливый случай?

— Нет, не только случай. Я держалась хорошо, прямо–таки прекрасно. Как говорится, была в ударе. Но все–таки это был редкий случай. Другого такого не будет.

— Ты что, скромничаешь?

— Нет, предупреждаю. Вы должны реально оценивать мои возможности.

— Вот оно что! А я думал — струсила.

Жестянщик допил кипяток и попросил налить еще. На высоком морщинистом лбу выступил пот. Он смахнул его ребром ладони.

— Я, дорогая, сам без толку рисковать не люблю. Не даром кличка такая — Тихий. И ты у меня будешь тихо работать. Тихо, аккуратно, так, чтобы комар носа не подточил. Как свое нынешнее положение оцениваешь? Крепко на ногах стоишь?

— Вполне.

— А сведения об аэродроме? Что–нибудь можешь сообщить?

Доклад Оксаны занял минуты две. Тихий отставил кружку и слушал, нахмурив брови, остро поглядывая на девушку. Казалось, он был чем–то недоволен. Он прервал Оксану, когда она начала подробно перечислять названия аэродромов, номера частей и количество самолетов.

— Откуда у тебя такие данные? Спрашивала кого–нибудь?

— Нет. Из разговоров летчиков.

— Быть не может! Так болтают? Что они, с ума посходили?

— Сама удивляюсь. Полное отсутствие бдительности. Меня они считают своей, а среди официанток только я одна хорошо знаю немецкий язык.

— Смотри, Ромашка… Никаких расспросов. Только мотай на ус, что они говорят. Контрразведчики в столовую заходят?

— Не знаю.

— Вот! Постарайся узнать их всех в лицо. Контрразведка у них за штабом находится. Как к воротам подходишь — метров четыреста вправо серый двухэтажный домик у стены. Остерегайся этого домика… Продолжай. Слушаю.

Оксана рассказала о предложении капитана Бугеля и разговоре со штабным писарем, объяснив Тихому, кто такой Иоганн Беккер и откуда она о нем знает. Жестянщик порылся в своей сумке и вынул низенькую бутылку, наполненную кусочками какого–то коричневого вещества. Ее широкое горлышко было заткнуто вместо пробки туго скатанным комком грязной бумаги. Тихий вынул пробку, и в кухне запахло канифолью. Жестянщик развернул комок бумаги, осторожно вытащил из середины смятый листок, очевидно, вырванный из ученической тетради.

— Писаря пока не трогай, держи про запас, присматривайся, может, пригодится в дальнейшем, — сказал он, разглаживая листок бумаги на столе. — Раз летчики сами все выбалтывают, он тебе сейчас не нужен. Да и неизвестно, что это за человек, какое у него теперь настроение. Со Своим начальником ты правильную линию повела. Возьми его на кукан. Бояться особенно нечего — у них среди интендантов такие ворюги встречаются, каких свет не видел. Гребут обеими руками, не стесняются. Адрес покупателя я тебе дам: владелец комиссионного магазина пан Полищук. Человечишка жадный, спешит разбогатеть, золотые вещички у него найдутся. Сведи своего начальника с ним, а как приоденешься немножко, сразу отскакивай от этого дела в сторону. С тебя, правда, спрос невелик — продуктов не крала, не носила, только и всего, что познакомила одного с другим. Но все–таки дело грязное, могут пригласить в свидетели. Теперь проверим твою память. Смотри на эту азбуку и запоминай.

Он подал девушке листок.

На листке был код, составленный таким образом, чтобы закодированное сообщение могло уместиться на маленьком клочке бумаги.

Оксана долго изучала код. Наконец, она передала листок Тихому и закрыла глаза.

— Проверьте. Диктуйте текст, я буду кодировать.

Через несколько минут Тихий убедился в том, что память у разведчицы поистине поразительная. Листок с кодом немедленно сожгли в печке. Они договорились о связных, о том, как сообщать друг другу об опасности или необходимости срочно встретиться, и о многих других деталях, нужных для соблюдения тщательной конспирации. Тихий все продумал основательно, очевидно, он имел уже немалый опыт в этом деле.

— Сам приходить буду редко, — сказал Тихий, пожимая на прощанье руку Оксане. — Вызывай меня только в исключительных случаях. Береги свою Анну, твоя Анна Шеккер дорого досталась, за нее наши люди кровью, жизнями заплатили. Помни, дорогая, — хороший разведчик иной раз больше стоит, чем дивизия солдат.

Он надел на плечо сумку, надвинул на лоб шапку и сразу как–то сгорбился, стал ниже ростом. Толкнул локтем Дверь.

— Будьте здоровы, барышня. Премного вам благодарен за чаек. А про тазик не сомневайтесь, все сделано на совесть, так что будете только благодарить.

И он ушел — старый, тщедушный мастеровой человек, с изрезанными жестью, обожженными кислотой руками. Где–то далеко на улице прозвучал его протяжный голос: «Ве–едра–а–а! Па–аять! Лу–ди–ить!!»

Так состоялась встреча Оксаны с мастером.

Через час Анна Шеккер явилась в столовую и сообщила Бугелю, что она уже имеет на примете нужного человека. Если удастся договориться, то через два–три дня можно будет совершить первую сделку. Продукты должны быть упакованы в мешок или чемодан.

Казалось, все обстояло как нельзя лучше. Но неожиданная опасность уже подстерегала Оксану, и этот день, принесший ей столько тревоги, девушка запомнила надолго.

Она собирала со стола пустые тарелки. Сидевшие за этим столиком летчики уже поужинали и только что ушли, но в зале еще было много людей. Вдруг за спиной Оксаны кто–то радостно воскликнул:

— Эльза, это ты? Вот так встреча!

Оксана оглянулась и обомлела: перед ней стоял лейтенант Отто Герберт — удивленный, но сияющий, как именинник.

— Что с тобой, Эльза? Ты болела? Куда ты исчезла тогда? Мы…

Он узнал ее. Если она начнет играть, изобразит на своем лице недоумение, скажет, что она не знает Эльзы и в первый раз видит незнакомого лейтенанта, это приведет к худшему. Единственное ее спасение — не дать ему много говорить о том, что случилось в поезде, перехватить инициативу и засыпать его вопросами.

— Здравствуйте, господин лейтенант, — сказала Оксана. — Я вас узнала, но не сразу. Очень рада вас видеть. А где майор? Кажется, майор…

— Майор Брюнке? — быстро спросил Герберт, и глаза его стали печальными. — О, мгйор Брюнке погиб… Да. Вскоре как мы прибыли на фронт.

— Неужели? — ужаснулась Оксана, втайне очень обрадовавшаяся этому известию. — Боже мой, сколько гибнет людей! Каких людей! А вы, господин лейтенант? Вы — у нас?

— Я был ранен в плечо осколком, — оживился лейтенант Герберт. — Раненые легкое, мне везет. После госпиталя дали отпуск. А сейчас я попал в этот полк, и сегодня ночью мой первый вылет. Ну, как же ты живешь, Эльза? Куда ты исчезла?

— Я не Эльза, господин лейтенант, — с мягкой улыбкой произнесла Оксана. — Мое настоящее имя — Анна.

— Анна? — Герберт высоко поднял свои светлые брови. — Как — Анна?

— Садитесь, господин лейтенант. Вы будете ужинать? Садитесь за этот столик, я сейчас обслужу вас и все вам расскажу. Я так рада встрече с вами…

Ловко подхватив поднос, она убежала. Нужно было выиграть время, обдумать то, что она должна сказать Герберту. Ее второго спутника — майора Брюнке — уже нет…

Лейтенант Герберт не так уж догадлив, и все же одно его слово может погубить ее. Нужно придумать какую–то простую и убедительную версию о цели ее поездки и причине исчезновения из вагона. И сразу же сообщить Тихому об опасности.

Блестяще начатая карьера Анны Шеккер может окончиться бесславно. Теперь все на волоске.

Она вернулась к столику и начала расставлять принесенные тарелки.

— Пожалуйста, господин лейтенант. Кушайте. Вы, я вижу, смотрите на меня с удивлением. Да, это немного смешно… В жизни бывают такие нелепые происшествия. Ведь я тогда не сказала вам своего настоящего имени. Эльза Нейман — моя подруга. Меня зовут Анна Шеккер. Вот видите, как я надула вас. И бог меня наказал за эту невинную шутку — я осталась без платка.

Лейтенант Герберт смотрел на весело щебетавшую девушку с недоверчивой, глупой улыбкой. Он ничего не мог понять и уже с нетерпением спросил в третий раз:

— Да, но почему вы исчезли?

— Это длинная история, — засмеялась Оксана. — Я вам расскажу все подробно. Вы сможете задержаться после ужина?

— Нет, я спешу. Мне необходимо явиться к самолету. Нужно осмотреть машину.

— Жаль. Ну, хорошо, мы поговорим завтра. У вас будет свободное время после завтрака?

— Конечно.

— О, у меня есть что рассказать… — встряхнула головой Оксана. — За это время я пережила столько… Вы себе даже не представляете. Можно написать целый роман. Одну минуточку.

Оксана подала ужин двум запоздавшим летчикам и вернулась к столику Герберта. Он уже съел компот и собирался уходить.

— Вот так бывает, господин лейтенант, — смеясь, сказала девушка. — Я вас, майора и обер–лейтенанта… Помните обер–лейтенанта, который ехал с нами? Вот, я вас всех вспоминала очень часто, но даже не надеялась, что нам суждено будет встретиться… Вы уже уходите? Счастливого полета, господин лейтенант!

Она пожала ему руку крепко, как надежному другу.

В эту ночь Оксана не могла уснуть.

Впрочем, эта ночь оказалась беспокойной не только для нее, но и для многих людей, прямо или косвенно связанных с новой официанткой офицерской столовой Полянского аэродрома.

В эту ночь долго не мог уснуть штабной писарь Иоганн Беккер. Он лежал на своей кровати с открытыми глазами и, глядя в темноту, думал о странных вопросах новенькой официантки. Несомненно, она знала его брата Курта Мюллера. Она видела Курта два месяца назад… Два месяца! Именно два месяца назад Фауль должен был получить письмо от Курта, но письма нет и по сей день. С Куртом что–то случилось, возможно, он арестован. Кто эта девушка? Что она знает? С ней нужно быть осторожным.

…Не спал и капитан Бугель. Он сидел в кладовой и, тщательно укладывая в чемодан пакеты, кульки с продуктами, предназначенными для первой коммерческой сделки, записывал названия и вес товара в свою маленькую записную книжку.

…Не спал в каком–то подвале радист, склонившийся при свете свечи над ящиком рации и выстукивавший первое кодированное донесение таинственной Ромашки.

…И уже по долгу службы не спал лейтенант Гофман. После беседы с Анной Шеккер он разослал по трем адресам подробные запросы и теперь у себя в кабинете знакомился с полученными ответами. В ответах полностью подтверждалось все то, о чем рассказывала бывшая переводчица карательного отряда. Гофман аккуратно сколол полученные документы и нарисовал в верхнем левом углу учетной карточки Анны Шеккер небольшой зеленый кружочек. Пометки на карточках были различных цветов, и каждый цвет сразу же информировал гестаповца о сущности человека, фамилия которого стояла в карточке. Зеленый кружок означал: «Всесторонне проверена, вполне надежна».

Утром за первым завтраком Оксана узнала от летчиков новость: ночью полк потерял одну машину, ее сбили при заходе на цель советские зенитчики. Это был самолет «новенького».

Оксана была потрясена. Она даже не могла радоваться. Она не ожидала такого счастливого исхода и не была готова к нему. Она знала, как многое зависит от счастливого стечения обстоятельств, но никогда не полагалась полностью на волю случая. Ее больше радовало, когда события развивались по хорошо продуманному и подготовленному плану.

Однако с фактом нужно было считаться: лейтенант Герберт, единственный человек в Полянске, знавший Эльзу Нейман, был мертв и уже ничем не мог угрожать спокойствию Анны Шеккер.

6. ВСТРЕЧА

Удивительно красивой, нарядной и благоухающей была весна в этом году в Полянске. Еще лежал в балках темный, смерзшийся в сплошные ледяные глыбы снег, а на пригреве уже пробились сквозь жухлую прошлогоднюю траву, потянулись к солнцу шильца молодых побегов. Теплые ветры ласкали землю, и она вдруг почти на глазах сменила окраску, нежно позеленела.

Как–то особенно пышно зацвели фруктовые сады. Ярко–белые, бледно–розовые цветы облепили глянцевые ветви сплошными гроздьями. Казалось, подруби тоненький ствол — и это душистое облако тотчас же оторвется от земли, подымется и улетит в синее небо.

Над городом часто надвигались тучи — великолепные, величественные, громоздившиеся в несколько ярусов, иссиня–черные по низу, голубовато–белые, перламутровые на самом верху. Сверкала безобидная, словно игрушечная молния — она никого не убила и не испепелила, добродушно урчал гром, шумел густой теплый дождь. Гроза проходила, точно на параде. Напоенная ливнями земля сверкала, нежилась под солнцем, млела в истоме, парила, благоухала.

В душе Оксаны таилась неистребимая, восторженная девичья жажда к красоте природы. К тому же в ее жилах текла кровь многих поколений хлеборобов, всем сердцем преданных земле и встречавших каждую весну как праздник, рождение жизни, труда и надежд.

Но красота этой весны принесла Оксане не радость, а боль.

В эти весенние дни Оксана не могла не думать об Андрее — мысль о любимом преследовала ее ежечасно, ежеминутно. Она жила в том городе, где он родился к вырос. Все здесь напоминало об Андрее: и улицы, и дома, и деревья, и цветы. Особенно цветы…

Горек был душистый воздух синих вечеров, вечеров, созданных для первой, целомудренной, юношеской любви. Ночью Оксана вскакивала с постели и раскрывала окна. В небе сияла луна, струившая на землю нежный, мягкий таивший в себе колдовские силы, серебристый свет. Со стороны аэродрома долетал то усиливавшийся, то отдалявшийся гул самолетов. Но за домиком в саду, словно протестуя против этих враждебных, чуждых природе звуков, техкал, заливался трелью одинокий соловей.

Девушка сидела у окна. Слезы катились из ее раскрытых глаз. В эти минуты война казалась Оксане не только жестокой, но и чудовищно нелепой, неправдоподобной. В эти минуты она не перила в существование Анны Шеккер, не верила тому, что случилось в вагоне и еще раньше — в селе Ракитном. Она была обыкновенной девушкой, она любила, тосковала, она изнемогала от горя и тоски.

Но Анна Шеккер существовала. Каждое утро Оксана появлялась на аэродроме к назначенному часу, неизменно бодрая, подтянутая, веселая. Дела старшей официантки шли прямо–таки отлично. Капитан Бугель уже успел передать владельцу комиссионного магазина два чемодана с продуктами, и его тайная компаньонка получила свою долю барыша. У Анны Шеккер появились новые туфельки, синяя шевиотовая юбка, спортивная куртка из светло–коричневой замши и еще множество других, более мелких, но нужных девушке вещей. За время работы в столовой она заметно поправилась, похорошела, и когда капитан Бугель увидел Анну в новом наряде, он счел нужным ее предупредить.

— Вы найдете хорошего жениха, Анна. Только не связывайтесь с каким–нибудь летчиком. Это все пустые и легкомысленные люди. Выбирайте кого–либо попроще и посерьезнее. Вам нужен человек, который ходит по земле, а не летает в облаках. Я говорю вам это так, как бы сказал своей родной дочери.

Анна поблагодарила начальника столовой за отеческий совет и сказала, что решится на замужество только после окончания войны.

— Правильно! — одобрительно, но мрачно усмехнулся капитан. — Муж на войне — это уже наполовину не муж, а покойник. Сколько вдов, боже мой, сколько несчастных вдов!..

Но капитан Бугель преувеличивал события: в ту пору еще мало вдов было в Германии.

Гитлеровцы снова наступали. Они овладели Керчью и заявляли, что «падение Севастополя, упорно обороняемого кучкой обезумевших, фанатически преданных советской власти политруков и матросов, — дело ближайших двух–трех дней». Южнее Харькова им удалось пленить большую группу советских войск. Они начали прорываться к Курску, Воронежу, Купянску.

Оксана читала немецкие газеты, слушала радио, смотрела на карту. Она улыбалась — Анну Шеккер должны были радовать такие великолепные сводки с фронта. Обещанное фюрером летнее наступление было в разгаре, а лето только начиналось… У Оксаны спирало дыхание, когда она рассматривала карты, печатавшиеся в газетах, улыбка застывала на ее лице, словно приклеенная. Черные стрелы, обозначающие направление ударов гитлеровских армий, с каждым днем продвигались дальше на восток. Где, на каком рубеже советские войска остановят врага? Остановят ли?

Тихий не появлялся. Связные выходили навстречу Оксане раз в неделю, регулярно. Но девушка все чаще и чаще вместо обычной «посылки» подавала им условный знак «все по–старому». Ничего нового Оксана не могла сообщить: вот уже около месяца на Полянском аэродроме базировалась прибывшая сюда дивизия бомбардировщиков дальнего действия; прежние части авиации — легкие бомбардировщики и истребители — перекочевали поближе к фронту.

Чтобы хоть немного рассеяться, девушка в свободное время бесцельно бродила по городу. Чаще всего она уходила на окраину, туда, где на тихих улицах стояли беленькие домики, окруженные садами. Почти в каждом домике окна, выходившие на улицу, были закрыты ставнями. Их взрослые обитатели старались не показываться без дела на улице, да и во Двор выходили редко, точно боялись «дурного глаза». Только неугомонная детвора собиралась в стайки, носилась по улицам, подымая босыми ногами пыль, заводила игры. Но и дети при появлении немцев или полицаев быстро исчезали в своих калитках, и улица становилась совершенно пустынной.

Однажды во время своей прогулки Оксана очутилась на незнакомой улице. Она ничем не отличалась от других, только тут, пожалуй, было больше зелени, домики по самые верхушки крыш тонули в густой листве деревьев.

Девушка шла узким тротуарчиком по теневой стороне, и вдруг при одном взгляде на калитку у нее перехватило дыхание. На столбе была прибита полоска жести с надписью: «Цветочная, № 10, П.Ю.Кулик». Первым чувством, появившимся у Оксаны при виде надписи, была не радость, а страх. Она совершила недозволенное: ей нельзя ходить по этой улице, ей нужно немедленно уйти отсюда. Но что–то большее, чем любопытство, заставило девушку идти дальше. Оксана поняла, как долго обманывала себя: ее блуждания по городу не были бесцельны — она давно уже искала ту улицу, где жил Андрей и где, может быть, по сей день живет его мать.

Она знала, что поступает вопреки здравому смыслу и подвергает себя опасности, но то, что привело ее сюда, было сильнее голоса рассудка. Теперь ее уже ничто не могло остановить. Девушка нащупала, проверила, лежит ли в нагрудном кардане куртки пропуск на аэродром, приняла надменную осанку и ускорила шаги. Неизвестно, где служит Анна Шеккер и какое ей дали поручение. Она — немка, она идет по делу. Предположим, что ей по какой–либо причине потребовалось выяснить, кто живет в доме номер 34 по Цветочной улице.

Двадцать восьмой… тридцатый номер… Оксана шла. Тридцать второй… Вот следующая калитка, но на ней нет таблички. Девушка без колебания повернула деревянную щеколду и толкнула покосившуюся, заскрипевшую на петлях дверцу. Узенький дворик. Слева между молодыми деревьями виднеются тщательно обработанные грядки, справа — у маленького крытого черепицей домика — зеленый шатер беседки, увитой диким виноградом. Вот и домик, ставни не закрыты, но окна задернуты белыми занавесками, на дверях висит замок, вдетый дужкой только в одно кольцо. Хозяева дома…

Когда Оксана вошла в опрятные сенцы, послышалось щелкание пружины. Этот звук раздался где–то справа. Девушка осмотрелась. Справа виднелась крашеная дверь. Ага! Хозяева услышали чьи–то шаги или увидели, что кто–то прошел мимо окон, и успели повернуть ключ в дверях. Оксана кашлянула и громко постучала. Тишина, какой–то неясный скрип. Девушка выждала несколько секунд, снова постучала и сказала по–немецки:

— Открывайте! Приказываю открыть!

Раздались торопливые шаги, щелкнул ключ, дверь открыли. На пороге стояла женщина в простеньком ситцевом платье. Лицо ее было бледно, черные глаза смотрели на Оксану строго и печально.

— Что вам нужно? — спросила женщина, не обнаруживая каких–либо признаков беспокойства, тревоги.

— Фы есть хазяйка этот дом?

— Да.

— Прошу фамилия?

— Савченко.

Оксана вынула из кармана пропуск и, раскрыв, поднесла его к лицу женщины.. Затем, уже не обращая внимания на хозяйку, вошла в просторную комнату. Тут было чисто и опрятно. У окна стояла ножная швейная машина. Мебель составляли дубовый стол, широкий платяной шкаф, кровать и несколько стульев. На стене висели два портрета в рамках овальной формы: молодой лобастый мужчина с курчавой шевелюрой и веселыми насмешливыми глазами и сияющая счастьем девушка с открытым милым лицом. Немного ниже, между портретами, висела фотография юноши. Его смуглая шея выглядывала из открытого ворота белой рубашки, слегка вьющийся чуб свисал на выпуклый лоб, глаза под густыми разлетистыми бровями смеялись. Это был Андрей.

— Какая есть семья? — спросила Оксана, отводя взгляд в сторону.

— Я одна, — ответила за ее спиной женщина.

— Муш?

— Муж умер давно, двенадцать лет назад. Несчастный случай. Он был машинистом на железной дороге.

— Тети?

Мать Андрея не отвечала.

— Тети? У фас есть?

— Был сын… — упавшим голосом произнесла женщина.

Оксана резко повернулась к ней. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, обе с отчаянием, обе не понимая истинного смысла этих взглядов.

— Где он? Что с ним? — спросила девушка, хватаясь рукой за спинку стула.

В это мгновение она забыла, что ей нужно говорить с немецким акцентом.

— Не знаю…

— Почему — был сын? Разве его нет?

И снова они не поняли того, чего опасалась каждая из них, того, что таили они в своих сердцах.

— Как я могу знать? — печально сказала женщина и опустила глаза. — Может быть, убит.

У Оксаны отлегло от сердца — известия о смерти Андрея нет. Она села за стол и нежно провела рукой по льняной скатерти. Это был непроизвольный жест: девушке хотелось погладить плечо матери Андрея, успокоить ее. И Оксана испугалась: Анна Шеккер вела себя странно, совсем не так, как следовало бы ей вести себя в этом доме.

— Фаш сын есть русский зольдат? Он на фронт?

Мать Андрея, видимо, сумела оправиться от первого острого чувства страха, вызванного появлением неизвестно зачем пришедшей молодой немки. Инстинкт матери подсказал ей, что незванная гостья не так уж страшна, как это показалось ей вначале — она сама чего–то боится. Женщина села за стол и начала спокойный, обстоятельный рассказ.

Ее сын жил в Харькове. Когда началась война, его, конечно, мобилизовали. Как вам известно, всех молодых, здоровых мужчин брали в армию. Она получила от него только два письма. Писал с дороги. Куда их везут — не знал. После этого писем не было. Она думала, что сын попал в плен. Однако не так давно в Полянск вернулся один инвалид, он говорит, что видел ее сына еще в прошлом году, когда эшелон с бойцами прибыл в Киев, и будто бы слышал потом, что сын ее был тяжело ранен. Случилось это не на фронте, а там же, на станции — случайно разорвалась граната. Так что ее сын с немцами не воевал и ни в чем перед ними не виноват. Если он жив, то, может быть, еще вернется, сейчас много инвалидов возвращается, и немцы их не трогают, так как эти люди для них уже безопасны. Значит, и ей за сына бояться нечего. Вот все, что она может рассказать.

Хозяйка с враждебной настороженностью смотрела на девушку, ожидая ее вопросов.

— Гут! — кивнула головой Оксана, подымаясь. — Больше у фас нихто нет?

— Нет. Я живу одна, квартирантов не имею.

— Простите беспокойстфо, — сухо сказала девушка, — досфидание, приятно быть.

Одернув куртку, Оксана твердым шагом вышла из комнаты.

Хозяйка проводила неожиданную и подозрительную гостью на крылечко, закрыла за ней дверь и поспешно вернулась в комнату. Тут она ахнула: платяной шкаф был отодвинут, черноволосый юноша, босой, в белой сорочке с расстегнутым воротом стоял у окна и, отодвинув пальцем занавеску, Смотрел в щелку. На его правом виске виднелись глубокие синеватые шрамы, правая рука также была покрыта синими рубцами, и на ней недоставало нескольких пальцев.

— Андрюша, зачем ты вышел, сынок? — испуганно зашептала женщина. — Что ты делаешь?! Боже!

Ничего не объясняя матери, юноша торопливо отстранил ее и выбежал в сенцы. Через секунду он появился на пороге крылечка. Черные глаза его горели, грудь порывисто вздымалась, на высокий смуглый лоб упали растрепавшиеся волосы. Подавшись вперед, он смотрел в спину удаляющейся девушки, следя за каждым ее движением, и вдруг, жадно глотнув открытым ртом воздух, тихо, неуверенно окликнул:

— Сана!..

Оксана была уже у калитки и готовилась открыть ее, чтобы выйти на улицу. Услышав свое имя, она вздрогнула, оглянулась. В тот же миг она узнала его и, словно защищаясь при неожиданном нападении, подняла руку. Но рука задрожала и потянулась к Андрею. Так, с протянутой рукой, точно слепая, девушка медленно шагнула к крылечку. Из широко раскрытых глаз текли слезы, — но она не отрывала взгляда от лица Андрея. Он бежал ей навстречу. Она видела только приближавшееся к ней лицо. Все — земля, сады, небо и даже солнце — померкло, но лицо Андрея было освещено — бледное, прекрасное, отмеченное страшными шрамами лицо ее любимого.

Наконец, руки их встретились.

Это было счастье, но счастье призрачное, неуловимое, тревожное, счастье, на которое они не имели права.

— Ты… ты… — шептали губы Оксаны. — Идем, идем, родной!..

Их могли увидеть… Где–то рядом была беседка — зеленая, увитая стеблями дикого винограда. Оксана инстинктивно увлекала туда Андрея. Лишь там, в стороне от чужих взглядов, почувствовав себя в относительной безопасности, она уронила голову на плечо юноше и дала волю слезам.

Он гладил ее рукой, пытаясь успокоить.

— Сана, не надо плакать, милая. Видишь, я живой. Живой!.. Ну, Сана, родная!

Она подымала залитое слезами лицо, смотрела на его искалеченную правую руку, осторожно и нежно гладила ее, тянулась губами к синеватым рубцам на виске Андрея, покрывала их поцелуями и снова рыдала, припав к груди любимого.

Но тревожное чувство, появившееся еще у калитки, в первое мгновение, когда она увидела Андрея, взывало к рассудку и воле. Нужно было немедленно что–то предпринять, спасти Анну Шеккер, оградить ее хотя бы временно от опасности. Оксана подавила рыдания, вынула платочек.

— Андрей, Андрюша! Ты должен… Сходи, предупреди маму. Сейчас же… Не говори ей, кто я. Прошу тебя, дорогой! Она не должна знать. Слышишь?.. Скажи, что я твоя случайная знакомая, немка. Больше ни слова, прошу… Иди, иди… Ты обещаешь мне?

Девушка говорила, глотая слезы, торопливо, но все еще не выпуская руку Андрея из своей руки, точно боясь хотя бы на одну минуту расстаться с ней.

— Не понимаю… — сказал Андрей, встревоженный странным требованием Оксаны. — Почему ты…

— Я расскажу, — поспешно прервала его девушка. — Я все расскажу. Сейчас иди к матери. Запрети ей приходить сюда. Помни: я немка, твоя случайная знакомая. Ты обещаешь мне? Скажи!

Все еще недоумевая, юноша кивнул головой и вышел из беседки. Вскоре он вернулся. Оксана встретила его благодарным взглядом. Она сидела на скамейке в глубине беседки, тихая, печальная, но уже полностью овладевшая собой. Только красноватые припухшие веки говорили о ее недавних слезах.

— Присядь. Расскажи, Андрей… Как это случилось?

Андрей перехватил взгляд, устремленный на его искалеченную руку, и понял, о чем она спрашивает.

…Командир и два бойца, подписавшие рапорт, в котором рассказывалось, при каких обстоятельствах погиб их отважный товарищ сержант Андрей Савченко, не хотели кого–либо вводить в заблуждение. Их краткое сообщение, подшитое подполковником Горяевым к личному делу Ромашки, было абсолютно правдивым. Гитлеровские солдаты также зачислили в мертвецы советского сержанта. Тело его оттащили подальше от окопов, в ложбинку, куда сваливали трупы убитых.

Но Андрей был жив.

Он очнулся под утро, понял, что с ним произошло, и решил поспорить со смертью. Кое–как перевязав руку и голову, он напился воды из ручья и побрел наугад, стараясь удалиться от тех мест, где гремели взрывы, где его ждала верная гибель.

Все, что происходило в дальнейшем, напоминало игру в орлянку. Был лесник и его пятнадцатилетняя дочка, подобравшие Андрея, были гитлеровские офицеры и солдаты, заходившие в хату лесника и хотевшие застрелить раненого «большевика», был пожилой немецкий военный врач, научивший девушку делать перевязки и «позабывший» в хате часть своих медикаментов. Было многое: томительный, полный опасности путь на восток, нелепый случай, арест, лагерь советских военнопленных, побег, второй арест и второй побег.

Только четыре дня назад Андрей с фальшивой справкой в кармане пришел в Полянск. Мать начала хлопотать, узнавала, кому нужно дать взятку, чтобы получить настоящий, надежный документ. Она не разрешала Андрею выходить из дому и, когда к ней заходил кто–либо, прятала сына за шкаф. Там, за шкафом, стоял Андрей, когда Оксана разговаривала с матерью. Голос «немки» показался ему удивительно знакомым. Как только мать, провожавшая гостью, вышла из комнаты, он отодвинул шкаф, подбежал к окну и, увидев идущую по дворику дев ушку, узнал ее.

…Оксана слушала рассказ Андрея, не подымая глаз, и только нежно гладила ладонью его руку. Лицо ее было скорбным, задумчивым.

— А ты, Сана? — спросил Андрей, тревожно оглядывая девушку. — Как ты живешь?

Этот вопрос можно было не задавать. Красивая, добротная одежда и здоровый цветущий вид девушки говорили без слов, что она живет хорошо и, очевидно, ни в чем не нуждается. Само по себе это могло показаться странным.

— Ты не успела эвакуироваться? Почему ты — немка? Как это понять?

Он смотрел на Оксану сочувственно, но в его черных глазах уже таилось неясное подозрение, и на губах дрожала неуверенная пугливая улыбка.

Океана глубоко вздохнула, подняла голову.

— Андрей, — сказала она твердо, — я должна огорчить тебя. Той Оксаны, которую ты знал, нет.

Юноша бросил пристальный взгляд на девушку, понял, о чем она говорит, ужаснулся и побледнел.

— Где же она? — спросил он едва слышно. — Умерла?

— Ее нет… Пусть будет — умерла.

— Вот как?! Но смерти бывают разные, Сана. Скажи, какой смертью умерла ты?

— Факт не меняется…

— Меняется смысл.

— Умерла в любом смысле.

Оксана не оставляла места для сомнений. Ока подтверждала своими словами самые горькие и страшные подозрения Андрея. Все ясно! Она — предательница и служит у гитлеровцев. Андрей торопливо пошарил в кармане, достал кисет, дрожащими пальцами свернул цыгарку, закурил.

— Не верю, Сана, — сказал он вдруг горячо, с глубокой убежденностью. — Я видел многое… многих, но ты… Не могу поверить. Ты должна воскреснуть.

— Вряд ли, — покачала головой девушка. — Может быть, после войны…

— После войны? — Андрей порывисто схватил ее руку. В его глазах вспыхнули радость и надежда. — Ты? Сана, тебя оставили? Да? Скажи, не бойся! Ведь ты меня знаешь, я скорее язык себе откушу. Ну? Я ни о чем не буду спрашивать, только кивни. Ну?

Девушка грустно улыбнулась.

— Что ты, Андрей… Ты слишком хорошо обо мне думаешь…

Он смотрел ей в глаза, жадно ловил их выражение, все еще надеясь. Он многое мог простить ей и многое мог оправдать, но только не ту смерть, какую называют изменой родине. Оксана выдержала этот взгляд. Она страдала. Но тайна Анны Шеккер не была только ее тайной.

В этой беседке незримо присутствовал жестянщик Тихий. Он испытующе смотрел на девушку сквозь треснувшие стекла очков в стальной оправе.

Андрей прочел страдание в глазах любимой и понял, что ему надеяться не на что. Он прижал ее ладони к Своему лицу и замер.

— Успокойся, Андрюша, — шептала Оксана. — Я знаю: ты сильный, ты перенесешь и это. Успокойся, милый. Мне надо идти…

Юноша выпустил ее руки.

— Вот не думал, Сана, что у нас будет такая встреча. Не думал… Могла ты меня разлюбить, могла отвернуться. Все бывает. Стерпел бы. Ни слова не сказал бы. Но как ты могла от самого дорогого отвернуться? Не понимаю и не пойму. Неужели слепой был? Будь проклята такая слепая любовь!..

Он говорил медленно, прислушиваясь к своим словам и удивляясь им, в глазах блестели слезы. Оксана хотела поцеловать его изувеченную руку, но юноша отшатнулся и ожег девушку гневным взглядом.

— Не надо, Сана, комедии. Теперь я вижу, какую ошибку сделал, когда рассоветовал тебе идти в театральный институт. Ты — природная актриса, ничего не скажешь. Кажется, собиралась уходить?

— Да, мне надо идти…

— Не держу. Все ясно… Вопросов больше нет.

Девушка поднялась.

— Андрей, мне нужно, чтобы ты дал слово.

— Какое? — настороженно сверкнул глазами юноша.

— Ты меня не знаешь, ты никому обо мне не скажешь, даже своей матери. Ты не будешь искать встречи со мной, а если встретишь случайно, то не подойдешь, не поздороваешься и даже не подашь виду, что знаком.

— Для этого не нужно давать слова. Ты — умерла… Это правда.

— Нет, я хочу, чтобы ты обещал мне. Я тебя прошу, Андрей. Я знаю: ты сдержишь свое слово.

— До того момента, как сюда придут наши. Тогда пощады не жди.

— Я знаю…

— Слово. Клянусь!

— Именем нашей любви, Андрей?

— Именем нашей бывшей любви, именем того, чего я не смогу забыть.

— Спасибо, — сказала девушка, опуская глаза. — Теперь поцелуй меня…

Андрей заколебался на мгновение, но приблизился и прикоснулся губами к ее горячем лбу. Она подняла было руку, чтобы обнять его, но тотчас же опустила.

— Прощай. Будь счастлив. Не провожай!

Оксана быстро вышла из беседки. Юноша стоял, закрыв глаза и затаив дыхание. Он слышал удаляющиеся шаги. Он вздрогнул, когда хлопнула калитка, но не тронулся с места.

7. ВОСКРЕСШИЙ АС

Как только Оксана рассталась с Андреем, она, вместо того, чтобы идти на аэродром, поспешно направилась к себе домой.

Жестянщик Тихий предусмотрел многое. Он учел также, что Оксану может встретить кто–либо из ее прежних знакомых, случайно оказавшихся в Полянске. Разведчице было приказано в таких случаях немедленно подавать сигнал тревоги.

И на калитке домика, где жила Анна Шеккер, появился в условленном месте обрывок черной нитки, будто случайно зацепившийся за ржавую шляпку гвоздя…

Оксана явилась на аэродром с большим опозданием. Это мало беспокоило девушку — она могла сказать капитану Бугелю, что задержалась в городе по их общему делу.

Однако Бугелю было не до Анны Шеккер.

На аэродроме происходило что–то необыкновенное. Оксана поняла это. когда увидела пять или шесть больших штабных машин, стоявших у ворот.

Часовые проходной будки тянулись в струнку.

На площадке между зданием штаба и столовой толпилось множество летчиков, очень оживленно переговаривавшихся друг с другом. В толпе то и дело слышались веселый смех, радостные восклицания. Бугель в парадном мундире был здесь, девушки–официантки в белых передниках и наколках все до одной вышли во двор и стояли у дверей столовой. В сторонке, возле своей подготовленной к съемке аппаратуры, прохаживались военные кинооператоры.

В окне второго этажа здания штаба показался писарь. Он крикнул:

— Господин подполковник! Генерал Ригель выехал. При этом возгласе низенький офицер в очках, очевидно, режиссер кинохроники, выбежал вперед и поднял руку.

— Внимание! Господа офицеры, прошу занять указанные мною места. С майором Вернером и его товарищами остаются командир полка и летчики эскадрильи майора Вернера. Прошу побыстрей. Корреспонденты остаются на своих местах.

Толпа пришла в движение, разделилась надвое: часть офицеров отошла к столовой, другая — к зданию штаба. В центре осталось несколько летчиков. Впереди их стояли командир полка, подполковник Хенниг — ярко–рыжий человек с хитрой лисьей физиономией и два странных типа с заросшими, истощенными лицами, одетые в грязную рваную одежду. Один из них, тот, что стоял рядом с подполковником, был высок, светловолос. Он держал на руке потертый ватник и несколько смущенно улыбался голубовато–серыми, слегка на выкате глазами. Правильные черты удлиненного худого лица в сочетании со струившимися книзу Светлыми усами и красивой едва раздваивающейся бородкой делали его похожим на иконописного святителя.

— Господа! — суетился офицер в очках. — Больше непринужденности, естественности, больше улыбок. Беседуйте. Корреспонденты атакуют вопросами. Снимаем панораму. Камера!

Застрекотал киноаппарат. Оксана подошла к Бугелю.

— Что случилось, господин капитан?

— О, сегодня настоящий праздник, — ответил толстяк, не отрывая радостно поблескивающих глаз от группы, на которую был нацелен аппарат. — Видите тех двух? Это командир эскадрильи майор Вернер и его штурман. Более месяца назад, еще до того, как их дивизия прибыла сюда, самолет майора был сбит в воздушном бою в тылу русских войск. Все считали, что экипаж погиб или захвачен в плен. Прошел месяц — и майор воскрес. Он вывел с собой своего штурмана. Это небывалый случай, чудо. Они где–то достали одежду русских, прошли ночами более двухсот километров и сумели перебраться через линию фронта. Они только что прибыли. Говорят, майор Вернер — исключительно отважный летчик, асе, у него уйма наград. Он начал войну в Польше, летал над Англией, Францией, Грецией. Ему страшно везет. Сейчас сюда приедет командир дивизии. Вернер — любимец генерала Ригеля. Будут снимать их встречу для кинохроники. Видите, сколько репортеров? Теперь имя Вернера прогремит на всю Германию.

«Если даже Бугель поддался общему энтузиазму и прославляет отважных, значит, майор Вернер действительно совершил редкостный подвиг», — подумала Оксана. Тут она вспомнила Андрея, его рассказ о том, как он боролся со смертью, и вдруг все, что она видела сейчас, поплыло у нее перед глазами. Девушка схватила за руку Бугеля и только благодаря этому удержалась на ногах.

— Простите, у меня закружилась голова, — сказала она удивленно взглянувшему на нее начальнику столовой.

Не надо думать об Андрее, не надо вспоминать… Тихий явится и решит, как нужно поступить. Оксана отошла от Бугеля и присоединилась к официанткам, стоявшим у дверей столовой.

Со стороны города аэродром был обнесен высокой кирпичной стеной, поверх которой была протянута колючая проволока. Столовая представляла собой приземистую деревянную, крытую толью постройку барачного типа. Тут был скос почвы; правый, обращенный к взлетным площадкам скат крыши почти касался земли, и, чтобы попасть в зал столовой, нужно было спуститься по небольшой лесенке. Почти все окна выходили к кирпичной стене. Капитану Бугелю нравилось такое расположение подведомственного ему объекта: он почему–то вообразил, что бомбы при транспортировке от склада к самолетам могут взорваться, и чувствовал себя в столовой, как в надежном укрытии.

Оксана окинула взглядом огромное взлетное поле, по краям которого выстроились в несколько рядов тяжелые самолеты. Эти тупорылые машины словно олицетворяли ту ненавистную силу, с которой боролась Оксана. Однако зло заключалось не в технике, а в людях, владевших ею.

Люди эти находились перед ее глазами. Оксана начала жадно рассматривать летчиков, точно впервые их видела. Внешне они выглядели вполне прилично, и девушка при всем своем желании не могла найти ни одного уродливого лица. Уродливым было их сознание. К чему стремится этот летчик–ас с худым лицом аскета? Что он думает о тех людях, чью одежду одел, чтобы пробраться сюда и снова стать кровавым убийцей? О чем он вообще думает, каков его внутренний мир?!

Размышления Оксаны прервала громкая команда. Летчики вытянулись и замерли. Часовые распахнули обе створки ворот, и на аэродром вкатила новенькая открытая машина. На заднем сиденье, заложив пальцы правой руки за борт мундира, неподвижно, как истукан, восседал поджарый генерал с крючковатым хищным носом. Снова застрекотал киноаппарат. В мгновенье ока сидевший рядом с шофером адъютант оказался на земле и открыл дверцу. Генерал не спеша поднялся, вышел из машины. Он сощурил глаза, и на маленьком сухом лице с поджатыми тонкими губами появилось подобие улыбки. Четко печатая шаг прямыми, негнущимися в коленях ногами, к нему подошел подполковник Хенниг и отдал рапорт. Генерал слушал, подняв два пальца к козырьку фуражки с белым околышем и высокой тульей, но смотрел не на подполковника Хеннига, а на стоявшую позади него группу летчиков.

Рапорт был окончен, раздалась команда «вольно». Улыбающийся генерал, позируя перед объективом киноаппарата, неторопливым пружинистым шагом подошел к Вернеру, молча обнял его и расцеловал. Затем он обнял и поцеловал второго летчика. После этого Ригель вытащил из кармана тонкий белоснежный платок и театральным жестом поднес его к глазам. Это означало, что генерал прослезился. Операторы установили перед ним микрофон. Генерал Ригель спрятал платок и заложил руку за борт мундира.

— Господа офицеры! — раздался его резкий, сильный голос. — Сегодняшний день войдет в историю нашей Дивизии как одна из ее славных страниц. Сегодня мы чествуем двух смельчаков, показавших стойкость и величие немецкого духа. Те, кого мы считали погибшими. — майор Вернер и обер–лейтенант Хольц, — снова среди своих боевых друзей. Их подвиг — вдохновляющий пример для всех нас. Господа, я рад, что командую такими храбрецами. Фюрер и Германия ждут от вас новых подвигов!

Ригель вскинул руку в нацистском приветствии.

— Хайль Гитлер!

— Хайль! Хайль!! — исступленно заорали летчики.

К Ригелю подбежал адъютант. Генерал взял из его рук две коробочки с приборами безопасных бритв и передал их Вернеру и Хольцу. Церемонию вручения подарков также сняли на пленку. Готовились снимать еще что–то, но Бугель приказал официанткам идти в столовую, и Оксана не смогла увидеть, какие сцены были разыграны перед объективами киноаппаратов.

Оказалось, что обед еще не начинался.

Не успела Оксана обслужить несколько столиков, как капитан позвал ее в кладовую.

— Помогите мне, Анна, — сказал он, озабоченно хмурясь. — Командир полка приказал организовать выпивку на десять персон. Возможно, сам господин генерал пожелает отобедать в нашей столовой. Вон там, в углу за мешками, коньяк. Достаньте пять бутылок и сотрите с них пыль. Приготовьте чистые скатерти, лучшую посуду. Нельзя ударить лицом в грязь. Подавать будете вы. Себе в помощницы возьмите кого–либо, кто у вас посмазливей. Должен вам сказать по секрету, что подполковник Хенниг большой бабник. Берегитесь его. Я говорю вам это, как отец. Вы понимаете мое положение: если что–нибудь случится, я ничем не смогу вам помочь. Командир полка!

— Мне опасаться нечего, — спокойно сказала Оксана, ставя на стол бутылки. — Ведь господин подполковник приказал, чтобы обеды к нему в кабинет носила эта… Лялька. По–моему, он ею очень доволен, я видела, как он вез ее вчера в машине.

— Неизвестно, что может взбрести ему в голову, — сердито проворчал Бугель. — Он вами тоже интересуется. Расспрашивал. Они в своем клубе бог знает что вытворяют.

Офицерский клуб находился за городом в бывшем доме отдыха. Теперь это место пользовалось дурной славой. Впрочем, не у всех. Лялька — ленивая, развязная девица, бывшая буфетчица вокзального ресторана — бесстыдно хвасталась перед другими официантками, что она уже дважды побывала в офицерском клубе, и показывала браслет, подаренный Хеннигом.

Оксана оценила обстановку. Подвыпившие летчики, несомненно, будут вести деловые разговоры, и она сможет услышать много интересного. Однако, если она задержится еще на несколько часов в столовой, Тихий сегодня уже не сможет встретиться с ней.

— Господин капитан, — обратилась девушка к начальнику столовой. — Я все приготовлю, а подавать будут Лялька, Таня и Ольга. Видите ли, мне нужно в город. Я познакомилась еще с одним человеком. Возможно, этот покупатель даст дороже.

— Нет, нет, — замахал руками Бугель. — Встретитесь с ним завтра. Завтра вы можете совсем сюда не являться целый день, но сегодня вы мне необходимы. Такой случай… Кроме вас, я никому не могу доверить.

Ригель согласился отобедать за товарищеским столом, в узком кругу летчиков. Генерал заботился о своей популярности: он хотел, чтобы его не только боялись, но и любили. Тем не менее он понимал, что любовь и страх так же несовместимы, как огонь и вода. Тут очень важно было соблюсти чувство меры, удержаться на грани между доступностью товарища по оружию и недосягаемостью военного начальника.

Генерал блестяще справился с трудной задачей. Садясь за стол, он вел себя, как простой смертный, — улыбался, шутил, но в то же время от его лица и всей фигуры веяло таким холодом, точно генеральский мундир облекал не живое тело, а обтесанную глыбу сухого льда.

Когда все уселись и рюмки были наполнены, поднялся Хенниг и предложил выпить за здоровье прославленного командира дивизии. Ригель выслушал тост, прикрыл глаза ресницами и иронически скривил тонкие губы. Он давал понять, что ему не по душе чрезмерное внимание к его особе, и он не желает слушать льстивые слова.

— Господа! Мы собрались здесь как товарищи–друзья. Давайте на время обеда забудем о чинах. Я предлагаю тост: выпьем за самую прочную сталь — за солдатское товарищество, выкованное нашей общей военной судьбой в огне сражений.

Он чокнулся со всеми, выпил и закусил двумя ломтиками сыра, рассказал анекдот о Черчилле и его сыне–летчике, развеселил всех и, взглянув на часы, вдруг стремительно поднялся. Тотчас же вскочили на ноги все, кто сидел за столом:

— Я очень тронут, господа… — строго сказал генерал. — Благодарю за доставленное удовольствие. К сожалению, я должен с вами попрощаться. Нет, нет, меня не надо провожать. Оставайтесь на своих местах. Желаю вам весело провести время.

Он взглянул только на Вернера и улыбнулся ему снисходительно–одобрительной улыбкой.

Как только генерал и его адъютант покинули зал, компания за столом повела себя более непринужденно. Подполковник Хенниг сразу же приказал убрать со стола рюмки и заменить их стаканами. Сперва налили по полному стакану Вернеру и обер–лейтенанту Хольцу. Они постились несколько недель и теперь должны были выпить штрафную порцию.

Началась попойка.

Оксана наблюдала за «воскресшими». Оба уже успели сбрить бороды, переодеться в военную форму и ничем не напоминали тех оборванцев, какими они явились на аэродром.

Лицо майора Вернера с нежным румянцем на чистой молочной коже казалось совсем юным. Чудесными были его длинные светлые волосы. Они блестели, как… Оксана долго подбирала сравнение и наконец нашла — волосы летчика своим цветом и блеском напоминали овсяную солому: именно такой бывает она после обмолота. Его глаза при электрическом освещении казались густо–синими, глубокими. Он пил наравне со всеми, но молчал и только застенчиво улыбался, слушая, как штурман рассказывает об их «походе».

Поставленные на стол бутылки вскоре были опорожнены, и Хенниг потребовал, чтобы капитан Бугель «пополнил запас горючего». Лицо командира полка порозовело, он то и дело бросал долгие и пристальные взгляды на официанток, словно решая для себя, кто из них красивее. Лялька расцветала под этими взглядами, но глаза подполковника Хеннига все чаще и чаще останавливались на Анне Шеккер. Он улыбался ей.

Улучшив удобную минуту, Оксана вошла в кладовую к Бугелю.

— Я больше не могу, — сказала она решительно. — Я ухожу. Мне нездоровится…

— Потерпите, Анна. Командир полка будет недоволен вашим…

Бугель осекся. Оксана оглянулась — на пороге стоял Хенниг.

— Капитан, нам не хватает женского общества, а вы шепчетесь здесь… — сказал он, упираясь обеими руками в косяки дверей. — Несколько странное занятие для человека в вашем возрасте, к тому же примерного семьянина. Как это понять?

— Господин подполковник, — залепетал перепуганный начальник столовой, — официантка зашла по делу. Наш разговор Чисто служебный.

Подполковник взмахнул головой, отбрасывая назад упавшие на потный лоб рыжие пасмы, и насмешливо посмотрел на Анну.

— Знаю я эти служебные разговоры… Не ожидал, капитан! Вы бы лучше приказали девушкам сесть за стол.

— Нет необходимости приказывать, достаточно вашего желания, господин подполковник. Анна, скажите девушкам, что их приглашают к столу.

— Мы приглашаем и Анну.

Оксана строго посмотрела в серые глаза Хеннига.

— Господин подполковник, надеюсь, извинит меня. Я себя очень плохо чувствую сегодня и буду только мешать вашему веселью.

Хенниг понял, что это отговорка, и засмеялся.

— О, мы дадим вам лекарство… Рюмочку коньяку — и все пройдет.

Он взял ее под руку, вывел в зал. Девушки уже сидели за столом: сияющая Лялька возле Вернера, растерянная, испуганная Ольга — возле его товарища. Хенниг усадил Оксану рядом с собой.

— Женщины — цветы! — сказал подполковник, разливая коньяк в стаканы, — пока наш стол украшают только три цветка, но в скором времени мы пополним букет… Пьем за здоровье прекрасного пола!

Командир полка любезно подал Оксане стакан. Все выпили. Оксана только пригубила стакан и поставила его на стол.

— Нет, так не годится, милая, — засмеялся подполковник. — Нужно выпить до дна.

— Я не буду пить, — Оксана упрямо сжала губы.

— О, так не бывает. У меня все пьют.

Хенниг поднес стакан к губам девушки. Он уже не смеялся.

Оксана взяла стакан и выплеснула коньяк через плечо. Полковник криво усмехнулся и снова налил.

— Теперь попрошу без фокусов, Анна. Все равно я заставлю.

Девушка сидела неподвижно, лицо ее точно окаменело.

— Ну?! — крикнул Хенниг.

— Оставь, Эрнст! — сказал с досадой Вернер. — Не надо подымать шум. Знаешь, я не люблю…

Командир полка стиснул зубы и посмотрел на летчика.

— Людвиг, не вмешивайся. Может быть, ты выпьешь за нее?

— С удовольствием, если это решает вопрос, — Вернер широко улыбнулся и взял стакан. — Ваше здоровье, Анна. У меня есть младшая сестра, ее тоже зовут Анна. Ваше здоровье!

Он запрокинул голову и выпил.

— Я желаю счастья вашей сестре, — сказала Оксана. — Да хранит ее бог.

Вернер засовывал в рот поддетые на вилку шпроты и только кивнул головой. Лялька подкладывала в его тарелку закуску. Он вытер платком губы, поцеловал Ляльку в щеку, засмеялся.

— Напрасно, Анна, ты капризничаешь, — наклонившись к Оксане, зашептал Хенниг. — Все равно будет по–моему. Я не отступлюсь.

Подполковник встал из–за стола и вышел из зала. Через несколько минут он вернулся и, сжав пальцами руку Оксаны выше локтя, объявил:

— Забирайте бутылки. Едем, нас ждут в офицерском клубе. Там будет полный букет…

Так же не выпуская руку девушки, Хенниг вывел ее из столовой и усадил рядом с собой в машине. Синие сумерки уже окутали землю. Тихие звезды горели в небе, едва зеленоватом на западе. Подошел пошатывающийся Вернер под руку с Лялькой и попросил шофера пересесть на заднее место.

— Не надо! — запротестовала Лялька. — Аня, скажи, ради бога, подполковнику, чтобы он не разрешал Людвигу. Ведь он пьян. Мы разобьемся.

Оксана молчала. Молчал и Хенниг. Он откинулся на спинку и смотрел в небо. Вернер втащил в машину упиравшуюся Ляльку, сел за руль, оглянулся на стоявшие позади автомобили.

— Готовы? Не отставать! Я еду впереди, Эрнст?

— Да, — сказал подполковник и закрыл глаза. — Анна, не бойся. Ганс, говори майору повороты.

Он знал, как ездит Вернер…

Ворота раскрыли. Вспыхнули фары, и автомобиль, сорвавшись с места, помчался по Степной. Хенниг сидел с закрытыми глазами, крепко сжимая руку Оксаны. Шофер то и дело тревожно выкрикивал:

— Правый поворот!.. Тише!.. Левый!.. Прямо!..

Это была бешеная езда. Машину заносило на поворотах, но Вернер не сбавлял скорости Лялька втянула голову в плечи и тихо, жалобно взвизгивала. Задние автомобили отстали, их не было видно.

— Не бойся, Анна, — снова сказал Хенниг, обняв девушку. — Мы не разобьемся. Людвиг — счастливчик, ему везет… Боже, как ему везет!

Они пронеслись по улицам большого притихшего города и выскочили на прямое шоссе. Тут Вернер выжал из машины все, что можно было выжать.

— Внимание! Сейчас правый поворот! — закричал шофер. — Тише, тише, господин майор. Прямо в ворота. Тише! Левый поворот! Стоп!

Автомобиль описал полукруг возле широкой клумбы, взвизгнув тормозами, и остановился у широкого подъезда двухэтажного дома с колоннами. Окна на верхнем этаже были освещены.

Вернер помог Ляльке сойти с машины, вытащил из кармана бутылку и отпил несколько больших глотков. Он был бледен.

— Ты не разучился ездить, Людвиг, — сказал командир полка.

— Нет, не разучился, — ответил летчик. Осматривавший шины шофер не удержался и пробормотал:

— Еще одна такая поездка — и машину придется ставить на ремонт.

— Заткнись! — сердито крикнул Хенниг. Наверху раскрыли окно, и оттуда послышались звуки танго. Какой–то офицер выбежал на крыльцо.

— У вас все в сборе, доктор? — спросил Хенниг.

— Да, господин подполковник, ожидают… — ответил офицер. — Вас девять?

— И три женщины.

— Комплект. Проходите.

— Майор, ведите свою даму наверх, — сказал Хенниг. — Доктор проводит вас, я подожду, пока приедут остальные.

Вернер с Лялькой ушли вместе с доктором. Хенниг отвел Оксану в сторону.

— Анна, ты будешь умницей, если поймешь одну важную вещь: от жизни нужно брать все, что можно взять. Особенно раздумывать не рекомендуется — можно опоздать. Ты видела, как мы ехали… Если хочешь знать, я нарочно разрешил Вернеру сесть за руль, я хотел показать тебе, что стоит наша жизнь… Мы могли перекинуться, врезаться в столб. Влюбленный Эрнст и неприступная Анна валялись бы сейчас с проломанными черепами где–нибудь в кювете… Все! Конец! Крышка!.. Ага, вот едут наши… Ты поняла меня? Будь умницей, ты не пожалеешь.

Он наклонился и поцеловал ее руку.

Оксана поняла многое: Хенниг был хитрым, подлым и трусливым человеком. Он ненавидел счастливчика Вернера и, очевидно, где–то в глубине души завидовал ему. Но главное было не это. Девушка знала, что командир полка уже не отстанет, не отступится от нее. У него цепкие, липкие руки Он пойдет на все: будет мстить, угрожать, преследовать, терроризировать и не остановится ни перед какой подлостью. «Не лучше ли прикончить все сразу, сегодня же? — подумала Оксана, подымаясь по лестнице. — Это будет так просто… Я два–три раза мило улыбнусь подполковнику, и когда мы останемся наедине, попрошу у него посмотреть пистолет. Он ничего не будет подозревать… А через несколько секунд «влюбленный Эрнст» и «неприступная Анна» будут мертвыми. Что делать? Что мне остается делать?»

Хенниг шел рядом, нежно поддерживая Оксану под локоть, позади стучали ногами, смеялись приехавшие на отставших машинах летчики. Оксана чувствовала себя несчастной, униженной, опустошенной. Она не могла придумать, как ей поступить, чтобы обмануть и победить ненавистного Хеннига, и теперь думала только об Андрее. Сейчас она жалела, что не рассказала Андрею о тайне Анны Шеккер.

Вошли в зал. Тут был накрыт стол. У стены на диванах сидело несколько барышень. Оксана окинула взглядом их смущенные и в то же время бесстыжие размалеванные физиономии и поспешно отвернулась. У стола наливал в рюмки коньяк Вернер. Лялька стояла рядом, смеялась, бросая пылкие взгляды на летчика. Вернер, не целясь, пустил пустую бутылку в открытое окно, чокнулся с Лялькой и выпил.

Офицер с погонами медицинской службы подошел к Хеннигу и что–то обеспокоенно зашептал ему на ухо.

— Не трогайте его, доктор, — сказал командир полка и взглянул на Вернера. — Как самочувствие, Людвиг?

— Отличное!

Хенниг усмехнулся.

— Сделан одолжение, не бросай бутылки в окно, ты можешь отправить на тот свет кого–нибудь из солдат охраны.

— Давайте танцевать! — хлопая в ладоши, закричала Лялька и, схватив Вернера за руку, потащила его на средину зала. — Музыку! Анечка, скажи кавалерам, чтобы они приглашали дам.

Кто–то завел патефон. Раздались звуки фокстрота. Хенниг повернулся к Оксане.

— Станцуем?

— Давайте выпьем, господин подполковник, — сказала девушка, избегая его взгляда. — Налейте мне.

Лицо Хеннига расплылось в довольной улыбке, но серые глаза смотрели удивленно, недоверчиво, точно он почувствовал, что Анна готовит ему какую–то каверзу, западню.

— О! Это мне начинает нравиться! Ты псе поняла, Анна…

Командир полка поспешно наполнил две рюмки.

— За нашу дружбу? Да? — спросил он, подавая рюмку девушке и заглядывая ей в лицо.

— Ляльке вы тоже предлагали дружбу?

— Вот как! Ты уже ревнуешь? — повеселел Хенниг.

— А вы разве не ревнивый?

— Нет, — самоуверенно ответил подполковник. — Ревность украшает хорошеньких женщин, мужчин она делает смешными.

— Я хочу проверить. Но сперва выпьем еще по одной. Нет, это несправедливо, возьмите для себя рюмку побольше. Вот так!.. Выпьем за то, чтобы мужчины, тем более военные, никогда не были смешными…

Оксана смело, с веселым вызовом посмотрела в глаза Хеннига. В ее голове зародился план. Это придало ей бодрости. Теперь все зависело от того, каким человеком окажется майор Вернер.

Выпили. Музыка оборвалась, шарканье ног утихло. К столику подошли Вернер и раскрасневшаяся Лялька. Они тоже выпили. Пили и остальные летчики, чокаясь со своими дамами.

Поставили новую пластинку. Оксана бросила быстрый и насмешливый взгляд в сторону Хеннига и подошла к Вернеру.

— Господин майор, я хочу с вами танцевать.

Он кивнул головой и взял ее руку.

— Это еще что? — обозлилась обиженная Лялька. — Анька! Анька!!

Вернер и Оксана уже танцевали. Лялька опомнилась и с улыбкой протянула руки к подполковнику. Хенниг подхватил ее и начал танцевать.

— Людвиг! Говорят, вы очень смелый человек. Это правда? — спросила Оксана.

— Не знаю… Так говорят.

Девушка взглянула на летчика. Лицо Людвига было бледным, на лбу блестели капельки пота, в осоловевших глазах — бессмысленное, пугающее своей пустотой выражение. Он был сильно пьян.

— Вы сможете меня спасти, господин майор?

— Да, — сказал летчик.

Он не расслышал или не понял.

— Людвиг, вы должны спасти меня, — повторила Оксана. — Вы слышите?

— Да, — снова равнодушно сказал Вернер и, пошатнувшись, сбился с такта. Тут он увидел устремленные на него глаза девушки и, очевидно, понял, наконец, смысл ее слов. — Как тебя спасти?

— Увезите меня отсюда. Вы сможете это сделать?

— Смогу.

— Вы не понимаете, о чем я говорю?

Летчик отрицательно покачал головой.

— Понимаю. Прекрасно! Не думай, что я пьян…

— Подполковник Хенниг не захочет меня отпустить.

— Плевать… Куда мы поедем?

— Ко мне.

— Прекрасно.

— Но вы увезете меня сейчас же?

— Да.

— Только не пейте. Слышите?

— Да.

— Ни одной рюмки.

— Ни одной. Мы возьмем бутылку с собой.

— Хорошо, Людвиг. Но вы решили твердо?

— Да. Ты мне нравишься. Я полюбил тебя с первого взгляда. Но я не хотел… У меня сестра тоже Анна.

— Людвиг, очень вас прошу… Хенниг — ваш начальник, он будет протестовать.

— Мы едем. Решено. Мне наплевать на Хеннига. Мы — товарищи… Мы вместе окончили летную школу.

Музыка оборвалась. Подполковник Хенниг предложил всем сесть за стол. Он оставил рядом с собой свободное место для Анны.

Вернер стоял посредине зала, широко расставив ноги. Летчик сжимал руку Оксаны и смотрел на командира полка тупым взглядом.

— Людвиг, садись.

— Нет, — летчик покачнулся. — Господа, я очень тронут… Благодарю за удовольствие. Я должен вас покинуть. Я устал.

Хенниг подошел к нему.

— Людвиг, не валяй дурака.

— Я устал. Мы уедем. Сейчас же. — Кто это — мы?

— Я и Анна.

— Нет уж! — засмеялся Хенниг. — Анна — моя дама. Можешь взять свою.

— Эрнст, ты меня знаешь… — упрямо заявил Вернер. — Анна поедет со мной. Можешь не сомневаться. Это решено.

Командир полка стиснул зубы. Глаза его стали белыми от ярости. Вернер тоже стиснул зубы и молча, с тупым упрямством пьяного, посмотрел на подполковника.

К ним подскочил офицер с погонами медицинской службы.

— Господин подполковник… Господин майор… Ради бога!

— Ну вот! — недовольно крикнул кто–то из летчиков. — Подерутся из–за бабы…

Хенниг оглянулся и прочел на лицах летчиков неодобрение. Осторожность никогда не покидала его. Он знал, как велика популярность Вернера в полку, знал, что его, Хеннига, недолюбливают, и счел благоразумным уступить.

— Ну, что ж, — с кривой усмешкой развел руками подполковник. — Ты сегодня именинник, Людвиг. Пусть Анна будет тебе моим подарком.

Летчики одобрили его шутку.

— Выпьем за здоровье нашего командира подполковника Хеннига!

Все поднялись и протянули руки к Хеннигу. Командир полка улыбнулся. Вернер тоже чокнулся с ним и выпил.

…Минуты через три машина выехала из ворот офицерского клуба.

— Куда, господин майор? — спросил шофер.

Сидевший рядом с Оксаной Вернер не ответил.

— На Огородную, — торопливо сказала девушка.

Она взглянула на Вернера. Летчик спал, откинувшись на спинку сиденья. Лицо его, освещенное лунным светом, казалось мертвенно бледным, в открытом рту блестели зубы, ветер развевал его длинные волосы. В эту минуту прославленный ас был похож на мертвеца.

Оксану разбудил знакомый голос. За окнами на улице протяжно кричал жестянщик. Девушка вскочила и распахнула створки окна.

— Эй, мастер!

Она торопливо оделась, вышла во двор. Тихий уже сидел на ступеньках и скручивал цыгарку.

— Простите, что разбудил, барышня. Хозяйка ваша дома?

Девушка оглядела дворик и увидела, что дверь в сарай открыта.

— Нет, в это время она козу пасет. Скоро вернется.

— Так, подожду ее… Говори, что у тебя приключилось?

— Вчера я встретила человека, который меня хорошо знает.

Тихий сразу насторожился.

— А почему вечером тебя не было дома? Ведь я говорил, предупреждал, чтобы немедленно…

— Я не могла прийти. Меня задержали.

— Ну, рассказывай. Что за человек, откуда он, живет в Полянске или проездом?

Оксана, не утаивая ничего, рассказала о своей встрече с Андреем. Жестянщик слушал, мучительно скривив губы, и вдруг взорвался.

— Вот вы, молодые! Загоните меня в гроб своими чувствами. Какая может быть любовь в нашем положении?!

— Тише… — прошептала девушка.

— Ага, теперь тише, — снизил голос мастер. — А кто тебя на Цветочную посылал? Ты тогда о бдительности думала?

Морщинистое лицо Тихого зарделось гневными красными пятнами. Он огляделся вокруг, сердито пожевал губами и неожиданно сменил тон.

— Ладно, извини, что погорячился. Все же ставлю на вид — не умеешь себя сдерживать. Да… Оно, пожалуй, даже хорошо получилось, что ты туда сама зашла. На улице при людях встретилась бы — не миновать беды. Попрощались бы мы с Анной Шеккер как пить дать. Только ты, Ромашка, запомни накрепко: любовь и всякие там нежные чувства — сдай в багаж до окончания войны. Только одно чувство у нас должно быть — ненависть к врагу, да и это чувство нужно прятать подальше.

Он снова пожевал губами.

— Как настроение? Дела–то на фронте скверные… Смотри, не падай духом. Советской власти в гражданскую еще хуже, чем сейчас, приходилось, а все–таки победила. Это помни. Не все еще гири на весы войны брошены… Ну, я пойду, барышня. Видно, не дождусь хозяйки.

Он плюнул на окурок и бросил его в траву. Поднялся.

— А мне как быть? — взволнованно спросила девушка.

— Как? — удивленно взглянул на нее Тихий. — Работай по–прежнему, спокойненько. А–а, ты вот о чем… Не беспокойся, Андрея и его мать мы уберем.

Жестянщик сделал резкий жест рукой, словно срубил что–то ребром ладони. Оксана испугалась. Тихий заметил это и пенял, чего испугалась девушка. Он смутился.

— Ну, что ты, милая. Как можно такое подумать… Нужно будет — уберем из города, перебросим куда–нибудь в другое место. Все сделаем — как надо, аккуратно. Это не твоя печаль. До свиданья, барышня!

Когда Тихий ушел, Оксана вдруг вспомнила, что ей следовало бы рассказать жестянщику и о ночном происшествии. Но голос старого мастера уже звучал где–то далеко…

8. ЛЮДВИГ–СТАНИСЛАВ

Каждый раз, когда подполковник Хенниг выпивал больше чем следует, на утро его мучили головные боли и изжога.

Так было и теперь.

Подполковник лежал на жесткой походной койке у себя в кабинете и тихо стонал. Да, вчера он разошелся, хлестал коньяк, как лошадь. Это началось после того, как Вернер увез Анну… Людвиг — свинья. Какую бы гадость ему подстроить? Все несчастье в том, что Людвиг пользуется благосклонностью генерала. Особенно сейчас. Но какова чертовка эта Анна! Строила из себя недотрогу… Вернера любят женщины.

Хенниг поднялся, налил полстакана коньяку, развел в нем две ложечки питьевой соды и проглотил натощак это испытанное лекарство.

Он почувствовал себя лучше, одел мундир и позвонил дежурному по полку. Дежурный сообщил командиру, что все самолеты, участвовавшие в ночной операции, благополучно вернулись на аэродром. Хенниг успокоился и приказал немедленно прислать в кабинет шофера.

Через несколько минут солдат–шофер, возивший командира полка, появился на пороге. По приказу Хеннига он по–военному кратко доложил о том, что случилось ночью, когда он отвозил майора Вернера и девушку из офицерского клуба. Полагая, что шофер дурачит его, подполковник не на шутку рассердился:

— Вы врете, Густав! Вы сочинитель. Быть того не может! Майор угощал вас коньяком?

— Ни единой каплей, господин подполковник. Майор даже не предлагал мне выпить что–либо.

По глазам солдата Хенниг догадался, что тот говорит правду.

— Ну?

Солдат не понял, что от него требуется.

— Я слушаю вас, господин подполковник.

— Расскажите подробно, как это произошло. Только не сочинять!

— Я говорю лишь то, что видел собственными глазами. Они сели в машину. Майор сразу же уснул на заднем сиденье. Эта девушка, которая была с ним, официантка нашей столовой (ее звать Анна Шеккер), сказала, чтобы я ехал, и я их повез.

— Куда?

— На Огородную. Она живет на этой улице. Маленький домик, номера я не помню.

— Как она вела себя?

— Девушка? Нормально… Я все время был начеку и следил за ней в зеркальце. Она расстегнула воротничок сорочки майора, пригладила его волосы и надела на его голову свалившуюся пилотку. Нет, она вела себя вполне прилично.

— Дальше? — крикнул сгоравший от нетерпения Хенниг.

— Когда мы подъехали к ее дому, она попросила остановить машину. Майор в это время спал, как младенец в люльке. Она открыла дверцу и сказала, чтобы я отвез майора в казарму. Я не возражал — мне было бы спокойнее на душе, если бы майор, находясь в таком состоянии, ночевал у себя в казарме. Но когда эта Анна сильно хлопнула дверцей, закрывая ее, майор проснулся и схватил девушку за руку. «Стоп! — сказал он. — Убегаешь? Так мы не уславливались, детка».

Хенниг усмехнулся, блудливо Щуря глаза.

— Майор Вернер хотел втащить девушку в машину, — продолжал шофер, все еще не понимавший, на чем следует сделать акцент в рассказе. — Тогда Анна спросила майора, есть ли у него невеста. Он засмеялся: «Моя невеста — смерть». Девушка сказала: «У вас есть младшая сестра. Я знаю, вы ее очень любите. Представьте себе, что в этот момент к ней пристает пьяный, нахальный офицер. Как она должна поступить по–вашему?»

— Что ответил на это Вернер? — подполковник уже не спускал веселых глаз с солдата.

— Майор Вернер сразу протрезвел и страшно рассердился. Закричал: «Она… она должна немедленно закатить хорошую оплеуху этому негодяю!» Господин подполковник, не успел майор рта закрыть, как эта Анна со всей силы ударила его по щеке.

— Не может быть! — округлив глаза, воскликнул Хенниг.

— Клянусь богом, господин подполковник. Она ударила его со всего размаха, как бьют волейбольный мяч, когда его гасят за сетку. Бац! И снова — бац!

— Две пощечины? — подполковник застонал от едва сдерживаемого смеха.

— Так точно, две. Докладываю вам, что я за всю свою жизнь еще не видел ничего подобного. Картина была — что–то особенное. Я думал — он сейчас же застрелит ее. Я сам схватился за пистолет.

— А Вернер?

— У майора Вернера в ту минуту было очень глупое, обиженное лицо. Знаете, как у мальчика, который по ошибке проглотил вместо конфеты горькую пилюлю. Он потер щеку и вдруг — вы не поверите, но это истинная правда — вдруг он засмеялся.

Командир полка откинулся на спинку стула и захохотал.

— Он смеялся точно так, как это вы делаете сейчас, точно так, господин подполковник. Будто его кто–то щекотал под мышками. Он смеялся и повторял: «Оригинально! Очень оригинально!»

На лице шофера цвела довольная улыбка, он был рад, что угодил начальству.

— Очаровательно, бесподобно!.. — смеялся Хенниг, вытирая выступившие слезы. — Это так похоже на простофилю Людвига. Какая отчаянная девчонка! Она била его по морде… Ха–ха–ха! Ну и что же было дальше?

— Дальше? — удивился солдат. — Ничего особенного. Майор сейчас же уснул. Анна подняла упавшую на землю пилотку, надела ему на голову и сказала, чтобы я уезжал. Вот и все.

— А она осталась?

— Так точно! Она пошла к своей калитке.

— Хитрая девчонка! Густав, вы должны помалкивать. Никому ни слова об этом случае. Ясно?

— Ясно. Никому ни слова.

— Идите, Густав. Помните, что я вам сказал.

Солдат четко повернулся налево кругом и вышел. Подполковник посмотрел на дверь и снова залился смехом. Он был доволен исходом всей этой неприятной для него истории. Как ни как, Людвиг вел себя вызывающе и прямо–таки из рук вырвал девушку. Теперь Хенниг был отомщен. Две пощечины! Анна — прелесть! Видно, в ее жилах течет настоящая арийская кровь. Очаровательно!

Хенниг и не подозревал, что в этот момент майор Вернер мирно беседует с Анной Шеккер и от души хохочет, слушая ее рассказ о том, что произошло ночью.

…Летчик сидел на нижней ступеньке крылечка, вытянув длинные ноги в новых щегольских сапогах. Анна стояла выше, опершись руками на деревянное перильце.

— В общем, я вел себя отвратительно, как настоящая пьяная свинья. — Вернер наклонился и сорвал широкий листок росшего возле крылечка подорожника. — Я проснулся с каким–то нехорошим чувством. Начал вспоминать — все в тумане. Помню, как ты просила увезти тебя куда–то, как я повздорил с Хеннигом. Потом — провал и затем — словно отрывок из сновидения: я обидел какую–то девушку, возможно даже, свою сестру, и она ударила меня по физиономии. Неприятно и смешно. Признаюсь, меня еще никто не бил по лицу… Ты первая. Явился в столовую — тебя там нет. А мне очень хотелось тебя увидеть. Ну что ж, Анна, мы с тобой квиты. Давай забудем об этом эпизоде. Я редко бываю такой свиньей. Вчера на меня нашло…

Оксана была удивлена неожиданным появлением Вернера и еще больше — его поведением. Майор, командир эскадрильи, лучший летчик в полку, кандидат на получение рыцарского креста, узнал ее адрес и явился просить извинения за то, что она надавала ему пощечин. Он сидел на ступеньке тихий, вежливый. Он не пытался ухаживать за ней и даже не намекнул, чтобы она пригласила его в свою комнату. Как этот Вернер был непохож на того, вчерашнего Вернера, который на бешеной скорости гнал автомобиль, швырял бутылку в окно и с ненавистью смотрел в глаза Хеннига. Значит, среди ее заклятых врагов есть и такие странные, загадочные типы…

— Меня беспокоит шофер, — сказала девушка. — Ведь он все видел.

Людвиг положил на кулак листок подорожника, разгладил и с силой ударил по нему ладонью. Послышался звук, напоминающий выстрел пневматического пистолета.

— А какое это имеет значение? — летчик оглянулся и посмотрел снизу вверх на девушку; голубовато–серые глаза его смеялись. — Пусть болтает. Думаешь, я буду отрицать? Нет! Мне — наплевать. — Лицо летчика внезапно приняло злое выражение. — Сейчас мне на многое наплевать. Я не хочу быть скотиной — вот и все! Они этого не поймут. Ты тоже не поймешь, да тебе и не нужно… Все в порядке, Анна.

Он снова улыбнулся мягкой улыбкой.

— Если шофер расскажет — будет даже лучше. Пусть знают, какая ты, и боятся. Если я получил пощечину, то и они могут на нее рассчитывать. А в общем, все немного грустно, Анна…

— Что именно?

— Все…

Летчик засмеялся и вскочил на ноги. Он окинул девушку ласково–ироническим взглядом, давая понять, что не собирается говорить с ней на какие–либо серьезные темы. И все же Оксана уловила в его словах неподдельную грусть.

— Это у вас с похмелья такое настроение. Зачем вы так много пьете?

— Нет, я пью очень редко, — возразил Вернер. — Летчику нельзя много пить. Вчера был особый случай: я справлял поминки по нашему стрелку–радисту. Он погиб… Ему было всего двадцать лет. Мне очень жаль этого мальчика.

— Какой ужас!

Вернер словно не расслышал восклицания девушки. Он стоял, широко расставив ноги, — высокий, ладно скроенный, одетый в пригнанный к фигуре военный костюм из голубовато–стального материала — и смотрел на верхушку тополя. Лицо летчика казалось спокойным, мечтательным, и только скорбный излом губ выдавал его печальные мысли.

Да, что–то мучило майора Вернера, что–то опостылело ему, но, может быть, он сам еще не понимал этого. Впрочем, Оксана не спешила делать выводы. Она наблюдала за летчиком. Этот человек казался ей более опасным, чем подполковник Хенниг. Она угадывала в нем внутреннее благородство, человечность и даже нежность — именно те качества, какие она меньше всего хотела бы обнаружить в ком–либо из своих врагов.

Внезапно выражение лица Вернера изменилось. Он насторожился, повернул голову и застыл прислушиваясь.

В соседнем дворе запела девочка. Высокий плетень полностью скрывал ее фигурку, виднелся только беленький платочек. Голос девочки был слабенький, но чистый, приятный, он звенел, как пробивающийся между камнями родничок.

Стоїть явір над водою.

В воду похилився…

Глаза Вернера радостно блеснули, на губах задрожала улыбка.

Ой, на козака — та й пригодонька,

Козак за–а…

Вдруг девочка точно захлебнулась, песня оборвалась, и платочек исчез за плетнем.

— Кто это пел? — спросил Людвиг, поворачиваясь к Оксане.

— Не знаю. Кажется, соседская девочка.

— Почему она замолчала?

Оксана усмехнулась.

— Она увидела немецкого офицера и испугалась.

— Позови ее. — Зачем?

— Позови, пожалуйста.

Девушка удивленно посмотрела на летчика и крикнула в сторону плетня:

— Фроська! Фрося!

Никто не отозвался. Оксана сошла с крылечка, быстро пробежала по дворику и заглянула за плетень. Девочка сидела в лопухах, низко пригнув голову, притаившись.

— Фрося! Тебя зовет офицер.

Девочка подняла испуганное, перекошенное от страха лицо.

— Я ничего… Ей–богу! Я не видела…

— Не бойся, иди к нам.

— Да я ж…

— Иди, иди, — подбодрила ее Оксана. — Он тебе ничего плохого не сделает.

Через минуту перепуганная Фрося, девочка лет девяти, босая, в стареньком запачканном платьице, стояла перед Вернером, нервно теребя пальцами кончики тесемки, служившие ей пояском.

— Попроси ее, пусть споет песню, какую пела, — сказал летчик.

Оксана пожала плечами и перевела просьбу Вернера. Фрося молчала. Она задыхалась от волнения, серые глаза умоляюще смотрели то на Оксану, то на офицера.

— Она не будет петь, — сказала Оксана. — Она боится. Зачем вам ее пение?

— Уговори ее, — попросил Людвиг. — Скажи, что я дам денег.

«Такой же негодяй, как и все они, — подумала Оксана. — Как будто не видит, что девочка парализована страхом. Деньги… Привык к тому, что все можно купить и продать».

— Фрося, не бойся. Ну, начинай. Господин офицер хочет послушать, как ты поешь. Спой немножко, и он тебя отпустит. Ну…

Девочка стиснула руки на груди и, с отчаянием глядя на Оксану, запела. Голос ее дрожал, прерывался, в нем звенели слезы. Оксана отвернулась. Она любила эту грустную песню и боялась расплакаться.

Не рад явір хилитися,

тоненьким, дрожащим голосом выводила Фрося, —

Вода корінь миє…

Ой, не рад козак журитися,

Та серденько ниє…

Фрося умолкла. Вернер вынул из кармана сложенную вдвое банкноту и протянул девочке. Фрося отшатнулась от бумажки, торопливо спрятала руки за спину.

— Пусть она возьмет деньги, — обратился Людвиг к Оксане. — Я даю ей пять марок. Скажи, что это хорошие деньги, рейхсмарки.

Оксана взяла деньги и сердито сунула их девочке за пазуху.

— Уходи!

Девочка, все еще держа руки за спиной, попятилась, не спуская испуганных глаз с офицера, затем повернулась и медленно пошла к плетню. Вероятно, Фрося не была уверена, что опасность миновала. Но как только она скрылась за плетнем, сразу же послышался пугливый топот босых ног.

— Зачем вам потребовался этот концерт, господин майор? — насмешливо спросила Оксана. — Вам понравилась песня?

— Да.

— Но ведь вы ничего не поняли.

— А ты?

— Еще бы! — презрительно поморщилась девушка. — Я прекрасно знаю их язык. Ведь я выросла здесь, на Украине.

Вернер закрыл глаза, покачал головой, словно что–то припоминая, улыбнулся.

— Послушай…

Лукаво смеясь глазами, он провел кончиком языка по губам и неожиданно запел:

Замкний все повечки,

Слодке дзеце, юш,

Пошлы спаць овечки,

И ты очка эмруж.

А–а–а, а–а–а, а–а–а!

Были собе котки два,

Шаре–буре обидва…

Оксана была изумлена: майор Вернер подготовил ей новую загадку — он пел польскую или чешскую колыбельную песню. Где он услышал эту песню, что у него связано с ней? Странный человек.

— Ты что–нибудь поняла? — спросил летчик.

— Все, — усмехнулась Оксана. — У вас, наверное, была нянька чешка или полька?

Глаза Вернера стали грустными. Он, видимо, заколебался, решая, сказать ли девушке правду или промолчать. Наконец решился.

— Нет, Анна, эту песенку пела моя мать.

— Странно… Почему она пела славянские песни?

Людвиг покраснел.

— Моя мать — полька. Да, Анна, я — немец, но мать у меня полька.

«Вот оно что, господин майор! В ваших жилах течет славянская кровь. Вы стыдитесь своей матери, краснеете и в то же время обожаете ее. Какая трагедия!..» Оксана не знала, что сказать.

Летчик по–своему расценил молчание девушки.

— Ничего не поделаешь, Анна, — со вздохом произнес он. — К сожалению, мы не можем выбирать себе родителей, но мы были бы плохими детьми, если бы отказывались от них. Я не боюсь говорить, что моя мать полька. Это знают все. Свою мать я очень люблю.

— Да, мать — святое слово, — придав лицу постное выражение, сказала Оксана. — Какая жалость! Слава богу, что она не еврейка…

В глазах Людвига мелькнул испуг. Оксане захотелось рассмеяться. У прославленного летчика есть слабое, уязвимое место. На этой слабости, пожалуй, можно будет сыграть. Оксана уже успела прочитать несколько книг о расах и неплохо разбиралась в этом вопросе.

— Вам не надо горевать, Людвиг. Совершенно ясно, что ваша арийская кровь оказалась сильнее славянской, победила ее. Разве не так? Все ваши подвиги…

Вернер умоляюще поднял обе руки.

— Ради бога. Анна! Я сыт своими подвигами по самое горло. Вчера меня замучили журналисты и кинооператоры. Меня снимали во всех видах — даже тогда, когда я брил бороду.

— Вы должны гордиться.

— Я горжусь, но не люблю, когда меня расхваливают. Давай лучше пойдем куда–нибудь.

— Куда?

— Я бы хотел за город, в поле. Ты не возражаешь?

— Нет.

Как только они вышли за город, Людвиг, попросив извинения, снял мундир и развязал галстук. В рубашке с раскрытым воротом и подвернутыми выше локтя рукавами он мало походил на военного. Он шел, вдыхая полной грудью теплый, ароматный воздух полей, глаза его сияли, лицо расплывалось в довольной улыбке.

Они шагали по заросшей спорышом дороге. Слева начинался луг, уходивший к вербам, росшим на берегу реки, справа — тянулось поле с редкими стеблями пшеницы–падалицы. Маленькие белые облака словно застыли в небе. День был жаркий, пахло медовыми травами. Вдалеке струилось марево.

— Ты не жалеешь, что мы пошли сюда? — спросил летчик, приглаживая рукой волосы.

— Не жалею, — ответила Оксана без энтузиазма. — Но я бы хотела прогуляться где–нибудь по полям Германии. Я видела фотографии… Какие там восхитительные ландшафты! Кстати, Людвиг, почему вы не попросите отпуск, чтобы съездить домой? Ведь вам, кажется, предоставили десять дней на отдых?

— Нет, я не хочу ехать в отпуск.

— Почему? Разве вас не тянет увидеть родных?

— Я бы запретил отпуска во время войны, — серьезно сказал Вернер. — Отпуск для солдата — пытка. Зачем причинять лишние страдания матери? Ведь она будет считать каждый час, каждую минуту. Время отпуска… А каково ей будет, если через несколько дней после прощания со мной ей принесут извещение о моей гибели? Нет, я не столь жесток. Мама уже пережила два тяжелых удара: незадолго до войны умер отец, затем на фронте погиб брат Отто.

— Бедняжка, — посочувствовала Оксана. — Значит, у нее остались только вы и дочь?

— Да. Впрочем, есть еще Вальтер… Он служит во Франции в эсэсовском полку, капитан.

— Это брат?

— Сводный, вернее, названый брат. Мать относится к нему, как к родному сыну, но я Вальтера не люблю.

— Почему?

Вернер остановился, чтобы закурить. Он вставил сигаретку в янтарный с золотым ободком мундштук, чиркнул зажигалкой и затянулся дымом.

— Если говорить откровенно, я Вальтера ненавижу… — Вернер умолк на несколько секунд, как бы пытаясь хорошенько разобраться в своих чувствах. — Видишь ли… Нужно знать всю историю нашей семьи. Это не совсем обычная, довольно–таки романтическая история в духе сказок Андерсена. Во всяком случае, такой вошла она в мою детскую память и такой я берегу ее для себя. Если у тебя есть желание послушать, я могу рассказать.

— Пожалуйста, буду рада, — весело сказала девушка.

— А почему твои глаза смеются? — спросил летчик. — Разве я сказал что–то смешное?

— Нет, но вы… Как бы это выразиться? Вы какой–то странный, Людвиг, совсем не такой, каким я вас представляла.

Летчик озадаченно нахмурился, строго сжал губы. Можно было подумать, что он рассердился.

— Вы обиделись? — заглянула ему в глаза Оксана.

— Нет, — задумчиво покачал головой Людвиг. — Странно то, что я сам замечаю в себе какую–то перемену. Я даже помню, когда это началось… На восьмой или девятый день наших скитаний. Мы всю ночь пробирались по вражеской территории, а под утро спрятались в овраге среди густого кустарника и сразу же уснули. Потом я проснулся… Было тихое солнечное утро, я увидел ветви, листву, небо, тучи. Я был страшно голоден, наше спасение зависело от случайностей. Впереди оставался самый трудный участок пути, но в ту минуту я почему–то почувствовал себя счастливым. Я лежал на дне оврага и смотрел на листья. Больше мне ничего не хотелось — только лежать и смотреть. После этого у меня появился какой–то необычный интерес ко всему, что растет и живет на земле.

Он нагнулся, на ходу сорвал василек и торжественно преподнес цветок девушке.

— Смотри: маленькое голубое чудо, кусочек неба.

— Когда вы учились в школе, то, очевидно, любили такой предмет, как ботаника, — высказала свое предположение Оксана.

— Терпеть не мог! — горячо возразил летчик. — В этом–то и дело. Я был совершенно равнодушен к травкам, цветочкам, тучкам, всяким там бабочкам, букашкам, ко всему, что обычно умиляет таких молоденьких девушек, как ты. И на небо я смотрел по–другому, небо было для меня воздушным пространством и только.

Оксана округлила глаза:

— Как же? А господь бог?

Наивный вопрос развеселил летчика. Неужели Анна столь простодушна и глупа? Может быть, она смеется? Нет, она испуганно смотрит на него. Ну что ж, ему придется объяснять ей самые простые вещи. Это будет занятно.

— Ну, видишь ли, Анна, — насмешливо сказал Вернер, — летчикам очень трудно поверить в картинки из святого писания. Никто не может точно установить, где находится резиденция господа бога…

— Но вы верите в бога?! — почти с отчаянием воскликнула девушка. — Людвиг, ведь он спас вас, оставив живым, невредимым!

Летчик поспешил успокоить Анну:

— Верю, конечно, бог существует, но ведь он не обязан восседать на каждом облаке. Во время войны это было бы небезопасно…

— Фи! — сморщив нос, Оксана ударила Вернера по руке. — Вы гадкий, Людвиг. Разве можно так шутить?

— Я думаю, что бог простит мне эту шутку. Ведь у меня есть более тяжкие грехи, Анна.

— Какие?

— Я нарушил заповедь «не убий».

— Это совершенно другое дело, — строго, с глубокой убежденностью, заявила девушка. — Русские — безбожники. Господь карает их нашими руками.

— Ну вот, ты рассеяла мои сомнения, все мне разъяснила, и я теперь буду совершенно спокоен на этот счет.

Анна рассмеялась.

— Вы неисправимый, Людвиг. Давайте переменим тему. Вы обещали рассказать историю своей семьи.

— Да, да, — поспешно согласился Вернер. — Это сказка о двух любящих сердцах, о злой богатой фее и о фее доброй, надевшей маску смерти, чтобы победить свою злую сестру и соединить любящие сердца. Слушай! Жил–был бедный и очень красивый принц… Он был музыкант.

Летчик вдруг умолк, несколько сконфуженный.

— Ну?

— Этот тон, пожалуй, не годится. Нет, я расскажу проще. Мой отец Карл Вернер был музыкант, скрипач. Когда началась первая мировая война, он попал на западный фронт, там ему осколками снаряда повредило ногу и оторвало два пальца на левой руке. Он получил награду — железный крест и был уволен из армии. Скрипку пришлось оставить, но отца взяли в оркестр барабанщиком. Оркестр играл в каком–то ресторане. Там, в ресторане, Карла Вернера увидела Марта фон Шверин. Муж госпожи Марты (так по сей день называет ее моя мать), подполковник фон Шверин, погиб на фронте, оставив ей пятилетнего сына и богатое имение. Госпоже Марте понравился барабанщик из оркестра Карл Вернер, и она, ссылаясь на патриотические чувства, пригласила его в свое имение в качестве учителя музыки для сына Вальтера. Отец согласился и подписал контракт на три года. Учителю музыки предоставили прекрасную комнату. Он жил, как барин, обедал вместе с хозяевами. Госпожа Марта всячески обласкивала его. Но молодой красивый музыкант меньше всего обращал внимания на хозяйку. Ему и в голову не приходило, что важная дама пытается добиться его расположения.

Карлу Вернеру приглянулась молоденькая горничная хозяйки полька Ванда. Но горничная оказалась сообразительней музыканта. Когда Карл Вернер объяснился ей в любви и предложил свою руку и сердце, горничная Ванда немедленно явилась к госпоже Марте, расплакалась и попросила расчет.

Летчик остановился и закурил новую сигарету.

— Хозяйка сумела выведать у Ванды причину ее слез, и горничная чистосердечно призналась, что уже давно любит учителя музыки. Узнав, что между музыкантом и Вандой еще ничего серьезного не было, госпожа Марта оценила благородство и преданность своей горничной, наградила ее, но потребовала, чтобы Ванда немедленно уехала куда–нибудь далеко и не давала о себе знать не только учителю музыки, но и другим жителям имения. Ванда исчезла той же ночью, оставив для учителя музыки записку. В записке кратко сообщалось, что она уехала к своему жениху для того, чтобы обвенчаться с ним. Карл Вернер был простодушным человеком. Он горевал несколько месяцев, но не пытался разыскать Ванду, так как боялся разрушить ее счастье. Через год госпожа Марта погибла при железнодорожной катастрофе. Только тогда до отца дошли слухи, что Ванда не замужем и служит где–то недалеко горничной. Он разыскал ее, и они поженились. От этого брака появилось трое детей: старший брат Отто, я и сестра Анна. Вот история моей семьи.

Оксане казалось, что Людвиг пересказал содержание какого–то сентиментального романа, написанного по меньшей мере лет сто назад. Мир, в котором жили герои, был ей далеким и чужим, их поступки, переживания казались смешными. Но для майора Вернера этот мир был понятен и близок.

— Кто же был злой феей? — спросила девушка. — Госпожа Марта?

— Да, ты угадала, — кивнул головой летчик. — Такой она представилась моему детскому воображению. Мне было лет шесть, когда я случайно подслушал, как наша старая няня рассказывала молодой служанке всю эту историю. А незадолго до этого мать прочитала мне несколько сказок Андерсена.

— Однако злая фея оставила вам богатое наследство…

— Нет, — усмехнулся летчик. — Госпожа Марта в заранее составленном завещании упомянула только одного наследника — сына Вальтера. Отцу она оговорила скромную пожизненную пенсию при условии, если он будет воспитывать Вальтера и сможет образцово вести дела по управлению имением.

— Да, это обидно, — сказала Оксана.

— Нет, обидно не это, — возразил Людвиг. — Меня всегда оскорбляло высокомерное поведение Вальтера. Он относился к матери как к обыкновенной служанке, а мать принимала это как должное. Она осталась рабски преданной госпоже Марте, помогала отцу управлять имением, отчитывалась перед Вальтером за каждый пфенниг. В благодарность за все Вальтер выселил нашу семью из имения и нанял нового управляющего. Он сделал это потому, что я осмелился покататься верхом на его лошади. А теперь он пишет матери и передает приветы ее Станиславу. — Вернер сердито сплюнул и с чувством добавил: — Плюгавый, заносчивый аристократ! Вот кому я с удовольствием набил бы морду.

— Новое имя — Станислав! — заинтересовалась Оксана. — Кто это?

— Станислав — это я, — ответил летчик. — У меня двойное имя: Людвиг–Станислав. Так захотела мать. Она иначе не называет меня, как Станиславом, Стасем. Но это — мать… А Вальтер всегда старался унизить меня, напомнить, что я не стопроцентный ариец. Даже сейчас он делает это.

— Однако вы — майор, а он — капитан, — сказала Оксана.

— Один живой капитан стоит сотни мертвых майоров.

— Не понимаю… — пожала плечами девушка.

— Вальтер — во Франции, ему ничего не угрожает, и благодаря своим связям он до конца войны просидит в безопасном местечке.

Дорога повернула к реке. Вернер и Оксана вышли на обрывистый, поросший вербами и ивняком берег. Летчик посмотрел на тихо струившуюся чистую воду.

— Тут глубоко, — сказал он и взглянул на девушку. — Ты плаваешь?

— Да. Но я не собираюсь купаться.

— Почему? Стесняешься меня? Господи, ты можешь отойти подальше, за кусты. Не бойся, я не Хенниг. Только смотри не утони.

Они разошлись в разные стороны, и вскоре фигура Людвига скрылась за кустами ивняка. Оксана выбрала удобное место, разделась и осторожно спустилась к воде. Тут она услышала справа от себя далекий всплеск, видимо, летчик с разбега бросился в реку вниз головой. «Да, майор Вернер — смельчак и счастливчик, — с иронической усмешкой подумала девушка. — Он даже не подумал, что в воде могут быть коряги. К сожалению, Анна Шеккер не может позволить себе такой роскоши — ее жизнь стоит слишком дорого». Девушка тихо, без всплеска вошла в воду и поплыла.

— О–го–го! О–го–го! — послышался голос Вернера. — Ты жива, Анна?

— Жива! — крикнула Оксана.

Вдруг сердце девушки мучительно сжалось. Оксана не разрешала себе думать об Андрее, но мысль о нем возникла внезапно, рожденная ощущением той радости, которую испытывала девушка, рассекая руками тугие струи воды. На одно мгновение Оксана представила себе, что где–то близко, за кустами, плавает не чудаковатый гитлеровский летчик–ас, а ее Андрей. Стесняясь купаться вместе, они бы тоже разошлись по берегу в разные стороны; прыгнув в воду, Андрей тоже тревожно окликнул бы ее, а затем выплыл бы на середину реки и помахал ей рукой. Одно мгновение, но как много вобрало в себя… Не нужно думать об Андрее. Нельзя!

Купанье потеряло всю свою прелесть. Оксана поплавала еще несколько минут, выбралась на берег и торопливо оделась.

— Господин майор! — крикнула она. — Ухожу!

— Подожди! — откликнулся летчик. — Я сейчас.

Вскоре он появился с мундиром и рубашкой в руке, на ходу зачесывая назад мокрые волосы. Он был в белой шелковой майке. На майке слева на груди Оксана заметила вышивку — крохотное яблочко с черным кружком в центре и зеленым листочком у черенка.

Вернер перехватил взгляд девушки и прикоснулся пальцем к голому плечу, на котором виднелся белый рубец.

— Ты смотришь на этот шрам? О, у меня на теле много таких отметок. Удивительное дело — девять осколочных и пулевых ранений и все — легкие царапины. Смерть проходит мимо. Но когда–нибудь…

— Не надо об этом думать, Людвиг.

— Да, да, не надо ни о чем думать, — согласился летчик. — Не следует портить эти десять дней. Ведь завтра мы снова сможем побродить немного?

— Часа полтора — не больше, — сказала девушка. — После завтрака.

Так начались их ежедневные прогулки за город, доставлявшие большое удовольствие майору Вернеру. Летчик не пытался ухаживать за Анной Шеккер и называл ее «сестричкой». Видимо, он нуждался в обществе девушки — простой, бесхитростной, наивной, и ему было приятно болтать с ней о всякой всячине.

Оксана использовала каждый удобный момент, чтобы глубже заглянуть в душу этого человека. Ее интерес к Людвигу–Станиславу возрастал.

Как–то она спросила:

— Что бы вы делали, Людвиг, если бы попали в плен?

— В плен меня могут взять только мертвым, — ответил летчик, не задумываясь, так как, очевидно, давно уже решил для себя этот вопрос. — Я не представляю себя с поднятыми руками.

В другой раз речь зашла о количестве врагов, уничтоженных Вернером на восточном фронте.

— Трудно сказать, что там делалось на земле, но я думаю, что общая сумма будет кругленькой, — сказал Людвиг, хмурясь.

Оксана сделала вид, что она обрадовалась.

— Сто человек? Неужели? Вернер невольно рассмеялся.

— Нет, я имел ввиду тысячу. Ты, Анна, не представляешь, какая смертоносная сила современный бомбардировщик, управляемый опытным пилотом. Сто человек можно уничтожить за один удачный вылет. У меня был такой случай…

Летчик поморщился, словно проглотил горький комок, и продолжал:

— В прошлом году осенью мне, несмотря на очень плохую погоду, разрешили боевой вылет в одиночку. Такие вылеты мы в шутку называли «блуждающий волк». Трудность полета, когда земля покрыта сплошной низкой облачностью, заключается в том, что можно легко заблудиться или разбить машину при посадке. Однако добыча «блуждающего волка» всегда бывает богатой, так как противник не ожидает в такую погоду воздушного нападения. Я избрал для бомбежки крупный железнодорожный узел и точно вывел самолет на объект. Мы вынырнули из тучи на высоте двухсот метров. Станция была забита эшелонами. Много было цистерн. Но среди эшелонов стояли два поезда с красными крестами на крышах вагонов. Я мог раздумывать только одно мгновение, и я крикнул штурману: «Сыпь!» Что там творилось, на этой станции!.. После этого меня мутило два дня. Ведь я прекрасно видел красные кресты…

— Война… — тихо сказала Оксана.

— Да, ничего не поделаешь, война, — кивнул головой Вернер.

Однажды, после очередного купанья в реке, Оксана снова увидела на майке летчика вышитое гладью яблоко с черным кружком посредине и зеленым листочком у черенка. На этот раз майка была сиреневого цвета.

— Вы так метите свое белье? — спросила девушка, показывая на вышивку.

Летчик смутился.

— Нет, это нечто вроде талисмана, — неохотно ответил он и тут же добавил с усмешкой: — Ты должна знать, что мы, летчики, очень суеверны и любим всякие талисманы. Один мой приятель Пауль носил на шее шелковый мешочек с волчьим клыком. Правда, самолет Пауля был сбит еще под Киевом. Талисман подвел. Возможно, Пауля надули, подсунули ему вместо волчьего клыка что–нибудь другое…

— Что же?

— Откуда я знаю? — с неожиданной резкостью сказал летчик. — Клык шакала, гиены или какого–нибудь другого хищного животного.

«Нет, это не талисман, — отметила про себя девушка. — Если бы он верил в талисман, то не стал бы так зло издеваться над погибшим товарищем».

— Клык волка может служить символом силы, — сказала Оксана, — но что должно означать яблоко — я не могу догадаться.

— Я очень люблю фрукты, Анна, — попробовал отшутиться Людвиг.

— Нет, нет, — запротестовала девушка. — Тут что–то другое. Ну, расскажите, не будьте таким скрытным, Станислав.

Вернер сразу же изменился в лице.

— Не называй меня так Анна, — сказал он строго, глядя в глаза девушки. — Так называть меня может только мать.

— Разрешите и мне. Вы же называете меня сестричкой.

— Это совершенно разные вещи, понятия. Я к тебе хорошо отношусь, но это не значит, что ты должна обращаться со мной с такой бесцеремонной фамильярностью. Пожалуйста, не воображай, Анна, что тебе все позволено.

Он выговаривал ей сердитым тоном, осаживал зарвавшуюся девчонку, ставил все на свои места.

— Я не хотела вас обидеть, Людвиг, — виновато сказала Оксана и нежно прикоснулась пальцем к его руке. — Я думала, вам будет приятно… Честное слово!

— Ты не понимаешь… — смягчился Вернер. — У каждого человека есть что–нибудь очень дорогое, сокровенное, к чему он не разрешает прикасаться другим. Для меня дорого каждое воспоминание…

Летчик не договорил, но Оксана поняла, что он имеет ввиду: имя Людвиг — для всех, имя Станислав — только для матери.

— Теперь я, кажется, догадываюсь, что означает яблоко, вышитое у вас на майке, — мягко, со скрытой усмешкой, произнесла девушка. — Это — яблоко раздора. Как только мы заговорили о нем, так сразу же поссорились.

Летчик рассмеялся, к нему снова вернулось хорошее, благодушное настроение.

— Ты знаешь легенду о Вильгельме Телле? — спросил он, поглядывая веселыми глазами на девушку.

— Да, я где–то читала о Вильгельме Телле. Это меткий стрелок. Чтобы проверить, как он стреляет из лука, его заставили сбить стрелой яблоко, лежавшее на голове сына.

— Прекрасно! Вот это яблоко и вышито у меня на груди, — поспешно и не без гордости заявил Вернер.

— Не понимаю… — удивилась девушка.

— Это знак тайного ордена «Простреленное яблоко». Я один из немногих оставшихся в живых рыцарей этого ордена, основанного капитаном бароном Шварцкопфом. Всех рыцарей было шестнадцать. Сейчас изображение пробитого пулей яблока на груди против сердца имеют право носить только четверо. Когда они погибнут, тайный орден прекратит свое существование, если не найдутся еще какие–нибудь дураки и не возродят его.

Хотя Людвиг говорил с иронией, в его голосе все же слышались горделивые нотки. Оксана с восхищением смотрела на летчика. Анна Шеккер обожала все романтическое. Людвиг понял, что она ждет от него рассказа о чем–то необычном и увлекательном. Видимо, его самого подмывало рассказать о тайном ордене, и он не стал томить любопытство Анны.

— В полку, куда я попал после окончания летной школы, был один летчик–ас — капитан барон Шварцкопф. Он воевал в Испании, отличился там в боях с красными, получил награды. Для нас, молодых, еще не участвовавших в боях летчиков барон Шварцкопф был неким божеством, идолом, на которого мы готовы были молиться. Когда он что–либо рассказывал, мы смотрели ему в рот, боясь пропустить хотя бы одно слово. Барон был, несомненно, человеком очень храбрым, отчаянным, но его храбрость, — это я понял значительно позже, — имела какой–то болезненный, истерический характер. Он был удивительно метким стрелком. Что–то поистине феноменальное. К тому же он считался у нас в полку чемпионом по выпивке. Но как бы барон не был пьян, он всегда крепко держался на ногах. Напившись, мог выиграть пари, стреляя в подброшенную высоко в воздух бутылку, или сесть за руль автомобиля, а однажды даже поднялся на самолете, сделал круг над аэродромом и затем прекрасно посадил машину.

— Вы мне напоминаете барона, — сказала Оксана. — Помните, как вы пьяный вели автомобиль?

Летчик сконфужено улыбнулся.

— Очевидно, я в чем–то подражаю барону Шварцкопфу. Не скрываю, он имел большое влияние на меня. Очень большое! Да, кое–что он оставил мне в наследство…

Вернер умолк. Покусывая губы, он задумчиво смотрел вдаль.

— Да, барон был сильной личностью. Он обладал какой–то огромной притягательной силой. Когда он напивался, то становился страшным, как демон. Внешне это было заметно только по его глазам. Я не могу передать тебе, что делалось с его глазами: их закрывала какая–то пелена, но через эту пелену барон Шварцкопф видел то, что мы не могли увидеть. Тогда на него находила блажь, и мы, те, кто уже был посвящен в рыцари ордена, знали, что сейчас начнется «игра в яблочко».

Глубоко вздохнув, летчик продолжал с Заметным возбуждением.

— Клянусь, Анна, я не встречал больше в своей жизни такого страшного человека, как барон. Он притягивал и в то же время отталкивал. Я его любил, ненавидел и боялся. Но все же он внушил мне что–то свое, передал какую–то частицу своей натуры.

— Я представляю себе вашего барона, — сказала Оксана. — Высокий, сильный, с черными огненными глазами.

— Нет, нет. Внешность Шварцкопфа ничего не говорила о его характере. Он был значительно ниже меня ростом, худощав, и глаза у него были тусклые, цвета мутной воды. Так вот, когда на пьяного барона находила блажь, он выбирал очередную жертву — какого–нибудь молоденького летчика, имевшего неосторожность сказать что–нибудь о своей храбрости. Шварцкопф останавливал на нем свой полный ненависти взгляд, от которого мы мгновенно становились трезвыми. «Молчать! — говорил барон, ударив ладонью по столу. — Вы — хвастунишка, трус!» Можешь представить себе, какое впечатление производили эти слова на летчика?! Он вскакивал красный, как рак, и готов был заплакать от обиды. Тогда Шварцкопф с неподражаемым высокомерием цедил сквозь зубы: «Я буду очень рад, если вы докажете, что я ошибся. Я попрошу вас пройти со мной». Обычно дело происходило вечером в нашем излюбленном загородном ресторане. После такого заявления барон подымался, брал летчика под руку и в сопровождении трех рыцарей нашего ордена выходил из ресторана в сад.

— Зачем?

— Совершать обряд посвящения.

— О! Что же там происходило?

— В темном саду, на площадке, у глухой стены, разыгрывалась довольно–таки рискованная сценка. Летчику клали на голову яблоко, и барон с расстояния двадцати пяти шагов сбивал его пулей.

— В темноте? — ужаснулась Оксана.

— Не совсем. По бокам новичка стояли два ассистента Шварцкопфа и освещали яблоко карманными фонариками.

Девушка недоверчиво посмотрела на Вернера и зябко поежилась.

— Брр! Вы подшучиваете надо мной? Все это неправда?

— Нет, Анна, не подшучиваю. Однажды в темном саду с яблоком на голове стоял я.

— Боже! — всплеснула руками Анна. — А если бы он промахнулся и пуля попала бы не в яблоко, а куда–нибудь пониже?..

— Барон Шварцкопф закладывал в обойму два патрона…

— Разве это уменьшает опасность?

— Нет. Но ведь у Вильгельма Телля была вторая стрела в запасе. В этом вся штука.

— Не помню… — наморщила лоб девушка. — Зачем Теллю нужна была вторая стрела?

— Ну, ты забыла главное, — криво усмехнулся Вернер. — Весь смысл легенды заключается именно в этой стреле. Когда Вильгельм Телль сбил яблоко с головы сына, наместник, по приказу которого было проведено это испытание, спросил у стрелка: «Зачем ты вынул из колчана две стрелы?» — «Если бы я не попал в яблоко и убил сына, то выпустил бы эту вторую стрелу вам в сердце», — ответил Вильгельм.

— Он был разбойником, этот ваш Телль, — фыркнула Оксана. — Стрелять в наместника… Форменный бандит, партизан!

— Легенду придумал не я и не барон Шварцкопф. Это народное предание.

— Хорошо, но я так и не поняла, какую роль играла для барона Шварцкопфа вторая пуля…

— Очень важную. От творил новую легенду о бесстрашии. Шварцкопф сам установил правила «игры в яблочко». Мы были рядовыми рыцарями ордена и подвергались риску только один раз, при посвящении. Основатель ордена рисковал каждый раз. Короче говоря, его риск следовало умножить на число рыцарей. Один из параграфов неписаного устава ордена гласил: если основатель и глава ордена промахнется, ранит или убьет посвящаемого, он должен немедленно пустить себе пулю в лоб. Барон свято выполнил этот параграф.

— Он застрелился?

— Да. Он промахнулся на шестнадцатом, ухлопал Альберта Мейора и тотчас же, не говоря ни слова, выстрелил себе в рот. Я был по счету девятым…

Судя по всему, Анна Шеккер находилась под сильным впечатлением. Девушка притихла. Она со страхом и восхищением смотрела на яблоко, вышитое на майке летчика. Оксана действительно была изумлена тем, что ей рассказал Людвиг. Вот, оказывается, какими методами эти люди воспитывали в себе отчаянную, бесшабашную храбрость, презрение к смерти. Ведь майор Вернер гордился тем, что имеет право носить под мундиром возле сердца значок ордена «Простреленное яблоко». А как завидуют ему другие!

— Я представляю себе, как это было, — широко раскрыв мечтательные глаза, тихо произнесла девушка. — Вы смелый, бесстрашный, стоите у стены, на голове — освещенное фонариками яблоко, а где–то в темноте целится из своего пистолета этот ужасный пьяный барон. У вас было бледное лицо?

— Не знаю. Впрочем, я всегда становлюсь бледным, когда выпью.

— Какой вы храбрец! — воскликнула Оксана восторженно.

— Храбрость имеет различные оттенки, — серьезно сказал Вернер. — Я задумывался над этим вопросом не раз. Если говорить о том случае, который ты имеешь ввиду, то, во–первых, я был пьян тогда, а храбрость пьяного чаще всего граничит с глупостью. Кроме того, в кругу летчиков у меня было особое положение. Это ужасно, Анна, поверь мне. Я люблю свою мать, я ее боготворю. Но она полька… Я страдал. Я был лучшим учеником в летной школе и все же чувствовал на себе косые взгляды… Я из кожи лез, чтобы доказать своим товарищам, чистокровным арийцам, что я не хуже их — сильнее, отважнее, мужественнее. Понимаешь, что я почувствовал, когда барон Шварцкопф в присутствии других летчиков назвал меня трусом? Я готов был задушить его.

— Вы и сейчас страдаете… — бросила пробный камешек в душу летчика Оксана.

— Сейчас? Пожалуй, нет. Я стал старше, умнее. Что бы ни говорили эти ученые специалисты — я настоящий немец. Я это доказал на войне. Кроме того, я понял истину: все мы — стопроцентные и пятидесятипроцентные — равны перед богом, и Кого он позовет к себе первым — его воля.

Последние слова Людвиг произнес с нескрываемой иронией, и они, очевидно, были полностью предназначены для набожной Анны. Девушка, казалось, приняла их всерьез и перекрестилась.

Они долго шли молча. Вернер, думая о чем–то, по–недоброму щурил глаза и катал желваки под кожей. Его длинные пушистые ресницы вздрагивали.

— А все–таки это очень–очень романтично, — сказала вдруг Оксана. — От вашего значка веет поэзией старинных рыцарских обычаев. — Она мечтательно улыбнулась и добавила певуче, точно прислушиваясь, как звучат ее слова:

— Рыцарь «Простреленного яблока»!..

— Да, девушкам это должно нравиться. — равнодушно кивнул головой Вернер.

— Скажите, Людвиг, — поинтересовалась Оксана, — подполковник Хенниг — тоже рыцарь вашего тайного ордена?

— Нет, Эрнст оказался умнее нас. Он, видимо, пронюхал что–то и держался подальше от барона.

— Но ведь его могли заподозрить в отсутствии мужества, храбрости?

Презрительная улыбка тронула губы Вернера.

— Видишь ли, Анна, — сказал он язвительно, — отвага нашего командира общеизвестна с давних пор. Его мужество не требует испытаний и проверки. Поэтому Эрнст остается на земле, а полк на задание водит его заместитель.

…Каждый день после завтрака они уходили подальше от аэродрома, бродили по полям, по берегу реки и болтали. Вернер отдыхал, набирался сил для будущих своих подвигов — генерал Ригель предоставил ему десятидневный отпуск для этой цели. Оксана не пыталась выведать у летчика какие–либо сведения военного характера и даже не заводила разговора на эти темы. Ее интересовало другое–чувства и мысли Людвига–Станислава. Чтобы успешно бороться с врагом, его нужно хорошо знать. А за эти дни девушка узнала многое.

9. ПИСЬМА

Оксана передала связному записку с важным сообщением: дивизия бомбардировщиков дальнего действия, базирующаяся на Полянских аэродромах, в ближайшее время будет переброшена в Ворошиловград.

Эту новость сообщил девушке Людвиг.

После длительного перерыва майор Вернер снова принял командование эскадрильей и уже успел сделать несколько чрезвычайно удачных вылетов, нанося бомбовые удары по тылам советских войск. Теперь у него было мало свободного времени, и он уже не приглашал Оксану совершить с ним прогулку за город. Они встречались только в столовой и успевали переброситься всего лишь несколькими словами. Летчик, по–видимому, полностью был поглощен своими служебными делами и интересами.

Оксана была рада этому. Она чувствовала, что тот Людвиг–Станислав, который бродил с ней по полям, рассказывал о своей семье, любовался сорванными цветочками, невольно возбуждал в ней какую–то симпатию к себе, притуплял ее ненависть. Сейчас все стало на свое место: майор Вернер был только врагом, причем врагом более опасным и страшным, нежели подполковник Хенниг, уже хотя бы по той причине, что был в несколько раз храбрее Хеннига. И вдруг Людвиг снова удивил Оксану своей добротой и сердечностью. Летчик явился на квартиру сестрички, принеся с собой небольшой чемодан.

— Анна, мы скоро покидаем Полянск, — сказал он, раскрывая чемодан. — На прощанье я хочу подарить тебе кое–что. Пожалуйста, не маши руками. Это совершенно не нужные мне вещи, а тебе они пригодятся. Никогда не отказывайся от подарков, если они сделаны от чистого сердца и без всяких задних мыслей.

Он выложил на стол небольшой коврик, белое покрывало для постели, узорчатую шелковую скатерть и две книги: «Страдание молодого Вертера» Гете и «Сказки Андерсена».

— Книги я возьму, Людвиг, — заявила Оксана. — Большое, большое спасибо за них. Я тронута… А остальное не могу принять. Я говорю совершенно серьезно. Людвиг.

— Сестричка, ничего не желаю слушать. Подарок — есть подарок. Я хочу сделать тебе приятное. Ты не знаешь, как я тебе благодарен.

— За что?

— За многое. Ты, пожалуй, не поймешь… За те дни, когда мы, как брат и сестра, прогуливались по полям и ты терпеливо слушала мои рассказы, за… Нет ты не поймешь.

Он грустно улыбнулся, точно ему самому показалось смешным и нелепым то, о чем он говорил.

— Я все понимаю, Людвиг, — рассудительно сказала Оксана. — Я вам также за все благодарна. Но такие подарки принять не могу. Если вам не нужны эти вещи — вы можете отослать их матери. Она будет рада.

Летчик изменился в лице.

— Что ты?! — сказал он торопливо и возмущенно. — Я бы обидел, оскорбил свою мать, если бы послал ей эти тряпки. Знаешь, что она написала мне, когда нам разрешили отправлять посылки на родину? Дорогой сынок, если ты не хочешь огорчать свою старую мать, то, ради бога, не присылай нам посылок. Я не могу прикоснуться ни к одной вещи. Меня не может обрадовать то, что отнято у других. Ради бога, не пачкай руки об эти несчастные тряпки. Вот что она мне писала. Разве после этого я могу посылать ей?

Оксану позабавило возмущение Вернера: он стеснялся посылать матери награбленное барахло, но без смущения предлагал его в подарок сестричке. Логика совестливого мародера. Она не удержалась, чтобы не уколоть его.

— Людвиг, разве эти вещи вы привезли из Германии? Вернер резко вскинул брови и обиженно, строго взглянул на девушку:

— Ты ведешь себя возмутительно. На что ты намекаешь? Может быть, ты думаешь, что я… Ошибаешься! Я выиграл это барахло в карты. Где его взяли другие? Какое мне дело! Я отвечаю только за себя.

— Не сердитесь, Станислав, — мягко сказала девушка, заранее зная, что сейчас произойдет.

— Опять?! — гневно сверкнул глазами и крикнул летчик. — Ты решила испортить мне настроение?!

— Нет, — выдержав его взгляд, спокойно ответила Оксана. — Мне почему–то нравится это имя. Может быть, потому, что так называла вас мать. Ведь вы много рассказывали о ней… Впрочем, зачем нам ссориться? Я принимаю ваш подарок, Людвиг. Мир?

Летчик, все еще хмурый и возмущенный, прошелся несколько раз по комнате из угла в угол и, остановившись, бросил на девушку сердитый, враждебный взгляд.

— Чем ты околдовала меня, Анна? Почему я должен позволять тебе так много? Смотри, ты нарвешься… глупая ты девчонка.

Но вспышка гнева прошла, последние слова Вернер произнес уже с нежностью, глаза его подобрели. Он в недоумении покачал головой.

— Странно… В тебе что–то есть, сестричка… Что–то неуловимое… Но я тебя серьезно предупреждаю — не проделывай таких экспериментов с другими. Тебе не простят.

Это была тревога старшего брата за судьбу молоденькой, еще не знающей жизни сестры. Он опасался, как бы она не наделала глупостей, предостерегал ее, хотел оберечь от беды.

— Хорошо, Людвиг, я учту ваш совет, — сказала Оксана, сделав вид, что она растрогана. — Мне очень грустно, что вы уезжаете. Вы не забудете свою сестричку? Напишете? Хотя бы одно письмо? Вы не представляете себе, как я буду рада!

Летчик нежно потрепал ее по плечу рукой.

— Я буду писать, Анна. Обязательно. Я буду держать тебя в курсе всех событий. По–моему, дела на фронте идут блестяще и победа близка. Кажется, я понял стратегический замысел нашего верховного командования.

Он вынул из чемодана карту Советского Союза и повесил на стене.

— Смотри! Вот Кавказ, Баку, тут у русских сосредоточены основные запасы нефти. Скоро мы нанесем главный удар где–то здесь.

Вернер провел пальцем по карте и вдавленный след от его длинного розоватого ногтя протянулся от Ворошиловграда до Волги. Летчик оглянулся на девушку, желая убедиться, поняла ли она его мысль. Но Анна оказалась разочарованной.

— А Москва? — спросила она капризно и обиженно. — Когда же будет взята Москва?

Людвиг снисходительно усмехнулся.

— Ты плохо разбираешься в военных делах, Анна. Но я постараюсь объяснить тебе в самой популярной форме. Для того, чтобы умертвить человека, вовсе не обязательно поразить его в самое сердце. Свое сердце он будет защищать, прикроет щитом, броней. Но достаточно чиркнуть бритвой по его шее, перерезать сонную артерию, и он тут же выпустит дух. Сердце России — Москва. Оно перестанет биться, когда мы перережем артерию, по которой к нему поступает с Кавказа нефть — кровь войны.

Летчик торопливо достал портсигар и закурил. Глаза его блестели от возбуждения.

— Людвиг, ведь вы не можете знать замыслы генерального штаба, — как можно спокойнее и безразличнее заметила Оксана. — Только будущее покажет…

Вернер не дал ей договорить.

— Разве я тебе сказал, что генеральный штаб посвятил меня в свои планы? Если бы я располагал точными сведениями, я не сказал бы тебе ни одного слова. Все это только мои предположения. Но я не ошибаюсь. Не даром нас перебрасывают туда, в Ворошиловград. Я оставлю тебе эту карту. Ты сможешь проверить по ней — ошибся я или нет.

Уже уходя, Людвиг вынул из кармана свою фотографию и, посмеиваясь, написал на обороте: «Дорогой Анне Шеккер — моей будущей жене. Майор Людвиг Вернер».

— Вот тебе талисман, — сказал он, передавая фотографию девушке. — Если кто–нибудь будет приставать или обидит тебя, скажи этому мерзавцу, что он будет иметь дело со мной. А теперь идем в кино. Я предупредил твоего начальника, что ты сегодня не придешь в столовую. Эти дни я хочу провести с тобой.

Но только дважды они смогли сходить в кино. На четвертый день самолеты дивизии поднялись в воздух и взяли курс на юго–восток.

Людвиг выполнил свое обещание: вскоре Оксана получила первое письмо. Оно было кратким, всего несколько фраз: «Дорогая Анна, я пишу тебе, сидя на ящике под крылом своего самолета. Здесь жарко, голая пустынная степь, но я несколько раз на день вижу с высоты чудесную реку — Дон. Читай газеты и следи за картой. Потерь у нас почти нет. Настроение прекрасное. Пиши. Твой Людвиг».

Через месяц он снова откликнулся бодрым, восторженным письмом.

«Как ты можешь убедиться, милая Анна, — я не ошибался. Сегодня я один из первых сбросил бомбы на Сталинград. Это особенный город. Он вытянулся узкой длинной полоской по правому берегу Волги. Много заводов, трубы их не дымят. Имеется гигантский элеватор — прекрасный ориентир. Когда Сталинград будет захвачен, первое, что я сделаю, — искупаюсь в Волге. Она здесь разливается очень широко. Величественное зрелище! Наша победа близка. Настроение великолепное. Твой рыцарь Людвиг».

После этого письма майор Вернер надолго замолчал. Ему было некогда, он воевал, мечтал о том дне, когда сможет искупаться в Волге. Но Оксану уже не интересовал рыцарь «Простреленного яблока». Девушка сняла со стены подаренную им карту, сохранившую след ногтя летчика, свернула ее, спрятала под кровать, — она не могла смотреть на карту без содрогания. Людвиг не ошибся: бои уже шли в Сталинграде, гитлеровцы спешили перерезать важнейшую артерию страны.

Эти дни Оксана жила будто во сне. Она работала, как автомат. Ее встречали связные — Тарас, женщина с печальным лицом, старик, похожий на профессора. Она передавала им «посылки» — точную информацию о Полянском аэродроме. Но нужна ли была кому–нибудь эта информация — девушка не знала. Жестянщик не давал о себе знать.

Время, казалось, остановилось. И вдруг что–то произошло. Какая–то перемена… Оксана уловила это не сразу — тон немецких газет был по–прежнему бодрый, но что–то изменилось в военных сводках, в корреспонденциях с фронта. Вернее, сводки стали похожими друг на друга как две капли воды: «В Сталинграде русские удерживают в своих руках только узкую кромку обрывистого берега. Наши солдаты видят Волгу. Успешные бои, противник потерял… потоплено… захвачено… взято в плен…» Так сообщали позавчера, вчера и сегодня. Проходит еще несколько дней — картина без изменений. Радостная волна надежды нахлынула на Оксану. Она повесила карту на прежнее место и, придя домой, подолгу ее рассматривала. Маленький кружочек на правом берегу Волги притягивал к себе ее глаза. Сталинград… Судя по снимкам из газет, города уже не существует, но он не сдается.

Неожиданно пришло письмо от Людвига. Оксана получила его в столовой, поспешно распечатала конверт и пробежала глазами по строчкам, стараясь уловить суть. На этот раз она не нашла в конце письма стереотипной фразы: «Настроение прекрасное!» — и облегченно вздохнула.

В каждом слове письма чувствовалось едва сдерживаемое раздражение. «Мы перекочевали поближе к реке. Очень удобно — за день делаем несколько вылетов, но я недоволен нашей пехотой и танкистами, — писал Вернер. — Мы, летчики, превратили этот проклятый город в груды дымящего щебня, мы наносим беспощадные удары по тылам русских, гоняемся за каждым пароходом, баржей, топим их в красной от крови реке, как котят, а пехота никак не может преодолеть узкий участок в сто–сто пятьдесят метров и сбросить остатки русских в Волгу. Надеюсь все же, что они это сделают в ближайшие два–три дня».

Прошло не три, а пятнадцать дней с того момента, как написал письмо Людвиг, а положение в Сталинграде не изменилось. Правда, газеты захлебывались от восторга, сообщая, что на каком–то участке немецкие войска уже вышли к самой Волге. Оксана видела огромный снимок на первой странице: обросший щетиной гитлеровский солдат показывал своим товарищам наполненный водой котелок. Лаконичная, но многозначительная подпись гласила: «Он принес воду Волги…» Оксана вырезала этот снимок и отослала его Вернеру, написав, что она надеется в самом скором времени получить взамен другую фотографию, на которой будет снят ее рыцарь, купающийся в Волге.

Людвиг ответил с мрачным юмором: «Время для купанья неподходящее, боюсь простудиться. Несколько наших уже приняли ванну в Волге вместе со своими самолетами. Моя эскадрилья творит чудеса храбрости. Скоро прилетят белые мухи. Настроение приподнятое». Сочиняя это письмо, он, вероятно, кипел от злости.

Теперь Оксана с нетерпением ожидала писем от Вернера. Но он снова надолго замолчал. Только в ноябре ей вручили тощий конверт. На листке из блокнота было торопливо набросано несколько фраз: «Ничего не пойму. Спокойно жду своего часа. Да хранит тебя бог, Анна. Твой Людвиг».

Вскоре все стало ясным. Виновными во всем оказались союзники гитлеровцев — румыны, чьи дивизии охраняли «коридор», идущий к Сталинграду. «Некоторые румынские части дрогнули под нажимом советских войск, покинули свои позиции и внесли панику», — спокойно, словно речь шла о мелком эпизоде и ничего серьезного не произошло, сообщали газеты. Ах, это сиволапое войско Антонеску! Разве можно что–либо доверять румынам? Зачем только Гитлер связался с ними: пользы никакой, одни неприятности. И газеты принялись всячески, не стесняясь в выражениях, поносить «трусливых румын», чуть ли не открыто обвиняя их в предательстве. О том, как развиваются события в районе Сталинграда, писали мало и туманно, но страшное слово «котел» уже читалось между строчек. Майор Вернер дважды оказался пророком: он угадал направление главного удара и определил судьбу тех, кто разрушил Сталинград. Армия Паулюса была окружена и ждала своего часа.

Час этот пробил. Газеты вышли в черных рамках. По приказу Гитлера Германия одела траур: фюрер скорбел по армии, потерянной под Сталинградом.

Началось наступление советских войск.

Людвиг не подавал о себе вестей. Оксана уже было решила, что майор Вернер погиб. Но в один из весенних дней в столовой появился незнакомый угрюмый летчик в теплом комбинезоне. Он спрашивал Анну Шеккер.

— Я Анна Шеккер, — подошла к нему Оксана. — Что вам угодно?

Летчик хмуро посмотрел на красивую официантку.

— Подполковник Вернер приказал мне разыскать вас и передать привет.

— Он жив? — радостно воскликнула девушка, но сейчас же ее радость сменилась тревогой. — Почему — подполковник? Майор Вернер? Может быть, вы спутали?

— Нет. Разве вы не знаете? Два месяца назад майору Вернеру присвоили чин подполковника. Он — заместитель командира полка.

— Боже мой, как я рада за Людвига. Где же он?

Лицо летчика стало более приветливым. Он устало улыбнулся.

— Я не могу вам этого сказать, фрейлен. Мы находимся на юго–востоке от вас.

— Но вы служите вместе с Людвигом? В одном полку?

— Да, подполковник Вернер — наш командир.

— А Хенниг?

— Хенниг — командир полка.

Оксана оглянулась с видом заговорщицы и сказала, понизив голос:

— Я знаю, где вы находитесь. Запорожье?

Летчик кивнул головой. Оксана предложила ему пообедать, но летчик отказался, сославшись на то, что ему нужно идти к самолету.

— Как же вы здесь очутились? — спросила девушка.

— Нас послали получать новые машины, мы перегоняем их на фронт, к себе в дивизию. На ваш аэродром сели, чтобы заправиться горючим.

— Как чувствует себя Вернер? Почему он мне не пишет?

Летчик пожал плечами.

— На это есть много причин, фрейлен. Возможно, он не хочет вас расстраивать.

— С ним что–то случилось? — забеспокоилась Оксана. — Может быть, он ранен?

— Нет, он не ранен, но… Вы знаете, что господин подполковник — единственный летчик в полку из всех, кто вместе с ним начал войну? Все остальные — погибли…

— Это его удручает? — печально спросила девушка.

— Я бы не сказал. Сам он не боится смерти. Подполковник Вернер — самый храбрый и скромный человек из всех, кого я знаю. И судьба его бережет. Он буквально творит чудеса храбрости.

— Расскажите, — попросила Оксана.

Летчик обеспокоенно взглянул на ручные часы.

— Только один эпизод, фрейлен. Я спешу… Вы знаете, что произошло зимой? Так вот, на рассвете возле нашего аэродрома совершенно неожиданно появились танки русских. На аэродроме был генерал.

— Ригель?

— Ага, вы знаете нашего генерала, — обрадовался летчик. — Генерал Ригель и Вернер руководили эвакуацией аэродрома. Страшное дело — мороз, ветер, моторы не заводятся. Подполковник Вернер — виноват, он был тогда еще майором — поднял свою эскадрилью и начал пикировать на танки, отгоняя их бомбами от аэродрома. В это время в личную машину генерала попал снаряд, сам генерал был ранен, но в панике о нем забыли: все исправные машины уже поднялись в воздух. Майор Вернер на виду у танкистов, под обстрелом их пушек, посадил свой самолет на покинутый всеми аэродром и подобрал генерала. Страшно было смотреть на его машину, когда он прилетел на соседний аэродром, как она была изрешечена осколками, если бы все летчики у нас были такими, как подполковник Вернер! До свидания, фрейлен.

…Пришло лето. На фронтах наступило временное затишье. Казалось, обе стороны накапливают силы и ждут удачного момента, чтобы возобновить жестокую схватку. Вот тогда–то в столовой снова появился посланник Вернера. Он вручил Оксане записку: «Анна, я скоро увижу тебя. Людвиг».

В ту же ночь таинственный радист передал в эфир кодированное сообщение о предстоящей переброске гитлеровской авиационной дивизии из Запорожья в Полянск.

А через несколько дней Анна Шеккер вручила вышедшему из самолета подполковнику Вернеру большой букет цветов.

10. ПРОВАЛ

С тех пор как Анна не видела Людвига Вернера, тот изменился. Внешне это, пожалуй, не было так заметно. Высокий, стройный, в отлично пригнанной военной форме, он по–прежнему выглядел очень молодо. Так же цвел здоровый румянец на его чистом, по–девичьи нежном лице, так же были красивы его волосы — светло–золотистые, блестящие, рассыпающиеся. Изменилось выражение лица и особенно глаз. Резко обозначились складки у рта, появились печальные морщинки у нижних век. И сами глаза потеряли блеск, но обрели какую–то пугающую глубину. Чудились в них загадочная отрешенность, усталость и печаль. И улыбался он по–иному — неохотно, болезненно, слегка растягивая сомкнутые губы.

Молодые летчики боготворили его. Многие из них не знали, что Людвиг Вернер — немец только наполовину, что мать его — полька. Впрочем, сейчас, на войне, это обстоятельство теряло свое значение и даже смысл. Подполковник Вернер был из тех, кто сделал первый боевой вылет четыре года назад, когда Германия напала на Польшу. Многие из нынешних пилотов еще носили короткие спортивные брючки, а он уже бомбил Варшаву. В 1942 году он спасся, сумев пробраться через линию фронта, когда его самолет сбили советские зенитки. Он штурмовал с воздуха Сталинград и вырвался из «котла», подняв свою продырявленную пулями и осколками машину в тот момент, когда на занесенный снегом аэродром уже ворвались советские танки.

Все его товарищи, с которыми он начал войну, погибли. Он один уцелел. Последний старый летчик в полку… В глазах у молодежи подполковник Вернер был чем–то вроде зубра, мамонта, каким–то чудом, дожившим до их дней, и на него смотрели с благоговейным трепетом. А он был всего лишь на восемь лет старше самого молодого летчика в полку.

Оксана встретила Людвига с хорошо разыгранной радостью и даже прослезилась. Она поздравила его с полученными новыми наградами и повышением в чине.

— Видите, Людвиг, — растроганно сказала она, — все обошлось хорошо, и ваше предчувствие снова обмануло вас.

Летчик улыбнулся своей новой, странной улыбкой, посмотрел пристально в глаза девушке и ничего не сказал. Тогда–то она и увидела в его глазах пугающую глубину.

Теперь он почти каждый день провожал Оксану домой после завтрака или просил ее пойти прогуляться с ним за город. Это вызывало неудобство: путались маршруты, нарушался график встреч со связными, да и сами связные, увидев Оксану, идущую под руку с офицером, робели, терялись, боялись подходить близко. Только один Тарас вел себя совершенно спокойно. Артист!

…И на этот раз, когда Оксана шла с Людвигом по улице Степной, хлопец с невозмутимым, беспечным выражением на лице вынырнул из переулка и незаметным движением руки на лету поймал записку. Оксана осторожно покосилась на Людвига. Летчик задумчиво смотрел вперед. Он не обратил внимания на шмыгнувшего мимо подростка и, очевидно, даже не заметил его. Но взгляд девушки он сразу же почувствовал.

— Может быть, побродим немного, сестричка? Вот по этим тихим улицам?

Оксана прикинула в уме возможный маршрут прогулки и согласилась. Она знала, что сегодня биржа труда будет отправлять большую группу молодежи на работу в Германию, и хотела увидеть, как их будут вести на вокзал. Интересно, какое впечатление произведет это зрелище на Людвига… Вот еще один редкостный, оригинальный тип среди той почти одноликой массы гитлеровских летчиков, с которыми она ежедневно сталкивается в столовой и на аэродроме. Наполовину — немец, наполовину — поляк, но все–таки считает себя немцем и втайне страдает от своей расовой неполноценности. Называет себя обреченным, смертником, однако не пытается сделать решительного шага к спасению: дважды имел возможность сдаться в плен, но не сдался, проявил чудеса храбрости и пробился к своим. Очень мягок, человечен, любит природу, по–своему благороден и в то же время со спокойной совестью бомбит советские города. Да, он опытный летчик, у него редко бывают промахи, его бомбы точно ложатся на цель, рвут, калечат тела не только советских солдат, но и мирных жителей. Скажи ему сейчас об этом — он удивленно раскроет глаза: «Как же иначе, Анна? Разве я делаю это для собственного удовольствия? На то война».

Нет, она даже не попытается затронуть этой темы. Анна Шеккер не интересуется такими этическими вопросами. Молодой подполковник Вернер — не Эрлих и не Мюллер. Это человек фашистской закалки — бездумный, механический убийца, но все же не такой, как другие, — с трещинкой, но трещинка тоненькая… Если бы он в чем–либо заподозрил Анну Шеккер, он, конечно, без колебания донес бы на сестричку в гестапо.

Они шли по заросшей травой пустынной улице. Тут, на окраине, беленькие домики походили на сельские хаты. Многие окна, выходившие на улицу, были закрыты ставнями. Так верней… Оксана словно слышала голоса перепуганных хозяев: «Боже мой, господин полицай! Да мы ничего не видели и не слышали».

Людвиг шел молча. Он казался задумчивым.

— Знаешь, Анна, что мне пришло в голову? — прервал вдруг свое молчание летчик. — Мне следует оставить завещание на твое имя…

Оксана не ожидала услышать что–нибудь подобное.

— Какое завещание?

— На наследство. Оно, правда, невелико — гектаров шесть земли, из них более гектара — фруктовый сад. Сад хороший, молодой, я сам со старшим братом и отцом садил деревья. Тогда еще был жив отец… Вообще–то наше имение большое и богатое, но оно принадлежит Вальтеру. Помнишь, я тебе рассказывал? Вальтер, конечно, и гвоздя не даст тебе, но та земля и сад, о которых я говорю, принадлежали матери, следовательно, я единственный наследник, и завещание никто не посмеет оспаривать.

Оксана испуганно смотрела на летчика, так спокойно и деловито толковавшего о завещании.

— Боже мой! Людвиг, что вы говорите?! Какое может быть завещание? У вас есть мать, сестра. Да и вы, слава богу…

— Их уже нет… Не смотри на меня так, Анна. Они погибли еще весной, седьмого мая. Это сделали «томми». Ночной массированный налет. Они плохие летчики. Невдалеке от нашего дома находится военный завод. Завод остался почти нетронутым, а в наш дом угодило три бомбы. Он разрушен до основания. Сильно пострадал мой маленький славный городок.

«Вот оно что! — подумала Оксана. — Он потерял родных, трещинка увеличивается…»

— Я искренне сочувствую вашему горю, Людвиг. Бог примет невинные души вашей матери и сестры в свои объятия. Там, в вечном мире, они будут счастливы.

Она набожно перекрестилась. У летчика дрогнул уголок рта — подобие горькой усмешки.

— Теперь тебе все ясно, сестричка? Прежде чем переселиться в тот вечный мир, о котором ты говоришь, я хотел бы что–нибудь сделать для тебя.

Оксана порывисто схватила руку летчика и крепко сжала ее.

— Людвиг, вы разрываете мое сердце. Пока вы живы, я не хочу слышать…

— О завещании? А разве на том свете есть нотариусы?

— Почему вы все время думаете о смерти? Я не хочу слышать, Людвиг, Станислав!

На этот раз Вернер не обиделся за то, что его назвали вторым, славянским именем, и нежно погладил руку девушки.

— Успокойся, Анна. Я не трус. Я уже давно перешагнул черту между жизнью и смертью. За этой чертой трусов нет. Мне дьявольски везет, это правда. Вот почему я говорю о завещании. Если там, на том свете, люди в состоянии думать и чувствовать — мне будет приятно, что я сумел сделать для тебя хорошее.

— Но ведь у меня есть свое наследство. Я богаче вас, у меня — пятьдесят десятин. Нет, я ничего не хочу от вас.

— Анна, не будь такой наивной. Я должен тебя предостеречь: в один прекрасный день твои пятьдесят десятин украинского чернозема могут лопнуть, как мыльный пузырь.

Оксана вспыхнула, вырвала руку.

— У меня есть все документы, есть свидетели.

Летчик покачал головой.

— Дело не в этом. Документы останутся у тебя, а земли не будет.

Такой намек могла понять даже Анна Шеккер. Вот как! Подполковник Вернер сомневается в победе. Это чрезвычайно интересно. Но бедная Анна Шеккер… Какой это удар для нее!

— Людвиг, вы всегда были так уверены, всегда говорили… — заглядывая в лицо летчику, в смятении произнесла девушка. — Неужели вы уже не верите?

Вернер нахмурился.

— Я не имею права отвечать на такой вопрос. Ведь я вообще ничего подобного не говорил… Могу тебе только посоветовать: если дела на фронте ухудшатся, постарайся поскорей уехать в Германию. Там тебе пригодится мое завещание. Имея хотя бы маленькое приданое, ты сможешь выйти замуж. Только выбирай простого, трудолюбивого человека.

Он умолк и, вдруг спохватившись, настороженно блеснул глазами.

— Об этом разговоре никому не рассказывай. Слышишь? Боже тебя упаси, Анна! Учти — я вынужден буду отказаться от своих слов, скажу, что ты на меня клевещешь… Мне они ничего не сделают, а тебе будет плохо, очень плохо.

— Как вам не стыдно, Людвиг! Неужели вы думаете…

Летчик усмехнулся и сильнее прижал к себе ее руку. Смешная Анна! Разве он в чем–либо подозревает ее? Он только предостерегает. Сейчас за такие разговоры… Как он желает счастья этой девушке!

— Я не могу принять ваше завещание, — сказала Оксана и тяжело вздохнула. — Это будет дурным предзнаменованием… Я хочу, чтобы вы целым и невредимым дождались победы.

— Война не считается с нашими желаниями.

Людвиг вдруг остановился и как–то беспокойно посмотрел по сторонам.

Они вышли за город и находились на холме, поросшем редкими деревьями и кустарником. Тут, как и везде на окраинах Полянска, было много садов и пустырей. Внизу, в неглубокой выемке, лежало прямое широкое асфальтированное шоссе. На нем виднелись рыжие от ржавчины рельсы трамвайной линии. Шоссе тянулось к мосту, там, за мостом, находилась железнодорожная станция.

Колонна невольников должна была пройти по шоссе и тут, на пустырях, уже собралось много народу: женщины с детьми на руках, старики, бабуси, опирающиеся на палочки. Они толпились на обочинах, собирались небольшими группами на пологих склонах выемки. Вокруг них с криками и визгом шныряла неунывающая детвора, затевавшая свои игры, но взрослые стояли молча, тихо переговаривались друг с другом, и что–то скорбное, траурное чудилось в каждой фигуре.

— Похороны? — спросил Людвиг. — Ну, знаешь, Анна, я не любитель… Пойдем. Слава_богу, похороны я вижу почти каждый день на аэродроме.

— Нет, — удержала его за руку девушка. — Это стоит посмотреть. Они вышли провожать тех, кто изъявил желание поехать на работу в Германию.

— Изъявил? — летчик насмешливо поднял брови. — Насколько мне известно, эта операция проводится в принудительном порядке.

— Принуждение — не всегда зло, — сухо сказала Оксана. — Даже пастухам приходится применять палку и кнут, чтобы перегонять скот на лучшие пастбища.

Людвиг удивленно взглянул на девушку, сложил губы трубочкой, тихо, протяжно свистнул.

— Ты, Анна, начинаешь изрекать афоризмы. Не ожидал…

Оксана сделала вид, что рассердилась.

— Я говорю то, что думаю, в чем убеждена. Все эти украинцы, русские — упрямые, тупые скоты, с ними нужно разговаривать только с помощью кнута. Другого языка они не понимают, даже когда речь идет об их благе.

Летчик выслушал Оксану молча, с застывшим лицом. Слова девушки, ее внезапная озлобленность неприятно поразили его. В эту минуту она не была похожа на ту милую, наивную Анну, которую он так любил и оберегал.

— У тебя портится характер, сестричка. Ты становишься плохой христианкой.

— Вам нужно было выбрать профессию пастора, а не военного летчика, — отрезала Оксана.

Людвиг рассмеялся.

— Да, но уже поздно исправлять ошибку. К тому же кирха с детских лет наводила на меня уныние. Впрочем, дело не в моей профессии. Я все–таки не понимаю, как ты, молодая девушка с доброй, чистой душой, можешь ненавидеть, только ненавидеть тот народ, среди которого выросла.

— И не поймете, — гневно ответила Оксана. — Ваших родителей не раскулачивали, не высылали на север, у них не отбирали все имущество. Ваше имение — в Германии. А у меня отняли все. Вот эти люди!

По–недоброму прищурив сердитые глаза, Оксана смотрела с холма на шоссе. За это время людей прибавилось, они стояли шпалерами по обе стороны дороги. С холмов спускались вниз все новые и новые группы. По ту сторону выемки мальчишки карабкались на высокие деревья. И вдруг точно внезапный порыв ветра зашелестел листвой:

— Ведут, ведут!

Оксана оглянулась. Подполковник Вернер, аккуратно расстелив носовой платок на траве, сидел, опершись спиной о ствол тополя, вытянув длинные ноги. Он успел сорвать с дерева тонкую прямую ветку и обрывал листья. Его совершенно не интересовало то, что происходило на шоссе. Людвиг раздумывал о другом. «Состояние Анны можно понять. Она свыклась с мыслью о наследстве. Для нее победа Германии — пятьдесят десятин. Я ее расстроил… Сейчас она готова ненавидеть всех, и в первую очередь русских — они вторично отнимут у нее землю. Но все–таки пусть она знает об этом и не надеется».

Послышался глухой, неясный шум — нестройный топот ног нескольких сотен людей. Оксана вздрогнула и опустила глаза. Она услышала песню. Это была старинная рекрутская песня.

Налий, мамо, стакан рому,

бо я їду до прийому.

Гай, гей, уха–ха–ха,

бо я їду до прийому.

На студенческих вечерах художественной самодеятельности часто исполняли эту песню. Андрей запевал, Оксана вторила, хор подхватывал припев. Зал гремел аплодисментами, зрители кончали: «бис», «повторить». Полный успех. Но разве тогда им, молодым, счастливым, был понятен до конца горький смысл песни, разве умели они передать всю ее тоску и безысходность?! Только теперь она слышит, как должна звучать по–настоящему эта песня.

Девушка подняла голову. Колонна, окруженная конвоирами, точно река в узких берегах, заполнила дно выемки. Молодые хлопцы и девчата — кто с котомкой за плечами, кто с узелком и чемоданчиком в руке — шли тесными, нестройными, все время путавшимися рядами по шесть человек в ряд. Провожающие с обеих сторон надвигались на колонну. Конвоиры кричали, грозили оружием, отталкивали выдавшихся вперед людей прикладами. Но это не помогало — пространство, отделявшее колонну от толпы, суживалось.

Ой машина ти залізна…

— раздался низкий, сочный мужской голос — одинокий, тоскующий.

Тотчас же девичий гибкий, наполненный искренним, но беспомощным сочувствием, подхватил:

…куди милого завезла?

Какой–то немецкий солдат–конвоир, отпугивая провожающих, пустил в воздух короткую очередь из автомата. В то же мгновение Оксана услышала за спиной отчаянный злобный крик: «Стой! Стой!» Она быстро оглянулась и увидела Тараса. Сторонясь кустов, хлопец с бледным лицом, прижав к груди кепку, мчался, точно заяц, к выемке. Отстав шагов на сорок, за ним, тяжело бухая сапогами, бежал красный от натуги полицай с карабином в руке.

Людвиг неторопливо поднялся на ноги.

— Что случилось?

Отвлекая его внимание, Оксана показала рукой в ту сторону, откуда раздалась автоматная очередь.

— Кто–то хотел бежать из колонны.

Его задержали. Подполковник усмехнулся и язвительно уточнил:

— Он изъявил желание убежать, но конвойный возвратил его на место.

Оксана пропустила шпильку мимо ушей. Скосив глаза, она наблюдала, как Тарас, выставив вперед левое плечо, гибкий, как вьюн, с разбега влетел в толпу.

— Задержите! Стой! — орал полицейский, подбегая.

Оксана повернулась к Людвигу. Ее опасения были напрасными — летчик смотрел на небо и хлестал голой веткой по голенищу сапога. Подполковник Вернер был занят своими мыслями.

Полицай расталкивал людей в толпе.

— Дорогу, черти! Пропустите!

Толпа заколыхалась. Конвоиры поднимали головы, беспокойно поглядывая по сторонам; ряды в колонне спутались. «Найдет, — подумала Оксана, — Тараса задержат. Единственный выход — вскочить в колонну, смешаться с теми, кого отправляют в Германию. Неужели не догадается?» Но Тарас догадался. Оксана увидела его в колонне. Он шел в белой рубахе (очевидно, успел снять в толпе верхнюю, темную), надвинув на лицо козырек кепки. Молодец, умница! Заметил ли он ее, пробегая мимо? Заметил. Вот он смотрит на нее и, подняв голову вверх, на несколько мгновений закрывает глаза. Он дает ей понять, что случилось что–то ужасное и уже непоправимое, просит ее быть начеку.

Полицай мечется между конвойными. Глазастый, негодяй, он нашел хлопца. Боже! Узнал…

Колонна разорвалась надвое и остановилась. Вокруг объяснявшего что–то полицейского столпились конвоиры. Сейчас Тараса выведут из колонны. К месту происшествия бежал высокий офицер, очевидно, начальник конвоя.

— Людвиг! — голос Оксаны звучал резко и требовательно. — Я прошу вас вмешаться. Смотрите, что происходит… Какой–то негодяй полицейский получил взятку и хочет освободить одного из тех, кого отправляют на работу в Германию.

— Анна… — изумился летчик. — Что с тобой? Какое тебе дело?

Девушка нетерпеливо топнула ногой.

— Я не переношу подлости. Эти полицейские предают нас. Он должен получить по заслугам. Идите!

— Но ведь там есть начальник конвоя. Ты думаешь — полицейский сможет обмануть его?

— Вы еще не знаете этих негодяев, — Оксана была в отчаянии. — Он скажет, что это важный преступник и его разыскивает полиция. Он наговорит бог знает что, лишь бы получить хорошую взятку. Людвиг, я прошу вас, вмешайтесь. Скорее!

Она требовала, просила, умоляла. Никогда еще Вернер не видел Анну такой возмущенной и такой жалкой. Пятьдесят десятин земли! Из–за них она готова грызть людям глотки. Людвиг пожал плечами, швырнул ветку в сторону и быстро широким шагом, почти бегом начал спускаться к шоссе.

Оксана стояла на холме. Она провела рукой по лицу, слегка касаясь кожи кончиками вздрагивающих пальцев, перевела дыхание. Спокойно! Она сделала все, что было в ее силах. Дальнейшее зависит от Людвига и начальника конвоя. Анне Шеккер остается роль бесстрастного наблюдателя. Что случилось с Тарасом? Где он встретил полицая? Если смышленный, бывалый хлопец решил бежать, значит, это был его единственный путь к спасению.

Где–то позади, довольно далеко, раздались выстрелы. Продолжая следить за Людвигом, Оксана прислушалась. Били карабины сердито, беспорядочно, заглушая редкие пистолетные выстрелы. Вот и ответ… Тарас появился с той стороны, где сейчас раздается стрельба. Ясно — он попал в засаду. Провал? Похоже.

Людвиг протолкался сквозь толпу и подоспел к куче конвоиров в тот момент, когда Тараса уже вывели из колонны. Вот к ним подбежал взбешенный начальник конвоя. Он козыряет подполковнику. Людвиг, строгий, корректный, что–то ему объясняет. Все брошено на весы — чья перетянет. Там, в выемке, среди шума и гама толпы, им, конечно, не были слышны выстрелы. Лицо Тараса кажется разочарованным. Он понял, что говорит Людвиг, и начал игру. Полицейский пока что ничего не понимает, стоит с раскрытым ртом. Начальник конвоя толкает хлопца в колонну. Вот, красный от гнева, он выхватывает у полицейского карабин и бьет его прикладом по лицу. Громкая команда. Конвоиры стреляют в воздух. Толпа отшатнулась, колонна тронулась, ускоряет шаг. Все!.. Через час эшелон будет отправлен со станции. Таким эшелонам предоставляют зеленую улицу. Пройдут сутки, и Тарас будет далеко. Его учить не надо — при первой же возможности попытается убежать.

Оксана закрыла глаза. Неожиданная победа не радовала ее. Девушка чувствовала, что надвигается более серьезная опасность. Кого захватит она своим грозным крылом? Что ж, Оксана давно ждала этого момента — слишком уж долго продолжалась идиллия Анны Шеккер. Всему бывает конец.

Подняв с земли платочек Людвига, Оксана направилась навстречу летчику. Ничего не сказав и даже не взглянув друг другу в глаза, они, точно по молчаливому уговору, пошли обратной дорогой, удаляясь от шоссе.

Стрельба на окраине давно стихла. Оксана насчитала около восемнадцати выстрелов. Видимо, при задержании кто–то оказал сильное сопротивление.

— Ну, ты довольна, Анна? — спросил Людвиг, не глядя на девушку.

— Вполне. Мы выполнили свой долг. Летчик хмыкнул.

— Особого удовольствия я не испытал. У этого сопляка была такая огорченная физиономия, когда он снова попал в колонну. Но ты была права — полицейский, несомненно, получил взятку и хотел выручить мальчишку.

— А как полицейский?

— Боюсь, что его дела плохи. Он… — Людвиг не договорил и пристально посмотрел вперед. — Гляди: что–то горит. Пойдем, там пожар.

Подполковник Вернер взял девушку под руку и торопливо повел туда, где за зеленью садов подымались черные клубы дыма. Оксана не стала его отговаривать. Она трезво оценила обстановку. Предложение пойти посмотреть пожар исходило полностью от Людвига. Что бы они там ни увидели и кто бы их ни увидел — на нее не может пасть подозрение. За все отвечает подполковник Вернер. Рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности…. Пылала соломенная крыша маленького домика, стоящего справа на самом краю улицы. Вокруг было пустынно, только возле домика за изгородью Оксана заметила мужскую фигуру с карабином на плече.

— Как странно, — удивлялся Людвиг. — Почему не видно людей, почему никто не тушит?

Оксана пожала плечами.

— Очевидно, уже нельзя потушить…

— Внутри кто–то есть, — слышишь?

Из открытых окон домика с сорванными, косо повисшими ставнями доносился стук, словно там рубили топором.

— Какое безразличие, — возмущался Людвиг. — Где соседи? Русские всегда так относятся к чужому несчастью? Какие все–таки скоты! О! Смотри…

Глаза у летчика расширились: за редкой изгородью из колючих ветвей акации лежал человек в сером пиджаке с протертыми на локтях рукавами, лежал ничком, уткнув окровавленную голову в пыльную траву. Он был мертв.

— Здесь что–то произошло… — сказала Оксана (ей нужно было что–нибудь сказать).

Стоящий у ворот полицейский, услышав немецкую речь и шаги, мельком, рассеянно взглянул на проходившего мимо офицера и девушку и, не отдав чести, отвернулся.

Из распахнутой двери на крыльцо, сильно нагибаясь, выбежал полицейский с потным, испачканным сажей лицом, таща ящик рации.

— Нашли, Петро? — крикнул тот, что стоял у ворот. Петро не ответил. Хватая широко открытым ртом свежий воздух, он поставил рацию на землю возле убитого.

Вслед за ним на крыльце горящего домика появились еще два полицая. Шатаясь, как пьяные, они несли худенькую девушку с толстыми длинными, наполовину распущенными светлыми косами. Белая кофточка на груди девушки была залита кровью, безжизненно покачивалась опущенная, голая по локоть рука… Девушку отнесли к изгороди и как–то медленно, осторожно, точно боясь причинить ей боль, опустили на землю. Один из полицейских, пожилой, грузный, сняв фуражку, смахнул ребром ладони пот со лба и, дико озираясь налитыми кровью глазами, тяжело вздохнул.

— Пойдемте! — тихо сказала Оксана и потянула за руку Вернера, замедлившего шаги и, видимо, собиравшегося остановиться. — Я не люблю смотреть на убитых.

— Да, да, — поспешно и как–то рассеянно согласился летчик. — Мне нужно немедленно явиться в штаб, сообщить. Ты видела рацию?

— Этот маленький зеленый ящичек?

— Анна, вот кого ты должна бояться и ненавидеть. В домике жили русские разведчики. Этот ящичек мог наделать нам много беды. Я уже слышал…

Летчик осекся на половине фразы — строжайшая тайна! «Что вы слышали?» — хотела было спросить Оксана, но вовремя удержалась. Ей уже не требовался ответ. Ясно, их разведка знала о существовании радиопередатчика. О таинственном радиопередатчике шли разговоры и в штабе полка, в котором служил Людвиг.

Вернер торопливо шагал по улице. Губы его были сурово сжаты, глаза стали строгими. Оксана думала об убитых. Девушку со светлыми косами она никогда раньше не видела. Она хорошо рассмотрела ее лицо. Мужчина в пиджаке с порванными рукавами также показался ей незнакомым. Очевидно, девушка была радисткой, а мужчина, по заданию Тихого, охранял ее. Это та группа, с которой был связан Тарас. Поняв, что гибель неминуема, они сами подожгли дом. Мужчина был убит, девушка, видимо, застрелилась. Рация была спрятана в подвале, полицаи нашли люк и вырубили замок топором. Вряд ли они еще раз полезут в горящий дом. Если там есть документы, вещи — они сгорят.

Выйдя на Степную, Людвиг остановился.

— Извини, Анна, я должен покинуть тебя. Мне нужно в штаб.

Едва девушка прошла сотню шагов, как с Дворянской на Степную вылетели две открытые машины, битком набитые офицерами. Это к горевшему домику спешили гестаповцы.

11. ШЕСТОЙ СВЯЗНОЙ

Четыре дня подряд никто из связных не выходил навстречу Оксане. Было похоже, что после трагедии, разыгравшейся у маленького домика на окраине Полянска, жестянщик Тихий забыл о существовании Анны Шеккер. Беспокойство девушки росло. Строя различные догадки, она пыталась разобраться в событиях последних дней и определить степень опасности, нависшей над всей подпольной организацией, руководимой Тихим. Однако предположения оставались только предположениями.

Бесспорно было одно: группа, обслуживавшая рацию, разгромлена. Один только Тарас Шумко сумел улизнуть. Впрочем, не будь рядом с Оксаной Людвига или откажись летчик–ас выполнить ее каприз, на этот раз отчаянный хлопец наверняка поплатился бы головой за свою или чужую ошибку.

О погибших подпольщиках Оксана старалась не думать. Зачем лишний раз терзать сердце? Они погибли, их уже нет. Самым искусным палачам не разжать уста тем, кто мертв. Нужно думать о тех, кто жив и должен продолжать борьбу.

Но тут одна за другой возникали мучительные догадки. Каково положение организации? Есть ли у нее запасная рация? Из всей подпольной организации Оксана знала только Тихого и связных. Но связных было пятеро, и в резерве оставался еще один — шестой… Не слишком ли много для одной рации? Еще при первой встрече с Тихим Оксана возражала против такого большого количества связных. Она предпочитала иметь одного–двух, но самых надежных. Каждый новый связной увеличивал риск. Жестянщик подумал и сказал ей тогда: «Так нужно. Все учтено и взвешено с точки зрения общего риска. Связные не знают и не должны знать друг друга». Довод Тихого показался Оксане неубедительным, она стояла на своем: «Будут знать связные друг друга или нет, положение от этого не меняется. Важно то, что все они будут знать меня в лицо». Тихий усмехнулся: «Не беспокойся. На связь выделяем верных людей. В случае малейшей опасности или даже подозрения на опасность любой связной как бы автоматически будет выключен из цепочки и исчезнет из города».

Тихий чего–то не договорил. Оксана поняла, что ей не следует расспрашивать его о структуре организации. Это дело Тихого. Ей даже лучше, когда она знает как можно меньше. В дальнейшем у нее все–таки сложилось убеждение, что связные обслуживают несколько групп, вернее, каждый — свою группу. Но ведь могло быть и так, что существовала только одна группа с рацией и все связные, чередуясь между собой, обслуживали только ее. В таком случае прерванная связь объясняется просто: сведения, добываемые Оксаной, пока что бесполезны, передать их нет возможности. Ну, а если у Тихого имеется запасная рация? Это не исключается. Значит, Тихий выжидает, не хочет рисковать. Может быть, он побаивается, что за связными установлена слежка, и вышлет нового. Нужно ждать. Оксана вспомнила все, что касалось еще не известного ей шестого связного, и успокоилась.

После окончания завтрака в столовой и до начала обеда был большой перерыв, и все официантки, кроме дежурной, отправлялись по домам. Оксана вышла последней. Обычно в это время где–либо на пути к дому ее встречали связные, и она передавала им крохотный комочек ватки. Ватка не вызывала подозрений и была удобна: ее можно было спрятать за корсаж юбки, зажать между пальцами и даже сунуть в ухо (продуло на сквозняке!), а в случае опасности неприметно обронить и, наступив ногой, затоптать в землю. Безобидный комочек ватки! Вряд ли кому придет в голову, что в ватку завернут туго скатанный кусочек папиросной бумаги…

Сегодня на маленьком кусочке бумаги были записаны все важные сведения. Два дня назад на Полянский аэродром прибыл из Франции полк тяжелых бомбардировщиков. Летчики привезли с собой много вина (этикетки на бутылках французские) и хвастались, что они еще неделю назад бросали на остров «гостинцы». Остров, конечно, — Англия. Номер полка установить не удалось. Полянские летчики встречали прибывших радостными возгласами: «А–а, крылья Германии!», «Привет крыльям Германии!» Слова «крылья Германии» раздавались без конца. Следовало предположить, что новый полк был каким–то особым, заслуженным и, вместо обычного номера, обозначался этим громким названием.

По коду «Франция» обозначалась цифрой семь, но без черточки. Наименование полка пришлось написать полностью и рядом поставить код — «сол», чтобы пользоваться им в дальнейшем. Записывая на папиросной бумаге слова «Крылья Германии», Оксана испытывала тревожное чувство. Она понимала, что попадись именно эта бумажка в руки опытного следователя, он сразу же заподозрит неладное. Но другого выхода не было — Тихий требовал точного обозначения частей авиации, прибывающих или выбывающих из Полянска.

Оксана шла по улице Степной. Тут не было тротуаров. По обе стороны булыжной мостовой росли белокорые тополи, а между ними и заборами, среди чахлой, серой от пыли травы, тянулись тропинки, выбитые ногами пешеходов. Прохожие встречались редко. Увидев их еще издали, девушка убеждалась, что того, кто ей нужен, нет.

Вот что–то дрогнуло в глазах Оксаны, и тонкая тревожная морщинка перерезала ее лоб. Она увидела, как впереди на углу Степной и Дворянской к киоску, торгующему хлебным квасом на сахарине, подошел молодой человек в белой сорочке. До киоска оставалось метров двести, но Оксана узнала Андрея. Нет, она не ошиблась. Разве могла она ошибиться? Даже раньше, в те счастливые, безоблачные годы, она незримо, каким–то шестым чувством любящего человека угадывала, чуяла его приближение. И не ошибалась никогда.

Какая ненужная, тяжелая встреча… Только боль, только страдания принесет она им обоим. Может быть, Андрей свернет к вокзалу? Оксана замедлила шаги.

После посещения домика на Цветочной Оксана встречала Андрея четырежды. Это были случайные встречи. И каждый раз Андрей видел Оксану, идущую об руку с офицером–летчиком. Однажды возле кинотеатра они столкнулись лицом к лицу. «Что с тобой?» — спросил Людвиг, почувствовав, как дрожит ее рука. Андрей стоял в трех шагах, слегка опустив голову, засунув правую руку в карман пиджака, лицо его было бледно, и синие шрамы на правом виске выступали так четко, точно были нарисованы на бумаге. Если бы Оксана не знала, что пальцы правой руки Андрея искалечены, она могла бы подумать, что он стискивает ими в кармане пистолет и готовится выстрелить в нее в упор. Почему Тихий не выполнил своего обещания? Андрей должен покинуть Полянск. Пусть Тихий поймет ее состояние — дальше она не может вынести. В конце концов все это может кончиться глупейшим провалом.

Андрей не свернул на Дворянскую. Он медленно шел навстречу, размахивая прутиком. Почему он держит в руке прутик? В левой руке! Он вздрогнул — он увидел и узнал ее. Заколебался: не повернуть ли назад? Поспешно перешел на другую сторону, прутик сунул под мышку. Мало ли людей ходит с прутиками… И то, что он появился на углу Степной и Дворянской в это время, тоже случайность. Он бродит по городу, горюет, думает…

Словно награда за все переживания последних дней, девушку ждало радостное известие: у своей калитки Оксана увидела «телеграмму» Тихого — кусочек голубой шерстяной нитки, повисшей на столбике. Тихий одобрял и приказывал: «Доволен. Работай спокойно!» Ей стало легко на душе — жестянщик Тихий в городе, на свободе, организация продолжает борьбу. Нужно спокойно ждать связных. Они выйдут ей навстречу.

Хозяйка была дома. Она ходила по дворику, подбирала щепки, швыряла их к сарайчику и бормотала проклятья.

— Что случилось, тетя Настя?

Женщина сердито пошевелила сморщенными губами, но не ответила, а только с досадой, враждебно взглянула куда–то мимо Оксаны.

— У вас неприятности? В больнице?

— Чтоб ее черти взяли, ту больницу. Спокойное место! Ты посмотри…

Тетя Настя оттянула рукав кофты. На голой жилистой, с дряблой морщинистой кожей руке виднелся большой синяк.

— Ты мне скажи, Аня, можно так старую женщину шарпать? — плаксиво спросила она. — Есть у вас такой закон?

После такого вступления тетя Настя, конечно, не удержалась и, присев на ступеньку крылечка, рассказала своей квартирантке о происшествии в больнице.

Четыре дня назад, в тот самый день, когда с биржи труда угоняли людей на работы в Германию, в больницу привезли полицая. У него было разбито лицо и, очевидно, поврежден череп. Полицай находился «без памяти и дышал на ладан, грешный». Вечером в больницу явились немецкие офицеры и врачи. Полицая перенесли в отдельную палату. «Лекарства для него, видно, не жалели, потому что на третьи сутки стал он вроде приходить в себя». Но вчера вечером, как только тетя Настя пришла на дежурство, оказалось, что полицай отдал богу душу. «И так получилось это удивительно, что врачи признают, будто умер он не своей смертью, а кто–то помог ему сердешному. Задушили, одним словом. Тут и началось. Не столько того полицая было, сколько шума из–за него поднялось. Офицеров набежала полная больница. Санитарку Лушу побили и арестовали. А за что? Окно в палату было открыто, свободно мог влезть кто–нибудь из сада. Допрашивали всех: и врача Ивана Семеновича, и фельдшерицу, и санитарок, даже больных подымали». Тетю Настю тоже «тягали». На ее счастье, полицай умер в другую смену, и она отделалась синяком на руке и легким испугом.

Тетя Настя работала санитаркой в городской больнице. Ее рассказ порадовал Оксану: организация продолжает борьбу. Тихому хорошо известны все события последних дней. Он очень осторожен и в то же время действует смело, решительно. Его люди «помогли» умереть полицейскому. Это был тот полицай, который пытался задержать Тараса. Выживи он — гестаповцы получили бы много интересных сведений. Положение сразу бы осложнилось. Подполковник Людвиг Вернер жив и невредим, его самолет точно заколдован… Людвиг, если его вызовут в гестапо, даст правдивые свидетельские показания, и тоненькая ниточка протянется к Анне Шеккер. На первый раз она смогла бы отвертеться. Но в ее карточке появилась бы отметка — маленький условный значок, сделанный цветным карандашом: «Подозрительна. Требует пристального внимания». Тихий все учел. Потому–то он не посылал к ней связных. Ему нужно было сперва оградить свою разведчицу от опасности провала и лишь затем наладить регулярную связь с ней.

Оксана помыла дождевой водой голову и прилегла в своей комнате отдохнуть. Она строго придерживалась установленного режима дня. Анне Шеккер нужно быть здоровой, цветущей, жизнерадостной…

Сон был крепкий и глубокий. Девушку разбудил тревожный голос хозяйки.

— Аня! Половина первого.

Оксана вскочила на ноги, взглянула на ручные часы, быстро оделась. Она немного опаздывала: шестой связной (если он появится) должен был подойти к киоску с квасом через пять минут. Выбежав из калитки, девушка торопливо зашагала по улице.

Она подходила к киоску, опаздывая всего лишь на две минуты. Женщины–крестьянки пьют квас, их корзинки стоят на земле. Привозили что–то в город продавать. Неужели кто–нибудь из них? Нет, не похоже. Расплачиваются с хозяином киоска и уходят по Дворянской, очевидно, на вокзал.

Девушка шла, не замедляя шага, зорко поглядывая по сторонам. Ее внимание привлек пожилой мужчина, показавшийся на Дворянской и направлявшийся к киоску. Не поворачивая головы, Оксана дважды покосилась на него. В правой руке — замызганный солдатский вещевой мешок. Ничего похожего на условный знак.

Тут из–за киоска появился новый прохожий.

Андрей! Да, ей навстречу шел Андрей. Он держал левую руку за спиной, точно прятал что–то от Оксаны. Бледный, отводит глаза в сторону. Почему он снова здесь? Неужели и на этот раз нелепое, случайное совпадение? Осторожно! Такие дикие случайные совпадения уже погубили не одного опытного разведчика. Остановить Андрея, заговорить с ним? Ни в коем случае! Это будет началом провала.

Оксана уже поравнялась с киоском и находилась шагах в двадцати от Андрея, шедшего ей навстречу, как вдруг он вынес из–за спины левую руку, держащую согнутый в кольцо гибкий прутик. Связной! Андрей — связной! Почему он не взглянет на нее, чтобы проверить ее ответный условный знак? Ага! Он увидел пожилого мужчину с солдатским вещевым мешком и не ей, а этому мужчине показывает согнутый в кольцо прутик.

Они сближались. Глядя в упор на Андрея, Оксана громко отрывисто кашлянула и двумя пальцами правой руки разгладила левую бровь.

Андрей глотнул открытым ртом воздух и дрожащей рукой торопливо разломал прутик надвое.

— Подыми, — проходя мимо и роняя на землю комочек ватки, тихо сказала девушка.

Она не оглянулась, не сделала ни одного лишнего жеста. Связной… Вот почему Тихий не отправил Андрея из города. Он дал своим людям задание присмотреться к бывшему сержанту, прощупать его и затем вовлек в свою организацию. Андрей стал членом маленькой изолированной группы подпольщиков. Вся организация состоит из таких мелких групп. В этом Оксана уже не сомневалась. Люди одной группы не знают людей другой. Хорошо продуманная, сложная система связи. Андрей знал место, время встречи, ответные «позывные», но ему не было известно, с кем он встретится. Возможно, этого не знал даже тот, кто посылал его. В случае провала одной группы, она может выбыть из строя вся целиком, но отдельные группы уцелеют.

Никогда еще дорога на аэродром не казалась Оксане столь короткой. Девушка ликовала. Она знала, что сегодняшний день — самый счастливый день в жизни Андрея.

Она явилась в столовую на несколько минут раньше установленного времени и принялась обслуживать садившихся за столы летчиков. Казалось бы, внешне она ничем не проявила своей радости. Все было как прежде: та же спокойная плавность быстрых движений, та же чуточку холодная учтивость, та же сдержанно–веселая улыбка в ответ на шутки летчиков. Ничего лишнего.

И все же Людвиг, когда она подошла к его столику, спросил:

— Анна, что с тобой? Ты сегодня какая–то…

— Какая? — изумилась девушка. — Разве не такая, как всегда?

— Нет. Ты сегодня какая–то особенная. Я никогда не видел тебя такой… такой красивой…

— Да? — Оксана смутилась и казалась польщенной комплиментом. — Людвиг, вы просто невнимательны к сестричке и поэтому не замечали…

Она собрала на поднос пустые тарелки и порхнула к раздаточному окну. Людвиг заметил… Очевидно, ее выдают глаза. Безобразие! Она все еще не научилась по–настоящему владеть собой. Больше это не должно повториться. Забыть все… Нет Андрея, нет любви, есть обычный связной.

Время, отпущенное на обед, заканчивалось. Все шло хорошо. И вдруг…

Оксана заметила, как в столовой появился необычный посетитель — щеголеватый, одетый с иголочки обер–ефрейтор из военной разведки. Он остановился на несколько секунд у дверей и с некоторым пренебрежением к сидевшим за столиками летчикам оглядел зал. Найдя глазами в дальнем углу Анну, обер–ефрейтор направился к ней. Он шел быстро, ловко, с грацией военного человека, уклоняясь от пробегавших мимо официанток. Тонкие губы его были плотно сжаты, лицо холодно и непроницаемо. Да, он шел к ней…

Оксана только что получила заказ. Как ни в чем не бывало она подхватила пустой поднос и уже хотела было бежать к раздаточному окну, но тут столкнулась лицом к лицу с обер–ефрейтором.

Притрагиваясь рукой к ее локтю и слегка наклоняясь, он произнес тихо, но с нажимом, словно отчеканивая каждое слово:

— Фрейлен, будьте любезны следовать со мной.

Оксана, быстро хлопая ресницами, с удивлением смотрела на него. Анна не испугалась, нет. Застигнутая врасплох, она просто немного растерялась от столь неожиданного предложения и, по–видимому, чего–то не понимала. Поняла и улыбнулась своей обычной приветливой улыбкой.

— Одну минуточку… Я только выполню заказ.

— Это сделают без вас, — сухо сказал обер–ефрейтор. — Не привлекайте к себе внимания, идите к выходу.

«Вот оно… Началось, — подумала Оксана, чувствуя знобящий холодок, какой всегда появлялся в груди в первые мгновения, когда она сталкивалась с неожиданной серьезной опасностью. — Итак, полное спокойствие и невозмутимость. Что может угрожать Анне Шеккер? Таинственные донесения, связные, радиопередатчики? Боже мой! Если в сером двухэтажном доме Анна услышит что–либо подобное, она от изумления не сможет произнести ни одного слова. И не надо слов — все скажут ее чистые наивные глаза. В них отразятся и искреннее недоумение, и ужас, и справедливая обида, и возмущение. Вперед, милая, славная Анна! Пусть сердце твое бьется ровно и спокойно: на твоем небосклоне нет ни одной тучки…»

Оксана, как была в фартуке, с белой кружевной накрахмаленной наколкой в волосах, шла впереди обер–ефрейтора к дверям. Черненькая официантка Варя, увидев Анну в сопровождении обер–ефрейтора из секретного отдела, бросила на нее тревожный взгляд, будто спрашивая: что–то случилось? Оксана ответила безмятежной улыбкой, и тревога в глазах Вари тотчас же сменилась деловитой озабоченностью.

На лестнице им встретился спускавшийся в столовую Иоганн Беккер. Замедля шаги, он окинул, казалось бы, совершенно равнодушным взглядом девушку, ее спутника и посторонился, пропуская их. Но Оксана была уверена, что он оглянулся и посмотрел им вслед. Он–то хорошо знал, где работает этот лощеный обер–ефрейтор.

Выйдя на воздух и увидев широкое зеленое поле аэродрома, девушка глубоко и радостно вздохнула. Она улыбалась рассеянной и легкомысленной улыбкой.

Иной раз Оксана сама удивлялась своему дару перевоплощения. Всегда, когда это было необходимо, в ее психике почти автоматически происходило спасительное раздвоение. Она не играла Анну Шеккер, она была Анной и Оксаной одновременно. Два чужих, враждебных человека существовали в одной оболочке, казалось бы, независимо друг от друга и даже не подозревая о столь близком соседстве.

И сейчас на душе у Анны, этой «русской немочки», было тихо и спокойно. Она радовалась тому, что вышла из душной и шумной офицерской столовой, и, шагая по тропинке к серому двухэтажному домику, с удовольствием подставила лицо теплому душистому ветерку. Щуря красивые, с подкрашенными ресницами глаза, она смотрела на легкие, удивительно белые на синем небе облака, на сочную траву, росшую по обе стороны тропинки, на скромные полевые цветы. Беспечная Анна не обращала внимания на шагавшего позади обер–ефрейтора, наклонялась и срывала на ходу смелые одуванчики с белыми пушистыми головками, сдувала с них легкие семена и веселыми глазами наблюдала, как их подхватывает и уносит ветер. Все было чудесным для Анны: и этот солнечный летний день, и сознание своей цветущей молодости, и ничем не омраченные, радужные девичьи мечты и надежды.

Ее вдруг срочно, очень срочно потребовали в домик, где, как она знала, находился какой–то секретный отдел, очевидно, контрразведка. Все это непонятно, странно и даже как–то неприятно. Какое может быть у контрразведчиков срочное дело к ней? Впрочем, у них много различных дел и обязанностей. Сейчас все выяснится, и ее любопытство будет удовлетворено. Не следует ломать над этим голову. Уже хорошо одно то, что она совершает такую приятную прогулку. Молчаливый обер–ефрейтор не в счет. Пускай себе молчит, сколько ему вздумается…

Так легкомысленно рассуждала Анна — внучка немецкого колониста. В то же время таившаяся в ней Оксана задавала себе тревожные вопросы и старалась быстро и хладнокровно найти правильные ответы на них. Где, когда, у кого и чем могла она вызвать какое–либо подозрение? Нет, поведение Анны Шеккер было безупречным. Выяснилось что–нибудь новое в биографии Анны? Ерунда. Она знает «свою» биографию на зубок, пожалуй, даже лучше, чем настоящая Анна. Может быть, знакомому летчику–лейтенанту показалось странным, что она из Эльзы Нейман превратилась в Анну Шеккер? Не опасно. Мало ли как она могла назваться при первом знакомстве с молодыми людьми… Это ее право на безобидную шутку, каприз, причуда. Многие девушки поступают именно так. К тому же знакомый лейтенант погиб смертью храбрых почти год назад. Предположим, что он, успел что–нибудь болтнуть об Эльзе. В таком случае контрразведка не стала бы тянуть целый год. Летчик и Эльза отпадают. Разгром группы, обслуживающей одну из раций? Все члены группы погибли. Связной — курносый подросток, ее давнишний знакомый по Ракитному — скрылся. Она сама помогла ему вырваться из лап полицаев. Предположим, его все же каким–то образом поймали. Он ничего не скажет. Проверено — он попадал в более сложные переплеты и никого не выдал. Остается последний связной, Андрей, ее Андрей…

Если бы шагавший позади Оксаны обер–ефрейтор заглянул в этот момент в лицо девушки, он увидел бы в ее глазах боль и страдание. На несколько мгновений Оксана победила Анну, прорвалась наружу.

Нет, нет, этого не может быть! Как она смеет даже думать об этом?.. Андрей, Андрей! Теперь ему известно главное. Какая тяжесть свалилась с ее сердца… Андрей знает, догадывается, какой огромной, страшной ценой приходится платить гитлеровцам за притворные улыбки его любимой.

Оксана прекрасно сознавала свою тайную, грозную для врага силу и гордилась, даже восхищалась ею. Она словно обладала какой–то волшебной палочкой… Гитлеровские генералы — люди, окончившие военные академии и имеющие огромный профессиональный опыт, люди, не только сведущие в своем деле, но и в отдельных случаях, несомненно, талантливые, люди, чьей мысли и воле были подвластны сотни тысяч солдат и офицеров, — эти люди у себя в штабах, в обстановке строжайшей секретности разрабатывали хитроумные планы военных операций. По их приказам дивизии шли в наступление или, закапываясь в землю, занимали оборону, их приказа было достаточно, чтобы тысячи танков собрались в бронированный кулак и тысячи крылатых машин поднялись в воздух со своим смертоносным грузом. Это действовал огромный, хорошо продуманный военный механизм, состоявший из бесчисленного количества вымуштрованных людей в мундирах и первоклассной техники, механизм, приводимый в действие согласно расчетам и планам высшего командования.

Какой ничтожно малой песчинкой могла показаться в этом мире замыслов вражеских полководцев, сражений, военных удач и поражений, в этом сплетении множества человеческих судеб скромная официантка офицерской столовой Полянского аэродрома!

Но вот она взмахивала своей волшебной палочкой… Маленький клочок тонкой папиросной бумаги с какими–то знаками попадал в руки надежных людей. Знаки на бумажке превращались в радиоволны, неслись через линию Фронта. И вдруг в колоссальной махине вражеского механизма портилась какая–то маленькая деталь. Эта испорченная деталь выводила из строя соседние, с ней связанные, и на какое–то время в ритме всего механизма слышались перебои. И кое–что в тщательно разработанных планах врага нарушалось, путалось, сдвигалось с места, расстраивалось, а иногда и летело ко всем чертям.

О, ради этого стоило рисковать жизнью, скрываться под личиной заурядной, ограниченной и враждебной ей Анны Шеккер, ежеминутно быть готовой к мучительной, ужасной смерти. Оксана знала, что в случае провала ожидает ее в таком вот скромном, безобидном на вид двухэтажном домике… На этот счет у нее не было никаких иллюзий.

У домика, окруженного невысокой, но широкой изгородью из перепутанной колючей проволоки, стоял часовой. С недобрым любопытством смотрел он на приближавшуюся к нему девушку, которую сопровождал обер–ефрейтор.

— Пропустить! — сказал обер–ефрейтор.

Часовой отступил на один шаг в сторону.

Они вошли в домик и начали подниматься по лестнице на второй этаж. Было тихо. Внизу, в какой–то комнате, стрекотала пишущая машинка.

— Налево. — скомандовал спутник или конвоир Оксаны, когда они поднялись на второй этаж. — Третья дверь направо.

Обыкновенная дверь, крашеная под орех. Что ждет Оксану там, за этим порогом? Ну, ну, начинайте свою игру в кошки–мышки… Любопытно, чем вы сможете ошеломить простушку Анну Шеккер?

Обер–ефрейтор постучал в дверь. Послышались шаги, дверь раскрылась, и на пороге появился капитан. Он был молод, хорошо сложен, с румянцем на всю щеку. За стеклами очков в тонкой золотой оправе — настороженные глаза.

— А–а, если не ошибаюсь, к нам пожаловала мадемуазель Анна Шеккер, — сказал он, посмеиваясь.

«Недавно приехал из Франции, болван», — в то же мгновение отметила про себя Оксана, и легкая гримаса неудовольствия появилась на ее лице. Она давала понять капитану, что ее неприятно задел такой тон и особенно неуместное, оскорбительное для немки слово «мадемуазель».

— Прошу… — широким жестом пригласил капитан.

И в тоне голоса, и в жесте какая–то насмешка, двусмысленность. Дескать, пожалуйте, птичка, в клетку…

Оксана вошла в комнату. Обер–лейтенант захлопнул дверь, остановился у порога. Это — хуже…

— Садитесь, Анна Шеккер, — довольно вежливо предложил капитан, показывая на стул возле стола.

Оксана села и взглянула на капитана. Теперь она рассмотрела его хорошенько. Светлые с желтоватым отливом волосы расчесаны на косой пробор. Круглое лицо, глаза прозрачно–голубые, почти серые. Умен? Пожалуй, нет — слишком мясисты и румяны щеки для умного человека. Облагораживают лицо очки. Странно, с детских лет у нее осталось уважение к людям, носящим очки. Это потому, что ее любимый учитель в школе тоже носил очки.

— Курите? — капитан улыбается.

— Нет, — улыбается Анна.

— А может быть, попробуете? — настойчиво предлагает капитан и раскрывает коробку.

В коробке сигареты, но сверху, наискось, лежит папироса со смятым разорванным мундштуком. Анна пожимает плечами, смеется, отрицательно качая головой.

— И даже вот эту папиросу закурить у вас нет желания? — делая нажим на словах «вот эту папиросу», с наигранным удивлением осведомляется капитан и высоко поднимает рыжеватые брови.

— Эту тем более… — смущенно смеется Анна. — Я вообще не курю.

— Напрасно, — как бы в сильном разочаровании тянет капитан и начинает самодовольно улыбаться. — Это очень, очень интересная папиросочка, с сюрпризом. Смотрите…

Белыми, слишком белыми и пухлыми для военного человека пальцами капитан берет папиросу и булавку с загнутым концом и торжественно, точно фокусник, исполняющий коронный номер программы, вытаскивает булавкой из мундштука папиросы ватку.

Если бы капитан вытащил из мундштука длинную извивающуюся змею с открытой ядовитой пастью, змея произвела бы значительно меньшее впечатление на Оксану, чем этот комочек задымленной ватки. «Андрей попался или предал». Пол комнаты без шума, без грохота рухнул под ногами девушки. Оксана летит в холодную бездну. Сейчас — удар! Нет, все на месте. И не Оксана, а улыбающаяся Анна сидит у столика перед капитаном контрразведки. Браво, Анна!

— Как вам это нравится? — поднимая булавку над головой, спрашивает капитан. Глаза злые, широкие ноздри вздрагивают.

Оксана с простодушным удивлением смотрит на висящий на конце булавки комочек ваты. Так, только так должна смотреть Анна. Но борьба уже началась, она идет не на жизнь, а на смерть. Вот что попало в руки капитана, вот зачем привели ее сюда.

— Вы ничего не понимаете? — зловеще, как кажется Оксане, продолжает контрразведчик, и белые пальцы его разрывают ватку, вытаскивают оттуда крохотную папиросную бумажечку. Бумажка осторожно, тщательно разглажена на столе и подвинута к Оксане.

— Что вы теперь скажете? — вопрошает капитан и потирает от удовольствия руки.

Ну что же может сказать Анна, увидя клочок смятой папиросной бумаги с какими–то буковками, знаками, цифрами? Она хлопает ресницами и смотрит на капитана. Он фокусник, пусть он и объяснит, в чем смысл его фокуса.

Но капитан не успевает сказать что–либо. В комнату быстро входит приземистый подполковник. Налитое кровью лицо, бычья шея, заплывшие жиром зеленые острые глазки.

— Готово? — не здороваясь, а только бросив суровый взгляд на девушку, хрипловато спрашивает он и, повернувшись к обер–ефрейтору, приказывает: — Приведите его.

Обер–ефрейтор исчезает.

Подполковник открывает дверцу маленького шкафика и вынимает оттуда какие–то странные инструменты — резиновую палку, маленький обруч с винтовым зажимом, подобие деревянных тисков, набор ржавых игл, спиртовку. Анна внимательно смотрит на эти вещи. Она явно заинтригована, ей и в голову не приходит, что все это орудия пытки. Спиртовка! Откуда ей знать, что на этой спиртовке будут разогревать иглы, прежде чем вгонять их под ногти допрашиваемому? Может быть, подполковник хочет вскипятить на спиртовке кофе? Впрочем, она начинает догадываться… Да, да, Анна уже видела нечто подобное в штабе карательного отряда. И в широко раскрытых глазах Анны отражаются испуг и отвращение. О, Анна всегда себя чувствовала нехорошо, когда ей приходилось присутствовать при пытках. У нее слабые нервы, она брезглива…

Но на Оксану никто не обращал внимания, и она получила несколько секунд для передышки.

В памяти возникла непрошенная, ненужная сейчас картина: полицаи выносят из горящего домика убитую радистку — худенькую, хрупкую девушку с распустившейся светлой косой. Отстреливалась, последняя пуля — себе. Такой легкой смерти можно позавидовать.

Рано о смерти. Она будет отбиваться. У нее иное оружие — улыбка, ум, выдержка, игра. Она даст бой. Шестой связной не знал, кого он встретит — мужчину или женщину. Все остальное может быть случайным совпадением. Даже комочек ватки с папиросной бумажкой. Сперва пусть разгадают, что там написано. Спокойно, Анна, это всего лишь какое–то дикое недоразумение.

В коридоре послышались шаги. Анна знала, кого приведут в комнату. И тут она точно услышала голос своего начальника — жестянщика, скрывавшегося под подпольной кличкой «Тихий»: «Любовь, нежность, сострадание и прочие нежные чувства сдайте в багаж до окончания войны. Сейчас вы имеете право только на ненависть, да и ту нужно глубоко упрятать в себе. Берегите себя. Хороший разведчик стоит целой дивизии солдат». Усилием воли Оксана подавила внезапный приступ отчаяния и подняла глаза на дверь.

В ту же секунду она забыла все. Она увидела Андрея — черные горящие глаза на бледном лице. И все, кто, кроме него, находился в комнате, перестали для нее существовать. Это продолжалось ровно столько, сколько нужно было для одного удара сердца. Андрей смотрел на нее пронзительно, с откровенным ужасом. Он не ожидал встретить ее здесь.

Оксана отвела в сторону равнодушный взгляд. Она почувствовала какую–то нечеловеческую физическую усталость. Ноги точно отнялись, спина стала влажной и липкой от пота. Она ничего не понимала, кроме одного: Андрей не предатель, он сам подозревает ее в предательстве. Что же случилось? Нет, важно не это. Важно то, что Андрей уже обречен. Он погибнет. Ей стало дурно: приступ тошноты, разноцветные круги перед глазами. Нет, она не грохнется без чувств на пол — слишком будет жирно для этого румяного капитана. Анна, казалось, рассеянно рассматривала цветочки трафарета на стене. На ее лице блуждала странная улыбка.

— Ставьте его в угол. Лицом в угол! — приказал подполковник.

Конвоиры — обер–ефрейтор и солдат — отвели Андрея в угол. Только сейчас Оксана заметила, что в углу на полу лежит большой лист фанеры и стены там свежепобелены. Она заметила и другое: левая штанина Андрея была разорвана и залита кровью. Его поймали. Вот у порога стоит третий конвоир — низенький плотный полицай с красной рожей. Выглядит именинником. Он поймал Андрея, он свидетель.

— Анна Шеккер…

Это голос капитана. Почему голос такой тихий? Ага, он наклонился к ней и говорит шепотом:

— Анна Шеккер, сегодня вы будете нашим переводчиком. Понимаете, наш переводчик заболел. Садитесь поближе.

Вот оно что! Капитан, предлагая Анне закурить и показывая ей записку, только ломался, важничал — ему захотелось похвастаться, блеснуть перед хорошенькой официанткой. Анну ни в чем не подозревают. Им потребовался переводчик, они взяли Анну. Тут нет подвоха. Это так естественно, ведь Анна была переводчицей в штабе карательного отряда. Господам из контрразведки все известно.

Оксана подвинула свой стул поближе к Андрею. Ноги казались ей чужими, пальцы рук дрожали. Она — переводчица. Слышишь, Андрей: я переводчица! Вот какое у нас последнее свидание с тобой. Лучшей пытки они не смогли бы придумать… Держись, Андрей! Всем, что в моих силах, я помогу тебе.

— Фамилия, имя, отчество?

Допрос начался.

…Пропустив Оксану мимо, Андрей остановился и нагнулся как бы для того, чтобы завязать распустившиеся шнурки на ботинках. Он поднял комочек ватки, зажал его в кулаке. Ватку можно было сунуть куда угодно, но Андрей был так взволнован своим неожиданным счастливым открытием, что в первые минуты не догадался сделать это. Ему захотелось курить. Он вынул из кармана брюк деревянный портсигар. Тут–то появилась у него мысль сунуть комочек ватки в мундштук одной из папирос. Казалось бы, более безопасное место для «посылки» трудно было найти. Чтобы потом не спутать, он положил эту папиросу в портсигаре наискось поверх других.

Так появилось первое звено в той тоненькой цепочке случайных обстоятельств, которой было суждено захлестнуться на шее Андрея мертвой петлей.

Юноша выполнял не первое поручение подпольной организации. Прежде чем назначить связным, его проверяли на других, куда более рискованных заданиях, требовавших исключительной смелости и выдержки от исполнителя. Андрей действовал в одиночку и блестяще выдержал экзамен. Он был смелым, мужественным человеком, но смелость и мужество у каждого человека имеют свои отличные черты. Тот, кто с одностволкой или даже с охотничьим ножом в руках не побоится вступить в единоборство с сильным хищным зверем, может содрогнуться от ужаса, случайно наступив в темноте на взвизгнувшую крысу.

Такая крыса попалась на пути Андрея… Он должен был отнести «посылку» к кирпичному заводу, находившемуся на другом краю города. Можно было пойти кратчайшим путем, через центр. И Андрей выбрал бы именно этот путь, если бы «посылку» ему вручила не Оксана, а кто–нибудь другой. Но теперь, после встречи с Оксаной, все выглядело в ином свете. Лежавший в мундштуке папиросы маленький комочек ваты был для Андрея неслыханной драгоценностью. Нет, драгоценность — ничтожное, глупое сравнение. В маленьком комочке была заключена жизнь, судьба той, кого он уже было похоронил в своем сердце. Она воскресла для него, потрясла, ослепила своим подвигом. Один неверный шаг, и он может погубить ее.

И Андрей выбрал дальний, окольный путь, рассчитывая, что этот путь будет полностью безопасен.

Тихие, сонные улочки окраин… Прохожие встречаются здесь редко и почти все — женщины. Пасутся тут козы, волоча за собой растрепанные веревки, дети сидят посреди дороги в нагретой солнцем песчаной пыли, играют, нагребая руками высокие холмики — «казачьи могилы». За изгородями, сделанными из сухих колючих веток, переплетенных для крепости ржавой колючей проволокой, сохранившейся еще со времени первой мировой и гражданской воен, стоят на одной ноге молоденькие яблоньки, протягивая во все стороны тонкие руки–ветви, облепленные несозревшими плодами. Хоть где–то справа высоко в небе по–комариному поют юнкерсы, звенят на высокой срывающейся ноте мессеры, здесь, на земле, тишина и покой… Андрей идет, наполненный своим счастьем.

— Кто такой? Документы!

Два полицая с карабинами на плечах. Они только что вышли из калитки, скрытые в густых зарослях сирени. Вслед за ними, пережевывая что–то и вытирая тыльной стороной ладони жирные губы, выбегает третий. Патруль… Три пары глаз недовольно, враждебно, подозрительно рассматривают Андрея и, кажется, прощупывают каждую складку его одежды. Впрочем, это обычная манера полицаев. Настроены они вполне благодушно, видимо, только что выпили и хорошенько закусили. Делать им нечего, куражатся. Андрей вынул из заднего кармана завернутые в плотную бумагу справки и передал невысокому крепышу, очевидно, старшему патруля. Документы у него были в полном порядке, он держался спокойно и уверенно.

События, происшедшие в течение последних четырех дней, возбудили тугие умы полянских полицаев до крайности. Началось с того, что небольшая группа самых нерасторопных (кто бы мог подумать!) блюстителей нового порядка совершенно случайно обнаружила квартиру подпольщиков и утерла нос гестаповцам, долгое время охотившимся за ускользавшей от них рацией. При осаде домика один из полицаев был убит, с другим произошла странная история. Он погнался за каким–то подозрительным подростком, появившимся возле домика, и через два часа был доставлен на подводе в больницу без сознания, с разбитым в кровь лицом. Толки по этому поводу шли самые различные. Говорили даже, что его ударил какой–то немецкий генерал в полной форме, которого полицейский будто бы хотел застрелить из карабина. Свидетелей–очевидцев так и не нашли. Мало осталось в Полянске таких дураков, чтобы без нужды совали в беду свои головы. Подальше от греха, будьте вы прокляты!

Домик сгорел дотла, подпольщики были убиты, рация — найдена. Четверо отличившихся полицаев получили денежное вознаграждение, у постели пятого дежурили немецкие врачи. Авторитет полянской полиции возрос, и возрос прежде всего в глазах самих полицаев. Они подбодрились, выглядели лихими вояками и поговаривали между собой, что если бы немцы не мешали им, то они бы сами уже давно выловили всех, кого нужно выловить. Только разве немцы считаются с ними?! Вот какой–то офицер ни за что ни про что изуродовал их товарища… Вдруг стало известно, что этот полицай умер в больнице, и умер нехорошей смертью: кто–то удушил его чуть ли не на глазах у гестаповцев… Как же можно работать в таких условиях?

И все же каждый полицай, почувствовав свою значительность, мечтал о том, как он выследит и накроет подпольщиков. Полицейские патрули стали придирчивей осматривать прохожих, чаще проверять документы. Подпольщики чудились им на каждом шагу.

Крепыш просмотрел документы, сытно отрыгнул и оглядел Андрея с ног до головы. Этот юноша с искалеченной рукой и синими шрамами на лице вызывал у него не подозрение а другое, более сложное и глубокое чувство. Втайне порицай ненавидел смелых людей, как может ненавидеть их человек, которого толкнула на путь предательства его собственная трусость. С обостренным вниманием рассматривал он Андрея и словно почуял в нем скрытое мужество опытного, смелого бойца.

— Подними руки! Оружие есть? Обыскать!..

Андрей криво усмехнулся (какое у него оружие!), покорно поднял руки и дал себя обыскать. Он сообразил, что старший полицейского патруля задержал его и приказал обыскать просто так, от нечего делать, вернее, от желания показать свою власть над простым смертным. Но тревога уже закралась в сердце Андрея: «Папироса… Эх, не туда следовало бы спрятать «посылку»…

Полицейские вытащили из кармана юноши портсигар, носовой платок, небольшой самодельный перочинный ножик с деревянной колодочкой, зажигалку.

— Где берешь папиросы? — спросил крепыш, открыв переданный ему портсигар.

— Сам набиваю. Гильзы нашлись старые.

— А табак?

— Лист самосада режу…

— Вот мы и закурим твоего самосада, — усмехнулся крепыш и взял папиросу, лежавшую поверх других. Остальные полицейские также взяли по одной.

Андрей стоял ни жив ни мертв. Документы и вещи ему вернули.

— Свободен. Можешь идти, — сказал крепыш.

Один из полицейских чиркнул своей зажигалкой, и все трое прикурили от огонька. Андрей увидел, как старательно сосет крепыш свою папиросу.

Он шел нарочито ровным шагом, казалось, чувствуя спиной взгляды полицаев. До угла квартала оставалось метров шестьдесят пять. Мысли путались в голове Андрея. Задание провалено. Может быть, полицай выбросит не раскурившуюся папиросу? Нет, он, пожалуй, заглянет в мундштук. Тогда все пропало. Андрей шел, меряя взглядом расстояние до угла, считая секунды, и ясно представлял себе, что делают оставшиеся позади полицаи…

Вот крепыш, не сумев раскурить папиросу, разминает ее пальцами, снова прикуривает и снова папироска «не тянет», тугой комочек ватки не пропускает воздух. Полицай заглядывает в мундштук, разрывает его, вытаскивает ватку, рассматривает ее. Сейчас он швырнет ее в сторону или…

До угла квартала оставалось метров десять.

— Эй! А ну, иди–ка сюда!

Этот окрик не относился к Андрею. Один из полицейских, увидев на другой стороне улицы знакомую женщину, окликнул ее. Но напряженные нервы Андрея не выдержали: не оглядываясь, он рванулся вперед и побежал.

Почему побежал человек, который только что шел спокойно? Ведь это тот, у которого минуту назад проверяли документы. Почему он стремительно завернул за угол? Чего он испугался? Крепыш сорвал с плеча карабин.

— Стой! Стой!

Полицейские бросились вдогонку.

Услышав крики и топот ног, Андрей с разбегу отчаянным прыжком перемахнул через изгородь и, пригнувшись, побежал наискось по саду. Сад вдруг кончился, впереди еще одна изгородь. Андрей снова прыгнул, но тут кто–то с силой дернул его за левую ногу, и он с размаху грохнулся на землю. Он упал между двумя лежавшими рядом большими желтыми тыквами, с гладкой скользкой кожурой. Рот забило мягкой землей, тыквы мешали повернуться на спину, кто–то тянул левую ногу вверх. Он все же вывернулся и увидел, что зацепился штаниной за кусок колючей проволоки.

Дорогие секунды были потеряны. Тревожные, злобные голоса полицаев раздавались где–то совсем близко. Андрей отцепил проволоку и притаился. Он понимал, что пытаться бежать уже не имеет смысла.

Полицаи нашли его. Запыхавшиеся, с красными потными лицами, они подходили к Андрею с трех сторон, наставив на него дула карабинов. Андрей поднял голову и увидел крепыша. Полицейский сжимал в зубах забытую потухшую папиросу. Он вынул ее изо рта, перевел дух и, возбужденно блестя карими глазами, сказал почти ласково:

— Вставай, дружок! Зачем бегать? От нас ведь не убежишь…

Андрей поднялся и начал отряхивать пыль со своей одежды. Он догадался о своем глупейшем промахе. Теперь так же, как и несколько минут назад, все зависело от того, что будет делать полицай со своей папиросой. Предложить ему новую?

— Руки за спину! — крикнул крепыш, заметив, что Андрей хочет сунуть руку в карман.

Тут и произошло то, чего так опасался Андрей. Крепыш прикурил от огонька зажигалки, потянул раза два, грязно выругался, разорвал мундштук и увидел ватку. Он был из догадливых. Впрочем, при иных обстоятельствах и этот дошлый полицай, безусловно, не обратил бы серьезного внимания на комочек ватки. Но сейчас он придавал значение каждой мелочи.

— Что тут у тебя?.. Не бомба случайно запрятана?

Полицейский усмехнулся и толстыми грязными ногтями развернул ватку. Увидев туго скатанную в крохотный валик бумагу, полицай побледнел и уже совершенно по–новому, со страхом и злорадством взглянул на Андрея.

— Хлопцы, вяжите ему руки! Кажись, в наши сети попало что–то крупное…

«Брешешь не очень крупное… — с тоской думал Андрей, когда ему вязали ремнем руки за спиной. — К вам попал всего лишь глупый карась. Ваше дело — можете его живьем на сковородке поджарить, но он будет один, только один…»

…Через несколько минут после начала допроса Оксана уже хорошо представляла себе все, что случилось с Андреем. Он спокойно, без запинки отвечал на все вопросы. Собственно, эти вопросы и успокоили его: они подтверждали, что Оксана попала в компанию следователей случайно, и ей пока ничто не угрожает.

Андрей правильно назвал свое имя, отчество и фамилию — Андрей Васильевич Савченко. Он не пытался что–либо утаивать из своих анкетных данных: адрес — улица Цветочная, 34, должность и место работы — ночной сторож на угольном складе железнодорожной станции Полянск, в начале войны был мобилизован в армию, попал на фронт, но в боях не участвовал, так как получил саморанение — не умел обращаться с гранатой…

Тут вмешался полицай.

— Барышня, скажите офицерам, что он брешет, собака, насчет гранаты. Не своя у него разорвалась, он, видать, немецкую из окопа выбрасывал. Я по шрамам вижу.

Оксана перевела замечание полицая. Подполковник буркнул:

— Не имеет значения. Спросите, какие у него есть родственники в городе.

Андрей ответил:

— Мать. Она уехала в село. Больше родственников нет.

— В какое село, когда?

— Уже давно. Больше месяца. Я не знаю, в какое село. Она — портниха, ездит по селам и этим зарабатывает.

Подполковник подошел к вынутым из шкафчика инструментам, повертел в руках обруч, пробуя, как действуют зажимы.

— Спросите его, где и у кого он получил записку, скажите, пусть он говорит правду — только правдивые показания могут облегчить его положение.

Оксана давно уже ожидала этого главного, узлового вопроса. Какой–нибудь исключительно удачный ответ мог оказаться спасительным для Андрея. Она учитывала, что должна абсолютно точно переводить все вопросы и ответы: в комнате находился полицейский, внимательно прислушивавшийся к допросу, кроме того, кто–нибудь из немцев мог знать несколько русских слов… Подсказка могла вызвать подозрение, погубить… И все же, чтобы помочь Андрею, она готова была пойти на риск, каким бы огромным он не был. Но на этот раз ее выдумка оказалась бессильной. Любая ложная версия о том, как мог попасть комочек ваты с запиской в мундштук папиросы собственной набивки, казалась вздорной, удручающе неправдоподобной. Существовала только одна версия — истинная…

— Говорите правду. Слышите? Правдивые показания могут облегчить ваше положение. Где и когда вы нашли…

Точно не сумев подобрать нужное слово, Оксана запнулась. В ту же секунду за ее спиной у стены беспокойно и настороженно зашевелился полицай.

— …получили записку, — поправилась девушка. — Где и от кого? Не лгите, это не поможет.

— Какую записку?

Девушка оглянулась на подполковника.

— Он спрашивает, какую записку.

— Переведите еще раз, чтобы он говорил правду. Последнее предупреждение. Скажите, что через минуту он запоет у меня, как соловей по нотам.

Андрей ответил, что он не понимает, о какой записке идет речь.

Подполковник подошел и ударил юношу резиновой палкой по голове. Андрей пошатнулся и повернул голову.

— Не оглядываться! — завопил подполковник и ударил еще раз. — Ты будешь говорить правду, грязная свинья?

Оксана перевела. Андрей пожал плечами.

— Но я говорю правду.

Снова вмешался полицейский.

— А вы, барышня, спросите, почему он удирал от нас? Чего это он так испугался?

У Андрея был готов ответ.

— После ранения у меня начали появляться припадки. Вроде как псих… Вдруг срываюсь с места, бегу и где–нибудь прячусь. Так получилось и в этот раз. Это от контузии. Я ни в чем не виноват.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил подполковник.

Оксана перевела вопрос полицая и ответ Андрея.

— Пусть полицейский слушает и молчит, — недовольно сказал подполковник. — Все ясно! Сейчас мы заставим его говорить. Господин капитан, халат!..

В комнате стало тихо. Шаги и легкий шорох ткани сопение подполковника. Тонкая струйка крови текла по худой шее Андрея. Оксана оглянулась. Гитлеровцы натягивали на себя халаты из плотной серой ткани, глухие спереди, завязывавшиеся сзади на тесемки. Оксана поняла — спецодежда. Мундиры должны быть чистыми. Все предусмотрено… Сейчас Андрея начнут пытать

— Господин подполковник, разрешите сделать ему последнее внушение? — спросил капитан.

— Вы думаете, поможет? Попробуйте. Только недолго…

Капитан подошел к Оксане и прикоснулся к ее плечу кончиками мягких пальцев.

— Переведите. Слушай, Андрей Савченко. Ты, очевидно, храбрый и умный человек. Мы уважаем храбрецов, даже если они наши враги. Но храбрость, проявляемая бесцельно, — это глупость. Сейчас твоя храбрость глупа и бесцельна. Мы уже знаем главное. В записке указано название нового полка, недавно прибывшего сюда, в Полянск. Таким образом, записка написана кем–то из русских, работающих на аэродроме, и она предназначена для тех, кто должен передать эти сведения по радио. Мы уже нашли один радиопередатчик, тебе это. должно быть, известно. То, что ты попал в наши руки, не случайность… За тобой следили. Если ты не глуп и достаточно сообразителен то можешь сделать правильный вывод: среди вас имеется человек, состоящий у нас на службе. Ты ведь уже гам догадываешься об этом… Со временем этот агент выдаст нам всех твоих товарищей. Как видишь, упираться, молчать для тебя не имеет никакого смысла. Учти, мы найдем твою мать, любимую девушку, и они будут мучиться, обливаться кровью у тебя на глазах. Зачем такие ненужные страдания и жертвы? Ведь если ты нам все расскажешь, это не будет предательством: тебя и твоих товарищей уже предал другой. От этой железной логики не уйдешь. Жизнь дается человеку только один раз. Один раз, Андрей Савченко! Об этом тоже следует подумать… У тебя есть путь к спасению: нам нужны смелые, храбрые люди. Мы могли бы перебросить тебя в другое место, и ты бы работал, не боясь мести, в безопасных условиях. Твоя жизнь в твоих руках, Савченко. Решай.

Голос капитана, даже когда он говорил о железной логике, звучал дружелюбно и ласково, но с такой долей приторной фальши, что Оксана, переводя его слова, испытывала тошноту.

— Меня принимают за кого–то другого. Поверьте, я не понимаю, о какой записке они говорят. Это недоразумение. Клянусь, я не получал записки, у меня нет товарищей.

Как только Оксана перевела первую фразу ответа Андрея, капитан отдернул пальцы, словно ожегся об ее плечо. Подполковник захохотал: ему было приятно, что внушение капитана ни к чему не привело. Он, видимо, был убежденным сторонником других, более эффективных методов следствия.

Оксана слегка откинулась назад и нащупала спиной спинку стула. Ей нужна была опора, она знала: сейчас подполковник пустит в дело свои инструменты, и боялась, что, потеряв сознание, может сразу же свалиться со стула.

Все дальнейшее походило на ужасный, мучительный полусон. Очевидно, так чувствует себя человек во время тяжелой операции, когда наркоз уже прекращает свое действие, сознание возвращается, но чувства притуплены, тело кажется чужим, окаменевшим. Оксана переводила то, что ей приказывали переводить, и словно откуда–то издалека слышала свой голос, казавшийся странным, омертвевшим, точно был он записан прежде на пластинку или пленку и теперь его воспроизводил какой–то звуковой аппарат. «Говори правду!», «Свинья, кто дал тебе записку?», «Кто твои товарищи?», «Кто тебя послал?», «Кто должен был встретить? Говори! Ты у меня скажешь правду, негодяй!»

Почти все инструменты подполковника были испробованы на Андрее. Он стоял в углу на коленях, со связанными за спиной распухшими, исколотыми, окровавленными руками, прислонившись плечом к стене, чтобы не упасть. Подполковник, обессиленный, со злым, розовым, покрытым испариной лицом, курил сигарету и наблюдал, как обер–ефрейтор пристраивает на голове юноши обруч.

Андрей вдруг всхлипнул, спина его задрожала. Оксана услышала тихие слова:

— Не виноват… Люблю, верю… Глупо все… Последний раз… До конца… Прости…

Он обращался к ней, прощался с ней, говорил ей последние слова любви.

— Что он бормочет? — спросил подполковник, настораживаясь.

— Какие–то отрывочные, бессвязные слова, — ответила Оксана. — Как будто бы молится.

— Переведите.

Оксана перевела.

— Чушь! Разве он верит в бога?

— Подполковник спрашивает: вы верите в бога?

— Верю, преклоняюсь… — чуть слышно шептал Андрей. — Единственному… До конца, до конца…

Оксана была близка к помешательству. Андрей догадывался об этом, он ободрял ее, просил выдержать все до конца.

— Он не отвечает, — сказала Оксана подполковнику сердито. — Молится.

— Ну, молитва ему не поможет. Обер–ефрейтор, готово? Начинайте!

В сознании Оксаны наступил какой–то провал. Она сидела, стиснув зубы, прикрыв глаза вздрагивающими ресницами. Пришла в себя от едкого запаха нашатырного спирта. Андрей лежал в углу. Глаза его были закрыты, на потный бледный лоб упали черные растрепанные волосы. Обруч, стиснувший окровавленную голову, был похож на терновый венец. Обруч торопливо сняли, на лицо Андрея плеснули из флакона нашатырный спирт. Андрей не пошевельнулся и не застонал. Ему развязали руки. Наклонившись, подполковник с серьезным, сосредоточенным лицом щупал пульс. Он выпустил руку юноши, и она мягко ударилась о пол.

— Вы говорите — внушение, — язвительно сказал подполковник, взглянув на капитана. — Видите, что это за штучка. Мы еще попотеем, пока получим от него признания.

Подполковник снял с себя халат и, подойдя к умывальнику, начал старательно мылом и щеткой мыть руки.

— Допрос закончен, господин подполковник? — спросил капитан.

— Да! На сегодня хватит. Он еле дышит. Пусть оттащат его в подвал. Постелить соломы, положить на правый бок. Пусть отдохнет.

Вытирая полотенцем руки, подполковник брезгливо оглядел комнату.

— Спрячьте инструменты, капитан, наведите здесь порядок.

Он вышел. Обер–ефрейтор и полицай подхватили Андрея под руки и вытащили в коридор. Послышались равномерно повторяющиеся звуки — глухие удары. Это стучали ноги Андрея, бившиеся о ступени лестницы. Звуки затихли.

Капитан открыл окно. Оксана бесшумно, полной грудью вдохнула свежий воздух. Она овладела собой. Правда, с ее ногами происходило что–то странное. Нужно было подняться со стула, но ноги точно отнялись, она не чувствовала их, не могла двинуть ими. Оксана испугалась — а что если она не сможет подняться? Это выдаст ее… Во время допроса капитан несколько раз бросал на нее удивленные взгляды. Нужно опередить его.

— Господин капитан, дайте сигарету.

— Но ведь вы не курите.

— Ах! — Оксана беспомощно махнула рукой. — Я в таком состоянии… Чувствую себя совершенно разбитой.

Капитан раскрыл портсигар и протянул его девушке. Он внимательно смотрел на нее.

— Как же вы работали раньше? Ведь, надеюсь, в карательном отряде вы могли наблюдать сценки получше этой…

Оксана прикурила от огонька зажигалки, услужливо приподнесенной ей капитаном, и сделала глубокую затяжку.

— О, у меня были крепкие нервы. Я их совершенно испортила после того, как на штаб отряда напали партизаны. Только богу известно, что я пережила в ту кошмарную ночь. При одном воспоминании мне становится дурно. Нет. я не смогла бы работать переводчицей. Я ненавижу этих людей и, признаюсь, мне становится страшно в их присутствии. Вы мужчина и не поймете.

Она сделала подряд две глубоких затяжки, набирая полные легкие дурманящего дыма. Голова кружилась, как у пьяной, но пальцы на ногах ожили. Она поднялась, придерживаясь рукой за спинку стула.

— Я могу идти?

Капитан поклонился, щелкнул каблуками.

— Да, вы свободны. Благодарю за услугу. И, надеюсь, Анна Шеккер, вы понимаете: все то, что вы здесь видели и слышали, не подлежит разглашению… — Он игриво пригрозил ей пальцем. — Имейте в виду, нам сейчас же будет все известно…

Оксана устало улыбнулась.

— Конечно, господин капитан. Я ведь прекрасно понимаю. В этом отношении я для вас вполне надежный человек.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. — капитан закивал головой и продолжал более интимным тоном: — Кстати, очень странно, что мы до сих пор не договорились с вами… ну, о некоторых так сказать, услугах. Это просто наше упущение. Но мы исправим ошибку, не так ли? Вы не бойтесь, мы не будем обременять вас сложными поручениями. Так, пустяки… Иногда наши летчики подопьют и болтают лишнее. Ну, и разговоры официанток. Вы знаете наш шутливый девиз?

Как бы заинтригованная, Оксана широко раскрыла глаза. Она изнемогала, силы покидали ее. Когда же этот подлец закончит свою болтовню и она сможет уйти из этой комнаты?

— Ах, вы не знаете? Серьезно? Это что–то вроде народной мудрости. Да, сам наш народ сочинил такой шутливый девиз: «В кармане у каждого немца должно находиться ухо гестапо». Ха–ха! Очень удачно и символично. Не правда ли?

Он ломался, заигрывал и, видимо, очень хотел понравиться Анне Шеккер.

— Я немножко устала, — сказала Оксана, — и у меня чуточку кружится голова от сигареты.

— Да, да, я понимаю, — засуетился капитан. — Мы об этом поговорим в следующий раз. В смысле вознаграждения вы не беспокойтесь… У нас есть возможности. Ну, что–нибудь там из одежды, дорогих вещей. Мы вас не обидим.

— А что мне сказать начальнику столовой?

— Все в порядке! Я ему позвоню.

Наконец–то галантный, сияющий белозубой улыбкой капитан открыл перед Оксаной дверь.

Выйдя на крыльцо, она услышала, как капитан крикнул из раскрытого окна часовому: «Пропустить!»

Она не пошла в столовую, а сразу же направилась в город. У нее не хватило бы сил бегать с подносами, улыбаться, отвечать на шутки. Сегодня она и одной минуты не могла быть Анной Шеккер.

И все же внешне она ничем не выдала себя.

Шла по улицам, как лунатик. Лицо сохраняло свою обычную непроницаемую маску. Идет немка, красивая, самовлюбленная, довольная жизнью, владелица небольшого имения в пятьдесят десятин… Прохожие невольно сторонились, она проходила мимо с гордо поднятой головой, не видя и не замечая никого.

…На следующий день рано утром, как только Оксана пришла на работу, в столовой снова появился знакомый обер–ефрейтор из серого двухэтажного домика. Он остановился у дверей и, поймав вопросительный взгляд девушки, едва заметно усмехнулся, кивнул головой на дверь и вышел.

Анну Шеккер приглашали на допрос.

И снова обер–ефрейтор шел позади, молчал. Но Оксана знала: ей ничего не угрожает, гестаповцам нужен переводчик. Нежная заря окрашивала небо на востоке в золотисто–розовые тона, предвещая тихий жаркий солнечный день. Как всегда, природа оставалась безучастной к судьбам людей.

Еще вчера Оксана заметила несколько кустиков цыганочки, росшей с правой стороны тропинки в густой траве. Красивый цветок цыганочка! Тоненькие смуглые стебельки гнутся под тяжестью плотных красных бутончиков, будто роняют на землю кровавые слезинки, а распустится бутончик — сразу выпрямится стебелек, и алеют лепестки, как крохотные уста, раскрытые для поцелуя. Оксана нашла глазами цыганочку и сорвала у корня несколько стеблей. Андрей увидит и поймет…

Румянощекий капитан был у себя в кабинете. Он рассеянно поклонился девушке.

— Присядьте, пожалуйста, Шеккер. Я вас вызвал на минутку. Сейчас приедет подполковник.

Гитлеровец был сильно расстроен. Очевидно, у него имеются какие–то крупные неприятности по службе. Эти неприятности связаны с Андреем. Андрей убежал?! Оксана готова была вскрикнуть от радости. Однако мысль о побеге была такой сказочной, такой невероятной, что, на мгновение ярко вспыхнув в мозгу девушки, тотчас же погасла. Нет, от них ему не убежать. Они вцепились в него мертвой хваткой.

Оксана заметила на столе у капитана странный предмет — круглую жестянку с зазубринами по краям. Это, пожалуй, было донышко обычной консервной банки, вырезанное острым ножом. Донышко лежало возле чернильного прибора на куске старой смятой газеты и казалось залитым темной патокой. Вчера этой жестянки на столе не было.

— Пойдемте, Шеккер, — торопливо сказал капитан, услышав, что к дому подъехала легковая машина.

Они поспешно сбежали по лестнице на нижний этаж и встретили мрачного подполковника. Он не поздоровался, не остановился, пошел вглубь коридора. Капитан и Оксана двигались за ним. Впереди появились солдат и обер–ефрейтор. Откозыряв, открыли дверь. Капитан ускорил шаги, опередив подполковника.

— Осторожно, есть выбитые ступеньки.

Один за другим начали спускаться вниз. Воздух был затхлым, тяжелым. Как только ступеньки кончились, капитан уклонился вправо и произнес негромко:

— Осторожно…

Оксана увидела у стены что–то длинное, покрытое куском ржавого промасленного брезента. Это мог быть куль соломы или мешок, но девушка прошла мимо, почти припадая к противоположной стенке: то, что лежало на полу, почему–то вызывало у нее инстинктивный страх. Солдат открыл железную дверь, ведущую в помещение подвала. Оксана ожидала, что она сейчас увидит Андрея.

Но подвал был пуст. Лучи фонарика скользнули по вороху смятой перерытой соломы, укрывавшей цементный пол, и осветили стену.

— Переведите.

Оксана увидела выцарапанные на плотной штукатурке буквы и похолодела. Три слова: «Верю, люблю, боюсь». Она перевела на немецкий эти три слова.

— Что они могут означать? — спросил подполковник.

Девушка повторила свой перевод.

— Я понял! — раздражительно дернул плечом подполковник. — Какой смысл? Возможно, для русских эти слова имеют какое–то особое, символическое значение.

— Нет. Есть символические слова: вера, надежда, любовь. Раньше этот религиозный символ изображался в виде креста, якоря и сердца. Но тут не совпадает: третье слово не «надеюсь», а «боюсь». Значит, не надежда, а страх.

— Ну, страха у него было достаточно, — мрачно сказал капитан.

— А во что он верил?! — рявкнул подполковник. — Во что могла верить эта проклятая скотина?

Оксана знала, кто выцарапал эти слова, и понимала, что они должны означать: «Верю тебе, люблю тебя, боюсь за тебя». Это хотел сказать ей Андрей. Он догадался, что ее приведут сюда. Он боялся, что на допросе, видя, как его мучают, Оксана не выдержит и выдаст себя. Он — умер.

— А кто написал эти слова?

Переводчица могла позволить себе задать такой вопрос, не вызывая подозрений.

— Тот, кого мы допрашивали вчера, — сказал капитан. — Он нашел в соломе жестянку — крышку консервной банки, сперва выцарапал слова на стене, а затем перерезал этой жестянкой горло.

Теперь не оставалось никаких сомнений: ее Андрей мертв. Она слышит траурную мелодию, она видит, как склоняются к земле знамена…

— Слушайте, как вас… — повернулся к девушке подполковник.

— Анна Шеккер, — поспешно подсказала Оксана.

— Слушайте, Шеккер, ведь он еще вчера бормотал эти слова. Не так ли?

— Да, он бормотал… Я переводила вам все дословно. Слова «верю, люблю» он повторял особенно часто, но слова «боюсь» я не помню. Такого слова я ни разу не слышала.

Подполковник еще раз скользнул фонариком по стене.

— Мерзавец! Грязная свинья. Он одурачил нас, как мальчишек. Надпись сфотографировать и стереть. Солдата, который не осмотрел солому, под арест на пять суток. На десять! Свинья.

Бормоча проклятья, подполковник вышел из подвала. Капитан вежливо пропустил Оксану вперед. На ступеньки лестницы, ведущей наверх, падал сеет, и Оксана еще раз увидела у стены что–то, покрытое куском грязного брезента и теперь смутно напоминавшее форму человеческого тела. Это было тело Андрея.

В правой руке Оксана все еще держала успевший увянуть цветок цыганочку. Она вспомнила о нем. И когда проходила мимо, то, не глядя вниз, разжала пальцы и уронила цветок на брезент.

Недаром сорвала она эти стебельки с повисшими, алыми бутончиками нераспустившихся цветов. Это были те цветы, которые смогла она принести на могилу Андрея.

Никто не заметил…

12. ЖИВЫЕ ПРОДОЛЖАЮТ БОРЬБУ

Оксана очнулась в своей комнате. Она не помнила, как шла с аэродрома домой, не помнила ничего из того, что произошло после посещения подвала в сером двухэтажном доме. Этот отрезок времени словно выпал из ее сознания. Но она — на свободе… Значит, ничего особенного не случилось. Очевидно, она сумела механически сыграть свою роль до конца: улыбалась, что–то отвечала капитану и, не заходя в столовую, ушла в город, домой. У нее хватило сил на этот путь. Инстинкт самосохранения увел ее подальше от глаз людей.

Теперь она лежала на кровати ничком, уткнувшись лицом в белоснежную подушку. Подушка была сухой, горячей. Неужели она серьезно заболела? Похоже. Тело кажется парализованным. Самое страшное, если наступит беспамятство и она начнет бредить. Она назовет в бреду имена, клички подпольщиков, имя Андрея в первую очередь. Тогда — все пропало.

Нет, так не годится. Нужно овладеть собой. Нужно подняться с постели, умыться хотя бы, привести в порядок прическу. Сейчас, сейчас… О, она молодец, она умница, она заставит себя подняться. Только бы пересилить эту боль в груди. Никогда еще не испытывала она такой боли. Это болит душа. Какая душа? Чепуха!.. Судьба, душа, предчувствия — все чепуха! Моральная травма — вот как это, кажется, называется по–научному. Боль пройдет… Все пройдет. Она смелая, бесстрашная разведчица. Это — главное. Она вынослива и живуча, как кошка. Самое ужасное она уже пережила. Сейчас нужно подняться, обтереть тело по пояс мокрым полотенцем, и она снова будет бодра.

Но тело отказывалось повиноваться. Оно требовало абсолютного покоя. С большим трудом Оксана слегка повернула голову. На деревянном крашеном полу дымились золотые пятна; косые столбики солнечного света, мутные от множества движущихся в воздухе пылинок, уходили вверх, к окну. Оксана долго следила за движением пылинок. Она — пылинка. Все люди — ничтожные пылинки. Суетятся, радуются, страдают. В какой–то книге она читала нечто подобное. «Человек — это звучит гордо». Андрей — гордая, красивая пылинка — исчез из освещенного солнцем столбика, а она, Оксана, все еще кружится. Зачем? Смешно. Печально и смешно…

Оксана вздрогнула. В открытое окно донесся тягучий, унылый голос жестянщика.

— Ведра! Старрые ведра латаа–аю! Па–суду па–а–яять!

Это шел Тихий.

Что ему нужно? Он ведь и так, очевидно, все знает. Анны Шеккер нет дома… Тихий покричит и пройдет мимо. Скорей бы.

Девушка закрыла глаза. Темнота успокаивала ее. Больше ей ничего не нужно. Вот так лежать, не двигаясь, ни о чем не думать.

— Па–а–яять! Ка–астрю–лии! Па–а–сууду! Ведра! — совсем близко раздался требовательный и тревожный голос жестянщика.

Тихий приказывал Оксане подняться и выйти к нему навстречу. Вот снова у самого окна:

— Жестяя–яные раа–боты! Ремо–оо–нт!

Оксана лежала, не подавая признаков жизни. Темнота, покой… Тихий уйдет. Он уже, пожалуй, прошел мимо. Вдруг она спрыгнула с кровати, высунула голову в открытое окно и с отчаянием крикнула:

— Дядя! Эй, дядя! Зайдите!

— Иду, иду, барышня! — торопливо отозвался невидимый за густыми кустами сирени жестянщик.

Оксана ожидала его на крыльце, выходившем во внутренний дворик. Тихий появился из–за угла дома. Он шел, согнувшись под тяжестью перекинутой через плечо большой кожаной сумки — худенький старый человек, с трудом передвигающий ноги в стоптанных парусиновых туфлях. Морщинистое загорелое лицо с сильно запавшими, поросшими седой щетиной щеками, выражало тупую покорность судьбе. Доживающий свой век мастеровой…

— Это вы звали, барышня? — спросил он громко и бросил поверх сползших на нос очков косой, испытующий взгляд на девушку.

Оксана молчала. Она стояла на крыльце в одних чулках, растрепанная, бледная.

— Н–да… — темными, обожженными кислотой пальцами Тихий в замешательстве поскреб небритый подбородок: жалкий вид девушки испугал его. — Ну что ж, покажите вашу кастрюльку. Не глядя, цены не назначают…

И он бережно снял с плеча сумку.

Когда Оксана вынесла кастрюлю, жестянщик, сгорбившись, сидел посреди дворика на камешке, положив на колени загорелые, натруженные руки. Он, очевидно, был всецело поглощен своими мыслями и не слышал шагов девушки. Жестянщик очнулся, когда Оксана, не заметив лежавшей на траве сумки, задела ее ногой и чуть не упала.

— Осторожно, ты… — прошипел он испуганно и тотчас же бережно подтянул к себе сумку. — Тут у меня… Рванет — от нас одно воспоминание останется. Для другой компании инструмент заготовлен…

«Ага, — равнодушно и как–то механически отметила про себя Оксана. — Он ходит без оружия, но в сумке спрятана самодельная бомба. Какая–нибудь железная трубка или коробка, начиненная взрывчаткой. При обыске сумка сработает. Он готов ко всему и предпочитает легкую смерть.

— Что ж, маленькая дырочка есть, — говорил между тем жестянщик, озабоченно осматривая дно кастрюли против солнца. — Пустяк. Сейчас запаяю — будет как новая! — И, раскрывая крышку сумки, спросил шепотом: «Что передала новому связному?»

— Записку. Было название полка — «Крылья Германии».

— Ясно, — нахмурился Тихий. — А зачем тебя вызывали в военную разведку?

— Переводить. У них заболел переводчик.

Жестянщик резко повернулся и, сорвав очки с носа, почти с ужасом в широко раскрытых глазах посмотрел на девушку.

— Как?! Ты была на допросе? Ты его видела?

— Да.

Очки задрожали в руке жестянщика. Сжав губы, он отвернулся, ссутулился.

— Как он держался?

— Хорошо. Он покончил с собой…

— Знаю.

Тихий вынул из сумки напильники, наждачную бумагу, бутылку с соляной кислотой. Зубами вытащил пробку — кусочек очищенного от зерна кукурузного початка, сплюнул, сердито оглянулся по сторонам.

— Беда, Ромашка, не везет нам в последнее время: лучших людей теряем. Вот и ты… как я вижу, захворала…

Девушка не ответила. Не поднимая головы. Тихий неопределенно хмыкнул.

— Что ж, — после непродолжительного молчания сказал он с тяжелым вздохом. — Придется с тобой расстаться. Приготовься. Может быть, этой же ночью переправим тебя.

— Куда? — вяло спросила Оксана. Смысл слов жестянщика еще полностью не доходил до ее сознания.

— Подальше от Полянска. Отдохнешь, придешь в себя, и постараемся пристроить где–нибудь на новом месте. А тут слух пустим, будто тебя убили партизаны за участие в допросе их связного.

Это Оксана поняла. Слух об убийстве Анны Шеккер — хорошо. Место немочки займет или уже занял кто–нибудь другой. Все в порядке. Ей, Оксане, дают возможность передохнуть. Она спросила почти равнодушно:

— Вы нашли мне замену?

Тихий отрицательно покачал головой.

— Как? — встрепенулась девушка. — А аэродром?

— Аэродром оголяется. Девчонки в столовой не подходят — барахло. Вторую немку нам не придумать: нельзя повторять прием. Анна Шеккер выходит из игры. Эта карта бита. Подбросить новенького — начнут следить.

На скулах Оксаны появился слабый, лихорадочный румянец.

— Значит, мне нужно оставаться, — сказала она покорно. — Я останусь.

— Нет.

— Не понимаю… — пробормотала девушка, быстро замигав глазами. — Ведь аэродром — главный объект.

— А что делать? — сердито снизу вверх взглянул на нее Тихий. — Ты работать не сможешь. Я вижу твое состояние… Не виню: людей железных нет.

Казалось, Оксана пробуждалась ото сна. Она торопливо взглянула на ручные часы. Привычным движением поправила волосы, облизнула сухие губы.

— Обед начнется через полтора часа. Я отдохну немножко, пойду туда, успею…

Жестянщик снова покачал отрицательно головой.

— Нельзя тебе. Запрещаю. Анна должна быть веселой, без пятнышка. А ты… Посмотри на себя — не человек, а тень. Едва на ногах стоишь. Обморок в столовой, грохнешь поднос с посудой на пол. Это, знаешь, верный провал. Я бесполезных жертв не признаю.

Он чиркнул зажигалкой. Вспыхнул шумный огонь паяльной лампы. Закусив губу до боли, Оксана смотрела, как рвется из трубки неистовое, прозрачно–голубое пламя. Да. Тихий прав. Сейчас она очень слаба. Внезапная, ничем не оправданная перемена с Анной Шеккер бросится всем в глаза. Но Тихий… Чего он мучит ее? Суровый, бессердечный человек. Не умеешь сказать теплое слово — прикажи! Есть сила приказа. Прикажи своей разведчице снова стать Анной Шеккер, веселой, беспечной немочкой.

— Дайте мне два дня, — жалобно попросила девушка. — Сейчас я не могу… Через два дня я снова буду в форме, никто не заметит… Полежу дома, скажу, что болела.

Тихий держал над пламенем паяльник. Лицо его сохраняло суровое, непреклонное выражение.

— Нельзя. Это еще хуже… Странная болезнь! Они не дураки. Виду не подадут, выследят и в один день, в один час всех накроют. Говорю тебе — Анна должна быть чистенькая, как стеклышко.

И он добавил с горькой, мучительной насмешкой:

— Да, Шеккер для нас потеряна. Жалко! Уж очень хорошая, симпатичная барышня была…

Только тут со всей беспощадной ясностью открылась перед Оксаной сущность создавшегося положения. Вопрос стоял о жизни или смерти Анны Шеккер. Право решить этот вопрос Тихий предоставлял своей разведчице. Он не утешал ее, не уговаривал, не подбадривал и не приказывал. Может быть, он понимал, что самые хорошие слова сейчас не нужны, а самые строгие приказы — бесполезны. Тихий требовал ответа.

Отказаться от немочки, «умертвить» ее не представляло труда — Анна Шеккер была всего лишь именем. Но за это имя заплачено дорогой ценой. Оно словно впитало в себя и кровь тех, кто погиб, похищая настоящую переводчицу в штабе карательного отряда гитлеровцев, и смертельный риск тех, кто с документами и одеждой Анны разыскивал больную Оксану, чтобы превратить ее в невидимку, и надежду тех, кто, даже не зная о существовании Оксаны, верил, что в тылу у гитлеровцев действуют бесстрашные люди, добывающие для армии ценнейшие сведения о противнике.

Анна Шеккер не могла умереть. Она слишком дорого стоила. Дороже жизни разведчицы, назвавшейся этим именем.

Девушка не видела ничего перед собой. Ей казалось, что она стоит на краю высокого, страшного обрыва. Она слышала, как сердито, ненасытно шипит пламя лампы, и это пламя словно пробивалось ей в грудь, жгло сердце. Ненависть! Ее сила — ненависть! Пусть пылает неугасимый, никем не видимый огонь святой ненависти и также невидимо испепеляет врагов. Анна Шеккер — оружие. Оксана не выпустит этого оружия из рук!

— Сейчас…

Девушка стиснула зубы, проглотила горький комок и, не сказав ни слова, пошла в свою комнату.

Минут через семь она вышла на крыльцо все еще бледная, с темными кругами у глаз, но уже посвежевшая, причесанная, подтянутая.

Невдалеке от Тихого, склонив русые головки, застыли два соседских мальчика, с ребячьим любопытством наблюдавшие за работой жестянщика.

— Вам что тут! Марш!!

Мальчишек точно ветром сдуло. Их босые пятки мелькнули над затрещавшим тыном. Соседские детишки боялись квартирантки тети Насти хуже огня: немкеня, гордая и злая, как черт. Из–за тына донесся негромкий возглас:

— Колбаса, капуста!

Тихий спокойно и внимательно оглядел Оксану.

— Ничего, — произнес он одобрительно. — Другой разговор…

— Сегодня буду разговаривать с Беккером, — сухо сказала Оксана.

— Ты не горячись. Не рановато?

— Пора.

— Смотри… Тебе видней. Может, оружие подбросить?..

— Не нужно. Я в Беккере уверена.

— Завтра встретит второй или третий связной. Будем начеку. И еще один человек понаблюдает со стороны. Может, за тобой уже слежка.

— Вы, дядя, не копайтесь, как жук в навозе, — резко и недовольно сказала Оксана, прислушиваясь к голосам на улице. — Я из–за вас опаздываю. Сейчас хозяйка придет.

— Минуточку, барышня, кончаю, — усмехнулся Тихий и ловко подхватил на кончик паяльника каплю расплавленного олова. — Я вас не задержу. Вот только тут подбавить на всякий случай. Готовьте денежки. Ну, слава богу, — продолжал он шепотом, — воскресла моя голубка… Я ведь утешать не могу, Ромашка. Таланта на это не имею. Скажу тебе только…

Он запнулся, кашлянул и еще ниже наклонил голову. Голос стал хрипловатым.

— Пожалуй, нужно сказать, чтоб ты знала, как нам приходится. Нашу радистку убитую видела?

— Да.

— Вот. Наташенька… Моя дочь родная, меньшенькая… Восемнадцать годиков всего. Кто утешит? Нет нам утешения… Принимайте вашу кастрюльку и платите денежки, барышня хорошая.

Тихий отставил кастрюлю, снял очки и вытер грязным платочком глаза.

— Стариковские глаза: слезятся на ветру, проклятые…

Он уже складывал инструмент в сумку. Пораженная Оксана не знала, что сказать Красивая, хрупкая девушка со светлой косой — дочь Тихого. «Младшенькая»… Он знал о гибели дочери, и его горе было не меньшим, но оно не подкосило его. Тихий оставался на посту. Ходил по городу, кричал нараспев, паял посуду, латал старые ведра… Он организовал убийство полицейского в больнице, отвел удар от организации, наладил прерванную связь. Вот он. усталый, внешне равнодушный, пересчитывает поданные ею деньги, слюнявя грязные, обожженные кислотой пальцы.

— Ну, что задумалась?.. У кого теперь горя нет? Головку выше, веселей держи. Тебе…

Тихий не договопил. Послышался стук калитки, и из–за угла вышла тетя Настя.

— Аня, ты еще дома?

— Сейчас ухожу.

Жестянщик поплевал на деньги — почин! — и спрятал их в карман.

— Как ваше ведро, хозяюшка? — спросил он у тетки Насти, вешая на плечо сумку. — Работой довольны? Не течет?

— Вроде нет.

Тихий удовлетворенно хмыкнул, свертывая цыгарку.

— Вот я и говорю барышне… важно, говорю, не то, что дорого стоит, лишь бы работа была настоящая, качественная была. Сейчас какой мастер пошел? Тяп–ляп, партачи!..

— Какой сейчас мастер — неопытная молодежь, — охотно поддержала его тетка Настя.

— Мало учены, — кивнул головой жестянщик, зажигая цыгарку. — А я своему мастерству еще в гражданскую войну учился. Да! Еще господам белым офицерам посуду паял, и вполне довольны были… Нет, я считаю так: если уж припаял — так накрепко, чтоб не даром денежки были плачены.

Он затянулся цыгаркой, закашлялся и, бормоча что–то под нос, поплелся к калитке.

Фельдфебель Иоганн Беккер обычно появлялся в столовой, когда оттуда уходили летчики. Он садился за служебный стол, отделенный от зала тонкой марлевой занавеской, и, не поднимая глаз от тарелок, торопливо съедал свою порцию. Несомненно, он сторонился общества летчиков, не упускавших случая в виде развлечения зло подшутить над каким–нибудь тыловиком. Тыловиками были для них все, кто оставался на земле и не делил с ними ежедневного риска в воздушном бою. И, конечно, штабной писарь фельдфебель Беккер, какие бы секретные бумаги он не перепечатывал на своей машинке, относился к числу ничтожных тыловых крыс.

Анна редко обслуживала этого скромного посетителя. Но сегодня, едва фельдфебель уселся за столик, она поставила перед ним тарелку с рисовым супом. Девушка даже не взглянула на него, не произнесла ни слова. Она и раньше почти никогда не задерживала взгляда на фельдфебеле Беккере, словно позабыла о давнишнем, так взволновавшем его разговоре. Неужели забыла? Удивительно. Но Курта она видела, знала… Это несомненно! Курт исчез. С января прошлого года — ни одной весточки. Он мог сообщить о себе: тот адрес, на который шли письма, не изменился. Эта девушка появилась у них в апреле. Да, она знала Курта, помнила черты его лица и даже смогла уловить сходство в лицах братьев. Зачем ее водили в военную разведку? Если бы она была осведомительницей — обер–ефрейтор не стал бы ее сопровождать. Эти вещи не делаются так грубо.

Беккер ел суп, казавшийся ему совершенно безвкусным. Вдруг он услышал негромкий и спокойный голос Анны:

— Господин капитан, я не могу отвечать на ваш вопрос. Там меня предупредили. Если вас интересует причина моего отсутствия — позвоните туда.

Начальник столовой капитан Бугель виновато кашлянул.

— Конечно, я понимаю… Я интересуюсь в том смысле, не собираетесь ли вы перейти на другую работу. Этого я вам не советую. Здесь спокойнее и выгоднее.

— Все будет зависеть не от меня.

— Конечно, конечно, я просто советую.

Они стояли за занавеской. Беккер слышал каждое их слово. Он не знал, что Анна Шеккер помогает капитану Бугелю обменивать некоторые излишки продуктов на ценные вещи, и поэтому не понял, почему начальник подчеркивал выгодность работы в столовой. Но остальное он понял. «Там» — военная разведка. Девушку, видимо, часто вызывают туда. Дьявольская загадка. Этой девушки нужно бояться как огня.

Через полминуты Анна принесла на подносе отбивную котлету и стакан компота. Приблизившись к столу, она сказала так, точно обращалась не к Беккеру, а к какому–то другому невидимому человеку:

— Господин фельдфебель, я не сомневаюсь, вы помните наш старый разговор?

— Не понимаю. О чем вы говорите? — удивленно отозвался Иоганн.

Девушка даже не посмотрела не него.

— Слушайте меня внимательно и не спешите с выводами. Полтора года — срок немалый. Правда?

— Смотря…

— Молчите и слушайте, — мягко оборвала его официантка, расставляя на столе посуду. — Срок достаточный для того, чтобы я, зная о вашем… зная многое, смогла бы разоблачить вас… Я этого не сделала. Нет, вы молчите. Думайте. Ах, я забыла вилку. Простите, сейчас принесу.

Анна упорхнула. Иоганн сидел бледный. Недаром он боялся этой проклятой русской немки. Что она знает? Она что–то знает. Что?

Появилась официантка, подала вилку и нож.

— Вы испугались? Напрасно. Выслушайте до конца и, пожалуйста, молчите. Вы — Мюллер. Ваш брат Курт Мюллер в январе прошлого года перешел к партизанам. Это из абсолютно точных источников. Не удивляйтесь, я сама помогла ему уйти в отряд. Он назвал мне ваше новое имя, описал внешность, указал, где вы служите. Вам добавить хлеба? Минуточку…

Снова упорхнула и вернулась с двумя кусочками хлеба на тарелке.

— Пожалуйста! Не спешите с выводами. Я знаю, вы хотите пойти и немедленно донести на меня. Что вам это даст? Сохраните конспирацию? Нет. Погубите и себя, и меня. Подождите, я приду.

Она долго не появлялась. На бледном лбу Иоганна вздулась синеватая вена. Он думал. Одна догадка сменяла другую. Курт арестован и у него нашли письма? Но письма Курту писал не он, а его товарищ, солдат Фауль, Фауль на аэродроме, эта девушка с Фаулем не разговаривала. Кроме того, Фауль в целях конспирации именовал его не Иоганном, а Карлом Фростом. Если бы Курт был арестован и у него нашли письма, началось бы с Фауля. А девушка после своего появления в столовой обратилась именно к нему, Иоганну. Тогда она только намекнула, бросила семя догадки. Полтора года! Если бы она хотела его выдать — она не стала бы ждать так долго. Рискнуть? Риск должен распространяться только на него одного. Нужно предупредить Фауля.

Анна Шеккер с пустым подносом подошла к столику. Теперь она смотрела прямо в глаза фельдфебелю. Миловидное лицо было веселым, но в глазах чувствовалось беспокойство.

— Тарелки можно убирать? Какие у вас есть вопросы?

— Что вы от меня хотите?

— Активной борьбы за дело, в которое вы верите. Вы верите?

— А конкретнее?

— Вы будете мне помогать.

— Мне нужно подумать.

— Для раздумий у вас было много времени, господин фельдфебель. С тех пор как я здесь работаю, вы каждый день думали обо мне. Это я хорошо знаю… Сейчас я не могу долго ждать. Ответ должен быть дан завтра. Помните, один ваш неверный шаг — и мы оба погибнем.

…На следующий день, когда Анна Шеккер обслуживала штабного писаря, он посмотрел на нее чистыми серыми глазами в упор и произнес тихо, но четко выговаривая каждое слово:

— Послезавтра. Железнодорожный узел Грязи. Весь полк. Время появления над целью — ноль пять.

Штабной писарь, допущенный к особо секретной переписке, не обманул. Советские истребители встретили вражеских бомбардировщиков в десяти километрах от железнодорожного узла. Завязался бой. Шесть бомбардировщиков не вернулись на базу. В их числе был и самолет Людвига Вернера.

У Оксаны дрогнуло сердце, когда она узнала об этом. В глубине души она не желала Людвигу смерти: среди окружавших ее врагов он был единственным, кого бы она с небольшой оговоркой могла бы назвать человеком.

Так началась активная борьба Иоганна Мюллера за то дело, в которое он верил.

13. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Подполковник Людвиг Вернер родился в рубашке… Может быть, даже именно в той, на которой у него вышит герб рыцарского ордена «Простреленное яблоко».

Летчики, уцелевшие от разгрома под Грязями, уверяли, что машина Вернера была подбита одной из первых, и были убеждены, что на этот раз их прославленному ассу уже не воскреснуть. Но Людвиг воскрес, смерть снова обошла его стороной.

Опытный пилот бросил загоревшуюся машину вниз, сумел сбить с правой плоскости пламя, нырнул в облака и, изменив маршрут, дотянул на одном моторе до линии фронта. Тут с земли к вражескому подбитому самолету потянулись пучки нитей трассирующих пуль и снарядов. Машина снова загорелась и потеряла управление. Вернер приказал экипажу прыгать с парашютами. Три комочка почти одновременно оторвались от самолета, оставлявшего за собой густую полосу черного дыма. Стрелок–радист поспешил дернуть кольцо, и его отнесло за линию советских войск. Штурман опускался на полосу «ничейной» земли и был расстрелян в воздухе. Людвиг вовремя учел ошибку товарищей и раскрыл свой парашют почти у земли. Ему повезло: он угодил на дно глубокой воронки, вырытой позади первой линии немецких окопов взрывом крупнокалиберного снаряда, и лишь слегка вывихнул левую ногу.

Да, подполковнику Вернеру следовало бы верить в предначертание судьбы, но он уже давно сказал Анне: «Судьба, амулеты, счастливые и роковые приметы — чушь, которой могут верить маленькие дети или безмозглые дураки».

Увидев вернувшегося Людвига, Оксана бросилась ему на грудь и разрыдалась. Она сама удивилась — на этот раз слезы были искренними. Это плакала Анна после пережитой тревоги за судьбу единственного и по–настоящему близкого ей человека, друга и защитника. Плакала и Оксана, измученная своим скрытым, подавляемым горем — случай вполне оправдывал ее рыдания.

— Ну, ну! — утешал девушку Вернер и гладил ее плечо. — Ведь все хорошо, сестричка! И я снова вижу тебя.

Он был тронут таким сильным проявлением чувств. Тем более, что, как казалось ему, в последнее время Анна обнаруживала незнакомые и неприятные ему черты характера: сухость, злобность и раздражительность.

— Ты сильно похудела, — сказал летчик, рассматривая заплаканное лицо девушки. — Так не годится. А ну–ка, улыбнись!

Конечно, Анна похудела с тех пор, как узнала, что его самолет разбит. Это не вызывавшее у Людвига сомнений предположение было ему также приятно. После гибели своих близких он еще более привязался к сестричке. Людвиг и не подозревал, что в последние дни Анна очень часто с тревогой рассматривала свое бледное лицо в зеркало и, преодолевая отвращение к пище, усиленно проглатывала взбитые с сахаром желтки яиц. Она боялась похудеть. Анна Шеккер не должна была терять «спортивной формы».

Людвиг получил кратковременную передышку. В полку ожидали прибытия новых машин. И снова почти все свободное время Оксаны уходило на прогулки с Людвигом. Он стал еще более молчаливым и сосредоточенным. Мог несколько часов просидеть на берегу реки, следя мечтательными глазами, как движется завивающаяся в воронки вода, мог подолгу рассматривать цветы в венке, сплетенном Анной, и улыбаться счастливо–глуповатой улыбкой.

— Красиво, чудесно, — шептал он, притрагиваясь пальцами к нежным лепесткам. — Каждый цветок — маленькое чудо природы! Раньше я этого не понимал… Знаешь, Анна, чем бы я занялся, если бы уцелел до конца войны? Выращивал бы цветы. Серьезно. Да, если бы я остался хотя бы безногим инвалидом, я бы стоял вечером на костылях где–нибудь на углу шумной улицы и предлагал влюбленным парочкам цветы. Купите, купите цветы. Не проходите мимо! Если у вас нет денег — берите любой цветок даром. Будьте счастливы!

Вернер говорил смеясь, но глаза его были влажны. Он знал, что не дотянет до конца войны, и был уверен, что Германия уже проиграла войну. И он уже не жалел об этом.

Прогулки с Людвигом были для Оксаны чудесным отдыхом, в котором она теперь очень нуждалась. Установление связи с писарем штаба Иоганном Беккером увеличивало риск, и нервы девушки были напряжены. Бесцельно шагая с молчаливым летчиком по полевым тропинкам далеко за городом, она чувствовала, как спокойствие и безмятежность полей вливаются в ее душу. Девушка понимала Людвига: он тоже черпал у природы необходимые ему спокойствие, умиротворенность. Он был обреченным человеком, смертником, которому дали возможность, может быть, в последний раз полюбоваться красотой земли.

Прибытие новых самолетов задерживалось. Казалось, время остановилось для того, чтобы два человека, столь разных и чужих, враждебных друг другу, могли насладиться досыта тишиной и покоем.

Внезапное видение нарушило эту идиллию. По улицам Полянска промчалась знакомая Оксане открытая легковая машина с тремя гестаповцами. И перед глазами девушки мелькнул тонко очерченный острый профиль офицера, сидевшего на заднем сиденье. Оксана не испугалась, не побледнела. Она спокойно шла под руку с Людвигом, губы ее растянулись в насмешливой улыбке и едва заметно вздрагивали. Ошибки не могло быть. Она хорошо помнила этот профиль. Сославшись на сильную головную боль, девушка отказалась от прогулки и пошла домой.

В условленном месте, у калитки, появилась «телеграмма»: Ромашка срочно, по тревоге, вызывала к себе жестянщика.

Тихий появился на следующий день и, роясь в своей сумке, внимательно выслушал девушку.

— А может, ты ошиблась?

— Нет. — Оксана даже улыбнулась.

— Как его дразнят?

— Обер–лейтенант Герман Маурах. Если он меня увидит или ему на глаза попадется моя учетная карточка — провал. Он меня хорошо помнит… Так же хорошо, как я его.

Оксана ожидала приказа Тихого. Жестянщик пожевал губами и сказал, передавая разведчице маленький браунинг:

— Возьми оружие на всякий случай… Носи при себе. Работай спокойно. Черт бы побрал этого твоего знакомого… Сегодня наведу справки, выясню. Может, он здесь только проездом.

— А если не проездом?

— Тогда — уберем.

Руководитель подполья приказывал Оксане оставаться на посту.

Убрать гестаповца было не таким–то легким делом, но прошло два дня, и по городу начал распространяться глухой, но упорный слушок: на одной из улиц среди белого дня убит в машине офицер. Слух подтвердился. Летчики в столовой не без тревоги сообщали друг другу новость: убит гестаповец. Обстоятельства, при которых произошло убийство, чрезвычайно туманны — машина сворачивала за угол, вблизи на улице никого не было.

Оксана облегченно вздохнула: Тихий и на этот раз выполнил обещание. Маурах убит, Анна Шеккер может действовать. Однако вечером в условленном месте у калитки висела черная ниточка: Тихий предупреждал, что опасность не миновала.

Маленький плоский браунинг продолжал покоиться в специально сшитой из плотного полотна сумочке, подвешенной на тесемке под поясом юбки. Даже ночью Оксана не снимала его с себя.

Маурах был буквально потрясен своим открытием. Добрых полчаса он рассматривал фотографию Анны Шеккер. В его темных глазах то загорался злорадный огонек, то появлялось тревожное и мучительное сомнение, и он снова жадно перечитывал автобиографию старшей официантки Полянского аэродрома. Губы гестаповца пересыхали от волнения, и он, сам того не замечая, облизывал их кончиком языка.

Полтора года прошло с тех пор, как его спутница внезапно и таинственно исчезла из вагона. За это время в отличной зрительной памяти Маураха отпечаталось много лиц. Он помнил лица мужественные, робкие, угрюмо–тревожные, злобные, устало–равнодушные, бледные от страха, искаженные ужасом, — сотни, тысячи лиц, промелькнувших перед пронзительным взором следователя гестапо. Но все–таки даже феноменальная зрительная память — не архив фотографа.

Слишком часто, наяву и во сне, вспоминал Маурах «русскую немочку» Эльзу Нейман и, как бывает в таких случаях, постепенно ее облик становился для него все туманнее и призрачнее. Хорошо помнились вещи: фетровые сапожки, полушубок, отороченный смушками, зеленая шерстяная кофточка с оленями на груди. Помнились локоны, крашеные губы, влажный блеск зубов в улыбке. Но само лицо как бы стерлось в памяти. Безликая Эльза мучила гестаповца. Даже в его тщеславных мечтах она ускользала от него. «Да существовала ли в реальности эта проклятая девка? Не плод ли она моей болезненной фантазии?» — не раз спрашивал себя Маурах. Нет, он прекрасно помнил чесночный запах вкусной, тающей во рту домашней колбасы, благодарность в письме жены за красивый русский платок, присланный в очередной посылке (это был платок Эльзы, который Маурах, конечно, оставил у себя), а бесплотные духи и привидения, как известно, не угощают колбасой и не оставляют каких–либо вещей на память о своем появлении из потустороннего мира!

Эльза Нейман! Была, существовала, исчезла…

Однако Анна Шеккер была также не вымышленной, а реальной личностью. На сей раз это подтверждалось документами, не вызывавшими сомнений. В деле имелась выписка из приказа начальника штаба пехотной дивизии о зачислении Анны Шеккер на должность переводчицы в карательный отряд, возглавляемый майором Гротенбахом. Начальник полиции Бугай в пространной докладной, переведенной на немецкий язык, приводил показания крестьян села Червоные Хутора (в прошлом Немецкие Хутора), подтверждавших, что в их селе до коллективизации жил богатый хозяин, немец Иоганн Шеккер, который до революции владел пятьюдесятью десятинами земли. Бывшая служанка Шеккера сообщала, что она няньчила дочь хозяев — Анну. И, наконец, новый староста села Сосновки, в котором был разгромлен партизанами отряд майора Гротенбаха, указывал имя и фамилию крестьянки, спасшей переводчицу отряда Анну Шеккер.

Вот она, Анна Шеккер, на фотографии. Что общего между этой стриженой «под мальчика» девушкой с худым измученным лицом, испуганно–скорбными глазами и лукавой, кокетливой Эльзой? Пожалуй, ничего, кроме сходной биографии. Но появилась Анна Шеккер в Полянске ровно через два месяца после того, как исчезла Эльза.

О Эльза, от тебя всего можно ожидать!..

Обер–лейтенант откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Так, с закрытыми глазами, он сидел очень долго. Если б кто–нибудь из сослуживцев заглянул в комнату и увидел Маураха, он решил бы, что уставший за ночь обер–лейтенант уснул за своим столом.

Но Маурах не спал. Он обдумывал загадочные события последних дней и старался найти связь между ними.

Совсем недавно Маурах, используя интриги и знакомства, добился, чтобы его перевели из Харькова на службу в другое место. Это было его большой удачей. Линия фронта приближалась к Харькову, и воздушные тревоги, объявлявшиеся по несколько раз в день, совершенно издергали нервы обер–лейтенанта. Маурах не выносил бомбежек. Он терял присутствие духа при одной только мысли, что над головой завывают падающие на землю бомбы. Когда же бомбы падали где–нибудь вблизи, дело доходило до неприличного… Правда, об этом знал только сам Маурах, так как испорченное белье немедленно предавалось сожжению, и обер–лейтенант старательно опрыскивал себя одеколоном. Что поделаешь! Ведь, пожалуй, у каждого найдется своя ахиллесова пята. Встречаются довольно храбрые люди, которым при виде крови становится дурно. С Маурахом такого никогда не случалось. Даже в стычках с партизанами он довольно спокойно относился к свисту пуль. Но проклятые бомбы… Как только начиналась бомбежка, Маурах буквально лишался рассудка.

Короче говоря, переезд в Полянск, несмотря на сопутствовавшее переводу понижение в должности, был чрезвычайно приятным событием в жизни обер–лейтенанта. По сравнению с Харьковом здесь глубокий тыл, тишина. О бомбежках даже не слышно.

Однако работы в Полянске оказалось много. Маурах прибыл в город, когда обстановка в общих чертах уже была ясна. В Полянске активно действовали советские разведчики, располагающие радиопередатчиками. Это было уже не предположением, а установленным фактом. У разведчиков отличная связь, строжайшая и умелая конспирация, они, как и следовало предполагать, прекрасно осведомлены о действиях гестапо и полиции. Вот перечень неудач, последовавших за последний месяц: дом, где был обнаружен радиопередатчик, сгорел; двух разведчиков, обслуживавших рацию, нашли мертвыми; полицейский, преследовавший третьего, был задушен в больнице; поймали связного — он, не рассказав ничего, покончил жизнь самоубийством.

Каждая ниточка, попадавшая в руки гестапо, тут же оказывалась оборванной. Конечно, подполковник Лютц, по мнению Маураха, многое проморгал. Тупой, ограниченный человек, совершенно лишенный фантазии, так необходимой в их деле.

С первого же дня Маурах засел за кропотливую работу. Прежде всего он отметил на карте города все интересующие его пункты, указав, в какое время (день и час) произошло каждое событие. Затем, выезжая на машине, начал изучать обстановку на месте. После выездов на карте появлялись новые пометки. Ночью Маурах, по имевшейся в гестапо обширной картотеке, знакомился с жителями Полянска.

Все шло нормально, и вдруг — несчастье. Он ехал с лейтенантом Гофманом на кирпичный завод, в районе которого была однажды засечена работа неизвестного радиопередатчика. Машина на большой скорости сворачивала за угол, ее сильно тряхнуло на выбоине, и от резкого толчка не удержавший равновесия Маурах свалился на кожаную подушку заднего сиденья. В то же мгновение он услыхал позади себя слабый звук далекого выстрела.

Пуля вошла сидевшему впереди, рядом с шофером, лейтенанту Гофману между лопаток. Бледный шофер остановил машину. Маурах оглянулся вокруг. Улицы были пустынны.

Гофман скончался через несколько минут, его даже не успели довезти до госпиталя: пуля раздробила позвоночник.

Это было первое и неслыханное дерзкое покушение на гестаповца в Полянске.

Даже очень мнительный Маурах не мог предположить, что пуля, попавшая в Гофмана, предназначалась лично ему. В городе его пока не знали, он не успел еще кому–либо насолить, и личный акт мести полностью исключался. Стрелявший целился в машину гестаповцев, очевидно, даже не зная, кто в ней едет.

Однако через два дня новое, чрезвычайно загадочное и трагическое событие заставило Маураха по–иному оценить выстрел, стоивший жизни Гофману. В комнате, отведенной ему в здании, где разместились гестаповцы, не было приличной мебели. Особенно неудобной оказалась походная койка. Маурах приказал начальнику полиции достать хорошую кровать.

Вечером того же дня два полицейских внесли во двор разобранную на части металлическую кровать с никелированными спинками и большим матрацем на пружинах. Маурах вышел во двор и собственными руками проверил упругость матраца. Его чемоданы еще находились в рабочем кабинете, и он безбоязненно отдал полицейским ключ от своей комнаты, приказав отнести туда кровать. Не прошло и пяти минут, как в доме раздался взрыв.

Он произошел в комнате Маураха. Один полицай был убит, другой — ранен.

Этот уцелевший полицай рассказывал, что когда они внесли и собрали кровать, его товарищ, пустой, вздорный человек, улегся на «панском» матраце и, дурачась, начал покачиваться на пружинах. Тут–то и рвануло.

В матрац была подложена обычная противопехотная мина.

Выяснилось, что всего полчаса назад кровать находилась в сарае, принадлежавшем городскому голове Пилипенко. Сарай все время был заперт на замок. Прежде эта кровать принадлежала некоему Васильченко, эвакуировавшемуся из города с советскими войсками, и попала в сарай к городскому голове вместе с другой реквизированной у городского населения мебелью.

Подполковник Лютц безаппеляционно заявил, что мина была заложена в матрац давно, еще прежним владельцем кровати. Маурах не стал разубеждать своего начальника. Самоуверенный и тупой, подполковник Лютц мог испортить все дело. Но Маурах уже не сомневался: охотятся за ним. Это в него с какого–то чердака целился из винтовки, оборудованной глушителем на дуле, опытный снайпер. Только по счастливой случайности пуля, предназначенная Маураху, сразила беднягу Гофмана. Мина в матраце также была заготовлена для него.

Кто же так настойчиво желает его смерти? Кому крайне необходимо уничтожить именно Маураха, прибывшего несколько дней назад в Полянск? Ответ мог быть только один: в городе есть человек, который его хорошо знает. Этот человек следит чуть ли не за каждым его шагом.

Маурах заперся в кабинете и начал изучать личные дела полицейских. Он знал, что в начале войны не только военные власти, но гестапо слишком либерально, а иной раз и преступно–легкомысленно относились ко всем лицам из местного населения, которые после прихода гитлеровских войск изъявляли желание сотрудничать с немцами. Крупная, непростительная ошибка. Сейчас приходится расплачиваться за нее. А все — глупейшая пропаганда Геббельса, будто бы в Советском Союзе большинство народа настроено против советской власти. Как бы не так!

Обер–лейтенант работал всю ночь. Он делал заметки, выписки, составил длинный список фамилий тех жителей Полянска, кто вызывал у него какое–нибудь подозрение. За учетными карточками полицейских последовали карточки гражданской администрации. Под утро Маурах добрался до карточек официанток военного аэродрома и, наткнувшись на немецкую фамилию старшей официантки, вспомнил Эльзу Нейман.

Маурах шевельнулся, открыл глаза, еще раз взглянул на фотографию Анны Шеккер. Нет, не похожа… Если бы лицо на фотографии могло засмеяться, улыбнуться… Он бы узнал наверняка.

Под каким–либо предлогом вызвать ее сюда? К себе он вызвать не может: если это Эльза, она сразу же узнает своего бывшего спутника. Немедленно арестовать? Что даст ему такой арест? Снова в руках гестапо окажется одна–единственная ниточка, которая может легко оборваться. Глупо! Нужно предварительно проделать большую работу и сразу же ухватить несколько нитей. Посвятить в тайну кого–либо из сослуживцев, пусть он вызовет к себе Анну Шеккер? Ни в коем случае. Эльза — это тайна, позор и счастливая находка, если судьба действительно еще раз столкнула его с ней.

Воображение Маураха распалялось с каждой минутой. Какое громкое дело! Подумать только — советская разведчица около двух лет работает на одном из наиболее крупных аэродромов немецкой авиации! Она — невеста прославленного летчика–аса подполковника Вернера. Богатейший источник информации… Боже мой, какая заманчивая, какая невероятно соблазнительная, захватывающая дух версия!

Ни на чем другом гестаповец уже не мог сосредоточиться. Анна Шеккер — предполагаемая Эльза Нейман — полностью завладела его мыслями и чувствами, мучительно разжигала его фантазию. Нужно увидеть ее. Немедленно! Хотя бы издали, лишь мельком. Она живет на Огородной улице, дом № 33. Встретить ее по дороге на аэродром, когда она будет идти на работу?

Опомнившись, Маурах взглянул на часы, затем в окно. Восемнадцать минут шестого. Было уже светло. Он снял трубку телефона и позвонил на аэродром. Только один вопрос: когда начинается завтрак в офицерской столовой? Спрашивает обер–лейтенант Маурах. Два завтрака? Ага, первый в шесть. Нет, ему нужно только повидаться со знакомым офицером–летчиком. Хайль Гитлер!

Итак, он успеет к концу первого завтрака. Он зайдет в столовую, подсядет за столик к каким–нибудь летчикам и начнет расспрашивать о своем знакомом, назвав любую фамилию. Летчики начнут вспоминать и в конце концов скажут, что они не знают такого. Тем временем он хорошенько рассмотрит официанток. Он одет в общевоенную форму, и, возможно, Анна Шеккер даже не обратит на него внимания. Если это Эльза, он сделает вид, что не узнал ее, и немедленно, прямо из штаба полка, позвонит Лютцу. С этого момента за каждым шагом Анны Шеккер будут следить.

Через несколько минут обер–лейтенант на открытой легковой машине мчался по Степной улице. Гестаповец сидел рядом с шофером и впивался глазами в каждую женщину, шедшую в сторону аэродрома. Но прохожие на улице в этот ранний час были редки, и похожих на Анну Шеккер, а тем более на Эльзу, среди них не было.

Оксана уже знала, что в машине был убит не Маурах, а другой гестаповский офицер по фамилии Гофман. Об этом говорили летчики в столовой. Попытка Тихого не удалась. Сам Тихий после тревожного предупреждения не появлялся на Огородной и не давал о себе весточки. Видимо, он готовил новое покушение на Маураха.

Связные выходили на встречу регулярно.

Для Оксаны было все ясным: Тихий не даром «на всякий случай» вручил ей браунинг, — несмотря на серьезную опасность, она должна продолжать свою работу. Все остальное представлялось ей решать по собственному усмотрению. Впрочем, остальное сводилось к одной фразе Тихого, сказанной им еще при первой встрече: «Если нет другого выхода — разведчик имеет право умереть». Оксана надеялась, что когда наступит критический момент, она сумеет воспользоваться этим ее единственным правом. Увидев входившего в столовую Маураха, она решила, что такой момент наступил…

В зале сидело человек пять летчиков, вернувшихся с ночных полетов. Маурах присел к ним. Оксана быстро прошла к раздаточному окну. У умывальника она задержалась и, делая вид, что поправляет под фартуком пояс юбки, взвела браунинг на боевой взвод. Тут она заметила, что ее руки дрожат. Сейчас же мелькнула мысль: «А не рано ли?» И словно кто–то зашептал на ухо: «Он тебя не заметил. Спрячься на время. И на этот раз все обойдется благополучно».

Нет, гестаповец появился в столовой неспроста. Он пришел за Эльзой. Надеяться не на что.

Видимо, что–то страшное было в застывших глазах Анны, так как официантки Варя и Люба и выглянувшая в раздаточное окно повариха тетя Оля вдруг замерли, удивленно уставившись на Анну. Оксана в этот миг призывала на помощь память, и перед ее глазами, сменяя друг друга, промелькнули яркие картины. Брошенное на сани тело Сынка с проволочной петлей на шее и фанерной дощечкой на голой груди: «Убийца немецких солдат», юное, нежное лицо убитой радистки… окровавленная, стянутая обручем голова Андрея. — Что с тобой, Аня?

Ничего не ответив Варе, Оксана схватила пустой поднос и, прикрывая им правую руку, вышла в зал.

Летчики уже ушли. Маурах сидел за столом один. Руки — на столе. Она успеет выстрелить первая. Стрелять не менее двух раз, третья пуля — себе.

Обер–лейтенант как можно равнодушнее взглянул на приближавшуюся к столику Оксану. Темные глазки тотчас же выдали его: в них мелькнула радость — он узнал свою Эльзу.

«Ближе, стрелять только в упор, — подумала Оксана, не спуская глаз с Маураха и нащупывая рукоятку браунинга. — Что это? Что с ним? Ведь я еще не выстрелила! Куда он смотрит?»

С Маурахом творилось непонятное. Точно прислушиваясь к гудению вентилятора, он вдруг склонил голову набок и приоткрыл рот. Затем взгляд расширившихся глазок устремился вверх, на потолок, смуглое лицо становилось серым, рот перекашивался. Он медленно подымался из–за стола.

Вентилятор завыл сильнее, точно взбесился.

— Тревога! В щели!! — заорал капитан Бугель, выскакивая из кладовой.

Да, это на аэродроме надрывно выли сирены. Гестаповец первый услыхал сигнал воздушной тревоги. Где–то рядом выстрелила зенитка; в столовой зазвенели разбитые стекла. Женский визг, топот ног, хлопанье дверей и выстрелы зениток слились в общий шум.

Маураха уже не было в зале. Оксана бросилась к раскрытому окну, в которое прыгнул гестаповец, и увидела, как он, пригнувшись и втянув голову в плечи, бежит вдоль каменной стены. Он заметил блиндаж и скрылся в нем. Девушка оглянулась. Дверцы кладовой были раскрыты настежь, столовая опустела. Прогрохотали первые взрывы бомб, и пол под ногами девушки качнулся. Отбросив поднос, она выпрыгнула в окно и побежала к блиндажу, в котором укрылся Маурах.

Аэродром обезлюдел. В нескольких местах горели самолеты. Земля то и дело вздрагивала, и к небу подымались быстро увеличивающиеся в объеме черные облака взрывов. Оксана увидела над головой пикирующий самолет с красными звездами на крыльях. На мгновение задержала на нем сияющий, тоскливый взгляд. От самолета оторвалась бомба, казавшаяся маленькой и черной.

Девушка прыгнула в темный зев полуразрушенного блиндажа, прижалась к земле. Свист, взрыв. Сердце колотилось в груди. Маурах был где–то здесь, близко…

Заброшенный, поросший бурьяном блиндаж сохранился еще с той поры, когда на Полянском аэродроме базировалась советская авиация. По–видимому, еще тогда бомба, разорвавшаяся где–то невдалеке, смела земляное прикрытие и повредила несколько бревен. Немцы блиндажом не пользовались: с тех пор как они захватили Полянск, советская авиация над аэродромом не появлялась. Всего неделю назад за зданием штаба были спешно выкопаны новые глубокие укрытия с выложенными кирпичом стенами. Оксана не сомневалась, что капитан Бугель и все официантки побежали туда.

Земля дрожала от взрывов все чаще и чаще. Тяжело дыша, Оксана вытащила браунинг и осторожно поползла вперед, стараясь рассмотреть что–либо в темноте.

— Кто?! — раздался испуганный голос.

Едва приметный луч слабого рассеянного света прорывался откуда–то сверху в блиндаж.

Оксана различила метрах в трех от себя какое–то белое пятно. Это было лицо Маураха. Не отвечая, она поползла к нему. Пятно исчезло, словно растворилось в темном затхлом воздухе блиндажа. Оксана догадалась, что гестаповец увидел и, может быть, узнал ее: он попал в блиндаж на несколько минут раньше, и его глаза уже привыкли к темноте. Девушка продолжала медленно продвигаться вперед. Вдруг она уже отчетливо увидела перед собой искаженное страхом лицо Маураха и вздрагивающее, направленное на нее дуло пистолета.

— Стой! Ни с места!! — закричал он изо всей силы.

Голос гестаповца покрыл свист бомбы. Она упала где–то рядом. Взрывная волна сорвала несколько бревен блиндажа и вместе с пылью, дымом в укрытие ворвался мутный солнечный свет. Маурах лежал, прижавшись к земле, судорожно сжимая в вытянутой вперед правой руке пистолет. Оксана ударила рукояткой браунинга по его пальцам и вырвала пистолет.

Гестаповец поднял голову.

— А–а–ааа!..

Первый же выстрел оборвал его дикий крик. Оксана выстрелила еще раз.

Маурах был мертв. Сверху на его голову сыпалась струйкой сухая мелкая земля.

Оксана перевела дыхание. «Теперь самое главное — не сделать ошибки». Она старательно вытерла пистолет фартуком, боясь, что на нем останутся следы ее потных пальцев, положила его рядом с рукой гестаповца и присыпала землей. Осмотрелась, спрятала в сумочку свой браунинг, подобрала оброненный на землю носовой платочек.

Советская авиация наносила мощный удар по Полянскому аэродрому. На смену отбомбившимся самолетам подлетали новые. Земля и небо были в дыму. Никто не видел, как в это время по аэродрому, среди разрывов бомб, бежала к горящему зданию штаба обезумевшая от страха девушка в белом фартуке.

…Наконец, прозвучал отбой воздушной тревоги. Бледные официантки с растрепанными волосами, помятыми и испачканными платьями выходили из убежища и, щурясь от яркого света, боязливо поглядывали на чистое небо. Среди них была и Анна Шеккер, такая же жалкая и бледная. Она сейчас же подошла к начальнику столовой и помогла ему очистить от пыли мундир.

— Господин капитан, все обошлось хорошо. У вас ни царапинки. Я так боялась.

Анна Шеккер давала возможность капитану Бугелю хорошенько запомнить и, если это потребуется в дальнейшем, подтвердить, что во время воздушной тревоги она находилась с ним в одном и том же бомбоубежище…

14. В КОЛЬЦЕ

Если бы не шофер, оставшийся с машиной у ворот аэродрома, в этот суматошный день никто не стал бы разыскивать Маураха.

У коменданта аэродрома долговязого майора Вольфа было достаточно своих хлопот. Дизельные тягачи оттаскивали в сторону остовы сгоревших на земле самолетов, солдаты забрасывали землей воронки на взлетных дорожках, санитарные машины, подобрав раненых, свозили убитых.

Писари перетаскивали в подвалы — запоздалая предосторожность — штабное имущество.

Правая рука капитана Бугеля — Анна Шеккер, прикрикивая на девушек, торопливо наводила порядок в столовой. «Во всех случаях жизни нужно сохранять присутствие духа и оставаться на своем посту, — назидательно изрек начальник столовой, как только он отдышался от пережитого страха. — Наша война — вкусный обед». Высказав столь двусмысленный афоризм, Бугель удалился в кладовую и, плотно прикрыв дверь, занялся тщательными подсчетами. Ему не терпелось выяснить, сколько продуктов он сможет сэкономить на каждом убитом: мертвецы, согласно положению, продолжали числиться на довольствии до конца суток. Итак, впереди обед и ужин. Овощи в счет не идут. Но ветчина, жиры, какао, сахар… Кусочек приличный! Интересно, сколько убитых?

При налете погибло восемнадцать человек. Их свозили к обгоревшему с одного угла зданию штаба и клали в тени на траве рядышком. Капитан Бугель не стал подходить близко и издали подсчитал накрытые плащ–палатками трупы. Солдаты охраны аэродрома и зенитчики не в счет — у них своя кухня. Из экипажей самолетов погибло человек шесть. Неплохо! Двести граммов помножить на шесть…

Примчавшийся из города Людвиг Вернер застал Анну за работой. Девушка протирала тряпкой уцелевшие стекла в оконных рамах.

— Ну, слава богу, — сказал он, облегченно вздохнув. — А я, признаюсь, пережил из–за тебя несколько неприятных минут. Со стороны казалось, что здесь творится нечто ужасное, невероятное.

Оксана удивленно посмотрела на летчика.

— Неужели вы испугались, Людвиг? Я думаю, вы видели картинки и пострашнее. Помните, вы мне рассказывали, как вырвались из тучи над станцией, забитой поездами, и удивительно точно уложили все бомбы на цель.

Она улыбалась, словно восхищаясь боевой отвагой своего друга. Но простодушная улыбка казалась какой–то загадочной.

Вернер нахмурился. Анна поступила нетактично: она второй или даже третий раз напоминала ему об этом случае. Он рассказывал ей, что на станции среди прочих составов находилось два санитарных поезда с красными крестами на крышах. Он хорошо видел эти кресты… Да, Анна могла бы понять, что такое воспоминание не особенно ему приятно. Может быть, она издевается над ним?

Сжав губы, летчик пристально посмотрел на девушку. Анна старательно терла стекла. У нее красивые, ловкие руки… Как лихо надавала она ему пощечин в первый день знакомства! Пощечины положили начало их странной дружбе. Она даже не подозревала, что ее пощечины пробудили в нем человеческое достоинство. Если судить строго, Анна — ограниченное, глупое, эгоистичное существо. Тонкие переживания ей, пожалуй, недоступны. Она думает о своих пятидесяти десятинах. Это ее жизненная цель, мечта, счастье. И все же она очень мила, забавна. Простушка. Во всяком случае, ему с ней легко.

Людвиг покачался с пятки на носок и, ничего не сказав, вышел из столовой.

Среди убитых оказались знакомые: штурман и стрелок–радист. Людвиг смотрел на их восковые лица, не испытывая ни страха, ни сожаления. Смерть товарищей стала для него чем–то обычным и естественным. Он давно уже привык к мысли, что те молодые, сильные и храбрые люди, с какими он разговаривает и шутит, могут через полчаса или даже через несколько минут превратиться в мешки с костями или обугленные трупы. Все это было в порядке вещей и уже не могло ни ужаснуть, ни поразить и даже удивить его. Людвиг знал, что и к его смерти отнесутся также спокойно, и если кто–либо удивится, то лишь тому, что он так долго «протянул». Заплачет одна Анна…

Он уже собирался уходить отсюда, как вдруг услышал голоса за спиной.

— Смотрите хорошенько!

— Я уже смотрел, господин майор.

— Что же, по–вашему, он взлетел на небо?! Если он убит, то должен быть здесь. Мы подобрали всех.

К трупам в сопровождении франтовато одетого солдата, державшего в руках кожаные шоферские перчатки, шагал длинноногий майор Вольф с испачканным сажей потным лицом. Он остановился возле Вернера, вытер скомканным грязным платком лоб и, дико озираясь на чистое небо, заговорил взволнованно, явно стараясь найти сочувствие и поддержку со стороны Людвига.

— Видите, что происходит, господин подполковник? Двенадцать самолетов сгорело на земле, три истребителя — в воздухе. А сколько машин повреждено и вышло из строя! Я предупреждал, я требовал… Три зенитных батареи на таком аэродроме?! Их подавили в первую же минуту. Отлично сработала наша прославленная служба наблюдения за воздухом, нечего сказать — нам позвонили, когда зенитчики сами увидели самолеты русских над головой.

Людвиг холодно, но с некоторым интересом рассматривал маленькую, измазанную сажей плаксивую физиономию коменданта аэродрома. «Боишься? — думал он со злорадством. — Надеялся закончить войну, не увидев настоящей бомбежки? Нет, будешь дрожать за свою шкуру не раз. Это только начало… С нашим господством в воздухе уже давно покончено. Авиационные заводы не в силах восполнить потери. Полк в течение одиннадцати дней не может получить новых машин».

К ним приблизился щеголеватый солдат.

— Нашего обер–лейтенанта среди убитых нет.

— Значит, он успел уйти с аэродрома.

— Я позвонил нашему подполковнику — обер–лейтенанта Маураха там нет.

— А где вы были во время налета?

— Обер–лейтенант оставил меня у ворот.

— Отвечайте на мой вопрос, — рассердился Вольф, — меня интересует не то, где вас оставили, а то, где вы были во время бомбежки.

— Я отъезжал немного в сторону, — бойко ответил солдат. — Согласно уставу, требующему рассредоточения при налете вражеской авиации.

В словах гестаповского шофера была известная доля правды. Завидя советские самолеты, он погнал машину в поле, подальше от аэродрома. Пятнадцать километров показались ему не таким уж большим расстоянием, и он остановил машину, когда спустила камера в заднем скате. Причина вынужденной задержки была весьма уважительной. Меняя камеру, шофер проваландался часа полтора и прибыл к аэродрому, когда уже все давно успокоилось. Обер–лейтенант к машине не выходил. Ожидая взбучки, шофер счел нужным позвонить в гестапо. Маурах там не появлялся.

Вольф неприязненно посмотрел на шофера.

— Поезжайте к себе. Найдется ваш обер–лейтенант.

— Слушаюсь! — солдат повернулся налево кругом и зашагал к воротам.

Фамилия исчезнувшего обер–лейтенанта ничего не говорила Людвигу. Он вспомнил о ней на следующий день, когда в штабе полка заговорили о загадочной смерти гестаповца.

Случай был действительно редкостный. Труп обер–лейтенанта Маураха нашли в заброшенном блиндаже, полузасыпанном землей. Возле его руки валялся пистолет и две стреляные гильзы. Одна вошла Маураху в лоб, другая в левое плечо. Обе раны были смертельными. Самоубийство? Почему же самоубийце потребовалось выстрелить дважды?

Впрочем, летчики не стали долго обсуждать этот вопрос. Командир звена бомбардировщиков лейтенант Мюльке, общепризнанный в полку храбрец, сказал с брезгливой гримасой:

— Бывают идиоты, которые кончают с собой из страха. Он наложил полные штаны во время бомбежки. Я не сочиняю. От него несло так, точно его вытащили из уборной. Эти жалкие кокаинисты даже покончить с собой по–человечески не могут. А ведь чего проще — сунул дуло в рот и нажал собачку.

Все сошлись на том, что выстрел в рот — самое верное дело, и странный случай с гестаповцем потерял для них интерес.

Но о Маурахе не забыли. Смерть недавно прибывшего сотрудника чрезвычайно обеспокоила начальника гестапо подполковника Лютца. Он лично выезжал осматривать блиндаж. К сожалению, солдаты, нашедшие и извлекавшие труп, основательно затоптали сапогами землю вокруг, и не было возможности установить точно даже то, в каком положении находилось тело погибшего и его пистолет.

Вечером подполковник созвал совещание, на которое были приглашены сотрудники военной контрразведки. Мрачно поглядывая заплывшими свиными глазками на лежавшие на столе две стреляные гильзы, он заявил сердито:

— Господа, обер–лейтенант Маурах не застрелился, он — убит. Это мое мнение. Сомневающихся прошу высказать свои соображения.

Поднялся белобрысый анемичный лейтенант Губер, вместе с врачом осматривавший труп и подписавший акт медицинской экспертизы.

— Огнестрельное ранение произведено на очень близком расстоянии, — начал он бесстрастным тоном опытного эксперта. — Кожа вокруг входных отверстий сильно обожжена. На найденных возле трупа гильзах…

Подполковник раздраженно прервал его:

— Где они были найдены? В каком положении?

— Гильзы, как и пистолет, были подняты солдатами. Из–за этого точную картину того, что произошло с Маурахом, установить невозможно. Однако стреляные гильзы и гильзы патронов, оставшиеся в обойме пистолета, имеют одну и ту же метку. Очевидно, Маурах имел обыкновение метить свои патроны. Итак, обер–лейтенант был поражен выстрелами из его же пистолета. Это — бесспорно и не подлежит сомнению.

— Не отрицаю! — буркнул подполковник.

— Возникает вопрос, — бесстрастно продолжал Губер, глядя своими бесцветными водянистыми глазами куда–то в пространство, — кто мог вынуть пистолет из кобуры Маураха? Только он сам. Следовательно, и стрелял он сам. Кстати, на трупе не обнаружено каких–либо следов борьбы.

— Ну, а если пистолет каким–то образом попал в руки кого–то другого? — язвительно спросил подполковник.

Губер слегка пожал плечами и сел.

— Господа, — снова обратился к присутствующим подполковник. — То, о чем говорил лейтенант Губер, действительно бесспорно. Но Маурах не покончил с собой. Повторяю, он убит. Это также для меня бесспорно. В него стреляли из его же оружия. Почему я уверен в этом? Вам известно, что Маурах сразу же после приезда к нам дважды попадал в неприятные истории. Я имею в виду выстрел по машине, в которой он ехал по городу, и взрыв мины в матраце, предназначенном для его комнаты. Это были два неудачных покушения на Маураха. Третье оказалось удачным. Пожалуй, единственно возможный вывод: Маурах знал чью–то тайну, тайну человека, облеченного нашим доверием. В ночь, предшествовавшую его убийству, он работал — просматривал картотеку полицейских и прочих лиц, сотрудничающих с нами и работающих в наших учреждениях. Очевидно, он хотел разгадать чью–то тайну до конца. Гибель Маураха я связываю с работой советских подпольщиков и разведчиков. Наличие сильной группы советских разведчиков в городе — установленный факт. Факт, позорный для нас, господа. Положение серьезное. Вопросов возникает много, но главный вопрос, который нас должен интересовать: кто стрелял в Маураха? Этот человек может пользоваться нашим безграничным доверием. Следовательно, под сомнение нужно поставить всех. Открытие, которое мы сделаем, может быть очень неожиданным и ошеломляющим.

И подполковник начал излагать свой план дальнейших действий.

…Жестянщик слушал Оксану рассеянно, занимаясь своим обычным делом.

— Ты ничего не обронила там? — спросил он вдруг.

— Все как будто на месте, — ответила девушка. — Не хватает только одной шпильки. Но где я ее потеряла — не знаю…

— Скверно… — сморщился Тихий.

— А что я могла сделать?

— Не о тебе говорю. Скверно, неудачно у нас получилось… Прямо не везло с этим чертом. Я не хотел, чтобы ты сама в это дело вмешивалась. Теперь они на аэродроме искать будут.

— Не поверят, что он сам застрелился?

— Ты что — маленькая? Держи карман шире! Нет, они уже поняли, что за Маурахом была устроена охота.

Оксана грустно кивнула головой.

— Да, два выстрела… Погорячилась я, боялась, как бы он живым не остался.

— Правильно сделала. Я бы ему все три всадил. Твои действия, Ромашка, выше всяких похвал. Тут и разговора не может быть. Сейчас о другом думать надо.

Он пожевал сморщенными губами и продолжал, разжигая паяльную лампу:

— Слушай, Ромашка. Дело — дрянь! Они могут до тебя докопаться. Сразу не арестуют — выследят, с кем встречаешься, и забросят на этот раз широкий невод. Опасно для всей организации. По всем правилам, тебя немедленно надо снимать и перебросить в другое место. Но снимать нельзя — нет замены. Готовим… Ты читаешь ихние газеты?

— Еще бы.

— Ну вот, вроде, тихо на фронтах, а тишина эта — перед грозой. На фронте назревает что–то очень серьезное. Наши сильно интересуются участком севернее Харькова. Видно, там ожидаются главные бои. Я осторожный человек и не люблю рисковать без толку. А тут надо рисковать всем, рисковать, много не задумываясь. Оставайся в столовой, пока не появится замена. Будь настороже. Связные будут приходить регулярно, но ты, если нужно, пропускай их. Передавай в посылках самое важное. Одним словом, бей по крупной мишени, мелочь не трогай. И своего Беккера предупреди! Помни: за каждым твоим шагом будут следить. Я приходить не буду. И так зачастил в последнее время… Как только появится сменщик — немедленно сматывай удочки. Это мой строгий приказ. А теперь давай свой браунинг.

— Почему? — Оксана удивилась.

— Потому что и я свою бомбу выбросил. Наше оружие — другое. На него и надо надеяться. А бомба, браунинг — это от лукавого. Соблазн, искушение. И при обыске найдут — уже не отвертеться. Нет, брат, ты своим оружием воюй до последнего. А пуля для тебя и у врага найдется.

Девушка принесла браунинг и передала его жестянщику.

Они договорились о пароле, каким должна будет обменяться Оксана со своим сменщиком и теми людьми, которым поручено перебросить ее в безопасное место.

Тихий собрал инструмент и поспешно ушел. Оксана Слышала, как хлопнула калитка. Этот звук точно прошелся по ее сердцу. Она почувствовала себя одинокой. Одиночество было особого характера — одиночество бойца с ограниченным запасом патронов, залегшего где–то на переднем рубеже, далеко от товарищей, и знающего, что он будет биться с окружившим его врагом до конца, не оставляя для себя даже и одного патрона. «Пуля для тебя и у врага найдется».

На следующий день Оксана убедилась, что Тихий, говоря об опасности, не ошибся.

Розовощекий капитан из контрразведки вызвал ее к себе и под видом дружеского собеседования учинил форменный допрос.

Как всегда, он был вежлив, любезен и показывал в улыбке все зубы. Но когда капитан обеими руками пожимал руку девушке и усаживал на стул возле своего стола, Оксана заметила по направлению его взгляда, что он очень внимательно рассматривает ее кружевную накрахмаленную наколку, прикрепленную к волосам простенькими, покрытыми черным лаком шпильками.

— Нам необходима ваша помощь, милая Анна Шеккер, — сказал капитан, зажигая сигарету и затягиваясь. — Помните, мы говорили с вами на эту тему.

Он игриво улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, наблюдал, какое впечатление произвели его слова на девушку.

— Пожалуйста, — улыбнулась Анна. — Все, что в моих силах…

Лицо капитана приобрело какое–то рассеянное и в то же время деловитое выражение, как будто он не придавал особенно серьезного значения тому, о чем ему приходится сейчас говорить по долгу службы.

— Да… Конкретное задание я вам дам позже. А сейчас я вызвал вас… Тут у меня во время налета произошел весьма странный и неприятный случай. Вы ничего не слышали?

Небрежно–быстрый взгляд — и глаза капитана блудливо уходят в сторону.

О, как же? Анна слышала и видела. Правда, она еще не знает, о каком именно случае идет речь.

— Я знаю, что были жертвы, — сказала Оксана, как бы несколько озадаченная вопросом. — Восемнадцать человек убитых. А потом нашли еще одного офицера в блиндаже.

— А–аа, этот… обер–лейтенант… — досадливо произнес капитан и нетерпеливо щелкнул пальцами. — Ну как же его?..

Оксана сочувственно смотрела в рот капитану, делающему вид, что он не может припомнить фамилии обер–лейтенанта. Ну, конечно, Анна Шеккер не знала и не могла знать фамилии погибшего гестаповца. Капитан так и не дождался подсказки.

— Бог с ним! — сказал он, махнув рукой. — Кстати, вы не видели этого обер–лейтенанта?

— Видела, — поспешно кивнула головой Анна, словно радуясь, что наконец–то она может удовлетворить любопытство капитана. — Солдаты несли его на плащ–палатке мимо столовой. — Она хотела добавить, что все официантки смотрели в окна, но удержалась: «все» — это уже похоже на оправдание, а ей оправдываться не следует.

Рука капитана скользнула в ящик стола, и почти в то же мгновение перед лицом Оксаны появилась фотография. Это была фотография Маураха. Темными проницательными глазами гестаповец пристально смотрел с глянцевой бумаги на девушку.

— Этот? — быстро спросил капитан и затаил дыхание.

— Не знаю, — не дрогнув, ответила Анна и виновато, растерянно пожала плечами. — Ведь я его не видела. Лица не видела…

Фотография исчезла в ящике стола. Капитан стряхнул в пепельницу столбик сизого пепла с сигареты и откинулся на спинку стула.

— А скажите, Анна, вы не видели этого обер–лейтенанта у себя в столовой? Я вам напомню: это было ровно четыре дня назад, в среду, примерно часов в шесть утра.

Нужно было говорить правду, нет не правду, а то, что близко к правде. Очевидно, кое–что капитану известно, и он уже допрашивал других официанток. Анна наморщила лоб.

— Обер–лейтенант? Подождите… Кто–то из незнакомых офицеров заходил. Я не могу сказать точно, в какой день это было. Помню только, что утром, в конце завтрака. Возможно, и в среду. Да, да, это было в среду, именно в тот день, когда налетели советские самолеты.

Анна оживилась, глаза ее заблестели.

— Он сидел за столиком с летчиком, разговаривал с ним. Но в каком чине был этот офицер, я не обратила внимания.

Капитан снова вынул фотографию.

— Значит, вы видели этого обер–лейтенанта за столиком?

— Разрешите…

Анна взяла в руки фотографию и довольно долго рассматривала ее, то удаляя, то приближая к глазам.

— Нет, я не могу утверждать. Лица я не запомнила. Но, по–моему, офицер был в другом мундире.

— Прекрасно. Незнакомый вам офицер ушел вместе с летчиками?

Анна не спешила с ответом. Она должна была все хорошенько припомнить.

— Кажется… Нет, он остался в столовой. Да, он был в столовой.

— Долго?

— Не знаю. Тут началась тревога, и я уже ничего не видела и ничего не помню…

— Та–ак! А что вы слышали?

— Я вас не поняла…

— Ну что вы слышали о смерти обер–лейтенанта?

— Того, что нашли в блиндаже?

— Да, да!

— Ну, сперва говорили, что это самоубийство, а потом… — Анна испуганно округлила глаза, — я слышала, будто бы офицера кто–то убил.

— От кого вы слышали?

— Говорил за столиком командир эскадрильи лейтенант Мюльке. Вы знаете Мюльке?

— Кажется… Что же он говорил?

Анна смутилась, покраснела.

— Я слышала краем уха его реплику. Он сказал, что самоубийцу приличней считать чьей–то жертвой. Это не так дурно пахнет. За точность слов не ручаюсь, но что–то в этом роде. И он смеялся при этом.

— Мюльке имел в виду смерть Маураха?

— Как вы сказали? Это фамилия погибшего?

Капитан недовольно кашлянул.

— Да, я вспомнил ее.

— И это он на фотографии?

«Черт возьми! Девчонка ловко перехватила инициативу. Кто тут следователь, а кто — допрашиваемый?!» — Капитан любезно улыбнулся.

— Простите, Анна Шеккер, вопросы буду задавать я.

— Извините.

— Ничего, ничего, — любезно успокоил ее капитан. — Знаете, меня мало интересует то, что случилось с этим Маурахом. Я даже склонен считать, что это обыкновенное самоубийство. Но поскольку все это произошло на территории аэродрома… Вы меня можете понять — служба. Если хотите знать, то я вас вызвал, чтобы немножко поболтать с вами, рассеяться, отдохнуть. Надеюсь, вам мое общество не в тягость? Чувствуйте себя совершенно непринужденно.

Девушка опустила глаза.

— Господин капитан, разрешите ответить на вашу откровенность такой же откровенностью. Вы говорите — непринужденно. Это не так–то просто. Признаюсь, когда меня вызывают сюда, я каждый раз испытываю… нет, не испуг, а все–таки какое–то тревожное чувство.

Рыжеватые брови капитана приподнялись. Он был польщен.

— Разве я такой страшный? Даже для вас?

— Нет, конечно. Но вся обстановка… Я немного робею.

Анна мило покраснела. Она ничего не скрывала, даже того, что немного побаивается контрразведки. Еще бы! Ведь это так естественно для каждого смертного.

Но у капитана есть еще одна непобитая карта. Приказ начальника совершенно недвусмысленный: взять на подозрение всех, даже Анну Шеккер, а приказ есть приказ.

— Да–а, — произнес рассеянно капитан. — Тут есть еще одна маленькая деталь. Скажите, Анна, кто из официанток носит такие вещички?

В руке у капитана — шпилька, обыкновенная проволочная, черная, чуть заржавевшая шпилька. За стеклами очков — устремленные на девушку ясные голубые глаза.

— У меня такие шпильки, — говорит Анна. — Я прикалываю ими вот это.

Анна выдергивает из волос одну шпильку и показывает ее капитану.

— А у других официанток есть такие шпильки?

— Не знаю. Сказать по правде, я как–то не обращала внимания… Возможно, у кого–нибудь есть и такие. Если это нужно — я приду в столовую и проверю. Вам сообщить?

«Осел, — мысленно ругает себя капитан, обескураженный простотой девушки. — По–пустому трачу время». Ему уже хорошо было известно, что все официантки носят точно такие же шпильки, дешевые и удобные.

— Да, я попрошу вас, поинтересуйтесь — только так, незаметно — может быть, кто–либо из них недавно потерял шпильку.

— Ну, шпильку потерять нетрудно, — говорит Анна, слабо улыбнувшись. — Знаете, год назад я сумела купить на базаре целую дюжину, а сейчас осталось всего штук пять. Сейчас очень трудно достать такую мелочь. Или, например, нитки для штопки чулок. Целая проблема. У меня скопилось пар восемь чулок — маленькие дырочки, а заштопать нечем. Вы смеетесь, господин капитан, а для женщин эти мелочи так много значат и часто портя г. нервы.

Наконец–то чувство непринужденности полностью вернулось к Анне Шеккер. Она болтала легко и бездумно о вещах, близких и интересных для каждой женщины. Но ведь капитан, если верить его словам, также желал немного поболтать, рассеяться. Пусть он слушает этот детский лепет.

Так на нитках для штопки чулок и закончился неудачный допрос в кабинете капитана. Возвращаясь в столовую, Оксана не могла сдержать улыбки. Она была очень довольна Анной: за все время допроса ни одной ошибки, ни одного лишнего слова, даже ни одной неискренней–ноты в голосе. А как скверно провел свою партию капитан — то и дело фальшивил, пускал «петуха».

Ясно, что лично Анну Шеккер ни в чем конкретно не подозревают. На собеседование вызывают всех официанток. Капитан надеется на эффект, который может произвести фотография Маураха и шпилька. Шпильку нашли в блиндаже. С блиндажом возились долго: в присутствии солдат, нашедших труп Маураха, измеряли что–то рулеткой, фотографировали, затем просеивали через мелкое решето землю. Они не верят в самоубийство Маураха. Проклятая шпилька! Недаром Софа — новая фаворитка начальника столовой — таким сладким голосом просила Анну продать или одолжить ей на время пару шпилек. Софа — жадная, распутная мещаночка — шпик гестапо. Конечно, среди официанток есть и другие осведомители. Они следят друг за другом. Круговая слежка. Сейчас им дан приказ наблюдать и за Анной Шеккер. Но может быть и так, что на Анну обращено особое внимание.

Оксана предприняла меры предосторожности: подходила к столику Иоганна Беккера редко, когда он сам подавал ей знак о том, что хочет сообщить новость. Она старалась незаметно передавать «посылки» связным, когда шла с Людвигом или еще с кем–либо.

Передаваемые сведения были очень важными. В последние дни гитлеровцы концентрировали свою авиацию на аэродромах северо–западнее Харькова, там, где линия фронта образовывала выдавшуюся на запад гигантскую дугу, протянувшуюся от Белгорода до Орла.

Что–то очень важное должно было решиться на этом участке фронта. Неужели и на этот раз гитлеровцы сумеют осуществить летнее наступление, о котором уже несколько месяцев подряд намекает в своих ободряющих статьях Геббельс? Однажды Оксана попыталась осторожно затронуть эту тему в разговоре с Людвигом. Она выразила надежду, что летом войска фюрера нанесут окончательное поражение противнику.

Летчик промолчал, но через минуту произнес с нескрываемой иронией:

— Очевидно, что успешное летнее наступление произойдет без моего участия — до сих пор полк не может получить обещанных новых машин.

Они шли полем к реке по тропинке, проложенной среди густой сочной травы, в которой ярко белели цветы ромашки. Девушка взглянула на угрюмого летчика.

— Вы чем–то расстроены, Людвиг?

Вернер слегка вздрогнул, бросил быстрый, косой взгляд на девушку, отрицательно покачал головой.

— Сейчас меня расстроить трудно. Почти невозможно.

— Но вы о чем–то думали. О чем–то очень серьезном? Да? Я не угадала? Мне только показалось?

Оксана беспокойно и пытливо заглядывала Вернеру в глаза. Он кисло усмехнулся.

— Говорят, что у женщин хорошо развита интуиция…

— И сейчас это подтвердилось? Значит, я права — вы думали о чем–то серьезном? У вас неприятности? В чем дело? Скажите, Людвиг, вам будет легче, если вы поделитесь со мной. Конечно, если это не военная тайна.

Голос девушки звучал ласково и тревожно. Одно предположение, что у Людвига имеются неприятности, обеспокоило Анну не на шутку.

— Да, ты угадала, — сказал летчик, рассматривая ногти на руке. — Это почти военная тайна. Даже, пожалуй, хуже.

— О–о! — Оксана высоко подняла брови и округлила глаза. — Тогда не нужно. Ради бога! Извините за мою назойливость.

— Нет уж, — серьезно сказал летчик, — если ты сумела заподозрить что–то, я должен задать тебе несколько щекотливых вопросов.

— Пожалуйста…

— Скажи, Анна, ты высказывала кому–нибудь крамольные мысли? Припомни. Может быть, у тебя случайно сорвалось с языка или ты неудачно выразилась, что тебя могли неправильно понять?

Оксана хорошо помнила каждое слово, сказанное ею за время пребывания в Полянске. Она отрицательно покачала головой.

— Нет. Об этом даже не может быть речи. Я — немка, настоящая немка, и уже поэтому не могла сказать ничего такого, за что бы я должна краснеть.

— А твои документы? Они в порядке?

Оксана высокомерно поджала губы и очень холодно посмотрела на Вернера.

— Мои документы в порядке. Как же иначе? В чем дело, Людвиг? Почему вы об этом спрашиваете?

Летчик выдержал ее взгляд.

— Дело в том, Анна, — сказал он угрюмо, — что кое–где мне совершенно серьезно предложили следить за тобой и сообщать о том, где ты бываешь и с кем встречаешься. Конечно, все это в деликатной форме.

— Только и всего? — удивилась Оксана. — И это вам могло испортить настроение?

Она рассмеялась и лукаво посмотрела на Вернера.

— Вы бываете смешным, Людвиг. Только не обижайтесь, пожалуйста. Это же в порядке вещей. Откуда, например, вы знаете, что мне не предложили следить за вами?

— Вот как! — Вернер с опаской покосился на девушку. — Ты серьезно говоришь?

— Я ничего еще не сказала. Я только имела в виду девиз тайной полиции: в кармане каждого немца должно находиться ухо гестапо. Так, кажется?

— Я не знаю их девизов. Не интересовался. Ну, и ты доносишь на меня?

— Предположим…

— Что же ты доносишь?

— Последнее донесение: подполковник Людвиг Вернер с нетерпением ждет прибытия новых самолетов, чтобы иметь возможность снова творить чудеса храбрости в воздухе.

Анна смеялась, дурачилась. Глядя на нее, Вернер развеселился:

— Вот и я буду доносить о тебе что–нибудь в таком роде.

Анна нахмурилась.

— Нет, вы не должны относиться к этому поручению легкомысленно, — сказала она строго. — Сообщайте все факты. Ведь, возможно, они интересуются не лично мной, а кем–либо другим.

Вечером того же дня Оксану ожидал новый сюрприз. Прежде всего она заметила, что кто–то перекладывал газеты и журналы на этажерке в ее комнате. Она внимательно осмотрела все вещи. Постель была в порядке, но уголок простыни под подушкой оказался загнутым. Девушка открыла чемодан. Лежавшая сверху коричневая шерстяная кофточка была свернута по–иному. Кто–то рылся и в чемодане. Оксана поняла: во время ее отсутствия в комнате был произведен обыск.

Знает ли об этом хозяйка?

Тетя Настя, встретив утром Оксану на крыльце, буркнула что–то в ответ на ее приветствие и поспешила уйти в сарай. Очевидно, обыскивали всю квартиру и тете Насте строго–настрого приказали держать язык за зубами.

Невидимое кольцо смыкалось вокруг Оксаны, суживалось. В столовой она чувствовала на себе пристальные взгляды некоторых официанток. Софа вела себя подчеркнуто независимо и дерзко. Трудолюбивая дурнушка Варя, безропотно соглашавшаяся в часы перерыва выполнять самые грязные работы, то испуганно, то с сожалением поглядывала на Оксану. Неужели и ей предложили следить за Анной Шеккер? Очевидно, розовощекий капитан из контрразведки старался изо всех сил. Он походил на человека, пытающегося схватить руками в воздухе что–то невидимое. Где улики? Их нет. Шпилька? На шпильке нет метки. Пока что Анну не решаются арестовать. Рано. Так может продолжаться день, Два, неделя, месяц… Все зависит от ее выдержки. Но когда–нибудь кольцо сомкнётся…

В полк прибыли новые бомбардировщики, и после длительного перерыва Людвиг совершил ночной вылет. Его машина шла во главе нескольких эскадрилий, вытянувшихся длинной цепочкой. Он первый обнаружил цель и обрушил бомбовой груз на скопление советских танков. Операция прошла удачно — все самолеты вернулись на аэродром. Утром за первым завтраком усталые, но оживленные летчики дружно расточали похвалы подполковнику Вернеру. Он сидел за столиком, окруженный шумной молодежью, равнодушный, и только увидав подошедшую Оксану, улыбнулся ей мягкой, грустной улыбкой.

Тотчас же после завтрака бомбардировщики снова поднялись в воздух и, выстроившись над аэродромом в десятки, ушли на северо–восток. В девять часов радио сообщило о наступлении немецких войск в районе Курска: занята территория, пленные, многочисленные трофеи… Когда закончилась передача сводки с фронтов, капитан Бугель повернул ручку регулятора громкости на радиоприемнике до отказа, и воздух в столовой сотрясли звуки маршей. Оксана подошла к стенке, где висело деревянное распятие, и, склонив голову, зашептала молитву. Как и обычно в таких случаях, Анна Шеккер молила господа о ниспослании победы.

По дороге домой Оксана встретила связного, но по другой стороне улицы шла женщина с корзинкой, и Оксана пропустила связного, не подав ему знака. Что–то часто стала сопутствовать ей эта шустрая бабенка с острым птичьим носиком на красном лице, менявшая каждый раз свое одеяние…

Очутившись в своей чистой комнате, Оксана села за стол и задумалась. Сердце билось сильнее обычного. Оксана достала из ящика сигарету и закурила. В последнее время она выкуривала в день одну–две сигареты. Это стало потребностью. Опасность окружала ее даже в этой комнате. Казалось, сам воздух насыщен угрозой. И Оксана поняла, что долго не сможет выдержать такого нервного напряжения. Она предпочитала сталкиваться с опасностью лицом к лицу. Неизвестность, ожидание неведомого удара утомляли, изматывали ее.

Выкурив сигарету, она легла на кровать и закрыла глаза. Но желанный сон не шел к ней.

Девушка одела свою лучшую кофточку, праздничные чулки–паутинку, подаренные Людвигом, завила волосы, накрасила помадой губы. Хотела побрызгать на себя из флакона, но удержалась и поставила флакон на место. Хватит шпильки! Если арестуют связного, найденная у него «посылка», пахнущая французскими духами, — бесспорная улика. Каждую мелочь надо учитывать.

До начала обеда в столовой оставалось почти два часа. Оксана пошла в центр города. У нее не было никакой определенной цели, она хотела пройтись, отдохнуть, успокоиться. Побродив по улицам, она свернула в запущенный скверик, находившийся невдалеке от кинотеатра «Мюнхен», и, — выбрав скамью в густой тени, уселась на нее. Шагах в двадцати посреди заросшей бурьяном клумбы возвышался бетонный постамент — остатки памятника Ленину.

Тут перед ее глазами разыгрались удивительные сцены.

Сперва из–за кустов вынырнула запыхавшаяся знакомая ей остроносая бабенка, успевшая сменить платок, кофточку и оставить где–то свою корзинку. Она беспокойно забегала глазами по скверику и, увидев Оксану, торопливо повернула в другую сторону. Не успела бабенка сделать несколько шагов, как навстречу ей вышел полицай, еще не успевший заметить сидевшую в тени девушку. Он остановился и спросил негромко:

— Куда торопишься, Мотя?

Женщина досадливо махнула рукой.

— Отстань ты! Некогда!

Полицай пожал плечами и, пройдя немного, уселся на скамью напротив Оксаны, бесцеремонно уставившись на девушку.

— Вы не скажете, барышня, сколько часов?

Оксана взглянула на свои ручные часики.

— Половина первого.

— Благодарствую.

Столь явная и так примитивно организованная слежка поразила Оксану. Она была уверена, что полицай сменил остроносую бабенку. «Что же они тянут с арестом?» Едва у Оксаны мелькнула эта мысль, как она увидела Тихого. Сгорбившийся жестянщик с сумкой на плече, медленно ковыляя, пересекал скверик.

— Эй, старик! — крикнул полицай. — Иди–ка сюда.

Оксана обомлела: неужели полицейский знает Тихого и решил задержать их обоих? Она как можно равнодушнее подняла глаза и стала смотреть на верхушки деревьев. Тихий подошел к полицейскому. Он, конечно, уже заметил Оксану.

— Звали?

— Ты что, паять можешь?

— Могу.

— А вот кольцо у меня от ножен оторвалось. Сделаешь? Только надо чистенько.

Появился еще один полицай — молоденький парень с глуповато выпученными глазами. Он уселся рядом с первым. Девушка посмотрела на Тихого. Жестянщик как ни в чем не бывало вертел в руках ножны кинжала.

— Чего не припаять. Дело минутного времени.

— Давай живей! — сказал полицай небрежно. — Да ты тут не раскладывайся. Пойди куда–нибудь со своими причандалами во двор. Я подожду.

Полицай, отдавший ножны, забросил ногу на ногу, откинулся на спинку скамьи, закурил.

Тихий проковылял мимо Оксаны и, не глядя на нее, еле слышно обронил:

— Скоро…

Оксана ждала, что произойдет дальше. Но ничего особенного не произошло. Тихий не спеша скрылся за деревьями. Полицаи сидели на скамье напротив и курили. Девушка выждала несколько минут, поднялась и вышла из скверика. Она пересекла площадь, прошла мимо здания бывшего горсовета, не замечая преследования. Только на Степной снова появился «хвост» — та же остроносая бабенка, выдерживающая приличную дистанцию. «Она все время не теряла меня из виду», — сообразила Оксана.

Оксане вдруг стало ясно: полицай не знает, за кем следит Мотя, хотя ему и известно, что эта женщина связана с полицией. Сам он — член подпольной организации. Тихий в условленном месте и в условленное время встретился с ним. В ножнах кинжала была передана «посылка». Вот как! Но что означает слово «скоро»? Скоро появится ее сменщик.

Она успокоилась и стала обдумывать, как встретиться с теми людьми, которые должны будут перебросить ее в безопасное место. Она боялась привести за собой «хвост». Лучше всего явиться на конспиративную квартиру ночью. Ну, а если и ночью у ее домика дежурят шпики? Нет, нужно днем. Остановить машину, попросить знакомого шофера подвезти и, оторвавшись от «хвоста», сойти на какой–нибудь улице.

…В столовой Оксану ожидала малоприятная новость. Капитан Бугель познакомил ее с новой официанткой — рослой, пышнотелой брюнеткой, сохранявшей на красивом лице строгое, отталкивающее выражение. Это была Татьяна Кныш — жена помощника начальника городской полиции Ивана Кныша, известного в городе под кличкой «Овчарка», которую он получил за свою преданность оккупантам и чрезмерную жестокость ко всем, кто попадал к нему в руки. Здороваясь с девушкой, Татьяна бросила на нее недружелюбный взгляд и тотчас же отошла в сторону.

Вскоре Оксана заметила, что новая официантка, хотя и держится в стороне, но все время наблюдает за ней. Тут ошибки не могло быть: эту женщину устроили на работу в столовой, чтобы она могла следить за каждым шагом Анны Шеккер.

После обеда Оксана не пошла домой. Это было время их прогулок с Людвигом. Но Людвиг, сделав за последние сутки три боевых вылета, отправился с остальными летчиками на отдых.

Оксана сидела за столиком в углу и вырезала из плотной цветной бумаги узорчатые кружочки. Это было ее давнее «рационализаторское предложение», получившее одобрение начальника столовой Бугеля. Несколько раз кто–то приоткрывал дверь и заглядывал в зал. Оксана даже не поднимала голову, хотя была уверена, что следят за ней. Ставни раздаточного окна были закрыты — поварихи на кухне готовили ужин.

…Начинало темнеть, когда начальник гестапо подполковник Лютц позвонил розовощекому капитану из контрразведки.

— По моим сведениям, Шеккер не выходила с территории аэродрома после обеда. Где она?

— В столовой, господин подполковник.

— Одна?

— Одна.

— К ней кто–нибудь приходил?

— Нет.

— Мы задержали одну женщину. Она только что на допросе призналась, что какая–то девушка, имени и фамилии которой она не знает, передавала ей записки в условленное время на углу Дворянской и Степной.

— И она описала внешность Анны Шеккер?

— Видите, она не помнит внешности… — Лютц подчеркнул слова «не помнит» и засмеялся. — Сейчас мы над ней работаем, она то и дело теряет сознание. Вы пошлите своих людей в столовую.

— Арестовать Шеккер?

Начальник гестапо заколебался с ответом.

— Нет, не спешите. Смотрите только, чтобы она не улизнула.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Капитан опустил телефонную трубку на рычаги и, сжав губы, застыл на несколько секунд.

— Чудовищно, чудовищно! — пробормотал он, выходя из оцепенения. — Что–то сверхъестественное!

…В столовую торопливо вошла Татьяна Кныш. Подойдя к Оксане, она спросила по–немецки, но с сильным акцентом:

— Девушки еще не приходили?

— Нет, — ответила Оксана.

— А господин капитан?

— Он придет вовремя.

Татьяна глубоко вздохнула, оглядела пустой зал, направилась к раздаточному окну.

— Тебе нездоровится? — спросила она на ходу.

— Что?! — удивилась Оксана.

— Ты чувствуешь себя плохо? — вернулась к ней Татьяна. — Нездоровится? Возьми отпуск.

— Какой отпуск? — усмехнулась Оксана.

— По болезни. Здоровье надо беречь.

— Кто сказал?

— Совет лекаря. О хозяйстве я позабочусь.

Только тут Оксана подняла голову и встретилась с глазами Татьяны. Она не увидела в черных красивых глазах женщины ни радости, ни теплоты, ни тревоги. На мгновенье ею овладело беспокойство и недоверие к Татьяне. У Оксаны было в запасе несколько секунд, она еще могла превратить этот разговор в шутку, сделать вид, что не поняла Татьяну, хотя новая официантка точно, слово в слово передала приказ Тихого. Строгое лицо женщины оставалось непроницаемым. Чему же тут удивляться? Внучку немецкого колониста сменяет жена помощника начальника полиции. Именно такими должны быть лицо и глаза у этой женщины.

— Я сама пойду к лекарю.

Татьяна оглянулась на дверь.

— Советую не задерживаться. Сегодня схватили одну женщину, пытают. Она, видать, что–то говорит… Подожди!

Она вдруг направилась к двери, прислушалась.

— Идут, спрячься!

Оксана быстро и бесшумно скрылась за ширмой. В столовую вошел обер–ефрейтор. Он окинул взглядом пустой зал и спросил негромко:

— Вы — кто?

— Новая официантка.

— Кныш. Жена Кныша?

— Да.

— А где эта… Шеккер?

— Шеккер здесь, — нарочито громко, словно не замечая предупреждающего знака обер–ефрейтора, ответила Татьяна. — Она вышла на минуточку.

— Вышла? — испугался обер–ефрейтор. — Когда?

— Только что.

Обер–ефрейтор выбежал в коридор и, крикнув: «Мальцер, на ворота!», сейчас же вернулся в зал и уселся за столиком у двери.

Татьяна ходила по залу, поправляя скатерти и кружки на столах. Она увидела, как колыхнулась и надулась, словно парус при слабом порыве ветра, ширма, отгораживающая от зала посудное отделение, и повела глазами на обер–ефрейтора. Гитлеровец сидел за столиком. Он косил глазом на стенные часы и напряженно прислушивался к шагам в коридоре. Вошли две официантки — Софа и Маруся. Татьяна, опережая их, поспешно прошла к раздаточному окну и на несколько секунд скрылась за ширмой. Окно за маскировочной шторой было закрыто, но шпингалеты в раме оказались выдвинутыми. Татьяна бесшумно задвинула смазанные гусиным жиром шпингалеты и появилась в зале.

Теперь никто не смог бы установить, каким путем исчезла из столовой Анна Шеккер.

Обер–ефрейтор еще раз взглянул на часы, нахмурился и, не обращая ни на кого внимания, выбежал в коридор. Сапоги его дробно застучали на лестницах, тотчас же хлопнула верхняя дверь.

Через минуту подразделение, охранявшее аэродром, было поднято по тревоге.

15. ОТКРЫТАЯ КАРТА

— Ваша Анна не вышла вечером на работу, — сказал капитан Бугель, подходя к столику, за которым усаживался Вернер. — Вы ее не видели, господин подполковник?

— Нет. Я проснулся четверть часа назад.

Взглянув на припухшее ото сна лицо Вернера, можно было убедиться, что он говорит правду.

— А когда вы видели ее в последний раз?

Летчик удивленно вскинул брови — вопросы начальника столовой становились назойливыми.

— Здесь, во время обеда. Если вас это очень интересует… — сказал он холодно, но тут же добавил обеспокоенным тоном: — С ней что–то случилось? Заболела?

— Не знаю. — Капитан Бугель поспешно отошел от столика.

Вернер торопливо съел ужин и пошел в штаб. Он попросил командира полка дать ему на несколько минут машину для поездки в город.

— Вы что–то забыли? — как–то растерянно спросил подполковник Хенниг.

— Нет. Я хочу навестить Анну. Она, вероятно, заболела.

Хенниг странно посмотрел на Вернера и, очевидно, колеблясь, несколько минут молчал.

— Что ж, поезжайте, но через десять минут вы должны быть на аэродроме.

Тон командира полка разозлил Людвига. Они вместе закончили летную школу, вместе начинали службу в этом полку, но Хенниг — посредственный летчик и чистокровный ариец — все время опережал Вернера при повышении чинов и распределении должностей. «Трусливая свинья, — кипел от злости Людвиг, садясь в штабную машину рядом с шофером. — Боится сесть в самолет, а когда мне нужна машина, начинает важничать, торговаться. Десять минут! Как будто я когда–нибудь опаздывал к вылету».

На воротах их задержали, машину обступило несколько человек. Несколько раз вспыхнул электрический фонарик, кто–то пошарил рукой по заднему сиденью.

— Черт возьми! Что тут происходит? — с сердцем крикнул Людвиг. — Часовой! Не узнаете? Едет подполковник Вернер.

Еще раз вспыхнул фонарик, и ворота раскрылись. Шофер погнал машину по знакомой дороге, не зажигая фар, и затормозил у домика на Огородной улице.

Едва Людвиг нащупал рукой крючок на низенькой калитке, к нему бесшумно приблизилась тень.

— Кто прибыл? — по–немецки очень тихо спросила тень.

— В чем дело?

Летчик протянул руку к кобуре.

— Не кричите! — умоляюще и в то же время тоном приказа прошептала тень.

И Людвиг увидел за калиткой вторую фигуру.

— Кто вы?

— Подполковник Вернер.

Молчание. Тень за калиткой исчезла, но послышался отдаленный шепот. Людвиг уловил свою фамилию. Через полминуты кто–то открыл калитку и, взяв Вернера под руку, отвел его в сторону.

— Господин подполковник, тише. Я — лейтенант Губер. Входить во двор нельзя. Попрошу вас немедленно уехать.

— Но мне нужно… — начал было Людвиг.

— Завтра, завтра… — с досадой зашептал Губер. — Вы нам мешаете.

Ничего не понявший, но уже охваченный тревожным предчувствием Вернер вернулся на аэродром. Машину на воротах снова задержали и осмотрели. Людвиг различил в темноте фигуру капитана из контрразведки.

«Что–то серьезное стряслось у них, — подумал Вернер, спускаясь по лестнице в столовую. — Но при чем тут Анна и куда она могла деваться?» Ужин заканчивался. Пройдя биллиардную, Людвиг заметил устремленный на него растерянный и испуганный взгляд черненькой официантки Вари. В биллиардной было накурено, оба стола заняты играющими летчиками. Игра шла на деньги. На одном из столов выигрывал у своего штурмана лейтенант Мюльке. Он целился кием, хищно впиваясь глазами в шары. Этот отличный, но самоуверенный, хвастливый летчик был неприятен Вернеру. Людвиг предложил Мюльке закончить с ним безнадежную для штурмана партию.

— Вы знаете, какой куш, господин подполковник? — спросил, смеясь глазами, Мюльке.

— Не имеет значения. Удваиваю. Согласны?

— Пожалуйста. Мой удар.

Мюльке промазал. Людвиг уложил подряд три шара и выиграл партию. Следившие за игрой летчики зааплодировали. Вернер заметил у дверей двух незнакомых офицеров.

— Господин подполковник, вам не везет в любви, — сказал Мюльке, расстроенный проигрышем.

Вернер не ответил на шутку, бросил кий на стол и вышел из биллиардной. Он вдруг ощутил знакомый приступ тоски, неясной, томительной, похожей на изжогу, тоски, которая так часто и, казалось бы, беспричинно охватывала его в последнее время. «Дурацкое состояние, — подумал он с грустной улыбкой, — как будто тебя приговорили к смерти, а исполнение приговора все откладывается и откладывается. А тут еще Анна… Какие–то женские фокусы. Могла бы предупредить».

Но как только Людвиг закрыл за собой верхнюю дверь и теплая, душистая ночь плотно облекла его своей бархатной темнотой, он словно почувствовал ласку природы и жадно, облегченно вздохнул.

Ни одного огонька на земле, черно. Небо искрится звездами. Они горят, сияют, мерцают, переливаются. Далекие, недосягаемые миры. Какое поражающее воображение расстояние отделяет их от земли! Неужели пройдет еще сто или двести, триста лет — и беспокойный, ненасытный человеческий гений преодолеет эти пространства и межпланетное сообщение станет обычным делом? И что же? Какие–то новые живые существа, новые расы и социальные системы и новые межпланетные войны? Зачем это нужно? Чтобы завоеватели пьянствовали в кабачках на Марсе? Безумие! Ему плевать на потомков. Что будут знать они о нем, каком–то прославленном ассе, сгоревшем вместе со своим жалким самолетом на русской земле?! Теперь ему плевать на все. Он — смертник и ждет своего часа. Официально это называется иначе — последний старый летчик в полку.

Слева, метрах в трехстах, взревел мотор. Людвиг вздрогнул. Тысячи раз слышал он звук работающего мощного авиационного мотора. Но впервые этот звук напомнил ему рев какого–то неведомого металлического зверя, страшного своей слепой, равнодушной силой. А ведь, возможно, техники проверяют мотор на его новом самолете. Точно! Он узнает по звуку — правый мотор.

Хлопнула дверь. Рядом с собой Людвиг услышал беспокойные голоса.

— Куда он мог пойти?

— Черт… Темень хоть глаза выколи. Упустили…

— Я говорил: одному нужно было стоять здесь, у дверей.

— Ерунда. Вернер ни при чем. Просто любовная история…

Второй засмеялся.

— Этого будет достаточно.

Людвиг спросил громко и спокойно:

— Кого вы ищете?

Один из говоривших словно поперхнулся и умолк. Напряженная пауза. Наконец, тревожный вопрос:

— Кто это?

— Подполковник Вернер.

— А–аа, — снова неловкая заминка. — Господин подполковник вышел подышать свежим воздухом?

— Нет, — сказал Людвиг резко. — Я слушаю, как проверяют моторы на моей машине.

Словно подтверждая его слова, заработал еще один мотор, с треском, выхлопами, но тотчас же перешел на приглушенную, низкую ровную ноту.

— Карл явился в биллиардную, — сказал один из тех, кто стоял рядом с летчиком. — Идем сыграем.

Дверь хлопнула, послышались шаги на лестнице.

«Вот как! За мной следят, мне не доверяют… — с холодным бешенством подумал Людвиг. — Карл — выдумка. Эти два типа — из контрразведки. Они торчали в биллиардной. Свиньи, грязные свиньи! Что могла натворить бедная Анна? Ведь, оказывается, ищут ее. Засада на ее квартире, усиленная охрана аэродрома, растерянные и испуганные взгляды официанток — все это, несомненно, связано с непонятным исчезновением Анны. Даже за мной установлена слежка».

Лицо Анны точно всплыло из темноты перед глазами Людвига. Она улыбалась своей мягкой, приветливой улыбкой, но светло–карие глаза оказались чуточку грустными. В последнее время Людвиг все чаще и чаще замечал грусть в глазах девушки. Немудрено — он сам своими разговорами об обреченности и близкой смерти внушал невеселые мысли. Ведь она, несомненно, любила его робкой, невысказанной любовью. Какая чистая, славная девушка, хотя и немного ограниченная. Он называл ее сестрой. Это его последняя привязанность к жизни. Какая беда стряслась над головой Анны? Неужели что–то серьезное, и она должна будет погибнуть? Ведь на нее устроена форменная облава. Непостижимо!

Людвиг нащупал ногами тропинку, ведущую от столовой к стоянке самолетов полка, и зашагал по ней. Теперь его мысли были заняты только Анной. Он перебирал, выискивал все возможные причины, которые могли как–либо объяснить ее внезапное исчезновение: заболела, встретилась с приехавшей в город подругой, что–то случилось с кем–то из ее знакомых. Все это не убеждало и не успокаивало. Неожиданное дикое предположение бросило Людвига в пот: Анна — шпионка. Он своими глазами видел мертвую советскую шпионку — юную миловидную девушку. Неудачи авиации на фронте связывали с действиями советской разведки. Совсем недавно ему предложили следить за Анной. Шпионаж — тайная война. Тут могут быть самые неожиданные сюрпризы. Но Анна… Нет, чепуха, вздор! Он может поручиться за Анну. Контрразведчики просто нервничают. У страха глаза велики.

Рев мотора оборвался, и наступила тишина. Внезапно Людвиг остановился. Ему показалось, что он услыхал голос, похожий на голос его покойной матери, едва внятно произнесший его второе, любимое ею славянское имя Станислав. Этого еще не хватало — у него начинаются галлюцинации.

— Станислав…

Казалось, сам воздух родил это слово. Подполковник Людвиг–Станислав Вернер потянулся рукой к кобуре пистолета, шагнув в сторону, на звук голоса, и заметил перед собой в темноте фигуру девушки. Анна… Она схватила его за рукав и увлекла подальше от тропинки.

— Станислав, — зашептала она. — Вы мне не раз говорили, что вас ожидает бесполезная, бесцельная гибель. Спасите меня, я спасу вам жизнь.

— Как?

— Перелетим за линию фронта.

— Ты?.. — Людвиг вздрогнул и отшатнулся. Он смотрел на белевшее перед ним лицо девушки с ужасом.

— Да, — твердо ответила Оксана.

Летчик схватил ее за руку и до боли сжал у запястья.

— Я не убегу, Станислав, — сказала Оксана с грустной улыбкой в голосе. — Вы сами понимаете — мне некуда бежать. Аэродром окружен.

Она говорила тихо и уводила его все дальше и дальше от тропинки.

— Значит… ты… — порывисто дышал ей в лицо Людвиг, все еще не решаясь сказать страшное для него слово.

— Вы не ошибаетесь. Да, я и есть то, что вы думаете. Да, да. Самое для вас ужасное. Сейчас у меня нет другого выхода. Одна надежда на вас. Слабая… Я. знаю, вам трудно, почти невозможно принять такое решение.

— Это измена, предательство.

— Ну, что ж вы медлите, хватайте советскую шпионку, ведите… И получайте еще один крест.

Людвиг разжал влажные пальцы и выпустил руку Оксаны.

— Не могу, — произнес он. — Мне легче застрелиться. — Только без глупостей… — раздраженно сказала Оксана. — Вы верите в справедливость своего дела?

— Ты не понимаешь… Есть честь мундира, есть товарищи по оружию. Я не могу их предать.

— Не виляйте, Станислав. — Теперь она называла его только этим именем, словно взывала к его воспоминаниям о детстве, любимой матери. — Я — ваша совесть. Отвечайте: вы считаете справедливым то, во имя чего вы и ваши товарищи подняли свое оружие?

Людвиг молчал.

— Вы мужественный человек, Станислав, я знаю… Решайте. Ну, сразу! Дороги секунды.

Летчик не отвечал. Слышалось лишь его учащенное дыхание.

— Не можете? — в голосе Оксаны — тоска и злая насмешка. — Так я и знала… Тогда прошу о маленькой и последней услуге для вашей сестрички. Не бойтесь, это вам будет нетрудно сделать. Вынимайте ваш пистолет, сдвигайте предохранитель. Я повернусь к вам спиной и сделаю несколько шагов. Крикните: «Стой!» и — стреляйте. Только не промажьте. Стреляйте в спину несколько раз, чтобы наповал. Скажете — заметил подозрительного человека, хотел задержать, и… Вы — прославленный летчик, они вас не смогут заподозрить и обвинить.

— Анна…

— Не нужно лишних слов, Станислав, — протестующе зашептала Оксана. — Все ясно. Вы во власти ложного понятия чести. Во имя этой чести вы рискуете своей жизнью, убиваете наших людей, к которым не чувствуете никакой вражды. А я ненавижу своих врагов, сражаюсь с верой в победу. Мы — разные люди и сходимся только в одном — оба мы не трусы. Прошу, Станислав… Только цельтесь хорошенько.

— Нет. Не от моей руки…

— Но у меня нет оружия. Поймите! Ведь все равно, когда меня схватят, я ничего не скажу. Это исключено. Они даже не узнают моего настоящего имени. Я прошу у вас только легкой смерти. Неужели вы откажете? Станислав…

Оксана говорила быстрым, жарким шепотом. Людвиг чувствовал, как спина его покрывается испариной. Ему стало душно, и он торопливо расстегнул воротник сорочки.

— Я дам тебе свой пистолет, — сказал он. — Сделаешь сама. Это лучший выход.

— Вы забываете о следователях. Они установят, что я застрелилась из вашего оружия. Понимаете, что это значит? Вас заподозрят в соучастии, будут пытать. Нет, если вам суждено умереть и вы сами ищете бесцельной смерти, то я желаю, чтобы она была быстрой и легкой. Почему? Потому, что вы единственный человек из моих врагов, вызывавший у меня не ненависть, а презрение и жалость.

Боже мой! В течение почти двух лет он считал эту девушку слабым существом, трогательно–наивным и ограниченным. Он был привязан к ней особой привязанностью старшего брата, оберегавшего младшую сестру. Теперь ясно: она была сильным, расчетливым и бесстрашным врагом. И вот напоследок она бьет его своими откровенными, гневными словами, точно наносит безжалостные удары по его лицу. А у него нет сил, чтобы отвести ее удары, нет мужества защищаться.

В это мгновение перед мысленным взором Людвига пронеслось множество картин, подавляющих своим ужасным однообразием. С высоты птичьего полета он увидел землю: дороги, города, села, покрытые длинными султанами — разрывами бомб. Это были земли Польши, Франции, Англии, это были земли Украины, России. Четыре года он занимался одним и тем же: сыпал бомбы, днем и ночью сеял смерть. А ведь ему всего двадцать шесть лет, и он не злой, а скорее добрый человек. Во имя чего истратил он лучшие годы своей юности, превратившись в крылатого убийцу? Солдатский долг, честь мундира, родина? Но у советских людей тоже есть родина, и не они первые подняли оружие. Эта девушка — шпионка, но совесть у нее чиста. Ей можно только позавидовать.

— Идите, — глухо произнес Людвиг, вынимая пистолет и загоняя в ствол патрон, — я вас понимаю и не осуждаю.

— И на этом спасибо…

Оксана повернулась спиной к летчику и, слегка покачнувшись, шагнула в темноту. Она удалялась медленно по ровной линии, будто шла по узкой, только ей одной видной дощечке. Вот серая тень ее фигуры почти полностью растворилась в темноте и застыла. К Людвигу донесся слабый, подбадривающий и умоляющий голос Анны.

— Ну? Ну!

— Не могу… — сказал Людвиг и опустил руку. Девушка быстро вернулась к нему. Ее лицо белело, как лист бумаги.

— Храбрец! — произнесла она со злобной издевкой.

— Я еще никого не убивал. Своей рукой…

— Вы сбрасывали со своего самолета букеты цветов? Как это называется, Станислав? Лицемерие. Я думала о вас лучше.

— Не надо, Анна… Я пережил за эту минуту то же, что и ты. Мы погибли оба. У тебя рука тверже, и за тобой справедливость. Стреляй в меня. Здесь полная обойма. Я твой враг. Я не хочу жить, мне незачем жить.

Несколько минут девушка молчала, прижав руки к груди. Затем она мягко оттолкнула протянутый к ней пистолет, непокорно, точно отгоняя какую–то мысль, встряхнула головой.

— Спрячьте. Глупости, не верю… Сейчас вы — друг. Сделайте шаг. Один шаг к жизни. Ко всему, что вам дорого. Станислав, именем вашей матери приказываю — жить!

Но она не приказывала, а просила, умоляла, звала за собой. Она нежно, по–матерински гладила его плечо, ласкала, словно хотела своей лаской пробудить его от глубокого сна. И снова Анна показалась Людвигу слабой, беззащитной, но теперь в этой слабости и беззащитности была ее сила.

Вернер заколебался. Измена? Это исключено. Нет, нет, он не покроет свое имя позором. Лучше смерть. Но смерть… Разве она избавит его от грязных подозрений, позора? Смерть еще хуже. Мертвого и живого его будут подозревать в предательстве. Он оберегал советскую шпионку, называл ее своей невестой. С него сорвут погоны, его бросят в вонючую камеру, будут допрашивать. Они растопчут, осквернят его честь и боевую славу. Как будет радоваться Эрнст… Почему Анна не пытается сыграть на этом козыре? Это было бы подло. Она знает… Как она благородна!

Людвиг еще раз трезво оценил то положение, в каком он очутился неожиданно для себя, и — ужаснулся. Да, ему уже не избежать ареста, глупых, оскорбительных обвинений. Подполковника Вернера уже нет, подполковник погиб… Остается просто Вернер.

— Идем!.. — после напряженного молчания вдруг решительно сказал летчик.

Подполковник Хенниг был информирован в общих чертах о событиях и тех мероприятиях, которые проводились начальником гестапо и контрразведкой. То, что исчезнувшая невеста Вернера могла оказаться советской шпионкой, произвело на него ошеломляющее впечатление. Презирая и ненавидя удачливого, бесстрашного летчика, товарища по училищу и службе в полку, Хенниг в глубине души завидовал ему. Одной из причин зависти, пусть далеко не главной, была Анна Шеккер, упорхнувшая из его рук в объятия Вернера. Хенниг ничего не забывал и не прощал. И вот как обернулось дело: подполковник Вернер — жених шпионки. У него отберут все награды, его разжалуют из подполковников в лейтенанты, если не произойдет чего–нибудь похуже. А ведь то же самое могло случиться с подполковником Хеннигом, если бы Анна Шеккер в тот вечер осталась с ним, а не уехала с Вернером. Нужно благодарить судьбу — он чудом избежал опасности, подвернувшийся вовремя Вернер буквально спас его.

Хенниг ни на минуту не мог предположить, что подполковник Людвиг Вернер был лично в чем–нибудь виновен. Если Анна Шеккер и в самом деле каким–либо образом была связана с советской разведкой, то Вернер являлся для нее всего лишь удобной ширмой, маскировкой. Все эти отчаянные храбрецы доверчивы и беспечны, как дети.

Все же судьба «выскочки» Вернера серьезно волновала командира полка. Он боялся, что его заместителя могут до выяснения дела арестовать или отстранить от полета. В таком случае Хеннигу пришлось бы возглавлять полк не в кабинете, а в боевом самолете. И это сейчас, когда снова начались тяжелые, напряженные бои в воздухе.

Произошло то, чего больше всего опасался Хенниг. До первого ночного вылета бомбардировщиков оставалось часа два, как к нему в кабинет вошли прибывший на аэродром подполковник Лютц и капитан из контрразведки.

— Где Вернер?

— У самолетов, — ответил Хенниг, приглашая жестом гостей присесть. — В ноль один тридцать пять у него вылет.

— Его нет у самолетов, — возбужденно заявил капитан. — Восемнадцать минут назад он вышел из столовой. А перед этим он ездил в город на квартиру к Анне Шеккер.

— Я своевременно сообщил вам об этом, — сказал Хенниг, строго взглянув на капитана, который, как артист–новичок, попавший в первый раз на сцену, нервно одергивал белыми пальцами полы мундира. — Вы не стали возражать. Так?

— Я… — начал было капитан.

Лютц нетерпеливо махнул рукой.

— Дело не в этом, — пробурчал он. — Мы решили арестовать Вернера.

У Хеннига засосало под ложечкой. Но по тому сердито–вопросительному взгляду, какой бросил на него начальник гестапо, Хенниг понял, что вопрос об аресте еще окончательно не решен. Видимо, начальство Лютца предложило ему получить согласие на арест прославленного летчика у командира полка.

— Это полностью относится к вашей компетенции, — пожал плечами Хенниг. — Вы можете арестовать кого угодно…

— А ваше мнение? — впился в него злыми кабаньими глазками Лютц.

— Лично мне Вернер был всегда неприятен. Однако вы знаете его послужной список? О подвигах Вернера неоднократно трубили в газетах и журналах. Сам Геббельс написал о нем статью. Это — живая легенда. Арестовать такого летчика, не имея достаточных оснований…

Хенниг не закончил фразы и лишь скептически оттопырил нижнюю губу. Он снял трубку телефона.

— Дежурного по полку. Обер–лейтенант Штрубе? Где подполковник Вернер? Когда? Отлично! Найдите его, пусть он немедленно позвонит мне.

Командир полка положил трубку и обратился к начальнику гестапо.

— Дежурный только что видел Вернера. Он у самолета, готовится к вылету. Может быть, вы хотите, чтобы я вызвал Вернера сюда, в штаб?

Хенниг вел тонкую игру. Он делал вид, что умывает руки, и, поскольку он не несет ответственности за действия гестаповцев, ему совершенно безразлично, как они поступят с Вернером.

— Нужно еще раз все взвесить… — сказал подполковник Лютц.

— Господин подполковник, я попрошу вас сделать это как можно скорее, — сухо и официально заявил Хенниг. — Вам известно положение на фронте. Сегодня ночью полк выполняет ответственное задание командования. Командир дивизии меня предупредил… Если Вернер будет арестован или отстранен от полета в последний момент, мы можем сорвать операцию.

— А разве без Вернера ваш полк полностью теряет боеспособность? — ехидно спросил Лютц.

— По этому вопросу обращайтесь к командиру дивизии генералу Ригелю, — спокойно отрезал Хенниг. — Вернер — его любимец и протеже. Он отклонил мою просьбу лично участвовать в операции и приказал, чтобы бомбардировкой объекта руководил Вернер.

Это было правдой. Генерал Ригель не очень–то ценил боевые качества командира полка Хеннига и предпочитал, чтобы на ответственные задания полк вел его заместитель Вернер.

Лютц переглянулся с капитаном и засопел. Хенниг без особого труда мог отгадать то, о чем в этот момент думали начальник гестапо и контрразведчик. Ловить советских шпионов, подпольщиков — дело гестапо и контрразведки. Они проверяли документы Анны Шеккер и дали ей лучшую рекомендацию. А дурак Вернер…

Телефонный звонок оборвал размышления подполковника Хеннига. Звонил дежурный по полку. Обер–лейтенант Штрубе сообщил, что ему не удалось разыскать Вернера, и тут же, прерывая разговор с командиром полка, заорал уже, очевидно, не в трубку, а кому–то стоявшему вблизи: «Кто это лезет на дорожку без разрешения?! Чья машина? Болван! Остановите!!! Дайте красную ракету!»

— Что там? — нахмурился Хенниг. — Штрубе?!

Трубка молчала. Очевидно, дежурный куда–то убежал с пункта связи.

В двери кабинета громко постучали, и на пороге появился летчик в комбинезоне и кожаном шлеме.

— Прибыл по вашему приказанию, господин подполковник.

Хенниг, все еще прижимая к уху трубку, угрожающе поднял руку, но, рассмотрев вошедшего и поняв, что перед ним дежурный пилот санитарной эскадрильи, удивленно спросил:

— Кто вам приказал явиться?

— Мне передал ваше приказание подполковник Вернер, — ответил стоявший навытяжку летчик.

Хенниг оглянулся на начальника гестапо и побледнел.

— Штрубе?! Штрубе!! — тотчас же дико закричал он в трубку. — Слышите?! Задержать санитарную машину. Подымите истребители, пусть посадят, собьют. Слышите?!

Дежурный не отвечал. В эту минуту обер–лейтенант Штрубе, даже если бы он был вблизи телефонного аппарата и слышал голос командира полка, не мог бы вымолвить ни одного слова. На его глазах творилось что–то фантастическое. В небо все еще взлетали красные ракеты, запрещавшие взлет, и, несмотря на это, маленький двухместный санитарный самолет, чуть ли не давя сигнальщиков, разбежался по взлетной дорожке, поднялся в воздух и погасил бортовые огни…

16. ПРОЩАНИЕ

Санитарный самолет подготавливался к вылету на прифронтовой участок, чтобы забрать тяжелораненого гитлеровского генерала. Пилоту оставалось только пополнить запас горючего, но он не успел этого сделать, так как, услышав переданный ему подполковником Вернером приказ командира полка, сразу же побежал в штаб.

То, что на самолете имелся ограниченный запас горючего, наводило на мысль, что захвативший машину Вернер полетит к линии фронта по прямой. Зная скорость полета, можно было с точностью до нескольких минут установить, когда и в каком месте будет пролетать машина с красными крестами на крыльях. Это облегчало розыски и перехват.

Истребители, подымавшиеся по тревоге с нескольких аэродромов, долго на различных высотах шныряли в ночном небе, но возвращались ни с чем. Самолет–беглец исчез.

…Вернер знал, где его будут искать, и сразу же за Полянском круто повернул на северо–запад. Лишь через час машина взяла курс на восток.

Людвиг рассчитал точно: горючего хватило, чтобы пересечь линию фронта. Когда он выключил мотор, светящаяся стрелка показателя уровня горючего в баке приближалась к нулю.

При посадке самолет зацепил кусты правым крылом, но все обошлось благополучно, если не считать царапины на щеке у Оксаны. Как ни странно, эта царапина почему–то сильно беспокоила девушку: она боялась, что на щеке останется шрам.

На рассвете Людвига и Оксану «взяли в плен» девушки, ночевавшие на полевом стане и услышавшие звук кружившегося над лугом самолета. Они приняли Оксану за немецкую шпионку.

Через полчаса прибывшие на машине к полевому стану лейтенант и два солдата увезли «пленников» в штаб дивизии.

Советский майор — молодой, со стриженой под нолевку светлой головой перечитал свои, сделанные во время допроса, заметки и, благожелательно взглянув на сидевшего у стола немецкого летчика, что–то сказал переводчику.

— Майор говорит, что беседа с вами закончена. Майор благодарит вас, подполковник Вернер, за откровенные признания и ценную информацию.

— Как вы намерены поступить со мной? — спросил Людвиг равнодушно. — Какова моя дальнейшая судьба?

Переводчик обменялся с майором несколькими фразами, весело усмехнулся и уже холодно обратился к Людвигу:

— Сейчас вы пообедаете… Затем вас отправят в лагерь для военнопленных. Придется пожить у нас до конца войны. Кончится война — вместе с другими пленными поедете к себе на родину. Вас это устраивает?

Людвиг рассеянно кивнул головой. Он мял в руках пилотку и поглядывал на дверь.

— Скажите, эта девушка зайдет сюда? — спросил он, заметив, что майор поднялся.

— А зачем она вам? — перевел ответ майора переводчик. — Она все рассказала и отрекомендовала вас с самой лучшей стороны.

— Я хотел бы ее увидеть, поговорить. Попрощаться… — Людвиг смутился. — Если это возможно, очень прошу.

Майор выслушал переводчика и снял телефонную трубку. Вернер поднялся со стула и напряженно следил за выражением лица и интонациями голоса майора, говорившего по телефону. Майору ответили, что «гостья» ушла к машине и, очевидно, уже уехала.

— Постарайтесь задержать! — крикнул майор. — Пусть она зайдет ко мне на минуту.

— Она уехала?

— Сейчас выяснится… Вы можете присесть, подполковник.

Переводчик подвел Вернера к маленькому столику, положил перед ним пачку папирос, пододвинул блюдце, служившее пепельницей. Людвиг закурил, чтобы скрыть свое волнение. Только сейчас с неожиданно острой душевной болью он понял, какая глубокая пропасть разделяет его и ту девушку, которую так долго он называл Анной. Она могла уехать или даже уже уехала, не попрощавшись с ним. Значит, он не мог оставить даже маленького следа в ее мужественном, но холодном, эгоистичном сердце. Она просто забыла о его существовании. Конечно, они — люди из двух разных, враждебных миров, он понимает это. Но разве несколько часов назад их судьбы не были сплетены, слиты в одну общую судьбу? Разве не шли они, тесно обнявшись, по лезвию опасности, балансируя между жизнью и смертью? Неужели для нее все это ничего не значит и подполковник Вернер уже отодвинулся для Анны куда–то далеко–далеко? Уехала… Нет, он не сможет забыть ее, и он должен еще раз увидеть ее. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что эта удивительная Анна существовала–в его жизни, а не была выдумана им.

Но Оксана не забыла о Вернере.

В коридоре послышались легкие быстрые шаги, дверь раскрылась, и в комнату вошла возбужденная, сияющая Анна. Людвиг поднялся со скамьи и жадно, точно не веря своим глазам, смотрел на девушку. Его поразила происшедшая с ней перемена. Анна была в линялой голубенькой косынке, в ситцевом платье с короткими рукавами и в стоптанных парусиновых тапочках, еле державшихся на ее босых ногах. Этот новый, простенький наряд совершенно изменил облик Анны, сделал ее заурядной, неприметной, неузнаваемой. В то же мгновенье Людвиг понял, что метаморфоза, происшедшая с девушкой, вызвана, пожалуй, не столь ее нарядом, как тем новым выражением, какое появилось у нее на лице. Лицо Анны, слегка обезображенное длинной, густо смазанной йодом, царапиной, сияло довольством и радостью, как у человека, вернувшегося, наконец, в свой родной дом после долгого и очень опасного путешествия.

Бросив быстрый, веселый взгляд на майора и сказав ему несколько слов, Анна подошла к Людвигу. Лицо ее стало строгим, печальным. Теперь она казалась Людвигу низенькой и тоненькой, как подросток. Кто поверил бы, увидев ее в этом простеньком платье, всему тому, что мог рассказать о ней подполковник Вернер? А ведь по сути он знал о ней так мало…

— Я сейчас уезжаю, Людвиг, и зашла попрощаться с вами, — сухо и деловито произнесла Оксана. — У вас все в порядке?

— Да, — сказал летчик.

Он смотрел на Оксану с ожиданием и надеждой, точно она должна была сказать ему что–то очень–очень важное. Оксана подняла глаза.

— Как видите, Людвиг, я выполнила свое обещание. — Ироническая улыбка тронула губы девушки, она протянула летчику руку. — Вы будете жить, ухаживать за садом, выращивать красивые цветы, дарить их влюбленным… Ведь это ваша мечта?

Не столько слова Анны, сколько иронически–пренебрежительный тон, каким они были произнесены, больно задели мужское самолюбие Людвига. Черт возьми! Разве дело лишь в его жизни, разве он, поставив все на карту, не спас жизнь этой русской девушке?!

— Анна, мы с тобой в расчете. Теперь ты тоже будешь жить.

У Оксаны дрогнули ресницы. Она о чем–то подумала, грустно улыбнулась своей мысли и попыталась высвободить руку, но Людвиг крепко сжимал ее пальцы.

— Может быть, мы еще встретимся, Анна? — сказал он с надеждой.

Девушка бросила быстрый, чуть насмешливый взгляд на летчика. На какое–то мгновение перед Людвигом появилась знакомая, прежняя Анна, но тут же ее красивые светло–карие глаза стали печальными, чужими, даже враждебными.

— Не знаю… Многих из тех, с кем бы я хотела встретиться, уже нет. А в загробный мир я не верю.

— Я говорю не о загробном мире… — сказал Людвиг.

— Не знаю, не знаю, — покачала головой девушка. — Вы — отвоевались, а я… Давайте не будем заглядывать вперед. Все может быть. Прощайте, Людвиг… Станислав. Желаю нам счастья!

Она засмеялась, энергично и сердечно пожала его руку и, улыбнувшись в сторону переводчика и майора, весело кивнув им головой, быстро вышла из комнаты.

Через минуту Людвиг услышал, как во дворе заработал автомобильный мотор. Вернер выглянул в окно и увидел мелькнувшую в воротах автомашину, крашеную в защитный цвет. Рядом с шофером сидела девушка в голубеньком платочке.

Анна уехала, он больше никогда не увидит ее, это ясно. И вдруг он понял то, о чем ему следовало бы догадаться значительно раньше: жизнь дарована только ему, что касается Анны, то для нее наступила лишь короткая передышка. Ее война не окончена. Пройдет неделя, две, месяц — Анна снова окажется среди своих врагов и, прикрываясь чужим именем, рискуя жизнью, будет бесстрашно продолжать борьбу. Вот почему она так беспокоилась, не останется ли шрам от царапины на щеке. Дело не в красоте, которую так оберегают женщины, — у разведчика не должно быть особых, бросающихся в глаза примет…

…Короткая верткая машина неслась по полевой дороге. Оксана придерживала рукой платочек и жадно, счастливо смотрела на поля. Бывалый фронтовой шофер, догадывавшийся, что он везет в штаб фронта особенного пассажира, отмеченного, словно секретный пакет, печатями строгой военной тайны, и знавший, что ему не полагается задавать какие–либо вопросы, не без изумления поглядывал на сидевшую рядом девушку, глупо, как–то по–детски, как казалось ему, улыбавшуюся каждому встречному кустику. «Неужели вот такая, тихая, безобидная девчонка может обдурить гитлеровцев? — задавал он себе вопрос и, не найдя ответа, вздыхал: — Всякое бывает. Ох, и темное это дело — агентурная разведка».

А Оксана продолжала улыбаться, точно шла она одна по тропинке, проложенной среди цветов. Она не думала в этот момент ни о своем прошлом, ни о своем будущем, а лишь наслаждалась возможностью быть самой собой. Ей нужно отдохнуть, набраться сил, впереди — борьба, снова узкая дорожка между жизнью и смертью…

Где, в каком новом облике появишься среди врагов, каким новым чужим именем назовешься ты, милая, бесстрашная Оксана, Ласточка, Ромашка?!.

Content

2. СТРАННЫЙ ТРОФЕЙ

3. ЛИЧНОЕ ДЕЛО ЛАСТОЧКИ

4. ПРОВЕРКА

5. НА НОВОМ МЕСТЕ

6. ВСТРЕЧА

7. ВОСКРЕСШИЙ АС

8. ЛЮДВИГ–СТАНИСЛАВ

9. ПИСЬМА

10. ПРОВАЛ

11. ШЕСТОЙ СВЯЗНОЙ

12. ЖИВЫЕ ПРОДОЛЖАЮТ БОРЬБУ

13. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

14. В КОЛЬЦЕ

15. ОТКРЫТАЯ КАРТА

16. ПРОЩАНИЕ