Джоди Пиколт

ПОХИЩЕНИЕ

Книга посвящается Кэти Десмонд, которая кормила меня шоколадным печеньем утром в день свадьбы, которая неизменно считает мои голубые бархатные туфли модными и точно знает, сколько человек погибло в первую ночь на лайнере «Королева Елизавета». Иногда человеку везет и появляется друг, о котором помнишь всегда; для меня таким другом стала ты.

БЛАГОДАРНОСТИ

Как всегда, эту книгу я написала не сама. Первым делом мне бы хотелось поблагодарить сержанта Дженис Мэллаберн из полиции округа Мэрикопа. Это не человек, а генератор постоянного тока! Она, наверное, даже не понимала, во что ввязывается, когда согласилась помочь мне после нашего знакомства в тюрьме на Мэдисон-стрит. Она была первой (и последней) наставницей, назвавшей меня Пончиковой Маньячкой. Спасибо другим моим помощникам из различных ветвей правовой системы: Крису и Кики Китинг, Аллегре Любрано, Кевину Бэггзу (и Джин Арнетт), Дэвиду Бэшу, Джену Стернику, следователю Клэр Демэр, начальнику полиции Нику Джакконе и капитану Фрэнку Морану. В честь судьи Дженнифер Собел я бы хотела провозгласить троекратное «ура»: она лично сопровождала меня в тюрьме, где я провела целый день с единственной целью — чтобы по возвращении люди поверили в мои небылицы. Нью-гэмпширский патрульный Джеймс Стейнмец и его собаки Мэгги и Грета, а также патрульный штата Род-Айленд Мэтт Зарелла из первых рук предоставили мне доказательства незаменимости поисковых собак. Выражаю благодарность врачам-психиатрам и другим медикам, дававшим мне советы относительно скорпионов, трахеотомии, гистерэктомии и подавленных воспоминаний. Перечислю их поименно: Дуг Фаген, Джен Айнер, Ральф Кэхали, Дэвид Туб, Роланд Иви и Джим Умлас. За оперативную, как всегда, расшифровку благодарю Синди Фолленсби. Джефф Гастингс, Джоанна Мэпсон, Стив Олспрах — спасибо, что позволили мне вероломно обокрасть ваши жизни. Джейн Пиколт — спасибо за то, что остаешься лучшей первой читательницей. За искреннюю веру в мой талант я бы хотела поблагодарить Кэролин Рейди, Джудит Керр, Сару Брэнхэм, Кэрен Мендер и всех сотрудников издательства «Атрия», от восторга перед которыми у меня голова идет кругом. А непреклонную Камиллу МакДаффи я благодарю за напоминания, как я талантлива, — некоторые еще в этом нуждаются. За пятнадцатую годовщину и многое другое я говорю «спасибо» Лоре Гросс. Эмили Бестлер — спасибо за поддержку. А Кайлу, Джейку, Саманте и Тиму — спасибо просто за то, что вы есть.

Какие слова, несмело спросим мы, памятны и достойны повторения, кроме слов любви? Прекрасно уже то, что они были сказаны. Слова эти редки и немногочисленны, однако подобно музыке они беспрестанно играют и меняются в памяти. Все прочие слова откалываются со стенок сердца, как штукатурка. Мы не смеем повторять их вслух. Мы не в силах слушать их всегда.

Генри Дэвид Торо.

Неделя на реках Конкорда и Мерримака. 1849

ПРОЛОГ

Впервые я исчезла, когда мне было шесть лет.

Отец готовил фокус для ежегодного рождественского праздника в доме престарелых, а его помощница — секретарша с настоящим золотым зубом и накладными ресницами, похожими на пауков, — заболела гриппом. Я уже приготовилась было вымаливать роль, когда он сам попросил меня сделать ему одолжение.

Как я уже сказала, мне было шесть лет, и я еще верила, что папа действительно умеет вытаскивать монетки у меня из уха, действительно находит букет цветов в складках халата миссис Клебан и делает так, чтобы вставные зубы мистера ван Луена исчезли. Он постоянно разыгрывал эти фокусы перед старичками, приходившими сыграть в бинго, позаниматься аэробикой или посмотреть черно-белые фильмы с потрескивающим, как пламя, саундтреком. Я знала, что некоторые атрибуты фальшивые — к примеру, его завитые кверху усы или монетка с двумя «орлами», — но была на сто процентов уверена, что своей волшебной палочкой он действительно отправляет меня в какую-то промежуточную зону, где я дожидаюсь сигнала к возвращению.

В тот вечер жильцы трех центров помощи, расположенных в нашем городе, невзирая на мороз и пургу, приехали на автобусе в дом престарелых. Рассевшись полукругом, они наблюдали за отцом, пока я мялась за кулисами. Когда он объявил мой выход («Неподражаемая Корделия!»), я появилась на сцене в расшитом блестками леопардовом костюме, обычно лежавшем без дела в сундуке.

Я многому научилась в тот вечер. Я узнала, что помощницам фокусников приходится встречаться с обманом лицом к лицу. Узнала, что быть невидимой — значит скрутиться в три погибели и позволить черной занавеске накрыть тебя целиком. Узнала, что люди не могут раствориться в воздухе, а если вы кого-то не можете найти, то просто ищете не там, где нужно. И кто-то ответствен за ложную указку.

I

Я думаю, это вопрос любви: чем больше вы любите воспоминание, тем четче и диковинней оно становится.

Владимир Набоков

ДЕЛИЯ

В этом мире невозможно существовать, не роняя частичек себя. Мы можем прокладывать бетонные дороги из распечатанных балансов наших кредитных карточек, календарей наших встреч и данных нами обещаний. А можем оставлять микроскопические улики, наподобие отпечатков пальцев, улики невидимые, если не знать, где их искать. Но даже в отсутствие того и другого всегда есть запах. Мы живем в облаке, что движется вместе с нами, пока мы проверяем электронную почту, бегаем по утрам или подвозим друзей на машине. Мы постоянно сорим клетками нашей кожи, по сорок тысяч в минуту, и клетки эти взлетают, гонимые потоками воздуха у наших ног и под подбородками.

Сегодня я бегу следом за Гретой. Когда мы достигаем густых зарослей у подножия горы, Грета ускоряет бег. Я чуть ли не по пояс в грязной жиже и талом снегу, а моей ищейке все нипочем. При такой отвратительной погоде двигаться, конечно, тяжело, но эта же погода помогла нам напасть на след.

Офицер, прибывший из полицейского управления города Кэрролл, округ Нью-Гэмпшир, заметно отстал. Ему достаточно одного взгляда на территорию, которую прочесывает Грета, чтобы скептически покачать головой: «Даже и не думайте. Четырехлетнему ребенку ни за что не пробраться сюда по такой слякоти».

И скорее всего, он прав. Сейчас, когда земля остывает в лучах заходящего солнца, воздух спускается с холмов, а это значит, что даже если девочка прошла дальше по равнине, Грета учуяла запах в том месте, где он пропадает. «Грета не согласна с вами», — говорю я.

В нашем деле нельзя позволять себе роскошь недоверия к партнеру. Природа отдала под обоняние половину поверхности собачьего носа и один квадратный дюйм моего. Поэтому если Грета уверяет, что Холли Гардинер ушла с игровой площадки детского сада «Стикс энд Стоунз» и вскарабкалась на вершину горы Десепшн, то я должна полезть туда и найти ребенка.

Грета дергает конец пятнадцатифутового поводка и мчится во весь опор, преодолевая разом несколько сотен футов. Красивая у меня собака: черная «шапочка» на голове, коричневое бархатное «пальтишко», немного нескладное тело девушки, пришедшей на дискотеку и наблюдающей за танцорами с трибуны. Она обегает гладкий голый камень и поднимает глаза на меня. При этом складки ее вытянутой морды становятся еще глубже. Запахи сольются воедино, как зыбь на воде от брошенного камня. На этом месте девочка остановилась передохнуть.

— Ищи! — командую я.

Грета мечется по сторонам, выискивая запах, и снова бежит вперед. Я бросаюсь следом. Вздрагиваю я лишь однажды — когда ветка хлещет меня по лицу, вскрывая порез над левым глазом. Сквозь сплетение лозы мы прорываемся на узкую тропинку, которая ведет к прогалине.

Девочка сидит там на влажной земле, крепко обхватив колени руками. Как это всегда бывает, ее лицо на миг становится лицом Софи, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не заключить ее в объятия: это напугало бы ребенка до смерти. Грета подпрыгивает, указывая, что это — тот самый человек, чей запах, въевшийся в шапку из овечьей шерсти, ей поручили искать в яслях в шести милях отсюда.

Девочка изумленно моргает, постепенно, как улитка, выбираясь из панциря страха.

— Ты, должно быть, Холли, — говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ней. Сбрасываю куртку, пропитанную теплом моего тела, и накидываю ей на худенькие плечи. — Меня зовут Делия. — Я свистом подзываю собаку. — А это Грета, познакомься.

Я снимаю с животного рабочую сбрую. Грета так усердно машет хвостом, что все ее тело превращается в метроном. Когда девочка протягивает руку, чтобы погладить собаку, я окидываю ее внимательным взглядом.

— Ты не ранена?

Она мотает головкой и смотрит на порез у меня над глазом.

— Это вы ранены.

В этот момент на поляну, задыхаясь, выбегает наконец-то полицейский из Кэрролла.

— Черт побери! — восклицает он. — Вы ее таки нашли!

А я всегда нахожу то, что искала. Однако работать продолжаю вовсе не ради успеха. И дело не в притоке адреналина, и даже не в возможности счастливого конца. Дело в том, что, если разобраться, ищу я всегда себя.

За воссоединением матери и дочки я наблюдаю издалека. Наблюдаю, как Холли буквально тает в материнских объятиях, как чувство облегченья навек соединяет их, словно сварка — два металлических предмета. Даже если бы она принадлежала к другой расе или нарядилась цыганкой, я бы все равно узнала ее в толпе: эта женщина опустошена, она — лишь часть целого.

Я не могу представить, что может быть хуже, чем потерять Софи. Когда ты беременна, то думаешь лишь о том, как бы скорее вернуть себе свое тело в безграничное пользование. И только после родов осознаешь, что большая часть тебя теперь находится снаружи, подверженная множеству опасностей, способная исчезнуть без твоего ведома. Поэтому остаток жизни ты проводишь в попытках удержать ее рядом, чтобы ты могла утешить ее в любой момент. В этом-то и странность материнства: пока не родишь, не поймешь, как же тебе не хватало ребенка.

И неважно, кого мы с Гретой ищем: старого человека или молодого, мужчину или женщину, — ведь для кого-то этот человек значит столько же, сколько для меня значит Софи.

Я знаю, что отчасти моя привязанность к дочери объясняется нехваткой материнской ласки. Моя мама умерла, когда мне было три года. Примерно в возрасте Софи я слышала, как отец говорит нечто вроде: «Я потерял жену в автокатастрофе». И я никак не могла понять: если ты знаешь, где она, то почему не можешь найти? Мне понадобилась целая вечность, чтобы понять: нельзя потерять то, что не было тебе дорого; нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Но я была еще слишком маленькой, чтобы накопить достаточно воспоминаний о матери. Долгое время я помнила лишь запах, и смеси ванильных и яблочных ароматов порой хватало, чтобы вернуть ее, как будто она стоит в двух шагах от меня. Однако со временем исчез и запах. А без этой подсказки даже Грета никого не найдет.

Не вставая с места, Грета тычется мордой мне в лоб, и я вспоминаю, что у меня течет кровь. Если придется накладывать швы, отец, наверное, разразится очередной тирадой о том, что мне надо подыскать себе не такое опасное занятие, — стать, к примеру, наемной убийцей или возглавить отряд террористов-смертников.

Кто-то протягивает мне марлевую повязку, я прикладываю ее к порезу над бровью. Подняв глаза, я вижу Фица. Это мой лучший друг, а по совместительству репортер самой многотиражной газеты штата.

— Как он выглядел? — спрашивает он.

— На меня напало дерево.

— Правда? А я всегда думал, что они только облетают, но не кусают.

Фицвильям МакМюррей вырос в доме по соседству, с другой стороны жил Эрик Тэлкотт. Отец прозвал нас сиамскими тройняшками. У нас за плечами долгая история совместных приключений: среди прочего, мы высушивали солью личинок на асфальте, сбрасывали наполненные водой воздушные шарики со школьной крыши и однажды даже похитили кошку учителя физкультуры. В детстве мы составляли неразлучный триумвират, а повзрослев, остались на удивление близки. На свадьбе Фиц будет исполнять двойную роль: свидетеля с моей стороны и со стороны Эрика.

Под таким углом Фиц казался гигантом. Шесть футов четыре дюйма роста, а сверху — рыжая копна, отчего кажется, будто у него загорелись волосы.

— Мне нужны какие-нибудь твои высказывания для статьи, — говорит он.

Я всегда знала, что жизнь Фица будет связана с писательством, только видела его скорее поэтом или прозаиком. Словами он играл, как другие дети играют камушками и веточками, возводя языковые каркасы, которые нам оставалось лишь украшать собственным воображением.

— Так придумай что-нибудь, — предлагаю я.

Он смеется.

— Я вообще-то работаю в «Газете Нью-Гэмпшира», а не в «Нью-Йорк Таймс».

— Простите…

Мы оба оборачиваемся на женский голос. Мать Холли Гардинер не сводит с меня глаз. Я понимаю, что в ее голове сейчас роится слишком много слов и выбрать нужные очень нелегко.

— Спасибо, — наконец произносит она. — Большое вам спасибо.

— Благодарите Грету, — отвечаю я. — Это она постаралась.

Женщина с трудом сдерживает слезы. Эмоции обрушились на нее, как стена ливня. Прежде чем вернуться к спасателям, в руки которых передана Холли, она успевает легко сжать мою кисть. Это знак понимания между двумя матерями.

В детстве я, случалось, жутко скучала по маме. Когда на праздничный школьный концерт ко всем ребятам приходили оба родителя. Когда у меня начались первые месячные и мы с папой сидели на краешке ванны и вместе читали инструкцию на пачке тампонов. Когда я впервые поцеловала Эрика и почувствовала, что готова выпрыгнуть из собственного тела.

Или, к примеру, сейчас.

Фиц обнимает меня.

— Ты ничего не потеряла, — ласково говорит он. — Большинство родителей, вместе взятые, не сравнятся с твоим отцом.

— Я знаю, — отвечаю я, однако не свожу глаз с Холли Гардинер и ее мамы, которые возвращаются к машине, взявшись за руки. Они напоминают мне два драгоценных камня на тонкой нитке, которая в любой момент может порваться.

Вечером мы с Гретой становимся героинями всех новостей. В захолустном Нью-Гэмпшире по телевизору не показывают бандитских перестрелок, убийств и маньяков-насильников. Вместо этого на экране тушат пожары в сараях, или разрезают ленточки в новых больницах, или чествуют местечковых героев вроде меня.

Мы с отцом готовим в кухне ужин.

— Что случилось с Софи? — нахмурившись, спрашиваю я. Выглянув в гостиную, я вижу ее унылый, безвольный силуэт на ковре.

— Она просто устала, — объясняет папа.

Иногда, когда я забираю Софи из садика, она может вздремнуть часок-другой, но сегодня, пока я искала Холли, отцу пришлось взять ее к себе в дом престарелых. И все-таки что-то случилось. Когда я вернулась, она не встретила меня у порога с ворохом последних известий: кто выше всех прыгнул на перемене, какую книжку им читала миссис Изли и что у них было на полдник. Неужели морковка и сыр третий день подряд?

— Ты померял температуру? — спрашиваю я.

— А что, ты купила мне новую? — ухмыляется он. Я бессильно закатываю глаза. — Поверь: как только мы подадим десерт, она мигом придет в норму. У детей постоянно меняется настроение.

В свои неполные шестьдесят отец по-прежнему красив; он, кажется, вообще не зависит от возраста, и его черные, с проседью волосы и тело бегуна никогда не претерпят никаких изменений. Хотя на такого мужчину, как Эндрю Хопкинс, женщины вешаются гроздьями, на свидания он ходит нечасто и повторно так и не женился. Он раньше часто говорил, что главное в жизни мальчика — найти свою девочку, а ему повезло встретить свою в родильном отделении больницы.

Он подходит к плите и заливает растолченные помидоры пивом — одна из многих хитростей, которым его обучили в доме престарелых. Как ни странно, это срабатывает. Тот же старик, правда, советовал ему обвязывать горло Софи черным шнуром во избежание крупа, а ушную боль лечить ваткой, смоченной в оливковом масле и посыпанной перцем.

— Когда уже Эрик вернется? — спрашивает отец. — Мне надоело готовить.

Он должен был быть дома еще полчаса назад, но не предупредил, что задержится, и мобильный почему-то не берет. Я не знаю, где он, но могу представить. В баре «Мерфи» на Мейн-стрит. «У Кэллахана» на Норт-парк. Или, скажем, в придорожной канаве.

В кухню входит Софи.

— Привет! — говорю я, и волнение за Эрика тает в лучах нашего маленького солнца. — Хочешь помочь нам?

Я протягиваю ей тарелку спаржи: она любит ломать стебли и слушать, как они хрустят.

Пожав плечами, она садится спиной к холодильнику.

— Как дела в школе? — задаю я наводящий вопрос.

Личико ее тотчас темнеет, как небо в июльскую грозу — быстро и густо. В следующий миг она поднимает глаза.

— У Дженники бородавки, — объявляет Софи.

— Какая досада! — отвечаю я, попутно пытаясь вспомнить, кто такая Дженника: та, у которой белоснежные косички, или та, чей папа держит кофейню в городе.

— Я тоже хочу бородавки.

— Вот уж не думаю.

В окне мелькают фары проносящейся мимо машины. Глядя на Софи, я пытаюсь вспомнить, заразны ли бородавки или это лишь миф.

— Но они зеленые! — хнычет Софи. — И очень мягкие! И у каждой есть нашивка с именем.

Судя по всему, производители мягких игрушек «Бини Бэйби» не придумали для своей новой коллекции названия поблагозвучней.

— Может, на день рождения…

— Ты и об этом забудешь! — укоряет меня Софи и, сорвавшись, убегает к себе в комнату.

И тут я вдруг замечаю красный кружок на календаре: родительское чаепитие в детском саду было назначено на час дня. В это время я как раз карабкалась на гору в поисках Холли Гардинер.

Когда у меня в начальной школе случались родительские чаепития, я просто не говорила о них отцу. Вместо этого я притворялась больной и сидела весь день дома, чтобы не видеть, как в класс по очереди входят мамы моих одноклассников. Я-то знала, что моя в эту дверь никогда не войдет.

Софи лежит на кровати.

— Детка моя, — говорю я. — Мне очень жаль…

Она отрывается от подушки.

— А когда ты с ними, — говорит она, по живому кромсая мне сердце, — ты думаешь обо мне?

В ответ я поднимаю ее и сажаю к себе на колени.

— Я думаю о тебе даже во сне, — говорю я.

Сейчас, когда ее крохотное тельце прижимается ко мне, сложно поверить, что, узнав о беременности, я подумывала об аборте. Я не была замужем, а у Эрика и без того хватало проблем. И все же я не смогла. Я хотела быть одной из тех матерей, которых невозможно разлучить с ребенком без грандиозного скандала. Мне кажется, моя мать была именно такой.

Жизнь с Софи — когда с Эриком, когда без него, по-разному — оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала. Все свои правильные решения я списываю на пример отца, во всех неправильных виню лишь судьбу.

Дверь в спальню отворяется, входит Эрик. На долю секунды, прежде чем память возымеет силу, у меня от восторга перехватывает дыхание. Софи достались мои темные волосы и веснушки, но, слава богу, ничего другого. Она стройная, как Эрик, у нее его высокие скулы, его непринужденная улыбка и беспокойные глаза — такую горячечную голубизну увидишь только в ледниках.

— Прости, что опоздал.

Он буднично чмокает меня в макушку, а я с силой втягиваю воздух, пытаясь различить предательский запах алкоголя. Он берет Софи на руки.

Я не чувствую ни кислинки виски, ни пивных дрожжей, однако это еще ничего не значит: Эрик умеет маскировать красные флажки, он узнал тысячу способов еще в старших классах школы.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— Встречался с одним амазонским дружком. — Он достает из заднего кармана плюшевую лягушку.

Софи с визгом выхватывает подарок и обнимает Эрика так крепко, что я опасаюсь за его кровообращение.

— Она нас облапошила, — качаю я головой. — Настоящая мошенница.

— Ну, она просто сыграла на два поля. — Он опускает Софи на пол, и та немедленно бежит на кухню хвастаться перед дедом.

Я заключаю его в объятия и просовываю большие пальцы в задние карманы его джинсов. Я слушаю, как прямо у меня под ухом бьется его сердце. «Прости, что усомнилась в тебе».

— А для меня лягушки нет?

— Ты свою уже получила. Потом ты ее поцеловала — и это оказался я. Помнишь? — Чтобы проиллюстрировать свой рассказ, он прокладывает губами тропинку от маленького уплотнения у меня на шее (это шрам: несчастный случай на санках, мне было два года) прямиком к губам. Я чувствую вкус кофе, вкус надежды — и, слава богу, больше ничего.

Мы стоим так несколько минут, даже когда поцелуй окончен. Мы просто стоим в спальне нашей дочери, прижавшись друг к другу, в тишине, одни в целом мире. Я всегда его любила. Даже с бородавками.

В детстве мы с Эриком и Фицем придумали свой язык. Я уже почти ничего не помню, кроме трех слов: «вальянго», что значило «пират», «палапала», что значило «дождь», и «рускифер», у которого в английском эквивалента не было. «Рускифером» называлось бугристое дно плетеной корзины, соединение прутьев, служившее также обозначением нашей дружбы. Тогда детские игры еще не вписывали в графики и не оснащали подобиями брачных контрактов, как сейчас. Чаще всего поутру один из нас просто заскакивал к другому и мы вместе шли за третьим.

Зимой мы строили снежные бастионы со сложной системой ходов и туннелей; внутри обычно помещались три трона, на которых мы восседали, посасывая сосульки, пока пальцы на ногах и руках не немели окончательно. Весной мы ели жженый сахар, достававшийся нам от отца Фица, когда тот готовил кленовый сироп, и дрались на вилках за самый вкусный кусочек. Осенью мы перелазили через забор в гигантский сад и воровали там яблоки, чья кожица была теплой, как человеческая кожа. Летом мы при тусклом свете пойманных светлячков сочиняли тайные пророчества на будущее, а после прятали их в дупле старого клена — это было как бы послание нам же самим, но уже взрослым.

Каждый исполнял свою роль: Фиц был мечтателем, я — стратегом и тактиком, а Эрик — нашим прикрытием, поскольку мог обаять любого, независимо от возраста. Эрик всегда знал, что сказать, когда ты случайно ронял в столовой поднос с обедом или когда учитель вызывал тебя к доске, а ты, задумавшись, составлял список подарков к Рождеству. Сквозь него, словно сквозь витражное стекло, просвечивало солнце, и все лица поворачивались к этим золотистым лучам.

Все начало меняться в то лето, когда мы вернулись на каникулы после первого курса. Мы изнемогали от родительской опеки, но Эрик крепился из последних сил и давал себе волю лишь по вечерам, когда мы встречались втроем. Эрик всегда предлагал выпить — а он знал такие бары, где не требовали удостоверений личности. Потом, когда Фиц уходил домой, мы с Эриком шли на дальний берег озера, стелили лоскутное одеяло и раздевались, сгоняя комаров с тел друг друга: ведь хозяевами этих тел становились мы. Но каждый раз, когда я его целовала, изо рта у него пахло спиртным, а я не выносила этого запаха. Придурь, конечно, но, как мне кажется, ничуть не больше, чем у людей, которые ненавидят бензиновые пары и вынуждены зажимать нос на заправке. В общем, я целовала Эрика, вдыхала эту омерзительную горечь — и откатывалась в сторону. Он обзывал меня ханжой, и я уже сама начала верить, что это правда. Так было проще, чем признать, что на самом деле стоит между нами.

Иной раз мы догадываемся, что идем по жизни с шорами на глазах, но отрицаем, что сами же затянули узел. Даже через десять лет после выпуска мы с Фицем отказывались признать свою добровольную слепоту. Если Эрик говорил, что время от времени может пропустить стаканчик пива, мы ему верили. Если у него, даже трезвого, тряслись руки, мы отводили взгляды. Если я затрагивала тему алкоголя, это было моей проблемой, а не его. И тем не менее, несмотря ни на что, я не могла разорвать эти отношения. Все мои воспоминания были связаны с ним; выбросить их означало бы утратить вкус детства.

В тот день, когда я узнала, что беременна, Эрик не справился с управлением, пробил хлипкую ограду и въехал на кукурузное поле одного местного фермера. Когда он позвонил мне рассказать о случившемся (всю вину он свалил на сурка, перебежавшего дорогу), я повесила трубку и поехала к Фицу. «По-моему, у нас проблемы», — сказала я ему, как будто нас было трое. Да так оно, в сущности, и было.

Фиц выслушал меня: ту правду, которую он с большим трудом держал в себе, и новую — ослепительную, путающую. «Одна я не справлюсь», — сказала я тогда.

Он взглянул на мой живот, тогда еще совсем плоский. «А ты и не одна».

С обаянием Эрика, конечно, не поспоришь, но в тот вечер я осознала, что мы с Фицем вместе тоже образуем нешуточную силу. Выходя из квартиры Фица, вооруженная пониманием того, какие слова нужно сказать Эрику, я почему-то вспомнила, что написала тем летом, когда мы пытались угадать наши судьбы. Стыдясь, я сложила бумажку втрое, чтобы мальчишки ничего не увидели. Я, пацанка, игравшая то в безрассудного капера, то в археолога в поисках останков древней цивилизации, я, упавшая духом лишь однажды, да и то сумевшая выкарабкаться без посторонней помощи, я написала всего одно желание. «Когда-нибудь, — написала я, — я стану мамой».

Будучи одним из трех юристов в Векстоне, Эрик обычно занимается передачей недвижимости, завещаниями или — изредка — бракоразводными процессами. Но в суде он тоже несколько раз выступал — защищал интересы пьяных водителей и мелких воришек. Чаще всего он выигрывает дела, и меня это не удивляет. В конце концов, я сама нередко оказывалась эдаким судом присяжных, и мой вердикт всегда был единодушен.

Рассматриваемое дело — моя свадьба. Я бы с радостью поставила подпись в загсе и этим ограничилась, но Эрик решил, что неплохо бы закатить пирушку. Не успела я опомниться, как со всех сторон на меня уже сыпали рекламные проспекты банкетных залов, демо-записи свадебных ансамблей и прайс-листы флористов.

После ужина я сижу на полу в гостиной; ног моих не видно под образцами тканей, что складываются в подобие лоскутного одеяла.

— Какая разница, какого цвета будут салфетки — синего или бирюзового? — жалуюсь я. — Бирюзовый — это ведь тот же синий, только сходивший в спортзал.

Я протягиваю ему пачку фотоальбомов: мы должны найти по десять снимков друг друга, из них потом склеят вступительный коллаж для видео. Он раскрывает первый — и мы видим себя и Фица, толстых, как сосиски, в зимних комбинезонах. Мы выглядываем из самодельного иглу, я стою между двумя мальчишками — я стою между ними почти на всех снимках.

— Ты только посмотри на мои волосы! — хохочет Эрик. — Я похож на Дороти Хэмилл.[1]

— Нет, это я похожа на Дороти Хэмилл. Ты похож на шампиньон.

В следующих двух альбомах я уже старше. Фотографий, на которых мы запечатлены втроем, становится меньше. Чаще на них лишь я и Эрик, изредка мелькает Фиц. Фото с выпускного: мы с Эриком отдельно, Фиц отдельно, с какой-то девицей, имени которой я уже не помню.

Однажды, когда нам было по пятнадцать лет, мы соврали родителям, что едем куда-то с классом, а сами пробрались на вершину библиотечной колокольни и любовались оттуда метеоритным дождем. Мы пили персиковый шнапс, украденный из бара родителей Эрика, и наблюдали, как звезды играют в салочки с луной. Фиц уснул прямо с бутылкой в руке, а мы с Эриком дождались появления комет, черкавших небо причудливым курсивом. «Видела?» — спросил Эрик. Когда я не смогла рассмотреть упавшую звезду, он взял меня за руку и ткнул моим пальцем в нужном направлении. И больше не отпускал.

К половине пятого утра мы спустились с колокольни, я пережила свой первый поцелуй, а наша троица навеки распалась.

…В этот момент в комнату входит папа.

— Я пойду наверх, посмотрю «Сегодня вечером», — говорит он. — Не забудь запереть дверь.

Я поднимаю глаза.

— А где мои детские фотографии?

— Где-то в альбомах.

— Нет. Здесь мне уже лет пять. — Я приподнимаюсь. — По-моему, было бы мило вставить в видео фотографию с вашей свадьбы.

Я видела всего один снимок мамы — он, обрамленный, стоит на самом видном месте в доме. Ее губы вот-вот готовы расплыться в улыбке, и сразу становится интересно, кто ее так обрадовал и как ему это удалось.

Отец опускает взгляд и едва заметно покачивает головой.

— Я знал, что рано или поздно это случится… Идем.

Мы с Эриком следуем за ним в спальню и присаживаемся на двуспальной кровати — на пустующей стороне. Отец достает из шкафа жестяную банку с логотипом пепси и вытряхивает содержимое на покрывало — десятки маминых фотографий. На ней юбки в крестьянском стиле и газовые блузы, ее черные волосы струятся по спине рекой. Портрет молодоженов: мама в белом платье с пояском, папа во фраке, да таком тугом, что, кажется, отец вот-вот выстрелит, как распрямленная пружина. Дальше — я, похожая в плотной обертке пеленок на круассан; мама неуверенно держит меня на руках. А вот мы все вместе: родители сидят на уродливом зеленом диване, а между ними лежу я — живой мостик с ямочками на щеках, мостик из плоти и общей крови.

Это как попасть на другую планету с единственной катушкой пленки в камере, как прийти на банкет после длительной голодовки — тут столько всего, что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не пролистать снимки сразу: если я буду торопиться, они могут исчезнуть. Лицо обдает горячей волной, словно мне отвесили пощечину.

— Почему ты все это прятал?

Он берет одну фотографию и так долго на нее смотрит, что я убеждаюсь: о нашем присутствии он забыл.

— Сначала я держал несколько снимков на виду, — поясняет отец. — Но ты постоянно спрашивала, когда она вернется домой. Я доставал их — и замирал, и терял десять минут, или полчаса, или полдня. Делия, я спрятал их не потому, что не хотел на них смотреть. Я спрятал их, потому что не мог делать ничего другого, кроме как смотреть на них. — Он кладет свадебный портрет обратно в коробку и прикрывает его остальными. — Можешь взять, — говорит папа. — Можешь забрать хоть все.

Он уходит, и мы остаемся одни в полумраке спальни. Эрик осторожно касается верхней фотографии, как будто это хрупкий стебель молочая.

— Вот этого, — тихо говорит он, — и я хочу для нас с тобою.

Я не могу избавиться от тех, кого не нашла. Мальчик-подросток, прыгнувший с железнодорожного моста в реку Коннектикут одним холодным мартовским днем. Мать из Норт-Конвэя, оставившая кастрюлю на огне и младенца в манеже — и пропавшая без следа. Ребенок, украденный из машины на стоянке перед почтамтом, пока нянька отправляла посылку. Иногда они стоят у меня за спиной, пока я чищу зубы; иногда их лица являются мне, прежде чем меня уносит в царство сна. Иногда — как, например, сейчас — они не дают мне покоя среди ночи.

Над землей висит густой туман, но мы с Гретой достаточно хорошо знаем этот участок, чтобы двигаться на ощупь. Я сажусь на замшелое бревно, пока Грета вынюхивает каждый уголок поляны. Над моей головой что-то свисает с ветки — что-то круглое и желтое.

Я еще совсем маленькая. Он только что посадил лимонное дерево на заднем дворе. Я танцую вокруг дерева. Я хочу попить лимонада, но плодов еще нет, дерево само еще ребенок. «А когда оно вырастет?» — спрашиваю я. Он говорит, что нескоро. Я сажусь под деревом. «Я подожду». Он подходит и берет меня за руку. «Идем, grilla, — говорит он. — Если мы собираемся сидеть здесь долго, надо бы перекусить».

Некоторые сны застревают между зубами, и когда, проснувшись, зеваешь, они вылетают прочь. Но этот слишком похож на правду. Это словно произошло на самом деле.

Я прожила в Нью-Гэмпшире всю жизнь и знаю, что ни одно лимонное дерево не выдержит здешнего климата. У нас белое не только Рождество, но порой и Хэллоуин. Я срываю желтый шар — и хрупкая сфера из жира и зернышек птичьего корма рассыпается у меня в руке.

Что такое grilla?

Утром, уже отвезя Софи в школу, я все еще думаю об этом. Добрых десять минут я брожу между мольбертами, кубиками и тазиками с мыльными пузырями, чтобы как-то загладить свое вчерашнее недостойное поведение. Сегодня утром я собиралась позаниматься с Гретой, но меня отвлекает отцовский кошелек на полу машины. Он брал его пару дней назад, чтобы расплатиться за бензин на заправке; я обязана заехать в дом престарелых и вернуть ему деньги.

Я паркуюсь на стоянке и открываю заднюю дверь.

— Место, — велю я Грете, и та дважды шлепает хвостом по полу кузова. Ей приходится ютиться там со снаряжением для первой помощи, большущим баком воды и набором дополнительной сбруи и поводков.

Я вдруг чувствую укол в запястье — кто-то по мне ползает. Мысли набирают небезопасную скорость, горло сжимается: больше всего на свете я боюсь пауков, клещей и прочих кровососов. Я срываю куртку и, обливаясь холодным потом, прикидываю, далеко ли удалось отбросить паразита.

Страх мой совершенно беспочвен. В поисках пропавших людей я взбиралась на горные хребты, я стояла лицом к лицу с вооруженными преступниками, но оставьте меня в комнате с самым крошечным паукообразным — и я, скорее всего, потеряю сознание от ужаса.

Всю дорогу до дома престарелых я учащенно дышу. Отца я встречаю на зрительской трибуне, откуда он наблюдает за уроком йоги.

— Привет, — шепчет он, чтобы не потревожить стариков, приветствующих солнце. — Как ты тут оказалась?

Я выуживаю из кармана его кошелек.

— Подумала, что тебе это пригодится.

— Вот он где, — говорит отец. — Очень полезно иметь дочку-поисковика.

— Я нашла его дедовским методом — случайно.

Он уводит меня за собой по коридору.

— Я знал, что рано или поздно он отыщется, — говорит отец. — Все всегда находится. У тебя есть время выпить со мной кофе?

— Вряд ли, — отвечаю я, но все равно иду в кухоньку, где он наливает мне полную чашку, а оттуда — в его кабинет.

Когда я была маленькой, он приводил меня сюда и, чтобы я не скучала, пока он говорит по телефону, показывал фокусы со скрепками и носовыми платками. Я беру в руку пресс-папье со стола. Это камень, раскрашенный под божью коровку: мой подарок, сделанный, когда мне было примерно столько же лет, сколько сейчас Софи.

— Если хочешь, можешь выбросить, я не обижусь.

— Но я люблю это пресс-папье!

Он забирает у меня камень и возвращает его на место.

— Пап, а мы когда-нибудь сажали лимонное дерево?

— Что?

Прежде чем я успеваю повторить вопрос, он внимательно присматривается ко мне, хмурит брови и подходит ближе.

— Погоди-ка. У тебя тут что-то торчит… Нет, ниже… Давай я сам.

Я подаюсь вперед, и он прикладывает руку к моей шее.

— Неподражаемая Корделия! — восклицает он, точь-в-точь как тогда, когда мы вместе показывали номер. И вытаскивает у меня из-за уха жемчужную нить.

— Это ее ожерелье, — говорит отец и ведет меня к зеркалу, висящему на двери кабинета. Я смутно вспоминаю свадебную фотографию, которую видела вчера. Он застегивает замочек — и мы оба смотрим в зеркало и видим того, кого там нет.

Офис «Газеты Нью-Гэмпшира» расположен в Манчестере, но Фиц по большей части работает в собственном офисе, оборудованном во второй спальне его векстонской квартиры. Живет он прямо над пиццерией, и запах соуса маринара проникает внутрь с восходящими потоками горячего воздуха. Проклацав коготками по лестничному линолеуму, Грета усаживается у порога, где высится картонная фигура Чубаки[2] в натуральную величину. На спине у монстра крючок, на крючке — ключи. Ими-то я и пользуюсь, чтобы попасть в квартиру.

Я проплываю по океану одежды, разбросанной по полу, и стопок книг, которые, кажется, размножаются, как кролики. Фиц сидит за компьютером.

— Привет! — окликаю его я. — А ты ведь обещал проторить для нас тропинку.

Собака врывается в офис и пытается взобраться к Фицу на колени. Он почесывает ее за ухом, и она прижимается к нему, попутно смахивая со стола несколько фотографий.

Я подбираю их. На одной изображен мужчина с дыркой во лбу; из дырки торчит зажженная свеча. На второй улыбается мальчик с двумя пляшущими зрачками в каждом глазу. Я протягиваю снимки Фицу.

— Родня, да?

— «Газета» заказала мне статью типа «Очевидное-невероятное». — Он рассматривает снимок мужчины с католической мессой в черепе. — Этот удивительно находчивый парень, похоже, гастролировал по всей стране, но выступал только по ночам. А еще мне пришлось целиком прочесть медицинскую монографию — тысяча девятьсот одиннадцатого года, между прочим, — об одиннадцатилетнем пациенте, у которого в пятке вырос коренной зуб.

— Ой, да брось, — говорю я. — У всех свои странности. Эрик, например, скручивает язык листком клевера. А ты умеешь так мерзко закатывать глаза…

— Вот так? — говорит он, но я успеваю отвернуться. — А ты, к примеру, сходишь с ума, если в миле от тебя находится паук…

Я задумчиво поворачиваюсь к нему.

— Я всегда боялась пауков?

— Сколько тебя знаю. Может, ты в прошлой жизни была Мисс Маффет.[3]

— А если?..

— Я же пошутил, Ди! Если человек боится высоты, это еще не значит, что он погиб, упав с крыши, сто лет назад.

Не успеваю я опомниться, как уже рассказываю Фицу о лимонном дереве. Живописую, как на голову мне ложился венец раскаленного воздуха. Как кроваво-красно горела земля, в которой росло дерево. Как я могла прочесть буквы ABC у себя на туфлях.

Фиц внимательно выслушивает меня, скрестив руки на груди. С таким же деланным участием он слушал, как я, тогда еще десятилетняя девочка, увидела у своей кровати призрак индейца в позе лотоса.

— Ну, что я могу сказать, — наконец говорит он. — По крайней мере, кринолина ты не носила и из мушкета не стреляла. Возможно, ты вспомнила что-то из этой жизни — что-то давно забытое. Сейчас многие изучают феномен восстановленной памяти. Если хочешь, я могу заняться этим вопросом.

— Я думала, что восстановленная память касается травматических опытов. Как меня могло травмировать цитрусовое дерево?

— Лаханофобия, — отвечает он. — Это страх овощей. Логично предположить, что остальных ступенек пищевой пирамиды тоже можно бояться.

— И сколько, ты говоришь, родители потратили на твое обучение в Лиге Плюща?[4]

Фиц, улыбнувшись, берется за поводок.

— Ладно. Где ты хочешь, чтобы я проторил тропинку?

Он знает алгоритм наизусть. Он снимет свитер и положит его внизу, у лестницы, чтобы у Греты был образец запаха. Потом он побредет куда глаза глядят, на три мили, или пять, или все десять, сворачивая в переулки, на проселочные дороги и в посадки. Я дам ему фору в пятнадцать минут, после чего мы с Гретой примемся за работу.

— Сам решай, — отвечаю я в полной уверенности, что, куда бы он ни отправился, мы все равно его найдем.

Однажды мы с Гретой искали беглеца, а нашли его труп. Мертвое тело сразу же перестает пахнуть как живое, и, приближаясь к нему, Грета понимала, что что-то не так. Парень свисал с ветки векового дуба. Задыхаясь, я упала на колени, терзаясь одним вопросом: насколько раньше я должна была прийти, чтобы предотвратить это? Я была в таком шоке, что не сразу заметила реакцию Греты. Та свернулась калачиком и скулила, зажав нос лапами. Впервые в жизни она обнаружила то, что не хотела находить. И не знала, как ей быть с этой находкой.

Фиц водит нас кругами: от пиццерии — к самому сердцу главной улицы Векстона, за заправку, через узкий ручеек, по отвесному склону к вымытому водой оврагу. Находим мы его в шести милях. Я по колено в воде. Грета замечает его, сидящего на корточках, в жидком подлеске, чьи влажные листья блестят, словно монеты. Фиц хватает плюшевого лося, с которым Грета особенно любит исполнять команду «апорт!», и бросает его подальше — это награда за успешно выполненную операцию.

— Кто тут самый умный? — поет он. — Кто самая умная девочка?

Я отвожу его домой, потом еду забирать Софи из школы. Дожидаясь звонка, я снимаю ожерелье. Пятьдесят два камушка — по одному на каждый год, который мама провела бы на земле, если бы не погибла. Я перебираю их, как будто это четки, и молюсь, чтобы мы с Эриком жили счастливо, чтобы с Софи не случилось ничего плохого, чтобы Фиц нашел себе спутницу жизни, чтобы папа не болел. Когда желания заканчиваются, я начинаю нанизывать воспоминания — по одному на жемчужину. Тот день, когда она привела меня в зоопарк, на площадку молодняка; все воспоминание зиждется на единственной фотографии, которую я увидела пару дней назад. Мутная картинка: она босиком танцует на кухне. Ощущение ее рук на голове: это она втирает мне в кожу детский шампунь.

И вспышка: она плачет на кровати.

Я не хочу, чтобы это было последним изображением, а потому перетасовываю воспоминания, будто колоду карт, и останавливаюсь на танце. Каждое воспоминание я представляю песчинкой, на которой нарос перламутр — твердая защитная скорлупа, что не даст песчинке уплыть.

Научить собаку настольной игре пришло в голову Софи. Она увидела по телевизору повтор «Мистера Эда»[5] и решила, что Грета умнее любого коня. Как ни странно, Грета принимает вызов. Мы начинаем играть, и когда подходит очередь Софи, наша гончая наступает на куполообразную пластмассу «Неприятностей»[6] — и игральные кости сыплются по клеткам.

Пораженная, я могу лишь рассмеяться.

— Папа! — кричу я отцу, который наверху складывает выстиранное белье. — Ты только посмотри!

Звонит телефон, и комнату наполняет голос Фица, обращенный к автоответчику.

— Эй, Делия, ты дома? Мне нужно с тобой поговорить.

Я вскакиваю и тянусь к телефону, но Софи, опередив меня, нажимает кнопку «сброс вызова».

— Ты обещала, — с укоризной говорит она, но ее внимание уже перехватило что-то у меня за спиной.

Следуя за ее взглядом, я вижу красные и синие огни на улице. Три патрульные машины перегородили подъезд, к двери идут двое офицеров. На крыльца высыпали соседи.

Внутри меня все каменеет. Если я открою им, я услышу то, чего слышать не хочу. Что Эрика арестовали за вождение в нетрезвом состоянии. Что произошла авария. Или что похуже.

Когда в дверь звонят, я не двигаюсь. Я обхватываю себя руками, чтобы не рассыпаться на части. Опять звонок. Я слышу, как Софи поворачивает дверную ручку.

— Мама дома, золотко? — спрашивает полицейский.

Я однажды работала с ним: мы с Гретой помогли ему найти грабителя, скрывшегося с места преступления.

— Здравствуй, Делия, — приветствует он меня.

Голос мой гулок, как эхо в пещере.

— Здравствуй, Роб. Что-то случилось?

Он мнется.

— Нам нужно поговорить с твоим отцом.

Меня тотчас омывает волной облегчения. Значит, это не связано с Эриком.

— Одну минуту, — отвечаю я, но, обернувшись, вижу, что он уже здесь.

В руках у него пара моих носков, которые он аккуратно складывает и протягивает мне.

— Чем могу быть полезен?

— Эндрю Хопкинс? — уточняет второй офицер. — У нас есть ордер на ваш арест по обвинению в бегстве от правосудия в связи с похищением Бетани Мэтьюс.

Роб достает наручники.

— Вы ошиблись, — не веря собственным ушам, бормочу я, — мой папа никого не похищал…

— Вы имеете право сохранять молчание, — зачитывает Роб. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеет право потребовать адвоката, который может присутствовать при допросе…

— Позвони Эрику, — просит отец. — Он знает, что делать.

Полицейские уводят его. У меня возникают сотни вопросов. Что вы делаете? Как вы можете так ошибаться? Но звучит всего один, с трудом прорвавшийся через сжавшееся горло.

— Кто такая Бетани Мэтьюс?

Отец не сводит с меня глаз.

— Это была ты, — говорит он.

ЭРИК

Из-за едущего впереди мусоросборника я чуть не опаздываю на встречу Как и десятки других муниципальных машин в мартовском Векстоне, он доверху засыпан снегом: это сугробы, счищенные с тротуаров, с парковки у почтамта и дорожек, ведущих к банкам. Когда пурге больше негде бесчинствовать, работники Министерства транспорта сгребают снег, грузят его и увозят. Раньше я представлял, как они едут на юг, в сторону Флориды, пока груз полностью не растает, но на самом деле они просто подъезжают к канаве на окраине города и опустошают кузова. Там образуются исполинские груды, с которых детишки в шортах катаются на санках даже в июне.

Удивительно вот что: наводнений здесь не бывает. Казалось бы, такой объем осадков, растаяв, должен смывать машины и превращать шоссе в бурные реки, но, когда снег сходит, земля, в основном, остается сухой. Мы с Делией вместе ходили на уроки естественных наук,[7] когда нам объяснили причины этого явления: снег исчезает. Это одно из тех твердых веществ, что переходят в газообразное состояние, минуя промежуточное жидкое — неотъемлемую якобы стадию процесса сублимации.

Забавно, что второе значение этого слова я узнал только на этих собраниях. Как выяснилось, сублимация также означает «принятие базового импульса и перевод его энергии в услужение более высокой с этической точки зрения цели».

Грузовик сворачивает направо на подъездную дорогу, и я, набрав скорость, обгоняю его. Проезжаю мимо кулинарии, сменившей трех хозяев за последние полгода, старой деревенской лавки, где до сих пор торгуют грошовыми леденцами, которые я порой покупаю Софи, птицефабрики с огромными, обернутыми пластиком снопами сена, что прислонены к стенам амбаров, как гигантские куски суфле. Наконец я въезжаю на парковку и, поспешно выбравшись из машины, захожу внутрь.

Они еще не начали. Люди пока что бесцельно кружат по комнате с чашками кофе и печеньем в руках, болтают небольшими группками, объединенные вынужденным родством. Тут есть мужчины в деловых костюмах и женщины в спортивных штанах, старики и безусые мальчишки. Я знаю, что некоторые добираются сюда по часу. Я подхожу к компании мужчин, беседующих о том, как же надо бостонцам постараться, чтобы не попасть в плей-офф.

Загорается еще одна лампа, и ведущий просит нас занять места. Он объявляет собрание открытым и произносит вступительное слово. Я сажусь рядом с женщиной, которая пытается беззвучно раскрыть упаковку конфет. Поймав мой взгляд, она краснеет и предлагает мне угоститься.

Зеленое яблоко.

Вместо того чтобы грызть, я сосу конфету, но терпения мне всегда не хватало, и когда ее остается совсем мало, я не выдерживаю и разламываю колечко зубами. Как раз в этот момент наступает тишина. Я поднимаю руку, и ведущий приветливо улыбается мне.

— Меня зовут Эрик, — говорю я, вставая. — И я алкоголик.

Когда я окончил юридический факультет, передо мной открылись самые разнообразные перспективы. Я мог бы пойти работать в престижную бостонскую фирму, клиенты которой платили бы по двести пятьдесят долларов за час моей консультации; я мог бы занять пост государственного защитника в любом округе США и помогать людям; я мог бы устроиться клерком в Верховный суд. Но вместо этого я предпочел вернуться в Векстон и открыть собственное дельце. Все, в конечном итоге, свелось к тому, что я не могу надолго расставаться с Делией.

Любой парень запросто назовет момент, когда понял, что с этой женщиной, находящейся рядом, он проведет всю свою жизнь. У меня была несколько иная ситуация: Делия находилась рядом так долго, что я утратил способность выносить ее отсутствие. Между колледжами, где мы учились, пролегало пятьсот миль. Звоня ей в общежитие и попадая на автоответчик, я всякий раз представлял, как в этот миг толпы парней пытаются украсть ее у меня. Признаюсь честно: сколько себя помню, я всегда оставался единственным объектом ее любви, и сама мысль о соперничестве сводила меня с ума. От переживаний меня спасал стаканчик-другой пива. Довольно скоро стаканчиков стало шесть, а то и десять.

Пьянство было, так сказать, у меня в крови. Мы же все видели статистику среди детей алкоголиков. В детстве я мог поклясться, что никогда не стану таким, как моя мать; возможно, я бы избежал этой участи, если бы не скучал по Делии так сильно. Без нее внутри меня зияла дыра, требовавшая наполнения. Я наполнял ее так, как принято в семье Тэлкотт.

Забавное совпадение: я запил, потому что хотел, чтобы Делия смотрела лишь на меня, — и ради этого же я бросил пить. Она не просто «человек, с которым я хочу прожить остаток жизни», она — причина, по которой я вообще живу.

Сегодня во второй половине дня я должен встретиться с потенциальным клиентом, который — так уж вышло — является вороном. Блэки поранился, выпав из гнезда; по крайней мере, так утверждает спасший его Мартин Шнурр. Шнурр выходил птенца и, заметив, что тот не спешит улетать, стал прикармливать его холодным кофе и кусочками пончиков, оставленными на крыльце. Но однажды ворон погнался за соседским ребенком, и родители вызвали полицию. Как оказалось, вороны — это мигрирующий вид, находящийся под наблюдением федеральных властей, а лицензии у мистера Шнурра нет.

— Он улетел из клетки, где его держали в Управлении по вопросам экологии, — не без гордости говорит Шнурр. — И нашел обратную дорогу! Десять миль, между прочим.

— Да, для бешеной птицы десять миль не крюк… — бормочу я. — Чем я могу быть вам полезен, мистер Шнурр?

— УВЭ хотят снова его забрать. Я хочу получить запретительное постановление. Если надо будет, я дойду до Верховного суда.

Вероятность попадания этого дела в кабинеты Вашингтона колеблется где-то между нулем и зеро, но прежде чем я успеваю образумить Шнурра, в офис в слезах врывается обезумевшая Делия. Внутри меня все сжимается. Я представляю худшее. Что-то случилось с Софи. Не обращая внимания на клиента, я тащу Делию в коридор и пытаюсь вытрясти из нее хоть какую-то информацию.

— Папу арестовали, — говорит она. — Ты должен помочь ему, Эрик. Ты просто обязан.

Понятия не имею, что натворил Эндрю. Я не задаю лишних вопросов. Она верит, что я могу помочь, и этого, как всегда, достаточно, чтобы я поверил тоже.

— Я обязательно ему помогу, — говорю я, хотя на самом деле это значит: «Я обязательно помогу тебе».

Мы никогда не играли у меня дома. Я специально вставал пораньше, чтобы первым постучаться в дверь Делии или Фица. Если же мы решали пойти ко мне, я не пускал друзей дальше заднего двора или площадки под покатой крышей гаража. Таким образом мне удалось сохранить свою тайну аж до девяти лет.

В ту зиму Фица взяли в хоккейную команду, и мы с Делией проводили вечера вдвоем. Она всегда была независимым ребенком — из тех, знаете, которые носят на шее ключ на веревочке. Отец постоянно пропадал на работе в доме престарелых, и такое положение дел ее вполне устраивало, пока она не увидела по телевизору фильм о мужчине, который распорядился после смерти отослать свой безымянный палец брату-близнецу. После этого Делии уже не нравилось оставаться одной. Она начала выдумывать предлоги, чтобы я побыл у нее после школы, а я с радостью соглашался — лишь бы не возвращаться к себе. Но сначала нужно было все же заскочить домой. У меня были сотни оправданий: бросить рюкзак, взять свитер потеплее, дать маме дневник на подпись. Сразу же после этого я шел к Делии.

Однажды мы с Ди, как обычно, расстались у развилки между нашими домами.

— До скорого, — сказала она.

Дома царила тишина, что сразу же показалось мне дурным знаком. Я прошелся по комнатам, окликая маму, пока не нашел ее без сознания на кухонном полу.

На этот раз она повалилась набок, а под щекой скопилась лужица рвоты. Когда она моргнула, я увидел ее алые, как рубины, белки.

Я поднял бутылку и вылил остатки бурбона в раковину, потом передвинул маму, чтобы вытереть пол бумажным полотенцем. Прибравшись, я попытался обхватить ее поудобнее, чтобы дотащить до дивана.

— Тебе помочь?

Только в этот момент, услышав робкий голос Делии, я понял, что она уже довольно давно стоит здесь. Она смотрела куда-то мимо меня, и я был рад, что нам не нужно встречаться взглядом. Она помогла донести маму до дивана и перевернуть ее набок, чтобы она не захлебнулась рвотой. Я включил телевизор — там как раз шел ее любимый сериал.

— Эрик, мальчик мой, ты не мог бы… — пробормотала она, но отключилась, не успев договорить. Оглянувшись, я понял, что Делия ушла.

Меня это нисколько не удивило. Именно поэтому я, собственно, и таился от своих лучших друзей: я был уверен, что они кинутся наутек, увидев подобную картину.

Я вернулся в кухню, едва волоча тяжелые, словно гири, ноги. Делия стояла с мочалкой в руке и молча смотрела на линолеум.

— А пятновыводитель для ковров подействует, если ковра нет? — спросила она.

— Уходи! — велел я. Я не отрывал глаз от пола, как будто мелкие голубые точки узора меня заворожили.

Делия словно только сейчас поняла, какой я на самом деле чудак, и начертила пальцем крест у себя на груди.

— Я клянусь, что никому не скажу.

По щеке у меня сбежала предательская одинокая слезинка, которую я тотчас смахнул кулаком.

— Уходи, — повторил я, хотя меньше всего на свете хотел этого.

— Хорошо, — согласилась Делия. Но не ушла.

Полицейский участок Векстона похож на сотни других провинциальных органов юстиции — приземистое бетонное здание с флагом, торчащим, как гигантский тюльпан. Диспетчера там беспокоят до того редко, что он держит на рабочем столе портативный телевизор. Одна стена непременно зарисована фреской со словами благодарности от детишек города. Я вхожу и прошу о свидании с Эндрю Хопкинсом. Диспетчеру я представляюсь его адвокатом.

Двери разъезжаются автоматически, и в приемную входит сержант.

— Он там, — говорит он, ведя меня по лабиринтам казенных коридоров.

Я прошу показать мне ордер на арест Эндрю, притворяясь, как и все адвокаты, что знаю больше, чем есть на самом деле. Проглядывая бумагу, я изо всех сил стараюсь ничем не выказать своего потрясения. Похищение?

Обвинять Эндрю Хопкинса в похищении — это как обвинять Мать Терезу в ереси. Насколько мне известно, ему за всю жизнь не выписали ни одного штрафа за неправильную парковку, не говоря уже о более серьезном криминале. Он был идеальным отцом, внимательным и преданным; я готов был пойти на убийство, чтобы вырасти в его семье. Неудивительно, что Делия не находит себе места. Когда твоего отца подозревают в двойной жизни, притом что более публичной фигуры не сыскать во всем городе… Это же чистой воды безумие!

В Векстоне всего две КПЗ, и размещают там в основном пьяных водителей, которым нужно проспаться. Я сам ночевал в левой. Эндрю же сидит на скамейке в правой. Заметив меня, он встает.

Раньше я никогда не считал его пожилым человеком. Но ему уже почти шестьдесят, и в тускло-сером свете камеры он выглядит как раз на свой возраст, ни годом младше. Он сжимает руками прутья решетки.

— Где Делия?

— С ней все в порядке. Она приехала в офис и отправила меня сюда. — Я делаю шаг вперед и становлюсь боком к сержанту, который никак не выйдет из помещения. — Эндрю, прошу вас, ни о чем не беспокойтесь. Ясно, что вас приняли за кого-то другого. Мы опротестуем постановление, все разъяснится, и потом, возможно, вы даже получите какую-то сумму за моральный ущерб. А теперь…

— Ошибки нет, — тихо произносит он.

Я теряю дар речи. Он пытается повторить признание, но я не даю ему закончить.

— Не нужно ничего говорить, — перебиваю я. — Не говорите больше ничего, ладно?

Какая-то часть меня уже автоматически переведена в адвокатский режим. Если ваш подзащитный признаёт свою вину — а почти все они норовят это сделать, — вы просто затыкаете уши и продолжаете выполнять свою работу. Как бы они ни провинились — будь то фелония или мелкое правонарушение, убийство или, Господи Иисусе, похищение, — всегда можно выкрутиться и заставить присяжных рассмотреть оттенки между черным и белым.

Но другая часть меня остается лишь женихом Делии, а никаким не адвокатом. И этот человек хочет услышать правду, чтобы передать ее своей невесте. Кем надо быть, чтобы похитить ребенка? Как бы я сам поступил с ублюдком, укравшим Софи?

Я снова смотрю на ордер.

— Бетани Мэтьюс, — читаю я вслух.

— Так… так ее раньше звали.

Больше объяснений не требуется — я и так понимаю, что речь идет о Делии. Понимаю, что это ее, совсем еще малышку, похитили много лет назад.

Мне ли не знать, что преступник далеко не всегда оказывается угрюмым детиной в черной кожаной куртке с предупреждающим тавром на лбу. Преступники ездят с нами на автобусах. Они пакуют наши продукты в супермаркетах, обналичивают наши чеки и учат наших детей. Внешне они ничем не отличаются от нас с вами. И поэтому так часто остаются безнаказанными.

Моя адвокатская половина требует сохранять спокойствие и помнить, что рано или поздно смягчающие обстоятельства непременно обнаружатся. Но вторая половина терзается вопросами. Плакала ли Делия, когда он украл ее? Было ли ей страшно? Искала ли ее мать?

Возможно, она ищет ее до сих пор?

— Эрик, послушай…

— Завтра вы предстанете перед судом как лицо, скрывавшееся от правосудия, — перебиваю его я. — Но обвинение вам предъявляет расширенная коллегия присяжных от штата Аризона. Чтобы подать прошение, нам придется поехать туда.

— Эрик…

— Эндрю… — Я поворачиваюсь к нему спиной. — Я не могу… Не сейчас. — Я уже готов уйти, но в последний момент останавливаюсь и возвращаюсь к камере. — Она ваша дочь?

— Конечно, моя!

— Конечно?! — взрываюсь я. — Черт подери, Эндрю, я только что узнал, что вы — похититель! И я должен сказать об этом Делии. Мне этот вопрос кажется вполне резонным. — Я перевожу дыхание. — Сколько ей было?

— Четыре года.

— И за двадцать восемь лет вы не нашли подходящего момента, чтобы поставить ее в известность?

— Она меня любит. — Эндрю опускает глаза. — Ты бы рискнул ее любовью?

Я ухожу, не дав ответа.

В одиннадцать лет я осознал, что Делия Хопкинс — существо женского пола. Она не была похожа на всех прочих девчонок: не писала мечтательными петельками, похожими на ряды мыльных пузырей, не смеялась в ладошку, вгоняя нас в краску, не носила аккуратных косичек, похожих на домашнюю выпечку. Зато она разговаривала с лягушками и забивала шайбы прямо с синей линии. Она первая надрезала палец швейцарским ножиком Фица, когда мы клялись на крови, и даже не поморщилась.

Все изменилось в то лето после пятого класса. Я стал непроизвольно принюхиваться к запаху ее волос, когда она сидела рядом. Стал замечать, как туго натягивается смуглая кожа на мышцах ее плеч. Я наблюдал, как она подставляет лицо солнцу, и мое тело уже знало ответы на все грядущие вопросы.

Мысли эти я утаивал всю первую половину шестого класса, вплоть до Дня святого Валентина. Нам тогда впервые разрешили не рисовать открытки для всех одноклассников, включая мальчика, ковырявшегося в носу, и девочку по прозвищу Женщина-Обезьяна, у которой волос на руках и спине было столько, что хоть косы заплетай. Девочки порхали по столовой, как бабочки, останавливаясь лишь затем, чтобы поцеловать в щеку понравившегося мальчика. Когда это случалось, все притворялись, что им противно, хотя внутри у каждого горело по бруску угля.

Фиц получил валентинку от Эбигейл Льюис, которой недавно поставили светящиеся в темноте брекеты и которая, по слухам, приглашала избранных мальчиков в сторожку, чтобы их продемонстрировать. У меня в кармане штанов в тот день лежало розовое сердечко, приклеенное к квадратику из красного картона. «Когда ты рядом, у меня в голове звонят колокола, — написал я и добавил: — Как грузовик, дающий задний ход».

Я хотел отдать сердечко Делии, но случай никак не подворачивался: то Фиц крутился рядом, то она копошилась в своем шкафчике, то учитель проходил мимо. Едва я, собравшись с духом, вытащил валентинку из кармана, Фиц мигом ее перехватил.

— Ты тоже получил открытку, да?

Он прочел ее вслух, и они с Делией залились хохотом.

Я в ярости отобрал ее.

— Не получил, дурак, а подарю!

А поскольку Делия все еще хихикала, я ринулся к первой попавшейся девчонке. Ею оказалась Ици Фишер с подносом в руках.

— Держи! — рявкнул я, запихивая сердечко между салфеткой и куском пиццы.

В Ици Фишер не было ровным счетом ничего особенного. Длинные кудрявые волосы, доходившие едва не до задницы, и очки в золотой оправе, иногда пускавшие солнечных зайчиков по доске. Я с ней за весь год не перемолвился и парой слов.

— Ици Фишер? — возмутилась Делия, когда я вернулся на свое место. — Тебе она нравится?!

Она вскочила и выбежала из столовой.

Не сдержав стона, я упал головой на сложенные руки.

— Это было для Делии, а не для Ици!

— Для Делии?! — изумился Фиц.

— Ты бы не понял…

— С чего ты взял?

Проигрывая этот момент тысячи раз в течение многих лет, я понимаю, что все дальнейшие события могли разворачиваться совсем иначе. Понимаю, что, будь Фиц не таким хорошим другом, будь он ревнивее или даже честнее с самим собой, вся моя жизнь могла сложиться по-другому. Но он лишь попросил у меня доллар.

— Зачем?

— Потому что она на тебя злится, — пояснил он, пока я рылся в карманах. — И я могу это исправить.

Он вытащил из папки маркер и написал что-то прямо на лице Джорджа Вашингтона. Затем сложил банкноту вдоль, поднял нижний край, загнул половинки, перевернул бумажку и заломил с обеих сторон. Через несколько секунд он протянул мне сердечко из американского доллара.

Делию я нашел у фонтана возле спортзала. Отдав ей сердечко Фица, я наблюдал, как она разворачивает его и читает послание, гласившее: «Если бы у меня была только ты, я был бы миллиардером».

— А Ици ревновать не будет? — сказала Делия.

— Мы с Ици расстались.

Она рассмеялась.

— Это был, наверное, самый короткий роман в истории.

— Ты больше на меня не злишься?

— Посмотрим… Ты сам это написал?

— Да, — соврал я.

— Можно я оставлю доллар себе?

— Думаю, да.

— Тогда — нет, — сказала она. — Не злюсь.

Я долгие годы ждал, что Делия потратит этот доллар. Всякий раз, когда она доставала деньги, чтобы купить конфету, мороженое или кока-колу, я искал на купюрах слова Фица. Но насколько я знаю, она его так и не истратила. Насколько я знаю, она до сих пор его хранит.

Я вхожу в дом Эндрю. Там не слышно ни звука. Я зову Делию, но она не откликается. Я методично осматриваю все комнаты: захожу сперва в ванную, затем в гостиную, оттуда в кухню, когда сверху доносится какой-то шум. Дверь в спальню Софи заперта; открыв ее, я вижу, как наша дочь играет в куклы. Мы с Делией называем эту игру «Ограбление в кукольном доме»: все комнатки перевернуты вверх дном, Барби в нелепых позах валяются на полу.

— Папа, — спрашивает она, — ты привел дедушку?

— У меня это пока что не получилось, но обязательно получится, — говорю я, взъерошивая ей волосы. — А где мамочка?

— Во дворе с Гретой. — Софи указывает на дверь пластмассовым Кеном. — Откройте, полиция! — грозно произносит она.

Глядя на Софи, я вижу Делию. Дело не только в физическом сходстве — наша дочь унаследовала ее черные волосы и румяные щечки, — но и в мимике, в повадках. Взять ту же улыбку: у обеих она расправляется, как парус, поймавший порыв ветра. Или привычку сортировать еду на тарелке по цветам. Или мое страстное желание быть тем, кого они видят, когда смотрят на меня…

Я не свожу глаз с Софи, представляя, как поступил бы, если бы кто-то отнял ее у меня. Как рыл бы землю, пытаясь ее найти. Но тут мысль уводит меня в другую сторону: а что заставило бы меня самого умчаться прочь, схватив эту девочку в охапку?..

Спустившись вниз, я обнаруживаю Делию на заднем крыльце. Она погружена в раздумья, а ноги ее покоятся на спине Греты — эдакого живого, тихонько похрапывающего пуфика. Она замечает меня и сразу спрашивает:

— Ты смог…

— Я ничем не смогу ему помочь до начала разбирательств.

— Ему придется переночевать в участке?

Я прикидываю, стоит ли уточнять, что ее отец проведет ночь не в участке, а в тюрьме округа Грэфтон, и решаю, что нет.

— Мы пойдем в суд завтра же рано утром.

— Но они его отпустят? Правда? Они ищут какую-то Бетани Мэтьюс. Меня зовут по-другому. Меня никогда так не звали. И меня никто не похищал. Если бы похитили, я бы, наверное, запомнила это, как ты считаешь?

Набрав побольше воздуха в легкие, я задаю сакраментальный вопрос:

— Ты помнишь, как умерла твоя мама?

— Эрик, я была еще совсем маленькой…

— Помнишь или нет?

Она качает головой.

— Делия, отец сказал тебе, что твоя мать мертва, — выпаливаю я. — А потом привез тебя в Нью-Гэмпшир.

Она резко вскидывает голову.

— Ты врешь.

— Нет, Ди. А вот он… он врал.

В этот момент на крыльцо откуда ни возьмись выскакивает Фиц.

— Почему ты не берешь трубку?! Я целый час пытаюсь дозвониться.

— Извини, были дела. Ну, знаешь, вызволить папу из тюрьмы, такое…

— Так ты уже знаешь?! — У Фица отвисает челюсть. — О похищении?

— Ты-то откуда уже об этом прознал?! — спрашиваю я.

Фиц усаживается напротив Делии.

— За этим я тебе и звонил. Помнишь, мы недавно говорили о реинкарнации? Так вот, после этого я задумался о том, как люди постоянно норовят изобрести себя заново… И что, возможно, этим воспоминаниям о лимонном дереве можно подыскать более логичную причину, чем твоя прошлая жизнь на цитрусовой ферме в Таскании восемнадцатого века. Я ввел в «Гугл» твое имя… Давайте зайдем в дом, и я покажу, что мне удалось найти.

Мы с Делией идем за Фицем, который усаживается за ее компьютер, заваленный картами Нью-Гэмпшира и Вермонта и каталогами с товарами для собак. Фиц что-то печатает, и экран покрывают полосы результатов. Первые ссылки — статьи о Делии и Грете, отыскавших очередного пропавшего. Но Фиц выбирает другую ссылку, ведущую на сайт газеты «Сент-Луис Пост-Диспэтч». Мы вместе читаем текст.

КОРДЕЛИЯ ЛИНН ХОПКИНС. Дочь Маргарет Кэтчем Хопкинс и покойного Эндрю Хопкинса, родилась в Мэриленд Хайте 16 марта 1973 года…

— Это моя дата рождения, — подтверждает Делия.

…в больнице «Кларктон», скончалась 8 марта 1977 года в возрасте четырех лет. Причиной смерти стали осложнения после травм, полученных в автомобильной катастрофе, унесшей жизнь ее отца. У девочки остались мать и бабушка с дедушкой, Джо и Алида Кэтчем, а также брат Ллойд. Панихида пройдет в 11–00 в субботу, в баптистской церкви Мэлдена; службу будет вести преподобный Томас Монро. Погребение состоится на кладбище Мемориал-парк в Мэлдене.

— То же имя, та же дата рождения. Отец погиб в той же аварии. И авария эта произошла в тот же год, когда вы с отцом приехали в Векстон.

— Введи имя Бетани Мэтьюс, — велю я Фицу.

На экране новый список результатов, все они — статьи из «Аризона Репаблик».

«ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА ОТЕЦ ПОХИЩАЕТ РЕБЕНКА. МАТЬ КЛЯНЕТСЯ ОТЫСКАТЬ ДОЧЬ. В ДЕЛЕ О ПОХИЩЕНИИ В СКОТТСДЭЙЛЕ НЕТ НОВЫХ УЛИК».

Фиц клацает мышкой по этому заголовку.

20.06.1977. Оперативные работники продолжают поиски Бетани Мэтьюс, четырехлетней жительницы Скоттсдэйла, которую последний раз видели вместе с отцом, Чарлзом Мэтьюсом (возраст — 33 года), во время одного из регулярных визитов. Получив звонок от неустановленного лица, полиция города Альбукерке обыскала гостиничный номер, оплата которого была осуществлена по кредитной карточке мистера Мэтьюса, но обнаружить ничего не удалось. Тем временем мать девочки, Элиз Мэтьюс, не теряет надежды, что ее дочь найдут и вернут в целости и сохранности. «Никакая сила, — заявила миссис Мэтьюс в ходе вчерашней пресс-конференции, транслировавшейся по телевидению, — не сможет нас разлучить».

Мистер и миссис Мэтьюс развелись в марте этого года, и оба получили опеку над дочерью. В девять часов утра в субботу Мэтьюс забрал дочь из дома своей бывшей жены и пообещал вернуть ее до шести часов вечера в воскресенье. Когда этого не произошло, а миссис Мэтьюс не удалось связаться с ним по телефону, к делу привлекли полицию. Обыск, немедленно произведенный в квартире мистера Мэтьюса, показал, что тот покинул место проживания окончательно.

Всем, кто хочет оказать добровольную помощь в поисках, просьба обратиться в спортзал школы Сагуаро. Если вам известно что-либо о местонахождении Бетани Мэтьюс или Чарлза Мэтьюса, свяжитесь с полицией Скоттсдэйла по телефону: 555–3333.

Делия хватается за руку Фица, лежащую на мышке. Она нажимает на единственное слово в конце статьи: «Фото». Монитор разделяют пополам два снимка: маленькой девочки, до жути похожей на Софи, и молодого Эндрю Хопкинса, расплывшегося в улыбке.

Через минуту она уже мчится в лес, а по пятам за ней следует Грета. Мы оба достаточно хорошо знаем Делию, чтобы не пытаться ее догнать.

— Это я во всем виноват… — сокрушается Фиц.

— Мне кажется, вины Эндрю все же немного больше.

Он качает головой.

— Я не знал, как ее зовут… по-настоящему. Увидев некролог Корделии Хопкинс, я начал думать, кто мог «украсть» ее личность и зачем. Делия упомянула, как ей привиделось что-то странное насчет лимонного дерева… Тогда я ограничил поиск до тех мест, где эти деревья могут расти. — Фиц загибает пальцы: — Флорида. Юг Калифорнии. Аризона. В семьдесят седьмом году громкое похищение было совершено только в одном штате. Я позвонил по номеру, указанному в статье, и спросил о Бетани Мэтьюс. Понадобилось немало времени, чтобы нашелся хоть один человек, который меня понял: все офицеры, занимавшиеся этим делом, уже вышли на пенсию. Меня спросили, откуда я звоню.

— И ты им сказал?

Фиц кривится.

— Ну, я ведь должен был признаться, что работаю журналистом. Главное, Эрик, что я ни разу не назвал новое имя Делии. — Он встает со стула и, подойдя к окну, всматривается в лесную чащу, как будто может там что-то разглядеть. — Думаю, кто-то в Скоттсдэйле услышал словосочетание «Газета Нью-Гэмпшира» и порылся в Интернете… Эндрю — член городского совета. Ты представляешь, сколько раз его фотографии печатали в газете? Не говоря уж о фото Делии…

— Он прятался на видном месте… — бормочу я.

Как-то уж слишком быстро законники соединили точки и увидели общую картину… Но я знаю, что это иллюзия. Ордер на арест Эндрю был выписан почти тридцать лет назад. В полиции просто не знали, где он, а потому не могли этим ордером воспользоваться.

Фиц оборачивается, по-прежнему держа руки в карманах.

— Пойди поищи ее.

— Сам иди. Это же ты привел сюда копов.

— Я знаю, — признает Фиц. — Но она хочет видеть не меня.

К концу шестого класса мальчики уже набрались достаточно храбрости, чтобы предлагать девочкам «встречаться». Это означало лишь то, что за обедом влюбленные сидели рядышком в столовой да еще изредка болтали по телефону. Если судить по таким проявлениям, мы с Делией практически поженились: вместе мы проводили гораздо больше времени, чем любая парочка в средней школе Векстона. И продолжалось это до тех пор, пока Фиц официально не предложил Делии встречаться.

Я делал вид, что меня это не волнует, — слухи о том, кто кому нравится, кружили в воздухе, словно мотыльки в августе, — но все равно мечтал о том, чтобы оказаться на месте Фица, держать Делию за руку, прогуливаясь по рельсам, или лежать рядом с ней на влажной траве, пытаясь разглядеть солнечное затмение сквозь дырочку в обувной коробке. Вскоре Фиц перестал мне звонить; чуть позже перестала и Делия. Я старался убедить себя, что они мне не нужны.

На бал, посвященный окончанию учебного года, я шел в гордом одиночестве. Я как раз выслушивал похвальбу Донни ДеМорио — двенадцатилетнего мальчика, у которого уже росли усы и который мог порой раздобыть пачку-другую сигарет, когда ко мне вся в слезах подошла Делия.

— Фиц бросил меня, — сказала она.

Я даже представить себе не мог, что вынудило его пойти на этот шаг, но гораздо позже он таки назвал причину. «Лучше пускай у меня будете вы оба, — со свойственной ему непринужденностью сказал Фиц, — чем только она одна». Но в тот момент его рядом не оказалось, а Делия стояла так близко, что волоски у меня на руках тянулись к ее горячей коже.

— Ну, я бы, наверное, мог с тобою встречаться, — сказал я.

— Наверное, мог бы?! — повторила она. — Боже ты мой, ну спасибо, не надо мне таких жертв!

Я достаточно хорошо ее знал, чтобы понять: если Делия отвергает человека, то лишь потому, что боится быть отвергнутой. Я успел схватить ее за руку, прежде чем она бросилась прочь.

— Я бы очень хотел с тобою встречаться, — уже осторожнее сформулировал я. — Так лучше?

— Может быть.

— Так что же нам делать?

Она закусила нижнюю губу.

— Ну, можем потанцевать. Если хочешь.

Я никогда в жизни не танцевал с девчонкой. И хотя мы с Делией постоянно купались голышом в пруду и спали, вплотную прижавшись друг к другу в тесной палатке, это ощущение почему-то поразило меня новизной. Руки мои, скользнув по позвоночнику Делии, замерли на ее бедрах. От нее пахло персиками, а под вязаным платьем я чувствовал тонкую эластичную ткань белья.

Она говорила за двоих. Как Фиц однажды вечером позвонил ей и предложил встречаться, а она не знала, что ответить, и «да» само сорвалось с языка. И как она — во что бы то ни стало! — заберет у Фица свою бейсбольную карточку с Дуайтом Эвансом, которую подарила в знак симпатии.

Когда песня закончилась, Делия не отстранилась от меня. Она, по-моему, даже придвинулась чуть ближе.

— Хочешь еще поговорить? — спросил я.

— Нет, — ответила она с улыбкой. — Я уже все сказала.

Нахожу я ее в десяти футах над головой, на изрезанном шрамами локте старого дуба. Грета, поскуливая, сидит внизу.

— Эй! — Я раздвигаю мелкие ветки и листву. — Ты в порядке?

На небе высыпают звезды, наши ясноглазые соглядатаи.

— А что, если я сама во всем виновата? — спрашивает Делия.

— Почему? Ты даже не помнишь, как это случилось.

— А вдруг помню, но бессознательно заблокировала память? Может, отец и это от меня скрывал…

Я не сразу нахожусь с ответом.

— Уверен, он сможет все объяснить.

Делия спрыгивает с дерева и с кошачьей грацией приземляется рядом со мной.

— Тогда почему не объяснил? — Голос ее словно усеян шрамами. — За двадцать восемь-то лет. Как тебе кажется, за это время можно было хоть раз обронить, что Делия Хопкинс — это, вообще-то, мертвая девочка из Миссури? Вроде: «Делия, солнышко, передай, пожалуйста, хлопья. Кстати, я никогда не рассказывал, что украл тебя у твоей мамы четырехлетней девочкой?» — Лицо Делии внезапно бледнеет. — Эрик, как ты думаешь, у меня еще есть мама?

— Не знаю, — признаюсь я. — Это выяснится, когда мы прилетим в Аризону.

— В Аризону?

— Когда твоему отцу предъявят обвинение в том, что он скрывался от правосудия штата Нью-Гэмпшир, его экстрадируют Аризоне. Там… произошло преступление, в котором он подозревается. Если дело дойдет до суда, тебя, скорее всего, вызовут как свидетельницу.

Ее, похоже, ужасает такая перспектива.

— А если я не захочу?

— Вполне возможно, что выбора не будет.

Она делает шаг в мою сторону, и я заключаю ее в объятия.

— А вдруг я не должна была расти здесь… вот так расти, с вами… — Я с трудом разбираю ее слова, потому как говорит она, уткнувшись в мою рубашку. — Вдруг для Бетани Мэтьюс был разработан другой космический план?..

— Но для Делии Хопкинс тоже был разработан другой план, и осуществить его не удалось из-за этой катастрофы. — Я лихорадочно пытаюсь подобрать нужные фразы. Я думаю о Фице и представляю, что он посоветовал бы сказать. — Ты могла быть Бетани Мэтьюс, Делией Хопкинс, Клеопатрой — неважно. И если бы ты росла посреди пустыни, в окружении лимонных деревьев, с кактусом вместо рождественской елки и ручным броненосцем в качестве домашнего питомца — что ж, тогда мне пришлось бы поступить на юридический в Аризоне. Защищал бы нелегальных мигрантов из Мексики. Но, Ди, мы бы все равно оказались вместе. Как бы я ни прожил свою жизнь, я все равно в конце концов повстречал бы тебя.

Губ ее касается легкая усмешка.

— Ну, я почти уверена, что никогда не была Клеопатрой.

Я целую ее в лоб.

— Ну что ж, — говорю я, — для начала неплохо.

Нам было по пятнадцать лет, и мы, напившись в дым, влезли на башню библиотеки в Дартмуте, чтобы посмотреть на метеоритный дождь. Согласно выпускам новостей, такого яркого астрономического зрелища мы не должны были увидеть больше никогда, хотя поверить в это было сложно: мы же собирались жить вечно.

Чтобы как-то убить время, мы играли в настольные игры. Проигравший должен был отхлебнуть из бутылки. К тому времени, как наш уголок планеты повернулся лицом к метеоритному дождю, Фиц уже храпел с открытым ртом, а Делии было сложно застегнуть «молнию» на кофте.

— Давай помогу, — предложил я.

Огненные шары на небе словно гнались за луной. Делия любовалась полуночным представлением, а я — ею. Иногда она улыбалась, иногда хохотала, но чаще всего ее рот просто складывался в изумленную букву «О»: ночь преображалась у нее на глазах. Когда метеоритный дождь прекратился, я придвинулся к ней и наши губы соприкоснулись.

Она отпрянула и в недоумении уставилась на меня, но в следующее мгновение уже обвила мою шею руками и ответила на поцелуй.

Я помню, что мы, по сути, не понимали, что делаем; помню, что собственная кожа казалась мне великоватой, как одежда не того размера; помню, что сердце в груди билось так сильно, что джинсовая ткань рубашки ходила ходуном. Я помню, что в какой-то момент мне показалось, будто я оседлал одну из комет и мчусь с немыслимой скоростью — и сгорю, прежде чем приземлюсь.

В девять утра следующего дня мы с Делией сидели на стороне защиты в окружном суде Векстона. Государственных и наемных защитников вроде меня здесь очень много: каждый раз, когда судья начинает рассмотрение дела, на этом стуле уже греет задницу следующий. Судебные слушания — это безликие, однотипные процедуры: прокурор изучает папки с делами, в зал по очереди вводят обвиняемых. Мы успеваем выслушать обвинение в адрес женщины, укравшей в супермаркете тостер, и мужчины, нарушившего запретительное постановление. Третьему обвиняемому, в котором я узнаю уличного торговца хот-догами, инкриминируют совращение несовершеннолетней.

Тогда я вспоминаю, что Эндрю Хопкинс совершил не самое страшное преступление в мире.

— Ты знаешь прокурора? — шепотом спрашивает Делия.

Нед Флориц руководил вчерашним заседанием «Анонимных алкоголиков», но мы, алкоголики на пути к исцелению, свято блюдем секретность наших встреч.

— Виделись пару раз, — отвечаю я.

Когда объявляют начало нашего слушания, в зал вводят Эндрю, одетого в ярко-оранжевый комбинезон с надписью «Управление исправительных учреждений округа Грэфтон» на спине. Запястья и лодыжки его закованы в браслеты.

Я слышу, как Делия ахает от ужаса. Она еще не свыклась с мыслью, что ее отец находится под стражей. Я встаю, на ходу застегивая пуговицы на пиджаке, и несу свой портфель к адвокатскому столу. Взгляд Эндрю растерянно блуждает по залу.

— Делия! — кричит он.

Она вскакивает с места.

— Будьте добры, сэр, — вмешивается пристав, — не отвлекайтесь.

Я чувствую, как на лбу появляются бисерины пота. Я уже не раз выступал в суде, но все предыдущие дела были гораздо мельче калибром. К тому же я никогда еще не был лично заинтересован в благополучном исходе.

Эндрю касается моей руки.

— Пусть с меня снимут кандалы! Не хочу, чтобы она видела меня в таком виде.

— Таковы правила, — отвечаю я. — Я ничего не могу с этим поделать.

Наша судья — женщина, явно еще не привыкшая к судейскому креслу. Раньше она работала госзащитником, что может сыграть на руку Эндрю, но не стоит забывать, что у нее трое маленьких детей.

— У меня на столе лежит иск, утверждающий, что вы скрывались от правосудия по обвинению в похищении человека, тем самым нарушая закон штата Аризона. Вижу, у вас есть адвокат, поэтому дальнейшие мои слова будут адресованы ему. Я могу предложить вам два варианта. Первый: вы соглашаетесь на экстрадицию и едете в Аризону для дальнейших разбирательств. Второй: вы оспариваете экстрадицию и требуете от штата губернаторского ордера.

— Мой клиент согласен на экстрадицию, Ваша честь, — говорю я. — Ему хотелось бы разобраться с предъявленными обвинениями в максимально сжатые сроки.

Судья кивает.

— Тогда не будем даже затрагивать тему залога. Насколько я понимаю, вы позволите нам заключить мистера Хопкинса под стражу до перемещения в Аризону.

— Вообще-то, Ваша честь, нам хотелось бы установить сумму залога.

Прокурор вскакивает с места, как расправленная пружина.

— Исключено, Ваша честь!

Судья поворачивается к нему.

— Мистер Флориц, вы хотите что-то добавить?

— Ваша честь, залог устанавливают исходя из двух ключевых соображений: безопасность окружающих и риск побега. В случае с подсудимым риск побега огромен. Подумайте только, что уже произошло!

— Предположительно произошло, — исправляю я. — Мистер Хопкинс — уважаемый член общества, он пять лет провел на посту члена муниципального совета. Он, можно сказать, собственноручно построил дом престарелых и проявил себя как образцовый отец и дед. Этот человек не представляет угрозы для общества, Ваша честь. Прежде чем принимать скоропалительные решения, я попросил бы суд учесть, каким добропорядочным гражданином он зарекомендовал себя за эти годы.

Я понимаю, что допустил ошибку, но уже слишком поздно. Никогда, никогда, никогда нельзя даже допускать, что суд «принимает скоропалительные решения». Это как сказать волку, который собрался перекусить вам сонную артерию, что у него воняет из пасти. Судья меряет меня прохладным взглядом.

— Мне кажется, я располагаю достаточной информацией, чтобы принять надлежащее решение… пусть даже незамедлительное. Суд устанавливает залог в один миллион долларов, исключительно наличными. — Она бьет молоточком. — Следующее дело.

Приставы уводят Эндрю, прежде чем он успевает спросит у меня, что будет дальше. Старики поднимают шум, суетятся и выкрикивают оскорбления, пока другой пристав не вытесняет их в коридор. Прокурор встает и подходит ко мне.

— Эрик, — говорит он, — ты уверен, что хочешь в это ввязываться?

Он сомневается не в моих юридических талантах — он сомневается в моей устойчивости к стрессу. Он-то держится уже двадцать лет, а я новобранец. Я натянуто улыбаюсь.

— Все под контролем, — лгу я. Алкоголики, вставшие на путь исцеления, — отличные лжецы.

Я уступаю место другому адвокату, готовящемуся к следующему делу. Мне хочется оттянуть тот момент, когда я прочту в глазах Делии разочарование, ведь я опять потерпел поражение: Эндрю придется провести еще одну ночь в тюрьме. Смирившись с неизбежным, я поворачиваюсь и вижу, что она исчезла.

Шесть лет назад я съехал с проезжей части, когда пытался открыть бутылку «Столичной» и одновременно держать руль коленями. Каким-то чудом единственной жертвой того ДТП стал сахарный клен. Мне пришлось отправиться в бар и выпить еще несколько рюмок, прежде чем я набрался храбрости позвонить Делии и рассказать, что случилось. В течение следующей недели я регулярно просыпался там, куда вроде бы не приходил накануне вечером: в комнате студенческого общежития Дартмута, в кухне китайского ресторана, на бетонном разделителе плотины. В рамках одного из тех запоев я как-то раз очутился на заднем дворе дома Хопкинсов. Уснул я прямо у них в гамаке, и разбудил меня чей-то плач. Рядом со мной на земле сидела Делия и задумчиво рвала травинки.

— Я беременна, — сказала она.

Голова моя плавала где-то на большой глубине, язык напоминал корягу среди топей, но я подумал одно: «Теперь она моя». Кое-как выбравшись из гамака, я опустился на колени, стянул с волос Делии резинку и, сложив ее пополам, взял мать своего ребенка за руку.

— Делия Хопкинс, — сказал я тогда, — ты согласна стать моей женой?

Я напялил импровизированное кольцо ей на палец и прибавил ватт в своей электрической улыбке.

Когда она вместо ответа лишь уткнулась лицом в колени, я ощутил, как паника, точно мотылек, затрепыхалась внизу моего живота.

— Делия, — наконец сказал я, сглотнув комок. — Дело в ребенке? Ты хочешь… избавиться от него? — Сама мысль о том, что часть меня пустила корни в ее теле, казалась чудом, словно я обнаружил орхидею, пробившуюся сквозь асфальт у съемной халупы. Однако я готов был пожертвовать этим счастьем ради Делии. Ради нее я был готов на все.

Когда она снова посмотрела на меня, глаза ее были пусты, как будто она вырывала из плоти своей жизни отвечавший за меня кусок.

— Я хочу этого ребенка, Эрик, — сказала она. — Я не хочу тебя.

Делия часто жаловалась, что я слишком много пью, но, сама не беря и капли в рот, вряд ли могла решать, сколько это — «слишком много». Она уверяла, что не выносит запаха алкоголя, но мне казалось, что ей просто страшно потерять контроль надо мной, а значит, это была ее проблема, не моя. Иной раз она до того распалялась, что ставила мне ультиматум, но это был замкнутый круг: стоило ей пригрозить бросить меня, и я лез в бутылку еще глубже. Тогда она в конце концов приходила и помогала мне прийти в себя, а я клялся всеми святыми, что это не повторится, хотя мы оба знали, что это повторится, и не раз.

Вот только теперь она уходила не ради себя, а ради нового человека. Уходила от лица их двоих.

После того как она ушла, я еще долго сидел во дворе, пытаясь, как атлант, пристроить тяжелую правду на плечах. Вернувшись домой, я нашел информацию об обществе «Анонимных алкоголиков» и в тот же вечер отправился на собрание. Мне понадобилось немало времени, чтобы осознать, почему Делия отвергла мое предложение. Я просил ее прожить со мной ужасную жизнь, но ведь человек в любой момент может начать жить сначала.

Я бы хотел немедленно найти Делию, но времени на это сейчас нет. Я звоню аризонским прокурорам, и металлический голос в трубке извещает меня, что прокурор округа Мэрикопа принимает с девяти утра до пяти вечера. Глянув на часы, я понимаю, что в Аризоне еще всего семь. Я оставляю на автоответчике сообщение, в котором говорю, что представляю интересы Эндрю Хопкинса и что мой подзащитный согласился на экстрадицию из Нью-Гэмпшира в надежде на скорейшее рассмотрение дела.

Затем я спускаюсь в офис шерифа, где Эндрю временно отведена каморка площадью в шесть квадратных футов.

— Мне необходимо увидеться с Делией, — говорит он.

— В данный момент это невозможно.

— Ты не понимаешь…

— Знаете, Эндрю, как отец четырехлетней девочки… не понимаю, тут вы правы.

Мы оба одновременно вспоминаем вчерашний разговор и его чистосердечное признание. Эндрю хватает ума сменить тему.

— Когда мы едем в Аризону?

— Это не нам решать. Может, завтра, может, через месяц.

— А что будет происходить, пока мы ждем?

— Штат Нью-Гэмпшир обеспечит вам роскошные апартаменты. Вы будете периодически встречаться со мной, и мы вместе попытаемся придумать, как нам вести себя в Фениксе. Я пока что понятия не имею, какими доказательствами располагает обвинение. Пока я не разберусь во всем, вы просто признаете себя невиновным, а проблемы будем решать по мере их поступления.

— А если я хочу признать свою вину?

За годы своей карьеры я сталкивался всего лишь с одним подсудимым, который не хотел воспользоваться шансом хотя бы высказать свою точку зрения на случившееся. Ему было семьдесят лет, тридцать из которых он провел в тюрьме штата. Он ограбил банк через пятнадцать минут после освобождения и присел на бордюр в ожидании полиции. Ему хотелось одного: вернуться в среду, законы которой он понимал, — а потому реплика Эндрю показалась мне еще более странной. Чем бы ни руководствовался человек, однажды решившийся на преступление ради того, чтобы жить со своей дочерью, он все-таки должен хотеть продолжения этой жизни в ее обществе.

— Эндрю, как только вы признаете себя виновным, все кончено. Вы всегда можете поменять «невиновен» на «виновен», но не наоборот. Прошло уже двадцать восемь лет, половина улик могла растеряться, а половина свидетелей — умереть. У вас неплохой шанс на оправдательный приговор.

— Эрик, — Эндрю заглядывает мне в глаза, — ты же мой адвокат, верно?

Я совершенно не готов выступать его адвокатом; мне не хватает опыта, и мозгов, и уверенности в себе. Но я вспоминаю мольбы Делии. Вспоминаю ее незыблемую веру в то, что человек, некогда потерпевший фиаско во всех своих начинаниях, еще может стать героем.

— Значит, ты должен меня слушаться, верно?

Я не отвечаю на его вопрос.

— Эрик, я отдавал отчет в своих действиях тогда, двадцать восемь лет назад. И я прекрасно понимаю, что делаю сейчас. — Он тяжело вздыхает. — Я признаю свою вину.

— А вы не думали, как это скажется на Делии?

Эндрю долго смотрит на какой-то предмет у меня за спиной, прежде чем ответить.

— Только об этом я и думаю, — наконец говорит он.

Однажды, когда нам было по семнадцать лет, Делия мне изменила. Мы должны были встретиться у изгиба реки Коннектикут, мы часто там купались: заборчик из рогозы и тростника надежно прятал вас от посторонних взглядов, вздумай вы побаловаться со своей девушкой. Я приехал туда на велосипеде, опоздав на полчаса, и услышал, как Делия беседует с Фрицем.

Буйные заросли мешали мне их рассмотреть, но их спор — о карамельном батончике «О'Генри» — я слышал отчетливо.

— Его назвали в честь Хэнка Аарона, — настаивала она. — Когда он в очередной раз делал хоумран, все им восхищались: «О Генри!..»

— Нет. Это в честь писателя, — возражал Фиц.

— Никто бы не стал называть конфету в честь писателя! Только в честь бейсболистов. «О'Генри», «Малышка Руфь»…

— А это назвали в честь дочки Гровера Кливленда.[8]

Я услышал визгливый смешок.

— Фиц, ты… ты не смей! — Всплеск воды: он сбросил ее в реку и упал сам. Прорвавшись сквозь тростник, я собрался уже было присоединиться к ним, когда у самого берега заметил, что Фиц и Делия целуются.

Не знаю, кто это начал, но точно знаю, что Делия положила этому конец. Оттолкнув Фица, она побежала за полотенцем и застыла, дрожа, в трех футах от моего укрытия.

— Делия, погоди! — крикнул Фиц, выбираясь на берег.

Я не хотел слышать ее слова, я боялся, что она скажет самое страшное. А потому молча удалился и поехал домой с рекордной скоростью. Остаток вечера я провел у себя в комнате — лежал в полумраке и представлял, что ничего не видел.

Делия так и не призналась в этом поцелуе, а я никогда о нем не вспоминал. Ни при ней, ни при ком-либо другом. Но в свидетеле важно то, что он видел, а не то, что сказал. И тот факт, что ты держишь случившееся в тайне, не отменяет самого случившегося, как бы ты ни старался в это поверить.

Когда я нахожу Делию, она наблюдает за стайкой ребятишек, ползающих по детскому городку.

— Ты же помнишь, что я ненавижу качели?

— Ну да, — бормочу я, не понимая, к чему она клонит.

— А знаешь почему?

Лет в восемь Делия сломала руку на качелях, и я всегда считал, что с того момента она их и ненавидит. Но когда я озвучиваю свою версию, она лишь мотает головой.

— Когда взлетаешь слишком высоко, цепи на полсекунды провисают, — говорит она. — И я всегда боялась, что упаду.

— А потом таки упала, — замечаю я.

— Отец обещал, что поймает меня, если это произойдет, — продолжает она. — А я была совсем еще ребенком, я ему верила. Но он не мог всегда быть рядом, хотя уверял, что будет. — Она смотрит, как маленькая девочка прячется под длинным серебристым языком горки. — Ты не сказал, что его держат в тюрьме.

— Ди, прежде чем все станет хорошо, должно стать хуже.

Она отходит от забора.

— Я могу с ним поговорить?

— Нет, — мягко отвечаю я. — Не можешь.

У нее, похоже, начинается истерика.

— Эрик, я не знаю, кто я, — говорит она сквозь слезы. — Я знаю одно: я не тот человек, которым была вчера. Я не знаю, жива ли моя мать. Я не знаю, причиняли ли мне ту боль, о которой даже думать страшно. Не знаю, почему он решил, что после его поступка боль утихнет. Зачем было врать мне, если он не сомневался, что я его прощу? — Она качает головой. — Я не знаю, могу ли я теперь ему доверять. И смогу ли когда-нибудь. И еще… я не знаю, кому задавать вопросы.

— Милая…

— Нельзя просто взять и украсть ребенка! — перебивает она меня. — Что такого ужасного случилось тогда? Что это было, если я даже не могу этого вспомнить?

Я кладу руки Делии на плечо и чувствую бурю эмоций у нее внутри.

— Я пока не могу ответить на твои вопросы, — говорю я. — И твой отец — тоже. По закону я единственный человек, с которым он может общаться.

Она вскидывает голову, на лице ее написана неподдельная ярость.

— Тогда спроси у него, что случилось!

Хотя погода необыкновенно теплая для марта, Делия дрожит. Я снимаю куртку и укутываю ее.

— Не могу. Я его адвокат. Именно поэтому я считаю, что кто-то другой должен…

— Защищать его? — опережает меня Делия. — Человек, который воспринимает моего отца только как имя на корешке папки? Человек, которому плевать, осудят моего отца или оправдают, потому что это всего лишь рутинная работа?

Учительница созывает детей на площадке. Она протягивает им белую веревку с петельками, чтобы каждый ребенок взялся за свою. Эта миниатюрная копия каторги, где заключенные скованы одной цепью, поможет всем безопасно вернуться в школу, и никто не потеряется в пути.

— Он собирается признать свою вину, — сконфуженно говорю я.

— И что тогда будет?

— Его отправят прямиком в тюрьму.

Делия ошарашена.

— А это-то тебе зачем?!

— Мне это ни к чему. Я сказал, чтобы он воспользовался шансом на суде, но он не хочет.

— А кого-то вообще волнует, чего хочу я?!

Если я явлюсь в суд Аризоны в роли адвоката Эндрю, судья спросит у меня, а не у него. Сказав, что мой подсудимый невиновен, я пойду против воли своего клиента. А следовательно, Эндрю сможет уволить меня и нанять адвоката, который с радостью согласится на признание виновности, так как это — путь наименьшего сопротивления.

Если я скажу «невиновен», последует долгий, трудный суд, в ходе которого Делия должна будет выступить важным свидетелем.

Будучи единственным человеком, сопровождавшим Эндрю во время похищения, она вынуждена будет терпеть допросы с обеих сторон. И, несмотря на то что она моя невеста, меня могут посадить, если я открою ей подробности дела. Давление на свидетеля, осознанное или нет, расценивается как правонарушение.

Но станет ли она преступницей, если будет давить на меня?

Я осторожно глажу ее волосы.

— Хорошо, — обещаю я. — Невиновен.

ЭНДРЮ

Разве имеет значение, почему я так поступил?

У вас, должно быть, уже сложилось впечатление обо мне. Вы считаете, что по одному поступку, совершенному сто лет назад, можно судить о человеке в целом. Или же верите, что прошлое человека никак не связано с его будущим. Я представляюсь вам либо героем, либо монстром. Возможно, если я открою вам все обстоятельства, это изменит ваше мнение обо мне, но не изменит того, что случилось двадцать восемь лет назад.

Меня мучили кошмары. Иногда я брал трубку и успевал услышать голос Элизы, прежде чем мой номер могли бы засечь. Проходя мимо полицейской машины, я покрывался испариной. Когда кто-то из нашего дома престарелых выдвинул мою кандидатуру на пост члена муниципального совета, меня охватила паника — пока я не осознал, что прятаться лучше всего на самом видном месте. Никто не станет подозревать человека, который ведет себя так, будто у него нет секретов от окружающих.

Думайте что хотите, но будьте готовы ответить на следующий вопрос: откуда вы знаете, что не поступили бы так же на моем месте?

Можете мне не верить, но когда меня наконец поймали, я испытал облегчение. Снимая одежду, которую предстояло обменять на оранжевую робу, я одновременно сдирал кожу человека, за которого себя выдавал. Странно, но взаперти мне комфортнее, чем на воле. Каждый, кто попал в тюрьму, до этого жил во лжи.

Я провожу в камере двадцать три часа в сутки. В оставшийся час я принимаю душ и разминаю кости на спортивной площадке, где стараюсь дышать как можно глубже, чтобы избавиться от тюремного запаха.

Я дважды просил позвонить тебе. Я думал, что всем новоприбывшим гарантирован один телефонный звонок, но, как выяснилось, такое бывает только в телесериалах. Я жду Эрика, но он еще не приходил. Ему, наверное, придется распутать немало бюрократических узлов, прежде чем нас отошлют в Аризону.

Когда я был там последний раз, это был удивительный штат. Северо-восток не идет ни в какое сравнение. Почва там цвета крови, о снеге приходится лишь мечтать, а у растений есть скелеты. Стоит выехать за околицу Скоттсдейла — и очутишься среди поселков с одной заправкой и десятком жителей. В те времена западные земли еще казались прибежищем для людей вне закона. Я слышал, что теперь эти поселки превратились в анклавы богатеев, умудрившихся отстроить многомиллионные домища на неприветливых красных утесах. С другой стороны, та часть Феникса, которую вскоре увижу я, по-прежнему, наверное, наводнена отщепенцами — точнее, теми из них, кого удалось поймать.

В тюрьме никогда не темнеет, в тюрьме всегда шумно. Здесь звучит симфония, слагающаяся из храпа соседей и скрипа дверей, дождя, барабанящего по крыше, и змеиного шипения радиатора. Венчает созвучие металлический лязг: это надзиратель идет по коридору в компании со своим скверным настроением и ведет ключом по решеткам, чтобы разбудить всех обитателей.

Выжить здесь мне помогают лишь мысли о тебе. Сегодня я вспоминаю тот осенний уик-энд, когда мы поехали в Киллингтон и поднялись на фуникулере к самой вершине горы. Это было в октябре, тебе было всего пять лет. Оттуда, с вершины, мы видели кольцо Киллингтонских скал, раскинувшихся на все четыре стороны; долина у подножия напоминала лоскутное одеяло из красных, золотых и изумрудных клочков, кое-где проклепанных церковными шпилями. Купола были похожи на упавшие звезды, что запутались в складках ландшафта. Синяя лента реки Оттаукичи взрезала пейзаж по центру, разделяя его раковину на две створки. В воздухе уже пахло снегом.

Ничего менее похожего на Аризону и представить нельзя. Тогда я начинал понимать старую новоанглийскую поговорку, которую слышал задолго до бегства в Нью-Гэмпшир: «Первая осень не забывается».[9]

Став родителями, вы начинаете всматриваться в неведомое, коим является ваше чадо, и пытаетесь отыскать в нем частицу себя, поскольку иначе о своих правах порой не заявишь. Помню, я смотрел, как ты готовишь таинственные мутные смеси в песочнице, и думал, возможна ли в человеке врожденная любовь к химии. Помню, как слушал твои слезные рассказы о чудовище, явившемся во сне, и прикидывал, во многом ли оно похоже на меня.

Но кто в тебе угадывался чаще других, так это твоя мать.

Ты с изумительной легкостью находила вещи: бриллиантовые сережки, которые мама Эрика обронила где-то у дома, стопку старых комиксов, спрятанную за расшатавшейся планкой в деревянной стене подвала, монетку с головой бизона, застрявшую в трещине на тротуаре. В отличие от Элизы, умевшей обнаружить в человеке неизведанные стороны, ты специализировалась на осязаемом, но это, по моим опасениям, было лишь вопросом времени.

В семь лет ты нашла яйцо, выпавшее из гнезда синицы. Скорлупа разбилась, и ты смогла увидеть внутри зародыша — бледного, розоватого, на удивление похожего на человеческий эмбрион. Мы с тобой выстелили спичечный коробок салфетками и устроили скромные похороны. «Вилбур, — провозгласила ты, — прожил короткую жизнь, полную опасностей».

Во многом его жизнь напоминала твою.

Ты целую неделю рыдала над этой несчастной пичужкой: ты впервые в жизни обрела нечто, что по сути равнялось утрате. Тогда-то и я понял, что могу завезти тебя хоть на край света, но не скрою тебя от матери. Элиза была у тебя в крови, отпечаток Элизы лежал на тебе. И я, как и Элиза, боялся, что если ты, повзрослев, научишься заполнять пустоты в чужих сердцах, то сама в конечном итоге останешься полой, как твоя мать. И не дай бог, если ты попробуешь заполнить эту пустоту так, как заполняла ее она.

Я сделал несколько звонков и познакомил тебя с полицейским, чей отец по стечению обстоятельств играл по вторникам в маджонг в нашем центре. У Арта, патрульного, была немецкая овчарка по имени Джерри Ли, и этот пес прославился на всю округу своим поисковым талантом. Арт предложил тебе сыграть с Джерри Ли в прятки, и пес победил. Когда мы вернулись домой в тот вечер, ты уже знала, кем хочешь стать.

Тонкая грань проходит между двумя типами восприятия: считать исчезнувшее лишь пропажей — и считать исчезнувшее чем-то, что можно найти вновь. Насколько я понял, моей задачей было навести правильный фокус. Когда ты еще ходила в школу, я устроил тебя ученицей к местному ветеринару. Уже в колледже ты взяла из приюта гончую собаку и натаскала ее на поисковые задачи. Первого человека ты спасла на старшем курсе — это был маленький мальчик, потерявшийся на ярмарке. Твоя репутация трудолюбивого и прилежного следопыта крепла день ото дня, к твоей помощи прибегали полицейские по всему Нью-Гэмпширу и Вермонту. Я множество раз слышал, как ты рассказываешь жадным репортерам и благодарным пострадавшим о своих первых шагах на этом поприще. Ты всегда говорила одно и то же: «Началось все с того, что я нашла птенца…»

Ты, наверное, не помнишь уже ничего, кроме того, что птенец был мертв.

Иногда родители не могут найти в своих детях то, что им хотелось бы видеть. И тогда они решают посеять семена, всходы которых должны их удовлетворить. Я не раз видел, как бывший хоккеист ведет сына на каток еще прежде, чем тот научится толком ходить, а мамаша, забросившая балет ради семьи, собирает дочке волосы в пучок и наблюдает со стороны за ее первыми робкими па. Вам, возможно, покажется, что мы пытаемся управлять их жизнями, но это не так. И дело даже не в том, что мы таким образом надеемся получить еще один шанс для себя. Мы надеемся лишь на то, что если эти семена таки прорастут, то они отнимут достаточно места и света — и ничто другое в наших детях уже не разовьется. Ведь мы уже переживали горечь разочарования.

Вчера вечером, перед слушанием, меня вдруг начало трясти. Я не просто дрожал — я бился в конвульсиях, и надзиратели даже отвели меня на бесплатный осмотр в госпиталь к дежурной сестре. Она не смогла ничего найти. Меня сотрясала дрожь сродни той, которая знакома космонавтам, вернувшимся на землю, или альпинистам, сошедшим с вершины Килиманджаро. Это не имеет отношения к холоду — только к перемещению из одного мира в другой. Я дрожал, пока надзиратели застегивали на мне наручники и вели по подземному ходу в здание суда; дрожал, пока ждал в камере в офисе шерифа; дрожал до того момента, пока не увидел тебя в зале суда и не окликнул по имени.

Ты не взглянула на меня — и тогда я впервые усомнился в правильности своего поступка.

— Эй, — зовет меня сокамерник, — ты свой хлеб будешь есть?

Его зовут Монтеверде Джонс, он ждет суда по обвинению в вооруженном ограблении. Я швыряю ему свою порцию; этот хлеб до того черствый, что может считаться оружием. Кормят нас тут какими-то неаппетитными кучками неизвестного происхождения. Составляющие этих кучек смешиваются, как окружности на диаграмме Венна.

Монте, пробывшему тут дольше, чем я, позволено есть на нарах, а я вынужден сидеть на полу или на унитазе. Все здесь основано на привилегиях, всюду царит иерархический порядок. В этом тюрьма, конечно, напоминает реальный мир.

— Так чем ты занимался на свободе, а?

Я отрываюсь от трапезы, но вилку по-прежнему держу на весу.

— Я руковожу домом престарелых.

— Это типа богадельня, да?

— С точностью до наоборот, — поясняю я. — Туда приходят активные пожилые люди и общаются друг с другом. Занимаются спортом, состязаются в шахматы, ходят вместе на бейсбол.

— Ни хрена себе! — присвистывает Монте. — А моя бабуля лежит в такой больничке, где ей просто дают кислород и ждут, пока она помрет. — Он достает ручку, кончик которой обструган и напоминает острие ножа, и начинает ковыряться под ногтями. — И давно ты этим занимаешься?

— С тех пор как переехал в Векстон, — говорю я. — Почти уже тридцать лет.

— Тридцать лет? — Монте недоверчиво качает головой. — Это ж, можно сказать, вся жизнь.

Я опускаю глаза на поднос.

— Не совсем, — говорю я.

Если бы мне разрешили тебе позвонить, вот что я сказал бы:

Как ты? Как дела у Софи?

У меня все нормально. Я сильнее, чем ты думаешь.

Мне жаль, что все так вышло.

Когда увидимся в Аризоне, я все объясню.

Я понимаю.

И ни о чем не жалею.

ФИЦ

Я не готов увидеть то, что вижу, свернув на улицу, на которой вырос. У дома, где в детстве жил Эрик, стоят два телевизионных фургона откуда-то с окраин Бостона. К небольшому красно-кирпичному домику Эндрю Хопкинса выстроилась целая очередь репортеров, перед каждым из которых во всеоружии стоит оператор. Задача оператора — выкроить крохотный кусочек фона, чтобы всем казалось, будто других журналистов этот горячий сюжет не привлек. История, конечно, пальчики оближешь, и, сложись обстоятельства иначе, я сам сидел бы здесь, курил одну сигарету за другой и периодически прикладывался к термосу с кофе, ожидая, пока из двери высунется жертва.

Припарковавшись, я кое-как пробираюсь сквозь толпу представителей СМИ на собственный двор. Сейчас в этом доме живет гей-пара с удочеренной девочкой, и, должен сказать, моим родителям никогда не удавалось поддерживать сад в таком безукоризненном порядке. Однако за зарослями рододендронов, в уголке, остался отогнутый край проволочной ограды, за который можно потянуть и протиснуться аккурат во двор Делии. Там мы с ней прятали друг для друга записки и сокровища. Я без стука вхожу через черный ход.

— Ди? — кричу я. — Это я.

Не дождавшись ответа, я отправляюсь в кухню. Делия, согнувшись, стоит у стола с телефоном у уха. Она одета в джинсы и какой-то свитер явно с плеча Эрика; ее черные волосы свисают неопрятными космами, ноги босые. На полу восседает Софи в ночной сорочке и расставляет пластмассовых животных в армейские шеренги.

— Фиц! — говорит она, заметив меня. — Представляешь, а я сегодня не смогла пойти в школу, потому что машины не давали нам проходу.

— Вы не могли бы проверить еще раз? — говорит Делия в трубку. — Возможно, она записана как Э. Мэтьюс.

Я опускаюсь на колени возле Софи и подношу к губам указательный палец: тссс… Но Делия швыряет телефон и принимается ругаться как сапожник. Та самая Делия, которая когда-то чуть голову мне не открутила, стоило мне чертыхнуться в присутствии трехмесячной Софи. Я ловлю ее взгляд и вижу, что в глазах ее стоят слезы.

— Они должны были сообщить ей обо мне… О нас, о том, что мы живем в Нью-Гэмпшире. Но она не позвонила, Фиц. Не позвонила.

Этому можно найти множество объяснений: к примеру, она уехала из Аризоны, или ее еще не уведомили, или же она умерла. Мне, впрочем, не хватает смелости подсказать это Делии.

— Может, она боится, что ты не захочешь с ней разговаривать. После ареста отца и прочего… — говорю я минуту спустя.

— Я тоже так подумала. И поэтому решила… сама позвонить ей. Но вот в чем проблема: я не могу ее найти! Я не знаю, вышла ли она замуж повторно или оставила девичью фамилию… Я даже не знаю, какая у нее девичья фамилия! Она остается для меня загадкой.

Я заглядываю под стол.

— Софи, — говорю я, — я дам тебе доллар, если ты сбегаешь наверх и успеешь найти мамин фиолетовый лак для ногтей, пока я не закончу считать. Раз, два, три…

Девочка уносится метеором.

— Я не пользуюсь лаком для ногтей, — устало говорит Делия.

— Правда? Вот это да! — Я делаю неуверенный шаг вперед. — Так что вы сказали Софи?

— Она видела, как полицейские уводят ее деда в наручниках. Что мне оставалось? — Делия покачивает головой. — Я сказала ей, что это такая игра. Вроде той, в которую мы играли, когда приехали копы. — Она закрывает глаза. — «Неприятности».

— А где Эрик?

— В своем офисе. Готовит бумаги к суду в Аризоне. — Она, запнувшись, медленно опускается в кресло. — И знаешь, что забавно? Я каждую ночь молилась, чтобы моя мать была жива. И, заметь, не только в детстве. Еще неделю назад. Например… когда Софи играла роль зуба в школьной пьесе о здоровом образе жизни, я хотела, чтобы моя мать это видела. Или когда я должна была выбрать основные блюда на свадьбу и не могла даже произнести половину названий в меню. Я часто воображала, что в больнице что-то напутали и что моя мать рано или поздно придет и скажет, что произошла чудовищная ошибка. И вот что бывает, когда твои желания исполняются: мать-то у меня появилась, зато я теперь не знаю, кто я. Не знаю, когда у меня настоящий день рождения. Не знаю даже, действительно ли мне тридцать один год. Я думала, что знаю своего отца… и тут выясняется, что он — самый главный обманщик.

— Он остается тем человеком, с которым ты выросла, — осторожно говорю я, на цыпочках продвигаясь по минному полю ложных утешений. — Он тот же, кем был вчера.

— Ты так считаешь? — отвечает Делия. — У нас с Эриком случались довольно непростые ситуации, но мне никогда и в голову не приходило схватить Софи и убраться куда подальше, чтобы он ее больше не увидел. Я не могу представить, что может заставить человека так поступить. А вот мой отец, похоже, смог это сделать.

Я по собственному опыту знаю, что мы далеко не всегда понимаем и принимаем выбор, сделанный нашими близкими. Однако продолжаем их любить. Дело не в понимании. Дело в прощении.

Но на то, чтобы узнать это, мне понадобилась вся жизнь. И куда это меня привело? А привело это меня к тому, что попроси Делия меня прыгнуть в океан — и я уже напяливаю резиновые сапоги. Некоторые уроки невозможно преподать — их можно только усвоить.

— Не сомневаюсь, у него были на это причины, — говорю я. — И я уверен, что он хочет с тобой поговорить.

— И что тогда изменится? Все станет как прежде? Я почему-то сомневаюсь, что мама будет приходить к нам на обед по воскресеньям и мы вместе будем хохотать над старыми добрыми временами. И я не знаю, как теперь смогу слушать его и не подозревать в каждом слове подвох. — Она начинает плакать. — Если бы этого ничего не произошло… Лучше бы я ничего не знала…

Секунду поколебавшись, я заключаю ее в объятия: я всегда осторожен в прикосновениях к Делии, каждое из них дается мне дорогой ценой. Я чувствую, как ее сердце бьется возле моего — они словно сокамерники, говорящие сквозь тюремную стену. Я лучше, чем ей кажется, познал неизгладимость истории. Можете ее маскировать, можете штопать и чистить ее поверхность, но вы никогда не забудете, что под нею скрыто.

Я — законченный эгоист! — наклоняюсь, чтобы вдохнуть аромат ее волос. Делия рассказывала мне, что запах каждого человека уникален, как снежинка. Если бы мне завязали глаза, я нашел бы Делию по запаху. Она пахнет лилиями, и снегом, и свежескошенной летней травой — это одеколон моего детства.

Она делает неосторожное движение, касаясь моих губ нежнейшей кожей чуть ниже уха, и этого достаточно, чтобы я отскочил как ошпаренный. Я знаю, каково это, когда ты просыпаешься, полагая, что можешь набрать актеров на главные роли в своей жизни, и тут же осознаешь, что сам находишься в зрительном зале. Пьеса Делии резко изменилась посредине акта, и хотя бы я должен остаться ее постоянной величиной. Она всегда доверяла мне починку любого неисправного предмета: севшего аккумулятора в машине, затопленного погреба, разбитого сердца. На устранение этой поломки мне явно не хватит мастерства, но я все же постараюсь ее спасти. Сейчас я буду положительным героем. И совсем скоро Делия поймет, что отрицательным я тоже могу быть.

— Софи! — кричу я. — Время истекло!

Она, запыхавшись, сбегает с лестницы.

— У мамы нет…

— Надевай пальто, — командую я. — Пойдем в школу.

Софи еще достаточно маленькая, чтобы эта новость ее не обрадовала. Она убегает в прихожую, Делия опасливо выглядывает в окно.

— А этих шакалов ты, должно быть, не заметил?

Я пытаюсь не думать о том, что скажет Делия, когда увидит завтрашний выпуск газеты.

— Заметил, — как можно легкомысленнее отвечаю я. — Но я же один из них. А своих собратьев мы не едим.

— Я не хочу выходить из дома…

— Но ты должна выйти!

Сейчас Делии меньше всего нужно сидеть взаперти и ждать телефонного звонка, размышляя, почему ее мать молчит. Ни одна причина не утолит ее многолетней тоски.

Софи подбегает ко мне, и я, присев на корточки, помогаю ей застегнуть куртку.

— Отвезем ее в школу, — говорю я Делии, — а оттуда отправимся прямиком в тюрьму.

Сегодня утром меня вызвала в редакцию «Газеты Нью-Гэмпшира» мой главный редактор — женщина по имени Мардж Джераги, женщина, курящая кубинские сигары и упорно называющая меня полным именем (которое совершенно кошмарно звучит).

— Фицвильям, — сказала она, — присаживайся.

Я опускаюсь в дряхлое кресло напротив ее стола. Офис «Газеты Нью-Гэмпшира» выглядит именно так, как и должен выглядеть офис издания, которое можно в буквальном смысле прочесть от корки до корки во время визита в уборную: обшарпанные серые стены, флуоресцентные лампы, подержанная мебель. У нас есть приличная приемная и один божеский конференц-зал, куда раз в год для интервью спускается с небес губернатор штата. Неудивительно, что большинство наших репортеров предпочитает работать на дому.

— Фицвильям, — повторила Мардж, — я бы хотела поговорить с тобой об этом похищении.

На столе лежит вчерашний номер, открытый на моей статье; полоса всего лишь вторая, потому как в Нашуа кто-то убил человека и покончил с собой.

— А конкретнее?

— В твоем материале кое-чего недостает.

Я удивленно вскидываю бровь.

— Все вроде бы на месте. Все факты, историческая справка, прямая речь подсудимого. Если вы хотите, чтобы судебное слушание выглядело сексуально, смотрите сериалы.

— Я не критикую твое мастерство, Фицвильям. Я критикую твое усердие. — Она выпустила кольцо дыма прямо мне в лицо. — Ты не задумывался, почему я сняла с тебя «Очевидное-невероятное» и назначила эту историю?

— Из человеколюбия?

— Нет. Потому, что у тебя были все возможности написать потрясающий репортаж. Ты вырос в Векстоне. Возможно, ваши пути даже пересекались — в церкви, на школьном выпускном вечере или где-то еще. Ты можешь внести в эту историю личностный момент… даже если придется присочинить. Мне не нужно это юридическое дерьмо. Мне нужна семейная драма.

Интересно, что сказала бы Мардж, узнай она, что я вырос не просто в Векстоне, а и на одной улице с Эндрю Хопкинсом? Что, называй это драмой или как-то иначе, Делия — член моей семьи. Едва ли она поняла бы, что близкое знание темы порой мешает журналисту. Что порой оно застит взгляд.

Но в этот момент Мардж взяла конверт.

— Это билет с открытой датой, — пояснила она. — Полетишь за этим мужиком в Аризону и раздобудешь эксклюзивный репортаж.

Тут-то я и поддался. В конце концов, у меня никогда не получалось удалиться от Делии Хопкинс на достаточное расстояние. Как я ни старался. Можно расплющить стрелки компаса, но они все равно скреплены воедино, можно развернуть их в противоположные стороны — но они все равно потянутся к полюсам. Если Эндрю экстрадируют в Аризону и Делия последует за ним, я все равно окажусь там рано или поздно. Так пускай «Газета Нью-Гэмпшира» хотя бы оплатит дорогу.

Я выхватил конверт из рук Мардж. А как объяснить Делии, что я должен представить ее трагедию на людской суд, я подумаю позже. Я позже подумаю, как объяснить начальнице, что Делия для меня — никакая не «история», а исключительно счастливый конец.

Мы с Делией провожаем Софи до самого класса, потому что она опоздала, а учительница — новенькая, поставленная на замену той, которая ушла в декрет. Я вешаю пальтишко Софи на крючок у домика для игр и выуживаю из рюкзака коробку с ланчем. Учительница, по габаритам, если не по возрасту, годящаяся Софи в одноклассницы, присаживается на корточки и восклицает:

— Софи! Какая радость, что ты все же смогла составить нам компанию!

— У нас перед домом много журналистов, — заявляет Софи.

Губы учительницы, растянутые в улыбке, даже не вздрагивают.

— Вот это да! Хочешь быть сегодня в группе с Микайлой и Райаном?

Когда Софи убегает, захваченная новыми событиями, учительница отводит нас в сторону.

— Мисс Хопкинс, мы читали о суде над вашим отцом. Мы все переживаем за вас и хотели бы узнать, можем ли быть чем-то полезны…

— Просто постарайтесь отвлечь Софи, — деревянным голосом отвечает Делия. — Она толком не понимает, что происходит с моим отцом.

— Разумеется, — соглашается учительница, искоса поглядывая на меня. — Девочке повезло, что рядом с ней такие заботливые родители.

Она слишком поздно понимает, что в сложившихся обстоятельствах это было не самым уместным комментарием. Густо покраснев, она выслушивает наше сбивчивое объяснение, что я Софи не отец, и багрянец у нее на щеках становится еще ярче.

Признаюсь честно, порой я жалел, что это так. К примеру, когда Делия положила мою руку себе на живот, чтобы я почувствовал, как Софи брыкается. Я тогда подумал, что это я должен был зачать дитя вместе с ней. Но на каждый раз, когда я подростком лежал в кровати и мечтал стать Эриком, чтобы безнаказанно трогать ее когда угодно, или принюхивался к подушке, на которой она лежала, готовясь к контрольной по «Гамлету», или чувствовал, как учащается пульс, если мы, поглаживая Грету в благодарность за удачную находку, соприкасались руками, — на каждый такой раз приходились тысячи моментов, которые мне не принадлежали.

Бедная учительница уже до того запуталась в сетях своего смущения, что взлететь не сможет при всем желании.

— Нам пора, — говорю я Делии и увожу ее из класса. — Давай сматывать удочки, пока эта бедолага не умерла от стыда. Сколько ей вообще лет? Одиннадцать? Двенадцать?

— Я не успела попрощаться с Софи.

Мы ненадолго останавливаемся у зеркального окна и наблюдаем, как Софи складывает конструктор из разноцветных кружков и квадратиков.

— Она и не заметит.

— А вот учительница наверняка обратила на это внимание. И, скорее всего, доложит школьному советнику по безопасности, что я просто развернулась и ушла. Им всем не терпится проверить, как далеко яблоко падает от яблони.

— С каких пор тебя волнует мнение окружающих? — спрашиваю я. — Ладно, это была бы Бетани Мэтьюс, но не Делия же Хопкинс!

Я слышу, как Делия шумно втягивает воздух, заслышав запрещенное имя.

— Бетани Мэтьюс, — как ни в чем не бывало продолжаю я, — всегда приезжает за дочкой первая и ждет у бордюра, пока закончатся уроки. Бетани Мэтьюс считает, что высшее карьерное достижение — быть президентом родительского комитета четыре года кряду. Бетани Мэтьюс никогда не подаст на обед замороженную пиццу просто потому, что забыла ее разморозить.

— Бетани Мэтьюс не забеременела бы до свадьбы, — подхватывает Делия. — Бетани Мэтьюс не позволила бы своей дочери даже играть с незаконнорожденной девочкой.

— Бетани Мэтьюс до сих пор носит на голове бархатные повязки, — смеюсь я. — И бабушкины панталоны.

— И мяч Бетани Мэтьюс бросает, как девчонка.

— С Бетани Мэтьюс, — заключаю я, — очень скучно.

— Слава богу, я на нее абсолютно не похожа.

Делия смотрит на меня и улыбается.

Мы с Делией какое-то время встречались. Еще в средних классах, когда это ничего за собой не влекло — разве что обязанность проводить девочку до автобуса после уроков. Я предложил ей это потому, что все вокруг звали девчонок на свидания, а ни с кем, кроме Делии, я разговаривать не мог. Расстались же мы потому, что насколько круто было иметь «подружку» сегодня, настолько же не-круто это становилось завтра. Я сказал, что лучше бы нам проводить время с другими ребятами.

Я слишком поздно понял, что никогда прежде не видел Делию такой огорченной, — и неспроста: впервые в жизни кто-то из нас троих хотел ограничить совместное времяпрепровождение. Терзаясь укорами совести, я отыскал ее в спортзале. Я хотел сказать, что это была неправда, что слова, за которыми нет смысла, похожи на сдутые воздушные шарики и никуда не полетят, — но вместо этого тайком смотрел, как она танцует с Эриком. Он обнимал ее так легко и непринужденно, как я никогда бы не смог. Он касался ее настолько властно, будто части ее тела принадлежали ему, — и, возможно, за долгие годы они действительно перешли в его собственность.

На лице Эрика была написана моя собственная ошибка. Глаза у него горели до того ярко, а внимание было настолько поглощено Делией, что мне захотелось крикнуть «Пожар!» и проверить, среагирует ли он. Я видел, что он ощущает то же, что ощущал в ее присутствии я: словно в груди всходит солнце, словно нет больше мочи хранить эту тайну. Разница заключалась в том, как она смотрела на него. В отличие от нас, во время «свиданий» споривших, кто будет ведущим питчером в новом сезоне и сможет ли Спайдермен побороть Бэтмена в армрестлинге, эта пара сохраняла молчание. Делии нечего было сказать, когда она смотрела на Эрика. Он лишил ее слов, а мне никогда не удавалось этого достичь.

Когда мы уже подросли, я иной раз хотел признаться ей в своих чувствах. Я убедил себя, что даже если в результате придется потерять Эрика, Делия сможет компенсировать утрату. Но потом я вспоминал, как они с Эриком кружили посреди спортзала, цепляя подошвами серпантин, под слащавые баллады, и понимал: сколько бы лет ни прошло, Делия и Эрик все равно будут смотреть друг на друга так, словно весь мир, включая меня, исчез. Я мог потерять одного из них, но едва ли перенес бы утрату обоих.

Однажды я таки допустил промашку: я поцеловал ее, когда мы валяли дурака на берегу реки Коннектикут. Но я обратил поцелуй в шутку, как поступал всегда, когда близость между нами становилась неловкой. Если бы я сказал то, что хотел сказать, когда она плавала среди камышей, крепко держась за мои плечи и покачивая бутоном своих губ прямо у моего подбородка, она, возможно, утратила бы дар речи. Но вдруг не потому, что онемела от счастья, а потому, что не могла ответить мне тем же?

Когда любишь женщину, хочешь, чтобы у нее было все, чего она ни пожелает.

Делия же всегда хотела одного: чтобы Эрик был рядом.

Исправительное учреждение округа Грэфтон лежит у окончания десятой трассы, как сгорбившийся во сне медведь. У шеи этого медведя примостилось родственное здание суда. Когда мы паркуемся, я замечаю, что взгляд Делии прикован к колючей проволоке, тянущейся над забором.

Я выхожу из машины и открываю дверцу Делии. Она, ссутулившись, стремительно шагает к входу в приземистую пристройку, больше похожую на замок гоблина из сказки. Дежурный офицер отрывает глаза от журнала «Максим».

— Мы пришли на свидание к одному заключенному… — говорю я.

— Вы его адвокат?

— Нет, но…

— Тогда приходите во вторник вечером, в приемные часы. — Он снова опускает взгляд на журнальный разворот.

— Вы, наверное, не поняли…

— Ага, не понял. И никогда не понимаю! — рявкает офицер.

— Моего отца поместили сюда два дня назад…

— Вы не можете его увидеть — и точка. Должно пройти несколько недель, прежде чем ему разрешат принимать посетителей.

— Мой отец столько здесь не пробудет, — говорит Делия. — Его отошлют в Аризону.

Это наконец привлекает его внимание. В тюрьме округа не так много людей, ожидающих срочного перевода в другой штат.

— Хопкинс? — уточняет офицер. — Вы не смогли бы встретиться с ним, даже если бы я вам позволил. Сегодня утром он улетел в Феникс.

— Что? — Делия ошарашена. — Отца здесь нет? А его адвокат об этом знает?

Офицер оборачивается на звук хлопнувшей двери, за которым следует отборная брань.

— Теперь знает, — отвечает он.

Эрик замечает нас у КПП и недоверчиво хмурится.

— Что вы тут делаете?

— Почему ты не сказал, что папа уезжает сегодня?

— Потому что мне об этом не сообщили. — Эрик грозно косится на сопровождающего его надзирателя. — Очевидно, ни прокурор из Аризоны, ни окружная тюрьма Грэфтона не сочли нужным уведомить меня об экстрадиции моего клиента. — Он раздраженно роется в кошельке. — У тебя деньги есть? Я еду в аэропорт.

Я даю ему сорок долларов, Делия — еще полтинник.

— Ты хотя бы знаешь, куда идти по прилету?

— У меня будет семь часов в воздухе на то, чтобы сообразить. — Эрик небрежно чмокает Делию в лоб. — Слушай, я все улажу. А ты тем временем найди человека, который сможет приглядеть за домом, и купи себе и Софи билеты в Аризону. Возьми несколько моих костюмов и коробку с пометкой «Эндрю» у меня на столе в офисе. Я позвоню тебе на мобильный, как только что-то выясню.

Мы втроем выходим на улицу, где еще достаточно холодно, чтобы наши обещания кристаллизовались в воздухе. Эрик усаживает Делию на переднее сиденье моей машины и, наклонившись, тихо говорит ей что-то. Но это за пределами слышимости. Мне кажется, он говорит, что любит ее и что будет по ней скучать. Что когда он сядет на самолет и закроет глаза, первым, что он увидит, будет ее лицо. Я сам сказал бы то же самое на его месте. Захлопнув дверцу, он обходит автомобиль и приближается ко мне.

— Я не справлюсь, — говорит он.

— Но ты же сказал…

— А что еще я мог ей сказать, черт побери?! Фиц, мне конец. Я вообще не понимаю, что творю, — сознается Эрик. — На руке уже пальцев не хватит, чтобы пересчитать, сколько раз я нарушил закон. Я должен был заставить ее найти ему другого адвоката. Настоящего адвоката.

— Ты настоящий адвокат, — уверяю его я. — Она попросила тебя сделать это, потому что знает, что ты поможешь Эндрю выпутаться.

Он задумчиво проводит рукой по лицу.

— А что я буду делать, когда его признают виновным и Делия не сможет мне этого простить?

— Значит, сделай так, чтобы этого не случилось.

— Мне конец, — повторяет Эрик, качая головой. — Пора идти. Позаботься о ней, хорошо?

Он передает мне Делию, как будто она драгоценность, предназначенная для контрабанды. Как молитву, которую тайком шепчут еретики. Как залог. Эрик уже доходит до другого конца парковки, когда я наконец отвечаю:

— Я всегда забочусь о ней.

II

Как мало осталось от того, кем я некогда был! Пожалуй, только лишь память и осталась. Но вспоминать — значит страдать, пускай и в новой форме.

Шарль Бодлер. Фанфарло

ДЕЛИЯ

В детстве я представляла, как мама вернется ко мне. К примеру, я заказываю молочный коктейль в кафе, когда женщина на соседнем табурете вдруг смотрит мне в глаза — и наши взгляды скрещиваются подобно молниям. Или так: я открываю дверь — а на пороге вместо почтальона стоит моя мать. А может, на первом занятии водительских курсов я сяду в машину — и увижу ее на заднем сиденье с блокнотом, и она будет удивлена не меньше моего. В своих мечтах я отказывалась воспринимать смерть как абсолютный конец и мы всегда находили друг друга случайно. В моих мечтах мать и дочь узнавали друг друга без единого слова.

Странно теперь думать, что за эти двадцать восемь лет я могла видеть ее в очереди к кассе супермаркета. Она могла пройти мимо меня на автобусной остановке или на оживленной улице. Мы даже могли обменяться любезностями по телефону: «Нет, к сожалению, вы ошиблись номером». Странно думать, что наши пути могли пересечься — а мы и не знали, что теряем.

Если возникнет необходимость, всю жизнь можно уложить в одном-единственном чемодане. Спросите у себя, что вам действительно нужно, и ответ удивит вас самих. Вы запросто отбросите неоконченные проекты, неоплаченные счета и ежедневники, чтобы хватило места для фланелевой пижамы, которую вам нравится надевать дождливыми вечерами, камушка в виде сердца, подаренного вашим ребенком, и потрепанной книжонки, которую вы перечитываете в апреле каждого года, потому как влюбились, когда читали ее впервые. Оказывается, важно не то, что вы накопили за долгие годы, а то немногое, что вы можете унести с собой.

В ожидании взлета Софи прижимается личиком к иллюминатору. Она никогда раньше не летала на самолете. Все происходящее кажется моей дочери приключением, неожиданно ворвавшимся в нашу жизнь. Вроде внеплановых каникул. Я сказала ей, что там, куда мы летим, очень тепло и Эрик нас уже ждет.

Возможно, там нас ждет и моя мать.

Она так и не позвонила. Может, Фиц прав и она боится; может, звонить ей запретили адвокаты. Эрик пояснил, что обвинения, выдвинутые штатом Аризона, еще не означают, что иск подала она сама. Это даже не гарантирует, что она жива. Действующий ордер на арест — это всего лишь действующий ордер на арест.

Время от времени я ловлю себя на страшной мысли: она не позвонила просто потому, что не хочет. Мне не удается соединить эти два образа: ту мать, которая отказывается позвонить мне, и ту, о которой я грезила долгие годы.

С другой стороны, если моя мать была такой идеальной, как я себе представляла, зачем отцу было убегать от нее вместе со мной? Я никогда не сомневалась в его любви ко мне, но теперь, учитывая все, что стало известно, не должна ли я усомниться в ее любви? Если нет, то не пора ли признаться себе, что отец совершил ужасный поступок?

Когда я выложила свои соображения Эрику, он сказал, что я скоро узнаю, по-прежнему ли моя мать живет в Аризоне, и что я должна прекратить эту аналитическую лихорадку, пока не сошла с ума.

Но если бы я попала в такую ситуацию с Софи, если бы прошло столько лет… Я бы не стала слушать адвокатов. Я бы не обращала внимания на плохое предчувствие. Я бы пешком прошла полмира, чтобы очутиться у порога дома моей дочери. Дождавшись, когда мне откроют, я бы так сильно прижала ее к себе, что между нами не прошла бы самая тончайшая щепка сожаления.

— Мама, а Грете дадут ремень безопасности? — спрашивает Софи.

— Ее посадили в специальную клетку, — объясняю я. — Она уже, наверное, спит.

Софи задумывается.

— А сны ей снятся?

— Конечно, — отвечаю я. — Ты же сама видела, как она бегает во сне.

— Вчера мне приснился сон, — говорит Софи. — Дедушка повел меня в кафе поесть мороженого, но чего бы мы ни попросили, все равно давали клубничный пломбир.

— Он терпеть не может клубнику, — тихо вставляю я.

— Но в моем сне он ел клубничное! — Она поворачивается ко мне. — А мы встретим дедушку на той стороне?

Она имеет в виду Аризону, но я воспринимаю это иначе. Мне всегда казалось, что мы с папой образуем одно целое, команду. А теперь я в этом не уверена. С одной стороны, я была его дочерью и он поступал так, как считал нужным. С другой стороны, теперь я сама мать, а он воплотил в жизнь кошмар, страшнее которого нет ничего.

Софи умащивается под боком, поигрывая моими волосами. Раньше они были для нее таким же необходимым атрибутом сна, каким для других детей бывает любимое одеяльце или плюшевый медведь. Всякий раз, когда ей хотелось вздремнуть, я вынуждена была ложиться рядом. Эрик считал, что с этой привычкой надо бороться, а то как она научится спать одна? Я же задавала встречный вопрос: «А зачем ей учиться спать одной?»

Загорается знак «Пристегните ремни», и я помогаю Софи затянуть эластичную полоску вокруг талии. Самолет отталкивается от взлетной полосы и пятится назад, на бетонированную площадку для разгона. Когда скорость нарастает и вокруг поднимается оглушительный рев, Софи спрашивает:

— Мы уже летим?

Мы с папой часто устраивали пикники на летном поле в Ливане, откуда было видно, как взмывают и приземляются бесконечные «сессны» и «пайперы». Мы лежали на спине, чувствуя, как травинки щекочут наши плечи, а крохотные самолетики исчезали в гигантских облаках и опять выныривали, словно по волшебству. Когда я спросила, почему самолеты не падают с неба, он попросил меня привстать и подул на бумажную салфетку, которая тут же встопорщилась белым флагом на ветру. «Когда воздух движется по верху крыльев быстрее, чем по низу, — пояснил он, — самолет взлетает».

Так что я готова ответить на вопрос Софи. Все дело в давлении. Когда со всех сторон на тебя давят с одинаковой силой, ты остаешься неподвижен. Но если с одной стороны надавить чуть сильнее, ты можешь полететь.

Интересно, есть ли у нее ямочки на щеках, как у меня? Умеет ли она загибать большие пальцы назад, чтобы они касались тыльной стороны ладони, как умеем мы с Софи? От нее ли мне достались черные волосы и страх перед насекомыми? Чувствовала ли она во время родов то, что почувствовала я?

Я очень долго лепила ее образ в своем воображении, присовокупляя к нему черты Мэрион Каннингем[10] и Кэрол Брейди,[11] Ма Уолтон[12] и миссис Косби.[13] Увидев меня, она заплачет и так крепко сожмет в объятиях, что я перестану дышать — и все равно замечу, что тела наши смыкаются без единого зазора. Она даже не сможет подыскать нужных слов, чтобы сказать, как сильно меня любит.

Но в голове моей звучит еще один голос. Ему известно, что, будь моя мать жива, все сложилось бы иначе. Почему она не пыталась меня найти?

От матери я всегда хотела одного: чтобы ее невозможно было разлучить со мной, чтобы она могла победить любую силу, стремящуюся нас разъединить. Мать должна была быть готова расстаться с жизнью, если из этой жизни исключат меня.

Вот отец всегда был на это готов.

На борту самолета мне снится сон. Он как раз посадил лимонное дерево на заднем дворе. Я хочу приготовить лимонад, но плоды еще не созрели. На фоне грозового неба дерево кажется нагим, и угловатые, тощие его конечности мелко дрожат.

Притоптав землю у самых корней, он оборачивается, но я, ослепленная солнечными лучами, могу лишь улыбнуться ему в ответ — лица его я не вижу. На руках у меня сидит полосатая кошка; я нащупываю недостающий кончик ее хвоста, и она, вырвавшись, кидается к цилиндрическим кактусам, похожим на гномов-жевунов из «Волшебника Изумрудного города». «Что скажешь, Бет?» — спрашивает он.

Руки у него красные от пыли. Вытирая ладони о джинсы, он оставляет пятипалые следы, которые тут же превращаются в длинношеих динозавров. Их головы клонятся друг к другу. Мне хочется завести динозавра. И еще морского котика. Котик может жить в ванне.

Я рассказываю ему о своих планах, и он смеется. «Я знаю, чего ты хочешь, grilla», — говорит он и, подхватив меня, подбрасывает так высоко, что я задеваю пятками солнце.

Прибытие в аэропорт «Скай-Харбор», наверное, похоже на высадку на Марсе: всюду, сколько хватает взгляда, простирается кроваво-красная пустыня и остроконечные горы. Едва выйдя из стеклянных дверей, я попадаю в густой жаркий столб воздуха. Мне непонятно, как такое место и Нью-Гэмпшир могут относиться к одной стране.

В телефоне меня уже ожидает сообщение от Эрика. Весь недлинный текст — это адрес. Его поручитель от штата — старый однокашник с юридического факультета, и какая-то подруга двоюродной сестры его секретарши (не ручаюсь за точность связи, но вроде того) разрешила нам остановиться в ее квартире, пока она перевозит вещи к своему парню.

Я забираю не в меру игривую Грету, беру напрокат машину («На какой срок она вам понадобится?» — спрашивает клерк, но я только молча смотрю невидящим взглядом) и гружу наши вещи на заднее сиденье и в багажник, где уже водружена складная собачья клетка. Рутинные телодвижения лишний раз напоминают мне о том, скольких ответов я еще не знаю. Какие здесь есть продуктовые магазины? Как добраться до этого дома на Лос-Бразос-стрит? Когда я снова смогу увидеть отца? Лямка рюкзака соскальзывает Софи на локоть, ладонь ее сжимает тугой узел собачьего поводка. Она беспечно следует за мной, подпрыгивая на каждом шагу; она безгранично доверяет мне.

Все дети доверяют своим родителям.

И я, должно быть, тоже доверяла.

По дороге, указанной Эйвис, мы проезжаем больше магазинов и супермаркетов, чем набралось бы во всем штате Нью-Гэмпшир. Здесь, кажется, найдется поставщик для любого товара: суши, мотоскутеры, бронзовые скульптуры, керамика с вашими собственными рисунками, — чего только душа ни пожелает. Я теряюсь, и растерянность эта приносит мне облегчение. В Аризоне я и не должна ничего узнавать, Аризона для меня — заграница. В отличие от Векстона, здесь я имею полное право просыпаться поутру и не понимать, кто я и где нахожусь.

Адрес, который дал мне Эрик, в Месе, и это, надо полагать, ошибка, потому что на Лос-Бразос расположен лишь трейлерный парк. И если вы представляете себе аккуратные ряды симпатичных домиков на колесах с маленькими садиками и приветливыми окошками, то глубоко заблуждаетесь. Этот трейлерный парк напоминает огромную свалку. Пыльная парковка кольцом замыкает в себе пятьдесят ненумерованных фургонов, каждый из которых являет новую степень запустения и упадка. Софи пинает спинку моего сиденья.

— Мамочка, нам придется жить в автобусе?

Мы проносимся мимо входа, у которого стоит закутанная в плащ старуха — и это несмотря на адскую жару. За забором не видно ни души. Каково же приходится людям, запертым в металлических коробках, когда на улице температура зашкаливает за сто градусов?

Остановимся в отеле, решаю я, но тут же вспоминаю, что нам не хватит денег. Эрик говорил, что счет может идти даже не на недели, а на месяцы.

У некоторых домов возле крыльца растут кактусы. В фундаменты других вплавлены бронзовые орнаменты. Порог переступает молодая девушка, и я тотчас опускаю стекло.

— Извините! — окликаю ее я. — Я ищу… — Я заглядываю в сообщение от Эрика.

— No habla ingles.

Она поспешно прячется в трейлере и опускает шторы, чтобы мы не смогли заглянуть внутрь.

Я могла бы поехать к Эрику, но он не сказал, где остановится. Я не успела опомниться, как уже объехала по кругу трейлерный парк и вернулась на главную дорогу. Старушка по-прежнему стоит там. Она улыбается мне. У нее морщинистая, как кленовая кора, кожа индианки; ее коротко стриженные седые волосы завязаны красным платком на макушке. На каждом пальце красуется по серебряному кольцу — я замечаю их, когда она распахивает свой плащ. Под ним оказывается футболка с надписью «Все хорошо, если ты из племени хопи», с атласной подкладки свисают на пластиковых петлях всевозможные предметы: ржавые столовые приборы, старые пистолеты и с десяток кукол Барби.

— Гаражная распродажа, — зазывает она. — Дешевле не бывает!

Софи, завидев кукол, оживляется.

— Мамочка…

— Не сегодня, — говорю я и натянуто улыбаюсь старухе. — Извините.

Она, равнодушно пожав плечами, запахивает плащ.

Я не сразу решаюсь спросить:

— Вы случайно не знаете, где стоит трейлер 35677?

— Вон он. — Она указывает на развалюху в каких-то двадцати футах. — Там никто не живет. Девочка жила, но уехала с неделю назад. Ключи у соседей.

В дверном проеме соседского трейлера висят радужные украшения; кривой кактус, чьи отростки напоминают запутанную карту нью-йоркского метро, водружен на табурет с мозаичным сиденьем и гипсовыми человеческими конечностями вместо ножек. К зеленым ветвям пало-верде привязаны шнурками и обрывками кожи сотни коричневых перышек.

— Спасибо, — говорю я и, велев Софи ждать в машине с включенным кондиционером, подхожу к двери. Я дважды жму на кнопку звонка, но никто не откликается.

— Никого нет дома, — говорит старуха, как будто я сама этого не поняла. Но прежде чем я успеваю ответить, вблизи взвывает полицейская сирена. Я в тот же миг оказываюсь снова в Векстоне, за десять секунд до развала моей жизни. Я опрометью кидаюсь к машине — к Софи.

Патрульная машина останавливается за моей машиной, но офицер подходит не к нам, а к старухе.

— Рутэнн, — говорит он, — сколько раз я тебе повторял?

Она затягивает ремень плаща потуже.

— Haliksa'i, ты не можешь мне ничего запретить.

— Здесь нельзя вести коммерческую деятельность, — говорит полицейский.

— А никто ничем и не торгует.

Он приподнимает солнцезащитные очки.

— Что у тебя под плащом?

Она поворачивается ко мне.

— Это сексуальные домогательства, вам не кажется?

Только тогда офицер меня и замечает.

— Вы кто? Покупательница?

— Нет. Я только что сюда переехала.

— Сюда?

— Кажется, да, — поясняю я. — Я как раз искала ключи.

Полицейский в задумчивости потирает переносицу.

— Рут, купи себе прилавок на индейском блошином рынке, ладно? Не заставляй меня сюда возвращаться.

Он садится в машину и отправляется осматривать окрестности дальше.

Старуха, тяжело вздохнув, ковыляет к двери, в которую я безуспешно ломилась.

— Попридержи коней, — говорит она. — Сейчас достанем твой ключ.

— Вы здесь живете?!

Не удостоив меня ответом, она открывает замок и заходит внутрь. Даже на таком расстоянии дом отчетливо пахнет жженым сахаром.

— Ну? — нетерпеливо окликает она меня. — Заходи же.

Я забираю Софи и Грету из машины. Приказав собаке ждать на крыльце, мы заходим в дом. Рутэнн снимает плащ и бросает его на диван-кровать — куклы выглядывают из складок, как суслики из нор. Куда ни кинь взгляд, везде громоздится какой-нибудь ящик с хламом или жестяная банка с бусинами и перьями. Клеевые пистолеты разбросаны по полу, как орудия убийства.

— Где-то здесь, — бормочет она, копошась в выдвижном ящике, забитом веточками и карандашами.

За спиной у меня Софи украдкой вытаскивает куклу из складок плаща.

— Смотри, мама, — шепчет она.

В одной руке эта Барби держит миниатюрное ведерко с шоколадным мороженым, в другой — видеокассету с фильмом «Неспящие в Сиэтле». На ней спортивные штаны и пушистые тапочки, а на бедре висит кобура с пистолетом. На шее табличка: «У Барби ПМС».

Я невольно смеюсь и тянусь к плащу за другой игрушкой. Это Барби из реалити-шоу. Облаченная в спортивный купальник и свадебную фату, она держит карту Амазонии. Во рту виден недоеденный овечий глаз, из заднего кармана выглядывает пачка долларов, а за резинку носка заткнут контракт с фирмой «Найк».

— Очень смешные, — говорю я.

— Я их называю «Барби с черного рынка». Куклы для девочек, которые еще не наигрались. — Старуха подходит и протягивает мне руку. — Меня зовут Рутэнн Масавистива, я владелица и председатель правления «Второго дыхания» — фирмы, специализирующейся в реинкарнации неодушевленных предметов.

— Как это?

— Ищу владельцев для тех вещей, которые больше не нужны своим хозяевам. Я — большой ходячий индейский ломбард. — Она пожимает плечами. — Ваш старый тостер запросто может оказаться чьим-нибудь почтовым ящиком, надо только приложить немного усилий. А старый ковбойский сапог может обрести вторую жизнь в виде горшка для герани.

— А что насчет кукол?

— Опять же перерождение, — не без гордости заявляет она. — Я сама их делаю, каждую деталь. Даже бутылочку с прозаком для «Барби в кризисе среднего возраста». Раньше я хотела вырезать кукол кацина, но это позволено только мужчинам-хопи. Женщины должны делать кукол только своими матками, так сказать… Опять-таки, не люблю, когда указывают, что мне нельзя делать.

Я, потеряв нить разговора, мотаю головой.

— Кацина?

— Это духи нашего народа. Их сотни: мужчины, женщины, растения, животные, насекомые, кто угодно. Раньше они являлись к нам лично, а теперь — только в виде облаков или ростков. К ним обращаются, чтобы вызвать дождь и снег для урожая. Чтобы получить их благословение. Кукол кацина вырезают из тополя и дают детям во время ритуальных плясок, чтобы они учились религии. Сейчас ими живо интересуются коллекционеры. — Рутэнн берет одну из своих Барби. — Не знаю, насколько приживутся мои куклы, но я стараюсь изо всех сил. — Она снимает с полки Келли, младшую сестренку Барби, и вручает ее Софи. — Нравится, да?

Софи тут же шлепается на пол и начинает срывать с Келли эластичные покровы.

— У меня есть одна Келли дома.

— А где твой дом?

— По соседству, — перебиваю я. Я еще не готова посвятить эту женщину в свои секреты. И не уверена, что когда-либо буду готова.

Рутэнн присаживается на корточки возле Софи и притворяется, будто вытаскивает из волос длинный красный шнурок. Видя это, я вспоминаю отца, частенько показывавшего фокусы в доме престарелых. В горле встает комок.

— Только погляди!

На конце шнурка болтается ключ. Рутэнн прикладывает ладони к личику Софи.

— Приходи играть с моими куклами когда захочешь, Сива. — Она медленно поднимается и вкладывает ключ мне в руку. — Не потеряйте, — предупреждает она.

Я киваю, пытаясь подсчитать, сколько скрытых смыслов таится в этом предупреждении.

Для того чтобы обман совершился, нужно два человека: тот, кто солжет, и тот, кто поверит. Сначала отец солгал, будто моя мать погибла в автокатастрофе. Но почему я никогда, даже повзрослев, не просила проводить меня на ее могилу? Почему меня не удивляло, что к нам никогда не наведываются бабушки и дедушки, дяди и двоюродные братья и сестры? Почему не искала мамины украшения, одежду, выпускной альбом?

Когда Эрик еще пил, он порой, вернувшись домой, бывал слишком осторожен в движениях, чтобы не выдать своего состояния. Но вместо того чтобы разоблачить его, я притворялась, будто все в порядке, и он притворялся тоже. Можно сочинить все, что угодно, и назвать это жизнью. Я считала, что если лгать себе достаточно часто, то я сама рано или поздно смогу в это поверить.

Иногда боишься задать вопрос не потому, что не хочешь услышать бессовестную ложь.

А потому что не хочешь услышать правду.

Жизнь в трейлере обладает своими преимуществами: к примеру, можно пройти его вдоль четыре раза, не переводя дыхания. Можно стоять в кухне и иметь возможность заглянуть в спальню. Кухонный стол — гениальное решение! — легко превращается в еще одну кровать. Софи очень порадовало, что изнутри все, включая стульчак, выкрашено в ярко-розовый цвет.

Нашелся тут и телефонный справочник.

В Фениксе — с пригородами — я обнаружила семьдесят семь человек по фамилии Мэтьюс. Тридцать четыре живут в Скоттсдейле. Оператор была права: ни одной Элизы Мэтьюс, ни одной Э. Мэтьюс, никаких зацепок. Вполне возможно, что она тоже стала другим человеком.

Предыдущий жилец, охваченный, должно быть, приступом неконтролируемого милосердия, оставил в доме вентилятор. Я ставлю его в спальне, чтобы он обдувал Софи и Грету, свернувшихся на двойном матрасе калачиком. Затем выхожу на крыльцо и присаживаюсь. Хотя солнце уже клонится к закату, жара по-прежнему стоит невыносимая. Небо здесь кажется шире, растянутым, как полоска целлофана. Появляются первые звезды. Я убеждена, что звезды — это шифр. Если всмотреться, они начнут двигаться по своему усмотрению и в конечном итоге сложат свои острые кончики в слова ответов.

Мы постоянно говорим об этом — о том, что, мол, готовы на все ради своих любимых. Но когда дойдет до дела, многие ли ринутся на передовую? Бросится ли Эрик наперерез летящей пуле, чтобы спасти мне жизнь? Пойду ли я на это ради Эрика? А если я погибну или останусь парализованной? Если я не смогу уже ничего изменить и вся моя жизнь окажется разделенной на «до» и «после»?

Единственный человек, которого я действительно спасу без секундного промедления, — это Софи. Просто потому, что в расчетном плане моего сердца ее жизнь стоит дороже, чем моя.

Интересно, моему отцу тоже так казалось?

Я достаю мобильный и звоню Фицу, но мне отвечает голосовая почта. Тогда я набираю номер Эрика.

— Где ты? — спрашиваю я.

— Смотрю на самую прекрасную картину, — отвечает он, и напротив меня в этот момент останавливается незнакомая машина. Из окна, не выпуская телефона, выглядывает Эрик. — Может, повесишь трубку? — улыбается он.

Я падаю в его объятия — и это первое за весь день место, где я чувствую себя уютно.

— Как Софи?

— Уже уснула. — Он заходит в трейлер, я следую за ним. — Ты его видел?

Эрику не нужно уточнять, кого я имею в виду.

— Пытался. Но в тюрьму Мэдисон-Стрит меня не пускают без справки от коллегии адвокатов штата.

— Что это такое?

— Это такая бумажка, которых в Нью-Гэмпшире вообще не выдают. Там должно быть сказано, что я ни в чем не провинился перед адвокатской коллегией. — Эрик замирает в дверном проеме, уставившись на розовый диван и обои цвета сахарной ваты. — Господи, мы поселились в пузыре клубничной жвачки!

— Мне это скорее напомнило домик Барби, — говорю я. — А что насчет меня?

— Что насчет тебя?

— Мне позволят с ним увидеться?

Я наблюдаю за противоборством ответов на лице Эрика. С одной стороны, он не хочет отпускать меня, когда мы наконец-то здесь, рядом. С другой, он боится открытий, которые могут поджидать меня. С третьей, понимает, что сейчас я нуждаюсь в отце больше, чем в нем.

— Да, — наконец произносит он. — Думаю, позволят.

Не понимаю, почему люди употребляют слово «потеряться». Даже если ты свернул не на ту улицу и оказался в тупике, перед решетчатой оградой, или у дороги, ведущей в песчаный карьер, ты все равно хоть где-то да находишься. Просто ты не там, куда шел.

Я дважды проезжаю поворот к центру города и дважды разворачиваю машину. Трижды останавливаюсь на заправках спросить дорогу. Неужели так сложно найти тюрьму?

Когда я наконец ее нахожу, меня изумляет обыденность тюремной обстановки, эта долговечная плитка на полу и ряды пластиковых стульев. Это с тем же успехом могло быть любое другое казенное помещение. Может, следовало позвонить заранее и узнать, когда у них приемные часы? Но в лобби я встречаю множество людей: долговязых чернокожих пареньков в широченных штанах, индейских женщин с еще не высохшими слезами на щеках и даже старика в инвалидном кресле с младенцем на руках. Я поступаю как все: беру анкету из пачки на столе. Вопросы в ней простые. По крайней мере, простые для человека в любой другой ситуации: ФИО, адрес, дата рождения, степень родства с заключенным, ФИО заключенного. Я достаю из кармана ручку и начинаю методично заполнять графы. «Делия Хопкинс», — пишу я, но, подумав, зачеркиваю. «Бетани Мэтьюс».

Закончив, я становлюсь в очередь и притворяюсь, что эта очередь ничем не отличается от всех прочих — очереди в супермаркете, допустим, или очереди родителей, ожидающих детей после школы. Очередь детворы в торговом центре, жаждущей посидеть у Санта Клауса на коленях. Когда я подхожу к офицеру, он вопросительно смотрит на меня:

— Вы здесь впервые?

Я киваю. Это, наверное, бросается в глаза.

— Мне нужен какой-нибудь ваш документ. — Он пристально рассматривает мои водительские права, выданные штатом Нью-Гэмпшир, но все-таки вводит информацию в компьютер. — Что ж, — говорит он, с минуту поглядев на монитор, — все чисто.

— А что могло быть «нечисто»?

— Действующие ордеры на арест. — Он протягивает мне гостевой пропуск. — Вам налево.

Мне говорят, что я могу выбрать любой свободный шкафчик за спиной и сложить туда личные вещи. Затем — металлодетектор, затем — подъем на лифте. Когда створки раскрываются, я наконец понимаю, где в этом здании прячется, собственно, тюрьма. Тюрьма большая, серая, грозная. Повсюду разносится эхо, железо лязгает о железо, где-то кричит мужчина, жужжит селекторная связь. Мимо проходит, прижимая к глазу тряпку, арестант в сопровождении двух конвоиров. Они садятся в лифт, из которого вышли мы. Из стеклянной будки за нами наблюдают офицеры.

В комнате для свиданий четыре кабины, каждая из которых разделена пополам сверхпрочным стеклом. По обе стороны — телефоны. Круглые металлические табуреты привинчены к полу на одинаковом расстоянии друг от друга, как елки на рождественском базаре. Здесь я тоже вижу ожидающих: женщину в каракулевой бурке, подростка со свежим шрамом на щеке, латиноамериканца, шепчущего молитву на четках.

Отца приводят последним. На нем полосатая роба, вроде тех, что все мы видели в мультфильмах, и я впервые осознаю, что это все — непреложная правда. Он не сорвет с себя карнавальный костюм и не скажет, что мне всего лишь приснился кошмар. Это происходит на самом деле. Это — моя жизнь. Я невольно подношу руку к губам, и хотя отец не может слышать, как отчаянно, словно утопая в море, я хватаю воздух, он все же касается стекла между нами — надеется, что притронуться ко мне по-прежнему несложно.

Он берет трубку и жестом велит последовать его примеру.

— Делия, — еле слышно говорит он. — Делия, прости меня, солнышко…

Я давала себе обещание не плакать, но не успеваю и вспомнить об этом, как тело мое уже содрогается на крохотном табурете. Я так отчаянно рыдаю, что грудь начинает болеть. Я хочу, чтобы он простер руку сквозь стекло, как волшебник, которым я раньше его считала, и заверил меня, что произошло недоразумение. Я хочу поверить любым его словам.

— Не плачь, — умоляет он.

Я утираю слезы.

— Почему ты ничего мне не сказал?

— Сначала ты была слишком маленькой. А потом, когда ты подросла, я повел себя как законченный эгоист. — Он не может подобрать верных слов. — Я казался тебе героем. И уже не смог бы вынести другого отношения к себе.

Я наклоняюсь к разделяющей нас перегородке.

— Тогда скажи сейчас, — требую я. — Скажи мне всю правду.

Я вдруг вспоминаю, как однажды в детстве свалила все свои колготки одним змеиным клубком на отцовскую кровать. «Ненавижу эти колготки! — заявила я. — Они все время морщатся на коленках, и я на переменках не могу бегать».

Я ожидала, что он запротестует и скажет, чтобы я носила то, что есть в шкафу, — и точка. Но он лишь рассмеялся. «Не можешь бегать? Ну, этого допустить нельзя!»

— Мы назвали тебя Бетани. Родилась ты совсем крохой — весила меньше хлебной буханки. Когда я брал тебя на работу, то укладывал в перевернутый шкаф для документов, это была твоя колыбелька. — Он поднимает глаза. — Я работал аптекарем.

Аптекарем? Я принимаюсь рыться в памяти в надежде найти пропущенные красные флажки. Папа точно знал, сколько сиропа от кашля нужно выпить Софи, учитывая массу ее тела. Папа очень расстраивался, когда в школе мне не давалась химия. Почему же он не стал работать аптекарем в Нью-Гэмпшире? И я тут же отвечаю на собственный вопрос: потому что лицензия была выдана на другое имя. На имя человека, исчезнувшего с лица земли.

Становишься ли ты другим человеком, когда меняешь имя?

— Как тебя звали?

— Чарлз, — отвечает он. — Чарлз Эдвард Мэтьюс.

— Три имени — и ни одной фамилии.

Он огорошен.

— Твоя мать сказала то же самое, когда мы познакомились.

При одном упоминании о ней у меня перехватывает дыхание.

— А как звали ее?

— Элиза. Тут я не врал.

— Не врал, — соглашаюсь я. — Только сказал, что она умерла, а на самом деле вы просто развелись.

Позвольте поделиться с вами одним рецептом. Когда варишь утрату на открытом огне печали, она затвердевает. Но превращается не в горе, как вы могли бы подумать, и даже не в сожаление. Нет, утрата становится густой, как паста, и черной, как зола. Но нужно погрузить в это варево палец и ощутить его острый вкус на языке, чтобы понять: это гнев, гнев в чистейшем виде, гнев без примесей. И эту субстанцию вы уже будете взвешивать, ее свойства вы будете определять, ею намажете свой бутерброд.

Я думала, что приехала сюда с одной целью: убедиться, что отец в порядке, и дать ему понять, что я в порядке тоже. Я приехала, чтобы сказать: мне плевать на полицейские протоколы, мне плевать на выступления в суде, я все равно благодарна ему за свое счастливое детство. Но равновесие внезапно нарушается, и двадцать восемь лет, которые я знала, уже не перевешивают те четыре года, которые я упустила.

— Зачем? — спрашиваю я, и слово это будто застревает у меня между зубами. — Зачем ты это сделал?

Отец качает головой.

— Я не хотел причинить тебе вреда, Делия. Ни тогда… ни сейчас.

— Не называй меня Делией!

Я вскрикиваю так громко, что женщина в соседней кабине оборачивается.

— У меня не было выбора.

Сердце у меня в груди бьется как бешеное, я уже не могу остановиться.

— Был у тебя выбор! Тысяча вариантов. Бежать или остаться. Брать меня с собой или нет. Сказать правду, когда мне было пять лет, или десять, или двадцать… или смолчать! Это у меня не было выбора, папа.

Я вихрем вылетаю из комнаты для свиданий, чтобы он тоже почувствовал, каково это — остаться одному.

Когда я возвращаюсь в наш розовый трейлер, все уже спят. Софи лежит на диване, наподобие вопросительного знака обернувшись вокруг Греты, а та, едва завидев меня, приоткрывает один глаз и приветливо виляет хвостом. Я опускаюсь на колени и касаюсь лба дочери. Он покрыт капельками пота.

Однажды, когда ей был всего месяц, я нарядила ее в зимний костюмчик и усадила в детское сиденье: мы собирались ехать за продуктами. Пока я надевала пальто и обувалась, детское сиденье оставалось на кухонном столе. Уже на полпути к магазину я услышала звонок мобильного. «Все взяла, точно?» — спросил отец. Покосившись на зеркальце заднего вида, я поняла, что забыла взять Софи. Поняла, что бросила ее на кухонном столе, пристегнутую к полумесяцу детского сиденья.

Я поверить не могла, что забыла собственного ребенка. Не могла поверить, что не почувствовала нехватки жизненно важного органа в своем теле. Окаменев от ужаса, я сказала, что возвращаюсь домой. «Да езжай уже за покупками, — рассмеялся отец. — Со мной она в безопасности».

Чьи-то руки проскальзывают мне под футболку, и, обернувшись, я вижу Эрика, не успевшего еще окончательно проснуться. Сонный, он затаскивает меня в спальню в конце трейлера и запирает дверь.

— Увиделась? — шепчет он.

Я киваю.

— И как?

— Пришлось говорить через стекло… И на нем была черно-белая полосатая роба, как будто он какой-то… какой-то…

— …преступник? — осторожно договаривает за меня Эрик. И этого оказывается достаточно, чтобы я снова разрыдалась. Обняв, он мягко опускает меня на кровать.

— Он там из-за меня, — говорю я. — А я теперь даже не знаю, кто это — «я».

Нога Эрика протискивается между моими ногами, и он опускается на меня, как туман опускается на город.

— А я знаю, — шепчет он.

Во сне я прячусь. Кухонный пол сверкает, словно по нему рассыпаны алмазы, хотя я знаю, что это всего лишь битое стекло. Всюду разбросаны осколки посуды, дверцы шкафчиков распахнуты настежь, видны пустые полки.

Слышится крик, по силе сравнимый с бьющимся стеклом.

Я слышу его, как бы сильно ни зажимала уши руками. Я будто попала внутрь барабана, меня словно проглотил дракон (это всего лишь мое собственное дыхание), в горле моем слезы будто бы слились в ледяной ком — и я не могу его сглотнуть.

Первое, что я замечаю, еще под одеялом, — это восходящее солнце. Затем я чувствую дыхание, тяжелое и влажное, как песок с морского дна. Я мигом вскакиваю и, отбросив покрывало, вижу сжавшуюся в клубочек Софи. Она мечется в лихорадке.

Я зову Эрика, но никто не отвечает. Он ушел, оставив мне записку с телефоном юридической конторы его друга. Я буквально слышу, как кипит кровь в венах моей дочери. Обыскав весь багаж в напрасных поисках термометра, или аспирина, или еще чего-то, что может помочь, я уношу Софи в розовую ванную и становлюсь под теплый душ с ней на руках.

Она поворачивает ко мне румяное личико, голубые глаза ее кажутся незрячими.

— В унитазе сидит чудовище, — говорит она.

Я заглядываю в унитаз, где плавает малюсенькое темное перышко, и дважды жму на слив.

— Вот и все, — говорю я. — Больше нет никакого чудовища.

Но Софи уже запрокинула головку Она потеряла сознание.

Полотенец в ванной нет, поэтому придется запеленать Софи в небрежно брошенную Эриком рубашку. Зубы ее стучат, лоб пылает огнем. Пока я заворачиваю ее, она слабо хнычет. Не выпуская ее из рук, я выбегаю на улицу.

Еще только восемь утра, но я не задумываясь колочу в дверь Рутэнн Масавистива.

— Умоляю вас, — чуть не плачу я, когда мне открывают, — помогите! Мне нужно отвезти ее в больницу.

Рутэнн бросает быстрый взгляд на Софи.

— Давай за мной! — командует она, но идет не к моей машине, а в наш трейлер. Выглядывает в окно, которое я оставила с ночи открытым, чтобы в комнату поступал свежий воздух. Именно под этим окном стоит диван, где проспала всю ночь Софи. Узловатые пальцы Рутэнн пробегают по щели в оконном переплете, ощупывая внешние выступы.

— Нашла, — наконец говорит она, выдергивая из подоконника коричневое перышко, точь-в-точь такое, как то, что я смыла в унитазе.

Рутэнн простирает руку на улицу и разжимает пальцы. Перышко, подхваченное порывом ветра, улетает прочь.

— Pahos, — только и произносит она, а после указывает на куст пало-верде во дворе, увешанный сотнями таких перьев. — Это молитвенные перья. Я поместила в них все плохое, что случилось в ушедшем году. Зимой они облетят, а с ними уйдет и зло. Я вешаю их повыше, чтобы никто не отравился, но одно, похоже, каким-то образом добралось до твоей девочки.

Я недоверчиво таращусь на нее.

— Вы думаете, я поверю, что моя дочь заболела из-за… куриного пера?

— Это индюшачье перо, — поправляет меня Рутэнн. — И с какой стати мне думать, во что ты веришь, а во что нет?

Она прикладывает ладонь ко лбу Софи. Я, повинуясь, делаю то же самое.

Кожа у Софи прохладная, болезненный багрянец на щеках потускнел. Она спокойно дышит во сне, и ладошка ее, прижатая к моей груди, похожа на маленький флаг победы.

Сглотнув комок в горле, я бережно укладываю ее на кровать.

— Но я все равно отвезу ее в больницу.

— Разумеется, — кивает Рутэнн.

Всем кажется, будто они знают мир, в котором живут. Если можно это почувствовать, потрогать, понюхать, ощутить на вкус — значит, это реально. Значит, так оно и есть. Вы готовы поклясться жизнью, что небо — голубое. И нечего выдумывать, все просто. И вот одним прекрасным днем вы встречаете человека, который уведомляет вас, что вы ошибались. «Голубое! — настаиваете вы. — Голубое, как океан. Голубое, как кит. Голубое, как глаза моей дочки». Но этот человек лишь качает головой, и у него вдруг появляется множество сторонников. «Бедная девочка! — сочувствуют они хором. — Все это, и океан, и киты, и глаза твоей дочки, — все это зеленого цвета. Ты перепутала. Ты всю жизнь заблуждалась».

Двое педиатров, один невролог и три анализа крови единодушно утверждают, что Софи здорова как лошадь (что бы это ни значило). Одна из врачей — женщина с такой тугой гулькой на голове, что глаза ее приобрели неестественный разрез, — усаживает меня подальше, чтобы Софи не слышала нашего разговора.

— У вас дома все хорошо? — спрашивает она. — Дети в ее возрасте иногда делают подобное, чтобы привлечь к себе внимание.

Но это же не першащее горло и не боль в животе! Такую болезнь нельзя симулировать.

— Софи не такая! — оскорбленно говорю я. — Уж я-то знаю свою дочь.

Врач пожимает плечами, давая понять, что слышит подобное не впервые.

Домой я еду с опаской, меняя указания Рутэнн на прямо противоположные. Софи на заднем сиденье играет с наклейками, подаренными какой-то медсестрой. Всю дорогу я терзаюсь вопросами. Нужный ли это поворот? Можно ли свернуть направо, если на светофоре красный? Не привиделось ли мне это утреннее происшествие? Сомнения, наверное, заразны.

Уже паркуя машину в трейлерном парке, я вдруг осознаю, что отец был примерно того же возраста, когда похитил меня.

Выпустив Грету погулять, я отвожу Софи в соседний трейлер к Рутэнн. Старуха открывает нам, обкусывая засохший клей с краев ногтей.

— Сива! — восклицает она. — Ты выглядишь гораздо лучше.

Софи виноградной лозой обвивает мою левую ногу.

— И гораздо застенчивее, — добавляет Рутэнн, нахмурившись. — А ну-ка открой рот, — велит она, постукивая пальцем по подбородку. Когда Софи повинуется, Рутэнн снимает с ее языка пару крохотных розовых сандалий из пластмассы, желтые туфли на ремешках и наконец банные тапки. — Неудивительно, что тебе поплохело, — говорит она. Глаза у Софи становятся размером с блюдце. — Наглоталась старой обуви! Заходи в дом и поищи, какой Барби они подойдут.

Когда Софи исчезает, я внимательно смотрю на Рутэнн.

— Знаете, я ведь не верю в волшебство.

— Я тоже, — признается она. — А верить и не надо, если умеешь показывать фокусы.

Я иду за ней в трейлер.

— Что же тогда случилось сегодня утром?

Она пожимает плечами.

— Повезло. Лет пять назад возле Шонгопави жила одна pahaha — белая женщина, фотограф. И вот однажды у нее прихватило живот. Врачи ничего не нашли. А потом выяснилось, что она подняла с земли несколько pahos и засунула их в свою соломенную шляпу. Как только она вернула перья на место, колики прошли.

Я оглядываюсь на дерево, где ждут порыва ветра сотни перьев.

— Но это же может повториться!

Рутэнн тоже смотрит на дерево.

— Завтра ветер подует в другую сторону. Рано или поздно их все сдует.

Я вижу, как слабый бриз шевелит таинственные гирлянды.

— И что тогда?

— Тогда будем делать то, что у нас лучше всего получается, — отвечает Рутэнн. — Начнем все заново.

ЭНДРЮ

Зону впуска в тюрьме Мэдисон-Стрит в Фениксе называют Подковой — это я помню еще по прошлому разу. Не так уж много изменилось с семьдесят шестого года: шлакобетонные стены по-прежнему холодят лопатки, когда к ним прислоняешься; комната для фотосъемок (профиль и анфас) осталась на старом месте — в маленьком алькове за КПЗ; запах моющих средств все так же проплывает в воздухе всякий раз, как надзиратель заводит нового арестанта.

Чтобы попасть в тюрьму, нужно отстоять в очереди. В битком набитой комнатушке два десятка местных копов стоят с папками обвинений в руках и меняют позиции, как будто играют в полицейский тетрис, при появлении каждого новоприбывшего. У одного из арестованных над глазом кровоточит свежий порез, и он время от времени вытирает струйку закованным в наручники запястьем. Другой без сознания лежит в кресле. Проститутка, позирующая уголовным фотографам, спрашивает, можно ли ей повернуться в другую сторону: в таком ракурсе она лучше выглядит.

Я около получаса наблюдаю этот цирк, а потом меня уводят на медосмотр. Его проводит полная женщина в робе, усыпанной мультипликационными медвежатами. Она застегивает на моей руке ремешок тонометра. Ремешок затягивается, и я на миг представляю, что в нем — моя шея. Что в любой момент доступ кислорода прекратится и все закончится.

— Вы принимаете какие-нибудь лекарства? — спрашивает она. — Когда вы последний раз ходили к врачу? Вы употребляли алкоголь за истекшие сутки? Вы ощущаете в себе суицидальные наклонности?

В данный момент я не ощущаю практически ничего. Как будто отрастил себе толстую, чешуйчатую кожу, без которой не выжить в этом засушливом климате. Меня, очевидно, можно ткнуть иглой, ножом, копьем, но тело все равно не вспомнит, как выпускать из себя кровь.

Об этом я ей, впрочем, не рассказываю, и она снимает с моей руки тонометр.

— Слава богу, хоть один спокойный, — говорит она помощнику шерифа и возвращает меня полиции.

Все беззастенчиво пялятся на меня. В отличие от них, арестованных прямо на улице, не успевших сменить свои спортивные костюмы, джинсы и мини-юбки, я прибыл из другой тюрьмы. На мне комбинезон цвета предупредительного дорожного знака. В карманах у меня ничего нет: все уже переложили в специальный мешок и унесли.

Глядя на меня, они все думают одно: «Он сделал что-то похуже, чем мы».

Дверь открывается, и меня вызывают по имени. На офицере штаны цвета хаки и бронежилет, как будто он находится в зоне военных действий, что, в общем-то, во многом соответствует действительности. Помощник шерифа проталкивает меня сквозь толпу.

— Всего доброго, — желает он, прежде чем сдать меня в руки окружным властям.

Вся Подкова дрожит от шума. Дежурные офицеры перекрикиваются и бормочут что-то в микрофоны на плечах; двери, открываясь и съезжаясь заново, исторгают пронзительный визг; пьяницы орут что-то своим приятелям, порожденным белой горячкой. А держится вся эта какофония на басовой линии — на ритмичном поскрипывании ботинок заключенного, назначенного мыть полы, на гуле вентилятора, на рождественском звоне цепей, которые соединяют выведенных на прогулку арестантов.

— Поздравляю, — говорит мне офицер. — Вы наш двухсотый клиент за сегодня.

Время — всего лишь час дня.

— За это вы получаете приз: вместо простого обыска при входе вам полагается досмотр с полным раздеванием!

Он заводит меня в комнатку слева от металлической тарелки, прикрученной к стене, и велит снять одежду. Я поворачиваюсь к нему спиной — это максимальная скромность, на которую здесь можно рассчитывать. В окне я натыкаюсь на отсутствующий взгляд женщины-надзирательницы.

В наш дом престарелых когда-то приходила одна женщина, лет пять назад она умерла. Эта женщина пережила Холокост. Она видела, как ее сестре отстрелили голову, видела, как деревенские мальчишки вступали в СС и отправляли девчонок, с которыми когда-то флиртовали, в газовые камеры. В Дахау ее привезли уже беременной, но она скрывала это обстоятельство от надзирателей и сама спровоцировала выкидыш, так как знала, что не сможет выносить плод. Когда миссис Вайс рассказывала о том, как хоронила своего ребенка под грудой камней, голос ее не выражал абсолютно никаких эмоций. Тогда я понял, что подкрашивать этот рассказ ненавистью, болью, раскаянием или чем-либо еще было попросту невозможно. Она сломалась бы под непосильной ношей чувств.

Поэтому, когда офицер приказывает мне открыть рот, поднять руки, широко расставить ноги и нагнуться, я уношусь куда-то прочь. В самое сердце неба, на топкое глиняное дно летнего озера. Когда он приказывает выпрямиться и приподнять мошонку, я повинуюсь безотчетно, бессознательно. Это чьи-то чужие руки, чужие приказы, чужая убогая жизнь.

— Ладно, — говорит он. — Одевайтесь.

Он открывает дверь в конце коридора. В этом помещении, обозначенном цифрой «3», уже полным-полно народу.

— Эй, приятель, — обращается к офицеру кто-то из толпы, — что с этим делать будем? — Он указывает на лужу рвоты под телефоном-автоматом. Лицом в луже лежит какой-то мужчина.

— Ага, уладим, — обещает офицер, но по интонации становится ясно, что уборка рвоты никак не входит в его планы.

Люди сидят на скамейке у стены, лежат на полу, а один паренек поет «Сто бутылок пива на полке». Чтобы представить его пение, вспомните звук ногтей, скребущих по стеклу.

— Заткнись, мать твою! — рявкает негр и швыряет в паренька апельсином.

Тут есть телефоны. Я обвожу взглядом тесную каморку и не могу понять, как мы можем ими воспользоваться, если наличные деньги и все прочие вещи у нас отняли. Подросток-мексиканец с вытатуированной под глазом слезинкой ловит мой взгляд.

— Даже не думай, папаша, — говорит он. — Тариф — пять баксов в минуту.

— Спасибо за совет.

Я переступаю через отключившегося алкоголика, поскальзываюсь на рвоте и, чтобы не упасть, хватаюсь за трубку. На металлической поверхности выцарапано всего одно слово: «Почему?» Неплохой вопрос. Своевременный.

Я диктую оператору домашний номер (разговор, естественно, за счет абонента), но ты не отвечаешь.

Дверь в каморку открывается, и женщина-надзирательница выкрикивает несколько фамилий: «Дехесус! Робине! Валенте! Хопкинс!» Мы, счастливчики, вываливаемся наружу. Нас по одному подводят к стойке, где мы подписываем перечень личных вещей, изъятых при задержании. Меня просят оставить оттиск большого пальца на двух разноцветных карточках. Рядом — пустое место. Я догадываюсь, что должен буду повторить процедуру, когда меня отпустят. Спустя три месяца, полгода или десять лет, проведенных в системе для моего преобразования, они захотят удостовериться, что отпускают на волю того же самого человека.

За отпечатки пальцев отвечает молоденькая девушка с волосами, пахнущими осенью. Отпечатки снимает машина, которая мгновенно отсылает их в ФБР и банк данных штата Аризона. Там они волшебным образом воссоединятся с твоими предыдущими приводами.

В школе Софи недавно проводили День безопасности. Детей фотографировали, а снимки вклеивали в специальные «паспорта безопасности». Позвали и местных полицейских, которые сняли отпечатки пальцев у каждого мальчишки и каждой девчонки. День безопасности нужен для того, чтобы в полиции хранились данные обо всех детях на случай похищения.

Я помогал им. Я сидел рядом с офицером полиции Векстона, и мы обменивались шутками на предмет того, что мамаши гурьбою ринулись в школьный спортзал не ради безопасности своих чад, а попросту одурев от скуки в четырех стенах: снег уже который день валил безостановочно. Я сжимал неправдоподобно маленькие детские пальчики в своих и прижимал эти нежные горошинки к пропитанному тушью поролону. «Вот это да, — воскликнул офицер, когда я наконец приловчился. — Нужно было вас нанимать!»

Сейчас же, в тюрьме Мэдисон-Стрит, я сам провожу пальцами по белому экрану, и девушку искренне изумляет мое умение.

— Сразу видно, профессионал, — говорит она.

Я поднимаю глаза. Интересно, знает ли она, что через эту процедуру проходят как похищенные, так и похитители?

Из каморки № 6 мне виден паренек в смирительном кресле. Совсем еще молодой, с нечесаными патлами, закрывающими пол-лица, он шепотом читает какой-то невнятный рэп и сжимает кулаки, норовя высвободить руки из ремешков.

Подросток-мексиканец, не советовавший мне пользоваться телефоном, теперь тоже здесь. Когда в открывшуюся дверь дежурный офицер бросает несколько пластиковых пакетов, он поднимает руки и успевает схватить целых два, прежде чем те шлепаются на пол.

— Лэдмо, — говорит он, усаживаясь на место.

— Эндрю Хопкинс.

Моя реплика явно смешит наших сокамерников.

— Это не мое имя, — говорит паренек. — Это обед так называется.

Я беру у него из рук целлофановый пакет и рассматриваю содержимое. Шесть ломтей белого хлеба. Два кусочка сыра. Два кружка сомнительной колбасы. Апельсин. Печенье. Пачка сока. Такие продукты мы обычно кладем в портфель Софи.

— А почему у обеда есть имя? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Была такая передача для детей, «Шоу Уоллеса и Лэдмо». И они выдавали кульки со всякими вкусностями, которые назывались «Мешочки от Лэдмо». Шерифу Джеку это, наверное, показалось остроумным.

У противоположной стены какой-то здоровяк качает головой.

— Ни хрена не остроумно — платить по доллару в день за это говно!

Мексиканец поддевает кожуру апельсина длинным ногтем и срывает ее одной длинной полоской.

— Да, и это шерифу Джеку показалось остроумным тоже. Здесь нужно платить за еду.

— Кстати! — Индеец, до того дремавший в уголке, потирает глаза и ползет за своим Лэдмо. — У какого животного жопная дырка находится на спине?

— У лошади шерифа Джека, — ворчит здоровяк. — Если так уж хочется рассказать анекдот, выбери какой-нибудь, который мы не слышали тысячу раз.

Взгляд индейца суровеет.

— Я не виноват, что ты то суешься сюда, то вылезаешь, как какой-то тощий х… в твою мамашу.

Здоровяк встает, обед его рассыпается по полу. Десять квадратных футов — это и без того небольшая площадь, а уж тем паче когда страх высасывает весь имеющийся в распоряжении воздух. Я прижимаюсь к стене. Здоровяк хватает индейца за горло и одним грациозным броском швыряет его вперед. Голова несчастного вдребезги разбивает толстое листовое стекло.

К тому моменту, как в камеру заваливается дежурный, индеец, сотрясаясь в корчах, уже лежит на полу и истекает кровью. Здоровяк тем временем жует его порцию.

— Черт возьми! — возмущается офицер. — А это ведь было окно из прочных!

Здоровяка забирают в изолятор. Паренек в смирительном кресле и бровью не ведет. Индейца отвозят в лазарет. Мексиканец наклоняется и хватает два брошенных пакета с едой.

— Чур, апельсин мой, — говорит он.

Нам велят принимать душ, но никто этого не делает, а я не собираюсь выделяться больше, чем уже выделяюсь. Я, как и все, раздеваюсь и складываю одежду в пластиковый пакет. Взамен нам выдают оранжевые сланцы, рубашки и штаны в черно-белую полоску, ярко-розовые трусы, такого же цвета футболки и носки. Говорят, такова политика шерифа Джека: розовое белье никто не украдет перед освобождением. И только когда кто-то поворачивается ко мне спиной, я замечаю надпись: «Под стражей шерифа. Приговор не вынесен».

Похоже на пижаму — такая же свободная, мягкая полоска вокруг бедер. Как будто в любой момент можно проснуться.

Мы — те, кого отослали на доследование под наблюдением шерифа округа Марикопа, те, кого не отпустили под залог. В правом изгибе Подковы находится судебный зал, и заседания там проводятся по нескольку раз в день.

Когда подходит моя очередь, я сообщаю судье первоначальной явки, что хотел бы дождаться своего адвоката.

— Это очень мило, мистер Хопкинс, — отвечает он. — А я хотел бы дождаться пенсии. Но наши желания не всегда исполняются.

Слушание моего дела заняло не более полминуты.

Т-3 — это камера, где мы ждем распределения. Мужчина рядом со мной снимает сланцы и, приняв позу лотоса, принимается нараспев молиться. Теперь, когда мы все одинаково одеты, мы стали поистине равноценны. Ничто не отличает парня, укравшего электробритву, от того, который перерезал подельнику горло. Мы сами не можем друг друга различить — и в этом наше счастье и несчастье.

Свобода пахнет спорами, амброзией, пылью и жарой, кремом для загара и выхлопными газами. Горячими, жирными от пыльцы одуванчиками и червями, что прячутся глубоко в земле. Всем, что находится снаружи, пока ты — внутри.

Двое надзирателей отводят меня на второй этаж тюрьмы Мэдисон-Стрит, в отсек максимальной безопасности. Лифт открывается в зоне центрального управления. Меня снова обыскивают с полным раздеванием, затем выдают зубную щетку размером с мизинец, тюбик пасты, туалетную бумагу, карандаши, ластики, гребешок и мыло. Также я получаю полотенце, одеяло, матрас и простыню.

Отсек состоит из четырех клеток, по пятнадцать камер в каждой. По центру высится будка наблюдательного пункта, сообщение с которой поддерживается через интерком. В каждой клетке за столами сидят несколько мужчин. Они играют в карты, или едят, или смотрят телевизор.

После того как мои бумаги переданы, офицер открывает дверь.

— Будешь сидеть в камере посредине, — говорит он.

Я мигом ощущаю на себе всеобщее внимание.

— Свежее мясцо, — говорит мужчина с вытатуированной на шее колючей проволокой.

— Скорее, рыбка, — говорит другой, закусывая нижнюю губу.

Я, притворившись глухим, прохожу мимо, и, войдя в камеру, складываю свои принадлежности на верхней койке. Если постараться, я могу развести руки и коснуться обеих стен одновременно. Я ложусь на матрас, тонкий, как вафля, и весь усеянный пятнами. Оставшись один, я чувствую, как весь страх, копившийся во мне во время ритуала приема, вся паника, которую я настойчиво гнал прочь и покрывал абсолютным молчанием, весь этот ужас давит мне на грудь с такой силой, что я задыхаюсь. В груди как будто грохочет гром. Я, шестидесятилетний мужчина, в тюрьме. Я самая легкая мишень.

Когда я забирал тебя, я понимал, что такой исход вполне возможен. Но риск измеряется совсем иначе, когда ты побеждаешь систему, чем когда она берет верх над тобой.

В камеру кто-то входит. Это высокий мускулистый мужчина с татуировкой в виде дьявольских рожек на голове. В руках он держит Библию.

— Ты кто такой, мать твою? — спрашивает он. — Стоит отойти в церковь — и уже подсунули не пойми кого в мою камеру. Ну и х..! — Он засовывает Библию под матрас на нижней койке, после чего выходит на площадку и зычно зовет дежурного надзирателя. — Эй, откуда здесь этот старикан?!

— Некуда было его приткнуть, Стикс. Смирись.

Мужчина с силой ударяет кулаком по стальной двери.

— Пошел вон! — приказывает он.

Я набираю в легкие побольше воздуха.

— Не пойду.

Стикс — настоящее ли это имя? — подходит ко мне вплотную.

— Крутой выискался?

Крутой, насколько я помню, это тот, кто прячет в рукаве футболки сигареты и пытается подражать Джеймсу Дину.

— Как скажешь, — говорю я. — Крутой так крутой. Будь по-твоему. И ты крутой. Все мы крутые.

Когда он, окинув меня напоследок недоверчивым взглядом, отворачивается и уходит, меня охватывает сладкая надежда. Неужели все так просто? И если я откажусь играть в их игры, то меня оставят в покое?

Хопкинс.

Моя фамилия просачивается в камеру по селекторной связи, и я подхожу к решетке взглянуть на офицера, который обращается ко мне из наблюдательного пункта по микрофону.

К тебе пришли.

Я ожидал увидеть Эрика, но вижу тебя.

Не знаю, как ты так быстро добралась до Аризоны. Не знаю, куда ты пристроила Софи на это время. Не знаю, как ты пробилась ко мне сквозь металлические стены, замки и сплошную ложь.

Ты следишь за каждым моим шагом, и поначалу мне становится неловко — оттого, что ты видишь меня в таком состоянии, в полосатом костюме заключенного, обнажившем все мои прегрешения. Поначалу мне стыдно смотреть тебе в глаза, но когда наши взгляды все же пересекаются, мне становится еще более стыдно. Ты, наверное, сама этого не знаешь, но глаза твои по-прежнему светятся надеждой. После всего, что случилось, ты все равно готова выслушать мои объяснения относительно того, почему твоя жизнь перевернулась с ног на голову. Я сам виноват, что ты настолько мне доверяешь; я не заслуживал твоего доверия, но требовал его по умолчанию.

Как объяснить, что я вынужден был лишить тебя привычной жизни ради жизни, которая принесла бы тебе счастье?

Когда ты была еще маленькой девочкой, а я считал каждую отпущенную нам минуту, я готов был подарить тебе целый мир. И я сажал тебя в свою машину и вез по пустыне, опустив стекла в окнах. Когда мы уезжали достаточно далеко, я поворачивался к тебе и спрашивал: «Куда бы ты отправилась, если бы могла попасть куда угодно?» И ты отвечала так, как и положено отвечать маленьким девочкам: «На луну. В Страну сладостей. На Лондонский мост». Я жал на педаль и кивал, словно действительно мог тебя туда отвезти. Думаю, мы оба понимали, что никогда там не окажемся, но это было неважно: главное, что мы отправлялись на поиски этих мест. Тогда для детей еще не устанавливали специальные сиденья, тогда закон еще не обязывал пристегиваться ремнями, и ты доверяла свою безопасность мне. Пользуясь твоим доверием, я должен был отвезти тебя в прекрасные края.

Ты сидишь по ту сторону стеклянной перегородки и рыдаешь. Я беру трубку в надежде, что ты последуешь моему примеру.

— Делия, солнышко, — говорю я. — Пожалуйста, не плачь.

Ты утираешь слезы краем футболки.

— Почему ты не рассказал мне правду?

Что тут ответишь? У меня нашлась тысяча причин, некоторыми из которых я еще не готов с тобою поделиться, — и едва ли буду когда-нибудь готов. Но прежде всего, потому что не понаслышке знал, каково это, когда человек, за которого ты готов отдать жизнь, вдруг смертельно тебя разочаровывает. Мне была невыносима сама мысль, что однажды ты испытаешь ко мне те чувства, которые я испытывал к твоей матери.

Ты спрашиваешь, как тебя зовут. Как зовут меня. Кем я работал. Я выдаю эти подробности, как переговорщик, идущий на все, лишь бы удержать человека от прыжка с высоты. Вот только жизнь, поставленная на кон, — это наша общая жизнь. Я пытаюсь понять что-то по твоему лицу, но ты отводишь взгляд.

По ночам я мысленно разыгрывал возможные сценарии будущего, складывая их, как оригами. В дом престарелых нагрянула полиция. Мою кредитную карточку не приняли на заправке, потому что загорелся красный флажок. На пороге нашего дома возникла Элиза. И в каждом сценарии ты крепко держишь меня за руку, ты не хочешь и не можешь позволить чему-то встать между нами…

Возможно, поэтому твой гнев застает меня врасплох. Не знаю почему, но я всегда считал, что если я тебя забрал, то мне и решать, когда тебя отпустить.

«У меня не было выбора», — говорю я, но слова трусливо подворачиваются, как хвост побитого пса.

«У тебя был выбор», — отвечаешь ты. Но острым лезвием меня вспарывают слова, которых ты не произносишь: «И ты допустил ошибку».

После того как мы сбежали, нам обоим долго снились кошмары. В моих ты, держа мать за руку, шагала с бордюра в поток мчащих прямо на тебя автомобилей. Я бросался спасти себя, но упирался в стеклянную стену. Я слышал визг тормозов и твои истошные вопли, зная, что между нами — непреодолимое препятствие.

Когда ты уходишь из комнаты для свиданий, я кладу трубку и прижимаю руки к стеклу. Я стучу кулаками, но ты меня не слышишь.

А вот в твоих кошмарах тебя бросали. Ты разрывала покровы сна и выныривала наружу, заплаканная, взмокшая. Я гладил тебя по спине, пока ты не засыпала снова. «Кошмары никогда не сбываются», — успокаивал я тебя.

Как выяснилось, и здесь я лгал.

Вместо того чтобы вернуться в камеру, я слоняюсь по этажу. Здесь есть общая комната, где заключенные режутся в карты и смотрят телевизор. Туалеты стоят прямо в камерах, но в дальнем углу есть душевая. Сейчас в ней пусто, и этого достаточно, чтобы я немедленно туда спрятался.

После твоего прихода я еле двигаюсь, как будто плыву на большой глубине. Я хотел увидеть тебя, потому что я эгоист, но сейчас я уже жалею, что ты пришла. Я только лишний раз убедился в истинности тех слов, которые сказал Эрику еще перед экстрадицией: «Я больше не могу ее защитить, я могу лишь причинить ей боль». И новым доказательством моей правоты стали твои тяжелые, сдавленные вздохи, услышанные несколько минут назад. Впервые в жизни ты усомнилась, а не было бы тебе лучше вовсе без меня.

Однажды я уже отрекся от своей жизни ради того, чтобы ты была счастлива. И завтра, на суде, я пойду на это снова.

Я прислоняюсь лбом к холодной плитке душевой, когда на меня падает чья-то тень. Это Стикс, теперь не один, а в окружении таких же мощных, как он, парней с татуированными ручищами. Они блокируют выход.

— Я тебе не крутой, — говорит Стикс.

В следующий момент я уже валяюсь на полу, голова моя звенит от сокрушительного удара. Ноги мои придавлены непосильным грузом, и я чувствую, как с меня стаскивают штаны. Я пытаюсь свернуться клубком, но он начинает бить меня по лицу и в живот. Я пытаюсь позвать на помощь. Когда его пальцы смыкаются у меня на ногах, я принимаюсь пинаться, никуда особо не целясь, лишь бы не допустить этого. Этого я не допущу..

Я призываю всю ярость, что вызревала во мне с того самого момента, как полицейские вторглись на нашу кухню в Векстоне. Я выпускаю панический страх разоблачения, с которым прожил бок о бок двадцать восемь лет. И когда он прижимает меня к полу в районе поясницы, когда его бедра скобками нависают над моими, я хватаю брусок мыла и, вывернувшись, засовываю его в ухмыляющийся рот Стикса.

Он моментально отпускает меня, и я, перевернувшись на бок, отчаянно задыхаясь, шарю по полу в поисках своей одежды. Я не думаю о тебе, сейчас я способен думать лишь о себе. Меня не оставят в покое, даже если я изо всех сил постараюсь слиться с толпой. Меня будут третировать, пока не узнают, какого цвета моя кровь.

Это все, что я успеваю подумать, пока не воцаряется кромешная тьма.

В тюрьме я никогда не засыпаю в темноте. Никогда не засыпаю уставшим. А потому мне не остается ничего иного, кроме как думать о том, что меня сюда привело. И эти мысли сворачиваются в ленту Мёбиуса у меня в голове.

Я не считаю овечек — я считаю дни.

Я не молюсь — я торгуюсь с Богом.

Я составляю список всего, что принимал как должное, потому что был уверен в неограниченном доступе к этим вещам.

Мясо, которое нужно резать. Ручки. Кофе с кофеином.

Безудержный детский смех. Танцы мотыльков.

Документы.

Не видно ни зги. Снежные облака.

Абсолютная тишина.

Ты.

Я открываю единственный уцелевший глаз — и вижу перед собой приземистого, накачанного чернокожего мужчину. Он ковыряется в еде. Сумерки, дверь заперта. Он выбирает апельсин и прячет его под матрасом.

Я пытаюсь привстать, но, похоже, меня оприходовали с головы до пят.

— Кто… кто ты такой?

Он оборачивается, будто бы удивившись, что я жив.

— Меня зовут Компактный.

— Так тебя зовут?!

— Бабы прозвали. Потому что я, может, и маленький, но, черт побери, сколько от меня удовольствия! Как хороший компакт-диск послушать. — Он набирает пригоршню крохотных морковок и съедает их в один присест. — Надеюсь, пообедать ты не рассчитывал… — Он указывает на мой, как я понимаю, поднос.

— А что случилось с…

— Со Стиксом? — Компактный ухмыляется. — Этот мудак получил Д.

— Что такое Д?

— Дисциплинарное взыскание. Его упрятали на целую неделю.

— А почему я не получил Д?

— Потому что даже офицеры знают: назвал кого-то крутым — или дерись, или трахайся. — Он пристально смотрит на меня. — Ты только не расслабляйся, папаша. Тебя здесь не оставят. Они вообще не хотели смешивать расы, но кроме меня никого не нашлось.

Сейчас мне совершенно неважно, кто он: негр, латиноамериканец или марсианин. Из кармана полосатой рубахи он достает почтовую открытку и просовывает ее между прутьями решетки. На двери висит самодельный почтовый ящик из пластмассовых ложек — даже, представь себе, с крохотным флажком, раскрашенным маркером.

Если гнить здесь достаточно долго, станет ли кожа грубее? А в тюрьме — в тюрьме будет иначе? Как только я признаю себя виновным, меня засадят туда на долгие годы. Возможно, по году за каждый год, который я украл у тебя.

Я пытаюсь повернуться на другой бок и вздрагиваю от боли в почках.

— Как ты здесь оказался? — спрашиваю я.

— Просто в отеле «Риц» не было свободных мест! Блин, что за вопросы?!

— Я имел в виду, за что тебя посадили?

— Полгода за наркоторговлю. Могли дать всего три месяца, но я тут уже не в первый раз. Такая, понимаешь, привычка… Это как с собакой, папаша. Она никуда не уйдет просто потому, что ты оказался за решеткой. Стоит выйти на улицу — и она уже тычется в тебя мордой.

Снизу мне виден металлический каркас, который держит верхнюю койку. Я вглядываюсь в сваренные гвозди и задумываюсь, какой вес они способны выдержать.

— Стикс, он такой, ему палец в рот не клади. Он думает, что вся тюряга принадлежит ему. — Компактный качает головой. — Мы вот только не поймем, кто ты такой.

Я закрываю глаза и вспоминаю всех людей, которыми мне довелось побывать. Я был мальчишкой, влюбившимся в израненную женщину тысячу лет назад. Я был отцом, держащим свою дочь на руках и знающим, что ничто на свете не сможет нас разлучить. Я был мужчиной, готовым отдать последнее, чтобы побыть со своей девочкой еще хоть миг. Был беглецом. Был обманщиком. Был предателем и преступником. Возможно, моя привычка — та, которая всякий раз тычется в морду, стоит выйти на улицу, — это привычка возрождаться. Возможно, я пойду на все, лишь бы очистить протокол и начать жить сначала.

— Можешь называть меня Эндрю, — говорю я.

ЭРИК

Офис юридической фирмы «Хэмилтон, Хэмилтон и Хэмилтон-Торп» расположен в центре Феникса, в зеркальном здании, которое до смерти пугает меня, когда я, приближаясь, вижу шагающее навстречу собственное отражение. Крис — второй Хэмилтон из названия — учился вместе со мною на юридическом в Вермонте, зная, что для него уже нагрето местечко в папиной фирме (папа — это первый Хэмилтон из названия). Новым партнером (с дефисом в фамилии) стала младшая сестра Криса, недавняя выпускница юридического факультета в Гарварде.

Для того чтобы провести слушания дела pro hac vice в другом штате, вам нужен кто-то из местных адвокатов. Похожее, в общем-то, правило действует и у «Анонимных алкоголиков»: старший, более опытный человек наставляет тебя, чтобы ты не опозорился при товарищах. Крис — бывший ныряльщик с лицом мальчика-хориста, выклянчить у преподавателей отсрочку ему никогда не составляло особого труда. Когда я позвонил ему и попросил стать моим консультантом, он согласился без колебаний.

— Я должен рассказать тебе об этом деле… — начал я.

— Да какая разница? Будет повод пропустить с тобой по пивку.

Я не стал говорить, что больше не пью.

Вчера, когда я сломя голову влетел в его офис, он был в суде. Мне потребовалось связаться с адвокатской коллегией Нью-Гэмпшира, и его сестра Серена любезно предоставила мне в пользование конференц-зал — бескрайнее приволье деревянных панелей, типичных для юристов архивных шкафчиков и кожаных кресел, усыпанных желтыми медными заклепками.

Сегодня утром, когда я открываю дверь собственным ключом, в офисе никого нет. С другой стороны, на часах всего без четверти семь. После вчерашней промашки с несуществующей справкой я намерен хорошенько пройтись по аризонскому судопроизводству, пока в тюрьме не начались часы для свиданий.

Несколько минут спустя я понимаю, что слепо таращусь в размытую типографскую краску, призванную складываться в абзацы юридической зауми, и вижу лишь одно: мужчину, которого держит за руку маленькая девочка.

В десять лет я проходил серьезный тренировочный курс агента ЦРУ. У меня была рация, подшлемник из черного чулка, фонарик и шпаргалка с азбукой Морзе. Для отработки навыков я решил шпионить за матерью в гостиной, хотя она считала, что я в это время ловлю божьих коровок в пустую банку из-под арахисового масла.

Она говорила с кем-то по телефону, когда я неслышно подкрался и растянулся за диваном, держа наготове диктофон.

— Он просто сукин сын, вот и все! — сказала она. — Знаешь что? Пусть забирает его себе. Пусть выслушивает его бредовые планы обогащения и бесконечные клятвы, пусть сама справляется с его амбициями недоделанного Казановы!

Я включил диктофон, но слишком поздно осознал, что ошибся кнопкой и вместо «запись» нажал «проиграть». Хуже того: жуткие вопли из глоток десятка китов уже заполняли комнату. Мама, подпрыгнув, заглянула за диван, и глаза ее сузились до убийственных лазерных лучей.

— Андреа, я перезвоню тебе позже, — сказала она.

«Профессиональный агент ЦРУ должен размотать пленку и съесть все улики, — подумал я. — Профессиональный агент ЦРУ на моем месте достал бы из кармана таблетку цианистого калия и погиб как герой ради правого дела».

Мама схватила меня за ухо.

— Ах ты обманщик! — Протяжные звуки этих слов обдавали меня алкогольными парами. — Точь-в-точь как он. — Она с такой силой ударила меня по голове, что я на самом деле увидел хоровод звезд — и удивился, что такое действительно бывает, и не только в мультиках. Я съежился, переполнившись ненависти к самому себе и к ней.

А потом — так же внезапно — она очутилась рядом со мной, и руки ее, похожие на щупальца осьминога, гладили мои волосы, и она целовала мое лицо и качала меня, как младенца.

— Маленький мой, прости, я не хотела! — приговаривала она. — Ты простишь меня, верно? Ты ведь знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда. Мы же с тобою вместе, мы команда, правда?

Я встал и оттолкнул ее.

— Меня пригласили на обед соседи, — сказал я, и в голове моей будто вспыхнула красная лампочка. Я и впрямь обманщик!

— Ну, тогда иди.

И она улыбнулась своей извечной пристыженной улыбкой. Эту натянутую, жалкую улыбку не следовало путать с той яркой, которой она улыбалась, напившись в хлам, или с той фальшивой, от которой у меня в животе словно натягивались тугие струны.

На улице все дома казались вручную отретушированной фотографией; было уже слишком темно, чтобы различить красный на ставнях и снежную голубизну гортензий. Я направился к дому Делии, но остановился. На подоконнике кухонного окна горела толстая свеча. Делия ужинала с отцом. Они ели жареного цыпленка. Отец забавлял ее, заставляя свою порцию танцевать канкан.

Я присел на траву. Я понял, что не хочу им мешать. Я просто хотел удостовериться, что хотя бы в одном доме такое возможно.

— Эрик, приятель, если ты будешь и дальше так усердно работать, то оставишь меня без наследства, — смеется Крис, и я подскакиваю от резкого звука. Сердце мое бьется, как рыба, вытащенная с глубины в шесть тысяч лье. Я приглаживаю съехавший набекрень галстук. На щеке образовался рубец: я уснул, уткнувшись лицом в открытую книгу.

Крис почти не изменился с тех пор, как я последний раз видел его в университете много лет назад. Та же раскованность, те же светлые волосы, то же уверенное выражение лица, присущее людям, которые всегда умеют развернуть мир в нужном им направлении.

— Добро пожаловать в наш семейный бизнес! — говорит он. — Сестра сказала, что показала тебе все, что нужно, еще вчера. Извини, что я сам не смог.

— Серена молодец, — отвечаю я, прокашлявшись. — И офис у вас отличный.

Крис усаживается напротив меня.

— Нелегко, наверно, за ночь выучить все аризонские законы.

— Я вообще не думал, что у вас тут есть хоть какие-то законы! Разве старые уже не действуют: десять шагов, разворот, пистолет наголо?

Крис смеется.

— Только в половине случаев. Ты забыл о бандах.

Он отхлебывает кофе, и от одного запаха у меня текут слюнки. Однако от кофеина я отказался одновременно с алкоголем: притоки крови к голове были слишком похожими, а я не хотел искушать свой организм возможностью кайфа. Теперь я не пью даже аспирин, если болит голова.

Крис зазывно покачивает кружкой.

— Если хочешь, в кофейнике есть еще. Только сварил.

— Спасибо, но я не пью кофе.

— Это бесчеловечно! — Он чуть подается вперед и упирается локтями в стол. — Но раз уж мне предстоит быть твоей правой рукой, ты бы рассказал мне об этом деле. Важный, наверное, клиент, если ты приволок свою задницу аж в Аризону.

— Да, довольно важный, — отвечаю я. — Это отец моей невесты. Ему инкриминируют похищение дочери во время родительского визита в семьдесят седьмом году.

Глаза у Криса лезут на лоб.

— Больше никогда не буду жаловаться на своих тестя с тещей!

Я опускаю ту часть, в которой Эндрю фактически сознался в содеянном в полицейском участке Векстона. Умалчиваю о том, что он выразил желание признать свою вину, а я поклялся Делии не допустить этого. Если хочешь выиграть дело в чужом штате, твое реноме должно быть безукоризненным, я же уже прокололся в двух случаях.

— Делия попросила меня представлять его интересы. Я даже не виделся с Эндрю после экстрадиции, потому как потратил весь вчерашний день, пытаясь убедить руководство тюрьмы, что я настоящий адвокат, а не актер с телевидения.

В конференц-зал заглядывает секретарша.

— О, мистер Тэлкотт, как хорошо, что вы уже проснулись! — говорит она, и я заливаюсь румянцем. — Ваша невеста звонила, просила немедленно ей перезвонить. Ваша дочка, кажется, заболела.

— Софи? — удивленно переспрашиваю я, пока рука сама тянется к телефону.

«Заболела» — это «простудилась» или «заразилась бубонной чумой»? Набрав номер Делии, я натыкаюсь на голосовую почту.

— Перезвони мне, — прошу я и перевожу взгляд на Криса. — Я, пожалуй, съезжу домой, проверю, все ли в порядке…

— И вот еще факс на ваше имя, — добавляет секретарша, протягивая мне бумагу.

Это письмо из адвокатской коллегии штата Нью-Гэмпшир, в котором говорится, что я был примерным ее членом.

Мне нужно узнать, как Софи, но в то же время необходимо поговорить с Эндрю в тюрьме.

У меня появляется ощущение, что это не последний раз, когда я вынужден выбирать между прошлым Делии и ее настоящим.

Что возникло первым: наркоман или наркотик?

Нельзя к чему-то пристраститься, если желать нечего. Справедливым будет заметить и то, что наркотик — это всего лишь растение, напиток или порошок, пока кто-то его не возжелает. На самом деле наркоман и наркотик появились одновременно. И в этом-то корень проблемы.

Когда вам чего-то очень хочется, то вас буквально трясет, распирает от неудовлетворенной потребности. Вы говорите себе, что хватит одного глотка, потому как главное — вкус. И когда вы ощутите этот вкус у себя на языке, то сможете сохранить его на всю жизнь. Он снится вам по ночам. Между собою и объектом своего желания вы видите множество неодолимых преград, но убеждаете себя, что достаточно сильны, что пробьетесь во что бы то ни стало. Вы повторяете это заклинание даже тогда, когда разбиваете лицо в кровь о первую преграду.

Я обманывал всех в течение долгих лет. Пить я, конечно, бросил, но алкоголь — ничто по сравнению со второй моей тягой. На мой взгляд, самое опасное желание — это желание любви. Оно превращает нас в людей, которыми мы не являемся. Оно погружает нас в преисподнюю и дает силы ходить по воде. Оно захватывает нас без остатка.

Я наблюдаю, как она занимается самыми обыденными делами: зачесывает волосы в хвост, кормит собаку, завязывает Софи шнурки, — и хочу сказать, сколько она для меня значит, но никогда не говорю. Ведь если я признаю, что Делия — мой наркотик, то тем самым допущу, что однажды мне придется от нее отречься. А это невозможно.

В холле тюрьмы Мэдисон-Стрит, чей интерьер за вчерашний день, как ни печально, стал для меня почти родным, расставлены голубые кресла, а на стене висит телевизор. В одной стене проделана вереница окошек, вроде банковских, и специальные таблички отделяют «Посетителей» от «Только для адвокатов». Я подхожу к последнему и чувствую себя пассажиром первого класса, плывущим в серой массе простых смертных. Женщина-клерк, судя по всему, узнает меня.

— Вы вернулись, — с кислой миной цедит она.

Я приветствую ее лучшей улыбкой из своего арсенала.

— Доброе утро! — Сквозь щель внизу плексигласового окна я просовываю письмо из адвокатской коллегии штата Нью-Гэмпшир. — Вот видите? Я же говорил, что я — настоящий адвокат.

— «Настоящий адвокат»? Это же… Как же он называется? Ну, знаете, выражение типа «рабочий отпуск».

— Оксюморон.[14]

— Ну, если хотите себя обзывать, воля ваша. — Она берет авторучку. — С каким заключенным вы хотели встретиться?

В ожидании дежурного офицера, который сопроводит меня в тюрьму, я усаживаюсь в кресло и смотрю телевизор вместе с другими посетителями. Некоторые взяли с собой детей, и те теперь скачут у них на коленях, как зернышки кукурузы на сковороде. По телевизору идет, как мне сперва кажется, какое-то судебное телешоу, но тут я обращаю внимание на нашивку на рукаве бейлифа, стоящего у трибуны. «Офис шерифа округа Мэрикопа». Тогда я догадываюсь, что это, должно быть, внутренняя трансляция одного из здешних заседаний.

— La Mirada! — с гордостью восклицает сидящая рядом со мною женщина. Она указывает на экран своему малышу. — No es Papa guapo!

Наконец меня вызывают. Коренастый офицер, пропустив меня через металлодетектор, достает увесистую связку ключей и отпирает дверь в тесный, примерно в три квадратных фута тамбур. По сигналу из наблюдательного пункта открывается внутренняя дверь — и мы попадаем непосредственно в тюрьму.

На лифте мы поднимаемся на четвертый этаж, где находится приемная зона. Другой надзиратель проводит там собрание заключенных. Кто-то переговаривается со своими адвокатами в приватных комнатах. По длинной центральной секции вытянулись десятки бесконтактных кабинок для свиданий. В одной сидит арестант, пристегнутый цепью к табурету, и держит в руке телефонную трубку. По другую сторону стеклянной стены плачет женщина.

— Можете подождать здесь, — говорит мне надзиратель. — Мы приведем вашего клиента сюда.

«Сюда» — это в клетушку с флуоресцентной лампой, которая шипит и плюется, как мокрая кошка. Из этой точки я больше не вижу пристегнутого арестанта, зато вижу его посетительницу. Она наклоняется вперед и целует стекло.

Лет в одиннадцать я однажды застал Делию за страстными поцелуями с зеркалом в ванной. Я спросил, что она творит. «Тренируюсь, — как ни в чем не бывало ответила она. — И тебе бы тоже не помешало».

Я смотрю на часы. Прошло уже двадцать минут. Я встаю и ищу взглядом своего офицера, который оказывается на другом конце комнаты, углубленный в чтение спортивной странички «Аризона Репаблик».

— Извините, — говорю я, — моего клиента уже нашли? Его зовут Эндрю Хопкинс.

Смерив меня безучастным взглядом, мужчина, тем не менее, встает и берет трубку. Через несколько секунд разговора он поворачивается ко мне.

— Они думали, вам кто-нибудь сообщил. Вашего клиента уже судят в соседнем здании.

Взлетая по ступенькам, я торопливо набираю номер Криса Хэмилтона.

— Когда ты сможешь приехать? — спрашиваю я, не тратя время на приветствия и объяснения. Он как адвокат-попечитель обязан присутствовать в зале суда, даже если меня уполномочили в pro hac vice. Позвонить Делии я уже не успеваю, и она меня, разумеется, прикончит, как только узнает о случившемся. С другой стороны, она должна понять: Эндрю с минуты на минуту предстанет перед судьей в полном одиночестве. И перед этим судьей он собирается признать свою вину.

Это здание суда в десять раз больше любого суда в Нью-Гэмпшире. Прямо у входа бейлиф пропускает посетителей через рамку металлодетектора; какая-то женщина, крепко держа сына за руку, укладывает сумку на ленту конвейера. Служащие, снующие по коридору в хаотичном, как кажется, беспорядке, наталкиваются друг на друга и обсуждают дела за бесконечными чашками кофе. В креслах ожидают свидетели в колючих костюмах, купленных специально для этого случая, и живущие на социальное пособие дети с книжками-раскрасками. В подростках безошибочно угадываются те, кто здесь не впервые, — по мешковатым штанам и толстовкам с капюшонами, опущенными до бровей.

Я пытаюсь найти клерка, который ответит, на каком из девяти этажей и в каком из двадцати залов предстанет перед судом Эндрю, но ответа мне никто не дает. Поэтому я бегу в офис шерифа, где заключенные ждут своего часа. У дежурного помощника усы Дока Холлидея и пузо Будды.

— Я только одно знаю, — говорит он. — Если вам нужен суд, вы ошиблись зданием, черт побери!

Я мчусь в другой зал, Центральный, когда замечаю бегущего туда же Криса. В этом здании уже тринадцать этажей, по пять залов на каждом. Достаточно одного взгляда на очередь к лифту — и я уже лечу вслед за Крисом по лестнице. На пятом этаже мы останавливаемся перевести дух.

— Принятие дела к слушанию, признание невиновности, — выпаливает он, и мы врываемся в зал № 501, как комический дуэт супергероев.

Мне бы хотелось сказать, что в зал суда я вхожу с полной уверенностью в своих силах, но, честно говоря, послужной список у меня не ахти. Даже в коллегию меня приняли со второй попытки. Я трижды записывался в «Анонимные алкоголики», после чего еще раз напился до беспамятства. У меня нет никаких оснований полагать, что я возьму эту планку.

Такого солидного судьи я, пожалуй, никогда еще не видел. Весит он не меньше трехсот фунтов, седые волосы свисают непослушными прядями, каждый кулак — размером с пасхальный окорок. Плашка на скамье гласит: «Почтенный Цезарь Т. Ноубл».

— Поверить не могу, что тебе попался этот судья, — шепчет Крис. — Мы называем его Мистер Говори-по-делу.

Заключенный, в одиночестве сидящий на скамье подсудимых, встает, позвякивая кандалами. Теперь я узнаю его профиль. Это Эндрю.

— Мистер Хопкинс, я вижу, ваш защитник не явился на слушание, а потому задам вопрос непосредственно вам: признаете ли вы себя виновным в совершенном преступлении?

Я стремглав несусь по центральному проходу. На встречах «Анонимных алкоголиков» мы иногда скандируем: «Притворяйся — и получится». Мне не впервой. Я смогу.

Судья — да что там, все присутствующие! — в изумлении таращится на меня.

— Прошу прощения, — прокашливается Ноубл, когда я перескакиваю через ограждение и становлюсь возле Эндрю, сжимая его плечо. — Будьте так любезны представиться.

— Эрик Тэлкотт, Ваша честь. Я адвокат с лицензией на практику в штате Нью-Гэмпшир. Но я подал ходатайство на ведение дела в режиме pro hac vice. Моим попечителем от штата Аризона выступает Кристофер Хэмилтон… и я, хм, уполномочен выступить в этом зале, если мое ходатайство было удовлетворено.

Судья заглядывает в свою папку и снова смотрит на меня.

— Сэр, вы, очевидно, не в себе. У меня не только нет этого предполагаемого ходатайства, но я также нахожу крайне неуважительным ваше внезапное появление в зале и вмешательство в ход судебных разбирательств. — Глаза его буквально пронзают меня. — Может, у вас в Нью-Гэмпшире так принято, но в Аризоне мы действуем иначе.

— Ваша честь, — вступает Крис, — позвольте представиться: Крис Хэмилтон. Это я несу ответственность за пресловутое ходатайство. Мы попросили секретариат направить ходатайство или непосредственно вам, или любому другому судье, кто мог достаточно быстро поставить подпись… но, конечно, я прекрасно знаю о склонности Вашей чести к идеальному порядку во всех аспектах судопроизводства.

Еще шаг — и Крис расцелует его внушительную задницу. Но в Аризоне это, похоже, срабатывает. Судья подзывает секретаря.

— Позвоните в секретариат и узнайте, нет ли там какого-нибудь ходатайства. Поданного и, желательно, удовлетворенного.

Секретарь берет трубку и произносит слова, напрочь лишенные громкости. Никогда не понимал, как им это удается, но такой умелец находится в каждом суде. Договорив, он поворачивается к судье.

— Ваша честь, судья Юматалло только что удовлетворил ходатайство.

— Мистер Тэлкотт, вам сегодня везет, — говорит Ноубл без тени доброжелательности в голосе. — Ваш клиент признает свою вину?

Стараясь даже краем глаза не глядеть на Эндрю, я говорю:

— Нет.

Эндрю, напрягшись, шепчет:

— Ты же говорил…

Я шепотом же его осекаю:

— Потом!

Судья листает материалы в своей папке.

— Вижу, вам установили залог — миллион долларов наличными. Вы, мисс Вассерштайн, должно быть, хотите, чтобы сумма осталась неизменной?

Он смотрит на прокурора, о котором я до этого момента и не вспомнил. Ее каштановые кудри собраны в тугой узел, а губы, похоже, не знают улыбки.

— Да, Ваша честь, — отвечает она, вставая.

И только тогда я понимаю, что она беременна. Не просто, заметьте, беременна, а уже на той стадии, когда ребенок готов выпрыгнуть наружу со дня на день. Превосходно! Значит, мое новое проклятие — это прокурорша на сносях, чья симпатия естественным образом будет на стороне потерявшей ребенка женщины.

— Это дело о похищении имеет чрезвычайную важность для штата Аризона, — говорит она. — И, учитывая, что подсудимый уже проявил свою неблагонадежность и может проявить ее вновь, мы считаем, что о снятии залога не может быть и речи.

Я, прокашлявшись, встаю.

— Ваша честь, мы настоятельно просим вас обдумать вопрос залога. Мой клиент ни разу не привлекался…

— Позвольте возразить, Ваша честь.

Прокурор поднимает сложенную гармошкой распечатку, и та расправляется до самого пола. С документом такой длины Эндрю Хопкинс может показаться преступником века.

— Вы могли бы и упомянуть об этом, — сквозь зубы цежу я в сторону Эндрю.

Нет ничего хуже для адвоката, чем когда прокурор выставляет его дураком. Подзащитный тогда автоматически превращается в обманщика, а ты сам — в человека, не справившегося со своими обязанностями.

— В декабре тысяча девятьсот семьдесят шестого года подсудимому выдвинули обвинение в нападении… тогда еще под именем Чарлз Эдвард Мэтьюс.

Судья ударяет молоточком о трибуну.

— Слушать больше не желаю! Если миллиона хватило, чтобы удержать подсудимого в Нью-Гэмпшире, двух должно хватить, чтобы он не сбежал из Аризоны. Наличными.

Приставы тащат Эндрю прочь, цепи его кандалов звенят.

— К чему вы ведете? — спрашиваю я.

Судья поджимает губы.

— В мои обязанности не входит объяснять вам, в чем заключаются ваши обязанности, мистер Тэлкотт. Кто вообще учит студентов-юристов в Нью-Гэмпшире?

— Я учился на юридическом в Вермонте, — поправляю его я.

Судья лишь презрительно фыркает.

— Вермонт — это тот же Нью-Гэмпшир. Следующее дело.

Я пытаюсь поймать взгляд Эндрю, но он не оборачивается. Крис хлопает меня по плечу, чтобы подбодрить, и я наконец вспоминаю о его существовании.

— Здесь всегда так, — с сочувствием говорит он.

Когда мы выходим, я замечаю прокурора, поглощенного беседой с пожилыми супругами.

— Ты хорошо знаешь окружного прокурора?

— Эмму Вассерштайн? Достаточно хорошо. Свое потомство она, скорее всего, сожрет. Крутая дамочка. Я давно с ней не сталкивался, но сомневаюсь, что беременность смягчила ее нрав.

Я вздыхаю.

— А я надеялся, что это какая-то гигантская опухоль.

Крис ухмыляется.

— Хуже, по крайней мере, уже не будет.

В этот момент Эмма Вассерштайн разворачивается и уводит пожилую пару из зала суда. Пара эта, очень хорошо одетая, явно нервничает. Я сразу распознаю в них смятение, которое обычно охватывает не знакомых с системой правосудия людей. Мужчине около пятидесяти пяти, он смугл, нерешителен. Он обнимает жену, которая, споткнувшись, налетает прямо на меня.

— Disculpeme, — говорит она.

Волосы цвета воронова крыла, веснушки, которые не скроешь под пудрой, черты ее лица… Я отступаю назад, пропуская женщину, которая одна в целом свете может быть матерью Делии.

Залы суда всегда полны звуков: скрип подошв, тихий шепот свидетелей, репетирующих речь, звон мелочи, клацанье рукоятей на торговых автоматах. А вот хлопают в ладоши здесь нечасто, хотя хороший суд — это всегда хорошее представление. Потому, услышав аплодисменты, я судорожно озираюсь в поисках источника непривычного звука.

— Не лучший твой выход, — говорит шагающий мне навстречу Фиц, — но я поставлю тебе восемь баллов из десяти, дам, так сказать, гандикап: ты же после перелета.

И я уже не могу сдержать улыбки.

— Господи, как я рад увидеть хоть одно доброжелательное лицо!

— Ничего удивительного — после такого-то сражения с Медеей! А где Делия?

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Она позвонила сказать, что Софи заболела, но я не смог с ней связаться.

— Значит, она даже не знает, что слушание уже состоялось?

— Еще десять минут назад даже я не знал об этом слушании.

— Она тебя прикончит.

Я согласно киваю. Из кармана Фица торчит блокнот. Я тут же выхватываю его и пробегаю глазами по заметкам. Фиц явился сюда не затем, чтобы оказать нам моральную поддержку. Он пишет об этом в свою газету.

— Может, и прикончит, но только после тебя, — сухо отмечаю я.

— Ну что же, — Фиц виновато наклоняет голову. — Будем соседями в аду.

Мы идем по коридору, и я понятия не имею, какова наша конечная цель. Не удивлюсь, если этот коридор выведет нас снова в тюрьму.

— Поезжай к ней, — советую я. — Мы живем в трейлере в Месе. Трейлер размером меньше, чем будка Греты.

— В любом случае там должно быть уютнее, чем в мотеле, на который раскошелилась моя газета. Мотель расположен в очень удобном месте — прямо возле аэропорта «Скай Харбор». Настолько близко, что каждый раз, когда там взлетает самолет, бачок сам сливает воду.

Я достаю из нагрудного кармана ручку и записываю у Фица на ладони по-прежнему чужой мне адрес.

— Скажи, что я приеду как только смогу. И попроси позвонить, чтобы я знал, как дела у Софи. И если получится сделать это ненавязчиво, будь добр, сообщи ей о слушании.

По коридору я ухожу, подгоняемый смехом Фица.

— Трус! — кричит он мне вслед.

Я оборачиваюсь с усмешкой.

— Слабак, — откликаюсь я.

Через полчаса я оказываюсь в том месте, где все начиналось: в приемной тюрьмы Мэдисон-Стрит. И снова приходится спорить с той же женщиной насчет моей справки из коллегии. Мне велят ждать, пока приведут моего клиента. Вот только на этот раз его таки приводят. Эндрю дожидается, пока надсмотрщик запрет дверь в крохотную комнатушку, прежде чем взорваться.

— Невиновен?!

Основная задача адвоката — защищать интересы клиента. Но как быть, если интересов у клиента не осталось? Как быть, если клиент усложняет и без того непростую ситуацию и просит о том, что причинит немыслимую боль женщине, за которую ты готов отдать жизнь?

— Эндрю, я вас умоляю… Я думал, одной ночи в тюрьме будет достаточно, чтобы вы передумали здесь прописаться. — Глаза его вспыхивают, но он не говорит ни слова. — И потом, по-вашему, как это воспримет Делия? — добавляю я. — Увидевшись с вами вчера вечером всего на полчаса, она уже потеряла покой.

— Но истинной причины ты не знаешь, Эрик. Она меня ненавидит. Ненавидит за то, как я с ней поступил.

Делия плакала, вернувшись домой, но я не стал спрашивать почему. Предположил, что это нормально, когда твоего любимого отца сажают в тюрьму. Я не стал спрашивать; я не мог спросить, будучи адвокатом ее отца… И, оставаясь адвокатом ее отца, я не могу посвящать Эндрю в ее соображения на этот счет.

— Это она попросила меня не признавать вину, — сознаюсь я. — Она настояла.

Эндрю поднимает глаза.

— До того как увиделась со мной или после?

Я, не дрогнув, лгу:

— После.

Когда же этому всему придет конец?

Обессилев, он опускается на стул, и я впервые замечаю синяки у него на лбу и около рта. И следы ногтей на шее. На слушании я был настолько занят судьей, что даже не взглянул на своего подзащитного. Он долго молчит, и единственный звук в комнате доносится из бьющейся в предсмертных конвульсиях лампы на потолке.

— На нее сейчас столько всего навалилось, — вкрадчиво увещеваю его я. — Вы двадцать восемь лет прожили с осознанием возможности такого исхода, а для Делии это было потрясением. Ей нужно немного времени. И ей нужно знать, что вы готовы дать ей его. — Я запинаюсь. — Вы пошли на громадный риск, чтобы быть с ней, Эндрю. Зачем же останавливаться сейчас?

Я вижу, что он сомневается, а другого мне и не надо.

— Если я послушаюсь, — наконец произносит он, — что со мной будет?

Я качаю головой.

— Не знаю, Эндрю. Но если вы меня ослушаетесь, могу точно сказать, что будет с вами. И мне кажется…

Внимание мое привлекает арестант, идущий мимо нашей комнаты. В крохотном окне я различаю его седые волосы до плеч и ссутуленные плечи. Ему, должно быть, лет семьдесят, а то и все восемьдесят. Эндрю может ожидать такая же участь.

— Мне кажется, все заслуживают второго шанса, — договариваю я.

Эндрю опускает голову.

— Можешь передать Делии кое-что?

Он спрашивает о том этическом канате, на котором я балансирую. Как адвокат я давно привык к подобной эквилибристике, но сейчас я вспоминаю, что этот человек — не просто мой клиент, а его дочь — не просто свидетельница. И земля становится дальше еще на тысячу миль.

— Все, что вы скажете, не покинет этих стен, — заверяю его я.

Эндрю кивает.

— Хорошо.

И сделка заключена: плечи его расправляются, кулаки разжимаются, мы обмениваемся доверием.

Я, откашлявшись, деловито извлекаю из портфеля блокнот.

— Ну что же, — начинаю я подчеркнуто сухо, — расскажите, как вам удалось ее украсть.

На этом этапе клиент обычно вопит: «Я этого не делал!» Или: «Клянусь, меня просто попросили поставить эту машину в гараж. Я не знал, что она ворованная!» Или: «Я надела джинсы своего парня. Откуда мне было знать, что там в кармане лежит пакет травки?» Но Эндрю уже признался во всем, а цепочка улик, тянущаяся через тридцать неполных лет, безошибочно указывает на то, что они с дочерью жили под вымышленными именами и с вымышленными биографиями.

Его дочь… Женщина, у которой на щеке три веснушки, сложенные в созвездие Ориона; женщина, которая полностью знает текст песни «Крушение Эдмунда Фицджеральда»; женщина, которая прижала мою руку к своему животу и сказала: «Я на сто процентов уверена, что это пятка. Или голова».

Эндрю делает глубокий вдох.

— Мне дали ее на выходные, как мы и оговаривали при разводе. Я сказал ей, что мы отправляемся в путешествие. Ты же сам знаешь, как это бывает, когда обещаешь что-то хорошее Софи, а она начинает…

— Прекратите! — прерываю его я. — Я не позволю вам сравнивать свою ситуацию с нашей, понятно?

Он начинает заново.

— Знаешь, как бывает, когда обещаешь ребенку что-то чудесное? Как будто протягиваешь целую горсть конфет. Бет была в восторге, ей очень хотелось каникул…

— Бет.

— Так ее звали… тогда.

Я, кивнув, записываю имя в блокноте. Оно ей не идет. Я зачеркиваю имя жирными черными линиями.

— Я заскочил к себе домой — после развода я жил в студии в Темпе — и упаковал столько вещей, сколько влезло в чемоданы. Остальное — бросил. И мы поехали…

— У вас не было готового плана?

— Я даже не знал, смогу ли это сделать, пока мы не выехали на трассу. Я так злился…

— Погодите. — Если он украл Делию, чтобы отомстить или насолить кому-нибудь, я не желаю об этом слышать. В противном случае я не смогу защищать его, не прибегая к лжесвидетельству. — Значит, вы выехали на шоссе… И что произошло дальше?

— Я двинулся на восток. Как я уже говорил, я ни о чем не думал… Мы ночевали в мотелях, где можно расплачиваться наличными, и каждую ночь придумывали себе новые имена. В какой-то момент я понял, что приближаюсь к Нью-Йорку. Ну, понимаешь, в Нью-Йорке живут миллионы людей, никто не заметит двух новых…

Мы с Делией ездили в Нью-Йорк еще студентами. Она сгорала от нетерпения. Говорила, что всю жизнь мечтала там побывать.

— Мы остановились в каком-то маленьком отеле, я даже названия его не помню. Помню, что рядом был вокзал. Я зарегистрировался под именем Ричард Ворт, а портье спросил, присоединится ли к нам миссис Ворт. Я сказал, что моя жена недавно скончалась. — Эндрю поднимает взгляд. — И только секунду спустя понял, что Бет все слышала.

— И что было потом?

— Она расплакалась. Мне пришлось увести Бет из вестибюля, пока с ней не случилась истерика. Портье я сказал, что дочь тяжело переживает утрату. Я отвел ее в номер и усадил на кровать. Я хотел сказать ей правду, сказать, что просто выдумал это, но почему-то не смог. А вдруг Бет ляпнула бы при портье, что ее отец соврал? Любой здравомыслящий человек догадался бы, что творится что-то неладное… Я не мог рисковать. — Он качает головой, лицо его искажено. — Я сам вырыл себе могилу, притворившись, будто Элиза мертва. Но если честно, чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что сделал правильно. Если Бет вдруг заговорит о матери, или спросит, когда та ее навестит, или закатит скандал, я всегда смогу с грустью посмотреть в глаза свидетелям и тихо сказать: «Понимаете, ее мать недавно скончалась». И люди, свидетели, тотчас нам поверят.

Любой адвокат знает, что сочувствие можно купить умелой ложью.

— Что именно вы ей сказали?

— Ей было четыре года. Она никогда прежде не сталкивалась со смертью: мои родители умерли еще до ее рождения, а родители Элизы жили в Мексике. Поэтому я сказал Бет, что с мамой приключилось несчастье, что она попала в аварию. Сказал, что она сильно поранилась. Что врачи делали все, что было в их силах, но не смогли ее спасти. И мама улетела на небо. Я сказал, что Элизу она больше не увидит, но я всегда буду о ней заботиться.

— И как она отреагировала?

— Спросила, выздоровеет ли мама, когда мы вернемся домой после каникул.

Я смотрю на страницу блокнота, на свои руки, на что угодно, только не на Эндрю.

— Я старался ее отвлечь. Мы ходили в Эмпайр Стейт Билдинг и музей природы, играли на статуе Алисы в Центральном парке. Я покупал ей игрушки, катал ее на пароходе. Но однажды вечером, пока я был в ванной, Бет вдруг стала звать маму. Она кричала что было мочи. Я обнаружил ее у телевизора, она прижалась к экрану щекой. Естественно, в вечерних новостях показывали Элизу: она говорила что-то в десяток протянутых микрофонов, а в руке держала фотографию Бет.

Эндрю вскакивает и принимается ходить по тесной комнатушке.

— Я понимал, что нельзя остаться в гостинице навсегда, — говорит он. — Но я не знал, что делать дальше. Чтобы купить дом, нужны документы и банковский счет, а у меня не осталось ни того, ни другого. А потом мы как-то раз гуляли по Сорок второй улице, и Бет зачаровали огоньки в зале игровых автоматов. Она затащила меня туда, я дал ей мелочи на развлечения. Там я увидел подростков, сгрудившихся вокруг поддельных прав одной девчонки. Поддельными правами торговали прямо там, у автоматов. И я задумался… Подошел к стойке, спросил, где можно получить такую штуку. Парень только пожал плечами и указал на зашторенную фотокабинку. Я достал двадцатидолларовую бумажку и повторил вопрос. Он сказал, что знал одного человека в Гарлеме, а еще за сорок долларов даже вспомнил его имя. Я позвонил по этому номеру, и мне назначили встречу. В Гарлеме. Заполночь.

— В Гарлеме? — недоверчиво повторяю я. — Заполночь?

— За две с половиной тысячи долларов он дал мне водительские права, два поддельных паспорта и свидетельства о рождении. Плюс номера социального страхования для нас обоих. Это были реальные люди, отец и дочь, погибшие в автокатастрофе. Услышав это, я едва не передумал, но тут заметил имя в одном из паспортов: Корделия Хопкинс. Корделией звали дочь из «Короля Лира», ту, которая отказалась предать отца. — Он глядит на меня. — Я решил, что это добрый знак.

Я постукиваю пальцами по столу.

— «Король Лир»… Корделия… Значит, вы ходили в колледж.

— Да, учился на химика. И даже диссертацию писал. В Аризоне я работал фармацевтом. — Он пожимает плечами. — Я бы и в Нью-Гэмпшире продолжал работать в аптеке, но на мое имя не было выдано лицензии.

— Как вы очутились в Векстоне?

— Делия терпеть не могла Нью-Йорк. Мы играли в такую игру: я спрашивал, куда бы ей хотелось отправиться, если бы она могла отправиться куда угодно. В тот день она сказала, что хотела бы увидеть снег.

Когда растешь в Векстоне, снег тебя ничуть не удивляет. Но для девчонки из Феникса это, наверное, чудо из чудес.

— И я поехал на север, — продолжает Эндрю. — Бензин закончился в миле от Векстона, и до города мы дошли пешком. Думаю, я влюбился в него с первого взгляда: мне понравилась белая церковь, и пастбища, и даже скамейки с латунными табличками в память о всех директорах школы. Это было похоже на декорацию к фильму — декорацию того места, где героев настигнет счастливый конец. И мы с Делией отправились в банк и открыли счет. Какое-то время мы жили в гостинице, пока я не устроился кладовщиком в дом престарелых: в аптеке я часто имел дело со стариками, а потому решил, что сгожусь на эту должность. Кадров не хватало отчаянно, и рекомендательных писем у меня никто не потребовал. Примерно месяц спустя риэлтор подыскал нам домик по средствам.

— Домик по соседству, — бормочу я.

Эндрю кивает.

— Твоя мама пришла поприветствовать новых жильцов с запеканкой.

А я даже помню, как она ее пекла. В кои-то веки она была трезвой и приготовила овощную лазанью, которая заняла первое место на конкурсе рецептов. Это было ее коронное блюдо, когда она поздравляла кого-то с рождением ребенка, приносила соболезнования по поводу чьей-то кончины или приветствовала новых соседей. Она даже разрешила мне выложить в одном слое букву Е из кружочков цукини — мы как раз выучили эту букву в садике.

— Твоя мама представилась и сказала: «Хопкинс? А Элдред Хопкинс из Энфилда вам, случайно, не родственник?»

Эндрю не приходится ничего мне объяснять. Ты можешь менять личину тысячи раз, но, по правилам, начинать с центра запрещено. У каждой жизни есть начало, середина и конец. История — само слово намекает на рассказ, повествование.

— Я солгал ей, — будничным тоном вспоминает Эндрю. — И солгал еще тысяче других людей. Ложь свою я досочинил по ходу дела. Когда я сказал, что мы родом из Нашуа, пришлось придумать себе занятие. Объяснить смерть жены. Растолковать педиатру, почему у Делии нет медицинской карточки. Каждый день я ожидал ареста, разоблачения. Но в конце концов наврал уже так много, что сам поверил собственной лжи. Играть в эту игру было проще, чем отделять вымысел от правды в голове. — Он смотрит на меня решительным, немигающим взглядом. — И себя можно обмануть, Эрик. Ты, может, думаешь, что это невозможно, но на самом деле нет ничего проще.

Я сидел на кухонном столе, пока мама смешивала шпинат с творожным сыром и поливала смесь красным соусом, похожим на кровь. Я смотрел в окно, как она поднимается на крыльцо наших новых соседей и, улыбаясь, прикидывается идеальной мамашей из старого сериала, которая готовит запеканки для всей округи. Я был совсем еще мальчишкой, но даже тогда задумывался, сколько должно пройти времени, прежде чем эта новая семья раскроет ее хитрость.

Я смотрю Эндрю прямо в глаза.

— Да, — говорю я. — Я знаю.

ФИЦ

В Месу я еду на арендованном «меркьюри», в котором не работает кондиционер, а радио навек застряло на испаноязычной станции. В открытое окно залетают пригоршни пыли. Чтобы повторить здешнюю температуру, мне, боюсь, придется лезть в духовку. От такой жары происходят изменения в лобной доле мозга. От такой жары люди убивают друг друга за малейшие прегрешения, а отцы похищают родных дочерей.

Следуя указаниям Эрика, я сворачиваю с Юниверсити-драйв и вижу внизу съезда мужчину с длинным седым «хвостом». Одет он, невзирая на адскую жару, в фланелевую рубашку. Внешним видом он напоминает тех бестолковых выходцев из Новой Англии, которые обычно шатаются по магазинам в поисках жевательного табака и боготворят покойного Дейла Эрнхардта.[15]

— Привет, братуха! — говорит он мне, и я с ужасом понимаю, что не успел закрыть окно. Он показывает мне кусок обтрепанного, полусгнившего картона с надписью «Нужна помощь».

— Кому же она не нужна? — риторически восклицаю я и, дождавшись зеленого света, жму на газ.

Мимо проносится множество яслей — достопримечательность города, жители которого вынуждены оставлять своих детей, чтобы работать учителями, няньками и охранниками в богатых районах, где жить им самим не по карману. Одна мексиканская забегаловка сменяется другой: «У Розы», «У Гарсии», «У дядюшки Тедоро». Витрины многих магазинов завлекают скидками и по-английски, и по-испански.

Сразу за грузовиком, торгующим леопардовыми накидками на приборную панель, я наконец вижу трейлерный парк. Приземистые серебристые фургончики, скучившись, напоминают стадо носорогов. Пока я брожу среди этих хибар, выискивая ту, в которой поселилась Делия, откуда ни возьмись вдруг выбегает Софи. Поднимая столбы пыли своими красными кроссовками, она бежит к соседнему трейлеру, увешанному рождественскими гирляндами, перьями и «ловушками ветра». Может, она и заболела, но выглядит вполне здоровой.

— Софи! — кричу я, но она уже исчезает в трейлере.

Я паркуюсь и подхожу к двери. Звонка там нет — только металлический треугольник, которым жены фермеров обычно зовут мужей-ковбоев на обед. Я поднимаю его за край и легонько дзинькаю. За открывшейся дверью вырастает индианка с обмотанной шарфом головой.

— Извините, — бормочу я, настолько обескураженный отсутствием Делии, что не нахожу подходящих слов. — Я, наверное, ошибся адресом.

Но тут из какого-то подобия шкафа высовывается головка Софи.

— Фиц! — вопит она и налетает на меня, словно стихийное бедствие. — Когда я становлюсь на унитаз Рутэнн, то могу коснуться всех стен туалета одновременно. Хочешь посмотреть?

Индианка сурово смотрит на нее.

— А я думала, что ты у меня работаешь, а не стоишь на унитазах.

Софи сияет от гордости.

— Рутэнн заплатит мне доллар, если я наклею блестки на мини-юбку Барби-на-одну-ночь.

— Барби-на-одну-ночь? — эхом отзываюсь я.

— Это моя кукла месяца, — поясняет Рутэнн. — Идет в комплекте с Рогипноловым[16] Кеном. Вам я готова уступить — отдам пару за двадцать девять долларов девяносто девять центов.

Она машет рукой в сторону небольшого раскладного столика посреди крохотной комнатушки. Столик засыпан бусинами, мишурой и пластмассовыми частями тела, навевающими мысли о братских могилах. Грузно опустившись на диван, Рутэнн выуживает из-за пазухи очки, что болтаются на тонком шнуре, и принимается скручивать кукол из разрозненных рук, ног и торсов.

— Девять девяносто девять? — торгуется она.

Я достаю десятидолларовую купюру и кладу ее на стол. Рутэнн тут же прячет деньги и протягивает мне кукол.

— Ее вообще-то здесь нет.

— Кого?

Презрительно вскинув бровь, она начинает заплетать волосы Барби в косичку Я обшариваю взглядом трейлер, под завязку набитый пыльной старой бытовой техникой, горами древних журналов, разбитыми игрушками и целыми полчищами Барби — лысых, грязных, изувеченных.

— Меня, кстати, зовут Фиц, — запоздало представляюсь я.

— А у меня, кстати, хлопот полон рот, — отвечает Рутэнн.

— Рутэнн продает вещи, которые другие люди выбрасывают на помойку, — радостно сообщает Софи.

Меня всегда занимали люди, которые бродят по улицам в поисках заляпанных не пойми чем диванов и поломанных велосипедов. Наверное, кое-что из того, что одни отправляют на свалку, другие хотят сберечь.

Рутэнн пожимает плечами.

— Некоторые дураки готовы купить что угодно, лишь бы это сделала индианка. Я могла бы, наверное, выложить содержимое своего мусорного ведра, назвать это произведением искусства и выставить в музее.

— А еще я сегодня была в больнице, — не унимается Софи. — Когда я проснулась, мне было плохо, но Рутэнн выкинула перья — и теперь мне хорошо.

Я взглядом прошу у старухи хоть каких-то разъяснений, но она лишь покачивает головой.

Но что бы ни стряслось с Софи, теперь это уже позади.

— А где твоя мама, Софи? — спрашиваю я, но она только молча пожимает плечами. Никто в этом доме, похоже, не расположен к беседе. Я, смущенно откашлявшись, тереблю кукольную руку. Похоже, это Кен: прощупывается бицепс.

Рутэнн бросает мне торс и голову.

— На, развлекись.

Я начинаю складывать мужское тело и останавливаюсь лишь тогда, когда замечаю отсутствие гениталий. Интересно, почему я раньше не знал, что Кен — евнух? Вероятно, потому, что из всех девочек я играл только с Делией, а уж ей-то куклу в руки можно было вложить только после смерти. Когда все части тела прикручены в нужных местах, я беру маркер и разрисовываю его пунктирными линиями и разнообразными символами. Я помечаю отдельные зоны: «Невезение. Жгучая боль. Сексуальный разлад. Банкротство». Софи, перегнувшись, глазеет на мою работу.

— А что это ты делаешь, Фиц?

— Подарок для мамы. Вуду-Эрика.

Рутэнн смеется, и я понимаю, что заметно вырос в ее глазах.

— А ты, — подтверждает она мою догадку, — не так-то, пожалуй, и плох.

В этот момент дверь открывается, и я вижу, как Делия привязывает Грету к руке гипсового гнома исполинских размеров.

— Место, — велит она. Заметив меня, она буквально расцветает. — Слава богу, ты приехал!

— Славь Юго-западные авиалинии, они в моем приезде участвовали активней.

— Рутэнн, это мой лучший друг.

— Мы уже знакомы.

— Да. Рутэнн любезно позволила мне проявить творческие наклонности. — Я вручаю Делии куклу. — Вдруг пригодится? Слушай, мы могли бы где-нибудь… поговорить?

С этими словами я оглядываюсь по сторонам, но конец трейлера Рутэнн в буквальном смысле виден с этой точки. Отсюда я могу практически дотянуться до его конца.

— Ступайте, — отмахивается от нас Рутэнн. — Мы с Софи заняты.

Делия наклоняется и целует Софи в лоб. Вот уж никогда не мог понять смысл этого действа! Что, у матерей в губы вмонтирован термометр?

— Сегодня утром…

— Я уже знаю.

— Я даже не смогла дозвониться до Эрика, чтобы он приехал в больницу…

— Знаю. Он сказал, что звонил тебе на мобильный.

Делия испытующе смотрит на меня.

— Ты уже виделся с Эриком? Ездил к нему в офис?

Я мнусь. И вспоминаю о своих заметках, посвященных слушанию. Я их обработаю и отошлю в «Газету Нью-Гэмпшира».

— Мы столкнулись в суде. Около часа назад состоялось предварительное слушание по делу твоего отца.

Отказываясь верить, Делия мотает головой.

— Не понимаю… Эрик позвонил бы мне.

— По-моему, Эрик сам не знал о слушании и чуть его не пропустил.

Она в задумчивости выходит из трейлера и присаживается в тени рядом с Гретой.

— Я вчера вечером на него разозлилась.

— На Эрика?

— На отца. — Она подтягивает колени и опирается на них подбородком. — Я пошла в тюрьму сказать, что дам показания и сделаю все, чтобы ему помочь. Я хотела услышать правду, но, когда он начал ее говорить, могла думать только о лжи. О лжи, которую он говорил раньше. И я ушла. — На глаза ее набегают слезы. — Я бросила его.

Я обнимаю ее за плечи.

— Уверен, он понимает, как тяжело тебе приходится.

— А если он подумал, что я не пришла в суд от злости? Вдруг он решил, что я его ненавижу?

— А ты его ненавидишь?

Делия качает головой.

— Знаешь, это как уравнение, которое не сходится… С одной стороны, у меня есть мама… где-то там… и это потрясающе… и я никогда не смогу наверстать упущенное нами время. С другой стороны, у меня было очень счастливое детство, пускай я и провела его без матери. Отец в буквальном смысле посвятил мне жизнь, а с этим нужно считаться. — Она тяжело вздыхает. — Ведь можно любить человека, но ненавидеть его поступки, правда?

Я смотрю на нее на какую-то секунду дольше, чем следовало бы.

— Наверное.

— И я по-прежнему не знаю, почему он так поступил.

— Тогда, возможно, стоит спросить у кого-то еще.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Я хотела задать этот вопрос тебе. Я постоянно оказываюсь в тупике. Я не смогла спросить у отца девичью фамилию матери, когда проведывала его в тюрьме, потому что ужасно расстроилась. Я звонила в архивы и пыталась объяснить им свою ситуацию, но они сказали, что без девичьей фамилии…

—.. не смогут дать тебе вот это?

Я достаю из заднего кармана клочок бумаги.

Ди читает незнакомый адрес и номер телефона. Я слежу за каждым ее движением.

— Когда поступаешь на журналистику, на первой же лекции студентов учат обольщать сотрудников архивов, — поясняю я.

— Элиза Васкез?

— Она вышла замуж второй раз. — Я протягиваю ей свой мобильный. — Давай.

Несколько мгновений надежда держит ее в ледяных объятиях, но таки ослабляет хватку, и Делия берет трубку. Однако успевает только набрать код Скоттсдейла — и нажимает кнопку сброса.

— В чем дело?

— Послушай.

Она берет мою руку и прижимает к северной окраине своего сердца.

И сердце это, конечно, мчится во весь опор. Сердце это трепещет, как крылышки колибри, как мысль нерешительного человека, как сердце в моей груди.

— Ты нервничаешь, — говорю я, — что в сложившихся обстоятельствах вполне понятно.

— Я не просто нервничаю. Помнишь, как в детстве мы волновались за неделю до дня рождения? Как только об этом и думали, а потом праздник оказывался в десять раз скучнее, чем ожидалось. — Делия покусывает нижнюю губу. — Вдруг сейчас произойдет то же самое?

— Ди, ты ждала этого целую жизнь. Если в этом кошмаре и есть что-то хорошее, то вот оно.

— Но почему она этого не ждала? Почему не искала меня?

— Откуда тебе знать? Может, она искала тебя все двадцать восемь лет. Она имя твое узнала всего два дня назад!

— Эрик сказал, что она могла и не подавать иск, — замечает Делия. — Иск мог подать сам штат. Может, у нее новая жизнь, новые дети… Может, ей наплевать, нашли ли меня.

— А может, когда ты ее увидишь, то поймешь, что Элиза Васкез — это псевдоним, а на самом деле ее зовут Марта Стюарт.[17]

Она натянуто улыбается.

— Оба родителя — преступники? Сам подумай, насколько это невероятно. — Наклонившись, она зарывается пальцами в шерсть на загривке Греты. — Фиц, я хочу, чтобы все прошло идеально. Я хочу, чтобы она оказалась идеалом. Но вдруг она не идеальна? Вдруг я не идеальна?

Я ласкаю взглядом чистый янтарь ее глаз и плавный изгиб плеч.

— Ты идеальна, — шепчу я.

Она обнимает меня, и я нанизываю этот момент на длинную нить ее прикосновений.

— Что бы я без тебя делала…

Я мысленно отвечаю на ее риторический вопрос. Без меня ее семейная драма не украсила бы страницы «Газеты Нью-Гэмпшира». Без меня ей не пришлось бы сомневаться, не привело ли меня сюда что-то помимо дружеского долга. Без меня ей не довелось бы испытывать боль вновь.

Когда Делия отстраняется, лицо ее сияет.

— Как ты думаешь, что мне надеть? — спрашивает она. — Может, стоит сначала позвонить? Нет, лучше просто приеду. Тогда я смогу увидеть ее реакцию… Приглядишь за Софи?

Прежде чем я успеваю ответить, дверь трейлера уже захлопывается у нее за спиной. Грета смотрит на меня, постукивая хвостом о землю. Меня, как и охотничью собаку, уже забыли.

Я достаю из кармана свои судебные заметки и измельчаю их в конфетти. Редактору я скажу, что рейс задержали, что я заблудился по дороге в суд, что меня сразил грипп… Да что-нибудь совру. Ветер подхватывает обрывки, и я уже представляю, как их разносит по пустыне.

Но вместо этого они перелетают через ворота парка и оседают на тротуаре. Мой нелепый снегопад раскаяния накрывает какого-то мужчину. Я извиняюсь перед ним и только сейчас понимаю, что это бродяга с магистрали. Он по-прежнему демонстрирует мчащимся мимо автомобилям свою картонную табличку «Нужна помощь».

На этот раз я подхожу к нему и, пожелав удачи, вручаю двадцатидолларовую купюру.

III

Ничто не заметно и не памятно так, как наши ошибки.

Цицерон

ДЕЛИЯ

Если вы считаете, что материнство — это инстинкт, то глубоко заблуждаетесь.

В колледже, учась на зоолога, я писала диплом о способах, которыми детеныши находят своих матерей, а матери — своих детенышей. Инстинкт, как выяснилось, не присущ животному с рождения, он развивается по мере сближения родителя и ребенка. Я читала знаменитые труды Конрада Лоренца — ученого, за которым гусята следовали как привязанные, потому что имело место явление импринтинга: увидев его первым, вылупившиеся птенцы признавали в нем своего родителя. Я наблюдала за гиенами, дикими кабанами и морскими котиками, и все они использовали звуковые подсказки, выбросы феромонов и физическое распознавание, чтобы находить своих матерей среди множества подобных особей.

У самых радетельных матерей — людей, кур и мышей — рождается самое беспомощное потомство. С другой стороны, рыб, сразу же после появления на свет способных позаботиться о себе, мамы бросают еще новорожденными. В этом смысле родительские обязанности заключаются лишь в защите.

Но время от времени я сталкивалась с аномалиями, с искажением инстинкта. Взять ту же кукушку, которая вторгается в чужое гнездо, вышвыривает отложенные там яйца и подкладывает «суррогатным родителям» свои собственные. Когда не хватает пищи, тюленихи бросают детенышей на произвол судьбы, а неандертальцы и вовсе убивали молодняк в преддверии голода. Иногда выбора не остается — и материнский инстинкт перестает работать.

Несколько лет спустя я узнала, что ученые обнаружили генетические компоненты «добросовестного» материнства. Гены под названиями «Мест» и «Пег-3» встречаются в девятнадцатой хромосоме, но, по иронии судьбы, проявляются они лишь тогда, когда унаследованы по отцовской линии. Подобный импринтинг обычно происходит в ходе эволюции в силу генетической борьбы полов: максимальный помет входит в интересы самок, но защита уже рожденного ребенка не входит в интересы самца.

Ученые еще спорят об этих открытиях, но я им верю. Мне достаточно подумать о Софии и вспомнить какие-то мелочи, которые я хотела бы сохранить навеки: ее голосок, как у гномика, ее розовые с перламутром ноготки, ксилофон ее смеха. Не будет большим преувеличением поставить это чувство в заслугу моему отцу: это он помог мне осознать все то, что нам так хочется хранить.

Дом моей мамы, маленький и аккуратный, словно плывет по белокаменному морю. В конце подъезда стоит почтовый ящик с надписью «Васкез». Я останавливаюсь у гигантского цереуса в добрых одиннадцать футов высотой, и он приветственно машет мне веткой. Рутэнн рассказывала, что цереусу нужно не менее пятидесяти лет, чтобы дать один-единственный отросток. А цветы у него такие яркие и красивые, что воробьи, завидев их, плачут.

Я в который раз приглаживаю волосы рукой. Я попробовала заколоть их, затем связать в «конский хвост», но наконец решила распустить каскадом по плечам — мама ведь должна вспомнить, как расчесывала их! Одета я в самую нарядную вещь, которую успела закинуть в чемодан перед нашим поспешным бегством: темно-синее платье. В нем я хотела идти в суд. Я поправляю юбку в тщетной надежде одним движением устранить все складки и набираю полные легкие воздуха.

Как вообще можно вернуться в чью-то жизнь после двадцативосьмилетнего перерыва? Как можно возобновить связь, когда ты не помнишь, на чем она прервалась?

Для храбрости я пытаюсь поменять исполнительниц главных ролей. А если бы Софи вернулась ко мне через столько лет? Не могу даже представить, в каких обстоятельствах я не почувствовала бы мгновенную связь между нами. А с Софи я провела примерно столько же времени, сколько моя мать со мной. Мне было бы наплевать, если бы она оказалась усеянной пирсингом, лысой, богатой или нищей, замужем или лесбиянкой… плевать… лишь бы она вернулась.

Тогда почему меня так заботит первое впечатление?

И сама же отвечаю на свой вопрос: потому что это бывает раз в жизни. На каждой последующей встрече мы лишь корректируем события первой.

Я замираю на крыльце, не зная, хватит ли мне мужества постучать. И вдруг, словно во мне проснулся дар телекинеза, дверь распахивается сама собой.

Из дома спиной вперед появляется женщина. На ней линялые джинсы и вышитая крестьянская блуза. Выглядит она куда моложе, чем я представляла.

— Si, хлеб и жареные бобы! — кричит она кому-то внутри. — Я с первого раза запомнила. — Она поворачивается и наталкивается на меня. — Disculpeme, я не заметила… — И тут же зажимает рот ладонью.

Ее лицо выглядит словно моя фотография, которую опрометчиво смяли, а потом, одумавшись, снова выровняли. Мои собственные черты на этом лице рассечены тончайшими морщинами. Волосы ее на один оттенок темнее моих. Но что лишает меня дара речи, так это ее улыбка. Два верхних зуба слегка развернуты — именно поэтому я четыре года проходила в брекетах и с удерживающим кламмером.

— Gracias a dios, — бормочет она.

Она протягивает руку, и я позволяю ей коснуться меня: плеча, шеи и наконец щеки. Я закрываю глаза и вспоминаю, сколько раз в темноте поглаживала собственную руку, пытаясь представить себя ею, но всегда терпела неудачу: я не могла удивить свою кожу лаской.

— Бет… — произносит она и густо краснеет. — Тебя ведь уже зовут иначе…

Но сейчас совершенно неважно, как она называет меня; важно лишь, как я обращусь к ней. Голос у меня дрожит.

— Ты… моя мать?

Не знаю, кто из нас делает первое движение, но в следующий миг я уже оказываюсь у нее в объятиях — там, где мечтала очутиться всю жизнь. Она пробегает руками по моим волосам, по спине, как будто удостоверяясь, что я реальна.

Я пытаюсь сузить свой разум до тонюсенькой щелки узнавания, но не понимаю, почему мне знакомо это ощущение: потому что я его помню или потому что так сильно хотела испытать.

Она по-прежнему пахнет ванилью и яблоками.

— Только посмотри на себя… — говорит она, отстраняясь, чтобы лучше меня разглядеть. — Какая же ты красавица!

— Элиза, кто там? — доносится откуда-то из-за ее спины низкий баритон с легким акцентом. На порог выходит долговязый усатый мужчина с седыми волосами и смуглой, кофейного оттенка кожей. — Ella podria ser su gemelo, — шепчет он.

— Виктор, — говорит мама, и голос ее напоминает переполненную чашу, содержимое которой вот-вот выплеснется наружу. — Ты помнишь мою дочь?

Я вижу этого человека впервые в жизни, а вот он меня, похоже, знал.

— Hola, — приветствует меня Виктор. Он протягивает мне руку, но, взвесив все «за» и «против», решает обнять маму за талию.

— Я не знала, стоит ли мне сюда приходить, — признаюсь я. — Не знала, захочешь ли ты меня видеть.

Мама крепко сжимает мою руку.

— Я почти тридцать лет ждала встречи с тобой. Как только мне сообщили, кто ты… теперь… я стала звонить тебе, но никто не брал трубку.

От облегчения, от осознания того, что она хотя бы пыталась, у меня едва не подгибаются колени. Мама мне звонила — это я не взяла трубку! Потому что летела в Аризону к отцу, представшему перед судом.

Мы обе думаем об этом и одновременно вспоминаем, что это не просто встреча после долгой разлуки. Виктор смущенно откашливается.

— Может, зайдете?

Дом заставлен глиняной посудой в яркой глазури и кованым железом. В гостиной я сразу же ищу взглядом подсказки: игрушки, которые выдадут других детей и внуков, компакт-диски на полках, которые скажут о ее музыкальных пристрастиях, фотографии в рамках на стенах. Одна фотография сразу же завладевает моим вниманием: на ней мы с мамой сидим в похожих расшитых платьях. Подобный снимок — сделанный, должно быть, минутой позже или раньше — я нашла в отцовском тайнике.

— Я принесу вам айс-ти, — говорит Виктор и оставляет нас наедине.

Кажется, что после стольких лет разлуки разговор завяжется сам собой, но мы сидим молча.

— Даже не знаю, с чего начать… — наконец говорит мама. Внезапно смутившись, она опускает взгляд. — Я даже не знаю, кем ты работаешь.

— Ищу пропавших людей со своей гончей, — отвечаю я. — Странное совпадение, учитывая обстоятельства…

— А может, в силу этих обстоятельств, — предполагает мама. Она складывает руки на коленях, и мы молча смотрим друг на друга. — Ты живешь в Нью-Гэмпшире…

— Да. Всю жизнь… — Тут я понимаю, что это неправда. — Ну, большую часть жизни. — Я достаю из кармана фотографию Софи. — Это твоя внучка.

— Внучка… — эхом откликается мама.

Она рассматривает снимок.

— Софи.

— Похожа на тебя.

— И на Эрика. Моего жениха.

Я надеялась, что стоит мне увидеть маму — и плотину прорвет, и все пустоты в моей памяти заполнятся. Надеялась, что сработает какая-то рефлекторная память и ее смех, ее улыбка, ее прикосновения — все это покажется мне знакомым, все это не будет мне в новинку. Но вот объятия разомкнулись — и мы снова те, кто мы есть: две незнакомки. Мы не сможем заново отстроить свое прошлое, потому что даже не успели достичь взаимопонимания.

Я много лет набрасывала портрет своей матери, воруя черточки чужих жизней: женщины в бассейне, упрашивающей крохотную дочь прыгнуть ей в объятия, романтической девушки, трагически погибшей в юности, героини Мерил Стрип в фильме «Выбор Софи». С каждой из них я могла бы болтать абсолютно непринужденно. Каждая из них знала бы, как я провела эти годы. Но ни в одной из этих фантазий моя мать не говорила по-испански, не выходила вторично замуж и не сидела смущенно на краешке стула. Ни в одной она не была мне чужой.

Когда мать соткана из мечтаний, любая реальность разочарует.

— И когда у вас свадьба? — вежливо интересуется она.

— В сентябре.

Во всяком случае, так мы планировали. Я думала, что отец отведет меня к алтарю… Тогда я еще не знала, что он уже отвел меня очень далеко от дома, — и сейчас может сесть за это в тюрьму.

— А мы с Виктором празднуем в этом году серебряную свадьбу.

— А дети у вас есть?

Она качает головой.

— Я не смогла. — Мама опять опускает взгляд. — А твой отец… Он женился еще раз?

— Нет.

Наши взгляды пересекаются.

— Как у Чарлза дела?

Странно слышать, как отца называют другим именем.

— Он в тюрьме! — выпаливаю я.

— Я никогда об этом не просила. Не буду врать: когда-то я мечтала упрятать его за решетку на всю оставшуюся жизнь. Но это было так давно… С той минуты, как прокурор позвонил мне и сказал, что его нашли, я думала только о тебе.

Я представляю, как она ждет меня на крыльце этого дома, хотя знаю, что выросла не здесь. Как понимает, что я больше не вернусь. Я представляю ее лицо в тот момент, но вижу лишь собственные черты.

Мама пристально смотрит на меня.

— Ты… ты что-нибудь помнишь? — спрашивает она. — Из… тех времен.

— Иногда я вижу сны. Например, лимонное дерево. Или как я захожу в кухню, а всюду валяется битое стекло.

Мама кивает.

— Тебе было три года. Это не просто сон.

Впервые в жизни кто-то подтверждает истинность воспоминаний, в которых я сама не могла разобраться. Я замираю.

— Мы с твоим отцом в тот вечер поругались, — говорит она. — И ты проснулась от шума.

— Вы развелись из-за меня?

— Из-за тебя? — Она искренне удивлена. — Ты лучшее, что было в нашем браке.

Следующий вопрос жжет мне горло и вырывается подобно снопу огненных искр.

— Поэтому он забрал меня с собой?

В этот момент в гостиную входит Виктор. На подносе — кувшин чая со льдом и печенье в сахарной пудре, каждое размером с детскую ладошку Под мышкой он держит коробку из-под обуви.

— Думаю, это тебе тоже пригодится, — говорит он, протягивая коробку жене.

Она выглядит растерянной.

— Сейчас, пожалуй, не лучшее время… — бормочет она.

— Пускай Бетани сама решает.

— Тут всякие вещицы, которые я сберегла, — поясняет мама, развязывая ленту. — Я знала, что рано или поздно встречусь с тобой. Но почему-то думала, что тебе по-прежнему будет четыре года.

В коробке лежит кружевной чепчик для крестин и табличка с больничной кроватки: мое имя — то, первое имя. И масса тела — 6 фунтов 6 унций. Данные вписаны красными чернилами рукой какой-то медсестры. Рядом — крошечная фарфоровая чашка со щербинкой на ручке. Бумажный квадратик с аккуратно выведенными карандашом печатными буквами: «Я ЛУБЛУ ТЯ».

Значит, когда-то я таки ее любила. Она располагает доказательствами.

И еще маленькое лоскутное одеяльце из треугольничков: красный шелк, оранжевый ворс, клочки «в огурцах», прозрачный муслин.

Мама вытряхивает все это себе на колени.

— Когда ты была еще совсем малюткой, я сшила его из всех сентиментальных воспоминаний жизни. — Она касается красного шелка. — Это я вырезала из бабушкиной наволочки. Оранжевый — из коврика в комнате общежития, где жил твой отец. «Огурцы» — лоскут моего платья для беременных, а муслин — от моей свадебной фаты. Ты с ним ела, спала под ним и, будь твоя воля, купалась бы тоже в нем. Когда тебе становилось страшно, ты пряталась под него… как будто считала, что становишься невидимой.

Я забыла свое одеяло. Я хочу домой. Я же ему говорила.

Нельзя, сказал он, но почему — не сказал.

— Я помню, — тихо говорю я.

Мне снова четыре. Я тяну к ней ручки, когда она вытаскивает меня из ванны. Держусь за нее, когда мы переходим дорогу. Я сжимаю это одеяльце в кулаке. За полчаса мама смогла дать мне то, чего отец не смог за всю жизнь: мое прошлое.

Я тянусь к одеялу в надежде, что оно не растеряло своей волшебной силы. В надежде, что мне достаточно прижаться к нему щекой, потереть глаза его краешком — и все будет хорошо уже к восходу солнца.

— Мамуля, — говорю я. Так я называла ее тогда.

Возможно, мы с мамой еще не узнали друг друга как следует, но кое-что общее у нас все же есть: каждая считала, что только она лишилась дорогого человека, а нас, как оказалось, всегда было две.

Странное все-таки чувство, когда воспоминания накатываются откуда ни возьмись. Кажется, будто сходишь с ума, не понимаешь, где же эта память пряталась столько лет. Пытаешься отбиться от них, потому что они перечат устоявшейся версии твоей жизни, но вдруг замечаешь один-единственный момент — и с легкостью отламываешь целый ломоть, и видишь свою жизнь такой, какая она есть, а именно последовательность событий, одно к другому, вплотную, с зазором, куда этот момент и войдет.

Я столько всего хочу узнать, у меня накопилось так много вопросов.

Когда я возвращаюсь в трейлер, Фиц обмахивается телефонным справочником, а Софи уже спит на диване.

— Как все прошло? — спрашивает он.

Я успела обдумать, что скажу ему — и, если уж на то пошло, Эрику. Скрывать мне, конечно, нечего, но не хочется обсуждать хрупкий мост, возведенный между мамой и мной, я боюсь его разрушить.

— Она оказалась не такой, как я представляла, — осторожно говорю я. — Но все прошло не так плохо, как я боялась.

— И какая же она?

— Моложе отца. Мексиканка. Выросла в Мексике.

Фиц хохочет.

— А ты еще завалила экзамен по испанскому!

— Замолчи.

— Она была рада тебе?

— Да.

Он неуверенно улыбается.

— А ты ей?

— Странное дело — не знать ничего о родной матери… Но в каком-то смысле это и нормально: она ведь тоже обо мне ничего не знает. Равновесие нарушил только мой отец. Он знал все, но ничего не говорил.

— Дедушка рассказывает все мне, — говорит Софи, и мы оба оборачиваемся на голос. Она сидит на диване с заспанным личиком. — Он уже вернулся?

Я присаживаюсь рядом и беру ее на колени. Мне в жизни так часто хотелось обнять ее: после особо слезливого фильма, или когда чудом удавалось избежать аварии под градом, или когда я просто смотрела, как она засыпает. Я не могла побороть в себе это желание. Каково бы мне пришлось, если бы ее у меня отобрали?

— И что же дедушка тебе рассказывал?

— Что он купил в супермаркете дешевый виноград, хотя сказал тебе, что купил настоящий.[18] И что это он положил твою белую блузку в стиральную машину, а она порозовела. Даже и не знаю, поместится ли дедушка тут со всеми нами.

Я смотрю на Фица.

— Дедушка не будет здесь жить, — говорю я Софи. — Помнишь, к нам на днях приходила полиция?

— Ты сказала, что они просто играют.

— Оказалось, это не просто игра, Соф. Дедушка совершил большую ошибку и причинил боль многим людям. И из-за этого ему придется… Он останется в…

Я не могу подобрать нужных слов.

Фиц опускается на колени возле нас.

— Помнишь, как ты бросила теннисный мячик в гостиную и разбила окно? Тебя тогда наказали. — Софи кивает. — Так вот, дедушка сейчас в таком месте, куда отправляют провинившихся взрослых. Такое у них наказание.

— Он разбил окно? — Софи вопросительно смотрит на меня.

«Нет, — про себя отвечаю я. — Только мое сердце».

— Он нарушил закон, — говорит за меня Фиц. — И поэтому ему придется побыть в тюрьме, пока судья не отпустит его.

Софи обдумывает услышанное.

— В тюрьму сажают плохих людей. Им надевают наручники.

— Наручников он не носит. И он не плохой человек, — говорю я.

— Так как же он провинился?

— Он забрал маленькую девочку и увез ее далеко от дома.

— Разве мама не говорила ей, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Как я должна объяснить Софи, что порой опасность представляют не незнакомцы, а люди, которых мы больше всего любим?

— Это было давным-давно, — говорю я. — И эта маленькая девочка — я.

— Но он же был твоим папой, да? — Софи непонимающе мотает головой. — А папы могут возить своих детей куда угодно.

— Не всегда. — У меня в горле как будто сжимается кулак. — Я не могла видеть свою маму много лет. И очень по ней скучала.

— А почему ты не сказала ему, что хочешь домой?

Слишком сложно объяснить все это Софи. Она не поймет, если я начну рассказывать, что он всем лгал и придумал для нас другие имена. Что люди, которых мы любим, не воскресают. Что я не могла попроситься домой, поскольку не знала, что пропала.

Теперь-то я знаю.

По пути в тюрьму Мэдисон-Стрит я думаю, будет ли Софи помнить об этой поездке в Феникс, когда вырастет. Сможет ли оживить в памяти колючки кактуса, похожие на волоски на женских ногах? Вспомнит ли свою бабушку? Не забудет ли своего деда, спрятанного в тюрьму?

На самом деле ей не придется все это помнить.

И за это отвечаю лично я. По большому счету, что обязаны делать родители, если не поднимать оброненные их детьми предметы — сорванную одежку, упавшие сандалики, детали конструкторов, ностальгические нотки — и возвращать их владельцам в урочный час?

Кто такой родитель, если не человек, который защитит тебя и наверняка расскажет всю правду?

Я мечусь по тесной комнатушке, пока туда не вводят отца. Не в силах смотреть ему в глаза, я сосредотачиваюсь на порезе на его лице. Как будто кто-то провел рыбацким крючком ему по щеке. Я беру трубку.

— Кто тебя ранил?

— Да ерунда… — Он с напускной беспечностью касается щеки. — Я не думал, что ты так рано вернешься.

— Я тоже не думала. Прости, что пропустила твое слушание.

Отец пожимает плечами.

— У меня таких будет еще достаточно. А Эрик сказал мне правду? Ты действительно просила, чтобы я не признавал своей вины?

— Я люблю тебя, — говорю я, и глаза мои увлажняются. — Я хочу, чтобы ты поскорее отсюда вышел.

Он подается вперед, к разделяющему нас стеклу.

— Именно поэтому я вынужден был сбежать с тобою, Ди.

— Понимаешь, я бы и рада в это поверить… Но сегодня я встречалась с мамой.

Я вижу, как стремительно бледнеет его лицо.

— И как она?

— Ну… она же, можно сказать, чужой мне человек.

Он упирается ладонями в стекло.

— Делия…

— В смысле, Бетани?

Между нами по проводу словно пробегает электрический ток. Мы умолкаем.

— Ты действительно недовольна своей жизнью? — строго спрашивает отец.

— Я не знаю. Я понятия не имею, как прожила бы ее, если бы меня воспитывала мама. — Не дождавшись ответа, я продолжаю: — Ты знал, что она сберегла мое детское одеяльце? То, лоскутное. То, за которым я хотела вернуться, когда мы уехали, но ты мне не позволил. Ты знал, что она до сих пор празднует мой настоящий день рождения? Даже я этого не делала!

Отец тяжело опускается на табурет.

— Может, я чего-то не понимаю, так объясни мне! — Голос у меня становится слишком высоким и тонким. — Потому что женщина, с которой я только что говорила, так же, как и я, сожалеет об упущенных двадцати восьми годах!

— Да уж конечно, сожалеет, — бормочет отец, но так тихо, что я сомневаюсь, не ослышалась ли.

— Что она тебе сделала? — хриплым шепотом спрашиваю я. — Чем она так тебе насолила, что в отместку ты решил похитить меня?

— Дело не в том, что она сделала мне, — отвечает папа. — Дело в том, что она сделала тебе. — На виске его бешено пульсирует вена. — Мы все же вернулись за твоим одеялом. Мы вошли в дом, и ты споткнулась о свою мать, без сознания лежавшую на полу. И я могу запросто описать твою жизнь, какой бы она была, если бы ты осталась с ней. Собираясь в садик, ты бы сама готовила себе завтрак, потому что у мамы слишком сильное похмелье. Тебе приходилось бы постоянно проверять бачок унитаза и выбрасывать спрятанные там бутылки водки. Ты бы постоянно думала: неужели она не любит меня настолько, чтобы бросить пить? Делия, твоя мать была алкоголичкой. Она о себе не могла позаботиться, не то что о ребенке. Вот от какой «чудесной» семьи я тебя спас. Вот что я скрывал. Вот от чего я хотел тебя оградить.

Я, покачнувшись, отступаю назад, и телефонный провод свисает, как пуповина. Моя работа уже столько раз преподносила мне этот урок: когда что-то ищешь, будь готова принять любую находку. Ибо далеко не всегда ты находишь то, что потеряла.

— Я подарил тебе мать, которой у тебя не было, — заклинает отец. — Если бы я сказал тебе правду, если бы сказал, какая она на самом деле, разве тебе не было бы хуже? Разве эта утрата не была бы горше?

Еще примерно год после маминой «смерти» я подбегала к двери всякий раз, когда нам звонили. Я была уверена, что отец ошибся. Что мама может прийти в любой момент — и мы снова заживем счастливо.

Но она не пришла. Но не потому, что умерла, как меня заверил отец, а потому что ее никогда не существовало.

Я роняю телефонную трубку и отворачиваюсь от плексигласовой перегородки. Я не оборачиваюсь даже тогда, когда он начинает поочередно выкрикивать оба моих имени и его уводит надзиратель.

Пить я никогда не умела. Даже в университете меня начинало тошнить после второй бутылки пива, а крепкий алкоголь погружал меня в мучительные размышления типа «откуда на столе эти коричневые пятна» или «почему никому не пришло в голову вычистить мошкару из вентилятора в женском туалете».

Я долгое время не знала, что Эрик — алкоголик. Выпив, он становился еще очаровательнее, общительнее и веселее. Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять: он ведет себя одинаково не потому, что не пьянеет, а потому что я фактически не вижу его трезвым.

Душа компании, который умеет сделать молекулу углерода из зубочисток и вишен и заставляет японских туристов в баре хором распевать «Желтую подводную лодку», теряет львиную долю обаяния, когда забывает забрать тебя после работы, или лжет по поводу того, где шлялся всю ночь, или не может утром вести связную беседу, пока не похмелится. Я потому так долго и сомневалась, выходить ли за него, — я не хотела, чтобы мой ребенок рос с таким безответственным эгоистом.

Как же я могу винить отца за то, что он не хотел такой судьбы своей дочери?

Подъезжая к маминому дому во второй раз, я дрожу от огорчения. Она выходит мне навстречу со ступой и пестиком; смесь явно пахнет розмарином. Когда она видит меня, лицо ее начинает светиться.

— Заходи!

— Это правда?

— Что «это»?

— Что ты алкоголичка.

Улыбка вмиг гаснет. С ее лица как будто сковыривают слой краски. Оглянувшись по сторонам, как бы проверив, никто ли меня не слышал, мама заводит меня в дом. Какая-то часть моей души умирает от желания услышать, что это всего лишь очередная папина выдумка. Новая ступенька в его хитроумном плане, призванном пробудить во мне ненависть к родной матери.

Но она убирает непослушные пряди волос с лица и прячет их за уши.

— Да, — набравшись храбрости, отвечает она. — Я алкоголичка. — Она скрещивает руки на груди. — И я не выпила ни капли за последние двадцать шесть лет.

Чистосердечное признание порой заставляет плакать даже камень.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты не спрашивала, — тихо говорит мама.

Но все равно это ложь, пусть и невысказанная. Когда ты называешь несуществующую связь просто потому, что тебе хочется, чтобы она существовала, — это ложь. Ложь — это когда говоришь себе, что вы будете ходить друг к другу на обед, и обмениваться семейными рецептами, и делать еще множество вещей, которые, как мне представлялось в фантазиях, дочери делают вместе с матерями. Как будто это поможет сблизиться… Нельзя начать с того, на чем вы остановились. Так попросту не бывает.

Она протягивает руку, я отшатываюсь, и в глазах ее блестят слезы.

— Ты пришла сюда, ты была рада видеть меня, — говорит она. — Я подумала, что если скажу, то снова тебя потеряю.

— Ты пытаешься выставить себя невинной жертвой, — набрасываюсь на нее я.

— Я и была жертвой. Возможно, я не была идеальной матерью, но я была твоей матерью, Бет. И я любила тебя.

Прошедшее время.

— Меня зовут не так, — поджав губы, отвечаю я. И ухожу снова, на этот раз по доброй воле.

Однажды во время снежного бурана нас с Гретой вызвали на поиски девочки-подростка, оставившей предсмертную записку и исчезнувшей без следа. Отец, растивший ее один, сходил с ума. Дело было в Мередите, в Озерном Крае. Тамошние полицейские пытались идти по горячим следам, но снег валил такой густой, что следы мгновенно терялись.

Местным жителям в тот вечер рекомендовали оставаться дома, а потому единственным транспортом, попавшимся мне на пути, были плуги и машины-пескометы. Меня сразу же отвели к отцу девочки. Он раскачивался в кресле, прижав к губам кулак, словно боялся закричать.

— Мистер Дамато, а у Марии есть «свое» место? То, куда она ходит, когда хочет побыть одна.

Он покачал головой.

— Я о таком не знаю.

— Вы могли бы показать мне ее комнату?

Он отвел меня в типичную комнату девчонки-тинэйджера: двуспальная кровать, книжные стеллажи из ящиков из-под молока, ноутбук, гелевый светильник. Типичная-то типичная, но абсолютно чистая. Кровать застелена, на столе — ни единой бумажки. Одежда аккуратно развешана в шкафу. В мусорной корзине пусто.

Поскольку Мария Дамато успела еще и постирать всю свою одежду, Грете пришлось довольствоваться найденными в шкафу туфлями. На улице нас тут же закружило в снежном хороводе. Грета двинулась на запад, к дороге, а оттуда свернула к лесу. Время от времени она перескакивала через сугробы; иногда я проваливалась в них по колено. Стоило открыть рот — и на языке появлялся вкус льда.

Через два часа Грета прорвалась сквозь деревья и помчалась по замерзшему озеру. Подернутое снегом, оно напоминало поле. Снежинки размером с монетку застревали у меня в ресницах, липли к губам, а брови Греты как будто враз погустели и тронулись сединой. Заснеженный лед еще опаснее обычного, и мы несколько раз поскользнулись. Грета сделала один круг, другой… Наконец она остановилась и положила лапы на снежный сугроб.

Сначала я увидела волосы, смерзшиеся в твердые сосульки. Перевернув девочку на спину, я начала делать ей искусственное дыхание, когда она вдруг вскочила, отбиваясь и царапаясь, как разъяренная кошка.

— Вон отсюда, убирайся! — визжала она, а после открыла глаза и расплакалась.

Прибывшие на озеро медики сказали, что снежный покров сыграл роль изолятора и это спасло Марии жизнь. Когда мы вернулись, отец уже ждал у двери. Держа меня за руку, Мария неуверенно шагнула ему навстречу. И вдруг Грета встала между ними и глухо зарычала.

— Грета! — возмутилась я. И почувствовала, что Мария наконец успокоилась. Словно ее поддержали.

Поверьте, я много чего видела: и мальчиков с ангельскими лицами, бежавших от издевательств в школе, и подростков, взбиравшихся на водонапорные башни, чтобы умереть поближе к Богу, и хрупких девочек, прятавшихся по ночам от приятелей своих мам. Но моя задача — вернуть детей домой, а не разбираться в обстоятельствах, принудивших их к бегству. Поэтому в тот вечер я вернула Марию благодарному отцу. Я сделала то, что должна была сделать.

Через месяц мне позвонил детектив, который вел это дело, и сообщил, что Мария застрелила отца, после чего наложила на себя руки. В тот день я дала Грете добавку ее любимого корма — за то, что она понимала больше, чем иные люди…

Я вот к чему клоню: порой «поступить по правилам» не значит «принять разумное решение». Подчас, рассчитывая на бумаге, мы забываем про овраги. Иногда лучшее, что можно сделать, — это просто уйти.

Когда Софи было два года, мы с Эриком повезли ее на рыбалку. Блаженным воскресным утром мы уселись на пирсе на озере Гуз. Эрик насаживал червяка на крючок, забрасывал леску и помогал Софи держаться за удилище. Она как раз выучила слово «рыба» и, когда мы вытаскивали из воды форель или окуня, принималась хлопать в ладоши и бесконечно повторять: «Рыба, рыба, рыба…»

Я до сих пор не понимаю, как это случилось. Эрик отпустил Софи, чтобы приладить наживку, а я в это время указывала пальцем на радужную форель, которую мы только что выпустили обратно в черную, холодную воду Раздался еле слышный всплеск, как будто кто-то «пек блинчики» на глади пруда, и мы одновременно поняли, что Софи исчезла.

Спасательного жилета на ней не было: когда мы пытались его застегнуть, она отбивалась руками и ногами, и мы решили, что под нашим присмотром ничего плохого с ней случиться не может.

— Софи! — закричал Эрик, и ужас, прозвучавший в его голосе, полоснул меня по сердцу.

Я ни о чем не думала — я просто прыгнула в воду и открыла глаза. Все было словно в тумане, я поднимала ил подошвами своих ботинок, но у самого дна мелькнуло что-то яркое — и я ринулась туда.

Софи, не умевшая плавать, камнем пошла ко дну, и ее отнесло под пирс. Ухватившись за край футболки, я вытащила ее из воды и отдала Эрику. Пока я, кашляя и отплевываясь, выбиралась из пруда, он уложил Софи на грубые, видавшие виды доски пирса.

Она была слишком напугана, чтобы плакать. Все происшествие заняло не более двух минут, хотя мне казалось, что прошла вечность. Ярким пятнышком, которое я заметила в мутной воде, была цепочка, подаренная моим отцом на день рождения. На ней висела серебряная звездочка — «загадай желание».

Софи нравится слушать, как мы спасли ей жизнь. Она может слово в слово повторить все подробности случившегося, но за прошедшие годы мы отполировали их, как конскую сбрую. Она не может рассказать эту историю из первых уст, она лишь пересказывает наши свидетельства, и мы с Эриком благодарим за это Бога. Я думаю, есть вещи, которых лучше не помнить вовсе.

В конце трейлерного парка есть сухая, пыльная просека, куда Эрик ведет меня встречать закат. Там кто-то словно бы протаскивает розовую занавесь сквозь складки гор.

Костюм он так и не переодел, но хотя бы распустил узел на галстуке. Мы любуемся, как небо переливается акварельными оттенками оранжевого и фиолетового, и эта картина слишком прекрасна, чтобы быть подлинной. В паре футов от нас Софи бросает Грете теннисный мяч, а та приносит его обратно.

— Знаешь, я тут подумал: если с юриспруденцией у меня не сложится, я всегда могу устроиться в Фениксе метеорологом. Вот послушай: понедельник — сто четыре градуса, солнечно. Вторник — сто четыре, солнечно. Среда — прохладно, сто два градуса…[19]

— Эрик, — перебиваю его я. — Брось.

Он тут же умолкает.

— Ди, я просто хотел тебя немного развеселить. Фиц сказал, что у тебя выдался напряженный день.

— Ты не должен был допустить, чтобы я пропустила слушание.

— Я не виноват! Мне не сказали, на какое время оно назначено. — Он обнимает меня на талию. — Расскажи о своей матери.

Я слежу за ястребом, разрывающим ткань неба когтями и обнажающим под этой тканью россыпь мелких звезд. Заходящее солнце бьется в предсмертных конвульсиях, брызжа янтарным, розовым и черным.

— Она алкоголичка, — наконец говорю я.

Он замирает, и я понимаю, что для него это такая же неожиданность, как и для меня.

— И раньше была? — спрашивает он.

— Да. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Как ты думаешь, может, я поэтому в тебя и влюбилась?

— Надеюсь, что нет, — смеется Эрик.

— Я не шучу. Может, я не смогла исправить ее и решила поэтому исправить хотя бы тебя?

Эрик кладет руку мне на плечо.

— Ди, ты ведь даже не помнила ее.

С этим не поспоришь. Но почему я ее не помнила — потому что не могла вспомнить или потому что не хотела? Память — она ведь не постоянна. Воспоминания могут «нахлынуть», «пробудиться», «воскреснуть». Их выводят на арену, как цирковых лошадей, на потеху зрителям. Значит, когда-то они могут «схлынуть», «заснуть», «умереть» — пропасть.

Или я не права? Когда я жаловалась на пьянство Эрика, он говорил, что я валяю дурака: он выпивал всего одно пиво, а меня уже тошнило от его дыхания. Теперь я задумываюсь: а что, если во мне говорила некая «память запахов», какое-то глубинное понимание, что человек, от которого разит спиртным, рано или поздно меня огорчит?

— А еще я сегодня ездила в тюрьму.

— И как?

— По десятибалльной шкале? Минус четыре.

— Ну, возможно, не такой уж это был бесполезный день. Вполне вероятно, что ты раздобыла положительное основание для защиты.

— Это еще что такое?

— Если у твоего отца была серьезная причина забрать тебя — к примеру, пьянство матери представляло угрозу для твоего благополучия — и если он пытался добиться опеки над тобой через суд, мы, возможно, сможем его отмазать.

— Думаешь, получится?

— В любом случае это лучше, чем линия, которую планировал я.

— Какую же ты планировал линию?

— Что на самом деле тебя похитила мисс Скарлет. В библиотеке. С помощью гаечного ключа.[20]

Я качаю головой, но ему таки удается выжать из меня улыбку Стоит подумать об отце, и боль в груди поднимается, как тесто в кадушке. Я была к нему несправедлива. Если уж на то пошло, мне можно предъявить такое же обвинение — я тоже пыталась уберечь жизнь, к которой мы привыкли. Разве это преступление, когда ты настолько любишь человека, что не можешь спокойно смотреть на происходящие с ним перемены? Разве это преступление, когда ты настолько любишь человека, что взгляд твой затуманен?

Эрик бросает Грете теннисный мячик, и тот улетает куда-то в кусты. В близящихся сумерках черты его лица теряют четкость. Он может быть кем угодно. И я тоже.

ЭЛИЗА

Ты этого, скорее всего, не помнишь, но я однажды рассказывала тебе о той минуте, когда умерла моя мать. Я, тогда еще шестнадцатилетняя девчонка, была далеко от нее — она гостила у сестры в Техасе, — но вдруг проснулась среди ночи и увидела ее рядом. Она сидела на краешке кровати и касалась рукой моего лица.

— Мамуля? — прошептала я, но она тут же исчезла, оставив по себе лишь аромат туберозы — да такой сильный, что за все эти годы я так и не смогла вытравить его из кожи.

На следующее утро позвонила тетя. Захлебываясь слезами, она сказала, что произошла авария. В тот самый момент, когда я проснулась. Когда я рассказала ей о ночном визите, она удивилась не больше, чем я сама. Спроси любого верующего мексиканца, и он повторит легенду brujas: мертвые всегда возвращаются, чтобы собрать свои следы.

Все эти годы я порой чувствовала, что ты стоишь рядом со мной. Я явственно угадывала щекочущую кисточку твоих пальцев на холсте своей ладони. Набирая ванну, я слышала твой смех с той стороны двери.

И каждый раз я притворялось, что этого не было. Я покрепче зажмуривалась, или пускала шумную струю из крана, или подкручивала громкость на радио. Я не позволяла себе признаться, что в следующий раз смогу увидеть тебя только тогда, когда ты вернешься за своими следами. Сорвешь их с земли, как букет пустынных цветов, и это будет мой утешительный приз за вечную разлуку с тобой.

Девятого декабря одна тысяча пятьсот тридцать первого года Дева Мария явилась индейцу по имени Хуан Диего. Розовой клумбы, расцветшей посреди зимы, и смуглолицей Мадонны, проступившей на одеждах Хуана Диего, оказалось достаточно, чтоб убедить местного епископа возвести святилище Марии Гваделупской.

Некоторые уверяют, что Гваделупе — это Тонанцин, ацтекское божество, возникшее за много лет до происшествия с Хуаном Диего. Испанские миссионеры, узнав об этом культе среди местного населения, крестили ее как Марию Гваделупскую. Они одно упустили из виду: богиня Тонанцин прощала грехи за совершение тайных ритуалов. Этим занимались ее жрицы, brujeria. Миссионеры, по сути, разрешили индейцам-католикам навещать свою ведьму, одновременно отслуживая мессу.

Моя мать была одной из таких жриц, и я в детстве насмотрелась клиентов с самыми разными пожеланиями: кто-то хотел здоровое потомство, кто-то просил благословить новый дом или уберечь сына от армии. Стоило ей зажечь красную свечу Гваделупе и прочесть молитву Богородице — и у Дона Тарано, как по волшебству, уменьшилась разбухшая печень. После того как она помолилась Святой Каталине де Алехандрии, на семью, увязшую в долгах, посыпались несметные богатства. Но brujas знают толк и в несправедливости и могут покарать проклятием неверного мужа, а на деревенскую сплетницу наслать уродливую сыпь. Пострадавшие сразу понимают, что заслужили наказание: чары срабатывают только на провинившихся.

Мама научила меня украшать алтарь и выбирать cuchillo, научила считывать предсказания по los naipes, но в юности я колдовала только для себя. Я бы никогда не подумала, что стану bruja в Фениксе, штат Аризона, но слухи среди мексиканцев разносятся быстро, а хорошая ведьма еще никогда никому не помешала. К тому же во время магических ритуалов я тратила столько энергии, что хотя бы на несколько минут переставала винить себя за твое исчезновение.

На следующий день после твоего визита, точнее двух — одного прекрасного и одного кошмарного, мне сложно сконцентрироваться на своей клиентке. Мы сидим с ней в моем sanctuario.

— Донна Васкез, — спрашивает Джозефина, — вы слышали, что я сказала?

Вот что мне хотелось бы сказать тебе вчера: я теперь другой человек. За эти годы я изменилась — так же, как и ты. Я двадцать восемь лет ждала встречи с тобой; могу подождать еще чуть-чуть.

Пожалуйста, возвращайся…

— Заклинание не сработало, — вздыхает Джозефина.

Я пыталась заткнуть рот ее соседке, студентке из университета Аризоны, которая оклеветала Джозефину и из-за этого ее бросил мужчина. Чтобы проучить болтунью, я предложила la lengua ardiente, «горящий язык».

— А свечку вы задействовали?

В прошлый приход я дала Джозефине кусок черного воска, вылепленный в виде женской фигуры.

— Да. Нацарапала ее инициалы на лице, как вы и велели, купила в магазине самый острый соус, окунула в него иглу и воткнула прямо в восковой рот.

— А фитиль зажгли?

Джозефина кивает.

— А потом представила ее тупую лошадиную морду, как вы и велели, и задула огонь. Но на следующий день она не пришла ко мне извиняться. И что еще хуже… — Она переходит на шепот: — …после этого я нашла в углу квартиры паутину. После уборки!

Ну, это все меняет. Если найдете в чистом доме паутину, так и знайте: вас сглазили.

— Джозефина, я подозреваю, что твоя соседка — diablera.

Наряду с добрыми волшебницами — brujeria — существуют злые ведьмы. К сожалению, их чары запросто действуют на тех, кто ни в чем не провинился.

— Но Рене даже не мексиканка, — говорит Джозефина. — Она вообще из Нью-Джерси.

— Если она на самом деле diablera, то запросто могла соврать, чтобы сбить вас с толку.

Джозефина, похоже, не верит мне.

— Но… У нее такие пышные волосы…

Я встаю.

— Если вам не нужна моя помощь…

— Нет-нет, очень нужна!

— Хорошо. Тогда наберите полную столовую ложку кладбищенской земли и смешайте с чайной ложкой оливкового масла. Причем смешивайте указательным пальцем на левой руке, только им! Посыпьте смесь черным перцем, потом обмажьте ею фотографию Рене, например из выпускного альбома, и закопайте на погосте.

Джозефина с ужасом смотрит на меня.

— И что с ней произойдет?

— По мере того как фотография будет гнить, вашей соседке будет все хуже. К ближайшему новолунию она уже извинится за то, что оболгала вас, и переведется в колледж в другом штате.

На лице Джозефины сияет улыбка. Она вытаскивает из кармана джинсов мою стандартную таксу — десять долларов.

— Спасибо, донна Васкез, — с чувством произносит она, когда в дверь заглядывает Виктор.

Он никогда не одобрял мою вторую работу, сколько я ни убеждала его, что это не профессия, а призвание. В скором времени я наловчилась принимать посетителей тайком. Не то чтобы я пыталась врать собственному мужу — просто так было проще для нас обоих. Мы притворялись, что я покончила с магией, хотя знали, что это не так.

— Это Джозефина, — представляю я. — Мы вместе занимаемся волонтерской работой в музее естественных наук.

Джозефина еще раз благодарит меня и уходит, сославшись на важную лекцию. Когда мы с Виктором остаемся наедине, он обнимает меня за плечи и начинает легонько массировать мне шею.

— Как ты себя чувствуешь?

После того как ты вчера ушла, я прорыдала несколько часов подряд, а он сидел рядом и подавал мне салфетки. И на это есть три причины. Во-первых, он хотел поддержать меня морально. Во-вторых, он меня любит. А в-третьих, он хотел напомнить мне, что я не должна топить свои печали на дне стакана, что бы ни стряслось.

— Нормально. Пока что нормально.

— Она вернется, Элиза, — заверяет меня Виктор.

Ты пропала из моей жизни на двадцать восемь лет — но почему тогда, проведя в твоем обществе всего лишь час, я так остро переживаю твое отсутствие?

Виктор гладит меня по голове. Иногда мне кажется, что он испытывает боль всякий раз, когда меня ранят. Если бы ты росла вместе со мной, я бы непременно дала тебе совет: выйди за мужчину, который любит тебя больше, чем ты его. Ибо я испробовала оба варианта и могу сказать: когда ты любишь больше, никакое колдовство в мире не восстановит нарушенное равновесие.

С твоим отцом я познакомилась, когда он пытался меня спасти. Я тогда работала в страшной глуши, в баре, куда частенько наведывались байкеры. И учти, не те чистенькие студентики, которые напиваются, а потом, когда их машины ломаются, ходят с перемазанными маслом руками. Он застал нас как раз в тот момент, когда двое «Ангелов ада» прижали меня к стене, а третий метал в меня дротики. И твой отец тигром кинулся на самого крупного.

Как выяснилось, я была в безопасности: байкеры были моими завсегдатаями, и мы время от времени устраивали шоу для зевак. Но в Чарли я влюбилась мгновенно. Дело было даже не в его красоте и не в отчаянном героизме. Нет, голова у меня пошла кругом от того, что он первый поверил: я стою того, чтобы меня спасти.

Я принадлежала к тому призрачному племени мексиканцев, которые обычно мелькают на заднем плане американской жизни: мы их горничные, официанты, садовники. В баре я очутилась просто потому, что не могла и строчки прошить ровно, а значит, о карьере портнихи можно было забыть навек. К тому же мне нравилась эта работа. Дрожжевой запах пива, доносящийся из крана, навевал мысли о тех местах, где росла эта пшеница, о тех местах, где мне не суждено побывать. Каждый посетитель, выходивший в эти двери, уносил с собой частицу меня — и мне казалось, что такими темпами я рано или поздно исчезну вообще.

В качестве благодарности я угостила твоего отца пивом. Он, наверное, даже не заметил, как у меня дрожали руки. Я даже пролила немного на стойку. Внимание Чарли привлекли мои джинсы, исписанные строчками из понравившихся мне стихов. Я коллекционировала слова, как другие коллекционируют ракушки или бабочек. «Я б лучше брал уроки пения у птицы», — прочел он вслух, но конец фразы э. э. каммингса[21] скрылся в складках ткани на бедре.

— «Чем миллионы звезд отучивал от танца», — закончила я.

— А почему это написано у тебя на ноге?

— Потому что на куртке закончилось место.

— Ты, наверное, учишься на филолога.

— Филологи курят гвоздичные сигареты и произносят слова типа «деконструкция» и «ономатопея», просто чтобы услышать свой голос.

Он засмеялся.

— Ты права. Я однажды встречался с лингвисткой. Она даже на стираное белье и гренки смотрела в контексте «Потерянного рая».[22]

Я неплохо знала мужчин. Мама научила меня читать предложения, которых они не произносят вслух, и завещала носить на левом запястье красный шнурок, отгонявших тех, которые видели во мне лишь очередной этап, а не пункт назначения. По горькому миндальному запаху, исходившему от кожи мужчины, я могла определить, изменял ли он своим бывшим. Но я знала лишь мужчин, похожих на себя, — мальчишек, которым сны по-прежнему снились на испанском, которые верили, что на удачу нужно зажечь красную свечу, а злословить о своих девушках нельзя, потому как наутро можешь проснуться с языком, прилипшим к нёбу. А мужчины вроде Чарли учились в университетах, сражались с математическими теоремами и смешивали химикаты в колбах, чтобы наблюдать симпатичные клубы незримых газов. Мужчинам вроде Чарли нечего было делать с девушками вроде меня.

— Если ты не учишься на филфаке, чем же ты тогда занимаешься? — спросил он.

Я взглянула на него как на сумасшедшего: он что, не видит четырех стен вокруг меня? Или, может, решил, что я торчу здесь ради красивых пейзажей? С другой стороны, я хотела, чтобы он понял: моя работа — это еще не вся я. Я хотела, чтобы он считал меня загадочной, не похожей на других, кем угодно, только бы не разгадал, кем я была на самом деле: простой мексиканской девчонкой, живущей в мире, отличном от его. Поэтому я заявила:

— Я гадаю по los naipes.

— Таро? Я в это не верю.

— Тогда тебе и терять нечего. — Я раскрыла деревянную шкатулку, в которой хранились мои маленькие помощники, и вынула их, как обычно, левой рукой. Затем прочла молитву. — Хочешь узнать, сбудется ли твое желание?

— Какое еще желание?

— А это уж тебе решать.

Губы его так долго раздвигались в улыбке, что я уже опустила взгляд.

— Ладно. Предскажи мне будущее.

Я попросила его трижды сдвинуть колоду (в честь Святой Троицы) и вернуть ее мне. Затем выложила девять карт: четыре крестом, пятая и шестая — по краям, седьмая — у основания, восьмая — рядом, снизу, а последняя — в самом центре.

— Первая карта, — сказала я, переворачивая, — покажет твое нынешнее состояние.

Это оказалась семерка жезлов.

— Господи, хоть бы это оказались деньги! У меня мотор совсем рассыпается.

— Это означает «послание», — сказала я. — Истина не может таиться вечно. Следующие три карты расскажут, кто поможет тебе познать ее. — Я перевернула карты. — Интересно. Влюбленные. Это, как ты мог уже догадаться, счастливая пара. Некая романтическая связь поможет тебе добиться того, чего ты хочешь. Карта Силы — это не так хорошо, как тебе кажется: она велит тебе не откусывать больше, чем ты можешь проглотить. Но я думаю, Колесница перечеркивает Силу, потому что она могущественна и означает, что тебе в конечном итоге повезет. — Я перевернула пятую и шестую карты. — Восьмерка жезлов — это предупреждение, чтобы ты не совершал ничего дурного, того, что может тебя погубить… А эта карта, Висельник… Ты в последнее время не совершал никаких преступлений? Потому что обычно Висельник означает именно это: исправься, а не то Бог тебя покарает, если закон не успеет первым.

— Я вчера перешел улицу на красный свет, — сознался Чарли.

Седьмая и восьмая показывают врагов, сплотившихся против него.

— Это прекрасные карты, — сказала я. — Это ребенок, который очень важен для тебя и который вносит гармонию в твою жизнь.

— Я, если честно, никаких детей не знаю.

— Может, брат или сестра? Ни племянников, ни племянниц?

— Даже двоюродных нет.

Я начала вытирать стойку, хотя она была абсолютно чистая.

— Может, это твой ребенок. Который родится позже.

Тогда он коснулся карты.

— И как она будет выглядеть?

Это были кубки.

— Светлокожая и темноволосая.

— Как ты, — сказал он.

Покраснев, я тут же взялась за последнюю карту.

— Она покажет, сбудется ли твое желание или этому помешают предыдущие.

Карта оказался семеркой чаш — свадьба или союз, о котором он будет жалеть до конца своих дней.

— Так что же? — нетерпеливо спросил Чарли. — Сбудется?

— Конечно, — соврала я и поцеловала его, перегнувшись через план наших жизней.

Я так и не смогла тебя забыть.

Где-то в подполе гаража до сих пор хранятся коробки с подарками на Рождество и дни рождения — с подарками, которые ты так и не открыла. Там лежат плюшевые звери и браслеты с брелоками, расшитые блестками тапочки и карнавальные костюмы, которые пришлись бы тебе впору в четыре года. Когда Виктор понял, что я покупаю это все для тебя, он очень расстроился. Сказал, что это нездорово, и заставил пообещать, что я прекращу. Не все понимают, как можно забрасывать два лассо одновременно: одно лассо надежды и одно — горя.

Когда в начальной школе, куда ты должна была ходить, праздновали выпускной, я пришла в актовый зал и слушала, кем мечтают стать чужие дети: палеонтологом, звездой эстрады, первым астронавтом на Марсе. Я представляла, что заплету тебе косы, хотя к тому времени это была бы слишком детская прическа. Твое шестнадцатилетие я отпраздновала в «Балтиморе», где попросила официанта — такого нелепого в черном смокинге и белой манишке — подать чай на двоих, хотя ты не сидела со мной за столом.

Я не утратила надежды, что ты вернешься домой, но перестала этого ждать. Человек устает, когда от каждого звонка в дверь или по телефону спирает дыхание. Сознательно или нет, но человек рано или поздно принимает решение разделить свою жизнь на «до» и «после», зыбкой перегородкой служит сама утрата. Ты можешь ее обходить, можешь смеяться, улыбаться и жить как ни в чем не бывало, но достаточно обернуться — и ты понимаешь, что в самом сердце твоей жизни зияет пустота.

Когда любишь человека больше, чем он тебя, то готова на что угодно, лишь бы склонить чашу весов в другую сторону. Ты одеваешься так, как нравится ему. Ты употребляешь его любимые выражения. Ты убеждена, что тебе нужно просто воссоздать себя в его образе — и тогда он возжелает тебя с той же силой, с какой ты желаешь его.

Возможно, ты лучше всех остальных поймешь, что произошло между мною и Чарли. Когда тебе постоянно твердят, что ты — это не ты, а кто-то другой, ты начинаешь в это верить. Ты живешь навязанной тебе жизнью. Но будь осторожна: маска, которую ты носишь, в любой момент может соскользнуть. И ты задумываешься, как он поступит, когда узнает правду. Ты знаешь, что он неизбежно будет в тебе разочарован.

Признаюсь, было время, когда я считала, что добилась от него достаточной любви. Тебе было всего полгодика, и я забеременела снова. Чарли сбегал с работы в обеденный перерыв и приходил домой, просто чтобы приложить ухо к моему животу. «Мэтью Мэтьюс, — примерял он имена, а я заливисто смеялась. — Банджо. Шестерня. Кортизон — Корт сокращенно». Он приносил мне чудесные гостинцы из аптеки: шоколадные батончики, масло какао, заколки для волос в виде бабочек.

На двадцать первой неделе оболочка плода разорвалась. Сам малыш был в идеальной форме — крохотный мальчишка размером с сердце взрослого человека. Я подхватила инфекцию, открылось кровотечение. Меня отвезли к гинекологу и удалили матку. Врачи говорили множество непонятных слов — «атония матки», «артериальное лигирование», «диссеминированная интраваскулярная коагуляция», — но я слышала лишь одно: у меня больше не будет детей. Пусть никто не говорил мне этого напрямую, но я знала, что виновата сама, что это во мне проснулся какой-то дремлющий порок. Выписавшись из больницы, я поняла, что Чарли тоже знает об этом. Он не мог смотреть мне в глаза. Старался как можно дольше задерживаться на работе. И забирал тебя с собой.

Я была не дура выпить еще до знакомства с твоим отцом, но я уверена, что в алкоголичку меня превратил тот выкидыш. Сначала я пила, чтобы не видеть упрека в глазах Чарлза. Потом пила, чтобы он понял, какое я ничтожество. Я пила, чтобы потерять способность чувствовать хоть что-то, а главное — его прикосновения. Наверное, я думала, что если сама заставлю его отдалиться, то он не сможет меня бросить.

Но прежде всего я пила потому, что это помогало мне почувствовать, как твой маленький братец плавает во мне, словно серебристая рыбка. Я слишком поздно поняла, что привязанность к утраченному ребенку может стоить мне ребенка, которого я родила.

Я сейчас уже не вспомню точный момент, когда решила развернуть свою жизнь на сто восемьдесят градусов, зато отчетливо помню, что меня подтолкнуло. Мне было страшно, что следователь, ведущий дело о твоей пропаже, позвонит сообщить мне новости, а я буду валяться в отключке. Или что ты — о чудо! — появишься на пороге, а я в это время буду бухать в каком-то кабаке. И мне по сей день больно признавать, что тебе пришлось исчезнуть, чтобы я нашла себя. Через два года после похищения я бросила пить — и с тех пор даже не притронулась к алкоголю.

Следователь, который вел твое дело, вышел на пенсию в тысяча девятьсот девяностом году и живет в плавучем доме в Лейк-Пауэлл. Он присылает рождественские открытки с фотографиями своей жены и себя. Это он позвонил мне сказать, что тебя нашли. Но еще до того как зазвонил телефон, я открыла лоток яиц — и все они оказались треснутыми. И я видела, как муравьи вырисовали твои инициалы на моем подъезде. Когда раздался звонок от детектива ЛеГранда, я уже знала, что он скажет.

Для себя в los naipas существует всего одно гадание — El Evangelio. Четырнадцатью картами нужно выложить контур Евангелия, а пятью — крест. Когда я впервые попробовала этот расклад, я только постигала премудрости гаданий. Потом я на много лет прекратила гадать, потому что Шут появлялся слишком часто и всегда — в самых неожиданных местах. Но после твоего исчезновения я гадала каждое воскресенье. И каждый раз в кресте появлялись два основных аркана. Четырнадцатый — Умеренность — велел мне воздерживаться от поспешных поступков, о последствиях которых я бы сожалела всю оставшуюся жизнь; пятнадцатый — Дьявол — уверял, что кто-то меня обманывает.

После звонка детектива ЛеГранда я разложила los naipas — пускай не воскресным вечером, пускай не в своем sanctuario, а просто на кухонном столе. Дьявол и Умеренность, как обычно, оказались в кресте. Но на сей раз там оказались еще две карты, которых я прежде не видела. Первая — Звезда, самая мощная карта в колоде Таро, которая нейтрализует все соседние. В соседстве с Дьяволом она означала, что мой давний враг скоро поплатится за свои прегрешения. Отныне твой отец бессилен.

Второй же незнакомой картой был туз жезлов — и даже самая неопытная bruja скажет тебе, что он сулит хаос.

Тебе достались мои волосы и моя улыбка. И упрямство мое ты тоже унаследовала. Мое ушедшее существо — я сама, только много лет назад — как будто взывало ко мне, тщилось предупредить о том, что уже не исправить.

Ты рассказала мне, что помнишь из своего детства, но не спросила, что помню я. Если бы я услышала этот вопрос, то ответила бы: «Все». Начиная с того момента, как ты явилась на свет и свернулась неподвижной улиткой у моей груди, которую скрывал застиранный больничный халат, и заканчивая тем последним поцелуем, когда Чарли забирал тебя на выходные. Это был небрежный поцелуй, я даже промазала и чмокнула воздух. Ведь я была уверена, что смогу коснуться твоей щеки еще тысячу раз.

После твоего исчезновения я поехала в Мексику повидаться с bruja, учившейся вместе с моей матерью. Она жила в коттедже с тремя голубыми игуанами, которые хозяйничали где им заблагорассудится и, по слухам, были когда-то людьми, но обидели эту женщину и жестоко за то поплатились. Я пришла к ней тринадцатого июня, на праздник Сан-Антонио де Падуа. В коридоре толпились страждущие и, чтобы скоротать время, обменивались своими невеселыми историями. Там была женщина, забывшая бабушкино бриллиантовое кольцо в туалете; старичок, потерявший купчую на дом; мальчишка с фотографией пропавшего пса и священник, переживший кризис веры. Я ждала молча, наблюдая, как рыжие петухи выклевывают остатки зерна из кукурузных початков, разбросанных по двору. Когда подошла моя очередь, я шагнула в sanctuario и вручила bruja обязательную статуэтку Сан-Антонио вместе с запиской, где указала свою потерю.

Она шепотом помолилась и, обернув статуэтку бумагой, перевязала ее красной лентой.

— Сто песо, — потребовала она.

Я расплатилась и поехала на север, пока не увидела первый водоем на своем пути. Остановившись, я бросила туда эту «посылку» и дождалась, пока она — по моим расчетам — опустилась на дно.

Сан-Антонио считается покровителем всего пропавшего. Сделай ему подношение в его праздник, и твоя пропажа вернется в течение года. Если она, конечно, не уничтожена полностью.

Я ездила к этой колдунье каждый год, пока она не умерла, и каждый раз просила об одном. И из года в год, не видя тебя, я не винила ни ее, ни самого святого. Я считала, что это моя вина, что я забыла что-то указать, что-то напутала в своем письме, увеличивавшемся из года в год. Первоначальный абзац превратился в стихотворение, а оно — в шедевральную поэму. Триста шестьдесят четыре дня в году я посвящала совершенствованию этой записки, которую в июне отвезу bruja, если ты до того времени не вернешься.

И хотя эта bruja давно уже умерла, я, кажется, наконец поняла, что должна была написать. Двадцать восемь лет — это довольно внушительный срок, за это время я смогла определить, за что люблю тебя. И все очевидные резоны оказались ложными: не за то, что ты плавала прямо у меня под сердцем; не за то, что ты сохраняла юность, сочившуюся из меня ежедневно, как кровь; не за то, что когда-нибудь, когда я стану совсем беспомощной, ты позаботишься обо мне. Любовь — это не уравнение, как бы ни убеждал меня в этом твой отец. Любовь — это не договор, любовь — это не счастливый конец. Это грифель под мелом, земля под домом, кислород в воздухе. Это то место, куда я возвращаюсь, куда бы ни уходила. Я любила тебя, Бетани, потому что тебя мне не нужно было добиваться. Ты пришла в этот мир полная любви ко мне, пускай я порой твоей любви и не заслуживала.

IV

Порою вещи забывают, как они прекрасны, И мы обязаны их заново учить.

Галвей Киннелл. Святой Франциск и свинья

ЭРИК

В тринадцать лет я повстречал идеальную девочку. Она была примерно моего роста, с шелковистыми волосами и глазами цвета грозового неба. Ее звали Сондра. Пахла она неспешными летними воскресеньями — свежескошенной травой и прохладными брызгами, и я ловил себя на том, что всякий раз норовлю прижаться к ней, чтобы вдохнуть этот запах.

Рядом с Сондрой я представлял себе вещи, о которых прежде не задумывался. К примеру, каково это — шагать босиком по краю вулкана? Или: где набраться терпения, чтоб пересчитать все звезды на небе? Причиняет ли старение физическую боль? Меня занимали поцелуи. Как повернуть голову? Запомнят ли ее губы прикосновение моих, как подушка каждую ночь повторяет изгиб, чтобы принять мою голову?

Я не заговаривал с ней, потому что она значила для меня гораздо больше, чем можно было выразить словами.

Я шел рядом с ней, когда она вдруг превратилась в кролика и юркнула под забор у моего дома.

На следующее утро, когда я проснулся, мне было плевать, что этой девочки не существовало, что я просто придумал ее. Но, достав из холодильника молоко для хлопьев, я неожиданно для самого себя разрыдался. Только слезы и помогали мне дожить до следующей минуты. Я часами сидел на лужайке, высматривая кролика в кустах.

Иногда мы сами не знаем, что видим сны; мы даже вообразить не можем, что давно уже уснули.

Я до сих пор время от времени вспоминаю о ней.

Наша первая неделя в Аризоне тянется мучительно долго. Я погружаюсь в премудрости местного судопроизводства; я вброд перехожу глубокую реку обвинительных улик. Окружающее пробуждает в Делии все новые воспоминания — обрывки былой жизни, от которых у нее на глазах выступают слезы. Набравшись храбрости, она еще пару раз навещает отца и подолгу гуляет с Софи и Гретой.

Однажды утром я просыпаюсь и вижу, что трейлер Рутэнн горит. Дым клубится над крышей густым серым облаком. Я врываюсь внутрь и зову свою дочь, которая проводит там больше времени, чем с нами. Но внутри, как ни странно, огня нет. Там не видно даже дыма. И Софи и Рутэнн там тоже нет.

Я выбегаю на задний двор. Рутэнн сидит на пне, Софи — у ее ног. Плюмаж серого дыма, который я заметил перед домом, поднимается от небольшого костра: два куска шлакобетона, а сверху — тонкий плоский камень. Капля воды на раскаленном камне шипит и приплясывает. Не глядя на меня, Рутэнн берет полную миску какого-то голубого месива и черпает оттуда полную ложку. Ладонью она тонким слоем размазывает его по раскаленной поверхности. Когда лепешка затвердевает, Рутэнн берет тонкую, как луковая кожица, тортилью и кладет ее поверх той, что уже жарится на камне. Завернув края и подвернув тесто снизу, она получает конус, который и передает мне.

— Это тебе не «Макдональдс», — говорит она.

На вид — да и на вкус — яство напоминает кальку. Тесто липнет к нёбу.

— Из чего это сделано?

— Маис, шалфей, вода. Ах да, и пепел, — добавляет Рутэнн. — Piki сразу не распробуешь, надо привыкнуть.

Но моя дочь, которая ни за что не станет есть кривые макароны и заставляет меня срезать корки с хлеба и резать ломти строго по диагонали, а не пополам, уплетает piki, как будто это конфеты.

— Сива вчера помогла мне смолоть кукурузную муку, — говорит Рутэнн.

— «Сива» — это Софи, — уточняет Софи.

— Это переводится как «младшая сестра», — поправляет ее Рутэнн. — Но ты права, это ты.

Она размазывает новый круг голубого месива на пылающем камне, пришлепывает его и переворачивает — все одним движением.

— Ты не закончила сказку, Рутэнн. — Софи косится на меня через плечо. — Ты ее перебил!

— Простите.

— Это сказка о кролике, которому было очень жарко.

Я вспоминаю о Сондре.

Рутэнн складывает еще один piki и, обернув его бумажным полотенцем, протягивает Софи.

— На чем я остановилась?

— Наступила большая жара, — говорит Софи, усаживаясь перед Рутэнн по-турецки. — И животные упали духом.

— Да, и хуже всех себя чувствовал Сикьятаво — Кролик. Шерсть его покрылась красной пылью, в глазах жгло от сухости. Он захотел проучить солнце. — Она скручивает еще один конус piki. — И вот поскакал Кролик на край света, где каждое утро встает солнце. Всю дорогу он тренировался стрелять из лука. Когда он наконец туда добрался, солнце взошло на небо. Кролик подумал, что солнце трусит, и решил дождаться его возвращения. Но солнце видело, как Кролик тренировался, и решило над ним подшутить. Понимаешь, в те времена солнце всходило не так медленно, как сейчас. Оно взлетало на небо одним рывком. Поэтому на следующий день солнце откатилось подальше от своего обычного места и запрыгнуло на небо. Пока Кролик вставил стрелу, натянул тетиву и прицелился, солнце было уже так высоко, что он в жизни до него не достал бы. Кролик принялся топать ногами и кричать, но солнце только смеялось над ним. Но однажды утром, — продолжает Рутэнн, — солнце потеряло бдительность. Оно замешкалось перед прыжком — и стрела Кролика пронзила его бок. Кролик был очень рад! Он подстрелил само солнце! И вдруг, подняв голову, он увидел, что сквозь рану вытекает огонь. Весь мир, казалось, загорелся. — Она встает. — Кролик побежал к тополю, потом к саркобатусу, но ни один, ни другой не согласились его спрятать: боялись сами сгореть. И тут вдруг его кто-то позвал: «Сикьятаво! Прячься подо мной! Скорее!» Это был маленький зеленый кустик с цветами, похожими на хлопок. Кролик только успел нырнуть под него, как на куст набросились языки пламени. Все зашипело и затрещало, а потом наступила тишина. — Рутэнн смотрит на Софи. — Земля стала черной, все выгорело, но пожар прекратился. Крохотный кустик, спасший Кролика, был уже не зеленым, а желтым. И с тех пор он желтеет, стоит появиться солнцу.

— А что случилось с Кроликом? — спрашивает Софи.

— Он очень изменился. На мехе у него появились коричневые подпалины. И знаешь, он уже не такой смельчак! Вместо того чтобы сражаться, он убегает и прячется. Да и солнце теперь другое. Оно стало ярким, чтобы никто не мог долго на него смотреть, — а значит, не успел бы прицелиться и выстрелить.

Рутэнн хрустит костяшками пальцев. Серебряные и бирюзовые кольца подмигивают, как светлячки.

— Давай-ка приберем, — говорит она Софи. — А потом, если папа разрешит, можем сходить на гаражную распродажу по соседству и набрать там всякой полезной всячины.

Софи убегает в дом, оставив нас наедине.

— Вы не обязаны с ней нянчиться.

— Приятно, когда рядом есть ребенок, готовый слушать мои сказки.

— А свои дети у вас есть?

Морщины на лице Рутэнн становятся глубже.

— Когда-то у меня была дочь.

Нас всех, наверное, можно разделить по этому признаку: те, кому повезло сберечь своих детей, и те, кто их лишился. Прежде чем я успеваю подобрать слова в ответ, Софи выбегает с полным ведром песка в руках. Она переворачивает его над костром и сгребает истлевшие угли в кучу. К коленкам ее взмывает облачко сажи.

— Соф, — говорю я, — если будешь себя хорошо вести, можешь побыть с Рутэнн еще немножко.

— Конечно, она будет хорошо себя вести! — заверяет меня Рутэнн. — В тех краях, откуда я родом, имена детям дают бабушки, а манеры — дедушки. У непослушных просто нет дедушек, которые объяснили бы им, что такое «плохо». А у тебя же есть дедушка, Сива? — Она отдает Софи миску с остатками кукурузного месива. — Отнеси в кухню.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы покусывать меня за шею. Я вспоминаю кролика с его луком..

— Спасибо, Рутэнн.

Она слабо улыбается мне.

— Смотри не промажь, Сикьятаво, — предостерегает она и уходит в дом вслед за Софи.

В семьдесят седьмом году в Аризоне человек мог отвезти свою дочь на другой конец страны, и это считалось похищением. К семьдесят восьмому году законы изменились, и за тот же поступок инкриминировали уже превышение опекунских прав, а это гораздо менее серьезное преступление.

— Эх, Эндрю, — бормочу я, корпя над книгами в арендованном конференц-зале «Хэмилтона, Хэмилтона». — Неужели нельзя было подождать еще пару месяцев?

В отчаянии я хватаю какой-то юридический талмуд и, размахнувшись, едва не попадаю в Криса, который как раз входит в комнату.

— Что с тобой? — спрашивает он.

— Клиент у меня — идиот.

— Естественно. Не был бы идиотом, не нанял бы адвоката. — Крис присаживается и откидывается на спинку стула. — Ох, знал бы ты, что пропустил вчера! Только представь: рыжая деваха по имени Лотос — и волосы, и имя настоящие — идет со мной в мужской туалет «Безумного Геккона» и наглядно демонстрирует, каких гибких женщин берут в тренеры по йоге. Плюс у нее есть подруга, которая умеет поднимать винный бокал пальцами ног. — Он улыбается. — Знаю, знаю. Ты, считай, женат. Но все же… От головы ничего нет?

Увы, ничего.

— Тогда мне срочно нужно выпить кофе. Тебе со сливками? Сахар нужен?

— Я не пью…

— Одну минуту! — И он вскакивает с места.

Меня прошибает холодный пот, стоит только представить дымящуюся, ароматную чашку в считаных дюймах от себя. Люди, в основной своей массе, не понимают главного: того промежутка между моментом, когда ты берешь чашку в руку, и моментом, когда выливаешь ее содержимое в раковину. В этом промежутке, по длительности не превышающем одну мысль, желание разрастается до таких колоссальных размеров, что голос разума умолкает под его напором. И прежде чем ты успеваешь хоть что-то возразить, кофе уже касается твоих губ…

Чтобы отвлечься, я листаю многочисленные кодексы Аризоны в надежде выяснить, существуют ли какие-нибудь оправдания для случаев похищения. И наконец мне на глаза попадается нужный абзац:

§ 13–417. Оправдывающие основания. Поведение, в ином случае являвшееся бы составом преступления, считается оправданным, если человек, находясь в здравом уме и трезвой памяти, был вынужден совершить противоправные действия и не мог избежать причинения ущерба, по масштабу не превышающего ущерб, который был вынужден предотвратить.

Проще говоря: «У меня не было другого выхода».

Жена-алкоголичка — это еще недостаточный повод, чтобы красть ребенка. Однако если я смогу доказать, что Элиза была алкоголичкой, что она не могла должным образом заботиться о дочери, что органы опеки и полиция были поставлены в известность, но не предприняли своевременных мер… Что ж, тогда у Эндрю есть шанс выйти сухим из воды. Присяжных можно будет убедить, что Эндрю испробовал все прочие варианты, что ему не оставалось ничего другого, кроме как забрать дочь и пуститься в бега… При условии, что Эндрю сможет убедить в этом меня.

Крис возвращается в конференц-зал.

— Держи! — Он толкает кружку по полированной столешнице в мою сторону. — Завтрак для чемпионов. А теперь извини, но я пойду поищу хирурга, который сможет ампутировать мне голову.

Он уходит, а я смотрю на чашку. От нее поднимается ароматная струйка пара. Я не пил кофе уже много лет, но до сих пор помню его восхитительную горечь. Я делаю глубокий вдох. После чего бросаю полную чашку — плевать на фарфор! — в мусорное ведро.

Офицер, обслуживающий приемную зону тюрьмы, кивает мне:

— Заходите в любую свободную.

Утро тихое, все двери заперты, лампы погашены. Я открываю первую дверь направо, жму на выключатель — и вижу весьма неожиданную картину: какой-то зек, спустив полосатые штаны до щиколоток, трахает свою адвокатессу прямо на столе для совещаний.

— Сукин сын! — рявкает мужчина, подтягивая трусы.

Женщина растерянно мигает, ослепленная внезапной вспышкой, и пытается вернуть на место свою обтягивающую юбку, но мимоходом сваливает на пол гору папок.

— Дайте-ка угадаю, — добродушно говорю я ей, — вы, должно быть, обсуждаете ваше членство в адвокатской коллегии?

Извинившись, я перехожу в соседнюю комнату и дожидаюсь Эндрю. Когда он заходит, я все еще думаю об этой адвокатессе — ее, пожалуй, уместно было бы назвать «защитница по назначению сюда» — и улыбаюсь.

— Что тут такого смешного? — интересуется Эндрю.

Еще неделю назад я бы рассказал ему эту историю за десертом. Но сейчас Эндрю носит такой же полосатый костюм и розовые трусы, а это весьма отрезвляющий факт.

— Да ничего. — Я смущенно откашливаюсь. — Послушайте, нам нужно кое-что обсудить.

Предъявить клиенту оправдывающие основания можно правильно и неправильно. Вы, в общем-то, объясняете ему, где находится эвакуационный выход, а потом добавляете: «Ну, если бы у вас была стремянка, чтобы долезть до него, то вы бы вышли на свободу», — и молитесь, чтобы у него в нагрудном кармане таки оказалась складная лестница. И пусть стремянка не поместится ни в одном нагрудном кармане, и пускай у него в жизни не было стремянки — главное, что он тут же отзывается: да, есть. Вам как адвокату нужно лишь намекнуть присяжным, что стремянка имеется; совершенно не обязательно ее показывать.

Иногда клиент понимает, что вы затеяли, иногда — нет. В лучшем случае вы вызываете главного свидетеля, в худшем — просите соврать, чтобы у вас было хоть жалкое подобие защиты.

— Эндрю, — осторожно начинаю я, — я внимательно изучил выдвинутые вам обвинения, и мне кажется, что мы таки сможем провести линию защиты. Если в двух словах, то смысл таков: дома царила настолько ужасная обстановка, что у вас не оставалось иного выхода и вы вынуждены были насильно забрать Делию оттуда. Но есть одно «но». Чтобы мы смогли воплотить этот план в жизнь, вы должны будете доказать, что исчерпали все законные способы решения проблемы. — Я даю Эндрю время переварить новую информацию. — Делия сказала мне, что ваша бывшая жена была алкоголичкой. Возможно, это мешало ей должным образом исполнять материнские обязанности…

Эндрю нерешительно кивает.

— Возможно, вам казалось, что вы должны стать опекуном Делии из-за…

— А разве не…

Я поднимаю руку, не дав ему договорить.

— Вы звонили в полицию? Или в службу социального обеспечения? Вы пытались пересмотреть решение суда?

Эндрю ерзает на стуле.

— Я думал об этом, но понял, что лучше не надо.

Сердце у меня обрывается.

— Почему?

— Ты же видел мой «послужной список» у прокурора…

— Кстати, что это, черт возьми, такое?

Он пожимает плечами.

— Да ничего особенного. Глупая драка в баре. Но я тогда провел ночь в тюрьме. В те времена суд автоматически отдавал ребенка матери, даже если у отца была безупречная биография. А уж если у тебя были нелады с законом — прощайся со своей доченькой. — Он смотрит мне в глаза. — Я боялся, что если подам жалобу на Элизу, то они поднимут архивы и решат, что мне даже проведывать ее нельзя, не то что требовать опеки.

Оправдывающие основания можно подключить только тогда, когда у обвиняемого не оставалось возможности добиться своего законным путем. А Эндрю обрисовал совсем другую картину. Он даже не пытался прибегнуть к закону — сразу кинулся вершить собственную справедливость. Но я не говорю ему, что это признание рушит всю защиту; я лишь киваю. Первое правило адвокатуры гласит: ваш клиент всегда должен видеть свет в конце тоннеля. Клиент должен верить, что не все потеряно.

Если присмотреться, отношения между адвокатом и подзащитным во многом напоминают отношения между ребенком и спившимся родителем.

— Я пытался, честно, — продолжает Эндрю. — Я несколько месяцев терпел. Я даже отвез ее домой в тот день, когда мы уехали…

Я резко вскидываю голову. Это что-то новенькое.

— Что-что?!

— Бет забыла свое одеяльце, а она с ним вообще не расставалась. И я знал, что она не сможет быть счастлива без него. Поэтому мы вернулись. Ох и бардак же был в доме: гора немытой посуды в раковине, пустой холодильник, всюду валялась какая-то гниль…

— А где в это время была Элиза?

— В гостиной. Без чувств.

Я вдруг отчетливо представляю это: женщина лежит на диване ничком, рука ее свисает к полу, диванные подушки пропитаны разлитым бурбоном. Но у женщины, которую я вижу, волосы не черные, как у Элизы Васкез. Она блондинка в оранжевых капри. Любимая одежда моей матери.

Все мои воспоминания о матери пропахли алкоголем, даже самые светлые: когда она, к примеру, целовала меня на ночь или поправляла мне галстук перед выпускным вечером. Ее болезнь была ароматом — тем, который я ненавидел в детстве и который обожал, повзрослев. Если меня попросят назвать пять случайных эпизодов из детства, как минимум в трех из них будут присутствовать пьяные выходки моей мамы. Однажды, допустим, когда подошла ее очередь возглавить родительский комитет, целый отряд бойскаутов застал ее пляшущей в нижнем белье. На соревнованиях по велотреку она уснула. А когда ей хотелось наказать себя, затрещину получал я.

Эти воспоминания — как колонны, на которых я возвел свою жизнь. Но за ними прячутся другие, и выглядывают они только тогда, когда моя оборона слабеет. Тот туманный осенний день, когда мы сидели на корточках и наблюдали, как муравьи строят свой дом прямо на асфальте. Те песни с перевранными мелодиями, которыми она будила меня поутру. То летнее веселье, когда она громоздила на лужайке кучу мусорных мешков и включала шланг — это были наши самодельные водные горки. Стоило немного подкорректировать освещение — и ее взбалмошность оборачивалась спонтанностью. Нельзя возненавидеть человека, пока не поймешь, как его любить.

Но лучше ли иметь «временную» мать, чем жить без матери вовсе?

Эндрю прочел мои мысли.

— Ты же сам знаешь, каково это, Эрик. Если бы ты мог выбирать, то разве согласился бы жить в такой семье?

Нет. Я не согласился бы жить в семье вроде нашей. Но я в ней жил. И вырасти таким же, как мать, я не хотел, но вырос.

— И что вы сделали?

— Я забрал Делию, и мы уехали.

— Нет, до этого. Вы хотя бы убедились, что ваша бывшая жена в порядке? Вы кому-нибудь позвонили?

— Я больше не обязан был заботиться о ней.

— Почему? Потому что у вас на руках была бумажка, подтверждающая развод?

— Потому что я видел это уже тысячу раз. Ты вообще кого защищаешь, ее или меня? Господи, да ведь Делия очутилась в точно такой же ситуации, когда забеременела! Только на полу валялся ты.

— И все же она не сбежала, — замечаю я. — Она дождалась, пока я приду в себя. Так что даже не пытайтесь сравнивать свою ситуацию с нашей, Эндрю. Потому что Делия гораздо великодушнее, чем вы.

На лице Эндрю дергается мускул.

— Ага. Наверно, ее воспитал хороший человек.

Он встает, выходит из конференц-зала и жестом подзывает надсмотрщика, чтобы тот отвел его обратно в камеру. Там его, по крайней мере, никто ни в чем не будет обвинять.

Когда я возвращаюсь в «Хэмилтон, Хэмилтон», мне на мобильный звонит Делия.

— Ты не поверишь! — начинает она. — Мне только что позвонила эта прокурор, Эллен…

— Эмма.

— Да неважно! — По голосу я понимаю, что она улыбается. — Спросила, могу ли я с ней встретиться. Я ответила, что у меня в графике только один свободный день: между После-Дождичка-в-Четверг и Когда-Рак-на-Горе-Свистнет. А где ты сейчас?

— Возвращаюсь из тюрьмы.

Пауза.

— Как он?

— Молодцом! — бодро отвечаю я. — Все под контролем. — Телефон пикает: вторая линия. — Погоди, Ди, — прошу я и переключаюсь: — Тэлкотт.

— Привет, это Крис. Ты где?

Я смотрю через плечо на сливающиеся потоки машин.

— Выезжаю на десятую трассу.

— Не выезжай! — приказывает он. — Ты должен вернуться в тюрьму.

У меня волосы встают дыбом.

— Что-то случилось с Эндрю?

— Насколько я знаю, с ним все в порядке. Но тебе только что пришло письмо от Эммы Вассерштайн. Она подала прошение, чтобы тебя сняли с должности адвоката Эндрю.

— На каком основании?

— Давление на свидетеля, — отвечает Крис. — Она считает, что ты манипулируешь Делией.

Я швыряю телефон на сиденье и осыпаю его отборной бранью, когда раздается звонок: я совсем забыл, что Делия осталась на первой линии.

— Ты больше ничего не говорила прокурору? — спрашиваю я.

— Нет. Она пыталась, знаешь, прикинуться эдакой подружкой, но я на это не купилась. Сказала, что хочет встретиться со мной, но я отказалась. Она пыталась выкачать из меня информацию об отце.

Я пытаюсь проглотить ком в горле.

— И что ты ей сказала?

— Что это ее не касается. И что если она пытается выудить информацию, то пусть обращается к тебе, как обращаюсь я.

Вот черт!

— А кто тебе звонил по второй линии?

— Мобильный оператор предлагал новые услуги, — вру я.

— Долго же ты с ними трепался.

— Ну, у них много новых услуг.

— Эрик, — спрашивает Делия, — а обо мне отец вспоминал?

Я прекрасно слышу ее вопрос, прием отличный. Но я отдаляю трубку от уха и имитирую губами звук помех.

— Ди, ты меня слышишь? Я проезжаю под какими-то проводами…

— Эрик?

— Я тебя не слышу! — выкрикиваю я и нажимаю «отбой», хотя она продолжает говорить.

В прошении, поданном от имени Эммы Вассерштайн, Делию именуют жертвой. Каждый раз, натыкаясь на это слово, я думаю, как ей самой было бы противно так называться. Мы с Крисом и Эммой сидим в кабинете судьи Ноубла и ждем, пока он соизволит высказаться. Пока что эта громадная туша намазывает арахисовое масло на бутерброд с сыром.

— Вы считаете меня толстым? — спрашивает судья, не адресуя вопрос никому конкретно.

— Вы выглядите очень крепким человеком, — отвечает Эмма.

— И здоровым, — добавляет Крис.

Судья Ноубл замирает, держа нож на весу.

— И щедрым, — брякаю я.

— Размечтались, мистер Тэлкотт. Я вообще этого не понимаю: хороший холестерин, плохой холестерин. И уж точно, черт побери, не понимаю, почему я должен класть на хлеб всего четверть чайной ложки арахисового масла, когда мне хочется съесть нормальный бутерброд! — Он откусывает и кривится. — Знаете, почему мне все-таки удастся похудеть на диете Зоуна? Потому что ни один нормальный человек не станет жрать такое дерьмо! — Он тяжело, с присвистом вздыхает и поудобнее устраивается в кресле. — Я обычно не провожу совещаний в обеденный перерыв, но надо рассмотреть такой вариант, потому что тема вашего прошения, если честно, настолько неприятна, что у меня испортился аппетит. Если я буду получать по десятку таких прошений в день, живот у меня скоро станет как у Брэда Питта.

— Ваша честь… — вмешивается Крис.

— Присядьте, мистер Хэмилтон. Вас это не касается, а у мистера Тэлкотта, к сожалению, есть своя голова на плечах. — Судья смотрит на меня. — Господин адвокат, как вы уже, должно быть, знаете, давление на свидетеля является одним из самых серьезных нарушений в моральном кодексе юриста. Если ваша вина будет доказана, ваше pro hac vice отменят, а вас самого выкинут пинком под зад из Аризоны и, скорее всего, из всех адвокатских коллегий страны.

— Разумеется, судья Ноубл, — соглашаюсь я. — Но предположение мисс Вассерштайн не соответствует действительности.

Судья хмурит брови.

— Вы хотите сказать, что не помолвлены с дочерью вашего клиента?

— Помолвлен, Ваша честь.

— Возможно, у вас в Нью-Гэмпшире уже заключено столько кровосмесительных браков, что все приходятся друг другу троюродными братьями и найти юриста, который не был бы родственником клиенту, невозможно, но у нас в Аризоне иная ситуация.

— Ваша честь, я действительно состою в близких отношениях с Делией Хопкинс. Но, невзирая на инсинуации мисс Вассерштайн, это никоим образом не отразится на моем участии в этом деле. Да, Делия спрашивала о своем отце, но спрашивала, хорошо ли он выглядит и достойно ли с ним обращаются. Эти вопросы важны на личном уровне, а не на профессиональном.

— Мы могли бы попросить Делию подтвердить ваши слова, — язвительно замечает Эмма, — но с ней уже, скорее всего, отрепетировали нужные ответы.

Я поворачиваюсь к судье.

— Ваша честь, даю вам слово — а если этого недостаточно, то повторю под присягой, — что не нарушаю никаких этических норм. Если уж на то пошло, я несу утроенную ответственность перед своим клиентом, поскольку в мои приоритеты также входит благополучие его дочери.

Эмма скрещивает руки над огромным животом.

— Вы слишком тесно связаны с этим делом, чтобы сохранять беспристрастность.

— Вздор! — возражаю я. — Это как сказать, что вы не можете вести дело о похищении ребенка, потому что сами готовы родить с минуты на минуту и материнские чувства могут повлиять на объективность ваших решений. Но если я скажу это, то ступлю на тонкий лед, вам не кажется? Вы тут же обвините меня в предвзятости, сексизме и общей архаичности взглядов, не так ли?

— Так, мистер Тэлкотт. Замолчите, пока я лично не засунул кляп вам в рот, — сердится судья. — Я выношу решение, тут и думать нечего. Ваша первостепенная обязанность — защищать клиента, а не невесту Тем не менее штат должен предъявить мне конкретные доказательства давления, оказанного вами на свидетеля, а мисс Вассерштайн этого пока не сделала. Так что вы можете оставаться адвокатом Эндрю Хопкинса, мистер Тэлкотт, но будьте бдительны: я глаз с вас не спущу. Каждый раз, когда вы будете открывать рот, я буду поглаживать свой экземпляр морального кодекса. И если вы хоть раз оступитесь, то и глазом не успеете моргнуть, как я сообщу о вас в Комитет по этическим вопросам. — Судья берет банку арахисового масла. — К черту! — говорит он и запускает два пальца в коричневую массу. — Совещание закончено.

Эмма Вассерштайн встает и роняет свои бумаги. Я наклоняюсь помочь ей.

— Я сломаю тебе шею, педик, — бормочет она.

Я выпрямляюсь, потрясенный.

— Прошу прощения?

Судья следит за нами поверх очков.

— Я сказала: «С возвращением, Эрик», — отвечает Эмма и, улыбнувшись, вперевалку идет к выходу.

Вернувшись домой, я застаю Софи во дворе за покраской кактуса в розовый цвет. У нее еще достаточно маленькие руки, чтобы проводить кисточкой между колючками. Уверен, в этом штате покраска кактуса считается преступлением, но, честно говоря, сейчас я не настроен защищать интересы еще одной родственницы в суде. Припарковав машину у продолговатой жестянки, которая служит нам домом, я ныряю в озеро нестерпимого зноя. Рутэнн с Делией, овеваемые пылью, сидят на нейлоновых складных стульях между трейлерами, а Грета лужицей растеклась у банки с краской.

— Зачем Софи красит кактус?

Делия пожимает плечами.

— Он захотел стать розовым.

— Вот как! — Я присаживаюсь на корточки возле дочери. — И кто это тебе сказал?

— Ну, кто-кто… — протягивает Софи с той тоской, на какую способны только четырехлетние дети. — Магдалена.

— Магдалена?

— Кактус. — Она указывает на растущий в нескольких футах цереус. — Это Руфус, а тот маленький, с белой бородкой, Папа Джо.

Я испытующе смотрю на Рутэнн.

— Это вы дали кактусам имена?

— Конечно, нет! Их родители. — Она подмигивает мне. — В доме есть чай со льдом. Угощайся.

В поисках хотя бы чистой банки из-под варенья я довольно долго брожу среди всевозможных шкафчиков, забитых пуговицами, бусинками и связками сушеных трав, перетянутых лентами сыромятной кожи. Кувшин с чаем обнаруживается на столе. Я набираю полный стакан и уже собираюсь отпить, когда звонит телефон. Трубку я нахожу под гроздью коричневых бананов.

— Алло?

— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Рутэнн Масавистиву.

— Одну секунду. А кто ее беспокоит?

— Ее беспокоят из онкологического центра «Виргиния Пайпер».

Онкологический центр? Я выхожу на крыльцо.

— Рутэнн, вас к телефону.

Она помогает Софи проникнуть кисточкой в узкую подмышку кактуса.

— Спроси, что им нужно, Сикьятаво. Я занята с нашим маленьким Пикассо.

— Мне кажется, вам лучше самой поговорить с ними.

Вручив кисть Софи, она заходит в трейлер и захлопывает сетчатую дверь. Я даю ей трубку.

— Это из больницы, — тихо говорю я.

Рутэнн долго молча смотрит на меня.

— Вы ошиблись номером! — наконец рявкает она в трубку и жмет кнопку «отбой».

Я уверен, что она сама не заметила, как прикрыла левую грудь рукой, словно птица крылом.

Полагаю, у нас у всех есть свои секреты.

Она смотрит на меня, пока я не наклоняю голову — едва заметно, — тем самым обещая ее не выдать. Когда телефон звонит снова, она наклоняется и выдергивает шнур из розетки.

— Ошиблись номером, — повторяет она.

— Ага, — соглашаюсь я. — Со мной такое происходит постоянно.

В железнодорожном парке МакКормик уже довольно малолюдно, когда мы наконец туда добираемся, а успеваем мы только к заходу солнца. Обширная зона отдыха, включающая в себя игровую площадку, карусель и миниатюрный паровоз, обычно привлекает ребятню детсадовского возраста. Делия пригласила Фица, а я — Рутэнн. Она и здесь достает из необъятной сумки свой заношенный плащ и разворачивает бурную торговлю среди уставших матерей.

Фиц с Делией ведут Софи на карусель, я остаюсь за разметкой. Софи мигом седлает белую лошадь с изогнутой шеей.

— Давай сюда! — кричит мне Фиц. — Что ты теряешь?

— Чувство собственного достоинства!

Фиц громоздится на розового пони.

— Парень, который не сомневается в своем мужском начале, не станет сидеть в сторонке, как последний неудачник.

Я смеюсь.

— Ну да. Подержать твою сумочку, пока ты объезжаешь пони?

Делия пытается пристегнуть Софи, но та не дается.

— Больше никто не пристегивается! — ноет она.

Делия выбирает черного жеребца возле Фица. Я слушаю, как играет музыка. Карусель начинает мелко вибрировать.

Я не признаюсь в этом никому, но карусели пугают меня до смерти. Эта жуткая мелодия на каллиопе![23] И эти гримасы боли на лошадиных мордах: безумные закатившиеся глаза, оскаленные желтые зубы, напрягшиеся тела… Когда карусель делает полный оборот, в зеркальном столбе в центре мигает огонек. Софи появляется в поле зрения и машет мне рукой. У нее за спиной Делия и Фиц, с деланной натугой подавшись вперед, изображают жокеев.

Прыщавый подросток, управляющий механизмом, дергает за рычаг, и платформа карусели, сопя и посвистывая, тормозит. Софи наклоняется, чтобы погладить гипсовую гриву, за ней появляются Фиц и Делия. Упершись в стремена, они держатся за латунное кольцо и смеются. Под крышей карусели протянута стальная труба, поднимающая одну лошадь, когда другая опускается. Кажется, будто они движутся порознь, когда на самом деле движутся вместе.

Через два дня я оказываюсь в офисе шерифа Джека, главы пенитенциарной системы округа Мэрикопа, по совместительству — главного медиа-маньяка в штате. Личность эта настолько яркая, что может забросить полицейскую карьеру и работать в ночном клубе стробоскопом. Все, что я о нем слышал, к сожалению, оказывается правдой: он действительно держит на рабочем столе плевательницу (и не стесняется использовать ее по назначению), на стенах его кабинета развешаны фотографии со всеми ныне живущими президентами-республиканцами, а обедает он и впрямь бутербродом с колбасой, как и его арестанты.

— Я правильно вас понял? — Даже его колючие усы сияют несвоевременным восторгом. — Ваш клиент не хочет вас видеть?

— Именно, сэр, — подтверждаю я.

— Но вы не потерпите, так сказать, отказа?

Я смущенно ерзаю на стуле.

— Боюсь, не потерплю, сэр.

— И сержант Конкэннон уверяет, что вы… — Он смотрит в лежащую на столе бумажку. — …пытались умаслить ее, чтобы получить доступ в камеру. — Он поднимает глаза. — Умаслить?

— Она очень красивая женщина, — говорю я, сглатывая ком в горле.

— Она чертовски хороший офицер, но красоты в ней не больше, чем в ослиной заднице. Менее терпимый начальник счел бы это сексуальным домогательством.

Вот этого еще мне не хватало — чтобы шериф Джек позвонил судье Ноублу и обсудил с ним мое поведение!

— Сэр, — говорю я, — я, признаюсь, нахожу женщин бальзаковского возраста привлекательными. Особенно таких. Они как неограненные алмазы.

— Сержант Конкэннон — это алмаз, которому еще далеко до огранки: углероды бурлят. Придумай что-нибудь получше, сынок.

— А я случайно не упоминал о своем друге, который работает в крупнейшей газете штата Нью-Гэмпшир? Он бы с радостью написал о вас статью. — Если придется, я заплачу Фицу. Отдам все свои сбережения до копейки.

Шериф Джек раскатисто хохочет.

— Ты мне нравишься, Тэлкотт.

Я вежливо улыбаюсь.

— Так что насчет моего клиента, сэр?

— Шериф Джек, — поправляет он. — А что насчет него?

— Если бы меня отвели к нему в камеру и оставили нас наедине хотя бы на пять минут, я бы, пожалуй, смог убедить его продолжить общение со мной. Это в его же интересах.

— Мы не пускаем адвокатов в тюрьму. Разве что тех, которые совершили преступление. — Он на секунду задумывается. — А может, стоит сажать адвокатишек за решетку?..

— Шериф, — ловлю я его взгляд, — мне очень нужно побеседовать с Эндрю Хопкинсом.

Пауза.

— Говоришь, журналист…

— Титулованный, — лгу я.

Он встает.

— Черт с ним! Мне не мешает поразвлечься.

Шериф Джек лично провожает меня к лифту и довозит до второго этажа. Обстановка здесь нисколько не напоминает приемную зону. Здесь из наблюдательной будки следят за гигантским четвероруким пауком, в недрах которого ютятся арестанты. Здесь повсюду замки.

Шерифа Джека знают все: пока мы шагаем по коридорам, его приветствуют не только надзиратели, но и — что удивительно — заключенные.

— Здорово, Морячок! — говорит он какому-то мужчине, которого как раз заводят в камеру.

— Привет, старина! — ухмыляется тот.

Шериф оборачивается ко мне с горделивой улыбкой.

— Я с каждым найду общий язык: с черномазыми, с латиносами, со всеми. На шести языках могу сказать: «В строй, мать твою!»

Он берется за ручку Та жужжит и открывает перед нами дверь. Первым, кого я вижу, оказывается зек в розовой майке, поглощенный чтением «Источника».[24] На обеих руках у него вытатуированы слова «Weiss Macht».

— Рубашку надень! — приказывает шериф Джек.

Мы проходим по коридору в большую двухуровневую комнату. С каждой стороны квадрата — закрытые модули: зарешеченные камеры сверху, общие залы внизу. Напоминает эта тюрьма — как, впрочем, и все другие тюрьмы — человеческий зоопарк. Животные заняты своими делами: кто спит, кто ест, кто общается с собратьями. Некоторые меня замечают, другие игнорируют. Это, по большому счету, их последняя возможность выбора — что замечать, а на что закрывать глаза.

Шериф Джек подходит к наблюдательному пункту, я жду у подножия лестницы. Двое чернокожих арестантов устраивают для меня персональный рэп-концерт:

Я реальный гангстер, душою и телом,

Каждый день на районе хожу под прицелом,

Мочу ментов, не зная пощады,

И все братишки мочилову рады.

Меня засадили, такая непруха,

Пришили ментяры реально мокруху.

Братишки мои не дадут мне соврать:

С двух лет по тюрягам привык тусовать.

Так и живут у меня на районе:

Сегодня ты дома, а завтра — на зоне.

Справа от них старичок с каскадом седых волос пытается самыми изощренными жестами привлечь внимание надзирателя. Сквозь стекло его жестикуляция кажется хитроумным модным танцем.

Шериф возвращается.

— Есть хорошие новости, есть плохие. Хорошие — что твоего клиента здесь нет.

— Где же он?

— А вот это плохие новости, сынок, — улыбается шериф Джек. — Он в изоляторе. Дисциплинарное взыскание.

Изолятор находится на третьем этаже, во втором блоке, в модулях А и D. Эндрю заранее узнает о моем приходе: у зеков нюх на юристов, мною уже пропитан весь тюремный воздух. Когда я подхожу к камере, он умышленно разворачивается ко мне спиной.

— Я не хочу говорить с этим человеком, сержант Дусетт, — сообщает он надсмотрщице.

Та со скучающим видом смотрит на меня.

— Он не хочет с вами говорить.

Я не свожу глаз с его спины.

— Ничего страшного. Потому что меньше всего на свете мне хочется знать, как его занесло в изолятор.

Он поворачивается и меряет меня долгим взглядом.

— Пустите его.

Шериф Джек не уточнял, можно ли пускать меня внутрь, и я вижу, что надсмотрщица тоже об этом помнит. Если мы с Эндрю хотим побеседовать как адвокат и подзащитный, то должны идти наверх, в конференц-зал. Наконец она пожимает плечами: задушат одного адвоката — будет другим пример. Дверь открывается со звуком, похожим на скрежет ногтя по грифельной доске. Я вхожу в тесную каморку, и дверь хлопает у меня за спиной.

Я подскакиваю от испуга. Да, я могу уйти отсюда в любой момент, но все же испытываю страшный дискомфорт: места здесь едва хватает для одного, не то что для двоих. Эндрю усаживается на нары, предоставив мне крохотный табурет.

— Как вы сюда попали? — тихо спрашиваю я.

— Инстинкт самосохранения.

— Я тоже пытаюсь вас спасти.

— Ты в этом уверен?

В тюрьме время эластично. Оно может растянуться длиною в шоссе и биться, как пульс. Может разбухнуть, как губка, и несколько дюймов между двумя людьми покажутся целым континентом.

— Мне очень жаль, что я разозлился в прошлую встречу, — признаю я. — Мои чувства не должны мешать делу.

— Думаю, мы оба понимаем, что это неправда.

Он абсолютно прав. Я — алкоголик, защищающий человека, сбежавшего от алкоголички. Я — сын другой алкоголички, не сумевший бежать.

Но еще я отец, который не знает, как поступил бы в схожей ситуации. Я жертва собственных ошибок, я хватаюсь за последнюю соломинку, как утопающий.

Я обвожу взглядом спартанскую комнатушку, где Эндрю ищет защиты. Мы все защищаемся как можем: лжем нашим любимым, оправдываем свои поступки самым нелепым образом, наказываем себя сами, не дожидаясь, пока нас покарает судьба. Обвинения, возможно, предъявлены только Эндрю, но судят нас обоих.

Я выдерживаю его взгляд.

— Эндрю, — спокойно произношу я, — давайте начнем сначала.

ЭНДРЮ

В тюрьме черный заключенный называет белого «снежком», а мексиканца — «латиносом».

Белый обращается к черному «ниггер», к мексиканцу — «мекс».

Мексиканец скажет о черном miyate, черный боб, yenta, шина, или terron, акула. Белый будет «гринго».

В тюрьме у каждого есть ярлык. И тебе решать, сорвать его или оставить.

Отсек повышенной безопасности состоит из пятнадцати камер: пятеро белых, пятеро латиноамериканцев, четверо черных — и одна наша с Компактным. Сочтя себя ущемленными, черные начали акцию протеста и требуют обменять меня на человека с «правильным» цветом кожи. Они караулят дежурных надзирателей у входа в общую комнату и громогласно предъявляют им свои требования.

Я брожу по общей комнате, не находя себе места. По телевизору идут испаноязычные новости (один из пяти дозволенных каналов): журналисты обсуждают везучих индеек.

— У помилованных указом президента индеек сегодня настоящий День благодарения, — говорит женщина. — В понедельник борцы за права животных сообщили, что «Фраин Пен Парк» в Херндоне, штат Вирджиния, обещал лучше обращаться с Кейти — индюшкой, помилованной президентом Бушем в рамках прошлогодней праздничной амнистии. Вторая помилованная индюшка умерла на прошлой неделе в условиях ниже любых стандартов.

Слон Майк — заместитель Стикса от Арийского братства — делает громче. Это он — огромный, мускулистый, бритоголовый, с татуировкой паука на затылке — помогал Стиксу избивать меня в душевой.

— Найти бы адрес этих защитников животных, — говорит он. — Может, они бы и нам улучшили условия.

Журналистка радостно скалится в камеру.

— Кейти предоставят подогреваемую клетку, уплотнят слой соломы на дне, добавят в рацион фруктов и овощей, а также подсадят к ней нескольких кур для стимуляции умственных способностей.

Слон Майк в знак недовольства скрещивает руки на груди.

— Вот так, значит. Им для стимуляции дают цыпочек, а нам — латиносов.

К Слону Майку подходит мексиканец и злобно пинает его стул.

— Гринго, — бормочет он, — chenga su madre.

Когда я прохожу мимо Слона, он вдруг хватает меня за рукав.

— Стикс просил передать тебе кое-что.

Я даже не спрашиваю, как Стикс, отделенный от нас целым этажом и запертый в камере двадцать три часа в сутки, умудрился что-то передать Слону Майку В тюрьме есть много способов общения: можно переговариваться через вентиляционные шахты в душевых, можно передать записку кому-то на собрании анонимных алкоголиков, а тот человек уже вручит ее кому надо.

— Раз попал за решетку — держись своих.

— Я вроде бы дал понять, что вас своими не считаю, — отвечаю я.

— Сам же здоровее будешь.

Смолчав, я иду дальше. Но не успеваю сделать и трех шагов, как невидимая сила припечатывает меня к стене.

— В любую минуту может начаться заварушка, и в твоих же интересах, чтобы рядом не оказалось врагов. Я что хочу сказать: тебе крышка, папаша, если не поймешь, как тут живут.

По громкой связи слышится голос надзирателя:

— Майк, что ты творишь?

— Танцую, — говорит он, выпуская меня.

Офицер вздыхает.

— Танцуй лучше вальс.

Слон Майк толкает меня локтем и уходит.

Я сжимаю кулаки, чтобы никто не увидел дрожи в моих руках. Если бы сегодня был обычный вторник, к половине девятого я был бы уже у себя в кабинете. Я позвонил бы в «Фермы Векстона» — мы помогаем этому району — и узнал бы, никого ли не положили в больницу, не задерживается ли транспорт и не сменилась ли у кого диета. Я заглянул бы на кухню, чтобы узнать, что сегодня в меню, и поприветствовал бы человека, ответственного за развлекательную программу: лектора из университета или художника-акварелиста, готового поделиться своей страстью с пожилыми людьми. Ленясь и оттягивая начало рабочего дня, я читал бы в Интернете статьи о ваших с Гретой свершениях или стирал пыль с фотографии Софи на уголке моего стола. Я провел бы этот день с людьми, которые ценят остаток своей жизни, а не с теми, кто с горечью ведет обратный отсчет.

Я возвращаюсь в камеру. Компактный сидит, сгорбившись, на полу возле картонной коробки, где хранятся его лакомства. Заслышав мои шаги, он прячет под койку что-то похожее на ломоть хлеба.

— Я занят. Вали отсюда.

В камере пахнет апельсинами.

— Что ты знаешь о Слоне Майке?

Компактный недоверчиво косится на меня.

— Он себя х… знает кем возомнил, а на самом деле — кусок говна. Все время проверяет, прикроют его жопу или нет. — Тут он, похоже, вспоминает, что должен не помогать мне, а всеми силами вытравливать в другую камеру. — Если ребята тебя здесь застукают, тебе хана.

Я смотрю под ноги и замечаю обертку от конфеты «Джолли Ренчер». Подобрав, я разглаживаю ее ладонями.

— Не закручивай пробку слишком туго, — советую я.

Когда он отворачивается, я лишь пожимаю плечами.

— Самогон. Ты же самогон варишь, ведь так?

Хлеб, апельсины, карамель… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какой химической реакции добивается Компактный.

— Не лезь не в свое дело! — рявкает он и продолжает копошиться под койкой.

Забрав полотенце, я иду в душевую. В это время в кабинках обычно пусто: на кулинарном канале вот-вот должна начаться передача Эмерила,[25] а уж его появления не пропускает никто независимо от расовой принадлежности. Завернув за угол, я натыкаюсь на Слона Майка, который стоит со спущенными штанами, прислонившись к стене и закатив глаза к потолку.

И мальчика, который стоит перед ним на коленях, я тоже узнаю. Он представляется как Клатч; у него еще даже щетина на подбородке не растет. Слон Майк и Стикс наверняка предупредили его, как и меня, а потом предложили свой протекторат — за соответствующую плату. Процесс выплаты я, собственно, и застал.

Откуда-то со спины, через шею, на мое лицо наплывает волна багрянца.

— Простите, — выдавливаю я и удаляюсь.

На экране телевизора Эмерил бросает чеснок на плюющуюся жиром сковороду.

— Ба-бах! — выкрикивает он.

Я сажусь в последний ряд и притворяюсь, что смотрю передачу, хотя на самом деле не вижу ничего.

Если заплатить шерифу Джеку тридцать долларов наперед, становишься членом привилегированного класса и можешь ходить в тюремную лавку. Расходы на эту роскошь снимаются с твоего счета. За полтора доллара, например, можно купить флакон шампуня или двенадцатиунцевую банку газировки. Можно купить мыло, похожее на щелочной раствор и раздирающее кожу до крови. Можно купить антигистаминное средство, колоду покерных карт или испанско-английский словарь. Можно купить сладости, «сухие завтраки», консервированного тунца, зубные щетки и словарь синонимов.

Иногда, читая магазинный бланк заказа, я задумываюсь, кто что покупает. Мне интересно, кто заказал крем «Викс»: наверное, он навевает детские воспоминания. Интересно, кто купил ластик, вместо того чтобы учиться на своих ошибках. Или, того хуже, зеркало.

Там также продаются искусственные слезы, но сложно представить арестанта, которому не хватало бы настоящих.

Я хожу в один туалет с торговцем наркотиками. Я заключил сделку с трижды судимым насильником: обменял три пачки печенья на колоду карт. Я смотрел вечерние новости рядом с мужчиной, который убил свою жену, расчленил труп кухонным ножом, сложил куски в ящик для инструментов и выбросил в пустыне.

В прошлом году я обсудил эту тему с Софи: не бери конфеты у незнакомцев, не садись ни в чьи машины, кроме наших, не заговаривай с людьми, которых видишь впервые. Софи, выросшая в маленьком городке в Нью-Гэмпшире, где на улице ее окликали по имени, не поняла моих предостережений. «А как понять, что это плохой человек? — спросила она. — Разве по нему видно, что он плохой?»

Я должен был ответить ей так: да, видно, если смотреть в нужный момент. Человек, грабящий по ночам магазины с ножом в руке, может улыбнуться тебе на перекрестке, пока вы оба ждете зеленого сигнала. Мужчина, изнасиловавший тринадцатилетнюю девочку, может петь псалмы в твоей церкви. Отец, похитивший собственную дочь, может оказаться твоим соседом.

«Плохой» — это относительная, а не абсолютная характеристика. Спроси грабителя, на что он потратил отнятые деньги, и он скажет, что накормил своего ребенка. Всех насильников в детстве растлевали, а похитители верят, что на самом деле спасали чью-то жизнь. То, что ты преступил закон, еще не значит, что ты умышленно перешел на сторону зла. Иногда граница сама подкрадывается к тебе — и не успеешь глазом моргнуть, как оказался по ту сторону.

Справа доносится журчание: кто-то мочится. Подыгрывает струе оружие, которое точат о цементный пол: это зубная щетка или спица из инвалидного кресла, которую нужно лишь как следует заострить. Из-за стенки слышны сдавленные рыдания — это Клатч. Он плачет каждую ночь, уткнувшись в подушку и притворяясь, будто верит, что никто не слышит. Самое странное — мы все тоже притворяемся, что не слышим.

— Компактный… — шепчу я.

— Ну?

И я понимаю, что не хочу задавать ему никаких вопросов. Мне просто нужно было убедиться, что и он еще не спит.

Ты навещаешь меня почти каждый день. Мы сидим, разделенные стеклом, и в четыре руки мнем глину наших отношений. Многим, наверное, кажется, что разговоры во время тюремных свиданий всегда серьезные, и пылкие, и переполнены эмоциями, накопившимися за двадцать три часа отшельничества в день. Но на самом деле мы в основном обсуждаем мелочи. Я вслушиваюсь в твои рассказы о Софи. Как она решила приготовить себе завтрак и засунула целую пачку овсянки в микроволновую печь. Я представляю себе трейлер, в котором вы живете, розовый изнутри, как собачья пасть. Я слушаю, как Грета впервые повздорила со змеей. Ты показываешь мне рисунки Софи, на которых я вижу семью угловатых человечков: точка, точка, запятая. И мой силуэт там тоже выведен цветным мелком.

И для тебя самое главное — это мои описания мира, частью которого ты когда-то была, но который забыла. Иногда я рассказываю забавные случаи из твоего детства, иногда ты задаешь прямые вопросы. Однажды ты спрашиваешь, когда у тебя на самом деле день рождения.

— Пятого июня, — отвечаю я. — Взгляни на это с положительной стороны: ты почти на целый год моложе, чем думаешь.

— Я не помню своих дней рождения, — задумчиво говоришь ты. — А мне казалось, дети это запоминают.

— Мы праздновали твои дни рождения. Ничего особенного: кино, боулинг, сладости.

— А когда я жила здесь?

— Ну, — запинаюсь я, — ты была совсем маленькой. Мы не придавали этому большого значения.

Ты хмуришься, пытаясь собраться с мыслями.

— Я помню торт. Под ним скатерть, которой у нас, кажется, не было в Нью-Гэмпшире.

Ты смотришь на меня взглядом победительницы.

— Он упал на пол, и я заплакала, потому что мы даже не начали его есть!

Эту версию я тебе навязал.

— К тебе пришли друзья из детского садика, — осторожно начинаю я. — Твоя мать целый день пила. Она пела, плясала и кривлялась, и я потребовал, чтобы она прекратила балаган. «Но это же вечеринка! — возразила она. — На вечеринках принято петь и плясать». Я сказал, чтобы она ложилась, я сам все устрою. Тогда она схватила торт и швырнула его на пол. И заявила, что если она уйдет, то никакой вечеринки не будет.

Ты изумленно смотришь на меня, и я уже жалею, что затеял этот разговор.

— Она сама не знала, что творит, — оправдываюсь я. — Она…

— Как ты можешь ее защищать? — перебиваешь меня ты. — Если бы Эрик хоть раз… если бы он…

Ты замолкаешь, и все становится на свои места: вместе с формой подбородка и ямочками на щеках ты унаследовала от меня тягу ко всему больному, надломленному Неужели этот ген передался и Софи?

— Я больше не хочу об этом говорить, — шепчешь ты.

— Хорошо, — говорю я. — Хорошо.

Ты сидишь на табурете, придавленная массой всего того, что понемногу вспоминаешь, и раздавленная всем тем, чего вспомнить не можешь. Сейчас нам зачастую не хватает слов, потому что сказать правду бывает сложнее, чем солгать. Я подношу ладонь к стеклу, как будто коснуться тебя совсем не трудно. Ты подносишь свою и расставляешь пальцы морской звездой. Я представляю тысячи улиц, по которым мы прошлись, держась за руки. Вспоминаю, сколько раз мы «давали пять» друг другу после школьных соревнований и неуклюжих семейных гонок. Порой мне кажется, что всю свою жизнь я держался за тебя.

По отсеку D ходит стихотворение:

Родился пацан с белоснежною кожей,

Любил девку трахнуть и вмазать по роже.

Его воспитали папаша и мать,

За расу свою он умел постоять.

Когда он подрос, то попал в передрягу,

И копы его засадили в тюрягу.

На суде он тогда не сломался

И во всех преступленьях признался.

И когда оказался под небом он в клетку,

Пришлось проглотить много горьких таблеток.

С честью вышел из каждого он поединка —

И ниггерам небо казалось с овчинку.

Черномазым не нравились эти расклады

И решили устроить парнишке засаду.

Напали тишком три чумазых убийцы —

И трое подохли, не успев помолиться.

И белая кость, о которой наш стих,

Ну валить вертухаев и черных борзых.

Начальник тюряги в качели вмешался,

Но тут же со страху при всех обоссался.

Губернатор позвал Национальную гвардию,

Чтоб они разогнали всю Белую Партию.

Они подбежали к парнишке-герою,

Но он был живой, как и мы, брат, с тобою.

В нем тысяча пуль, но — странное дело! —

Ни капельки крови на белое тело.

Он поднял глаза и давай хохотать,

На всех вертухаев ему было насрать.

«Разве не видите? Я же святой.

Только белые созданы Бога рукой.

На мне нету крови, хоть дырок не счесть,

Мое сердце качает лишь БЕЛУЮ ЧЕСТЬ!»

На спортплощадке нас сортируют по цвету, по два-три человека на группу. Черные играют в баскетбол, белые подпирают стену, мексиканцы сидят на корточках наискосок от белых. Площадка закрытая: потолок защищает заключенных от изнурительной летней жары, а сквозь круглые дырки в дальней стене проникает свежий воздух и солнечный свет. С крыши тюрьмы кто-то спустил гигантский флаг, частично блокирующий лучи.

На тридцать арестантов приходится один надзиратель, и всего он заметить просто не в силах. Именно поэтому спортплощадка зачастую служит местом для заключения сделок. Там исподтишка продают сигареты — как настоящие, так и самодельные: листья салата и картофельную кожуру в обертке из страниц Библии. Здесь же ведут бизнес наркоторговцы. Представители разных рас общаются, по сути, только на предмет наркотиков. У меня на глазах белый паренек, прозванный Хромедомом, ведет переговоры с мексиканцем. Он достает из кармана маркер и снимает колпачок, чтобы клиент проверил товар. Я стою достаточно близко, чтобы учуять острый уксусный запах спрятанного в маркере «винта».

Клатч отирается возле белых, как выбившаяся из ткани нитка. Тощий бледный парень с кривыми зубами и россыпью веснушек на лице. Взгляд его прикован к баскетбольному мячу. Время от времени тело его дергается в воображаемой игре.

Какой-то негр прыгает за мечом, но промазывает. Мяч отскакивает от стены и, прокатившись мимо охранника, подлетает ко мне. Клатч наклоняется и, подхватив его, вертит на пальце. Потом делает две подводки, и всякий раз мяч как заколдованный приклеивается к его руке.

— Эй, дурак, мяч верни! — приказывает Блу Лок, один из главных черных в тюрьме. Компактный стоит рядом, тяжело дыша и упершись руками в бока.

Клатч озирается по сторонам, но мяч не выпускает. К площадке направляется Слон Майк, и Блу Лок говорит:

— Скажи своей сестрице, чтобы не выпендривалась, а то получит.

Майк подходит к Блу Локу вплотную.

— С каких это пор ты указываешь мне, что делать?

К ним приближается надзиратель.

— Разошлись! — приказывает он.

— Эй, чувак, да мы просто…

Слон Майк выбивает мяч из рук Клатча.

— Иди помойся. И не прикасайся ко мне, пока не смоешь всю малафью.

Мяч летит в сторону Компактного, но я перехватываю его и бросаю Клатчу. Тот автоматически принимает подачу и кидает трехочковый. Когда мяч проскакивает в корзину, Клатч улыбается. Впервые за три дня, что я за ним наблюдаю.

— Это же игра, — говорю я. — Пусть покрутит.

Блу Лок делает шаг вперед.

— Ты это мне говоришь?

Его успокаивает Компактный:

— Да остынь. Идем отсюда.

Игра продолжается — еще быстрее, еще неистовее. Надзиратель возвращается на свой пост у стены. Когда Слон Майк уходит, Клатч смотрит на меня:

— Почему ты меня защитил?

Я пожимаю плечами.

— Потому что ты не мог защититься сам.

Уважения представители всех рас добиваются одинаково, а именно: никогда не проявляют слабость. Помогай своим братишкам. Не подпускай женщин к важным делам. Смотри опасности в лицо. Облапошивай систему при каждом удобном случае.

Не злобствуй понапрасну.

Держи слово, потому что ничего другого у тебя здесь нет.

Компактный пробует свой самогон. Насколько я понял, у него есть несколько бутылок на разных стадиях ферментации; и таким образом он, полагаю, обеспечивает себе стабильный доход.

— Ты когда-нибудь задумываешься о том, что происходит снаружи?

Он оглядывается через плечо.

— А я знаю, что там происходит. Сидят дураки, пялятся в телек и лезут не в свои дела.

— Я имел в виду, по-настоящему снаружи. В реальном мире.

Компактный садится, упершись локтями в колени.

— Это и есть реальный мир, старик. Иначе почему мы каждое утро в нем просыпаемся?

Прежде чем я успеваю ответить, в дверях нашей камеры появляется Клатч. В руке у него бутылка шампуня, и он дрожит с головы до пят.

— Что стряслось?

Его, похоже, вот-вот вырвет.

— Не могу! — наконец выдавливает он.

И тут я замечаю у него за спиной Слона Майка.

Майк выхватывает бутылку у Клатча и сжимает ее. Меня обдает струей фекалий.

— Хочешь быть ниггером — на, разотрись!

Дерьмо у меня в волосах, во рту, в глазах. Я задыхаюсь от ужасной вони, пытаюсь вытереться, а в это время Компактный кидается на Слона Майка. Не проходит и секунды, как в камеру вбегают надзиратели. Они растаскивают дерущихся.

— Глупый поступок, Компактный, — кричит офицер. — Еще одна промашка — и угодишь прямиком в спецотсек!

Другой офицер хватает меня за руку и выводит из камеры.

— Вас нужно продезинфицировать. Я принесу вам новую робу.

Обернувшись, я вижу, как первый надсмотрщик упирается коленом в спину Компактного, чтобы застегнуть на нем наручники.

Я понимаю, что они считают виновным в случившемся Компактного. Еще бы, ведь черному пареньку наверняка хочется избавиться от белого сокамерника. И они предположили, что Слон Майк — белый — пришел мне на выручку.

— Погодите, — кричу я, — это Майк! Майк это сделал!

Компактный, с трудом приподнявшись, оборачивается на мой голос. Глаза его превратились в щелки, челюсти сжаты.

— Спросите Клатча! — выкрикиваю я. И пока меня тащат к душевой, заключенные вскидывают головы, заслышав это имя.

Вот как мы называем друг друга: Сорок Унций, Малыш Джи, Будда, Си-Боун, Полуживой, Двойка, Снеговик, Плот, Бродячий Кот, Гнилой, Демон, Кроха, Таво, Колотун, Гав-Гав, Кретин, Бу-Бу, Ихавод, Чикаго Боб, Питбуль, Слим-Джим, Крепкий Орешек.

В тюрьме все изобретают себя заново. Обращаться к людям можно только так, как они сами представляются, — в противном случае они могут вспомнить, кем были раньше.

После на тюрьму словно набрасывают покров. Когда гаснет свет, почти никто не разговаривает. Компактный лежит на верхней койке.

— Майка упрятали на целую неделю, — говорит он.

«Упрятали» означает подвергли дисциплинарному взысканию. Мало того, что его заперли в одиночной камере и лишили всех привилегий, его теперь еще и кормят так называемыми «кирпичами» — питательными брусками, в которых спрессована не только еда, но и напитки. Так наказывают за самые суровые проступки: нападение на персонал, ношение самодельного оружия и обливание кровью или другими телесными выделениями.

— Как это вышло?

Компактный переворачивается на бок.

— Клатч подтвердил твои слова. И теперь, наверное, отсчитывает семь дней вместе с Майком. Потому что на восьмой день ему крышка.

В этом обществе вознаграждают не за правду, а за ложь, сказанную кому надо.

— Надзиратель сказал, что тебя могут перевести в другой блок, — немного помолчав, говорю я.

Компактный вздыхает.

— Ну и хрен с ним. Они уже пару раз находили мою самогонку, когда обыскивали камеру.

Перевод в отсек повышенной безопасности — это гораздо более серьезное мероприятие, чем может показаться, когда слушаешь Компактного. Заключенные сидят в одиночках, по двадцать три часа в сутки взаперти, и, что еще хуже, после обвинительного приговора, в «настоящей» тюрьме, им, как правило, обеспечивают те же условия.

— Ты сваливаешь отсюда рано утром, — говорит Компактный. — У Клатча в камере теперь есть свободное место. Мне эти проблемы даром не нужны.

Через несколько минут он уже безмятежно храпит. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в звуки тюрьмы. И не сразу понимаю, чего недостает: впервые за все время, что я здесь, Клатч не плачет в подушку.

— Шмотки!

Мы слышим этот возглас каждое утро: дежурный надзиратель меняет наши грязные полотенца, трусы, простыни и робы на свежие. На пути к «ползунку» я заглядываю в камеру Клатча и вижу, что он еще спит, свернувшись калачиком и закрыв лицо одеялом.

— Клатч, — рокочет громкоговоритель, — проснись и пой, Клатч!

Когда он не отзывается, к нему заходит женщина-офицер. Отчаявшись разбудить его, она зовет врача.

При появлении медиков нас всех запирают. Они не могут сделать ему искусственное дыхание: Клатч засунул носок слишком глубоко в горло. Тюремный врач констатирует смерть.

Тело Клатча проносят мимо нашей камеры на носилках.

— Как его звали? — спрашиваю я у санитаров, но они не удостаивают меня ответом. — Как его звали по-настоящему? — кричу я во весь голос. — Кто-нибудь вообще знает, как его звали по-настоящему?!

— Эй! — откликается Компактный. — Остынь, старик!

Но я не намерен остывать. Меня убивает мысль, что на его месте мог быть я. Какой договор заключен между человеком и судьбой: человек получает то, что заслужил, или заслуживает то, что получает?

Компактный косится на меня.

— Ему же лучше, уж поверь мне.

— Это я виноват. — В глазах у меня стоят слезы. — Я попросил надзирателей поговорить с ним.

— Не ты, так кто-то другой. Не сейчас, так неделей позже.

Я качаю головой.

— Сколько ему было лет? Семнадцать? Восемнадцать?

— Не знаю.

— Но почему? Почему никто не спросил, где он родился, кем он хотел стать, когда вырастет…

— Потому что все знают, чем это кончается. Носком в горле, вот чем. Или пулей в животе, или ножом в спине. А эти истории никто не хочет дослушивать до конца.

Я опускаюсь на нары. Я знаю, что он прав.

— Ты хочешь знать, что случилось с Клатчем? — с горечью в голосе спрашивает Компактный. — Однажды в Нью-Йорке родился мальчик. Папу своего он не знал, потому что папа мотал срок. Мама у него была шлюхой и сидела на крэке. Когда ему было двенадцать, она отвезла сына и двух дочек в Феникс, а через два месяца померла от передоза. Сестры поселились у родителей своих парней, а мальчик стал бродяжничать. Ребята из Парк-Сауса стали его семьей. Они его кормили, одевали, а однажды, когда ему было шестнадцать, разрешили повеселиться вместе с ними. Вот только выяснилось, что девочке, с которой они веселились, было тринадцать лет и она была дебилка.

— Так вот как Клатч сюда попал…

— Нет, — отвечает Компактный. — Это я попал сюда так. У Клатча примерно такая же история, только имена другие. Здесь у каждого припасена подобная история — кроме таких мажоров, как ты.

— Я не мажор. Я вовсе не богатый человек, — негромко возражаю я.

— Ну, на улице ты уж точно не жил. Как ты вообще здесь оказался?

— Я похитил свою дочь, когда ей было четыре года. Сказал, что ее мать умерла, и мы зажили под другими именами.

Компактный пожимает плечами.

— Ну, чувак, это не преступление.

— Окружной прокурор имеет свое мнение на этот счет.

— Ты ведь свою дочку не укокошил, верно?

— Господи, нет, конечно! — в ужасе бормочу я.

— Ты никому не причинил вреда. Присяжные тебя отпустят.

— Ну, может, это и не лучший исход…

— Тебе не хочется на свободу?

Я пытаюсь придумать, как объяснить этому человеку, что никогда уже не смогу жить по-старому Объяснить, как порой настолько увлекаешься вымыслом, что забываешь правду, этот вымысел породившую. Чарлз Мэтьюс перестал существовать тридцать лет назад. Я понятия не имею, где он сейчас.

— Мне страшно, — признаюсь я. — Я боюсь, что это еще не самое худшее.

Компактный меряет меня долгим взглядом.

— Когда меня первый раз выпустили, я решил съесть праздничный завтрак. Нашел хорошую кафешку, сел — и гляжу, как официантка ходит в своем коротком платьице. Спрашивает, что я буду. Я ей говорю: «Яйца». Она спрашивает: «Как приготовить?» — а я только пялюсь на нее, как будто она не по-английски базарит, а по-марсиански. Мне пять лет никто не предлагал выбора: если яйца, то омлет, и дело с концом. Я знал, что омлета мне не хочется, но не помнил, как еще их можно приготовить. Просто забыл все эти слова.

Язык, конечно, исчезает, как и все, чем долгое время не пользуешься. Скоро ли я забуду слово «милосердие»? Когда из моего лексикона исчезнет «прощение»? Сколько мне нужно тут просидеть, чтоб перестать чувствовать «возможность» на языке?

Я такая же жертва обстоятельств, как и Компактный, или Блу Лок, или Слон Майк, или даже Клатч. Мне не пришлось бы красть родную дочь, если бы я не женился на Элизе. Я не женился бы на Элизе, если бы в тот вечер решил пойти в другой бар. Я не очутился бы в том баре, если бы моя машина не сломалась в Темпе и мне не понадобилось бы вызывать буксир. Я не жил бы в Темпе, если бы не поступил в аспирантуру на фармакологическом: уже тогда я выискивал шансы на достойную работу с достойной оплатой, чтобы обеспечивать семью, которой тогда еще не было даже в планах.

Возможно, судьба — это не озеро, куда ты ныряешь, а рыбак, плывущий по его поверхности. И он позволяет тебе забавляться с наживкой до тех пор, пока ты не устанешь, — и тогда он наматывает леску на катушку.

Подняв глаза, я натыкаюсь на взгляд Компактного.

— Черт побери! — тихо удивляется он. — Да ты ведь один из нас.

Игольщик — местный мастер татуировок — плавит кусочки сыра для получения зеленой краски. У его клиента уже набиты «рукава» — сплошные узоры от запястий до плеч. На трицепсах у него вытатуировано словосочетание «Белая гордость», на спине — узловатый кельтский орнамент. О зеках можно многое узнать по коже. Свастики и парные молнии сообщат о расовых взглядах, паутины и колючая проволока намекнут, что это не первая ходка обладателя. На наколотых часах стрелки обозначают время, проведенное за решеткой.

Интересно, что теперь набьет Игольщик. Он расцарапает кожу заточкой и вотрет в шрам тушь. И уложится в рекордный срок — между обходами, призванными как раз пресекать подобное творчество.

Притворившись, будто занят карточной игрой, Игольщик склоняется над обнаженной левой лопаткой клиента и начинает ковырять его плоть. Выступившая кровь образует сердечко. «Пятерка!» — кричит один из картежников: это предупреждение. Игольщик мгновенно засовывает заточку под робу и прячет крохотный пакетик с тушью в мясистом кулаке.

Но надзиратель проходит мимо, будто и не заметив Игольщика. Он поднимается на второй этаж, я бегу за ним следом.

Когда я его настигаю, постельное белье уже свалено в кучу, а с нар сорваны матрасы. Он переворачивает мой маленький тайник с мылом, зубной щеткой, открытками и карандашами, после чего лезет под койку, где хранится картонная коробка Компактного.

Компактного на месте нет, он пошел в церковь. Он не то чтобы очень набожный — просто в церкви можно свободно продавать нелегальный алкоголь заключенным, с которыми иначе он бы не встретился. Конечно, после обыска товара у него не останется. А когда его переведут в отсек повышенной безопасности, исчезнет последняя возможность вести бизнес.

Надсмотрщик открывает тюбик зубной пасты, выдавливает каплю и подносит палец к губам. Затем берет флакон из-под шампуня, до края наполненный самогоном, и откручивает пробку.

— Это мое! — вдруг выпаливаю я.

Я мог бы сказать, что это — акт самопожертвования, но тогда снова соврал бы. Думаю я об одном: мы с Компактным уже более-менее доверяем друг другу, а отношения с новым сокамерником могут обернуться катастрофой. Я думаю о том, что мне терять, считай, нечего, а ставки Компактного слишком высоки. Я думаю о том, что поступки, совершенные тобой, могут стремиться к кармическому балансу — и жизнь, которую ты сохранил неизменной, может искупить ту жизнь, которую ты бесцеремонно изменил.

Человек, попавший в изолятор, становится чем-то вроде призрака, а уж призраком быть я уже давно приловчился. Надзиратели стоят лицом к лицу с тобою — и все же не видят тебя. На один час за целые сутки тебя выпускают в общую комнату без сопровождения, чтобы ты принял душ и побродил бестелесной тенью по площадям, превосходящим камеру. Ты не слышишь собственного голоса по многу часов. Ты живешь прошлым, ибо настоящее простирается так далеко, что страшно смотреть вперед.

Поскольку в нашем корпусе содержится нечетное количество заключенных, я сижу в изоляторе сам. Сначала я думал, что мне повезло, но вскоре меня начали одолевать сомнения. Не с кем поговорить, некого даже обойти, когда мечешься от стены к стене. Все, что способно нарушить распорядок моего дня, кажется даром небес. Поэтому когда мне сообщают, что пришел адвокат, я сгораю от желания отправиться в комнату для свиданий. Если он и не принес добрых вестей, я смогу хотя бы отвлечься. И в то же время меньше всего на свете мне сейчас хочется видеть Эрика. Я знаю, что это ты попросила его защищать мои интересы в суде, но ты ведь тогда не знала всей правды… и Эрик не знал. Судя по нашей последней встрече, ему нелегко отделить свою историю от моей. Едва ли он согласился бы стать моим адвокатом, если бы знал, что ему придется заново пережить все ужасы алкоголизма в собственной семье.

— Пожалуйста, передайте моему адвокату, что сейчас я не настроен на беседу.

Через полчаса в тюрьме поднимается шум. Кто-то кричит, кто-то топает, лихорадочно мечась по клетке. Я оборачиваюсь в поисках источника раздражения — и вижу сержанта Дусетт, ведущую Эрика к моей камере.

Я поворачиваюсь спиной.

— Я не хочу с ним разговаривать.

— Он не хочет с вами разговаривать, — повторяет она Эрику.

Эрик громко втягивает воздух.

— Ничего страшного. Потому что меньше всего на свете мне хочется знать, как его занесло в изолятор.

И тут я вспоминаю, как впервые осознал, что заботиться о тебе после моего ухода будет именно он, Эрик. Тебе было четырнадцать лет, мы как раз возвращались от стоматолога, который вырвал тебе сразу четыре зуба. Лицо у тебя совсем онемело от новокаина. Эрик пришел проведать тебя после уроков, и я разрешил ему отнести тебе шоколадный коктейль: ты очень хотела шоколадного коктейля. Когда коричневая жидкость вытекла из твоего бесчувственного рта, Эрик вытер тебе подбородок салфеткой. Но прежде чем убрать руку, он пробежался пальцами по твоей щеке, словно исследовал незнакомый рельеф. И это несмотря на то, что твоя кожа не ощущала его прикосновений. Впрочем, ощущай она их, он, возможно, и не решился бы…

— Ладно, пустите его, — смягчаюсь я.

Эрик явно испытывает неловкость. Он держится за прутья решетки, как пловец, который боится течения.

— Как вы сюда попали? — спрашивает он.

— Инстинкт самосохранения.

— Я тоже пытаюсь вас спасти.

— Ты в этом уверен?

Он отводит взгляд.

— Судить будут не меня.

Когда он просит меня начать с начала, я задумываюсь. Ответить отказом легко: мне назначат госзащитника и быстренько признают виновным. Я уже рисковал всей своей жизнью, я могу сделать это снова.

Но какая-то часть меня хочет, чтобы Эрик одержал верх. Он отец моей внучки, ты его любишь. Я до сих пор помню, как ты рыдала мне в плечо, отвезя его в реабилитационный центр. Вдруг, проиграв это дело, Эрик возьмется за старое, а ты снова будешь плакать? А если выиграет, сможет ли он убедить меня в том, в чем не смогли убедить глаза Элизы: что человек, получивший еще один шанс, таки способен использовать его по назначению?

Я вытираю ладони о растянутые на коленях штаны.

— Я не знаю, что ты хочешь услышать, а чего предпочел бы не слышать никогда.

Эрик делает глубокий вдох.

— Расскажите, как вы познакомились с Элизой.

Я закрываю глаза и снова становлюсь чрезмерно серьезным, напористым аспирантом. Я всю жизнь получал хорошие оценки, я всю жизнь слушался родителей… и вот перестал. Они сожалеют, что я решил стать фармацевтом, а не врачом. И им наплевать, что меня мутит при виде крови.

Я стою на обочине и что есть мочи пинаю покрышки своей машины. Пар густыми клубами валит сквозь щели в крыше и разливается по земле. Из-за этой поломки я опоздаю на экзамен по фармакокинетике.

Проехав шесть миль, покрывшись слоем пыли и пота, подсчитав, как пропущенный экзамен скажется на моем среднем балле, и убедившись, что карьере моей теперь точно конец, я вдруг натыкаюсь на мираж. Это придорожный бар, перед которым выстроились двадцать устрашающего вида мотоциклов. Я вхожу внутрь как раз вовремя, чтобы услышать душераздирающие вопли. Двое коренастых мужчин прижали потрясающую брюнетку к стене, третий держит в руке веер дротиков. Девушка зажмуривается, кричит — и первый дротик, свистя, мчится прямиком к ее плечу. Второй вонзается в дюйме от ее уха. Байкер заносит руку, чтобы метнуть третий, когда я кидаюсь на него.

Он отмахивается от меня, как от назойливого комара, и третий дротик пролетает у девушки между колен, пришпиливая юбку к стене.

Девушка открывает глаза и, улыбнувшись, смотрит на пронзенную ткань.

— Неудивительно, что девки тебя сторонятся, Ти-Боун. С таким-то глазомером…

Остальные байкеры хохочут, и один помогает девушке высвободиться. Она подходит ко мне и помогает подняться с пола.

— Простите, я думал, вы в опасности.

— Это они-то «опасность»? — Она мотает головой в сторону байкеров, которые уже вернулись к армрестлингу и пиву. — Да они сопляки! Ну ладно, выпейте за счет заведения.

Она ныряет под стойку и наливает мне полную кружку пива. Только сейчас я понимаю, что она работает барменом.

Она спрашивает, как я здесь очутился, и я рассказываю о своей машине. Говорю, что пропущу из-за этого выпускной экзамен.

— Вы никогда не задумывались, почему их называют «выпускными»? Как будто нельзя уйти раньше.

Я не рассказываю Эрику, как невольно следил за игрой солнечного света на коже Элизы, — свет играл на ней, как смычок играет на скрипке. Не рассказываю, как ей удавалось обсуждать баскетбол с одним байкером, отсчитывать мелочь другому и улыбаться мне — и все одновременно. Не рассказываю, как она смеялась надо мной, потому что я медленно пью, а потом предложила выпить вместе с ней. Не рассказываю, как она закрыла бар раньше срока, а я рисовал ей молекулы сперва на салфетках, затем — на звездном небе, а после — на ее обнаженной спине.

Я не говорю ему, что после встречи с Элизой не ложился до рассвета, чтобы увидеть, как небо прожигает ночь. Что с ней я впервые прокатился на картинге. Не упоминаю о том, как она водила меня на кладбище возлагать цветы к могилам незнакомцев, как к моему приходу с занятий рассыпала в салоне машины розовые лепестки. Как она звонила мне узнать, каким бы я был цветом, если бы пришлось выбирать, потому что она чувствует себя абсолютно фиолетовой и ей интересно, сочетаемся ли мы. Не говорю, что не встречал ни одной женщины, похожей на нее, и что не понимал, как убога и сера моя жизнь, пока не попал в калейдоскоп ее сердца.

Я не рассказываю об этом Эрику, потому что у меня больше ничего не осталось от той девушки.

— И что случилось дальше? — спрашивает он.

— Она подвезла меня до дома, — просто отвечаю я. — Через месяц выяснилось, что она беременна.

Она употребляла слова вроде «долг», «слишком рано», «карьера» и «аборт». Я же просто посмотрел ей в глаза и спросил, выйдет ли она за меня замуж.

— Почему вы развелись?

Если честно, причин был целый букет. И да, сработал пусковой механизм. Впрочем, я сам должен был понимать, что ребенок в душе не сможет заботиться о собственном ребенке. Когда наш сын родился мертвым, я должен был поддержать ее, разделить ее горе, а не заслоняться Бет как щитом. Но прежде всего, я должен был гораздо раньше признать, что все, чем я дорожил в Элизе — ее импульсивность, спонтанность, безумство, — было порождением алкоголя, а не частью ее души. И когда она была трезва, я никакими словами или поступками не мог убедить ее, что моя любовь — истинна.

Эрик кивает: он сам побывал в подобном уравнении, причем по обе стороны. Положиться на алкоголиков нельзя, а потому приходится жить ради тех моментов, когда они все-таки рядом. Ты клянешься уйти, но тут они делают что-то прекрасное — и ты опять в замешательстве. Они могут устроить в январе пикник прямо в гостиной, могут увидеть лик Иисуса на оладье или отпраздновать день рождения кошки и пригласить всех окрестных кошаков на тунцовые консервы.

И ты закрашиваешь все плохое жирными мазками хорошего и притворяешься, будто не понимаешь, из какого она на самом деле теста. Ты смотришь, как робко она переходит реку трезвости вброд — и втайне мечтаешь, чтобы она выпила, потому что только тогда она становится твоей возлюбленной. А после не знаешь, кого ненавидеть сильнее: себя за эти мысли или ее за умение твои мысли прочесть.

Эрик молча смотрит на меня, ожидая, пока в голове уложится все только что услышанное.

— Вы любили ее. Вы любите ее до сих пор.

— Я так и не смог ее разлюбить, — признаюсь я.

— Значит, вы забрали Делию не потому, что ненавидели Элизу, — заключает Эрик.

— Нет, — вздыхаю я. — Я забрал Делию, чтобы она не возненавидела Элизу.

«Бродвейские гангстеры», «Ребята с Вест-сайда», «Дуппа-Вилла», «Веджвудские пацаны», «Банда на сорок унций», «Работяги со Второй авеню», «Истсайд Финикера», «Испанцы-засранцы», «Гувер-59», «Смуглая гордость», «Виста-Кинг Троханз», «Грейп-стрит, 103», «Ассоциация наркош», «Дрочилы», «Ревущие 60-е», «Мини-парк», «Парк-саус», «Пико Нуево», «Догтаун», «Золотые Ворота», «Преступники Маунтен-Топ». «Шоколадный город», «Клавилито Парк», «Прирожденные бандиты без башки», «Кровавые висты», «Каса Трес»… В одном только Фениксе и предместьях базируется около трехсот уличных банд. В тюрьме Мэдисон-Стрит представлены далеко не все.

«Вестсайдские» заправляют Фениксом, «Кровавые» — Тусоном. Первые носят синее и пренебрежительно называют вторых жлобами. Они избегают буквосочетания УВ, потому что оно означает «убийц Вестсайдских», а также используют альтернативную орфографию для слов «куРВа», «проРВа», «РВанина» и даже «коРВалол». «Кровавые» же одеваются во все красное и для «Вестсайдских» придумали обидное прозвище «Вездезадские». Чтобы продемонстрировать свое презрение, они опускают в словах буквы «р» и «в».

«Ребята» из разных группировок, встретившись случайно на улице, попытаются убить друг друга. Но в тюрьме они объединяются против «Кровавых».

Прекратить вражду между «Вестсайдским» и «Кровавым» можно только одним способом: натравить их обоих на члена Арийского братства.

Слухи ползут по тюрьме задолго до моего выхода из изолятора. Поговаривают, что Стикс скоро вернется и захочет мести. Блу Лок уже успел стать моим лояльным сторонником. Я, очевидно, заслужил уважение в его глазах, когда взял на себя проступок их черного брата.

Вернувшись, я застаю Компактного за чтением.

— Как житуха, брательник? — Так обычно здороваются парни из черных районов. Он ждет, пока уйдет надзиратель. — Нормально там с тобой обращались?

Я застилаю свою койку.

— Ага. Мне досталась камера с джакузи и винным погребом.

— Вот блин, везет же вам, белым, — парирует он. — Эндрю, — он впервые обращается ко мне по имени, — то, что ты сделал…

Я складываю полотенце.

— Пустое.

Он встает и, превозмогая нерешительность, пожимает мне руку.

— Ты взял на себя мою вину. Это не «пустое».

Смущенный, я отдергиваю руку.

— Да ну. Забыли.

— Не забыли, — возражает Компактный. — Стикс собирается проучить тебя на спортплощадке. Уже давно это запланировал.

Я не подаю виду, как сильно напуган. Если Стикс едва не забил меня до смерти в первую ночь, что же он сотворит при должной подготовке?

— Можно вопрос? Зачем ты это сделал?

Затем, что порой, чтобы защитить себя, нужно защищать других. Затем, что, вопреки расхожим представлениям, не бывает черно-белых ситуаций. Но я лишь качаю головой, не в силах подобрать нужные слова.

Компактный наклоняется и вытаскивает из-под нижней койки полную коробку самопального оружия.

— Ага, — говорит он. — Понял.

Утром решающего дня Компактный бреет мне голову. Бреются налысо все участники побоища: так надзирателям сложнее будет разобрать, кто есть кто. После одноразовой бритвы остаются клочки волос, и выгляжу я так, будто на меня напала дикая кошка. Я завистливо кошусь на гладкий черный череп Компактного.

— Это просто предположение, — говорю я, — но мне кажется, что надсмотрщики смогут отличить меня от остальных «Вестсайдских».

На спортплощадке соберется сразу тридцать человек: десять мексиканцев, девять негров, десять белых — и я. На прошлой неделе постоянный поток покупателей позволил Компактному как следует вооружиться. Мы работали от зари до зари: дубинки из старых номеров «Нэшнл Джеографик», скрученных при помощи изоленты, которой на кухне метят диетические блюда; носки с двумя брусками мыла внутри и даже один навесной замок, втихомолку снятый с кандалов, — им тоже можно швырнуть в неприятеля. Одноразовые бритвы, которые нам выдают по утрам, мы разломили и вставили лезвия в оплавленные концы зубных щеток. Заточки мы сделали из нержавеющих зеркальных рам, обломков забора, дверных откосов и даже из туалетных ершиков — их тоже, знаете ли, можно заострить будь здоров, если не спать по ночам и иметь в распоряжении цементный пол. Ручки обмотаны обрывками простыней и полотенец и связаны белыми веревками, которыми перевязывают охапки нашего выстиранного белья. Теперь оружие не будет выскальзывать из рук, не порежешься, если дрогнет рука.

Для меня Компактный приготовил особый, экзотический предмет. Вытащив из механического карандаша стальной кончик, он вставил со стороны ластика заточенную скрепку, а со стороны грифеля — сигаретный фильтр. Дротик, вдетый в полую трубочку карандаша, войдет врагу прямо в глаз — правда, если стрелять с небольшого расстояния.

На построении я искренне изумляюсь, как могут надсмотрщики даже не догадываться о происходящем. У всех, кто здесь стоит, где-то в одежде припрятано оружие. Мы выходим на спортплощадку и сразу разделяемся на группы, но только больше обычных: никому не хочется быть далеко от союзников. Никто не играет в баскетбол.

— Не волнуйся, — шепчет Компактный.

Сердце у меня сейчас похоже на губку, которой перемыли гору посуды. Пот выступает за ушами и собирается в ложбине, где еще вчера росли волосы.

Я не успеваю приготовиться к удару: груженный мылом носок, припевая, как колибри, врезается в мой левый висок. Падая, я уже с трудом воспринимаю толпу, окружающую меня со всех сторон, словно сквозь дымку вижу разросшиеся джунгли чьих-то ног. Офицер объявляет каким-то совсем детским голоском: «На спортплощадке массовая драка. Срочно требуется подкрепление».

В окне, выходящем на спортплощадку, появляется вдруг множество лиц. В дверь высыпают охранники и пытаются расплести тугой комок разноцветных конечностей. Насилие, когда с ним сталкиваешься вблизи, обретает запах — смесь омедненной крови и горящего угля. Я, содрогаясь, ползу назад.

Стена плоти передо мной разверзается и выплевывает чье-то тело. Стикс поднимает голову, и глаза его загораются.

Я отмечаю самые странные детали: что асфальт подо мной пахнет, как школьная раздевалка, что порез на плече Стикса напоминает формой штат Флорида, что обут он всего в одну туфлю. Ноги у меня дрожат, а рука — как будто автономно от меня самого — обхватывает смертоносный карандаш.

Он улыбается мне, обнажая окровавленные зубы.

— Любитель ниггеров! — злорадствует и наводит на меня самопал.

Я узнаю оружие, потому что Компактный тоже хотел его сделать, но не успел вовремя раздобыть пули. Процедура проста: отпиливаешь верхушку и дно у ингалятора, разрываешь тонкую металлическую пластину, разглаживаешь ее и оборачиваешь карандаш, чтобы получилась трубочка. Патроны двадцать второго калибра входят в эту трубочку, как сабля в ножны. Завернутую в тряпку трубочку и держишь в одной руке, а второй берешь боек. Это может быть что угодно, лишь бы ударить по ободку патрона, когда сталкиваешь руки. В пределах пяти футов самопал разит наповал.

Я смотрю, как Стикс берет гнутую железку — судя по всему, ключ от наручников — и зажимает ее в правой руке. Затем разводит кулаки…

Будто в замедленной съемке, я поднимаю карандаш и прижимаюсь ртом к его концу. Стрела летит прямо в Стикса: скрепка врезается ему в правый глаз.

Он, вопя, откатывается прочь. Я дрожащей рукой засовываю оружие в канализационную решетку. Надзиратели распыляют перечный газ, я слепну Что-то легко проносится мимо уха. Я пытаюсь разглядеть это «что-то», но глаза воспалились. Предмет я узнаю осязательно, по холодному уколу, точно от миниатюрной ракеты. Ни секунды не мешкая, я подбираю оброненную Стиксом пулю.

— Эй, полегче там! — приказывает кто-то у меня за спиной. — Я видел, как ты принял первый удар. Ты в порядке?

В промежутке между тем мигом, когда я вошел на спортплощадку, и тем, когда отсюда уйду, я успел превратиться в человека, которого отказываюсь узнавать. В отчаянного человека. В человека, способного на поступки, которых я не мог совершить, пока меня не вынудили. В человека, которым я был двадцать восемь лет назад.

Другая жизнь в один день.

Я киваю офицеру и подношу ладонь ко рту, как будто мне нужно вытереть слюну. И, языком вытолкнув пулю из-за щеки, глотаю ее.

V

Листья памяти горестно

Шуршат в темноте.

Генри Уордсворт Лонгфелло. Обломки мачт

ДЕЛИЯ

Рутэнн рассказывает Софи, что в ее детстве девочки из племени хопи завивали волосы и собирали локоны изящными «гульками» над ушами. Она разделяет волосы Софи пополам, заплетает две косы и укладывает их спиралями.

— Вот так-то. Теперь ты вылитая kuwanyauma.

— А это что значит?

— Это бабочка, раскрывшая свои красивые крылышки.

Рутэнн накидывает Софи на плечи шаль и обматывает ей ноги бинтами — такие импровизированные мокасины.

— Замечательно! — говорит она. — Готово.

Сегодня она повезет нас в музей Херда, где состоится большой фестиваль. Машина под завязку набита старыми настольными играми, сломанными часами, ручками с пустыми ампулами и вазами с фишками и жетонами. «Вам все равно заняться нечем, — сказала она нам, — а мне понадобится помощь».

Через час мы с Софи стоим на лужайке у музея в окружении барахла Рутэнн, пока она бродит среди потенциальных покупателей, периодически распахивая свой обвешанный куклами плащ. Все, прихлебывая воду из бутылок и уминая гренки по четыре доллара за штуку, расселись на складных стульях или на подстилках. В круглом тенте у павильона несколько мужчин склонились над гигантским барабаном; их голоса сплетаются воедино и улетают в небо.

Здесь немало белых зевак, но в основном публика состоит из индейцев. Одеты они как придется: от национальных костюмов до джинсов и звездно-полосатых футболок. У некоторых мужчин волосы заплетены в косички и хвосты. Все улыбаются. Я замечаю девочек, у которых волосы заплетены точно так же, как у Софи.

В центр круга выходит танцор.

— Дамы и господа, — объявляет конферансье, — поприветствуйте Дерека Дира из Сиполови, что на земле хопи!

Мальчишке на вид не больше шестнадцати. Колокольчики на его костюме позвякивают при ходьбе, плечи и руки пересекает радужная бахрома, а лоб закольцован в кожаную повязку с радужным диском посредине. Из-под набедренной повязки выглядывают облегающие шорты.

Он раскладывает на земле пять обручей, каждый примерно в два фута диаметром. Барабаны начинают бить, и мальчишка приходит в движение. Два шажка правой ногой, потом — левой, затем — не успеваю я и глазом моргнуть — он уже подбрасывает первый обруч ногой и ловит его руками.

То же самое он проделывает с оставшимися четырьмя, после чего обручи превращаются в части его тела. Он проходит сквозь два и выстраивает другие три по вертикали, хлопает верхними, как будто исполинской челюстью. Не останавливаясь, он, пританцовывая, выходит из обручей и расправляет все пять за спиной, как орел крылья. Вот он оборачивается необъезженным жеребцом, вот — змеей, а вот — бабочкой. Потом свивает податливые обручи, будто Атлант, громоздящий все больше тяжести на свои плечи, и выкатывает эту трехмерную сферу в центр арены. Под рокот барабанов он танцует последний круг — и припадает на одно колено.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного.

— Рутэнн… — Она как раз подходит ко мне, хлопая в ладоши. — Это было потрясающе. Это…

— Пойдем к нему.

Она проталкивается сквозь толпу, пока мы не оказываемся у павильона барабанщиков. Вспотевший мальчуган ест питательный батончик. Приглядевшись, я понимаю, что радуга на его костюме — это пришитые вручную ленты. Рутэнн беспардонно хватает мальчика за рукав.

— Только взгляни, на ниточке все держится! — журит его она. — Твоей маме не мешало бы научиться шить.

Мальчишка расплывается в улыбке.

— Может, тетя сможет починить… Хотя она слишком занята своим бизнесом, чтобы обращать внимание на таких, как я. — Он обнимает Рутэнн. — Или, может, ты захватила нитку и иголку с собой?

Почему она не сказала, что этот гениальный танцор — ее племянник? Рутэнн отступает назад, чтобы оценить его во всей красе.

— Вылитый отец! — заключает она, и улыбка снова разрезает его лицо пополам. — Дерек, это Софи и Делия, ikwaatsi.

Я пожимаю ему руку.

— Ты бесподобно танцевал!

Софи пытается поддеть обруч ногой. Тот подлетает на пару дюймов, а Дерек смеется.

— О, уже появились поклонницы!

— И не самые, доложу тебе, плохие, — говорит Рутэнн.

— Как поживаешь, тетя? Мама сказала…. Она говорила, что ты ходила в поликлинику для индейцев.

По лицу Рутэнн пробегает тень, я с трудом успеваю ее заметить.

— Хватит обо мне. Лучше скажи, ставить на твою победу?

— Я даже не уверен, что в этом году буду участвовать, — отвечает Дерек. — Не было времени на тренировки. Столько всего случилось, сама понимаешь…

Рутэнн легонько толкает его в плечо и указывает куда-то в небо. На безупречно голубом фоне видна кургузая тучка.

— Думаю, это твой папа пришел убедиться, что ты не подкачаешь.

Дерек пристально смотрит в небо.

— Может быть.

Пока он объясняет Софи, как подбрасывать обруч одной ногой, Рутэнн рассказывает, что ее шурин, отец Дерека, погиб в Ираке одним из первых. Согласно традиции хопи, его тело должны были прислать обратно в Америку на четвертый день. Однако вертолет с останками сбили, поэтому груз доставили только через шесть дней после его смерти. Родственники старались как могли: вымыли ему волосы экстрактом юкки, набили полный рот еды, чтобы он не голодал, сложили все его личное имущество в могилу, — но все же с двухдневным опозданием. Они очень переживали, сможет ли он благополучно проделать положенный путь.

— Мы все ждали и ждали, — рассказывает Рутэнн, — и наконец, перед самым наступлением темноты, пошел дождь. Не везде — только над домом моей сестры, над ее полями и перед тем зданием, где завербовался мой шурин. Так мы поняли, что он все же добрался до следующего мира.

Я гляжу на тучу, в которой она узнала своего шурина.

— А что случается с теми, которые не добрались?

— Они блуждают по нашему миру, — отвечает Рутэнн.

Я подставляю ладонь и пытаюсь убедить себя, что ловлю дождевую каплю.

— Рутэнн, — спрашиваю я на обратном пути, — а почему ты живешь в Месе?

— Потому что Феникс — это тихое болото, а я люблю драйв!

— Нет, серьезно! — Я смотрю в зеркальце заднего вида, чтобы убедиться, что Софи не проснулась. — Я и не знала, что у тебя поблизости живут родственники.

— А почему люди вообще переезжают в такие места? — пожимает она плечами. — Потому что больше некуда податься.

— Ты никогда туда не ездишь?

— Езжу. Когда хочу вспомнить, откуда я родом, и понять, куда двигаюсь.

Может, и мне туда съездить, думаю я.

— Ты ни разу не спрашивала, зачем я приехала в Аризону.

— Я так рассудила: захочешь — сама расскажешь.

Я не свожу глаз с дороги.

— Когда я была еще совсем маленькой, меня похитил родной отец. Он сказал, что мама погибла в аварии, и увез меня из Аризоны в Нью-Гэмпшир. Сейчас он сидит в тюрьме в Фениксе. Еще неделю назад я ничего об этом не знала. Не знала, что моя мать жива. Я даже не знала, как меня по-настоящему зовут.

Рутэнн оглядывается на заднее сиденье, где Софи улиткой свернулась под боком у Греты.

— А почему ты решила назвать ее Софи?

— Ну… просто понравилось имя.

— В то утро, когда моя дочь должна была получить имя, каждая из ее тетушек предложила свой вариант. Ее отец был из Povolnyam — из Клана Бабочек, так что все имена были так или иначе с этим связаны: Polikwaptiwa — это Бабочка, Сидящая На Цветке, Tuwahoima — это Гусеница Превращается В Бабочку, Talasveniuma — Бабочка, Несущая Пыльцу На Крыльях. Но бабушка выбрала имя Kuwanyauma — Бабочка, Раскрывающая Красивые Крылья. Она дождалась рассвета и отнесла Kuwanyauma знакомиться с духами.

— У тебя есть дочь? — поражаюсь я.

— Назвали ее в честь отцовского клана, но принадлежала она мне, — говорит Рутэнн, пожимая плечами. — После обряда инициации ее называли уже иначе. В школе учителя обращались к ней «Луиза». Я к чему веду: имя — это, по сути, не так уж важно.

— И чем занимается твоя дочь? — не унимаюсь я. — Где она живет?

— Ее давно уже нет. Луиза так и не смогла понять, что «хопи» — это не описание человека, но его дорога. — Рутэнн тяжело вздыхает. — Я скучаю по ней.

Сквозь ветровое стекло я вижу облака, тянущиеся вдоль горизонта. Я думаю о шурине Рутэнн, пролившемся дождем над семейной усадьбой.

— Прости. Я не хотела тебя огорчить.

— А я не огорчилась, — отвечает она. — Если хочешь узнать о человеке, он сам должен тебе все рассказать. Вслух. Но каждый раз рассказ чуть меняется. Он новый даже для меня.

Слова Рутэнн заставляют меня задуматься, что дебет, вероятно, далеко не всегда сходится с кредитом. Быть может, величина «отнять ребенка у матери» больше, чем «отнять мать у ребенка». Быть может, «найти свое место под солнцем» не тождественно «знать, кто ты есть».

— Ты уже виделась с матерью? — спрашивает Рутэнн.

— Да. Но встреча прошла не очень удачно.

— Почему?

Я еще не готова посвятить ее в эту тайну.

— Она оказалась не такой, какой я ее представляла.

Рутэнн выглядывает в окно.

— Никто никогда не оказывается.

Из всех музеев в детстве я больше всего любила ходить в «Аквариум Новой Англии», а всем экспонатам предпочитала небольшой водоем, где можно было играть в Бога. Там были морские звезды, умевшие выплевывать собственные желудки и отращивать поврежденные щупальца. Там были анемоны, способные всю жизнь простоять на одном месте. Там были раки-отшельники, и моллюски-блюдечки, и морские водоросли. Но главное, там была красная кнопка: когда я ее нажимала, поднималась волна, вся живность смешивалась и крутилась, как одежда в стиральной машине, а после оседала снова.

Мне нравилось быть посланницей перемен, нравилось вершить судьбы одним касанием пальца. Я дожидалась, пока краб уляжется на свое место, и нажимала на кнопку еще раз. Меня восхищала мысль об обществе, где в принципе не могло быть никакого «статус кво».

Но я любила не только эту забаву. Мне также по душе был стробоскоп, вертящийся над потоком воды. Я знала, что это всего лишь обман зрения, но все равно радовалась, что хотя бы в одном месте на планете вода может течь вспять.

Рутэнн находит для меня занятие: я помогаю ей с ее чудовищными куклами. Однажды, когда мы мастерим Барби-Разведенку — в комплекте идет катер Кена, машина Кена и его же купчая на дом, — она спрашивает:

— Чем ты занималась в Нью-Гэмпшире?

Я наклоняюсь, чтобы приклеить пуговицу, но вместо этого случайно припечатываю сумку Барби к ее лбу.

— Мы с Гретой искали людей.

Рутэнн изумленно вскидывает брови.

— Что, в полиции?

— Нет, мы просто им помогали.

— Так почему бы тебе не заняться этим здесь?

Я поднимаю глаза. «Потому что мой отец сидит в тюрьме. Потому что мне, двадцать восемь лет числившейся пропавшей без вести, стыдно теперь за свою работу».

— Грета не приучена работать в пустыне, — наугад брякаю я.

— Так приучи.

— Рутэнн, — говорю я, — сейчас не самое подходящее время.

— Это не тебе решать.

— Да ну? А кому же?

— Kuskuska. Так называются заблудшие.

Она снова берется за работу.

Может, в этот самый момент какую-то девочку насильно перевозят через границу? Какой-то мужчина застыл с лезвием над собственным запястьем? Какой-то ребенок перебросил ногу через забор, призванный оградить его от окружающего мира? Отчаявшимся обычно удается достичь цели, потому что им нечего терять. Но что, если дело в другом? Если бы в Фениксе двадцать восемь лет назад работал специалист вроде меня, разве смог бы мой отец уйти безнаказанным?

— Я могла бы развесить объявления, — говорю я Рутэнн.

Она отнимает у меня клей.

— Вот и хорошо. Потому что куклы у тебя, честно говоря, получаются хреновые.

По пути в пустыню Фиц рассказывает мне поразительные истории: о мужчине, который после пересадки сердца влюбился во французскую Ривьеру, хотя в жизни не выезжал за пределы Канзаса; о трезвеннице, которая, очнувшись с новой почкой, принялась пить ту самую марку мартини, что предпочитала донор.

— Если следовать этой логике, — возражаю я, — наши первые впечатления должны запечатлеваться прямо в глазных яблоках.

Фиц пожимает плечами.

— Может, так оно и происходит.

— В жизни ничего глупее не слышала.

— Я просто рассказываю тебе, что прочел…

— А как насчет того парня, который жил в начале века? Помнишь, он случайно воткнул себе в голову железный штырь, а когда пришел в себя, то заговорил по-киргизски…

— В этом я очень сомневаюсь, — перебивает меня Фиц. — Еще лет пять назад такой страны — Киргизстан — вообще не было на карте.

— Это неважно. Что, если воспоминания хранятся в мозгу, но совсем не обязательно соответствуют реальному опыту? Что, если мы подсоединены к целому айсбергу опытов, а наш разум — лишь верхушка этого айсберга?

— Прикольная мысль… что мы с тобой можем думать одинаково, потому что такими нас сотворила природа — едиными.

— Мы с тобой и так думаем одинаково.

— Да, но мои воспоминания об обнаженном Эрике не имели такого эффекта, как твои.

— Может, я на самом деле не помню этого дурацкого лимонного дерева. Может, у всех просто посажено по лимонному дереву в башке.

— Ага. Только вот у меня в голове — «форд» семьдесят восьмого года выпуска.

— Очень смешно…

— Если бы тебе пришлось его водить, не смеялась бы. Господи, а помнишь, как он сломался по дороге на выпускной вечер?

— Я помню, что твоя девушка тогда испачкала все платье машинным маслом. Как ее звали? Карли?..

— Кейси Босворт. И к тому моменту как мы добрались до выпускного, она уже перестала быть моей девушкой.

Я съезжаю с дороги на красную землю, усыпанную мелким гравием, и протягиваю Фицу бутылку воды и рулон туалетной бумаги.

— Ты же помнишь, что делать, верно?

Он оставит для нас с Гретой след, как оставлял сотни раз в Нью-Гэмпшире. Но поскольку это незнакомая нам территория, он будет оставлять кусочки туалетной бумаги на деревьях и кактусах, чтобы я знала, верный ли курс взяла Грета.

Фиц выходит из машины и заглядывает в окно с моей стороны.

— Мне кажется, в руководстве опущен момент с койотами.

— О койотах я бы не беспокоилась, — с елейной улыбкой отвечаю я. — Скорее, о змеях.

— Забавно.

Фиц удаляется — рыжеволосый здоровяк, который в считаные часы порозовеет, как мизинец.

— Если Грета оплошает, поезжай на юг. Я буду ждать тебя там, попивая текилу с дорожными патрульными.

— Грета не оплошает. Кстати, Фиц… — Он оборачивается, приложив ладонь ко лбу «козырьком». — Я не шутила насчет змей.

Отъезжая, я гляжу на Фица в зеркальце заднего вида. Он нервно смотрит под ноги, и я захожусь хохотом. Если вам интересно мое мнение, я отвечу так: воспоминания хранятся не в сердце, не в голове и даже не в душе, а в пространстве между двумя людьми.

По поверьям индейцев хопи, мир, в котором мы рождены, порой становится нам тесен.

Сначала была лишь тьма и Тайова — дух Солнца. Он создал Первый Мир, обитатели которого жили глубоко под землей, в пещере. Но вскоре между ними начались свары, и он послал Бабушку Паучиху подготовить их к переменам.

Когда Бабушка Паучиха вывела этих существ во Второй Мир, Тайова переменил их. Из насекомых он превратил их в пушистых зверей с хвостами и перепончатыми пальцами. Они радовались открывшимся просторам, но в жизни разбирались не лучше, чем раньше.

Тогда Тайова снова послал к ним Бабушку Паучиху, чтобы она вывела их в Третий Мир. Так животные превратились в людей. Они строили деревни и сажали кукурузу. Но в Третьем Мире почти всегда было холодно и темно. Бабушка Паучиха научила людей вязать одеяла и лепить глиняные горшки. Вот только на холоде глина не запекалась, а кукуруза не росла.

Однажды к людям в поле прилетела колибри, посланница Масауву — Властителя Верхнего Мира, Хранителя Места Мертвых. Птичка принесла им огонь и открыла им тайну огня.

Теперь люди могли обжигать горшки, согревать поля и готовить пищу. Какое-то время они жили мирно, но скоро среди них появились колдуны, отравлявшие неугодных соседей. Мужчины бросали поля и предавались азартным играм. Женщины дичали и забывали о собственных детях. Люди начали хвастать, будто создали себя сами, а Бога никакого нет.

Бабушка Паучиха вернулась. Она сказала людям, что те, у кого доброе сердце, уйдут отсюда, а злые останутся. Куда им идти, они не знали, но слышали в небе шаги. Тогда вожди и знахари сообща слепили из глины ласточку, облачили ее в подвенечное платье и оживили с помощью песни.

Ласточка полетела к просвету в небе, но ей не хватило сил добраться туда. Тогда знахари решили создать птицу покрупнее — и песня их родила голубку. Той удалось пролететь в просвет, и вернулась она с вестью: «По ту сторону есть бесконечная земля, только на ней никто и ничто не живет».

Но вожди и знахари все равно слышали шаги наверху. Они сотворили дрозда и велели ему увидеться с Шагающим и попросить разрешения войти на его землю.

Дрозд полетел туда, куда летали его предшественницы. Он увидел пески и плоскогорья, и спелые кабачки, и голубую кукурузу, и готовые треснуть дыни. В единственном доме, сложенном из камня, он увидел хозяина — Масауву. Вернувшись, он сообщил вождям и знахарям, что Масауву позволил им прийти. Вожди и знахари задрали головы, задумавшись, как же им попасть к этой дыре в небесах.

Тогда они обратились к Бурундуку — сеятелю. Бурундук зарыл в землю семечко подсолнуха, а люди силой своего пения заставили его расти. Однако скоро подсолнух согнулся под собственной тяжестью и не достал до дыры.

Бурундук посадил ель, потом — сосну, но ни то ни другое дерево не доросло до нужной высоты. Наконец он посеял бамбук, и люди запели. Каждый раз, когда они замолкали, чтобы перевести дыхание, бамбук переставал расти и на нем образовывался узел. Вскоре бамбук прошел в небесное отверстие.

В этот Четвертый Мир пустили только чистых душою людей. Первой по стеблю поползла Бабушка Паучиха с двумя своими внуками-воинами. Когда на поверхность вылезли люди, пересмешник разделил их на хопи и навахо, зуньи и пима, ютов и супаи, сиу и команчей — и белых. Внуки-воины достали мяч из оленьей кожи и пинали его до самой Земли, создавая горы и плоскогорья. Бабушка Паучиха создала солнце и луну. Койот вышвырнул остатки в небо — и там засияли звезды.

Хопи рассказывают, что злодеям все-таки удалось тайком вскарабкаться по бамбуку. Что время Четвертого Мира, считай, истекло. Со дня на день, говорят они, мы можем очутиться в новом мире.

Когда работаешь с ищейкой, запахи лишаются романтического флера. Аромат, влекущий к любимому, облачко духов, вынуждающее мужчин обернуться вслед незнакомке, — все это лишь разлагающиеся клетки. Для нас с Гретой запахи — дело серьезное.

Пристегнув Грету на поводок, я подвожу ее к брошенной Фицем бейсболке. Она принюхивается с такой силой, что втягивает ткань в ноздри. «Ищи!» — командую я, и Грета, перепрыгнув через покосившийся забор и не отрывая носа от земли, устремляется вперед.

Этот мир населен птицами с нелепыми названиями: кукушковый шилоклювый дятел, пустынный каюк, мексиканская сойка. На пути нам попадаются агавы, чолья, тройчатый гибискус, золотистая ястребинка. Мимо нас проплывает флора, которую я видела лишь в книгах: мучнистая энцелия, просвирник, цикутовый аистник, жожоба. Нам встречаются кактусы-мутанты, растущие не наружу, а внутрь; их кривые головки напоминают извилины человеческого мозга.

Грета не спеша движется по пустошам. Я не могу оторвать глаз от пухлых отростков цереусов и вытянутых, как на картинах Модильяни, шей блестящих фукьерий; там и сям я вижу кусочки туалетной бумаги, брошенные Фицем в знак того, что Грета не сбилась со следа.

Она останавливается у высохшей скорлупы цереуса и садится. Но внезапно всеми четырьмя лапами упирается в землю, скалится, рычит, ощетинивается.

Виной тому — четырехфутовый поросенок пекари с вздыбленной серой шерстью. Желтоватые клыки загнуты, грива лежит на спине до самого зада. Он отрывается от обеда — кактуса «колючая груша» — и хрюкает.

Я никогда не могла запомнить, что нужно делать, если столкнешься с медведем: бежать или замереть на месте. Понятия не имею, разработаны ли правила безопасности для встреч с пекари. Поросенок довольно нахально наступает на Грету, и та шмыгает в сторону. Я едва успеваю натянуть поводок, чтобы уберечь ее от столкновения с кактусом.

Тут Грета жалобно скулит и падает наземь, царапая нос. Кактус, от которого я ее спасла, каким-то образом все же сумел плюнуть колючками собаке в морду. И некоторые из них угодили в ее черные резиновые губы.

Скорбные вопли Греты спугивают стайку крапивников, ошарашенный пекари стремительно убегает. Я опускаюсь на колени и перебрасываю Грету через плечо, как пожарник, выносящий жертву из огня. Я бегу и даже не чувствую семидесяти пяти фунтов ее массы.

— Фиц! — кричу я что есть мочи и бегу дальше, ориентируясь по брошенным им обрывкам бумаги.

Мы, сгорбившись, сидим над Гретой на заднем сиденье «Эксплорера». Я держу ее, поглаживая голову и уши, Фиц выдергивает иголки плоскогубцами из моего аварийного набора.

— Это растение, кажется, называется «медвежья чолья», — говорит он. — Очень гадкое растение… Само нападает. — Он пытается осторожно приоткрыть Грете пасть, и она недовольно рявкает. — Почти готово, золотце, — успокаивает ее Фиц, вытаскивает из десны последний шип и наклоняется проверить, ничего ли не упустил. — Вот и все. Можешь, конечно, показать ее специалисту, если сомневаешься в моих ветеринарных талантах, но, похоже, все в порядке.

Я смотрю на Грету, перевожу взгляд на Фица — и слезы брызжут сами по себе.

— Мне здесь не нравится! — кричу я. — Я ненавижу это место! Ненавижу жару и змей! И никакой зелени! И вонь в этой идиотской тюрьме не переношу! Я хочу домой!

Фиц поднимает глаза.

— Так поезжай, — говорит он.

От его слов я на мгновение замолкаю, огорошенная.

— Ты даже не пытаешься меня разубедить?

— А зачем? В ближайшее время твой отец никуда не денется, а он сам хотел бы, чтобы ты забыла о случившемся и жила дальше. Софи будет лучше в Нью-Гэмпшире. Да и ты не должна торчать здесь ради матери…

— О чем ты?

— Разве тебе не наплевать, увидишь ты ее еще когда-нибудь или нет?

Да, хочу ответить я. Но почему-то не могу.

— Я думала, что приеду сюда — и все встанет на свои места, — говорю я, вытирая слезы краем футболки. — Мне просто хочется все вспомнить.

— Зачем?

Мне еще никто не задавал этого вопроса.

— Ну… потому что я не знаю, кем была раньше.

— Я это знаю. И Эрик знает. Боже мой, Делия, да сто свидетелей расскажут тебе все в подробностях! Если тебе так уж нужно о чем-то переживать, подумай, кем ты будешь в дальнейшем. Знаешь, что я думаю?

— Если я скажу, что знаю, ты замолчишь?

— Я думаю, ты злишься на мать за то, что она тебя не уберегла.

Я неохотно киваю.

— И на отца — за то, что он забрал тебя.

— Ну…

— Но больше всего ты злишься на себя за то, что тебе не хватило смекалки разобраться во всем самостоятельно. Ну да, ты жила в Нью-Гэмпшире, а не в Аризоне, но какая разница? Главное — где ты будешь жить через пять лет. И пусть на заднем дворе у вас росло лимонное дерево — гораздо интереснее, посадишь ли ты лимон в своем саду. Ну, боишься ты пауков — так на то есть гипноз. — Он протягивает руку и легонько дергает меня за волосы. — Ди, если ты не хочешь, чтобы кто-то еще раз менял за тебя твою жизнь, придется менять ее самой.

В этот момент все становится ясно. Как будто кто-то подошел к мутному окну, в которое я долго вглядывалась, и вытер его рукавом. У одних прошлое хранит массу подробностей, у других — ни одной. Многие усыновленные дети растут, не зная ничего о своих биологических родителях. Некоторые преступники, выйдя из тюрьмы, становятся образцовыми членами общества. Человек может начать жизнь заново в любой момент. И это не половинчатая жизнь — настоящая.

Страшно даже подумать, что отношения, на которых базируются наши личности, даются не по умолчанию, а выбираются; что с другом можно стать ближе, чем с родителями; что с человеком, когда-то тебя предавшим, ты, возможно, построишь будущее. Голова у меня идет кругом, и я прислоняюсь к дверце машины.

— Когда ты говоришь, это кажется так просто.

— А ты все чересчур усложняешь, — возражает Фиц. — Главное вот что: ты любишь своего отца?

— Да, — не задумываясь выпаливаю я.

— А мать?

— Он не позволит мне любить ее.

Фиц мотает головой.

— Делия, — поправляет он меня, — он не помешает тебе любить ее.

Я смотрю на Грету, размеренно дышащую во сне.

— Пожалуй, я еще какое-то время побуду здесь, — говорю я.

ФИЦ

Всего за одну неделю в Аризоне я превращаюсь в профессионального лжеца. Когда редактор звонит узнать насчет суда, я предоставляю разговор автоответчику, пока память его не переполняется. Наконец она понимает, что к чему, звонит мне посреди ночи в гостиничный номер и говорит, что я должен через шесть часов сдать ей готовую статью, иначе задание снимут. Я обещаю уложиться в срок, а потом отправляю электронное письмо, в котором рассказываю, что адвокат подал ходатайство, что я проторчал в суде целый день, и молю ее дать мне еще немного времени. Проходит еще одна неделя, а я так и не присылаю ни строчки, поэтому Мардж велит мне возвращаться в Нью-Гэмпшир и — для разнообразия — заняться делом. Она поручает мне материал о военных инженерах, которые открыли новое соединение от вздутия почвы. Судя по всему, я низко пал в ее глазах. Я говорю, что прилечу первым же рейсом.

И остаюсь в Фениксе.

Вместо того чтобы лететь домой, я усаживаюсь за стол и стряпаю статейку об армейском инженерном корпусе, об асфальте, весенней оттепели и уровне грунтовых вод. Я решаю, что раз уж она будет похоронена где-то посредине газеты, можно ее немного приукрасить — ну хорошо, выдумать от начала до конца.

Не успеваю я опомниться, как эта дырка лжи расползается по всей ткани моей жизни, словно пятно липкого сиропа. Я звоню в пиццерию под своей квартирой и спрашиваю, не могут ли они подождать с оплатой, так как я потерял близкого родственника. Я звоню в редакцию и объясняю, что не смогу прийти в понедельник на «летучку», потому как подцепил какой-то очень заразный вирус, передающийся воздушно-капельным путем. Плетя мне венок из золотистой ястребинки, Софи спрашивает, когда мы вернемся домой, и я отвечаю: «Скоро».

Делии нужна помощь, и я сделал бы это для любого старого друга.

В том-то и заключается весь ужас вранья: ты сам начинаешь верить в свои небылицы.

Каждый журналист мечтает заполучить эксклюзивный материал о «смертниках». Каждый хочет быть «услышанным голосом истины» и «глашатаем покаянных слов». Хочется, чтобы читатель выслушал заключенного и подумал: «Хм, а не так уж много между нами различий». Но не каждый журналист вынужден ранить своими разоблачениями любимую женщину.

Когда в комнату входит Эндрю — худее, чем я его помню, с неаккуратно выбритым черепом, — мир для меня останавливается. Мне неловко видеть его в арестантской робе, как неловко застать своего дедушку в трусах. Он мало напоминает человека, которого я знал; скорее, может сойти за троюродного брата, чьи черты лица в принципе схожи, но расположены иначе. Кто же был первым: этот Эндрю — или другой?

Я, если честно, удивлен, что он согласился встретиться со мною. Несмотря на то что я, считай, вырос в его гостиной, Эндрю все-таки знает, чем я зарабатываю на жизнь.

Он берет трубку, я следую его примеру. Мне хочется задать ему всего один вопрос: «Зачем вы это сделали?» Но вместо этого я говорю:

— Надеюсь, за стрижку с вас взяли недорого.

Он смеется, и всего на долю секунды лицо его становится лицом Эндрю, которого я знал.

Мое основное воспоминание об Эндрю связано с переговорами. Мы с Делией и Эриком как-то раз копались на старой свалке в лесу в поисках глиняных черепков, наконечников индейских стрел и бутылочек из-под целебных эликсиров, когда на глаза нам попался старый-престарый чемодан. Внутри мы обнаружили целую уйму шпионского снаряжения — наушники, штекерную панель, частотомер — с вырванными проводами и раздолбанными колонками. Сами отнести эту громадину домой мы не могли и, проголосовав, решили, что из всех родителей помочь нам сможет только Эндрю. «Это любительское радио, — сказал он, открыв крышку. — Давайте-ка попробуем его починить».

Эндрю навел справки в доме престарелых, и какие-то дедушки смогли вспомнить эту марку и даже рассказали, какими рычагами и кнопками регулировать громкость и частоту. Он сходил с нами в библиотеку за книжками по электронике и в скобяную лавку за проволокой и зажимами, после чего принялся паять в подвале.

И вот несколько дней спустя мы сгрудились вокруг него, и он включил это радио. Из динамика вырвался протяжный, ошалелый вой. Эндрю произнес какую-то чушь в микрофон. Повторив сообщение еще раз, мы — изумленные и счастливые — услышали ответ. Нам ответили откуда-то из Англии. Он сказал, что прелесть любительских радио в том, что вам непременно ответят. Только, предупредил он, нужно быть осторожным и не болтать лишнего. Люди порой выдают себя за других…

— Эндрю, — говорю я ему, — вы действительно думали, что это сойдет вам с рук?

Он потирает колени ладонями.

— Это на диктофон или нет?

— Как скажете.

Эндрю опускает голову.

— Фиц, — признается он, — тогда я вообще не думал.

Посреди пустыни, под сенью паловерде, я ожидаю Делию и ее волшебную собаку и, заглядывая в трещины, сухую глотку земли, представляю, как может погибнуть человек.

Разумеется, первое, что приходит в голову, — это смерть от жажды. Допив воду еще час назад и очутившись под палящим солнцем пустыни, я представляю, каково это — сходить с ума от обезвоживания. Язык распухает, как комок ваты, веки слипаются… Нет, сейчас я предпочел бы утонуть. Поначалу, наверное, это неприятно — заполняться жидкостью через все отверстия. Но в данный момент сама мысль о воде — и пускай ее будет слишком много — зачаровывает меня. Интересно, что происходит под конец: приплывают ли русалки, чтобы повесить тебе на шею ожерелья из ракушек и поцеловать в губы? Или ты просто лежишь на песчаном дне и любуешься солнцем, что пробивается к тебе за миллионы лье?

Удушение, повешение, пулевое ранение — все это чертовски больно. Но вот холод… Я слышал, что это сравнительно легкий уход. Зарыться в снег и окоченеть сейчас было бы самым настоящим чудом. Плюс, не забывайте, элемент мученичества, а такими темпами я стану мучеником довольно скоро: я, в конце концов, горю заживо, пускай и не за свои убеждения. А вдруг плоть отгорает от кости не так болезненно, когда ты один на всем белом свете веришь в свою правоту?..

Эта мысль возвращает меня к Эндрю.

А оттуда уже рукой подать до Делии.

Вряд ли кто-то умирал от неразделенной любви. Возможно, я буду первым.

Нажав на кнопку звонка, я сжимаю руку Делии.

— Ты точно готова к этому?

— Нет, — отвечает она.

Делия гладит Софи по голове и поправляет воротничок, пока той не надоедает и она сбрасывает с себя ее руку.

— А у этой тети есть дети? — спрашивает Софи.

Делия медлит с ответом.

— Нет.

Элиза Васкез открывает дверь и — не подберу другого слова — буквально выпивает представший перед нею образ Делии. Выпивает залпом. Я вдруг вспоминаю Делию на больничной койке: она только что родила Софи, и весь мир вокруг сжался, и в нем теперь помещаются лишь эти две женщины. Наверное, все матери и дочери когда-то оказывались в таком сжатом мире.

Человек, который знает Делию хуже, чем я, мог бы и не заметить, как она подергивает левой рукой, — нервная привычка, вроде тика.

— Привет, — говорит она. — Я подумала и решила, что мы могли бы попробовать еще раз.

Но Элиза смотрит на Софи, как на привидение. Впрочем, Софи и есть привидение — маленькая девочка, которую Элиза Васкез когда-то потеряла.

— Это Софи, — представляет ее Делия. — А это, Соф…

Не найдя, как заполнить этот пробел, она краснеет и умолкает.

— Можешь называть меня Элиза, — говорит мать Делии и, присев на корточки, улыбается своей внучке.

Блестящие черные волосы Элизы завязаны узлом у затылка, уголки ее глаз и губ испещрены тонкими графиками морщин. Одета она в расшитую пестрыми птицами рубашку и джинсы, расписанные маркером. Мой взгляд выделяет одну строчку: «О дщерь из пепла и мать из крови».

— Сандберг, — бормочу я.

Элиза явно поражена.

— В наше время люди редко читают стихи.

— Фиц — писатель, — говорит Делия.

— На самом деле я журналюга в затрапезной газетенке.

Элиза проводит пальцем по фразе на своих джинсах.

— Меня всегда восхищали писатели. Мне тоже хотелось знать, как складывать слова в нужном порядке без всяких усилий.

Я вежливо улыбаюсь. По правде говоря, если мне и удастся каким-то чудом сложить слова в нужном порядке, это будет чистой воды случайность, означающая, что все другие комбинации я уже перепробовал. По большому счету, то, о чем я молчу, гораздо важнее того, что говорю.

С другой стороны, Элиза Васкез вполне может это понимать.

Она смотрит во двор сквозь раздвижные двери: Виктор повел Софи посмотреть гнездо, где вылупились птенчики. Он поднимает ее повыше, чтобы она рассмотрела новоселов как следует, а после оба исчезают за стеной кактусов.

— Спасибо, что привела ее, — говорит Элиза.

— Я не запрещу тебе видеться с Софи.

Элиза в смущении косится на меня.

— Это мой лучший друг, — говорит Делия. — Он обо всем знает.

В этот момент в дом вбегает Софи.

— Вот это да! У них даже зубы на клювах есть! — не успев отдышаться, тараторит она. — Мы можем подождать, пока они научатся летать?

Софи в нетерпении тянет Делию за руку. Виктор, стоя в дверном проеме, смеется.

— Я пытался объяснить, что ждать придется достаточно долго.

Делия отвечает ему, но смотрит на мать:

— Ничего страшного. Можем и подождать.

И позволяет Софи увести себя на улицу, к дереву с гнездом.

Мы с Элизой Васкез стоим плечом к плечу, глядя на женщину, которую, кажется, потеряли. А может, никогда ею и не обладали.

По пути домой мы останавливаемся выпить кофе. Софи сидит на тротуаре у кафе и обводит Грету цветным мелком, как труп на месте преступления. Делия барабанит пальцами по чашке, но пить, похоже, не собирается.

— Ты их вообще можешь представить вместе? — наконец спрашивает она, когда колесики у нее в голове перестают вращаться.

— Элизу и Виктора?

— Нет. Элизу и моего отца.

— Ди, никто не представляет, как его родители занимаются этим.

Взять, к примеру, моих. Как ни печально, они этим не занимались. Конечно, меня они как-то зачали, но пока я рос, моего отца-коммивояжера чаще всего не было дома: он ездил в другой город трахать какую-то стюардессу. Мама же изо всех сил притворялась, что это чисто деловые поездки.

Но Эндрю Хопкинс — не мой отец. За все эти годы я не помню, чтобы он с кем-то встречался всерьез, а потому мне даже предположить трудно, какая женщина могла бы его привлечь. Хотя, если честно, представить его с такой женщиной, как Элиза, я тоже не мог. Элиза напоминает орхидею — хрупкую, экзотическую. Эндрю же, скорее, амброзия: тихий, стойкий, сильный. Сильнее, чем может показаться.

Я рассматриваю запятую ее шеи, торчащие острия ее лопаток — территорию, размеченную Эриком.

— Не всем суждено быть вместе.

К нам подходит потасканный бродяга в шлепанцах на босу ногу и с сеточкой для волос на голове. Он протягивает нам какие-то брошюры. Испуганная Софи прячется за стулом Делии.

— Брат мой, — говорит бродяга, — ты уже нашел Господа нашего, Иисуса Христа?

— Я и не знал, что он меня ищет.

— Ты признал Его спасителем своим?

— Знаете, я еще надеюсь спастись сам.

Мужчина качает головой, и его африканские косички извиваются, как змеи.

— Никому не хватит сил спастись, — отвечает он и движется дальше.

— По-моему, это незаконно, — бормочу я. — Или, во всяком случае, должно быть незаконно. Нельзя впаривать людям религию вместе с кофе.

Подняв глаза, я натыкаюсь на взгляд Делии.

— А почему ты не веришь в Бога?

— А почему ты веришь?

Она смотрит на Софи, и черты ее лица становятся мягче.

— Наверное, потому что в жизни происходят слишком удивительные вещи, чтобы считать их делом рук людей.

«И чтобы винить людей тоже», — мысленно добавляю я.

Фанатик подходит к пожилой паре за соседним столиком.

— Уверуйте в Отца! — призывает он.

Делия оборачивается на его голос:

— Если бы это было так просто.

Когда Делия была беременна Софи, я был ее «родовым тренером». Получилось это как-то само собой, после того как Эрик, обещавший на этот раз не подвести, упился аккурат к началу занятий по дыхательной методике Ламаза. Я оказался среди супружеских пар, и все мои усилия были направлены на то, чтобы не выдать своего волнения, когда инструктор велела мне уложить Делию между ног и провести руками по ее вздутому животу.

Схватки у Делии начались в отделе замороженных продуктов, мне она позвонила из кабинета менеджера. Мысль о том, что мне придется исполнять свои обязанности «родового тренера», при этом не заглядывая ей между ног, повергала в панику. Может, попроситься стоять на уровне плеч? Может, отвести врача в сторонку и объяснить щекотливость ситуации?

Впоследствии выяснилось, что волновался я зря. Как только анестезиолог перевернул Делию на бок, чтобы ввести наркоз, я потерял сознание и очнулся уже с шестьюдесятью швами на лбу. Мне достаточно только глянуть на иголку шприца — и я уже готов.

Когда я пришел в себя, Делия была рядом.

— Привет, ковбой! — сказала она с улыбкой. Из-под одеяльца выглядывала крохотная, как персик, головка. — Спасибо, что помог.

— Да не за что, — ответил я, кривясь от пульсирующей в голове боли.

— Шестьдесят швов, — пояснила Делия. И добавила: — А у меня — всего десять.

Я невольно покосился на ее голову.

— Да не там! — Она дала мне минуту на размышление. — Только не надо больше падать в обморок.

Я не упал. Мне даже удалось, пошатываясь, добрести до койки и как следует рассмотреть малышку. Я помню, как смотрел в мутно-голубые глаза Софи и тешил себя мыслью, что теперь в этом мире есть еще один человек, который знает, каково это — быть со всех сторон окруженным Делией, а потом лишиться этого.

Когда в палату вошел Эрик, я держал Софи на руках. Он двинулся прямиком к Делии, поцеловал ее в губы и на мгновение прижался лбом к ее лбу, словно мысли могут передаваться посредством простой диффузии. Затем Эрик обернулся, ища взглядом свою дочь.

— Можешь подержать ее на руках, — подсказала ему Делия.

Но Эрик не стал ее у меня отнимать. Я сам шагнул ему навстречу и заметил то, что ускользнуло от внимания Делии: руки у Эрика тряслись, отчего он боялся вынуть их из карманов.

Я буквально впихнул ему сверток с ребенком.

— Все хорошо, — сказал я.

Но кому? Эрику? Софи? Себе? Передавая этот крошечный, но драгоценный приз Эрику я замешкался чуть дольше, чем следовало бы. Я просто хотел убедиться, что он ее не выронит.

Семнадцать сообщений в голосовой почте, и все — от главного редактора. В первом она просит перезвонить ей, в третьем — уже требует. Сообщение номер одиннадцать заставляет предположить, что если обезьян отправляют в космос, то и для «Газеты Нью-Гэмпшира» они писать тоже смогут.

В последнем сообщении Мардж обещает опубликовать на моей полосе ксерокопии моей же задницы, снятые по пьяной лавочке на рождественском корпоративе, если я не сдам статью к девяти утра.

И вот я задергиваю шторы. Включаю телевизор, чтобы заглушить стоны парочки в соседнем номере. Ставлю кондиционер на предельную мощность. «Эндрю Хопкинс, — печатаю я, — не из тех людей, которых вы ожидаете встретить в тюремных стенах».

Покачав головой, я стираю абзац.

«Как любой отец, Эндрю Хопкинс предпочитает говорить только о своей дочери».

Это предложение следует в небытие за предыдущим.

«В глазах Эндрю Хопкинса колышутся призраки прошлого». У всех у нас в глазах хватает этого добра.

Я задумчиво брожу вокруг острова своей гостиничной кровати. Кто, интересно, отказался бы изменить хоть что-то в своей жизни? Получить на двести баллов больше на выпускном экзамене. Получить Пулицеровскую премию, премию Хайсмана, Нобеля. Лицо покрасивее, тело постройнее. Еще парочку лет с детьми, которые выросли, пока вы занимались своими делами. Пять дополнительных минут с умершей возлюбленной.

Из всех моментов своей жизни я хотел бы изменить лишь тот, которого даже не пережил. Я сказал бы Делии, как сильно ее люблю, и она посмотрела бы на меня так, как всегда смотрела на Эрика.

«Газета Нью-Гэмпшира» платит мне вовсе не за то, что я хочу — и обязан — сейчас написать. Усевшись за ноутбук, я стираю текст и начинаю с чистого листа.

VI

Риск был, но мы от риска не ушли,

Хотя и знали: может выйти хуже.

Мы гнездышко укрыли, как смогли,

Решив: потом проверим! Почему же

Я не припомню этого «потом»? —

А ты? — Увлекшись новыми делами,

Мы, верно, так и не пришли узнать,

Что стало после с этими птенцами

И научились ли они летать.

Роберт Фрост. Гнездо на скошенном лугу[26]

ЭРИК

Помощница Криса Хэмилтона в течение трех дней пытается разыскать людей, живших по соседству с Элизой и Эндрю двадцать восемь лет назад. Вскоре после обеденного перерыва она заходит в мой кабинет.

— Какие новости хотите услышать: плохие или хорошие?

Я выглядываю из-за кипы бумаг.

— А у вас и хорошие есть?

— Если честно, нет. Но я подумала, что вам будет приятно.

— Давайте плохие.

— Элис Янг, — говорит она. — Я нашла ее.

Элис Янг — это девочка, семья которой жила по соседству. Она когда-то даже нянчила Делию.

— И?

— Она переехала в Вену.

— Хорошо, — говорю я. — Отправьте ей повестку.

— Я бы на вашем месте не спешила. Она живет с сестрами Ордена Кровавого Креста.

— Она монахиня?

— Она монахиня, десять лет назад давшая обет молчания, — уточняет ассистентка.

— Господи…

— Вот именно. Тем не менее я нашла вторую соседку, Элизабет Пешман. Она сейчас проживает в каком-то Сансет Эйкрз. Насколько я поняла, это что-то вроде центра для престарелых.

— Вы туда звонили?

— Трубку не сняли.

Адрес — Сан Сити, Аризона. Наверняка недалеко.

— Я сам ее разыщу.

Через два часа я уже в городе, но центров для престарелых там столько, что я вообще не представляю, как найти нужный. Однако продавщица, у которой я покупаю бензин и шоколадку, сразу узнает название.

— Проезжаете два светофора, а там налево. Сразу увидите вывеску.

На первый взгляд «Сансет Эйкрз» — не худшее место для того, чтобы скоротать последние деньки. Свернув с трассы, я попадаю на обсаженную цереусами и усыпанную садами камней аллею. Мне приходится остановиться у будки охраны: пожилые люди, похоже, кого попало к себе не пускают. Внутри ссутулясь сидит мужчина, по возрасту и внешнему виду годящийся в обитатели центра.

— Здравствуйте, — говорю я. — Я ищу Элизабет Пешман. Я пытался дозвониться…

— Связи нет. — Охранник указывает на небольшую парковку. — На машинах туда нельзя. Я вас провожу.

Шагая за ним, я пытаюсь понять, какое учреждение запретит въезд автомобилей к главному зданию. Довольно неудобно, учитывая, что у половины жильцов артрит, а половина — и вовсе инвалиды. Мы поднимаемся на холм, и охранник тычет куда-то пальцем.

— Третий налево.

Впереди простираются бесчисленные акры крестов, звезд и обелисков розового кварца. «Наша дорогая мамочка, — написано на одном надгробии. — Мы никогда тебя не забудем. Твой любящий муж».

Элизабет Пешман мертва. У меня нет ни одного свидетеля, готового подтвердить, что тридцать лет назад Элиза Мэтьюс была алкоголичкой, как уверяет Эндрю.

— Вы, похоже, не из болтливых, — говорю я.

На могиле Элизабет, несмотря на адскую жару, стоят пусть подвядшие, но еще живые цветы.

— К ней часто приходят, — говорит охранник. — Некоторых не проведывает вообще никто, а к ней постоянно ходят бывшие ученики.

— Так она была учительницей?

Разум сразу цепляется за это спасительное слово. Учительница…

— Вы нашли то, что нужно? — спрашивает охранник.

— Похоже на то, — отвечаю я и бегом бросаюсь к машине.

Когда я приезжаю, Эбигейл Нгуйен помешивает макароны. Худощавая, с двумя тугими пучками волос, торчащими, как медвежьи уши, она приветливо улыбается мне.

— Вы, должно быть, мистер Тэлкотт, — говорит она. — Входите, пожалуйста.

Когда детский сад, куда ходила Делия, в середине восьмидесятых закрыли, Эбигейл начала давать уроки в подвале церкви. Номер ее школы был указан третьим в «Желтых страницах», трубку она взяла сама.

Мы садимся на миниатюрные стульчики, на которых выглядим сущими гигантами.

— Миссис Нгуйен, я работаю адвокатом и в данном случае представляю интересы девочки, у которой вы преподавали в конце семидесятых. Ее зовут… Бетани Мэтьюс.

— Та, которую похитили.

Я смущенно ерзаю.

— Ну, это еще предстоит выяснить… Я защищаю интересы ее отца.

— Я следила за этим делом по газетам и сводкам новостей.

Весь Феникс следил.

— Я хотел бы попросить вас, миссис Нгуйен, рассказать мне немного о Бетани.

— Хорошая была девочка. Тихая. Все всегда делала сама, сторонилась коллектива.

— А с ее родителями вы были знакомы?

Учительница на миг отводит глаза.

— Иногда Бетани приходила в садик непричесанная или в грязной одежде… Это нас насторожило. Я, кажется, даже звонила ее матери… Как ее, говорите, зовут?

— Элиза Мэтьюс.

— Да, точно.

— И что Элиза вам сказала?

— Не помню, — отвечает миссис Нгуйен.

— А что-нибудь еще об Элизе Мэтьюс вы помните?

Учительница кивает.

— Пахло от нее, как от винокурни, если вы об этом.

Я чувствую, как кровь у меня в венах начинает течь быстрее.

— Вы не сообщали в органы опеки?

Учительница явно нервничает.

— Никаких следов насилия на ней заметно не было.

— Но вы сказали, что она приходила непричесанная…

— Мистер Тэлкотт, одно дело — когда ребенка не купают ежедневно, и совсем другое — когда мать и отца пора лишать родительских прав. В наши обязанности не входит следить за личной жизнью семьи. Уж поверьте мне: я видела детей, которым родители гасили об пятки сигареты, детей, которые приходили в садик с поломанными костями и рубцами на спинах. Я видела детей, которые после занятий прятались в шкафах, чтобы родители не забрали их домой. Миссис Мэтьюс, возможно, была любительницей выпить, но свою дочь она обожала, и Бетани, очевидно, это знала.

«Очевидно, да не очевидно», — думаю я.

— Спасибо, что уделили мне время, миссис Нгуйен. — Я даю ей свою визитку, на которой карандашом приписан телефон офиса Криса Хэмилтона. — Если вспомните что-нибудь еще, пожалуйста, перезвоните.

Едва я успеваю завести мотор, как в окошко машины стучатся. Миссис Нгуйен стоит, скрестив руки на груди.

— Был один случай, — говорит она, когда я опускаю стекло. — Миссис Мэтьюс опаздывала. Мы звонили домой, звонили и звонили, но никто не брал трубку. Я отвела Бетани в группу продленного дня, а потом сама повезла ее домой. Миссис Мэтьюс мы обнаружили на диване, она была пьяна до беспамятства… Поэтому я забрала Бетани к себе и оставила ночевать. На следующий день миссис Мэтьюс рассыпалась в благодарностях.

— А почему вы не позвонили отцу Бетани?

Ветер выпутывает прядь волос миссис Нгуйен из пучка.

— Родители как раз разводились. За неделю до инцидента мать настоятельно попросила нас не позволять отцу контактировать с ребенком.

— Почему?

— Если я не ошибаюсь, он ей угрожал, — говорит миссис Нгуйен. — У нее были основания считать, что он в любой момент может похитить Бетани.

Эндрю, похоже, похудел, хотя, возможно, виновата мешковатая тюремная форма.

— Как там Делия? — задает он стандартный вопрос.

Но на сей раз я не отвечаю. Терпение мое на исходе.

Руки я держу в карманах.

— Вы говорили, что поддались внезапному импульсу. Что это была спонтанная реакция в форс-мажорных обстоятельствах. Вы говорили, что, вернувшись за одеялом Делии, застали Элизу на диване без чувств и поняли, что пора принять решительные меры. Я правильно вас понял?

Эндрю кивает.

— Тогда как вы объясните тот факт, что угрожали похитить дочь до, собственно, похищения? — Я в отчаянии пинаю стул, который летит по конференц-залу. — О чем еще вы умалчиваете, Эндрю?

На шее Эндрю напрягаются мускулы, но он не отвечает.

— Сам я с этим не справлюсь, — говорю я и выхожу из комнаты не оглядываясь.

За тридцать дней до начала суда государство определяет список свидетелей. Я в ответ делаю то, что делал всегда: запрашиваю досье на всех, кого планирует вызвать прокурор. Это простейшее правило для обреченных адвокатов: пытайся придраться ко всему, что тебе мешает.

Конверт из почтового ящика я вытаскиваю на бегу, торопясь на слушание 404В, назначенное Эммой Вассерштайн. В ожидании приема я его распечатываю. На Делию, разумеется, никакого досье не заведено вообще, так что в руках у меня только две распечатки. Отсутствие криминального прошлого у детектива ЛеГранда, ныне пенсионера, меня не удивляет. Внимание привлекает второй отчет — досье на Элизу Васкез. Мать Делии судили за вождение в нетрезвом виде, приведшее к ДТП в семьдесят втором году.

Это, безусловно, довольно серьезное правонарушение. Имевшее место, вдобавок, когда она была беременна Ди. Будет непросто, но я все же, черт побери, постараюсь убрать Элизу со свидетельской трибуны под этим предлогом. Буду давить на ненадежность: человек, который хронически пьет, может не помнить многих подробностей и в принципе не заслуживает доверия.

Мне ли не знать…

Из-за угла появляется Эмма Вассерштайн и, завидев меня, останавливается.

— Судья еще не готов?

Я осторожно поглядываю на ее необъятный живот.

— В отличие от вас, еще нет.

Она закатывает глаза.

— Может, вам пока не сообщили, но мы уже не семиклассники.

Дверь открывается, и помощница судьи Ноубла заводит нас в кабинет.

— Он сегодня не в духе, — предупреждает она шепотом. — Кое-кто сегодня не получил своей дозы протеина.

Мы рассаживаемся и ждем позволения заговорить.

— Мисс Вассерштайн, — устало вздыхает он, — что у вас на этот раз?

— Ваша честь, мне хотелось бы включить в список следственных материалов обвинение в нападении, осуществленном Чарлзом Мэтьюсом в декабре семьдесят шестого года. Его можно отнести к мотивам преступления.

— Но, Ваша честь, это же предвзятое отношение чистой воды! — возмущаюсь я. — Мы говорим о мелкой стычке, которая произошла много лет назад и не имеет никакого отношения к предъявленным Мэтьюсу обвинениям.

— Не имеет никакого отношения? — язвительно переспрашивает Эмма. — А вы не потрудились узнать, кого ваш клиент тогда избил?

Она протягивает мне копию обвинения, которое я, получив, лишь просмотрел по диагонали, сочтя несущественным. И тут взгляд мой цепляется за имя пострадавшего: Виктор Васкез.

За полгода до похищения родной дочери и за три месяца до развода Эндрю поколотил мужчину, который впоследствии женится на его бывшей жене.

А это, по большому счету, таки мотив… А именно — месть. Еще бы, когда твоя жена трахается налево и направо, не успел ты переступить порог…

Судья собирает рассыпанные по столу бумаги в папку.

— Разрешаю, — говорит он. — Еще вопросы есть?

Эмма кивает.

— Ваша честь, мы все понимаем, что мистер Тэлкотт не сможет предоставить суду оправдательных фактов, а значит, будет строить защиту на оговоре Элизы Васкез.

Именно на этом я и планирую построить защиту.

— Я бы просила внести в протокол следующее: я искренне надеюсь, что этот суд не превратится в клеветническую кампанию просто потому, что адвокату нечем оправдать своего клиента.

Судья пристально смотрит на меня.

— Мистер Тэлкотт, не знаю, как там у вас в Нью-Гэмпшире, но у нас в аризонских судах запрещен подрыв репутации.

— Другое дело — обычный подрыв… — бормочу я себе под нос.

— Что-что?

— Ничего, Ваша честь.

Эндрю, конечно, виноват со всех сторон, но должен же быть способ с этим совладать. Вся адвокатура работает по этому принципу: вы говорите, что клиент «невиновен», но имеете в виду, что он «виновен, только на это были причины». Затем вы беседуете с клиентом, и он снабжает вас подробностями своей несчастной жизни, призванными разжалобить присяжных.

Если, конечно, эти жалобные подробности не наскакивают на вас сами из-за каждого поворота. Я вспоминаю учительницу, рассказавшую об угрозах Эндрю; вспоминаю, с каким самодовольным видом Эмма вручила мне обвинение в нанесении телесных повреждений. Интересно, какие еще детали, способные свести все наши усилия на нет, он от меня утаил.

— У вас есть тридцать дней, чтобы вытащить кролика из цилиндра, — говорит судья Ноубл. — Почему же вы еще здесь?

Когда Эндрю входит в наш приватный зал для переговоров, я поднимаю глаза.

— Давайте внесем это в список вещей, о которых нужно сообщать адвокату, из шкуры вон лезущему, чтобы вас оправдали: этому адвокату нужно сообщать, что в драке, за которую вас когда-то судили, участвовал будущий муж вашей жены.

Он удивленно смотрит на меня.

— Я думал, ты знаешь. Его имя ведь указано в протоколе.

— Больше ни о чем не хотите упомянуть?

Он меряет меня долгим взглядом.

— Я увидел его, — признается он дрогнувшим голосом. — Я видел, как он ее трогает.

— Элизу?

Эндрю неуверенно кивает.

— Как вы вообще заподозрили неладное?

— Делия нарисовала мне мелками картинку. Когда я решил повесить ее в своем кабинете в аптеке, то заметил надпись на обратной стороне. Я подумал, что там может быть что-то важное, перевернул… И это оказалось письмо Элизы, адресованное какому-то Виктору. Мы еще были женаты. Я любил ее. — Он сглатывает ком в горле. — Тогда я спросил у Ди, где она взяла эту бумажку, и она сказала, что у мамы в тумбочке. На вопрос, знает ли она какого-нибудь Виктора, Делия ответила: «Да, так зовут дядю, который приходит спать к маме».

Эндрю встает и подходит к двери с крохотным зарешеченным оконцем.

— Она же была в это время дома! Совсем еще малышка… Однажды я специально вернулся домой пораньше и застукал их.

— И так его оприходовали, что ему пришлось наложить шестьдесят пять швов, — продолжаю я. — Эмма Вассерштайн собирается использовать этот эпизод, чтобы объяснить, почему вы похитили дочь полгода спустя. Она представит это как продуманный акт возмездия.

— Может, так оно и было… — бормочет Эндрю.

— Только, ради бога, не говорите этого в суде!

— Тогда сам выдумывай мне оправдания, Эрик. Дай мне сценарий, и я, мать твою, скажу все, что пожелаешь!

Этого, понимаю я, было бы достаточно любому адвокату: чтобы клиент согласился слушаться его во всем. Но сейчас так не получится, потому что каким бы валежником вранья я ни прикрывал эту яму, мы оба знаем глубину правды. Эндрю не хочет мне ничего рассказывать, а мне вдруг совсем расхотелось его слушать. И поэтому я вылавливаю из зыбучих песков, простершихся между нами, всего три слова:

— Эндрю, я ухожу.

Фиц пытается развести костер. Свои очки он положил на пыльную землю так, чтобы линзы поймали солнечный луч и подожгли скомканную бумагу под дужками.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, расслабляя узел галстука на подходе к трейлеру.

— Изучаю феномен пиромании, — отвечает он.

— Зачем?

— А почему бы и нет?

Он щурится на солнце и немного сдвигает очки влево.

— Я сказал Эндрю, что отказываюсь выступать его адвокатом.

Фиц тут же вскакивает.

— Но почему?

Не сводя глаз с его лабораторной работы по воспламенению, я говорю:

— А почему бы и нет?

— Потому! — взрывается он. — Ты не можешь так поступить с Делией.

— Мне кажется, это неправильно, когда жена смотрит на мужа и думает: «Ах да, этот самый парень засадил моего отца за решетку на десять лет».

— Думаешь, когда она узнает о твоем поступке, ей будет не так больно?

— Я не знаю, Фиц, — многозначительно говорю я. Чья бы корова мычала… — Может, она узнает о твоих планах раньше.

— О каких еще планах? — Делия появляется из трейлера и обводит нас подозрительным взглядом. — Что происходит?

— Я просто пытаюсь убедить твоего жениха не быть таким придурком, — отвечает ей Фиц.

— Не лезь не в свое дело, — хмурюсь я.

— Сам скажешь? — дерзко предлагает он.

— Конечно. Фицу заказали статью о суде над Эндрю.

И я тут же чувствую себя именно придурком.

Потрясенная Делия отступает назад.

— Это правда?

Фиц в ярости, лицо его багровеет.

— Лучше спроси у Эрика, чем он сегодня занимался!

С меня хватит! Я валю Фица на землю, очки его отлетают в пыль. С тех пор как мы последний раз дрались (а было это много лет назад), Фиц стал заметно сильнее. Не ослабляя железной хватки, он тычет меня лицом в гравий. Упершись локтем ему в живот, я кое-как высвобождаю руку… И тут звонит мой мобильный.

Это помогает мне вспомнить, что я уже не глупый подросток, хотя и веду себя соответственно.

— Тэлкотт! — рявкаю я, не узнав номер.

— Это Эмма Вассерштайн. Я просто хотела уведомить вас, что приглашу еще одного свидетеля. Его зовут Рубио Грингейт. Это он продал вашему клиенту два комплекта фальшивых документов в семьдесят седьмом году.

Я ухожу за трейлер, чтобы Делия не слышала нашей беседы.

— Нельзя вытаскивать свидетелей, как тузы из рукава, — с сомнением в голосе замечаю я. — Я опротестую ваше прошение.

— Никаких тузов я ниоткуда не вытаскиваю. У вас есть еще две недели. Завтра утром у вас на столе будет лежать полицейский протокол нашего с ним разговора.

Значит, сторона обвинения представит свидетеля, который подтвердит личность похитителя, а присяжных — уж не знаю почему — всегда убеждают показания свидетелей, какие бы неточности они ни допускали. Я уже открываю рот, чтобы сказать Эмме, что мне плевать, что я снял с себя полномочия, но вместо этого жму кнопку «отбой» и возвращаюсь к Делии.

Она осталась одна — оскорбленная, с занозой в сердце. Не каждый день узнаешь, что человек, которому ты безгранично доверял, врал у тебя за спиной. Для нее же это уже становится привычным делом.

— Я послала Фица к черту, — тихо говорит она. — И согласилась, чтобы он процитировал меня двадцатым кеглем. Надо было раньше догадаться, что он не просто так сюда приехал…

— Ну, если тебя это хоть немного утешит, я думаю, он хотел писать эту статью не больше, чем ты хотела бы ее прочесть.

— Я рассказывала ему кое-что, о чем не говорила даже тебе… Боже мой, Эрик, я взяла его с собой, когда ездила к маме! — Она убирает с лица непослушные пряди. — Каких еще известий мне ожидать?

— В смысле?

— Фиц сказал, что ты должен кое в чем мне признаться. Какие-то проблемы с отцом?

Она смотрит на меня своими удивительными карими глазами, глазами, в которые я смотрел тысячу раз в жизни. В то воскресенье, однажды летом, когда я, пытаясь произвести на нее впечатление, прыгнул в бассейн с вышки. Тем февральским утром, когда мы поехали в горы на каникулы и я сломал ногу, катаясь на лыжах. В ту ночь, когда мы впервые занялись любовью.

У ее ноги, слева, бумажка под очками Фица занимается пламенем.

— Все в порядке, — вру я, решив не говорить, что перестал быть адвокатом ее отца.

Ночью в Аризоне разбегаются глаза. Мы с Софи, обернувшись одеялом, сидим на крыше трейлера. Я показываю ей Большую Медведицу, и пояс Ориона, и мерцающую красную звездочку, но ее куда больше интересуют поиски букв алфавита. Сегодня утром я уже обнаружил один свой документ, исписанный бесконечными «В».

— Папа, — говорит она, указывая на небо, — а я вижу букву «М».

— Молодец!

— И еще одну.

Сегодня полнолуние, и по указке Софи я четко вижу всю четверку: «М-А-М-А». К моему удивлению, когда я читаю буквы, она узнает слово.

— Меня Рутэнн научила, — поясняет Софи. — Еще я знаю, как писать «да», «нет», «папа» и «дед».

Она устраивается у меня на коленях, и я четко осознаю, что если бы Софи у меня отняли — кто угодно, пусть даже Делия, — я бы искал ее до конца своих дней. Я не поленился бы заглянуть под каждую звезду. Соответственно, если бы я узнал, что ее собираются отнять, то тут же увез бы ее первым.

Софи вдруг начинает странно вертеться, вглядываясь в небо, и я беспокоюсь, как бы она не упала с крыши.

— А ты знал, — наконец говорит она, — что слово «мама» не меняется даже в зеркальном отражении?

— Не обращал внимания.

Софи прижимается головой прямо к моему сердцу.

— Это так специально, — говорит она.

Уже заполночь Делия поднимается на крышу и садится по-турецки у меня за спиной.

— Отца посадят, да?

Я осторожно укладываю Софи на расстеленное одеяло: она так и уснула, прижавшись ко мне.

— На суде присяжных всякое бывает…

— Эрик.

Я опускаю голову.

— Скорее всего.

Она закрывает глаза.

— Надолго?

— Максимум — десять лет.

— В Аризоне?

Я обнимаю ее.

— Давай решать проблемы по мере их поступления.

Под неусыпным контролем луны я опускаю пальцы в реку ее волос, пробегаю по ландшафту ее плеч. Мы вместе забираемся в спальник — еле-еле вместившись, вплотную, — и она наплывает на меня, накрывая мои ноги своими, мою кожу — своей. Мы прислушиваемся к тишине — Софи ведь спит всего в нескольких футах, — и это задает тон нашему слиянию. Когда нет слов, все чувства обостряются. Секс становится отчаянным, тайным, постановочным, как балет.

Мы продолжаем движения, а где-то в пустыне бродят койоты, и змеи выписывают свой секретный код по песку. Звезды сыплются на нас огненным дождиком — а мы продолжаем движение. Мы движемся, и тело ее расцветает.

Потом, не отрываясь друг от друга, мы поворачиваемся набок; мы настолько близки, что между нами не пройдет даже нож.

— Я люблю тебя, — шепчу я, уткнувшись ей в шею. Слова мои проваливаются в крохотную щербинку на ее горле — это отметина давнего падения с санок.

Вот только эту отметину я помню с самого момента нашего знакомства. Значит, несчастный случай произошел раньше. Еще в Фениксе.

А в Фениксе не выпадает снег.

— Ди, — встревожившись, зову я, но она уже спит.

В ту ночь мне снится, что я мчусь по поверхности Луны, где все теряет в весе, даже сомнения.

В комнату для свиданий входит Эндрю.

— Я думал, ты уволился.

— Это было вчера, — отвечаю я. — Послушайте, этот шрам у Делии на шее… Она якобы неудачно покаталась на санках… Но это ведь неправда?

— Нет. Шрам остался от укуса скорпиона.

— Скорпион ужалил ее в горло?

— Ужалил он ее в плечо, но к тому времени, как Элиза это обнаружила, Делии уже стало совсем плохо. В больнице пытались ввести трубку в легкие, но не смогли, поэтому пришлось разрезать ей трахею и подключить к дыхательному аппарату на три дня — пока она не смогла снова дышать самостоятельно.

— В какую больницу вы ее возили?

— В Баптистскую больницу Скоттсдейла, — отвечает Эндрю.

Если Делию действительно положили в больницу в семьдесят шестом году с укусом скорпиона, должны были остаться записи. Письменные подтверждения того, что ребенок получил серьезное увечье, находясь под опекой матери. А если это случилось один раз, то запросто могло случиться снова. И, возможно, тогда присяжные поймут, почему заботливый отец просто-таки вынужден был выкрасть дочь у нерадивой матери.

Я собираю бумаги и говорю Эндрю, что еще свяжусь с ним. Затем опрометью бросаюсь на стоянку, сажусь в машину и, включив кондиционер на полную мощность, звоню Делии по мобильному.

— Между прочим, — говорю я, — я, кажется, выяснил, почему ты так боишься насекомых.

Баптистскую больницу Скоттсдейла уже переименовали в Скоттсдейл Осборн. Сотрудница архива, следившая за ходом расследования по местным телеканалам, дает нам карточку Делии в обмен на автограф. Мы сидим в архиве, окруженные сплошными стенами папок в цветном конфетти каталожных закладок. Из открытой папки вырывается запах плесени. Я смотрю, как Делия водит пальцем по строкам, и задумываюсь, отдает ли она себе отчет, что другим пальцем касается этой крохотной — не больше десятицентовой монеты — впадинки на шее.

— Прочти, — говорит она минуту спустя и придвигает папку ко мне.

БЕТАНИ МЭТЬЮС. Дата приема: 24.11.76

История болезни: трехлетняя девочка, белая, доставлена матерью, имеется предположительно след укуса скорпиона на левом плече, полученного приблизительно за час до поступления. Острая боль в левом плече, затрудненное дыхание, тошнота, в глазах двоится. Мать сообщила, что у пациентки периодически «подрагивают» руки, а также имели место два случая бескровной, безжелчной тошноты. Сознания не теряла, в грудной клетке болей нет, кровотечений не обнаружено.

История перенесенных заболеваний: —

Аллергии: не выявлено.

Описание: 128/88 177 34 99.8 98 % в правом предсердии, 20 кг. Состояние оживленное, повышенная тревожность, утомление средней степени.

Голова, глаза, уши, горло, нос: горизонтальный нистагм, зрачки равные, круглые, реагируют на свет и аккомодацию, обильное слюноотделение, зев чистый.

Шея: мягкая, нечувствительная, нарушений работы лимфоузлов и щитовидной железы не обнаружено.

Легкие: двусторонние сухие хрипы, немного повышенная нагрузка, ретракций не выявлено.

Сердцебиение: нормальное, легкая тахикардия, шумы отсутствуют.

Живот: мягкий, без вздутия, нечувствительный, кишечные шумы.

Кожа: покраснение на участке площадью 2×3 дюйма на левом плече сзади, подкожное/внешнее кровоизлияние отсутствует. 2+ дистальная пульсация × 4.

Неврология: возбуждена, тревожна, горизонтальный нистагм с левой стороны, дисконъюгированный взгляд, паралич левого лицевого нерва, глотательный рефлекс прослеживается. Чувствительна к прикосновениям, кроме зоны отравления; наблюдается тоническое сокращение мышц спины и шеи с запрокидыванием головы и вытягиванием конечностей.

Лабораторные данные: WBC 11/6 Hct-36 Plt 240 Na 136 К 3.9 Cl 100 НСОЗ 24 BUN 18 Cr. 1.0 глюконат 110 Ca 9.0 INR 1.2 РТТ 33.0; анализ мочи Sp Gr 1.020, 25–50 WBC, 5–10 RBC, 3+ ВАС 1 + SqEpi, +нитрит, +LE.

Заключение: пациент доставлен на прием к главврачу в стабильном состоянии. После введения 2 мг мидазолама внутривенно пациентке полегчало, однако она выразила беспокойство, когда доктор Янг попытался раздеть ее с целью оказания полноценной помощи. Противоядие не было доступно. Дополнительные дозы мидазолама не помогли, потому было принято решение ввести пациентке наркоз для проведения интубирования. Из-за обильной секреции орально-трахеальное интубирование не представлялось возможным, потому была успешно осуществлена крикотиротомия. Пациентку поместили в детское отделение интенсивной терапии, где представитель педиатрического хирургического отделения провел последующую трахеотомию. В течение трех суток пациентка была подключена к аппарату искусственного дыхания. Анализ мочи также выявил инфекцию мочевыводящих путей, о чем было сообщено сотрудникам детского отделения интенсивной терапии.

— Я ничего не понимаю, — бормочет Делия.

— Ты не могла дышать, — говорю я, пробегаясь глазами по карточке. — Поэтому врачи сделали надрез в твоем горле и подключили к машине, которая дышала за тебя.

Я читаю ниже:

Был отправлен запрос на присутствие работника социальной службы, так как мать находилась в состоянии алкогольного опьянения. Отец уведомлен.

А вот и доказательство, черным по белому, что медики сочли Элизу Хопкинс слишком пьяной, чтобы позаботиться о собственном ребенке.

Делия в изумлении смотрит на меня.

— Поверить не могу, что забыла все это.

— Ты была совсем маленькой, — оправдываю ее я.

— Но я могла хотя бы запомнить, что провела три дня в больнице. Что я дышала через респиратор. Что дралась с врачом. Ты только посмотри, Эрик: они вынуждены были вколоть мне успокоительное.

Она неожиданно встает и спрашивает в регистратуре, где находится ДОИТ. Потом без лишних колебаний входит в кабинку лифта и уезжает вверх.

Конечно, там теперь все иначе. На стенах яркими красками нарисованы аквариумы и принцессы из диснеевских мультиков, на окнах переливаются радуги. По коридорам родители возят детей под капельницами, за закрытыми дверями плачут младенцы.

Из соседнего лифта выходит, закрывая лицо связкой воздушных шаров, медсестра в красно-белой форме: доброволец, без специального образования. Шары она заносит в палату напротив нас, пациентка — маленькая девочка.

— Может, привяжем их к кровати, — предлагает медсестра, — и посмотрим, удастся ли взлететь.

— У меня шариков не было, — бормочет Делия. — Их нельзя проносить в отделение интенсивной терапии. — Она стоит передо мной, но могла бы с тем же успехом находиться в тысяче миль отсюда. — Вместо шариков он принес мне конфету… Леденец в виде скорпиона. И сказал, чтобы я укусила его в отместку.

— Твой папа?

— Вряд ли. Звучит, конечно, нелепо, но, по-моему, это был Виктор. Или кто-то похожий. Похожий на нынешнего мужа моей матери… — Она озадаченно качает головой. — Он просил никому не рассказывать, что проведывал меня.

Я смущенно переступаю на месте.

— Если скорпион укусил меня в семьдесят шестом году, значит, родители были еще женаты. — Делия поднимает глаза. — А что… Что, если у мамы был любовник?

Я молчу.

— Эрик, ты меня слышишь?

— Был.

— Что?

— Твой отец мне все рассказал.

— Но почему ты не сказал об этом мне?

— Не мог.

— Ты еще что-то скрываешь?

Вспоминаются сотни секретов: наши разговоры с Эндрю, показания учительницы из подготовительной группы, куда ходила Делия. И все эти секреты лучше не раскрывать — лучше для Делии, хотя она, пожалуй, поспорила бы с этим.

— Ты сама попросила меня защищать твоего отца, — напоминаю я. — Если я буду пересказывать тебе все, о чем он говорит, меня отстранят от дела, а то и вовсе лишат лицензии. Так что выбор за тобой, Делия. Кто для меня должен быть важнее: ты или он?

Я слишком поздно одумываюсь — она, не говоря ни слова, проскакивает мимо меня и исчезает в сплетении больничных коридоров.

— Подожди, Делия! — кричу я, настигнув ее уже в лифте и успев только просунуть руку между створками. — Подожди! Я все тебе расскажу, обещаю!

Прежде чем двери закрываются, я вижу ее глаза, и их светло-коричневый цвет кажется мне цветом разочарования и горькой обиды.

— Да поздно уже начинать, — говорит она.

Таксист высаживает меня у офиса «Хэмилтон и Хэмилтон», но, вместо того чтобы войти, я сворачиваю налево и бесцельно брожу по улицам Феникса. Я ухожу достаточно далеко, чтобы фешенебельные витрины пропали из виду, а на углах появились стайки подростков в приспущенных штанах, наблюдающих за машинами невозмутимыми желтыми глазами. На пути мне попадается заколоченная досками аптека, магазин париков и киоск с надписью «Обналичиваем чеки» на всех языках мира.

Делия права. Если мне удалось скрыть то, что рассказывал Эндрю, от нее, то и скрыть от адвокатской коллегии то, что я скажу ей, не составит труда. И неважно, что с точки зрения юридической этики я не имел права посвящать Делию в подробности дела ее отца и ее собственной прошлой жизни. Неважно, что я дал слово судье Ноублу и Крису Хэмилтону, моему поручителю в штате Аризона. Важно лишь то, что этика — это завышенные стандарты, а любовь — это высшая истина. В конечном итоге, кому ты нужен, будь ты хоть самым образцовым адвокатом? На надгробном камне этого не напишут. Там напишут слова людей, которые тебя любили и которых любил ты.

Я захожу в ближайший магазин и окунаюсь в свежие волны кондиционера. Я сразу узнаю дрожжевой запах картонных коробок и звяканье кассового аппарата. Один шкаф доверху заставлен изумрудными бутылками заграничных вин, а вся задняя стена представляет собой панораму джина, водки и вермута. Пузатые бренди сидят рядком, как маленькие Будды.

Я заглядываю в угол, отданный на откуп различным сортам виски. Продавщица кладет бутылку «Мейкерз Марк» в бумажный пакет и протягивает мне сдачу. Выйдя из магазина, я отвинчиваю пробку. Я подношу горлышко к губам, запрокидываю голову — и смакую этот первый глоток, благословенную анестезию.

Как и ожидалось, этого хватает, чтобы туман у меня в голове рассеялся и там осталось одно-единственное чистосердечное признание: даже если бы я мог рассказать все Делии, я бы не стал этого делать. Эндрю уже столько недель пытался донести до меня эту простую мысль: проще скрыть правду, чем причинить ей боль.

Так что же получается: я провинился… или заслуживаю восхищения?

В конце концов, правота — категория относительная, а некоторые правила созданы для того, чтобы их нарушать. Вот только как быть с теми правилами, которые по стечению обстоятельств зафиксированы в законодательстве?

Я наклоняю бутылку и выливаю ее содержимое в канализационную решетку.

Шансы, конечно, мизерные, но я, похоже, только что придумал, как спасти Эндрю Хопкинса.

ДЕЛИЯ

Когда я подъезжаю к маминому дому, нервы мои уже на пределе. Фиц лгал мне, Эрик лгал, мой собственный отец лгал. Как это ни смешно, но мать — моя последняя надежда. Мне нужен человек, который скажет то, что я хочу услышать: что она любила моего отца, что я ошиблась с выводами, что правда далеко не всегда очевидна.

Мне не открывают, и я вхожу в незапертые двери. Иду на ее голос, доносящийся из коридора.

— Как тебе? — спрашивает она.

— Гораздо лучше! — отвечает какой-то мужчина.

Заглянув внутрь, я вижу, как мама осторожно завязывает узлом шелковый шнурок на шее молодого парня. Тот, заметив меня, едва не падает со стула.

— Делия! — восклицает мама.

Лицо парня заливается багрянцем: он, похоже, до ужаса смущен тем, что его застукали с мамой, пусть и одетого.

— Подожди, — говорит она. — Мы с Генри практически закончили.

Парень лихорадочно выворачивает карманы в поисках кошелька.

— Спасибо, донна Элиза, — бормочет он, стыдливо тыча ей десятидолларовую банкноту.

Он ей платит?

— И не забывай, что должен носить красные носки и красное белье. Усек?

— Да, мэм. — И он поспешно выбегает из комнаты.

Я на мгновение теряю дар речи.

— А Виктор об этом знает?

— Я стараюсь от него скрывать. — Мама краснеет. — Если честно, я не знала, как ты отнесешься к этому… — В глазах ее вдруг загорается огонек. — Но если тебе интересно, я могу тебя научить!

Только сейчас я замечаю у нее за спиной ряды баночек с листьями, корнями, почками и комьями земли. Тут до меня доходит, что мы говорим о разных вещах.

— Что… что это такое?

— Это мой бизнес. Я — curandera, целительница. Вроде как врач для людей, которым врачи не помогают. Генри, например, уже к трем ходил.

— Так ты с ним не спишь?

Она смотрит на меня как на сумасшедшую.

— С Генри? Разумеется, нет. Его дважды клали в больницу, потому что горло у него отекало и не пропускало воздух. Но ни один медик не нашел у него никакой болезни. Как только Генри пришел сюда, я сразу поняла, что его проклял кто-то из соседей. И сейчас я пытаюсь снять проклятье.

Моя профессия, конечно, связана с незримым, но она хотя бы стоит на научном фундаменте — клетках человеческой кожи, при атаках бактерий оставляющих след конденсата. И вот я снова смотрю на эту женщину — и вижу незнакомку.

— Ты действительно в это веришь?

— Во что я верю, не имеет никакого значения. Главное — во что верит он. Люди приходят ко мне, потому что хотят излечить себя самостоятельно. Клиент завязывает специальный узел, или закапывает запечатанный спичечный коробок, или трет свечку… Кому же не хочется управлять собственным будущим?

Мне, похоже, тоже когда-то хотелось. Но теперь я уже не уверена. Я касаюсь шрама на горле, который и привел меня сюда.

— Если ты целительница, то почему не могла спасти меня?

Ее взгляд падает на шрам.

— Потому что тогда, — говорит она, — я бы даже себя спасти не сумела.

Я вдруг понимаю, что все это слишком тяжело, что я устала возводить стены. Мне нужен человек, которому хватит сил — и честности — разрушить их.

— Тогда давай сейчас, — настаиваю я. — Представь, что я твоя клиентка.

— Но ты же не больна…

— Больна! Мне постоянно больно. — В горле щекочет от подступающих слез. — Ты должна уметь растворять вещи в воздухе! Дай мне какое-нибудь зелье, прочти заклинание, завяжи шнурок на запястье — что угодно, лишь бы я забыла, как ты пила… и изменяла отцу.

Она пятится, словно получила пощечину.

— Сделай так, — прошу я дрожащим голосом, — чтобы я забыла, как… как ты забыла меня!

Моя мать, чуть помедлив, на негнущихся ногах подходит к шкафу. Она берет с полки три баночки и стеклянную плошку. Отвинчивает крышки. Пахнет мускатом, летом, пахнет дистиллированной надеждой.

Но она не ставит мне припарки и не заставляет глотать снадобье. Она не обвязывает мне запястья зеленым шелком и не просит погасить три короткие свечки. Нет, она просто подходит ко мне, слегка покачиваясь от волнения, и заключает меня в объятия. Как я ни пытаюсь вырваться, она держит меня — держит долго, пока я не перестаю рыдать.

Мы, похоже, едем уже целую вечность. Я сменяю Рутэнн в середине ночи. Софи с Гретой безмятежно спят на заднем сиденье. Мы едем на север по трассе № 17, минуя географические объекты с названиями вроде Дорога Кровавой Бани, Котлован Конокрада, Козлиные Акры или Ручей Малютки Скво. Мимо пролетают скелеты цереусов, внутри которых гнездятся птицы, и янтарные осколки пивных бутылок, похожие на блестки с костюма рок-звезды восьмидесятых.

Кактусы постепенно исчезают, а на смену им приходят усыпанные лиственными деревьями предгорья. Чем выше мы поднимаемся, тем ниже температура, и вскоре я уже вынуждена закрыть окно. Вдалеке видны скалы полосчатого, в мелких бороздках красного камня, который как будто поджигают лучи восходящего солнца.

Не думайте, я никуда не бегу. Я просто напросилась съездить с Рутэнн навестить ее родственников во Второй Мессе. Поначалу она была не в восторге от моей затеи, но я завалила ее аргументами: сказала, как важно для Софи изучать окружающий мир, как я сама хочу посмотреть Аризону за пределами тюремной системы и как мне необходимо поговорить с кем-то — и пусть моей собеседницей станет она.

По пути я рассказываю Рутэнн о статье, которую заказали Фицу. Рассказываю об укусе скорпиона, о Викторе в своих воспоминаниях, о том, что Эрик все знал, но молчал. Только о матери я не рассказываю. Пока что мне хочется приберечь этот момент про запас, как серебряный доллар за подкладкой разума: на черный день.

— Значит, на самом деле ты умоляла взять тебя во Вторую Месу, потому что злишься на Эрика, — заключает Рутэнн.

— Я не умоляла, — возражаю я, но она лишь вскидывает бровь. — Ну, может, слегка…

Рутэнн несколько секунд молчит.

— Предположим, Эрик рассказал бы тебе, что у твоей матери был любовник, как только сам узнал об этом. Разве это спасло бы брак твоих родителей? Нет. Помешало бы твоему отцу украсть тебя? Нет. Помогло бы ему избежать ареста? Нет. Насколько я понимаю, это только огорчило бы тебя, а ты и так огорчена.

— Эрик знает, как мне тяжело. Я как будто складывала пазл и сходила с ума, потому что не могла найти последнюю деталь, а тут выясняется, что Эрик нарочно ее от меня прятал.

— Может, у него есть причины не хотеть, чтобы ты таки собрала этот пазл, — говорит Рутэнн. — Я не оправдываю Эрика. Я просто не хочу высыпать на него все шишки.

Мы молча доезжаем до Флэгстаффа и сворачиваем направо, на новую дорогу. Повинуясь указаниям Рутэнн, я останавливаюсь у поворота к Ореховому Каньону. Мы паркуемся возле грузовика, но ворота еще закрыты.

— Идем, — говорит Рутэнн. — Я хочу тебе кое-что показать.

— Но надо подождать…

Однако Рутэнн меня не слушает. Она выходит из машины и будит Софи на заднем сиденье.

— Не надо ничего ждать. Это моя родина.

Мы перемахиваем через ограждение и по узкой тропке выходим к каньону, что открывается перед нами, как рубец между ломтями алой каменной плоти. Тропа, утыканная кактусами, как шоссе — дорожными знаками, скоро стягивается в петлю: с одной стороны — обрыв в четыреста футов, с другой — бесконечный утес. Рутэнн двигается быстро, пушинкой перелетая через ложбины и змеей заползая под шпили. Чем дальше мы пробираемся, тем более дикой и необжитой кажется местность.

— Ты точно не сбилась с пути? — спрашиваю я.

— Конечно. Мне раньше снился кошмар, что я заблудилась тут с компанией pahanas. — Она с улыбкой оборачивается. — Сама знаешь, сначала Доннеры съели индейцев.

Мы спускаемся в каньон. Зазор между тропинкой и каменной громадой становится все уже, пока мы каким-то волшебным образом не оказываемся на другой стороне. Первой это замечает Софи.

— Рутэнн, — говорит она, — в этой горе пещера!

— Это не пещера, Сива. Это дом.

Стоит приблизиться, и я понимаю, что она права: в известняке вырезаны сотни маленьких комнаток, одна над другой — как в жилом комплексе самой матери природы. По извивающейся дорожке мы поднимаемся к одной из этих горных «квартир».

Софи и Грета, охваченные восторгом, бегут от кедра, криво выросшего в «дверях», в конец пещеры. Задняя стена обуглена, пахнет там ломким солнцем и неистовым ветром.

— Кто здесь жил? — спрашиваю я.

— Мои предки… hisatsinom. Они пришли сюда после извержения вулкана в тысяча шестьдесят пятом году, когда их землянки и фермы на полянах засыпало пеплом.

Софи гоняется за Гретой вокруг груды камней — здесь когда-то, видимо, разводили огонь. Очень легко представить людей, сидящих вокруг этого костра: они рассказывают друг другу сказки на ночь в абсолютной уверенности, что по соседству десятки других семей заняты тем же. Глагол «принадлежать» не зря созвучен слову «надо»: принадлежать — это человеческая необходимость.

— Почему они отсюда ушли?

— Нельзя всю жизнь сидеть на одном месте. Даже если не шевелишься, мир вокруг тебя претерпевает изменения. Кое-кто считает, что здесь началась засуха, но хопи говорят, что hisatsinom исполняли предсказание, согласно которому они должны скитаться сотни лет, прежде чем смогут вернуться в мир духов.

На тропу, по которой мы пришли сюда, уже выползают первые туристы-муравьи.

— А тебе никогда не казалось, что ты смотришь на все вверх тормашками? — спрашивает Рутэнн.

— В смысле?

— Что, если похищение — это еще не вся история Делии? Что, если исчезновение было не самым важным событием в твоей жизни?

— Что же может быть важнее?

Рутэнн поднимает лицо к солнцу.

— Возвращение, — говорит она.

Резервация хопи — это крохотный пузырек внутри гигантской резервации навахо, раскинувшейся тремя длиннопалыми плоскогорьями в шести с половиной тысячах футов над уровнем моря. Издалека они похожи на оскал великана, вблизи — на жидкое тесто, льющееся из невидимого кувшина.

Почти двенадцать тысяч хопи живет в мелких деревушках, одна из которых, Сиполови, расположена во Второй Месе. Оставив машину, мы взбираемся на холм, усеянный глиняными черепками и костями. Рутэнн объясняет, что это давняя традиция — закапывать еду в золу у основания дома, чтобы не голодать в тяжелое время. На гребне холма расположена пыльная квадратная площадка, по периметру облепленная одноэтажными домишками. Взрослых нигде не видно, только трое ребятишек чуть старше Софи время от времени выскакивают из тени между жилищами, чтобы снова скрыться там подобно призракам. Двое псов тщетно пытаются догнать свои хвосты. На крыше одного дома сидит орел, у лап его покоятся чаши и ярко разрисованные деревянные игрушки.

Из окон доносится музыка: записи народных песен, мультфильмы, реклама. В Сиполови, в отличие от многих других деревень, проведено электричество. Рутэнн рассказывает, что в Олд Орайби, например, старейшины отказались принимать дары от pahanas, поскольку боялись, что те потребуют что-то взамен. Водопровод здесь появился только в восьмидесятых годах, а до того воду носили ведрами из источника на вершине плоскогорья. Иногда во время дождя в здешних лужах еще можно увидеть рыбу.

Рутэнн берет меня под руку.

— Идем, — торопит она. — Вильма уже заждалась.

Вильма — это мать Дерека, который танцевал с обручами пару недель назад. Не смея ослушаться, я направляюсь вслед за Рутэнн в небольшой, на одно окно, каменный домик на краю площадки. Она без стука открывает дверь, выпуская наружу густой запах рагу и кукурузы.

— Вильма, — говорит она, — у тебя что, noqkwivi пригорело?

Вильма оказывается моложе, чем я ожидала, — ей всего лет на пять-шесть больше, чем мне. Когда мы входим, она как раз пытается причесать маленькую девочку, которая напрочь отказывается сидеть спокойно. Заметив Рутэнн, Вильма расплывается в улыбке.

— Да что может эта тощая старуха вообще знать о еде? — восклицает она.

В доме полно женщин в халатах всех цветов радуги. Многие из них похожи на Вильму и Рутэнн: должно быть, сестры или тетки. На белых стенах развешаны куклы кацина, о которых Рутэнн мне когда-то рассказывала, а в углу стоит телевизор, увенчанный вазой с цветами из бумажных салфеток.

— Чуть не опоздала! — укоризненно качает головой Вильма.

— Ты же знаешь, я никогда не опаздываю, — отвечает Рутэнн. — Если обещала прийти, пока кацины еще здесь, значит, приду.

Женщины переходят на стремительное, журчащее наречие хопи, и я не понимаю ни слова. Я жду, пока Рутэнн меня представит, но этого не происходит, и что самое странное — никого такое положение вещей, похоже, не удивляет.

Непоседливая девочка наконец причесана и подходит к Софи. Говорит она на безупречном английском.

— Хочешь порисовать?

Софи нерешительно отрывается от меня и, кивнув, следует за девочкой в кухню, где их ждет чашка с мелками. Они принимаются рисовать на квадратах коричневой бумаги, вырезанных из продуктовых пакетов, я сажусь рядом с пожилой женщиной, которая плетет блюдо из листьев юкки. В ответ на мою приветливую улыбку она лишь хмыкает.

Дом представляет собой причудливую комбинацию прошлого и настоящего. Я вижу каменные чаши, в содержимое которых женщины добавляют перемолотую вручную голубую кукурузу. Вижу молитвенные перья вроде тех, что привязаны к паловерде Рутэнн или рассыпаны по Ореховому каньону. Но пол здесь застелен линолеумом, пьют здесь из пластиковых стаканчиков, а столы накрыты синтетическими скатертями. У пластмассовой корзины для стирки сидит девочка-подросток и покрывает ногти на ногах ярко-алым лаком. Два мира трутся здесь друг о друга, и для всех присутствующих, похоже, не составляет труда усидеть на них, как на двух стульях.

Рутэнн с Вильмой о чем-то спорят — я понимаю это по интонации, по возросшей громкости и пылкой жестикуляции. Внезапно раздается пронзительный вопль — это ухнула сова, я помню этот звук по лесным прогулкам в Нью-Гэмпшире. Женщины тревожно перешептываются и выглядывают в окно. Вильма говорит что-то на языке хопи, но я готова поклясться, что это означает «Говорила же я тебе!».

— Идем, — велит Рутэнн, — я покажу тебе окрестности.

Софи, судя по всему, увлечена рисованием, потому я покорно выхожу вслед за Рутэнн.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— На завтра назначена церемония Niman, в переводе — Домашний Танец. Это последний танец, прежде чем кацины вернутся в мир духов.

— Я имела в виду, что с Вильмой? Наверное, не следовало мне ехать сюда…

— Она не из-за этого злится, — успокаивает меня Рутэнн. — Дело в сове. Услышать сову — плохая примета, кому же это понравится.

Мы уже прошли до конца тропинки, ведущей от площадки, и очутились около небольшого домика из шлакоблоков. Из трубы вырывается язычок дыма. Рутэнн смотрит на него, приложив руку ко лбу.

— Здесь я жила, когда была замужем.

Я думаю о своей свадьбе, отложенной на неопределенной срок из-за суда.

— Не знаю даже, поженимся ли мы теперь с Эриком.

— У хопи на это уходит несколько лет. Сначала — церковь, чтобы вздохнуть с облегчением, потом ищешь себе жилье, но это тоже быстро, а годы идут на пошив tuvola — подвенечных платьев, за это отвечают дядья жениха. Вильма успела уже родить Дерека, когда подоспела ее свадьба. Ему было три года, он шел рядом с матерью.

— Расскажи о самой церемонии.

— Ох, очень это трудоемкое дело! Надо отблагодарить семью жениха за платье — подарить им множество плетеных тарелок и наготовить кучу еды. — Рутэнн улыбается. — За четыре дня до свадьбы я переселилась к свекрови. Сама я постилась, но готовить должна была на всю семью — это такое испытание, чтобы проверить, достойна ли я их мальчика, за которым по закону была замужем уже три года. Еще есть такая традиция: тетки жениха по отцовской линии приходят в гости и швыряют грязью в теток по материнской линии, и все жалуются на жениха и невесту… Но это все шутки вроде тех безумных мальчишников и девичников, которые принято устраивать у pahanas. А потом в торжественный день я надела белое платье, сшитое дядьями Элдина. Очень красивое: всюду кисточки, тесемки, одна другой мельче, как палки, на которые я буду опираться в старости, все ближе и ближе к земле, пока не коснусь ее лбом.

— А зачем второе платье?

— Его ты наденешь в тот день, когда будешь умирать. Встанешь на обрыве в Большом Каньоне, разложишь платье, влезешь в него — и взмоешь к небу, как облако. — Рутэнн косится на свою левую руку: она по-прежнему носит обручальное кольцо. — Вы, pahanas, репетируете свою свадьбу, а для нас свадьба — это репетиция всех оставшихся дней жизни.

— Когда умер Элдин? — спрашиваю я.

— В засуху восемьдесят девятого года. — Рутэнн покачивает головой. — Я думаю, духи специально его выбрали, такого крупного: знали, что только он сможет принести нам дождь. В ту ночь, когда он вернулся, я стояла на пороге этого дома. Я запрокинула голову, открыла рот и постаралась выпить столько его капель, сколько смогла.

Я неподвижно гляжу на дым, кудрявой струей бегущий из трубы.

— А ты знаешь, кто там живет сейчас?

— Уж точно не мы, — говорит она и, развернувшись, уходит по тропе.

Мы с Гретой сидим на уступе Второй Месы и любуемся закатом.

«Дорогая мамочка! — пишу я на обороте бумажного пакета. — Знаешь, в начальных классах учительницы организовывали празднование Дня матери, но меня жалели и разрешали не готовить соли для ванн, не плести бумажные корзины и не вырезать открытки… А когда я пошла покупать свой первый лифчик, то несколько часов простояла в отделе нижнего белья, пока туда не вошла женщина с дочкой и я не попросила ее помочь мне… В десять лет я решила стать католичкой, чтобы зажигать для тебя свечку. Чтобы ты видела меня с небес… И порой я мечтала умереть, чтобы встретиться с тобой. — Я поднимаю глаза к желтому, как блин, пейзажу вдалеке. — Как для девочки, которая почти ничего не помнит, я очень многого не могу забыть. Я знаю, что ты сожалеешь о случившемся, — пишу я. — Я просто не уверена, достаточно ли мне твоего сожаления».

Я кладу карандаш, и тот скатывается с камня. Даже в полной тишине я слышу, как мама извиняется передо мной за свои поступки, а отец оправдывает свои. Казалось бы, мне должно быть легче, когда они оба так близко, но на самом деле так им только проще разорвать меня пополам. Они оба переманивают меня на свою сторону. И делают это так громко, что я не слышу собственных мыслей и не могу принять решение.

В который раз.

Я люблю отца и понимаю, что он не зря увез меня отсюда. Но я сама мать и не могу даже представить, чтобы у меня отняли дочь. Проблема заключается в том, что в этой ситуации нет выбора «или-или».

Мои родители оба по-своему правы.

И в то же время оба жестоко ошибаются.

Сзади неслышно подходит Рутэнн и пугает меня до смерти.

— Я так испугалась!

Она опускается на землю.

— Я раньше часто сюда приходила, — говорит она. — Когда мне нужно было хорошенько что-нибудь обдумать.

Я подтягиваю колени к подбородку.

— А о чем ты думаешь сейчас?

— О том, каково это — возвращаться домой, — говорит Рутэнн, глядя на далекие вершины Сан-Франциско. — Я рада, что ты поехала со мной.

Я улыбаюсь.

— Спасибо.

Она прикрывает глаза от ослепительно-красного сияющего заката.

— А о чем думаешь ты? — спрашивает она.

— О том же, — отвечаю я и рву коричневую бумагу в клочья.

Мы вместе смотрим, как ветер уносит их прочь.

На следующее утро, еще до рассвета, деревенская площадь уже забита людьми. Одни сидят на металлических складных стульях, кто-то примостился на крыше дома. Рутэнн с Вильмой выбирают себе место под навесом на самом краю площадки. Солнце еще не взошло, но танец будет длиться целый день, а к тому времени палить уже начнет немилосердно.

Софи почти не разговаривает, только, примостившись у меня под боком, трет глаза. Она смотрит на привязанного к крыше золотого орла, который каждую пару минут хлопает крыльями и порой даже кричит.

Когда солнце кулаком вздымается над горизонтом, из kivas, где их подготавливали, появляются кацины, все сразу. На площади вырастает гора подарков. Поскольку вчера ночью не было дождя, пить сегодня нельзя, как бы ни припекало.

Их без малого пятьдесят — это кацины Hoote, как мне сообщают, — и все одеты совершенно одинаково: белые юбки с красными кушаками, узорные набедренные повязки. На руках — браслеты, грудь обнажена; на левых лодыжках — бубенцы, на правых — погремушки. Еще по погремушке в правой руке, в левой — можжевельник, womapi. Между лопаток у каждой красуется ракушечное ожерелье, к задам прилеплены лисьи хвосты. Тела их покрыты красной охрой и присыпкой из кукурузной муки, но самое яркое в их костюмах — маски, веера перьев, вонзенные в громадные деревянные головы черных псов с оскаленными зубами и вытаращенными глазами.

Когда начинаются песни, Софи утыкается мне в шею. Глубокая, нутряная песня нарастает, близится крещендо. Кацины парами вращаются в такт музыке, понукаемые стариком-кукловодом, который попутно рассыпает во все стороны кукурузную муку.

Рутэнн поглаживает Софи по спине.

— Не бойся, Сива, — говорит она. — Они не причинят тебе вреда. Напротив, они тебя защищают.

Примерно час спустя они перестают танцевать и, позвякивая, направляются к груде подарков. Буханки свежего хлеба летят к людям на крышах, катятся арбузы, брызжут фонтаны винограда, воздушной кукурузы и персиков. Недавно овдовевшей Вильме достается самая большая корзина фруктов.

Наконец они раздают подарки детям. Мальчики получают луки и стрелы, вложенные в полые рогозы и обернутые листьями кукурузы; для девочек приготовлены куклы с можжевеловыми веточками. К нам подбегает вспотевший танцор и протягивает двух кукол-кацин с иссушенными на солнце лицами: одну дочке Вильмы, другую Софи. Когда он опускается перед Софи на колено, она отскакивает, испугавшись ярких мазков на маске и острого запаха пота. Он качает резной головой, и в следующий миг ее пальчики уже сжимают куклу.

Мне кажется знакомой его грация, плавные линии тела. Зачарованно следя за ним, я прикидываю, не может ли под этой маской скрываться Дерек — племянник Рутэнн, плясун с обручами, которого мы повстречали в Фениксе.

— Это не…

— Нет, — отвечает Рутэнн. — Сегодня — нет.

После кацины выстраиваются в две колонны и уходят с площадки длинной волнистой линией. Облако как будто следует за ними.

Рутэнн прикасается к Софи, крепко вцепившейся в новую куклу, прижимается щекой к ее макушке и смотрит им вслед.

— Прощай, — говорит она.

Проснувшись на следующее утро, я вижу Софи, безмятежно спящую под боком у Греты. Рутэнн нет. Я на цыпочках выхожу на улицу и вижу мужчину, который подбирается к привязанному на крыше орлу — смотрителю обряда. Птица отчаянно бьет крыльями, но веревка не дает ей взлететь. Мужчина что-то тихо бормочет, осторожно подступая к орлу, пока не оказывается достаточно близко, чтобы набросить на него одеяло.

Из соседнего дома выходит женщина, и я обращаюсь к ней:

— Он что, хочет украсть птицу? Мы должны ему помешать!

Она качает головой.

— Этот орел, Талатави, наблюдал за нами с мая — следил, чтобы мы все сделали правильно. Теперь ему пора уходить.

Женщина рассказывает, что Талатави поймал ее сын, которого отец опустил на веревке в гнездо на утесе. Имя орла в переводе означает Песнь Восходящего Солнца, и после того как ему дали имя, он стал членом их семьи.

Я жду, пока ее муж отвяжет птицу: хочется посмотреть, как орел улетит. Но мужчина только все крепче сжимает одеяло…

— Он его убивает?!

Женщина вытирает слезы. Орла, рассказывает она, посыплют кукурузной мукой и выщипают у него почти все перья, которые пойдут на амулеты и обрядовые атрибуты. Труп Талатави похоронят вместе с дарами кацин, после чего он отправится к духам и доложит, что хопи заслужили дождя.

— Это все на благо, — говорит она дрожащим голосом. — Но от этого не легче его отпускать.

Из дома выскакивает Вильма.

— Вы ее видели?

— Кого?

— Рутэнн. Она пропала.

Зная Рутэнн, рискну предположить, что она отправилась обследовать мусорные кучи, разбросанные по всей резервации. Вчера, пока мы шли к Сиполови, она рассказала мне об одном веровании хопи: они считают, что все поломанные или изношенные вещи нужно возвращать земле, а потому не уничтожают и не перерабатывают отходы. Когда же ты умрешь, то получишь назад все, что при жизни сломалось или износилось.

Я тогда еще подумала, распространяется ли это правило на человеческие чувства.

— С ней наверняка все в порядке, — говорю я Вильме. — Вернется, глазом моргнуть не успеете.

Но Вильма заламывает руки.

— А если она заблудилась? Я не знаю, сколько у нее осталось сил.

— У Рутэнн-то? Да она в триатлоне участвовать может. И притом победит.

— Да, но это было до химиотерапии…

— До чего?

Вильма рассказывает, что когда Рутэнн поставили диагноз, то она пошла к местной врачевательнице. Но болезнь прогрессировала слишком быстро, и ей пришлось обратиться к традиционной медицине. Рутэнн говорила Вильме, что я вожу ее в больницу, вот только я ни в какую больницу ее никогда не возила. Она даже не упоминала, что у нее рак.

На крыше у нас за спиной мужчина затягивает горестную молитву, укачивая мертвого Талатави, как младенца.

— Вильма, — говорю я, — позвоните, пожалуйста, в полицию.

Я не хочу, чтобы кто-то, а именно участковый племени, шел со мной, поэтому украдкой даю Грете понюхать блузку из чемодана Рутэнн. Не успеваю я дать команду, как моя гончая уже рвется с поводка. Пока Вильма общается с полицией, а Дерек нянчится с Софи и младшей сестренкой, нам с Гретой удается незаметно улизнуть.

Мы двигаемся по желтоватой земле, рассеченной глубокими изломами, осторожно наступая на обломки камней, что скатились с вершин. На каких-то участках нам проще: в мягком слое пыли видны следы, кое-где примята трава. Где-то единственным следом, что оставила Рутэнн, оказывается ниточка ее запаха.

Здесь Рутэнн подстерегает множество опасностей: обезвоживание, солнечный удар, змеи, отчаяние. Страшно подумать, что ее судьба сейчас целиком зависит от меня, но в то же время мне отрадно вернуться к своей работе. Если я кого-то так рьяно ищу, значит, сама еще не значусь в числе пропавших.

Грета вдруг принимает стойку — и тут же бросается вперед, увлекая меня за собой. Стараясь не сбавлять темп, я огибаю булыжники и перепрыгиваю через кусты можжевельника. Она сворачивает на разбитую дорогу, некогда предназначенную для четырехколесного транспорта, а оттуда — к чаше небольшого каньона.

С трех сторон мы окружены каменными стенами. Грета тянет меня, тычась носом в потрескавшуюся почву. Под ногами хрустит глина, поломанные наконечники стрел и затвердевший птичий помет. Поверхность камня изрисована спиралями, протуберанцами, змеями, полными лунами, концентрическими кругами. Я задумчиво вожу пальцем по силуэтам копьеносцев и овец, мальчиков с цветами над головами и девочек, норовящих эти цветы украсть, близнецов, соединенных волной пуповины. Одна стена похожа на газету — сотня рисунков на ограниченном пространстве. Меня поражает, насколько хорошо прослеживается сюжет, хотя выполнена эта наскальная живопись, должно быть, тысячу лет назад.

Смущает меня только один символ — примитивно нацарапанный человечек (вероятно, родитель), держащий за руку человечка помельче (вероятно, ребенка).

— Рутэнн! — кричу я и, кажется, слышу ответ.

Грета, поскуливая, скребет когтями камень.

— Место! — командую я и, уцепившись за один выступ, поднимаюсь к другому, в шести футах над землей.

Я карабкаюсь наверх.

Только когда я забралась уже слишком высоко, чтобы видеть Грету, я замечаю этот петроглиф. Художник приложил немало усилий, чтобы показать, что изображена именно женщина: у нее есть грудь и длинные распущенные волосы. Она висит вверх ногами, и голова ее отделена от тела длинной волнистой линией. На камне несколько аккуратных зарубок. Я догадываюсь, что это календарь солнцестояний. В определенный день солнце опустит лучи под нужным углом — и полоска света рассечет горло падающей женщины.

Жертвоприношение.

Спугнутая дождем из мелких камешков, я успеваю поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть Рутэнн в пятнадцати футах над собой. Она стоит на краю обрыва, тело ее обмотано белоснежной тканью.

— Рутэнн!

Вопль мой, эхом прогремев в каменном мешке, исчезает в небытии.

Она смотрит вниз — и наши взгляды встречаются.

— Не надо, Рутэнн, прошу тебя, — шепчу я, но она лишь качает головой.

«Прости».

В эти полсекунды я думаю о Вильме, о Дереке, о себе самой, в конце концов. Обо всех тех людях, которые не хотят остаться одни и которые якобы знают, как ей будет лучше. Я думаю о врачах и лекарствах, которых Рутэнн не принимала. Думаю, что смогла бы уговорить ее спуститься, как уговаривала уже не один десяток самоубийц. Но правота в таких обстоятельствах — категория субъективная. Не родственники Рутэнн, требующие, чтобы она жила, полысеют от химикатов, не им ампутируют грудь, не они будут медленно, капля за каплей, иссякать. Легко сказать «Рутэнн, спустись со скалы…», но только в том случае, если ты — не сама Рутэнн.

Я не понаслышке знаю, каково это, когда за тебя делают выбор, который по праву принадлежит тебе.

Я гляжу на Рутэнн и медленно киваю.

Она улыбается. Я — ее свидетельница. Я смотрю, как она срывает концы ткани с худых плеч и забрасывает их за спину, как ястребиные крылья. Я смотрю, как она сходит с обрыва и взмывает в Мир Духов. Я смотрю, как совы несут ее тело к израненной земле.

Как только удается поймать сигнал, я звоню в полицию племени и рассказываю, где искать тело Рутэнн. Грету я спускаю с поводка и швыряю ей плюшевого лосенка — награду за хорошую работу.

Я никому не скажу, что я видела. Не скажу, что у меня была возможность ее остановить. Нет, я скажу, что мы с Гретой нашли ее уже мертвой. Скажу, что мы опоздали минут на пять.

Хотя на самом деле мы успели как раз вовремя.

Я снова беру мобильный и набираю другой номер.

— Пожалуйста, забери меня отсюда, — говорю я.

И только потом мы говорим обо всем остальном: где я, где он, сколько времени ему понадобится, чтобы найти меня.

Вчера утром, до начала Домашнего Танца, когда золотой орел восседал на крыше в ожидании кацин, прилетел еще один орел. Птицы провели весь вечер вместе. Рутэнн тогда сказала, что такое бывает: орла навещает его мать. Под вечер она улетает, оставив сына выполнять свое предназначение.

Интересно, прилетит ли орлица-мать снова. Наверное, нет. Наверное, она знает, где его искать.

В тот вечер в Сиполови приезжает Луиза Масавистива. В деловом костюме, с модным «бобом» густых черных волос она выглядит полной противоположностью своей матери.

Когда я впервые ее вижу, она сидит, согбенная как старуха, за кухонным столом и греет руки о кружку чая. Глаза у нее покраснели. В чертах лица безошибочно узнается Рутэнн.

— Это вы нашли ее в Таваки, — говорит она.

Я уже знаю, что Рутэнн покончила с собой в месте, выбранном не случайно, возле петроглифов семьсот пятидесятого года до нашей эры. Туда не пускают без специального разрешения. Если идти по краю каменной чаши напротив утесов, в конце концов упрешься в Ореховый каньон и пещерные «квартиры».

— Мне очень жаль, — говорю я Луизе.

— Она не хотела лечиться. Обещала, что будет, но только чтобы я не злилась. Мы с ней постоянно ругались. По любому поводу.

Луиза достает салфетку, вытирает слезы, сморкается.

— Четыре месяца назад у нее в груди обнаружили затвердение и через неделю сделали операцию. Опухоль продолжала расти, но врачи решили, что смогут сдерживать ее с помощью химиотерапии и облучения. Хотя я могла им сразу сказать, что мою мать они сдержать не смогут ничем.

— Мне кажется, — осторожно говорю я, — Рутэнн знала, чего ей хочется.

Луиза упирается взглядом в клеенку на столе. По красным клеткам разбросаны монеты, как будто кто-то хотел сыграть в шахматы, не имея в распоряжении фигур. Она берет несколько центов и зажимает в кулаке.

— Мама научила меня считать мелочь, — тихо говорит она. — Я очень долго не могла запомнить, думала, что монета в десять центов — это один цент, она ведь меньше. Но мама не сдавалась. Говорила, что уж что-что, а мелочь считать я обязана научиться. — Луиза промокает глаза мятой салфеткой. — Простите. Просто… Смешно, как мы твердим, что дети — собственность родителей, хотя на самом деле все наоборот.

Я вдруг вспоминаю себя совсем маленькой, вспоминаю, как отец меня обнимал. Я пыталась обхватить его, но у меня не получалось закольцевать экватор его тела полностью, отец все равно оставался необъятным. И вот однажды у меня получилось. Не он меня обнял, а я его, — и в тот миг мне очень хотелось, чтобы он обнял меня в ответ.

Луиза раскрывает ладонь, и монеты сыплются дождем.

— И представьте себе, — говорит она, кривясь в горькой усмешке, — сейчас я работаю в банке.

Мы с Софи стоим на краю Второй Месы, и по нашим лицам скользит тень парящего в небе ястреба.

— Это значит, — поясняю я, — что Рутэнн здесь больше нет.

Софи поднимает на меня удивленный взгляд.

— Она теперь там, где дедушка?

— Нет. Дедушка вернется, — говорю я, хотя не уверена, что это так. — А когда человек умирает, он уже не возвращается. Никогда.

— Я не хочу, чтобы Рутэнн уходила.

— Я тоже, Соф.

Меня одолевает жгучее желание подхватить ее на руки, стиснуть и не выпускать. И я не противлюсь ему. Она обвивает меня тоненькими ручонками и прижимается губами к моему уху.

— Мамочка, — говорит она, — я хочу всегда быть рядом с тобой.

А я говорила это своей матери?

Услышав за спиной шаги, я оборачиваюсь и вижу Фица, нерешительно направляющегося к нам. Он боится нам помешать.

— Спасибо, что приехал, — говорю я, и слова получаются твердыми, деревянными.

— Я перед тобой в долгу, — отвечает Фиц.

Я опускаю глаза. Он не спрашивает, что случилось, не спрашивает, почему я позвонила ему, а не Эрику. Он понимает, что сейчас я не готова это обсуждать.

— Я помню, что послала тебя к черту, — говорю я. — Но я рада, что ты меня не послушался.

— Делия, эта статья…

— Знаешь что? — говорю я, с трудом удерживаясь от слез. — Сейчас мне журналист не нужен. А вот друг пригодился бы.

Пристыженный, он опускает голову.

— У меня есть рекомендательные письма.

Я слабо улыбаюсь, и между нами снова перекинут хлипкий мостик.

— Если честно, — говорю я, — мы получили только ваше резюме.

Едва мы успеваем сесть в машину, как начинается снег — настоящее чудо природы. Собаки лают и прыгают, неуклюже скользя; дети выбегают из домов и ловят снежинки на язык. Дерек и Вильма оставляют похоронные хлопоты и молча смотрят на небо. Друг другу, да и всем обитателям Сиполови, они скажут, что снег — доказательство того, что Рутэнн благополучно добралась до Мира Духов.

Но я думаю, что этот знак адресован и мне тоже. По мере того как мы приближаемся к Фениксу, снег становится все гуще. Он укутывает капот, и ветровое стекло, и пустые плоскогорья, и шоссе, пока все вокруг не становится белым, как платье невесты из племени хопи. Белым, как зимнее утро в Нью-Гэмпшире. В детстве я, бывало, часами стояла у окна и наблюдала, как снег запорашивает дома, словно волшебник накрывает их своим шарфом. Несложно было вообразить, как под этим шарфом все исчезает: кусты и кирпичные дорожки, футбольные мячи и живые ограды, заборы и разметка на асфальте. Несложно было вообразить, что когда волшебник сдернет свой шарф, то весь мир родится заново.

Фиц, по-моему, ничуть не удивляется, когда слышит мою просьбу. Он остается на стоянке с Софи и Гретой, задремавшими на заднем сиденье.

— Не спеши, — напутствует он меня.

И я вхожу в здание тюрьмы.

Кроме меня, там всего один посетитель. Отец садится за плексигласовой стеной и берет трубку.

— Все в порядке?

Я рассматриваю его: тюремная роба, повязка на левой руке, свежий шрам на виске. Его пробирает нервная дрожь, он постоянно оглядывается, как будто ждет нападения со спины. И это он спрашивает у меня, все ли в порядке!

— Ох, папочка…

И из глаз льются слезы.

Отец сжимает руку и ловким движением фокусника достает из кулака пучок бумажных салфеток. Только через несколько секунд он понимает, что не сможет передать их мне. Он грустно улыбается.

— Этому фокусу я еще не научился.

Когда мы показывали представления в доме престарелых, отцу приходилось уговаривать меня помочь ему с исчезновением. Он объяснил мне, как этот трюк работает на самом деле («Чего не видят, в то не верят»), но я все равно верила, что, как только черная завеса опустится, пропаду навсегда. Я так переживала, что он прорезал для меня крохотное отверстие в занавеске. Если я смогу за ним присматривать, сказал он, то уж точно не исчезну.

Я и забыла об этом отверстии и вспомнила только сейчас. И задумалась, помнила ли я, пускай на подсознательном уровне, как мы сбежали из дому. Ведь даже в шесть лет я не могла до конца поверить, что он вернет меня обратно.

Возможно, если бы день не выдался таким кошмарным, я по дороге домой заметила бы, что Фиц говорит все меньше и меньше. Но я была полностью поглощена мыслями о Рутэнн и об отце. Паника настигает меня только тогда, когда мы останавливаемся у трейлера и я вижу припаркованную машину Эрика. Два дня назад — хотя кажется, что все двести, — я оставила его в больнице, разозлившись на то, что он добросовестно выполнял свою работу.

— Зайди первым, — прошу я Фица. Я не помню случая, когда обратилась бы за помощью к кому-то другому. — Прими на себя первый удар.

— Не могу.

— Пожалуйста! — Я поворачиваюсь и смотрю на заднее сиденье, где Софи сонно посапывает у собаки под боком. — Можешь ее занести…

Фиц смотрит на меня, но по лицу его невозможно понять, о чем он думает.

— Не могу. Я занят.

— Чем?

Он вдруг вспыхивает, и это настолько не похоже на Фица, что я в ужасе отшатываюсь.

— Черт возьми, Делия, я проехал шестьсот миль, а ты даже не пыталась поддержать разговор!

Щеки мои заливает румянцем.

— Прости. Я думала…

— Что? Что мне больше нечем заняться? Что у меня нет своей жизни? Что мне приятнее возить тебя к черту на рога, чем заниматься вот этим?

С этими словами он обхватывает мое лицо руками и неумолимо, как магнит, притягивает меня к себе. Наши губы смыкаются грубо, с горечью; щетина царапает мне кожу, и жжение от этого чем-то напоминает раскаяние.

Он не Эрик, поэтому губы наши движутся в непривычном ритме. Он не Эрик, поэтому мы сталкивается зубами. Он держит ладонь у меня на затылке, как будто боится, что я исчезну. Сердце мое бьется с невероятной силой.

— Мамуля!

Фиц отпускает меня, и, обернувшись, мы видим, что Софи с любопытством глядит на нас.

— О господи… — бормочет он.

— Софи, солнышко, — быстро нахожусь я, — тебе просто приснился сон. — Я неловко вылезаю из машины и так же неловко беру дочь на руки. — Иногда забавные вещи видишь во сне, правда?

Она снова обмякает у меня на плече. Из машины выскакивает Грета. Фиц уже тоже успел выйти.

— Делия…

В трейлере зажигается свет, открывается дверь. По алюминиевой лесенке спускается в одних трусах Эрик. Он берет у меня Софи как товар, за который внес плату.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, ночь взрывается ревом мотора. Это Фиц, подняв облако пыли и гравия, уносится прочь.

— Звонила сестра Рутэнн. Хотела узнать, как ты добралась, — тихо, чтобы не разбудить Софи, говорит Эрик. — Она мне обо всем рассказала.

Я молчу. Он укладывает Софи в кровать и закутывает ее в одеяло. Потом закрывает дверь в крохотную спальню и кладет руки мне на плечи.

— Ты в порядке?

Я хочу рассказать ему о резервации хопи, где земля у тебя под ногами готова в любой момент рассыпаться. Хочу рассказать о том, что совы умеют предсказывать будущее. Хочу рассказать, что чувствуешь, когда с высоты в двадцать этажей летит человек, а на небе тучи складываются в его силуэт.

Я хочу извиниться.

Но вместо этого я только безутешно рыдаю. Эрик опускается на корточки и обнимает меня.

— Ди, — просит он чуть позже, — ты можешь пообещать мне одну вещь?

Я отстраняюсь, решив, что он, как и Софи, видел нас в машине.

— Какую?

Он сглатывает ком в горле.

— Что я не стану таким, как твоя мать.

Сердце у меня сжимается.

— Эрик, ты больше не будешь пить.

— Я не о выпивке, — говорит он. — Я просто боюсь потерять тебя, как потеряла она.

Эрик целует меня с такой нежностью, что я теряю последние крохи самообладания. Я целую его в надежде обрести веру, сравнимую по глубине. Я отвечаю на его поцелуй, хотя по-прежнему ощущаю вкус Фица — как конфету, украденную и спрятанную за щекой. Никогда бы не подумала, что в этот момент мне может быть сладко.

VII

«Я это сделал», — говорит моя память.

«Я не мог этого сделать», — говорит моя гордость и остается непреклонной.

В конце концов память уступает.

Фридрих Ницше. За гранью добра и зла

ЭНДРЮ

— Выпей. — Компактный протягивает мне флакон шампуня.

Я смотрю на него как на умалишенного.

— Ни за что. Меня же стошнит.

— Конечно, дурень. Всем интересно, куда подевалась та пуля. Не будешь же ты ждать, пока она выйдет с другого конца.

После побоища на спортплощадке Стикса с дротиком в глазу отправили в больницу на офтальмологическую операцию. Его на какое-то время поместят в изолятор за нарушение дисциплины, но рано или поздно он снова будет здесь и мы непременно вернемся к нашим баранам.

Я беру у Компактного флакон и выпиваю половину. Секунду спустя я уже корчусь над унитазом, обхватив живот руками.

— Да нет же, так она попадет в канализацию!

Компактный хватает меня за плечи и разворачивает так, чтобы я блевал в мойку из нержавейки. Пуля звякает о слив.

— Вот так-то, — ухмыляется Компактный и достает из-под койки чистое полотенце.

Обернувшись, я замечаю за решеткой нашей камеры Фетча. Этот долговязый, во всех отношениях неприятный паренек с нацистскими татуировками на бицепсах выслуживается перед Стиксом. Он глаз с нас не спускает.

— Эй, сопляк! — кричит ему Компактный. — Если хочешь скрысятничать Стиксу, передай ему вот что. — И он целится в Фетча пальцем. — Пиф-паф.

В тюрьме приток тяжелых наркотиков контролируют белые, в нашем блоке — конкретно Стикс. Компактный со своим самогоном по сравнению с ним — мелкий деляга. Наркотики проносят с улицы. Сначала их предлагают членам Арийского братства в отсеке повышенной безопасности, потом — белым на общем режиме, а потом уже — всем прочим расам. Деньги передают знакомые на воле: любое массивное перемещение финансов на тюремных счетах сразу же вызовет подозрение.

Стикс, теперь вынужденный носить повязку на глазу, только что вернулся с собрания «Анонимных алкоголиков», а именно там и заключается большинство сделок. После инцидента на спортплощадке прошло уже две недели, но в тюрьме это все равно что вчера. Он подходит к моему табурету и пинает его ногой.

— Дай пройти! — рявкает он.

— Я тебе не мешаю.

Стикс отшвыривает меня на добрых три фута.

— Дай пройти! — повторяет он.

Внезапно перед ним безжалостной стеной вырастают Компактный и Блу Лок: руки скрещены на груди, темные мускулы напряжены. Поняв, что численный перевес не на его стороне, Стикс сдает позиции.

Мы с Компактным вместе поднимаемся по лестнице, но заговорить осмеливаемся, лишь свернув за угол.

— Что он тебе сказал? — спрашивает Компактный.

— Ничего.

Мы замираем у входа в камеру. Там все перевернуто вверх дном. Полотенца засунуты в унитаз, пищевые запасы сметены, самогон разлит по полу. Один матрас разрезан пополам, и его содержимое — желтоватый пенопласт — летает из угла в угол.

— Это все Стикс и его вонючие дружки! — заявляет Компактный. И добавляет: — Сам знаешь, что они искали.

Впервые за весь день я понимаю, что зря сомневался в Компактном, когда он не разрешил мне прятать пулю в камере, не слушал моих протестов и настоял-таки на своем. Впервые за весь день я ощущаю крошечную металлическую «ракету», спрятанную в глубине моего тела, — свечу отмщения.

Чтобы стать членом тюремной банды, начинать лучше собственно с ареста. Потенциальных новобранцев Арийского братства, May-May и мексиканской мафии рекомендуют утвержденные члены. Если за вашу кандидатуру проголосуют, вам назначат испытательный срок. Вас проверят по всем фронтам — не совершали ли вы преступлений против детей, не стучите ли кому-нибудь из законников, — после чего прикрепят вас к «попечителю», действительному члену, который возьмет вас под свое крыло.

В Арийском братстве испытательный срок — два года. Вы должны будете не расставаться с оружием. Вас будут заставлять драться. Вас вынудят перевозить наркотики. Если у вас уже налажены связи в среде наркодилеров, вы должны будете снабжать товаром членов братства. Если заработаете на этом денег, придется делиться.

На исходе второго года вам поручат убийство, причем жертву нужно будет согласовать с руководством банды; в тюрьме Аризоны сидит трое таких паханов.

Вам выдадут оружие и посвятят во все подробности. Когда придет время, сопровождать вас будет ваш «попечитель». Ведь если у вашего убийства будут свидетели, это снизит вероятность добровольного признания… а поскольку у убийства, совершенного им, тоже были свидетели, и он будет держать рот на замке. Работает по принципу пирамиды.

После убийства вам разрешат набить татуировку. Вам наколют буквы АБ на руку или на грудь, на шею или на спину. Делать татуировку позволено только в тюрьме, так что между убийством и официальным посвящением может пройти некоторое время.

Если новообращенный член упускает возможность поучаствовать в санкционированном убийстве, этот промах карается смертью от рук собратьев.

Несколько дней спустя мы смотрим телевизор, когда выпуск новостей вдруг прерывается вставкой региональных известий. Все как один настораживаются: если сейчас сообщат о преступлении, кто-нибудь в нашем блоке, скорее всего, уже знает подозреваемого. Но нам рассказывают о пожаре, бушующем в пригороде Феникса.

У щуплой журналистки волосы цвета огня.

— В пожаре полиция склонна винить держателя подпольной метамфетаминовой лаборатории. Возгорание предположительно произошло вчера вечером и сразу же уничтожило дом в северном районе Феникса, на Дир-Вэлли-роуд. Спровоцированный взрыв забрал жизнь Уилтона Рейнольдса, после чего на место прибыла пожарная бригада. На данный момент..

За спиной у меня раздается чей-то жуткий вопль, а потом — грохот опрокинутого бака. Оглянувшись, я вижу Компактного, застывшего над грудой мусора. Охрана направляется к нам, и мне приходится их успокаивать.

— Он нечаянно, — говорю я, поднимая бак.

Схватив Компактного за руку, я тащу его в нашу камеру.

— Что ты творишь?

Он садится на койку.

— Синбад был моим братом.

— Синбад?

— Парень, о котором говорили в новостях.

Я не сразу соображаю, что Компактный имеет в виду мужчину, погибшего при пожаре.

— Держатель подпольной метамфетаминовой лаборатории?

— Он говорил, что у него все под контролем, — бормочет Компактный.

— У тебя же вроде только две сестры…

— Он мой брат, — подчеркивает Компактный. — Мы с ним вместе росли. Это должен был быть наш прорыв…

— Ты был замешан в амфетаминовом бизнесе?! Ты хоть представляешь, что этот наркотик делает с людьми?

— Мы его бесплатно на каждом углу не раздавали, — огрызается Компактный. — Если у кого нет башки на плечах, сам виноват.

Я с омерзением качаю головой.

— Но если оборудовать лабораторию, клиенты сами придут.

— Если оборудовать лабораторию, — говорит Компактный, — можно платить за жилье. Если оборудовать лабораторию, можно обувать своего ребенка, кормить его и даже иногда приносить ему игрушки, которые есть уже у каждого пацана в его школе. Если оборудовать лабораторию, ему не придется оборудовать свою.

Поразительно, сколько всего можно утаить даже в условиях постоянной близости.

— Ты не рассказывал…

Компактный встает и упирается руками в верхнюю койку.

— Его мать померла от передоза. Он живет с сестрой, которой на него насрать. Я стараюсь посылать ему деньги, чтобы он хоть позавтракать мог и купить в школе обед. Завел для него счет в банке — на случай, если ему не захочется идти в банду. На случай, если ему приспичит стать, к примеру, космонавтом или футболистом. — Он достает из-под матраса небольшой блокнот. — Я ему пишу. Типа как дневник. Чтобы знал, кто его отец, когда научится читать.

Всегда проще осудить человека, чем попытаться выяснить, что довело его до преступления или любого другого аморального поступка. Возможно, он тоже хотел как лучше. Полиция заклеймит Уилтона Рейнольдса наркодилером и порадуется, что общество избавилось еще от одного отброса. Папаша из среднего класса, встретив на улице бритоголового сквернослова Компактного, отшатнется от него как от прокаженного, даже не подозревая, что того тоже ждет дома маленький мальчик. Людям, которые прочтут в газетах, как я украл дочь, я покажусь воплощением ночных кошмаров.

Я задумчиво почесываю бритую голову, на которой уже пробиваются новые колючие волоски.

— Это такой газ, называется фосген.

— Чего?

— Твой друг погиб от этого газа. Во время химической реакции, необходимой для получения метамфетамина, выделяется смертоносный газ. Если неправильно отсоединить трубки, умрешь.

— Ты тоже варил «фен»? — изумляется Компактный.

— Нет. Просто у меня диплом химика.

Присев, я прошу дать мне блокнот, который Компактный по-прежнему держит в руках. Вырвав страницу, я шарю под подушкой в поисках карандаша — если хорошенько его заточить, можно обороняться от врага, поэтому я не расстаюсь с ним даже во сне.

Через несколько минут, изрядно начеркав, я протягиваю рецепт Компактному.

— Найди себе другого приятеля. Это сработает.

— Ни х..! Ты в это не ввязывайся. Ты не такой.

Он мнет бумажку и бросает ее на пол.

А я не перестаю удивляться тому, какой я и на что оказываюсь способен. Я вспоминаю тот день, когда мы бежали; вспоминаю, как привел тебя в кафе и разрешил заказать все-все десерты в меню — чтобы ты запомнила лучшее обо мне, прежде чем подумаешь худшее.

Я подбираю бумажку с пола.

— Как, говоришь, зовут твоего сына?

Первое, что вам понадобится для приготовления метамфетамина, — это много друзей: в аптеках в одни руки отпускается ограниченное количество таблеток от простуды. Продаются эти таблетки в пачках по двадцать четыре штуки, а чтобы получить нужный объем псевдоэфедрина, нужны тысячи. Также запаситесь резиновой трубкой, муфтой, ацетоном и спиртом. Раздобудьте соляную кислоту, наполнитель для кошачьих туалетов, скотч, кристаллы йода, несколько колб и пробирок. Не забудьте о красном фосфоре — это то вещество, которым покрывают спичечные головки, вот только вам понадобится его очень много. Не помешают фильтры для кофеварок, воронки, щелочной раствор и резиновые перчатки. Прикупите также форму для выпечки и консервные банки с крышками.

Измельчите таблетки в блендере, ссыпьте полученный порошок в консервную банку. Залейте спиртом и встряхивайте, пока не выпадет осадок. Профильтруйте через спирт еще несколько раз. Разлейте образовавшуюся жидкость по формам для выпечки и грейте в микроволновой печи, пока она не испарится. Разотрите порошок как можно мельче, промойте ацетоном и слейте осадок в другую тарелку. Разделите фракции и дайте высохнуть.

А тем временем подготовьте стеклянные емкости.

На двадцать пятый день моего пребывания в тюрьме негры дают мне прозвище Химик. Я обогащаю свой словарный запас: «стеклом» называют амфетамин, промытый ацетоном, а потому чистый и дорогой. «Децл» — это одна шестнадцатая унции. «Восьмерка» — одна восьмая унции. «Четвертушка» — четверть, как нетрудно догадаться, грамма — это стандартная доза для разовой инъекции, на улицах ее можно купить за двадцать пять долларов. «Червонец» — это доза на десятку. «Щипаться» означает ловить кайф под «феном», «защипаться» — ловить кайф слишком долго, «перещипываться» — промежуточное состояние.

Я стараюсь не думать о том, что это действительно будет кто-то покупать, стараюсь не думать о незнакомых людях, которым причиню вред. При этом я понимаю, что их здоровье — это цена, которую я плачу за свою безопасность, за то, что черные согласны меня «крышевать». Другой голос в моей голове без умолку шепчет: «Я же тебе говорил! Разрушил одну жизнь — почему бы не разрушить еще сотню других?»

Армия шпионов на воле становится руками и ногами нашей операции. Они покупают ингредиенты, готовят «фен», открывают нам с Компактным банковские счета. Я не хотел на этом наживаться, но Компактный настаивал — и я в итоге пошел на попятный. Я представляю, как пущу эти средства на то, чтобы оградить ровесников его сына от подворотен, — возможно, открою что-то вроде дома престарелых, но только для подростков. Их отчаяние куда горше, чем отчаяние стариков.

И это возвращает меня к вопросу, не дающему покоя с первой минуты в тюрьме: если ты совершил ошибку, то каков объем компенсации за нее?

Компактный выискивает по разным блокам диабетиков, которые воруют шприцы из клиник, куда их водят на инсулиновые инъекции. Клиенты наши, в большинстве своем, предпочитают колоться, что создает повышенный спрос на иголки, но «фен» можно и курить, нюхать, подмешивать в кофе или сок.

Не успеваем мы подготовить первую партию, как Компактный уже показывает мне полный список покупателей.

В тот день, когда начинается отбор присяжных, мне выдают костюм и голубую рубашку Я не узнаю эту одежду и, поглаживая мягкую ткань, думаю, не ты ли ее выбирала. Я настолько воодушевлен возможностью надеть хоть что-то, отличное от тюремной робы, что не сразу замечаю, насколько огорчен Компактный.

— Цыпленок Майк не сможет принять товар, — говорит он.

Он подает мне письмо от зека из соседнего блока. Поскольку общаться друг с другом заключенным запрещено, письмо передали через третьи руки: кто-то получил его на воле от Майка, затем отослал Компактному. В письме сказано, что Майк должен был пронести первую партию «фена» сегодня, когда пойдет в суд на оглашение приговора, но его адвокат перенес заседание — и теперь сделка не состоится.

— Ну что же, — говорю я, поразмыслив. — Я-то в суд сегодня иду.

Для перевода в здание суда арестантов сковывают одной цепью. Под мышками мы несем свои альтер-эго: джинсы и майки, рубашки и костюмы. По прибытии в здание оковы снимают, нам разрешают переодеться. Эрик забыл взять мне носки, поэтому приходится надевать только туфли на голые ноги.

В зал нас гонят как стадо и усаживают на скамью присяжных. К столу, где сидят адвокаты, нас будут вызывать по одному. Эрик еще не пришел, что не может не радовать: мне бы очень не хотелось, чтобы он видел то, что я намереваюсь осуществить.

По большому счету, какая разница, что ты делаешь: даешь рецепт, по которому сварят килограммы метамфетамина, или лично проносишь его в тюрьму — все равно ты виновен. Но участь активного участника процесса почему-то все равно кажется мне позорнее.

Компактный сказал, что товар мне передаст подружка Блу Лока.

— Ты просто сиди, — напутствовал он меня, — и жди, пока товар сам к тебе приплывет.

Я сижу на скамье присяжных уже почти полчаса и наблюдаю, как адвокаты прибывают, обмениваются репликами, просматривают бумаги. Судьи пока не видно. Я восхищаюсь высоченным потолком, разлетом между стенами — всей этой незамысловатой казенной архитектурой, масштабы которой уже успел позабыть.

По центральному проходу пробегает молоденькая девушка в полосатом костюме, плотно облегающем талию и бедра, и строгих черных туфельках на каблуках. Волосы у нее заплетены мелкими косичками, а те, в свою очередь, закручены толстым рогаликом; кожа у нее цвета кленового сиропа.

— Да, я ассистентка Эрика Тэлкотта, — говорит она приставу и указывает на меня. — Он хочет, чтобы его клиент просмотрел сегодняшнее заявление. Можно? — Она заискивающе улыбается.

В следующее мгновение она уже подбегает ко мне.

— Мистер Тэлкотт просил, чтобы вы на это взглянули.

Перегнувшись через стойку, она вручает мне папку из пеньковой бумаги. В папке оказывается стопка чистой бумаги. Она шепчет мне: «Кивните», и я киваю. Из папки выпадает крохотный, туго затянутый воздушный шарик и приземляется между моих ног.

Захлопнув папку, она удаляется из зала суда. Я пытаюсь представить ее вместе с Блу Локом, когда он не Блу Лок, а обычный парень, живущий со своей девушкой в центре города. Потом наклоняюсь и сжимаю шарик в кулаке. Прячу за резинкой штанов.

Через несколько минут приходит Эрик и тоже просит позволения подойти ко мне. К тому моменту я уже настолько вспотел от волнения, что под мышками проступили темные круги. Кажется, я вот-вот потеряю сознание.

— С вами все в порядке? — спрашивает он.

— Да. Абсолютно.

Он недоверчиво косится на меня.

— А о чем это говорит пристав? Что к вам приходила моя ассистентка?

— Ошиблась. Ей нужен был мой однофамилец.

— Ну ладно, — пожимает плечами Эрик. — Послушайте, сегодня…

— Эрик, — перебиваю его я, — а ты мог бы попросить отвести меня в туалет?

Он смотрит на меня, потом на пристава.

— Попробую.

Я, судя по всему, выгляжу достаточно паршиво, чтобы к моим нуждам проявили понимание, поэтому специально вызывают другого пристава, который сопровождает меня в уборную. Тот, посвистывая, ждет меня у кабинки. Я спускаю штаны и достаю из-за уха комок мази, выданной Компактным специально для этой цели. Этой мазью лечат ссадины. Скривившись, я натираю маленький белый шарик, пока он наконец не готов пройти в мой анус…

Через десять минут я уже сижу возле Эрика, на месте подсудимого. Я внимательно рассматриваю каждого потенциального присяжного, входящего в зал. Прыщавая женщина, мужчина, постоянно глядящий на часы, веснушчатая девочка, напуганная, кажется, не меньше моего. Они заполняют анкеты, которые им раздает Эрик. Кто-то, прищурившись, смотрит на меня, другие сохраняют деланное равнодушие. Жаль, что я не могу с ними поговорить. Я сказал бы им, что какой бы приговор они ни вынесли, он не будет строже того, что я вынес себе сам. Я сказал бы им, что, глядя на человека, никогда не знаешь, что он скрывает.

Наденьте перчатки. Пропустите воду через конденсатор. Не теряя ни секунды, засыпьте красный фосфор; если образуются комья, воспользуйтесь «плечиками». Вам нужна экзотермическая реакция, и она не заставит себя долго ждать. Быстро заткните верхушку виниловой трубки и замотайте спайку скотчем.

Когда от смеси поднимется желтое испарение, встряхните конденсатор. Если давление поднимется слишком высоко, остудите колбу во льду. Вскоре смесь распухнет, как взбитые сливки, и тут же осядет.

В определенный момент наполнитель для кошачьих туалетов, засыпанный в кувшин на другом конце прибора, нагреется и приобретет фиолетовый окрас. Отсоедините резиновую трубку от конденсатора. Отрежьте виниловую трубку на минимальном расстоянии от кувшина. Без промедления замотайте отверстие скотчем.

Будьте осторожны. Не снимайте печать. Внутри находится фосген, убивший вашего друга.

Твитчу двадцать два года, но выглядит он на все пятьдесят. Он околачивается по углам на спортплощадке, ковыряя гноящиеся струпья между пальцами рук и ног и принюхиваясь к вытекающей оттуда крови: она еще пахнет метамфетамином, что циркулирует по его организму. Когда он улыбается — а случается это нечасто, — на месте зубов зияют черные дыры, а язык его похож на белый велюровый ковер.

Чаще всего его «плющит», то есть он не может заснуть от амфетаминового возбуждения, страдает галлюцинациями. Он не из «бешеных» нарков — скорее, из «параноиков»: недавно, к примеру, ему взбрело в голову, что надзиратели похищают тела заключенных. Когда я прохожу мимо, он хватает меня за рукав.

— Долго еще? — шепчет он, имея в виду нашу поставку.

Содержимое шарика, что я получил в зале суда, мы раздали черным бандитам из «строгача». Выплатив таким образом положенную десятину, Компактный официально начал наш бизнес.

Первая внутренняя партия поступила в Библии. Та же девушка, что сыграла роль помощницы адвоката для меня, отдала издание в кожаном переплете священнику, который ведет здесь баптистские службы. Она со слезами на глазах рассказывала, как ее парень — на сей раз им был Компактный — обрел Иисуса Христа, а она заказала гравировку на обложке специально для него. Но надзиратели ответили, что заключенные могут получать книги только напрямую из интернет-магазинов. Не мог бы священник лично передать этот подарок ее возлюбленному?

Какой же уважающий себя священник откажется выполнить столь почетную просьбу?

Когда Компактный получил Библию на ближайшей службе, то рассыпался в благодарностях перед священником, а вернувшись в камеру, не менее цветисто благодарил уже самого Господа. В корешке, под кусочком переклеенной кожи, хранилась унция «фена». На улице ее можно было продать за тысячу долларов, здесь же один грамм стоил четыреста. Компактный подсчитал, что мы выручим одиннадцать тысяч двести…

Твитч снова дергает меня за рукав, но я отмахиваюсь.

— Я же сказал: сделки заключаю не я.

Отвернувшись от него, я наблюдаю переговоры между Компактным и Флако, парнем из банды мексиканских националистов.

— Сто пятьдесят, — говорит Компактный.

Глаза Флако темнеют.

— Тот же «четвертак» ты продал Тейсти Фрику за стольник!

Компактный пожимает плечами.

— Тейсти Фрик не латинос.

Флако наконец соглашается с ценой и уходит: свою дозу он получит, когда друзья Компактного подтвердят, что деньги переведены на счет.

— Ты же ободрал его как липку! — возмущаюсь я. — Это же… это же…

Я хочу сказать «несправедливо», но понимаю, как глупо это звучит.

— Но почему? — спрашиваю я. — Потому что он мексиканец?

— Ну, это был бы чистой воды расизм, — ухмыляется Компактный. — Нет. Потому что он не ниггер.

Из местного рэпа:

Сижу целый день на нарах, как истукан,

Мое оружие — заточка, а не понтовый наган.

Спозаранку на шамовку шуруем,

Хаваем холодную яичницу, рамсуем.

Вижу приятеля Коста, здорово!

Шманает фраеров, ничего такого.

Накачался — закачаешься,

Нападет — не отмахаешься.

Мой братуха Снуп говорит,

Что скоро дерьмо во все стороны полетит.

Так что будь начеку, братишка,

Иначе хана, иначе — крышка.

С одним фраерком начались качели,

«Перо» я в ботинке носил три недели.

Сошлись на площадке, тут уж не до пряток,

«Перо» ему в шею — и полный порядок!

Заточкой по роже, и пусть подыхает,

А мне за мокруху еще припаяют.

Гнию в одиночке, но честное слово:

Если бы мог, прикончил бы снова!

Диабетик, который поставлял Компактному иголки, смог раздобыть еще и ингалятор: выменял у сокамерника с эмфиземой. Ночью, когда в тюрьме гасят свет, он соскребает головку и основание с крошечного жестяного сосуда, остается только полая трубка. Он аккуратно давит на цилиндр зубной щеткой, пока тот не превращается в пластину металла. Точи не хочу.

Из этого получится самопал, смертоносное вместилище для пули, которую мы все еще прячем.

Я не выхожу из камеры, не удостоверившись, что Компактный стережет наше сокровище. Если и ему нужно уйти, кто-то из нас прячет пулю в своем теле. Об этой крохотной ракете, начиненной порохом, мы заботимся, как родители заботятся о новорожденном.

Сегодня Компактный работает над оружием усерднее обычного.

— А ты вообще думаешь о том, чем займешься на воле? — тихо спрашиваю я.

— Нет.

Такая категоричность меня удивляет.

— Ну, чем-то ты же должен заняться.

— Знаешь, Химик, мир не такой, каким его рисуют на открытках, — замечает Компактный. — За нас уже все решено.

— Ты всегда можешь переехать куда-нибудь вместе с сыном. Найти работу.

— Какую? Думаешь, начальники в очередь выстраиваются, чтобы нанять парня после отсидки? — Компактный качает головой. — Ставят тебе здесь наколку или нет, а без татухи отсюда не выйдешь.

Я считаю, что каждый человек может прожить сотню разных жизней. Но в чем-то Компактный, пожалуй, и прав: когда ты меняешься, частица тебя остается такой навсегда. И это продолжается до тех пор, пока ты вообще не забудешь, кем был изначально.

Компактный яростно трет ребром самопала о цемент.

— Куда ты спешишь? — спрашиваю я.

Слухи о грядущем межрасовом сражении витают в воздухе как дым; в камерах от этого дыма до того душно, что хоть топор вешай. Но ничего конкретного я так и не слышал. Вторую половину дня Стикс провел в раздумьях.

— Белые потеряли поставщика, — говорит Компактный. — Его забили насмерть. Для начала Стиксу нужна наркота.

Пускай Стикс и контролирует всех белых в нашем блоке, приказы ему все равно отдает кто-то со строгого режима. И этот «кто-то» рассчитывает, что он найдет новый источник.

— Он придет к нам?

Если Компактный продает «фен» с наценкой мексиканцам, сколько же он запросит с белых?

— Придет, — кивает Компактный. — Но это не значит, что мы ему продадим.

Когда твердые частицы отфильтрованы, залейте в сосуд керосин. После того как смесь разделится на слои, добавьте щелочи. Помешайте, но следите, чтобы не перелилось через край.

Вылейте содержимое в кофейник. Когда смесь снова разделится на слои, вылейте верхний в литровую емкость с закручивающейся крышкой. Хорошенько потрясите в течение пяти минут.

Когда жидкость осядет, разверните бутылку и перелейте нижний слой в форму для выпечки. Лакмусовая бумажка, если окунуть ее в раствор, должна покраснеть.

Разогревайте форму в микроволновой печи, пока вода не испарится. Оставшиеся кристаллы — это и есть конечный продукт.

В коридорах тюрьмы есть уголки, где можно укрыться от всевидящих камер слежения. Один участок — в церкви и в комнате для встреч анонимных алкоголиков, другой — на подходе к госпиталю. Это идеальные места, чтобы мастерски засадить кому-нибудь локтем по почкам или обнажить лезвие. Проходя там, невольно ускоряешь шаг.

Я возвращаюсь с урока в тюремной школе (моя кандидатская по химии ничего не стоит в сравнении с целым часом за пределами камеры), когда кто-то хватает меня и швыряет о стену. Кожи на горле касается заточенная, как нож, зубная щетка.

Я подозреваю, что это Стикс, а потому, услышав мексиканский акцент, испытываю даже некоторое облегчение.

— Скажи этому miyate, что мы не хотим переплачивать, — велит мне Флако.

Я чувствую кислый запах мочи и понимаю, что это моя собственная моча. Он отпускает меня, и я падаю на четвереньки.

— И если ты, гринго, не послушаешься, — угрожает он, — я знаю одного славного вертухая, который обязательно послушается.

Вернувшись в камеру, я застаю Компактного за сортировкой почты. В посылке от его адвоката — разумеется, это подделка — лежит исписанный блокнот. Компактный снял стягивающую его красную резинку, под которой оказалось небольшое углубление, прорезанное в бумаге. Сюда можно засунуть контрабанду, сюда ее и положили: крохотный полиэтиленовый пакетик размером с человеческий зуб, с нашей второй партией «фена». Когда я вхожу в камеру, Компактный принюхивается и кривится.

— Что случилось?

— Флако просит тебя пересмотреть наценку для мексиканцев.

Я отворачиваюсь, снимаю с себя одежду, надеваю свежую робу и скатываю старую.

— Флако — дебил. Да и какая разница: все равно чикано его пришлепнут, он же обосрался на своем первом деле.

Я опускаюсь на нижнюю койку.

— Компактный, он грозился настучать охране.

Компактный подходит ко мне и касается пальцем следа, оставленного заточкой Флако на моей шее. Я тоже касаюсь — и вижу, что на пальцах кровь.

— Ерунда.

Компактный в гневе раздувает ноздри-мехи.

— Не ерунда! — Он накрывает ладонями глобус своей бритой головы, как будто нащупывает мысль. — Все, ты больше не участвуешь.

— В чем?

— В этой игре. В бизнесе. Во всем этом.

Я не верю своим ушам.

— Слишком опасное дело, приятель. Ты нажил себе чересчур много врагов, потому что ты белый, а ведешь себя не так, как положено. Я не могу рисковать. — Он аккуратно вкладывает пакетик назад в блокнот. — Я тебя выкуплю, все по-честному.

В тюрьме доверие — такая же драгоценность, как золото. Как можно довериться человеку, который построил свою жизнь на лжи? Как можно спокойно спать по ночам, когда знаешь, что твой сосед арестован за убийство? А ответ таков: придется. Второй вариант — стать одиночкой — даже не рассматривается. Ты вынужден уживаться с людьми, чтобы не погибнуть, даже если эти люди оказались рядом с тобой из-за обмана и грабежа. Ты вынужден искать человека, на которого можно положиться, даже если заключить этот пакт означает признать себя равным ему.

«Крыша» Компактного и остальных негров на блоке позволила мне обрести свободу от Стикса и его приспешников. Впрочем, не только свободу — с ними я впервые за долгие годы ощутил единение, братство. Когда всю жизнь бежишь и забываешь, как можно жить иначе, можешь убежать очень далеко, но вряд ли окажешься с кем-то близок. У меня была ты, и больше в жизни я не хотел ничего, но и за тебя пришлось заплатить дорогую цену: я оставил единственную любимую, я никогда не ездил на рыбалку с друзьями, я держался от коллег на расстоянии. Пуская людей в святилище своей духовной жизни, подвергаешь свое сердце риску быть увиденным, а я на это пойти не мог. Странно, но Компактный стал моим первым другом за почти тридцать лет. Неважно, что он торгует наркотиками; неважно, что он негр; неважно, что он благородно отстраняет меня от операции, в которой мне всегда было довольно противно участвовать. Важно одно: еще минуту назад мы были против них… а теперь все изменилось.

— Так нельзя, — говорю я, чувствуя, как по телу проходит дрожь.

— Можно! — рявкает Компактный через плечо. — Давай отваливай. Ты же это умеешь!

Он не успевает договорить, как я спрыгиваю с койки и валю его на пол. В эту секунду он — Стикс, и Флако, и Слон Майк, и все прочие безликие мужчины и женщины, которые смели осуждать меня, не зная всех фактов. Он моложе и сильнее меня, но на моей стороне фактор неожиданности. Мне удается-таки пригвоздить его к полу.

— Дурак! Ты хоть знаешь, что случится, если надзиратели пронюхают о твоих делишках? — рычит Компактный. — Откроют уголовное дело. Приплюсуют срок к тому, что уже есть.

Тут-то я и понимаю, что Компактный не хочет разрывать наш союз — напротив, он его оберегает. Он пытается спасти меня, пока нас не загребли вместе.

Понаблюдать за нашей стычкой собралось немало народу. Я вижу Блу Лока, готового вмешаться и оттащить меня в сторону, нескольких ребят из «Белой гордости», едва ли не аплодирующих мне, и Стикса. Выражение его лица я понять не в силах — он просто стоит, скрестив руки на груди.

Сквозь толпу зевак протискивается охранник.

— Что здесь происходит?

Я ослабляю хватку.

— Все в порядке.

Взгляд охранника останавливается на кровоточащем порезе у меня на шее.

— Поранился, когда брился, — объясняю я.

Охранник не верит ни единому моему слову. Но искра, способная зажечь весь блок, уже погасла, он со своей задачей справился. Пока он разгоняет остальных арестантов, Компактный встает и поправляет смявшуюся в драке одежду.

— Я помог тебе в это влезть, — говорю я. — И теперь я никуда не уйду.

На следующий день заканчивается отбор присяжных для моего суда, а у Компактного начинается сам суд. Нас отводят в зал одновременно.

— Ты небось принарядишься в рубашку от братьев Брукс, — поддевает меня Компактный.

Между прочим, именно в нее.

— И что не так?

— Химик, — ухмыляется Компактный, — Брукс нам не братья.

— Ты, похоже, считаешь, что в суд нужно идти в полосатом костюме и в гетрах.

— Только если тебя зовут Аль Капоне.

Нашей беседе мешает влетевший в камеру Твитч.

— Я сейчас не торгую! — цыкает на него Компактный.

Глаза наркомана бегают из стороны в сторону.

— Я оказываю тебе услугу, старик, — говорит Твитч. — И ты мог бы сделать это мне в ответ.

Он хочет обменять какие-то сведения на бесплатный децл. Компактный выжидающе скрещивает руки на груди.

— Слушаю.

— Я сегодня утром был в госпитале и услышал, как один вертухай говорил… Он сказал, что они воспользуются стулом «Босс».[27]

— Почему я должен тебе верить?

Твитч пожимает плечами.

— Не я ношу в жопе пулю.

— Если я вернусь из суда и то, что ты сказал, окажется правдой, — говорит Компактный, — ты свое получишь.

После обещания новой дозы Твитч как на крыльях вылетает из нашей камеры.

— Придется спрятать пулю здесь.

Я смотрю на него как на сумасшедшего. Если мы оба покинем камеру и присматривать за нашим сокровищем будет некому, нужно взять его с собой — и все тут.

— Если Твитч не сбрехал, сегодня нас не просто разденут, а еще и усадят на стул-металлодетектор.

Компактный лезет под нижнюю койку и ковыряет цемент между кирпичами. За несколько минут ему удается сделать дыру, в которую легко поместится пуля двадцать второго калибра. Он встает, достает тюбик зубной пасты и банку слабительного. Смешивает компоненты в раковине, набирает пригоршню…

— Стой на шухере, — говорит он и снова лезет под койку, на сей раз чтобы замазать щель.

Из здания суда обратно в тюрьму нас с Компактным ведут вместе, сковав одними наручниками. Говорит он меньше обычного, как будто чем-то напуган. Печально, но факт: как бы паршиво не было в тюрьме, реальность, с которой сталкиваешься в суде, гораздо ужаснее. Я не успел еще распробовать горечь своей участи, а Компактный сегодня проглотил таблетку целиком.

— Так что, — пытаюсь я взбодрить его, — прикинешься О. Джеем Симпсоном?

Он оглядывается через плечо.

— Ага. Они у меня с рук кормятся.

— А надеть окровавленную перчатку на эту руку сможешь?

Компактный смеется. Прежде чем запустить на блок, нас снова раздевают и обыскивают. Улегшись на нижнюю койку, я прислушиваюсь к шорохам в коридоре: охранники выходят на осмотр. Ближе к вечеру привычный уровень шума значительно возрастает: в общей комнате заключенные кричат друг на друга и лупят картами о металлическую столешницу, телевизор блеет что-то невнятное, сливные бачки урчат, в душах журчит вода.

Компактный садится на табурет, зажав ладони между коленями.

— Адвокат говорит, мне светит лет десять, — говорит он. — Через десять лет моему мальчишке будет ровно столько же, сколько было мне, когда меня приняли в банду.

Мне нечего сказать. Мы оба знаем, что как бы ни пытались обогнать прошлое, оно всегда пересекает финишную прямую первым.

— Эй, старик, сделай одолжение — проверь эти хреновы кирпичи.

Я становлюсь на четвереньки и заползаю под нижнюю койку. Едкий запах мяты и пороха, просыпанного на цементный пол ощущается раньше, чем я вижу дыру в стене.

А затем следует выстрел.

Он громче, чем вы думаете. Он эхом отлетает от стен, и я глохну. Объятый ужасом, я выбираюсь из-под койки и едва успеваю поймать Компактного, рухнувшего с табурета. Глаза его закатываются; меня заливает его кровью.

— Кто это был?! — кричу я в моментально собравшуюся толпу. Я пытаюсь различить стрелка, но робы сливаются воедино.

Компактный давит на меня грудой веса и неописуемого отчаяния. «Что это такое: слева черное, справа белое, а всюду — красное?» — вспоминаю я шуточную загадку, однажды рассказанную Софи. Я не помню разгадку, но придумываю свою: «Негр, умирающий в тюрьме, и белый, наблюдающий за ним».

Я слышу потрескивание радио, по всей тюрьме звучат позывные. «Требуется подкрепление в блоке 32В. Ранен заключенный. Всем офицерам на уровнях два и три немедленно ответить блоку 32В. Дэвид, как понял?» — «Вас понял. 1017». — «Закрыть камеры в блоке В».

Со стальным скрежетом двери закрываются.

Меня оттаскивают от Компактного, спрашивают, не ранен ли я, смотрят на мою грудь, на плечи — на те места, которые залиты кровью Компактного. Руки мне заламывают за спину и застегивают в наручники, после чего ведут в призрачный город под названием «восточная общая комната».

В суматохе никому и в голову не пришло выключить телевизор. На рецепты Эмерила накладывается вопль «Наберите 911!». Грудной голос, говорящий «Надавите чуть сильнее», перемежается с шумом шагов парамедиков.

— Очень, очень, очень острое блюдо! — предупреждает Эмерил.

Компактного отвезут в больницу «Добрый самаритянин», это ближайший травмопункт.

— Эй! — кричу я, когда его проносят мимо на носилках. — Он будет жить?

— Он уже умер, — отвечают мне. — Будто сам не знаешь.

Подняв глаза, я вижу перед собой высокого, хорошо одетого чернокожего мужчину с пристегнутым к поясу значком следователя. Он рассматривает мою форму, заляпанную кровью Компактного, и я понимаю: как и все негры в тюрьме Мэдисон-Стрит, он считает меня убийцей.

Отдел по расследованию убийств находится на перекрестке Тридцать пятой улицы и Дуранго. Меня заставляют ждать, пока детективы не допросят всех, кто находился в тюрьме: от надзирателей и негров, видевших, как пару дней назад мы с Компактным подрались, до Фетча — белого мальчишки, смотревшего, как я выблевываю пулю.

Человек, который это сделал, понимал, что никто не поверит в тюремную дружбу между белым и черным. Человек, который это сделал, понимал, что черные свалят вину на меня, — в конце концов, все знают, что его убила моя пуля. И белые в кои-то веки согласятся с ними.

Человек, который это сделал, пытался покарать нас обоих.

Детектив Райделл подключил меня к хитроумной машине, анализирующей голос. Это что-то вроде полиграфа, только работает точнее: измеряет не физиологические реакции на стресс, а микроколебания в частоте голоса, не слышные уху. Колебания возникают только тогда, когда человек лжет. Во всяком случае так сказал детектив.

— Сегодня утром я принял душ, — говорю я. — Я же знал, что меня поведут в суд.

— В котором часу это было?

— Не знаю. Около восьми. — Я не рассказываю ему о Твитче, о полостном досмотре и о дырке в кирпиче, куда мы с Компактным спрятали пулю. — Потом читал, пока не пришло время уходить.

— Что вы читали?

— Какой-то роман из тюремной библиотеки. Дэвид Балдаччи.

Райделл скрещивает руки на груди.

— И в промежутке между восемью пятнадцатью и одиннадцатью часами вы ничем не занимались?

— Ну, может, в туалет сходил.

Он меряет меня недоверчивым взглядом.

— Поссать или посрать?

Я провожу ладонью по лицу.

— А вы могли бы объяснить, как это поможет узнать, кто убил Компактного?

Райделл тяжело выдыхает.

— Послушайте, Эндрю. Войдите в мое положение. Вы образованный человек, на тридцать лет старше жертвы. Вы не рецидивист. И при этом вы уверяете, что подружились с этим парнем. Что у вас нашлось нечто общее.

Я вспоминаю, как Компактный рассказывал о своем сыне.

— Да.

Продолжительная пауза.

— Эндрю, — наконец нарушает ее Райделл, — помогите мне помочь вам. Как мы можем доказать, что этого парня убил кто-то другой, а не вы?

В кабинет стучат, и Райделл, извинившись, выходит побеседовать со следователем. Как только за ним закрывается дверь, я опускаю взгляд на свою рубашку. Кровь уже подсыхает. А сыну Компактного кто-нибудь позвонил? Они, наверное, даже не знают, как его найти.

Дверь снова открывается. Заходит Райделл с непроницаемым, как матовое стекло, лицом.

— В шкафу твоего приятели нашли самопал. Комментарии есть?

Я так и вижу этот самопал, спрятанный среди лекарств и прихваченной из столовой еды. Он должен был предотвратить случившееся. Я думал, что его тоже украли, но кто-то, по-видимому, смастерил еще один.

Мне тяжело дышать, мне тяжело найти логику во всем этом.

— Из него не стреляли.

Райделл и бровью не ведет.

— Самопалы баллистической экспертизе не подвергают, — говорит детектив. — И вы как образованный человек должны об этом знать.

Я сглатываю ком в горле.

— Мне хотелось бы поговорить со своим адвокатом.

Мне дают телефон на длинном проводе, и я под присмотром Райделла набираю мобильный номер Эрика. Я делаю три попытки, и всякий раз механический голос сообщает, что абонент временно недоступен.

Мне уже кажется, что в это предложение укладывается вся моя жизнь.

Меня отправляют в камеру, поскольку допрашивать меня без Эрика не имеют права. Но слухи все равно доходят, пусть я и один. Флако бахвалился перед своими дружками-бандитами: дескать, белым парням кишка тонка такое учудить. Большие juevos есть только у чиканос. А следаки лучше бы допросили реальных парней, убивших этого ниггера.

Через сорок восемь часов после смерти Компактного (в течение которых мне так и не удается дозвониться до Эрика) детективы вызывают на допрос Флако. Во время допроса Флако достает самопал, спрятанный под мошонкой на время обыска, и отдает его детективу Райделлу.

Все вроде бы сходится — все, кроме одного момента, очевидного для обитателей блока В и ускользнувшего от полиции: в тюрьме все точно знают, где чье оружие. Компактный делал самопал — тот, который уже нашли в нашей камере. В нашем блоке самопалов было всего два, и второй принадлежал Стиксу — тот самый, из которого он хотел подстрелить меня на спортплощадке.

У Флако же оружие было всего одно, и не самопал, а заточенная зубная щетка.

Я вспоминаю слова Компактного, что Флако, дескать, не справился с первым заданием. Убийство Компактного поможет ему сохранить лицо и доказать, что он достоин принадлежать к мексиканской мафии. А раз уж Флако знает, что сидеть ему в любом случае долго, он, возможно, предпочел сидеть как уважаемый человек.

Вот только как он заполучил самопал Стикса?

На следующий день меня снова приводят в убойный отдел к детективу Райделлу.

— Барий, — говорю я с порога. — И соединения сурьмы. Даже если эксперты не могут проследить связь между пулей и стволом, можно провести анализ нагара.

— Или крови, поскольку для лучшего результата самопал нужно прижать к голове жертвы. — Он подается вперед. — У меня два самопала. В одном на конце ствола нашли следы крови. По странному совпадению на этом же стволе обнаружены химические вещества, которые остаются после выстрела пулей двадцать второго калибра. То есть именно такой, какой вышибли мозги вашему сокамернику. Второй самопал был спрятан в вашей камере.

Я откидываюсь на спинку стула. У меня нет сил ответить детективу, когда он говорит, что я больше не являюсь подозреваемым в этом преступлении.

Меня снова переводят в общий режим, на этот раз на второй уровень, и селят с парнем по кличке Фундук. Фундука отличает привычка выдергивать собственные волосы и переплетать их в макраме с нитками из одеяла. Впрочем, лучше уж так: пусть Флако изолировали, черные меня защищать больше не будут, а мой статус среди белых не претерпел никаких изменений. Интересно, сколько человек может продержаться без сна; еще интереснее, сколько ночей мне понадобится, чтобы подготовить заточку.

Я перестал разговаривать, потому что больше не могу доверять привычным словам. Они далеко не так стабильны, как кажется. Возьмите, например, «освобождение»: его запросто можно перестроить в «божью воду», «свет жида» или «вену дождя». «Тюрьма Мэдисон-Стрит» становится «вытри нос, мудак» или «дураку тюрю не есть». «Делия Хопкинс» может оказаться «я ли это или кино?» или «скинь хвост с ели». А что же «Эндрю Хопкинс»? Встряхните это имя как следует и найдете «скоро хэппи-энд», «дарю обноски», «сын хоря».

Не успеваю я провести на новом месте и суток, как меня опять переводят. Один арестант попросил поменять ему соседа, потому что тот его запугивал. Зовут этого грозного парня Деревенщина. И он изъявил желание поселиться именно со мной — на том основании, что мы-де старые друзья.

Никакие мы не друзья. Я с ним даже не знаком. Могу лишь предположить, что он знает о «фене» и думает поживиться сам. Когда я вижу Деревенщину, он оказывается совсем еще мальчишкой: желтые волосы, зубы торчком.

— Надеюсь, ты не возражаешь, приятель? Этот парень… он ужасно вонял. Месяца три, наверно, в душ не ходил. А я знал, что тебя засунули к этому волосодеру, вот и подумал: авось согласишься.

Деревенщина любит поболтать. Он перескакивает со сравнительных характеристик тракторов разных моделей на штат Небраска, где производят хорошие консервы, и заканчивает тирадой о заколках, которые он воровал у изнасилованных им девушек и прятал в прогнившем дупле сосны. Чаще всего я просто смотрю на верхнюю койку. «Деревенщина. Дни Венеры, всенощное ведро». Я считаю, сколько раз на блоке кашлянут после отбоя. Я делаю все, что в моих силах, чтобы не заснуть, и мне кажется, что у меня это получается, пока не просыпаюсь среди ночи с зажатыми ноздрями и ртом. На лицо мое давит рука Деревенщины. Я отчаянно размахиваю руками и ногами, пытаюсь ухватиться за его запястья, но он стоит сзади… и перед глазами у меня уже мелькают разноцветные звездочки.

— Просыпайся, негролюб! — шепчет Деревенщина. — Не надо было отказываться, когда Братство предлагало тебя выкупить. Этого оказалось достаточно, чтобы ребята сверху дали мне зеленый свет на убийство. — Его ладонь трется о мои зубы. — Братишка доложил, что этот ниггер даже ничего не успел понять.

Значит, Компактного убил его братишка? А как же Флако?

— Все так легко получилось, аж скука берет. Особенно когда латинос сам вызвался спрятать пистолет. Но Флако никого не предупредил, что возьмет вину на себя, чтобы умаслить мексиканцев. За все должен был ответить ты.

Деревенщина наклоняется ко мне.

— Братишка просил тебе еще кое-что передать, — говорит он и раздвигает пальцы у меня в горле достаточно широко, чтобы я начал задыхаться. Затем целует в губы — и тотчас отвешивает звонкую пощечину. Течет кровь.

— Я не знаю твоего брата! — прокашлявшись, в ужасе выдавливаю я.

— Он, наверное, не успел рассказать тебе, почему его так прозвали, — говорит Деревенщина. — С другой стороны, такой умник, как ты, должен бы знать, что в Небраске течет река Стикс.

Эрик приезжает на рассвете. В моем сломанном носу еще торчат ватные комочки, любезно предоставленные работниками медпункта. Один глаз у меня заплыл, и я ничего им не вижу. Горло саднит от криков, которыми я пытался вызвать охрану.

Когда я вхожу в комнату для свиданий, Эрик встает со стула.

— Я знаю, что меня трудно было вызвонить… в последние пару дней. Навалилось много… Черт возьми, Эндрю! — Заметив, в каком я состоянии, он бледнеет. — Мне не сказали…

— Я не могу больше здесь оставаться! — Я едва не визжу. — Вытащи меня отсюда!

— Эндрю, суд начинается через…

— Я не вернусь в эту камеру, Эрик!

Он кивает.

— Хорошо. Я не уйду, пока вас не переведут в изолятор.

Слова его проливаются бальзамом на сердце. Только это я и хотел услышать. Неожиданно для себя самого я падаю на колени.

Вряд ли я когда-нибудь плакал перед Эриком. Вряд ли я плакал перед кем-нибудь вообще — первый раз это случилось два дня назад. Ты становишься сильнее, потому что от тебя этого ожидают. Ты становишься увереннее в своих силах, потому что рядом с тобой слабый. Ты превращаешься в человека, в котором нуждаются другие.

— Эндрю… — говорит Эрик, и по его голосу я понимаю, как ему за меня стыдно. Но в отличие от него я знаю, что до дна еще падать и падать.

— Я больше не могу, — говорю я.

— Я знаю. Я поговорю с…

— Вообще не могу, Эрик, в принципе. Я не могу сидеть в тюрьме! — Не вытирая слез, я заглядываю ему в глаза. — Если я сяду, меня тоже убьют.

Эрик накрывает мою руку своей.

— Я клянусь вам: вас оправдают.

Как любой утопающий, я хватаюсь за соломинку Я верю ему — и сразу вспоминаю, как плыть.

ФИЦ

Если бы Ромео было легко заполучить Джульетту, их история никого бы не заинтересовала. То же самое можно сказать о Сирано, Дон Кихоте, Гэтсби и их возлюбленных. Завораживает само зрелище — как мужчина расшибается в лепешку о каменную стену; завораживает интрига: сможет ли он снова встать и совершить новый бросок? На каждого любителя благополучных исходов найдется зевака, физически не способный оторвать глаз от автокатастрофы.

Но вот интересный поворот сюжета: а если бы ближайшая подруга Джульетты начала флиртовать с Ромео? А если бы Гэтсби однажды вечером напился и признался в своих чувствах Дейзи? Если бы кто-то из этих безмозглых романтиков поперся черт знает куда, в резервацию хопи, и вернулся тем же маршрутом, беспрестанно ощущая кислотное жжение слова «сопляк» у себя в животе, поглядывая на любимую женщину украдкой, зная, что она едет домой, к другому мужчине…

Был бы кто-то из этих романтиков достаточно безмозглым, чтобы после этого еще и поцеловать ее? Я — был.

— Слушай, — говорю я, — я не нарочно.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: она не верит ни единому моему слову.

— Обещаю, это не повторится.

Но Софи лишь щурится:

— Обманщик!

Я повел ее есть мороженое. Главным образом потому, что после вчерашнего мысль о разлуке с Делией казалась мне в равной степени невыносимой и желанной. Главным образом потому, что стоило мне появиться у порога — и нас обоих сковало страхом. И я бежал, схватившись за первую попавшуюся отмазку — Софи.

— Обманщик? — повторяю я. — Прошу прощения?

— Ты постоянно ее целуешь, — говорит Софи. — И обнимаешь. Когда возвращаешься из своих поездок.

Ну, может быть. Быстро чмокаю в щеку и заключаю в осторожные объятия друга — такие, знаете, в которых между телами непременно остается три дюйма, чтобы мы соприкоснулись на уровне плеч и постепенно разъединялись ниже.

— Она хорошо пахнет, правда? — говорит Софи.

— Прекрасно пахнет, — соглашаюсь я.

— Если любишь человека, можно его целовать.

— Я не люблю твою маму, — говорю я. — Нет, люблю, но по-другому.

— Ты отдаешь ей всю свою картошку фри, даже если она не дает тебе свои луковые кольца, — говорит Софи. — И имя ее ты как-то странно произносишь.

— Как?

Софи задумывается.

— Как будто оно закутано в одеяло.

— Нет, я не произношу ее имя, как будто оно закутано в одеяло. И не всегда отдаю ей свою картошку, потому что — тут ты права — она едой не делится.

— Но все-таки ты не кричишь на нее, когда она к тебе несправедлива, — замечает Софи, — потому что не хочешь ее ранить. — Она берет меня за руку и повторяет: — Ты ее любишь.

Она тянет меня на игровую площадку. Я так давно перестал быть ребенком, что уже забыл, как возникает любовь, на каком она строится основании. А основание это — утешение. Когда я был маленьким, с кем я мог быть самим собой? Кому я мог доверить свои ошибки и мечты, свое прошлое? Родителям, няне из детского сада, Делии, Эрику. Это были первые люди, которых я полюбил.

Неужели все действительно так просто? Неужели любовь романтическая, и платоническая, и родственная — это все грани одного бриллианта, неизменно яркие, как его ни разверни?

Нет, потому что я уже вышел из возраста Софи. Нет, потому что я знаю, каково это, когда женщина, засыпая, своим дыханием сдувает покровы со всего мира; нет, потому что я упал на ароматную лужайку ее тела. Нет, потому что однажды в шестом классе, разбираясь с домашним заданием по математике, я вдруг понял, что к Эрику Делия относится иначе, чем ко мне. И в этом уравнении нет знака «равно», только знак «больше».

Быть может, Софи знает меня лучше, чем я сам. Я действительно сажаю слово «Делия» к себе на кончик языка, как будто это не слово, а стайка бабочек. Я действительно готов отдать ей последнюю картошку фри. Я действительно целую ее всякий раз, когда это позволяет этикет. И пускай это нечестно, но я никогда не винил ее за то, что она меня не любит. Но вот тут Софи ошиблась: это не потому, что я щажу ее чувства.

Это потому, что когда ее ранят, больно становится мне.

Я влачу свои жалкие стопы — ну, во всяком случае, тащусь во взятой напрокат колымаге — к трейлеру Делии. Глупо рассчитывать, что мне удастся ее избегать всегда. Может, она решит притвориться, будто этого поцелуя никогда и не было. Может, я смогу просто извиниться — и притворяться будем уже мы оба.

Но когда я подъезжаю, машины ее на месте не оказывается. Софи опрометью бросается в трейлер, я же замираю в нерешительности. Но прежде чем я успеваю скрыться незамеченным, мне навстречу выходит Эрик с протянутой рукой.

Выглядит он чудовищно: под глазами чернеют круги, а в этой одежде он, похоже, спал.

— Слушай, Фиц, — начинает он. — Насчет того, что случилось…

Меня как будто разрубают секирой. Неужели Делия ему призналась?

Он тяжело вздыхает.

— Я не должен был рассказывать Делии, что ты пишешь статью о деле ее отца.

По сравнению с моим этот проступок кажется детской шалостью.

— И ты меня извини, — говорю я, имея в виду совсем другую ошибку.

Я неуверенно дергаю ручку на дверце машины.

— Ты простишь меня за то, что я повел себя, как последний мудак?

— Уже простил.

— Тогда почему убегаешь быстрее, чем Джесси Хелмс[28] с гей-парада?

— Ты тут ни при чем, — сознаюсь я.

— Вот как? — Эрик подходит к машине. — Тогда это, наверное, связано с бегством Делии.

— Она убегала быстрее Джесси Хелмса?

— Быстрее, чем Трент Лотт с корпоратива «Черного дерева»,[29] — усмехается Эрик. — Так из-за чего вы поругались?

«Из-за тебя», — мысленно отвечаю я. Если представить наши жизни переплетением нитей, центральным узлом будет Эрик. Я боюсь тянуть за эту нить — боюсь распустить все остальное.

Я все еще помню, как он смотрел на меня с верхушки дуба и кукарекал петухом от радости: он взобрался туда первым. Я помню его голос, пробивающийся сквозь шум дождя по крыше (как будто сверху сыпали тысячи спичек): он клянется, что бродяга, который живет в штольне у дамбы, по ночам превращается в самого Дьявола. Я помню, с какой силой он обнял меня, когда мы увиделись на первых университетских каникулах. Я помню, как сияют его глаза, когда в них отражается лицо Делии.

Я бы никогда не заставил Делию выбирать между мною и Эриком, потому что сам не смог бы выбрать между ними.

— Я просто устал, — говорю я наконец. — Голова трещит.

Эрик возвращается к трейлеру.

— Заходи, дам тебе аспирину.

Делать нечего, я следую за ним. Софи в спальне играет в чревовещателя с целой ордой Кенов и Барби. Маленький кухонный столик завален бумагами.

— Даже не знаю, как я смогу подготовиться к завтрашнему утру, — причитает Эрик. — Сегодня из Векстона прилетают несколько стариков, живших в доме престарелых. Они будут оценивать моральный облик подсудимого. Я должен встретить их в аэропорту. — Он смотрит на меня. — Камень, ножницы, бумага?

Я вздыхаю и сжимаю руку в кулак.

— Камень, ножницы, бумага, раз-два-три, — декламируем мы дуэтом. Я выбрасываю бумагу, Эрик — ножницы.

— Ты всегда выбираешь ножницы! — жалуюсь я.

— Тогда какого хрена ты всегда выбираешь бумагу? — Он снисходительно улыбается мне. — «Авиалинии США», прилет в три часа. Тебе понадобится шесть инвалидных кресел.

— Ты передо мной в долгу.

— Ага. Сколько там уже набежало… семьдесят пять миллиардов и шесть долларов?

— Плюс-минус.

Я обхожу вокруг стола, аккуратно касаясь разбросанных бумаг. Слова сами выпрыгивают на меня: «предубежденный свидетель», «нападающая сторона», «провокация». Поперек листа из блокнота маркером написано: «Лгать — говорить неправду. Лежать — находиться в беззащитном, беспомощном состоянии».

— Эндрю приходится несладко, — изрекает Эрик.

— Делии тоже.

— Ага. — Взгляды наши пересекаются. — Она тебе не рассказывала, зачем вообще потащилась в эту резервацию?

У меня перехватывает дыхание.

— Как-то не заходила об этом речь…

— Она разозлилась, потому что я скрыл от нее кое-что, о чем по секрету сообщил мне Эндрю. И понимаешь, Фиц, в чем дело: когда начнется суд, станет еще хуже. Я буду делать и говорить то, что ей совсем не понравится.

— Она простит тебя, когда все закончится, — говорю я недрогнувшим голосом.

— Если Эндрю оправдают… — уточняет Эрик. — Я всю жизнь готовился к тому моменту, когда мне перестанет наконец везти. Я ждал, что однажды Делия проснется и поймет, что я вовсе не тот человек, за которого она меня принимала. Поймет, что я обычный неудачник и растяпа. И понять это она может уже сегодня.

Я ищу в своем сердце ответ, но не нахожу.

— Пойду поищу аспирин, — выдавливаю я и ретируюсь в ванную.

Запершись, я сажусь на крышку унитаза. Если я и соврал насчет головной боли изначально, то уж сейчас голова у меня точно готова лопнуть. Я встаю и роюсь в навесном шкафчике — а это боль совсем иного рода: я трогаю дезодорант Делии, ее зубную щетку, ее противозачаточные таблетки. Сама она никогда не допустила бы между нами такого уровня близости.

Аспирин я там не нахожу, а потому опускаюсь на колени и залезаю под умывальник. Шампунь, резиновый утенок Софи, крем с экстрактом гамамелиса. Чистящее средство, вазелин, лосьон для загара. Мягкая башня из рулонов туалетной бумаги.

И тут я вижу виски. Засовываю руку глубоко в шкаф и вытаскиваю полупустую бутылку, спрятанную в самом дальнем углу. Я выношу свою находку, Эрик сидит за столом спиной ко мне.

— Нашел?

— Нашел, — отвечаю я, перегибаюсь через его плечо и ставлю бутылку прямо на папку.

Эрик замирает.

— Это не то, что ты думаешь.

Я сажусь напротив него.

— Нет? А зачем тогда это? Разжигать примус? Обои отмачивать?

Он встает, чтобы закрыть дверь в спальню, где играет Софи.

— Ты не представляешь, как тяжело вести такое дело. И когда Делия ушла… Я просто не мог это вынести. Я ужасно боюсь облажаться, Фиц! — Он запускает пальцы в свои густые волосы. — Эндрю чуть не убили, пока я был в запое. Поверь, этого оказалось достаточно, чтобы я мигом протрезвел. Я просто хотел вспомнить вкус, честное слово! И с тех пор не прикасался…

— Вспомнить вкус?

Я беру бутылку, подхожу к раковине, отвинчиваю пробку и выливаю содержимое бутылки в сток.

Наблюдая за мной, Эрик меняется в лице. Его лицо искажает сожаление — я узнаю его, ибо вижу каждое утро в зеркале.

Я помню, как мы все любили Эрика, когда он немножко заложит за воротник. Он становился самым обаятельным, самым остроумным, самым крутым. Но я также помню, как он за три минуты переворачивал кухню вверх дном; помню, как Делия приходила ко мне в слезах, потому что он заперся в комнате четыре дня назад.

— Все это мы уже слышали, и не раз, — говорю я Эрику и сую ему пустую бутылку. — А она знает?

Эрик качает головой.

— Расскажешь?

Я бы очень хотел рассказать ей сам. Но искусством умалчивать о том, что должен был сказать, я уже овладел в совершенстве.

Я дохожу до двери и оборачиваюсь. Сетка на двери разрезает Эрика на мозаику, делает из него раздробленного Шалтая-Болтая, который уже и не помнит, кем был до падения со стены.

— Знаешь, ты прав, — говорю я. — Ты ее и впрямь не заслуживаешь.

Уже в машине я беру мобильный. Я собираюсь позвонить Делии. Я хочу решить этот вопрос раз и навсегда.

Я набираю номер и слышу механический голос, который сообщает, что мобильный оператор не принял мои данные.

Я пережидаю несколько минут, предположив, что нужно просто переместиться в другую зону покрытия, но слышу все то же уведомление. Я съезжаю на обочину и звоню на горячую линию своего оператора.

— Фицвильям МакМюррей, — говорит мне девушка, проверив номер.

— Да, это я. В чем дело?

— По моим данным абонент отключен два дня назад. Ой, вам еще и сообщение оставили! От Мардж Гераги.

Это моя редактор.

— Какое?

Девушка говорит уже не так жизнерадостно.

— Она передала, чтобы вы запомнили, что счета за мобильную связь поступают непосредственно в редакцию. И что вы уволены. — Повисает пауза. — Я могу вам чем-нибудь еще помочь?

— Спасибо, — отвечаю я. — Этого достаточно.

После полуночи в дверь моего номера стучат. Учитывая, как прошел сегодняшний день, я ожидаю увидеть на пороге менеджера, который сообщит, что моя кредитная карта не принята. Но вижу Делию.

— Купи мне выпить, — просит она, и сердце у меня екает.

Окинув ее долгим взглядом, я выуживаю из кармана джинсов три четвертака.

— Автомат с газировкой в конце коридора.

— Я надеялась на что-нибудь посущественнее. — Она задумчиво наклоняет голову. — Кстати, почему так говорят? Что в алкоголе существенного?

— Раньше самогон использовался как валюта при бартере. Если, смешав равные части жидкости и пороха, можно было поджечь смесь, это доказывало, что там содержится хотя бы пятьдесят процентов спирта.

Она потрясена.

— Ты-то откуда это знаешь?

— Писал когда-то статью. — У меня есть великолепная возможность сказать Делии, что Эрик выпил бы с ней куда охотней, да и вообще у них под кроватью, скорее всего, припасена бутылочка-другая. Но я упускаю этот шанс. — Ты же не пьешь.

— Не пью. Но всем, кто хочет забыться, алкоголь обычно помогает.

Я опираюсь на косяк.

— И что ты хочешь забыть?

— Я не могу уснуть, волнуюсь перед завтрашним днем.

— А как Эрик?

— Спит как младенец.

Она без приглашения заходит в номер и садится на кровать, с которой я даже не сдернул покрывала.

Разговор идет настолько легко, что я начинаю думать, не был ли я единственным участником вчерашнего поцелуя — такого потрясающего, такого разрушительного. Но тут я понимаю, что Делия указала мне выход. Если мы оба представим, что ничего не было, значит, ничего и не было. Существует множество людей, переживших изнасилования и Холокост, вдов и — Господи Боже! — похищенных детей, чей мир шел прахом, а они все равно оглядывались на ровный горизонт своей жизни и не замечали зазора.

Но в то же время я понимаю: куда бы мы с Делией ни двинулись с этой точки, отныне все будет по-другому. Когда она будет улыбаться, я буду отводить взгляд, словно боясь заразиться ее улыбкой. Когда мы будем сидеть рядом, я буду следить, не соприкасаемся ли мы плечами. Когда мы будем говорить, между словами будут образовываться проемы размером точь-в-точь с тот проклятый поцелуй.

Я отхожу от нее — одним гигантским, но несмелым шагом — к спасительному пластику мотельного стола. На нем высятся кипы бумаги, валяются обертки от жевательной резинки, а из ручки с лопнувшим стержнем вытекло целое Красное море туши. На ужин у меня недоеденный пончик.

— Я, в общем-то, немного занят. Работаю…

— Ах да… — Голос ее словно сдувается, проколотый иглой. — Твоя статья.

— Меня уволили из «Газеты Нью-Гэмпшира».

— Ты же сказал, что пишешь статью о суде над моим отцом.

— Нет, — уточняю я, — я сказал, что мне ее поручили написать.

Делия поднимается с кровати, подходит к столу и пробегает пальцами по накопившимся за эти недели листам — я даже не думал, что столько текста уже приготовил.

— Тогда что это такое?

Я набираю полные легкие воздуха.

— История о тебе.

Она берет мою рукопись.

— «Впервые я исчезла, когда мне было шесть лет…» — читает она, впервые оживляя эти слова. — Это от моего лица?

Я киваю.

— Так я слышал тебя в своей голове.

Делия переворачивает несколько первых страниц и отдает все мне.

— Читай вслух! — требует она.

Я откашливаюсь.

— Впервые я исчезла, когда мне было шесть лет, — повторяю я. — Отец готовил фокус…

Я читаю за Делию, за Эрика, за Эндрю, за себя. Я читаю несколько часов кряду. Я читаю, пока голос не хрипнет. Читаю, пока она не начинает свой рассказ. И ровно к тому моменту, как небо занимается румянцем, у нее заканчиваются слова.

— Почему ты ничего мне не сказал? — шепчет она.

— У тебя был другой.

— Человек, в которого влюбляешься в двенадцать лет, может быть совсем другим, когда вам по тридцать два.

— А может быть точно таким же.

Мы лежим, свернувшись калачиком, на синтетическом покрывале казенной двуспальной кровати. Собравшись мелкими волнами, оно напоминает мне хохолок, что оставляет по себе взрезавший водную гладь кит. Это — след, оттиск, обозначение чего-то уникального.

Делия сказала бы, что это очередная глупость, которую я невесть зачем запомнил. Возможно и так, но я знаю, что она всегда читает последнюю страницу книги, прежде чем решить, стоит ли читать первую. Я знаю, что она любит запах свежераспечатанных мелков. Знаю, что она умеет свистеть, ненавидит карри и в зубах у нее ни одной дырки. Жизнь — это не сюжет, жизнь — это детали.

Я касаюсь ее лица.

— Мы ведь не будем говорить о вчерашнем, правда? — тихо спрашиваю я.

Она кивает.

— И об этом мы тоже не будем говорить, — говорит она и медленно приближается ко мне, как бы давая последний шанс уклониться от неминуемого поцелуя.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я чувствую себя так, как будто стою на карнизе: голова идет кругом, и любой шаг неверен. Я не могу подобрать ни одного слова, которое бы не заскрежетало стеклом у меня на зубах.

— Тебе пора идти, — напоминаю я.

У порога Делия оборачивается. Она по-прежнему не выпускает из рук последних написанных мною страниц.

— Хочу узнать, чем все закончится, — объясняет она.

VIII

Лжецам нужна хорошая память.

Квинтилиан. Institutions Oratoriae. Глава 2, 91

ДЕЛИЯ

Я помню, как мы ходили по серым коридорам векстонской школы: наши с Эриком руки переплетались, застревая друг у друга в задних карманах джинсов, а Фиц плелся рядом, болтая обо всем на свете — начиная с новых слов, включенных в толковые словари, и заканчивая причинами, почему даже голубые омары краснеют при варке. Я кивала в нужных местах, но на самом деле не слушала его — меня больше волновали записки, которые Эрик оставлял в моем шкафчике, и прикосновение его пальцев, ныряющих мне под футболку и пробирающихся по позвонкам. Но, как показывает время, я таки запомнила болтовню Фица. Я обращала на нее внимание даже тогда, когда уверяла себя, будто мне наплевать. Если его голос и не был мелодией моей жизни, то уж точно был ее басовой линией — настолько изящной, что даже не слышишь ее, пока она не исчезнет.

Я останавливаю машину у трейлера и, стараясь не шуметь, пробираюсь внутрь. На часах еще нет и шести утра, Эрик и Софи, должно быть, спят. Я достаю кофе из шкафчика над раковиной, засыпаю зерна в кофемолку, когда вдруг кто-то трогает меня за плечо и целует в щеку.

Поцелуй…

— Ты сегодня рано встала, — говорит Эрик.

Одет он с иголочки: темно-серый костюм и бордовый галстук до того гармонируют с его темными волосами и светлыми глазами, что у меня перехватывает дыхание.

— Мне… не спалось, — говорю я. — И я решила прогуляться.

Будет ли считаться враньем, если я утаю, что меня не было дома всю ночь, а он не спросит?

Эрик садится за стол, и я ставлю перед ним стакан апельсинового сока. Но вместо того чтобы выпить, он в задумчивости водит пальцем по ободку Мне кажется, что в этом безобидном отверстии ему мерещится разверстая пасть хищника.

— Делия, — говорит он, — я сегодня постараюсь изо всех сил.

— Я знаю.

— Но это еще не все. Я хотел бы извиниться перед тобой.

У меня в голове проносятся строки из записей Фица.

— За что?

Во взгляде Эрика столько невысказанного, что мгновение тишины, похоже, вот-вот кристаллизуется и мраморным шариком цокнет о столешницу. Но он, взяв стакан, нарушает заклятие.

— На всякий случай.

Эрик понимает, что мир далеко не всегда оправдывает наши ожидания. Он знает, что мы запросто портим себе жизнь сами, не обращаясь ни к кому за помощью. И отлично справляемся с этой задачей.

В кухню, сердито топая, входит Софи с плюшевой игрушкой в руках.

— Вы меня разбудили! — жалуется она, но тут же взбирается на руки к Эрику — человеку, которого только что обвинила. Вытерев нос рукавом ночнушки, она, еще толком не проснувшись, прислоняется щекой к его пиджаку.

Мы сами портим себе жизнь, но временами нам все же удается сделать прямо противоположное.

Самое трудное — различить, где что.

В здании суда оборудована игровая комната, где за детьми наблюдают волонтеры. Там Софи может кататься на горках и ползать по пластмассовым туннелям, пока ее деда несколькими этажами выше судят за похищение. Я обещаю ей скоро вернуться и отправляюсь в зал заседаний.

По пути меня перехватывает свора журналистов, которые буквально забивают меня в угол своими микрофонами. «Вы воссоединились с матерью, Делия? Вы поддерживаете связь с отцом?» Я продираюсь сквозь тернии расспросов и шмыгаю в зал. Эрик уже занял свое место и сейчас раскладывает бумаги вместе с помощником, Крисом Хэмилтоном. На галерке толпятся журналисты вперемешку с судебными художниками, вооруженными блокнотами. В стороне, прислонившись к стене, стоит Фиц и не сводит с меня глаз.

Открывается боковая дверь, и приставы заводят отца. На нем костюм, но лицо покрыто синяками и ссадинами, как будто он недавно подрался. Выбрит он чисто.

Мне раньше очень нравилось смотреть, как бреется папа. У меня не было матери, которая открыла бы мне чудеса румян и туши, а потому процесс нанесения крема для бритья — воздушного, как безе, — в моем представлении был подобен таинству. Я просила его пройтись помазком и по моим щекам, а потом притворялась, что бреюсь зубной щеткой. После этого мы вместе таращились в зеркало: он высматривал упущенные клочки щетины, а я — сходство на наших лицах.

В детстве мне хотелось одного: вырасти и стать похожей на него.

Беременную женщину ненавидеть непросто. Эмма Вассерштайн встает и, тяжело, вразвалку подойдя к скамье присяжных, буквально водружает живот на полированные перила.

— Дамы и господа, представьте, что вам четыре года и вы живете в Скоттсдейле со своей матерью. Ваша кровать застелена розовым покрывалом, на заднем дворе у вас установлены качели, по утрам вы ходите в детский сад. С тех пор как ваши родители развелись, с отцом вы видитесь на выходных. Вы абсолютно счастливы. Но однажды отец говорит вам, что вас теперь зовут не Бетани, а как-то иначе. Вы этого не понимаете, как не понимаете, почему нужно было удирать из родного города, скитаться по мотелям, носить новую одежду и красить волосы. Знакомясь с новыми людьми, он представляет вас как Делию. Вы говорите, что хотите вернуться домой, а он отвечает, что это невозможно. Он говорит, что ваша мать умерла. — Она возвращается к прокурорскому столу. — Но он же ваш отец, вы любите его и доверяете ему. И потому верите. Верите, что вашей мамы больше нет. Верите, что вы уже не Бетани. И более того, никогда ею не были… Вы переезжаете в Нью-Гэмпшир и наблюдаете, как ваш отец, которого теперь зовут Эндрю Хопкинс, становится образцовым членом общества. Вы проживаете вымысел, навязанный им. И на долгие двадцать восемь лет забываете, что были жертвой преступления. — Она снова поворачивается лицом к присяжным. — Но вторая жертва об этом никогда не забывает. Каждое утро Элиза Мэтьюс просыпалась и ждала, что сегодня ее дочь вернется. Элиза Мэтьюс прожила четверть века, не зная, жива ли Бетани Мэтьюс, где она, как она теперь выглядит. — Эмма обхватывает руками свой гигантский живот. — Отношения между ребенком и взрослым неравноправны. Мы больше, мы сильнее, мы мудрее, а значит, обязаны заключать неписаный контракт, согласно которому обязуемся ставить интересы детей выше собственных. Чарлз Мэтьюс, дамы и господа, нарушил этот контракт. Он забрал маленькую девочку, не задумываясь о ее эмоциональном состоянии, и принудил к незнакомой, пугающей жизни в трех тысячах миль от родного дома. Он попытается выставить себя героем. Он попытается заставить вас поверить в ложь. Но правда такова, дамы и господа: Чарлзу Мэтьюсу не понравились установленные им и его бывшей женой условия опеки, поэтому он просто взял, что хотел, и бежал. — Она снова поворачивается к присяжным. — Каждый день в этой стране пропадает две тысячи детей. По последним данным, за тысяча девятьсот девяносто девятый год пропало семьсот девяносто семь тысяч пятьсот детей, из которых лишь пятьдесят восемь тысяч двести похитили посторонние люди, а не члены семьи. А это означает, что каждый день в США тысячи родителей, уподобляясь Чарлзу Мэтьюсу, похищают собственных детей, и поступают они так просто потому, что могут это сделать. Но рано или поздно мы, если повезет, их все же настигаем. — Эмма указывает на отца. — Долгих двадцать восемь лет этому человеку удавалось оставаться безнаказанным за то, что он разбил материнское сердце. Долгих двадцать восемь лет ему удавалось уходить от уголовной ответственности. Не позволяйте же этой несправедливости продолжаться еще хотя бы минуту!

Эрик встает.

— О чем мисс Вассерштайн вас не уведомила, дамы и господа, — начинает он, — так это о травме, полученной Элизой Мэтьюс задолго до разбитого сердца. Алкоголичка, лежащая без сознания в луже собственной рвоты, — вот какая мать досталась Бетани Мэтьюс. Вот какой женщине доверили заботу о ребенке — женщине, не всегда даже осознававшей, что этот ребенок находится рядом. Забрал ли Эндрю Хопкинс свою дочь? Разумеется. Но это был акт милосердия, а не возмездия. — Подойдя к моему отцу, Эрик кладет ему руку на плечо. — Мисс Вассерштайн хочет, чтобы вы поверили, будто этот мужчина сочинил коварный план и загубил жизнь своей дочери, но это неправда. На самом деле в тот день Эндрю Хопкинс таки привез дочь обратно домой. Какую же картину он там увидел? Орущий телевизор, бардак и… пьяная в стельку Элиза Мэтьюс на полу. Возможно, в этот миг Эндрю Хопкинс вспомнил лицо своей дочери, когда та лежала на больничной кровати всего пару месяцев назад, укушенная скорпионом, — тогда преступная халатность матери едва не стоила ребенку жизни. Возможно, он даже попытался сделать так, чтобы девочка не видела мать в столь плачевном состоянии. Одно нам известно наверняка: он ясно понял, что не может возвращать своего ребенка в этот дом. Ни на секунду… Почему же, спросите вы, он не обратился к властям? Потому что, дамы и господа, суд был заведомо пристрастен к Эндрю, — по причинам, которые я уточню позже. Потому что согласно законодательным нормам семидесятых годов ребенок после развода автоматически доставался матери, даже если та не могла должным образом позаботиться о себе, не говоря уж о малыше. — Эрик возвращается на свое место, но на полпути останавливается и договаривает: — Вы же прекрасно понимаете, какие желания возникли бы у вас, если бы, вернувшись домой, вы обнаружили, что ваша бывшая жена опять пьяна вдрызг и, соответственно, не способна обеспечить ребенку элементарную безопасность. Эндрю Хопкинс, дамы и господа, виновен лишь в одном: в том, что любил свою дочь и хотел оградить ее от несчастья. — Он поворачивается лицом к присяжным: — Разве это заслуживает порицания?

Мама одета в консервативную блузу и юбку, но волосы висят неопрятной паклей, а на пальцах сверкают бирюзовые и гранатовые кольца. Она нервно смотрит поверх голов на Виктора, который подбадривает ее улыбкой.

Судья, крупный мужчина, формой напоминающий свадебный торт, дает Эмме Вассерштайн знак начинать.

— Назовите, пожалуйста, свое полное имя для протокола.

— Элиза… — начинает мама и осекается. Откашлявшись, она добавляет: — Элиза Васкез.

— Спасибо, миссис Васкез. Скажите, вы вышли замуж повторно?

— Да, за Виктора Васкеза.

Эмма кивает.

— Вы не могли бы сообщить присяжным, где вы проживаете?

— В Скоттсдейле, штат Аризона.

— И давно вы там живете?

— С двух лет.

— А сколько вам сейчас, миссис Васкез?

— Сорок семь.

— Сколько у вас детей?

— Одна дочь.

— Как ее зовут?

Мама ищет в зале мой взгляд.

— Раньше звали Бетани, — говорит она. — Сейчас — Делия.

— Вы знали Бетани, когда она стала Делией?

— Нет, не знала, — бормочет мама. — Потому что ее отец похитил ее.

Это заявление пробуждает в присяжных интерес — их словно пронзает молнией.

— Вы не могли бы пояснить, что имеете в виду.

— Мы развелись, и оба получили право опеки над Бетани. Чарлз — его раньше так звали — должен был вернуть девочку в воскресенье, проведя с ней вместе выходные. Но он не вернул ее.

— Ваш бывший муж сегодня присутствует в зале суда?

Мама кивает.

— Вот он.

— Зафиксируйте в протоколе, что миссис Васкез опознала личность подсудимого, — просит Эмма. — И каковы были ваши действия после похищения?

— Я позвонила ему домой, оставила несколько сообщений на автоответчике, но он не брал трубку и не перезванивал мне. Я решила не рубить сплеча. Подумала, что у него могла сломаться машина или они застряли где-то за городом. На следующий день, когда никто со мной не связался, я поехала к нему и уговорила коменданта открыть дверь. Тут я и поняла, что случилось что-то ужасное.

— Что вы имеете в виду?

— Вся его одежда пропала. Не просто запасная смена, а вообще весь гардероб. Я не нашла там и важных для него вещей: учебников, фотографии родителей, бейсбольного мяча, который он еще в детстве поймал на матче «Доджерз». — Мама поднимает взгляд на Эмму. — Тогда я вызвала полицию.

— И какие действия предприняли они?

— Установили посты на дорогах, поехали к границе с Мексикой, показали фотографию Бетани в новостях. Попросили меня дать пресс-конференцию, обратиться за помощью к общественности. Всюду были расклеены объявления, открылись горячие линии…

— Вам отвечали?

— Сотни людей. Но ни один не смог помочь мне.

Эмма Вассерштайн снова обращается к моей матери:

— Миссис Васкез, когда вы последний раз видели дочь перед похищением?

— Утром восемнадцатого июня. Чарли должен был вернуть ее девятнадцатого, в День отца.

— И как долго вам пришлось ждать новой встречи с дочерью?

Взгляд ее безошибочно находит мой.

— Двадцать восемь лет.

— Как вы себя чувствовали все это время?

— Я была убита. Какая-то часть меня отказывалась верить, что я больше никогда ее не увижу. — Мама с трудом подбирает слова: — Но какая-то часть меня подозревала, что это наказание за мои проступки.

— Наказание за проступки? Какие же?

Голос ее превращается в изрытую колдобинами проселочную дорогу.

— Мамы красивых маленьких девочек не должны забывать отвести их в школу с рулоном туалетной бумаги для уроков труда. Они должны знать много веселых песен и ждать своих дочек с пластырем наготове еще до того, как те упадут с трехколесного велосипеда. Но Бетани досталась я. — Она шумно вздыхает. — Я была совсем молода и… я многое забывала… и злилась на себя… и потому пила по чуть-чуть, чтобы не чувствовать себя такой виноватой. Но это «по чуть-чуть» вскоре превратилось в шесть стаканов, потом — в семь, потом — в целую бутылку, и я уже пропускала рождественский концерт в школе или засыпала, вместо того чтобы готовить обед… И мне от этого становилось настолько гадко на душе, что приходилось пить еще — чтобы забыть о допущенных промахах.

— Вы пили дома, при дочери?

Мать кивает.

— Я пила, когда мне было грустно. Пила, когда мне было нормально, чтобы ненароком не загрустить. Ведь я была уверена, что это единственный аспект моей жизни, который я контролирую. Конечно, ничего я не контролировала… Но когда отключаешься, подобные различия теряют смысл.

— Эти возлияния сказывались на ваших отношениях с дочерью?

— Мне хочется верить, что она знала, как сильно я ее люблю. Я помню ее только счастливой.

— Миссис Васкез, вы алкоголичка?

— Да. — Мать смотрит присяжным в глаза. — Да, и всегда ею буду. Но последние двадцать пять лет я не пью.

Мама Эрика порой уезжала на несколько недель. Он говорил, что она навещает сестру, но позже я узнала, что никакой сестры у нее нет. Однажды, когда мы были еще совсем маленькими, он признался, что без нее ему лучше. Я подумала, что он сошел с ума. Как ребенок, уверенный, что его мать мертва, я бы предпочла самую несовершенную, лишь бы живую.

И ни с того ни с сего я вдруг вспоминаю, что мама оставила меня первой.

Обернувшись, я вижу, что Фиц о чем-то перешептывается с сидящим позади меня мужчиной. Судя по всему, он просит поменяться с ним местами. Когда он извлекает из кошелька двадцатидолларовую купюру, мужчина наконец встает.

— Успокойся! — говорит Фиц и сжимает мою руку в своей.

Эрик начинает перекрестный допрос. Интересно, кого он видит, когда смотрит на мою мать. Меня? Или свою мать?

— Миссис Васкез, вы сказали, что помните Делию исключительно счастливой.

Я понимаю, что он называет меня Делией, чтобы напомнить всем присутствующим, кто я есть на самом деле.

— Да.

— Но вы же не все помните из тех времен, верно?

— Я хотела бы помнить больше. Мне не посчастливилось видеть, как она растет.

— В младенчестве вы ей тоже не уделяли особого внимания, — парирует Эрик. — Правда ли, что в семьдесят втором году вас арестовали за вождение в нетрезвом виде?

— Протестую, Ваша честь! — выкрикивает Эмма.

Они с Эриком подходят к судье, но микрофон улавливает лишь обрывки их беседы.

— Ваша честь, этот арест уже покрылся морщинами от старости! Он был сделан еще до рождения Бетани Мэтьюс и потому не имеет никакого отношения к делу.

— Руководствуясь статьей шестьсот девятой, я подвергаю сомнению надежность свидетеля ввиду имевшего место ранее судебного преследования. И если подойти к вопросу с формальной точки зрения, Ваша честь, Бетани Мэтьюс, будучи двухмесячным зародышем, присутствовала-таки при совершении правонарушения.

— Мистер Тэлкотт, надеюсь, вы не рассчитываете начать здесь дебаты о правах нерожденных детей? — сурово интересуется Ноубл. — Протест принят. Дамы и господа присяжные заседатели, прошу вас не принимать к сведению все, что вы только что услышали.

Но от всякого камня, брошенного в воду, расходятся круги. И продолжают расходиться, когда камень ушел на дно. Бывали ли еще случаи, когда мама водила машину в нетрезвом виде и брала меня с собой? Не всегда же ее ловила полиция…

— Миссис Васкез, — продолжает Эрик, — однажды, когда вы были с дочерью дома вдвоем, ее ужалил скорпион, не так ли?

— Да.

— Вы не могли бы рассказать нам, как это произошло?

— Ей было года три. Она полезла рукой в почтовый ящик, а там сидел скорпион.

— Вы попросили трехлетнюю дочь забрать почту?

— Я не просила, она сама решила это сделать.

— Возможно, вы не просили ее, потому что лежали без сознания, перебрав с выпивкой.

— Я, если честно, не помню…

— Да? Тогда позвольте освежить вам память. Мне можно подойти к свидетелю? — Он отдает маме папку с пометкой «Улика А, обвиняемый». — Вы узнаете этот документ, миссис Васкез?

— Это медицинская карточка из больницы Скоттсдейла.

Эрик указывает вниз страницы.

— Вы не могли бы прочесть это предложение вслух? Для присяжных.

Она кусает губы.

— Мать явилась в состоянии алкогольного опьянения.

— Эти записи ведут люди с медицинским образованием, — напоминает Эрик. — Как вам кажется, они вправе определять, кто пьян, а кто нет?

— В тот вечер никто у меня анализов не брал, — отвечает мама. — Они должны были лечить Бетани, и все.

— Большая удача — учитывая, что, когда ее доставили в больницу, она уже не дышала.

— Ее организм очень резко среагировал на яд.

— Настолько «резко», что она провела четыре с половиной часа в реанимации?

— Да.

— Настолько «резко», что ей понадобилась трахеотомия, чтобы возобновить дыхательный процесс?

— Да.

— Настолько «резко», что три следующих дня она провела в больничной палате, причем врачи постоянно говорили вам, что она может и не выжить?

Голова мамы опускается все ниже.

— Да.

— Вы пили в тот вечер, когда Делия должна была вернуться от отца?

— Да.

— В котором часу вы начали?

— Не помню.

— Вы уже тогда жили с Виктором?

— Да, но его дома не было. Он, по-моему, был на работе.

— И во сколько вы его ожидали домой?

— Это было очень давно…

— Но вы хотя бы помните, до или после вашей дочери он должен был вернуться?

— После. Он работал во вторую смену.

— Вы продолжали пить после полудня, до самого вечера?

— Я… думаю, да.

— Вы лишились чувств?

— Мистер Тэлкотт, — сухо говорит моя мать, — я понимаю, каков ваш расчет. И я первая признаю, что была далеко не святой. Но вот вы… вы можете не кривя душой сказать, что ни разу в жизни не совершали ошибок?

Эрик заметно напрягается.

— Миссис Васкез, вопросы здесь задаю я.

— Да, я, наверное, не была идеальной матерью, но я любила свою дочь. Наверное, я вела себя безответственно, но я училась на своих ошибках. Нельзя было наказывать меня двадцативосьмилетней разлукой. Этого никто не заслуживает.

Эрик поворачивается так стремительно, что мама вжимается в спинку кресла.

— Вы хотите поговорить о том, кто чего заслуживает? А вы знаете, каково это, когда ты возвращаешься из школы и не знаешь, что увидишь за дверью собственного дома? Каково это, когда приходится прятать приглашения на школьные мероприятия, чтобы твоя мать не явилась туда пьяной и не опозорила тебя при всех? Каково это — быть единственным третьеклассником, который умеет стирать белье и покупать продукты, потому что никто другой за меня это не сделает?

В зале воцаряется напряженная тишина. Судья Ноубл хмурится.

— Господин адвокат…

— За нее, — исправляется Эрик, заливаясь краской, и садится на свое место. — У меня все.

— Я в полном порядке, — заверяет меня Эрик несколько минут спустя, когда судья объявляет перерыв. — Я просто забылся на мгновение. — Дрожащей рукой он поднимает пластиковый стаканчик, и вода проливается ему на рубашку и галстук. — Это даже может сыграть в нашу пользу.

Я не знаю, что ответить. Меня бьет дрожь. Я представляла, чего можно ожидать от свидетельских показаний, но понятия не имела, какие воспоминания они пробудят.

— Я принесу салфеток, — выдавливаю я и удаляюсь в туалет.

У раковины я разражаюсь слезами.

Наклонившись, я брызгаю в лицо холодной водой, пока не намокает воротник блузки.

— Возьми, — говорит мне кто-то и протягивает бумажное полотенце.

Рядом со мной стоит мама.

— Мне очень жаль, что ты должна все это выслушивать, — тихо говорит она. — Мне жаль, что я должна это говорить.

Я прижимаю полотенце к лицу, чтобы она не заметила моих слез. Порывшись в сумочке, она достает маленькую коробочку и снимает с нее крышку.

— Возьми. Поможет.

Я скептически рассматриваю таблетки, припоминая ее ведьмовской арсенал.

— Это тайленол, — успокаивает она меня.

Я глотаю лекарство и вытираю губы ладонью.

— Куда ты ездила? — спрашиваю я.

Она непонимающе смотрит на меня.

— Когда?

— Ты однажды бросила нас. Уехала примерно на неделю.

Мама прислоняется к стене.

— Ты была совсем маленькой… Даже не верится, что ты это помнишь.

— Ага. Всякое бывает. У тебя был запой? Или ты лечилась?

Она вздыхает.

— Твой отец поставил мне ультиматум.

Мне тогда не сказали, куда она исчезла. Я боялась, что провинилась перед ней, боялась, что она уехала из-за меня. В ту неделю я проявляла особую осторожность: собирала, доиграв, все игрушки, смотрела в обе стороны, когда переходила дорогу, чистила зубы ровно две минуты.

Я не знала, вернется ли она.

Я не знала, хотелось ли мне, чтобы она возвращалась.

Я никогда не говорила об этом отцу, скрывая свой страх, как он скрывал свой.

— И как, получилось? — спрашиваю я.

— Ненадолго. А потом… как обычно и бывает, все снова испортилось. Делия, нам с твоим отцом вообще не нужно было жениться. Это произошло слишком быстро, мы были едва знакомы — и вот я уже беременна.

Я сглатываю ком в горле.

— Разве ты его не любила?

Она стирает невидимое пятнышко с раковины.

— Любовь бывает двух видов, mija. В любви безопасной ты ищешь человека, в точности похожего на тебя. На такую любовь соглашается большинство. Но есть и другая… Каждый из нас рожден с зазубриной, и кому-то хочется найти свой отломанный кусочек. Если придется, ты будешь искать его вечно. Но если повезет найти, вы сходитесь до того идеально, что ты начинаешь терзаться мыслями вроде «Я не настолько близка к совершенству…» И когда ты пытаешься сблизиться с этой второй половиной, вы перестаете сходиться, перестаете друг друга дополнять. Эта любовь… эта любовь очень сильно тебя меняет, из нее выходишь другим человеком. — Она делает глубокий вдох. — Я бросила школу и работала в баре для мотоциклистов. А твой отец был из тех, кто заранее распланировал всю свою жизнь. Он искренне верил, что я смогу быть матерью, хранительницей семейного очага. Боже мой, как же я хотела ему верить! Я хотела быть той женщиной, которую он во мне разглядел. Эта женщина была куда лучше, чем я сама. — Она грустно улыбается. — У тебя ведь похожая история… Я отчаянно стремилась стать человеком, которого не существовало в природе, потому что он этого человека полюбил.

Она поправляет воротничок моей блузки. В этом жесте столько материнской ласки, что я потрясена. Потом она вынимает что-то из кармана и вкладывает мне в руку.

Крохотный мешочек из красной ткани, наглухо зашитый, жжет мне ладонь. Я внезапно ощущаю запах гнилой мякоти манго и поклеванных солнцем помидоров на мексиканском рынке, вспоминаю горький вкус крови сотен новорожденных детей. Я слышу, как торговцы кричат: «Que le damos?» Вижу старуху, упавшую на колени у статуи совы с красной свечкой в клюве. Я замечаю игуан длиной с мои ноги, и колоды карт Таро в целлофане, и брелоки из змеиных хрящей. Я чувствую запах мочи, и жареной кукурузы, и разрезанных в улыбке арбузов. Тогда я понимаю, что держу в руке мир моей матери.

— Мне не нужна твоя помощь, — говорю я, глядя на мешочек.

Мама сжимает мои пальцы вокруг подарка.

— Хорошо. А вот твоему отцу не помешает.

Бывший детектив Оруэлл ЛеГранд провел последние пятнадцать лет на пенсии в плавучем домике посреди озера Пауэлл. Кожа у него приобрела коричневый оттенок ковбойских сапог, на руках леопардовыми пятнами застыл загар.

— В семьдесят седьмом году, — отвечает он прокурору, — я служил в отделе особо тяжких преступлений.

— Вы вступали в контакт с Элизой Мэтьюс?

— Я дежурил двадцатого июня, когда она сообщила о пропаже дочери. Мы вместе с еще несколькими офицерами пришли в квартиру подсудимого, где у миссис Мэтьюс случилась настоящая истерика. Дочка должна была вернуться еще прошлым вечером, к пяти часам, но этого не произошло.

— И что вы делали дальше? — спрашивает Эмма.

— Обзвонил местные больницы, чтобы узнать, не поступала ли туда девочка или ее отец. Но под этими именами или хотя бы с их приметами никого не нашлось. Тогда я проверил реестр транспортных средств: не крали ли машину подсудимого, не фигурировала ли она в ДТП. После обыска в квартире я заподозрил похищение.

— Продолжайте.

— Мы разослали ориентировки всем офицерам в городе, чтобы они немедленно сообщили нам, если увидят автомобиль или самих пропавших людей.

— К каким еще мерам вы прибегли, чтобы разыскать подсудимого?

— Мы отслеживали его кредитные карточки, но ему хватило ума не пользоваться ими. Мы также получили доступ к его банковскому счету.

— И что вы там обнаружили?

— Счет был закрыт семнадцатого июня в 9.32 утра, после снятия десяти тысяч долларов.

Эмма делает выразительную паузу.

— Вы случайно не помните, какой это был день недели?

— Пятница.

— Позвольте уточнить. Подсудимый снял со своего счета десять тысяч долларов за день до визита к дочери?

— Верно.

— Как опытный следователь, вы сочли это важной деталью?

— Разумеется, — кивает ЛеГранд. — Это послужило первым доказательством того, что Чарлз Мэтьюс заранее спланировал похищение дочери.

У Рубио Грингейта на голове целое змеиное гнездо. Причудливо переплетенные мелкие косички свисают до самого пояса. Два передних зуба из цельного золота, черные мешковатые штаны и жилет дополняют образ современного пирата. Он, сгорбившись, восседает на свидетельском месте, а Эмма Вассерштайн расхаживает перед ним взад-вперед.

— Мистер Грингейт… — начинает она.

— Называй меня Рубио, детка.

— Вот это вряд ли, — отшивает его прокурорша. — Какое вы имеете отношение к рассматриваемому делу?

— Увидел в новостях — и говорю себе: эй, да я же знаю этого парня!

— Чем именно вы занимаетесь, мистер Грингейт?

Он широко улыбается.

— Я занимаюсь переименованием, детка.

— Будьте добры, объясните присяжным, что вы имеете в виду.

Он откидывается на спинку кресла.

— За достойную плату я помогаю людям получить новое имя.

— И где вы берете эти имена?

Он пожимает плечами.

— Ну, сначала читаю некрологи. Иду в паспортный стол, представляюсь родственником усопшего или говорю, что потерял мамино свидетельство о смерти. Всегда можно придумать, как обдурить чиновников и получить у них то, что нужно.

— А что вы делаете потом, когда получите необходимые документы?

— Люди сами меня находят. Хотят испариться — пожалуйста. У меня своя машинка для ламинирования, свой печатный станок, фотостудия, а уж набивных досок больше, чем в Казначействе.

— Когда вы познакомились с обвиняемым?

— Очень давно. Двадцать восемь лет назад, если быть точным. Тогда у меня бизнес еще не был так хорошо отлажен. Я прятался от полиции, работал на чердаке одного притона в Гарлеме. Ну и вот однажды пришел этот парень, спросил меня…

— Вы сами заметили, что с тех пор прошло немало времени. Откуда у вас уверенность, что это был именно он?

— Потому что с ним был девочка. Мои клиенты редко приводят детей.

— В котором часу это происходило?

— Ну, заполночь уже. Я только после полуночи и открывался.

— Как он к вам попал?

— Ну как… Поднялся по лестнице и спросил, где я.

— И что в это время происходило на лестнице? — спрашивает Эмма.

— Это же притон… Как вы думаете, что там происходило? Кто-то ширяется, кто-то курит, кто-то дерется. Весь набор.

— Значит, он привел в это место свою дочь… И как развивались события дальше?

— Сказал, что ему нужно стать другим человеком.

— Вы не спросили зачем?

— Я уважаю личную жизнь своих клиентов. Но у него с собой был вполне нормальный комплект документов. Нормальный тридцатилетний папаша с четырехлетней дочкой. Я сделал ему номера социального страхования, и свидетельства о рождении, и даже водительские права.

— Какая у вас была такса за эти услуги?

— Полторы тысячи. Ему я сделал скидку и за ребенка взял только тысячу.

— Сколько вам понадобилось времени?

— Где-то с час.

— Как он заплатил?

— Наличкой.

— А девочка вам чем-нибудь запомнилась?

— Она плакала. Ну, думаю, поздно уже и все такое…

— И что в этой связи предпринял ее отец?

Грингейт ухмыляется.

— О, это было прикольно! Он стал показывать фокусы. Вытаскивал у нее из уха монетку и все такое.

— А девочка что-нибудь говорила?

Он на секунду задумывается.

— После того как мы все подписали и он мне отбашлял, он сказал девочке, что они играют в такую игру. И теперь у всех новые имена. Сказал, что ее теперь будут звать Делия. А она спросила, когда они позвонят маме.

Пока Эмма держит очередную драматическую паузу, я пытаюсь представить себе ту девочку. Ту девочку, которой я некогда была и которую не успела узнать. Я примеряю слова, брошенные Рубио, на собственном языке. Но сейчас я запросто могла бы стать членом суда присяжных: я ничего не помню, и все, что он говорит, звучит впервые.

Почему какие-то воспоминания исчезают в небытии, а другие остаются за семью замками?

— Мистер Грингейт, вы неоднократно представали перед судом. В вашем «послужном» списке имеется несколько краж, а однажды вас арестовали за подделку документов.

Он разводит руками.

— Профессиональный риск!

— Вы сидели в тюрьме или находились в камере предварительного заключения двадцать восемь лет назад, когда Бетани Мэтьюс пропала без вести?

— Нет, я работал.

— В данный момент, мистер Грингейт, вам инкриминируют мелкое хищение персональных данных в штате Нью-Йорк.

— Ага.

— Находились ли вы под стражей до прибытия сюда?

— Да.

— Вам были обещали какие-либо послабления за дачу показаний на сегодняшнем суде?

Он улыбается.

— Прокурор сказал, что мне скостят срок.

— В свете этих обстоятельств, мистер Грингейт, объясните, пожалуйста, суду, почему мы должны вам верить.

— Я знаю об этих мертвецах то, что в некрологах не печатают, — говорит он. — Мне нужно было заверить копии свидетельств о рождении, когда мне за них заплатили.

— Мистер Грингейт, — Эмма подносит ему бумагу, — вам это знакомо?

Грингейт присматривается к бумаге.

— Это копия настоящего свидетельства о рождении. Того, что я смастерил для девочки.

— Вы могли бы прочесть вслух выделенные строчки?

Он кивает.

— Корделия Линн Хопкинс, — читает он. — Расовая принадлежность: афроамериканка.

В обеденный перерыв я говорю Эрику, что мне нужно съездить выпустить Грету, но вместо этого оставляю машину на парковке и иду пешком на восток. На каждом перекрестке я, как она и велела, задерживаю дыхание, а завидев тень, закрываю глаза.

Первым водоемом на моем пути оказывается канал, идущий через весь Феникс из реки Колорадо. Я вспоминаю слова Рутэнн: каналы в городе проложили еще индейцы пуэбло, а пользуются ими до сих пор. Это кажется мне добрым знаком, поэтому я разуваюсь и сажусь на берегу.

В руке я сжимаю крохотный мешочек mojo. Внутри него щепотка белого перца, немного шалфея, тертый чесок и стручок острого перца, а также крошки табака, иголка кактуса и камень «тигровый глаз». Мама говорит, что последние четыре ночи все это лежало у нее под подушкой, но для достижения нужного эффекта поработать должны мы обе.

Между пальцами моих ног просеивается мутная вода. Я попеременно поворачиваюсь на все четыре стороны света. «Если ты там, Рутэнн, — думаю я, — мне сейчас пригодилась бы твоя помощь».

— Беспорочная Святая Марта, — говорю я, чувствуя себя круглой идиоткой, — убей дракона этой напасти.

Я раздираю швы на мешочке — и его содержимое летит по ветру, прежде чем осесть на поверхности воды. Камень идет ко дну, а вот дальнейший путь порошка проследить труднее.

Но я смотрю, пока не исчезает последнее пятнышко, — таково было указание. Затем складываю кусочек красной ткани и прячу его в лифчике, где он и пролежит, пока луна не попросит его вернуть.

Закончив с mojo, я обуваюсь и иду пешком обратно к зданию суда. Не то чтобы я верила, нет. Просто, как это часто случается, я не могу позволить себе роскошь безверия.

По окончании слушания Эрик едет в офис готовиться к завтрашнему процессу. Фиц идет со мною забирать Софи из садика и предлагает после этого где-нибудь перекусить. Но я боюсь оставаться с ним наедине, не знаю, как себя вести.

— Давай как-нибудь в другой раз, — говорю я нарочито беспечно и тороплю Софи к выходу, пока Фиц не успел ничего возразить.

И тут же напарываюсь на засаду репортеров. Звездопад вспышек ослепляет меня. Этого оказывается достаточно, чтобы я поняла, что в данный момент больше всего на свете хочу оказаться в нашем розовом трейлере.

На обед я делаю бутерброды с арахисовым маслом и джемом. Поев, Софи принимается рисовать синих китов, русалок и прочих обитателей морского дна, а я засыпаю.

Снится мне, что на шее у меня ошейник, а Грета держит меня на поводке. Она хочет, чтобы я что-то нашла, но я понятия не имею, что мы ищем.

Проснувшись, я в кои-то веки думаю не о папе. Солнце уже наполовину вышло из-за горизонта, и трейлер залит жутковатым оранжевым светом, как будто, пока я спала, Софи выкрасила стены и потолок. На полу я вижу разбросанные картинки, но ее нет.

— Соф! — зову я, приподнявшись.

Открываю дверь в ванную — и там ее нет. Проверяю спальню.

— Софи?

Я заглядываю под кровать, в плетеную корзину для белья, в кухонные шкафы, в холодильник — во все места, где ребенку может вздуматься сыграть в прятки. Выйдя на улицу, я слышу лишь отдаленный рокот машин, да еще кое-где изредка гавкнет пес.

— Софи Изабель Тэлкотт, — кричу я, чувствуя, как бешено бьется сердце, — немедленно выходи!

Взгляд мой падает на темный трейлер Рутэнн, где Софи так часто бывала в последний месяц.

Грета вылазит из-под крыльца, где пряталась от солнца. Она поднимает голову и скулит.

— Ты знаешь, где она?

Я стучу в двери соседям, с которыми не удосужилась даже познакомиться, и спрашиваю, не видели ли они Софи. Я снова проверяю все укромные уголки розового трейлера. Я опять выхожу во двор и что есть мочи выкрикиваю ее имя.

Ведь совсем несложно забрать маленькую девочку, оставленную без присмотра.

Я внезапно слышу голос своей матери, вопрошающей со свидетельской трибуны: «Но вот вы… вы можете не кривя душой сказать, что ни разу в жизни не совершали ошибок?»

Я дрожащей рукой вытаскиваю из сумочки мобильный и набираю номер Эрика.

— Софи с тобой?

Я по голосу слышу, что отвлекаю его от важных дел.

— Да что ей делать в офисе?

— Она пропала, — говорю я, глотая слезы.

Он, видимо, отказывается мне верить.

— Как это пропала?

— Я заснула, а когда проснулась… ее нигде не было.

— Вызывай полицию! — приказывает Эрик. — Я еду домой.

Полицейские спрашивают, какого Софи роста, сколько она весит. В синей она была футболке или в желтой. Помню ли я, какой фирмы у нее кроссовки.

Их вопросы затягиваются петлей у меня на шее. Я не знаю правильных ответов. Я не помню, когда она носила голубую футболку — сегодня или на прошлой неделе. Я давно не измеряла ей рост и не взвешивала ее. Я знаю, что кроссовки у нее розовые, а вот какой фирмы — вылетело из головы.

Подробности, в которые я могу их посвятить, не помогут найти пропавшего ребенка, но они вытатуированы у меня на сердце. Ямочка у Софи только на одной щеке. Между передними зубами у нее щербинка. На спине — родинка. Я помню голос, которым она зовет меня среди ночи; помню, как сверкает на солнце камень, который она всегда носит в кармане. Насчет роста я могу сказать одно: когда она сидит у меня на плечах, то достает до дверной коробки. Вес ее — ровно столько, сколько не хватает сейчас в моих объятиях.

На все вопросы отвечает Эрик. Галстук он снял, но костюм, в котором он пришел в суд, еще на нем. Я замечаю соседей, наблюдающих за нами в окна и с крылец своих трейлеров. Знают ли они, кто мы? Понимают ли, насколько это горькая ирония судьбы?

Детектив, беседующий с Эриком, откладывает блокнот.

— Ожидайте, мистер Тэлкотт, — говорит он. — Мы немедленно разошлем ориентировки. Вам лучше оставаться на месте — на случай, если Софи найдет дорогу домой.

Он передает по рации полученную от нас информацию. Я слышу вдалеке вой сирен. Наверное, мама чувствовала себя точно так же, когда поняла, что я исчезла. Как будто из нее вырвали сердцевину, как будто планета стала гораздо больше, чем прежде.

Я не могу доверить поиски своего ребенка полиции. Я вообще никому не могу доверять.

Дождавшись, пока детектив уйдет опрашивать соседей, я свистом подзываю Грету.

— Готова поработать, девочка моя? — спрашиваю я, поглаживая ее за ушами.

— Делия, что ты задумала? — беспокоится Эрик.

Вместо ответа я цепляю поводок к ошейнику Греты. Мне плевать, что я буду наступать на пятки полицейским, которых даже не знаю; мне плевать на приказ оставаться дома. Важно одно: это я уснула, я допустила промах. В том-то и состоит различие между мной и моей матерью: я свою дочь буду искать дольше и усерднее, чем кто бы то ни было.

Сообразив, что предстоит кого-то искать, Грета начинает дрожать всем телом.

— Я ее мать, — говорю я Эрику, потому что в идеальном мире это бы все объяснило.

Если Софи увезли на машине, поиски мои не увенчаются успехом: запах останется только в том случае, если окно было опущено. Но стоит мне поднести подушку Софи к морде Греты, как она тут же рвется вперед. Кружит по двору, где Софи играла целый месяц. Принюхивается к кактусам, которые она раскрасила под руководством Рутэнн. Намотав несколько кругов, один шире другого, Грета наконец находит дорожку, которая выводит нас из трейлерного парка.

Пока она елозит носом по тротуару, я перебираю в уме возможные помехи: пустынный ветер мог разметать частицы, раскаленный ноздреватый асфальт мог заглушить запах Софи своим — черным и горьким, воздух мог перенасытиться выхлопными газами. Собака направляется к шоссе, откуда мы сегодня возвращались, и я, хотя и стараюсь об этом не думать, беспокоюсь, не увлек ли Грету старый след.

Я пытаюсь вспомнить статистические данные: сколько детей ежедневно пропадает в Америке; с каким ускорением уменьшаются шансы найти ребенка с течением времени; сколько человек может продержаться в пустыне без воды.

Не проходит и получаса, как Грета останавливается у магазина и разворачивается. Я бегу за ней с криками: «Софи, Софи!»

И тут слышу в ответ: «Мама?..»

Не веря своим ушам, я спускаю Грету с поводка. Она забегает за угол бетонного здания и начинает прыгать вокруг Софи, едва не касаясь лапами ее плеч.

Я падаю перед Софи на колени, захлебываясь рыданиями и силясь обхватить как можно больше ее, пока у меня есть возможность. В левой руке она держит мороженое-рожок и искренне не понимает, из-за чего я расплакалась перед ней.

— Я думала, ты потерялась, — бормочу я в душистую кожу ее шейки, — я не знала, куда ты ушла…

— Но мы же оставили тебе записку, — отвечает Софи, и только тогда я понимаю, что она не одна.

Перед кафе стоят Эрик, детектив и Виктор Васкез.

— Я бы тебе позвонил, — говорит Эрик, — но ты так спешила, что забыла взять мобильный.

Виктор смущенно шагает мне навстречу.

— Вы спали, а мне не хотелось будить вас после всего, что случилось сегодня… Поэтому мы с Софи оставили вам записку.

Детектив показывает ее мне — она написана цветным мелком на обороте рисунка Софи. «Поехали с Софи за мороженым. Вернемся через полчаса. Виктор».

— Она попала под диван и застряла там, — поясняет детектив. — Должно быть, сдуло вентилятором…

Я в ужасе беру злосчастную записку и бормочу:

— Простите, мне очень жаль… Я подняла шум понапрасну…

Детектив качает головой.

— Это наша работа. И поверьте, мы очень рады, когда все хорошо заканчивается.

Пока Эрик благодарит детектива, Софи берет меня за руку и говорит:

— Ты предупреждала, что нельзя уходить с незнакомцами, но с Виктором-то мы знакомы.

— Я должен был догадаться… — еще больше смущается Виктор.

— Нет-нет, я сама виновата.

— Смотри, что мне Виктор принес!

Софи тащит меня к кованому столику на летней площадке кафе. На столике лежит птичье гнездо с обломками скорлупы в мелкую крапинку.

— Он сказал, что детки там больше не живут, и подарил его мне.

Виктор кладет ладонь на макушку Софи.

— Я подумал, что в сложившихся обстоятельствах новый друг ей не помешает.

Я киваю, пытаясь выжать из себя благодарную улыбку. Я ощущаю на себе жар взгляда Эрика, жар его немых вопросов: почему я не обыскала трейлер тщательнее? Не отнимает ли этот суд слишком много сил? Чтобы избежать этой беззвучной дискуссии, я переключаю внимание на подарок Софи и вполуха слушаю, как она тараторит о птенцах, улетевших в далекие края. Когда она осторожно кладет мне на ладонь яичную скорлупу, я изображаю восторг, хотя на самом деле вижу лишь осколки чего-то, что раньше было целым.

«Предубежденным свидетелем» называют того свидетеля, который настроен враждебно к адвокату или его подопечному. В нашем случае вызывать меня придется стороне обвинения, чтобы попытаться показать, какой ущерб был мне нанесен. Но я с большей вероятностью начну защищать отца, чем упрекать, а потому в интересах прокурора задавать мне наводящие вопросы, чего она обычно делать не вправе. С этой целью она и попросила судью признать меня свидетелем предубежденным.

Действительно ли я предубеждена? Очерствела ли я? Обозлилась ли? Изменит ли меня этот суд сильнее, чем поступок отца?

Сегодня утром Эрик напутствовал меня, напомнив, что, как бы ни старалась Эмма Вассерштайн, давать за меня показания она не может. После вчерашнего исчезновения Софи я как никогда собрана и настроена десять раз подумать, прежде чем что-то сказать. Вряд ли этой прокурорше удастся меня облапошить.

— Доброе утро, — говорит она.

Нас разделяет ледяная стена противоположных намерений. Я стараюсь избегать ее взгляда.

— Здравствуйте.

— Вы не очень-то рады присутствовать здесь сегодня, мисс Хопкинс.

— Верно, — признаю я.

— Но вы же понимаете, что находитесь под присягой.

— Понимаю.

— Вы также должны понимать, что вашего отца судят за похищение вас самой.

— Протестую, Ваша честь! — вскакивает Эрик. — Она не уполномочена делать выводы касательно юридической стороны вопроса.

— Протест принят, — говорит судья Ноубл.

Эмма и бровью не ведет.

— За столько лет вы с отцом, должно быть, чрезвычайно сблизились.

Я удерживаю ответ на кончике языка, боясь угодить в ее ловушку.

— Да. У меня не было других родителей.

— Вы же сама мать, не так ли?

Внутри у меня все холодеет: неужели она уже узнала о вчерашнем и теперь попробует дискредитировать меня?

— У меня есть дочь. Софи.

— Сколько ей лет?

— Пять.

— Как вам нравится проводить с ней время?

Образ Софи встает у меня перед глазами, сладкий, как сливки. «Мы ловим жуков, гусениц и улиток, строим им домики из травы и веточек. Делаем друг другу татуировки маркерами. Устраиваем кукольный театр, натягивая на руки непарные носки из корзины с бельем». Эти мысли навевают покой, вселяют в меня уверенность, что рано или поздно этот кошмар закончится и я вернусь домой.

— Вы укладываете ее спать по вечерам?

— Если не работаю.

— А по утрам?

— Она меня будит.

— Справедливо ли будет заявить, что Софи рассчитывает видеть вас каждое утро?

Эмма Вассерштайн набросила петлю так грациозно, что я даже не почувствовала прикосновения веревки.

— Софи повезло иметь двух очень заботливых и ответственных родителей, на которых она может положиться, — с прохладцей в голосе отвечаю я.

— Вы ведь не замужем за отцом Софи?

Я наотрез отказываюсь смотреть на Эрика.

— Нет. Мы помолвлены.

— Почему бы вам не сообщить присяжным, кто отец Софи?

Эрик пулей выстреливает из своего кресла.

— Протестую! Не имеет отношения к делу.

Судья складывает руки на груди.

— Вы сами сказали, что справитесь, несмотря на любые неудобства, мистер Тэлкотт. Протест отклонен.

— Кто отец Софи, мисс Хопкинс? — повторяет вопрос Эмма.

— Эрик Тэлкотт.

— Адвокат, который сейчас присутствует в зале? Адвокат, который защищает вашего отца?

Присяжные как один переводят взгляд на Эрика.

— Да, это он, — отвечаю я.

— Мистер Тэлкотт проводит много времени с дочерью наедине?

Я вспоминаю вчерашний вечер, то, как я моментально предположила — точнее, понадеялась, — что это Эрик ее куда-то повел.

— Да.

— Значит, и в вашей жизни бывали моменты, когда вы ждали их возвращения.

— Бывали.

— Они когда-нибудь опаздывали?

Я сжимаю губы.

— Мисс Хопкинс, — говорит судья, — вы обязаны ответить.

— Пару раз случалось.

— В таких случаях вы обращались в полицию?

Я не стала бы звонить в полицию, если бы знала, что Софи с Эриком. И я не стала бы звонить в полицию, если бы знала, что Софи с Виктором. Паника обуяла меня при мысли, что Софи одна или с кем-то чужим.

— Нет, не обращалась никогда.

— Потому что верили, что мистер Тэлкотт приведет ее домой, так?

— Так.

— Точь-в-точь как ваша мать в тот день, когда вас забрал ваш же отец…

— Протестую! — кричит Эрик.

Но Эмма продолжает:

— Вы не помните ничего конкретного в связи с алкоголизмом вашей матери?

Я поднимаю глаза.

— Вообще-то помню. — Эрик удивлен: я не успела ему об этом рассказать. — Она однажды ушла из дому Я тогда еще не знала, куда она могла уйти, и решила, что виновата в этом. Я постоянно мешала ей, путалась под ногами, и вот, подумала я, она наконец-то придумала способ от меня избавиться.

— Ваш отец не рассказывал вам, где она была?

— Нет. Она сама рассказала, что лечилась в реабилитационном центре.

Эмма расплывается в довольной улыбке.

— Значит, вы помните о матери лишь одно: как она пыталась справиться со своим недугом…

Но отец все равно тебя выкрал?! Я трясу головой, чтобы прогнать не сказанные слова, и, возможно, от этого пробуждается другое воспоминание, и без того изрядно потревоженное. Что-то слепит меня, кажется, солнечный зайчик… Мама держит в руке зеркало. «Ну же, Бет, ты ведь сама предложила!» — говорит она, но мне тяжело идти в гору. Она садится на это зеркало, которое оказывается серебряным подносом, я забираюсь к ней на колени. Она крепко меня обнимает. «Кому он нужен, этот снег?» — говорит она, и в следующий миг мы уже несемся, подпрыгивая, по каменистому красному склону. Волосы наши, в тон земле, развеваются за плечами…

Я нахожу лицо мамы в зале. Жаль, что я не могу в точности описать это чувство, когда кусочек тебя, давно уже отколотый, кусочек, чью нехватку ты уже перестала ощущать, вдруг присоединяется к тебе снова. Ты боишься говорить, потому что у тебя нет уверенности в собственных словах. Задумываешься, не выдумала ли ты все это, не были ли все твои помыслы ложными…

Ты хочешь большего, но страшишься обладания.

Когда мы скатывались по песку, была ли она пьяна? Или я была настолько счастлива оттого, что она рядом, что это не имело значения?

— Мисс Хопкинс, отец говорил вам, что ваша мать мертва? — спрашивает Эмма.

— Он сказал, что она погибла в автокатастрофе.

— И вы ему поверили?

— У меня не было оснований ему не верить.

— И когда вы узнали, что она жива, вам наверняка захотелось с ней повидаться.

Я чувствую, как мама буравит меня взглядом.

— Да.

— Вы хотели проверить, похожа ли она на ту мать, которую вы себе сочинили?

— Да.

— Но тут отец говорит вам, что эта мать, чей образ вы уже успели приукрасить, словно чудесный миф, — алкоголичка. Что она подвергала вас опасности, поэтому он вынужден был вас похитить.

Я киваю.

— Вам ведь не хотелось верить его словам?

— Нет, — признаюсь я.

— Но пришлось, — настаивает Эмма. — Потому что в противном случае вы бы вернулись к тому, с чего все началось, — к обману.

— Это было не так…

— Мисс Хопкинс, вы ведь не станете отрицать, что ваш отец — обманщик, когда согласно вашим же показаниям…

— Да! — перебиваю я ее. — Да, он обманщик. Он обманывал меня на протяжении двадцати восьми лет, вы это хотите услышать? Но если бы он не лгал, ему пришлось бы сказать правду, а кому же понравится правда? Мне бы точно не понравилась, уверяю вас. Мне было гораздо проще думать, что моя мать мертва, чем узнать, что она пьяница, не способная обо мне позаботиться. — Я поворачиваюсь к присяжным. — Равно как проще думать, что человек, нарушивший закон, заслуживает наказания…

— Ваша честь! — восклицает Эмма.

— …особенно если об этом твердит прокурор, говорят по телевизору, пишут в газетах… когда на самом деле в глубине души вы понимаете, что он поступил правильно!

— Ваша честь, попрошу вычеркнуть эти эмоциональные заявления из протокола! — требует Эмма.

— Вы сами ее вызвали, — пожимает плечами судья.

Эрик ловит мой взгляд и, переполненный гордостью, ободряюще мне подмигивает.

Мне удалось разозлить прокуроршу — и спина моя сама собой выпрямляется.

— Мисс Хопкинс, — говорит Эмма, ловко меняя тему, — вы ведь зарабатываете себе на жизнь тем, что ищете пропавших людей, я права?

— Да.

— Вы не могли бы рассказать об этом подробнее?

— Мы с Гретой — так зовут мою гончую — сотрудничаем с полицией, помогаем им искать пропавших без вести.

— И как вы ищете заблудившегося ребенка?

— Я даю Грете образец запаха — предмет, которого ребенок недавно касался. Обычно это наволочка, или пижама, или простыня — в общем, чем ближе к коже, тем лучше. Но если образца нет, сгодится и отпечаток ноги. Грета нюхает — и бежит искать, а я лишь следую за ней.

— Вы, наверное, встречали немало родителей пропавших детей.

— Немало, — подтверждаю я.

— И как они себя обычно ведут?

— Большинство паникует. — Как паниковала вчера вечером я.

— Вам когда-нибудь приходилось сообщать, что найти их ребенка не удалось?

— Да, — признаю я. — Иногда следы просто обрываются. Иногда сказываются неблагоприятные погодные условия.

— А бывали случаи, чтобы вы прекращали поиск?

Я снова ловлю на себе мамин взгляд.

— Я стараюсь так не делать, но порой выбора не остается.

— Мисс Хопкинс, а за беглецами или потенциальными самоубийцами вас когда-нибудь посылали?

— Да.

— Насколько я понимаю, они далеко не всегда горят желанием возвращаться вместе с вами.

Я вспоминаю утес среди скал, вспоминаю женщину, шагнувшую с этого утеса.

— Да, это так.

— Но когда вы их находите, то все равно приводите их домой, как бы они ни сопротивлялись?

После гибели Рутэнн я часто задумываюсь, почему она все же согласилась взять меня с собой. Она же спланировала все заранее. Так зачем было отягощать совесть лишними свидетелями? Хотя, возможно, ей нужны были свидетели. Точнее, одна свидетельница — я. Может, ей казалось, что после всего пережитого я должна понимать: к поступкам, которых ждешь от человека, и тем, которые он считает правильными, ведут разные следы. Ведь после всего пережитого я знала, что порой человек вынужден лгать.

— Да, — отвечаю я Эмме, — привожу.

Глаза Эммы Вассерштайн сияют триумфом.

— Поскольку знаете, что так надо, — подсказывает она.

Но я качаю головой.

— Нет. Невзирая на то, что знаю: так не надо.

По-моему, всем парам не помешало бы пережить такой судный день: деревянный стул, свидетельская трибуна, связка незримых вопросов, похожих на фрукты, которые они очистят и скормят друг другу, причем каждый будет надеяться, что другой объяснит, как они здесь очутились. Когда Эрик подходит ко мне, чтобы начать перекрестный допрос, окружающий мир тает и мы снова становимся девятилетними детьми. Мы снова лежим навзничь на поле гибискусов и представляем, что приземлились на оранжевой планете, где кроме нас никто не живет.

— Что ж, — без затей начинает он, — как вы себя чувствуете?

— Держусь, — улыбаюсь я.

— Делия, я ведь не обсуждал с вами подробности этого дела, не так ли?

Мы все это отрепетировали. Я знаю, что скажет он и что должна сказать я.

— Нет, не обсуждали.

— И вас это, мягко скажем, раздражало, правда?

Я вспоминаю нашу ссору после визита в больницу Вспоминаю свое бегство в резервацию хопи.

— Да. Я считала, что вы скрываете от меня информацию, которой я вправе обладать.

— Вы ведь не затем меня наняли, чтобы иметь возможность вмешиваться в ход разбирательства?

— Нет. Я наняла вас, потому что знала: вы любите моего отца как родного.

Эрик проходит мимо меня и останавливается у скамьи присяжных.

— Кем работает ваш отец?

— Он управляющий дома престарелых в городе Векстон, штат Нью-Гэмпшир.

— Он зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить вам безбедное существование?

— Ну, мы не роскошествовали, но и не бедствовали. Нам хватало.

— Но, помимо материальной, отец обеспечивал вам и эмоциональную поддержку, я прав?

Можно ли ответить на этот вопрос правильно? Можно ли измерить любовь?

— Он всегда был готов меня выслушать.

— А о вашей матери вы с ним говорили?

— Он знал, что я по ней скучаю. Но и я понимала, что ему больно об этом говорить, а потому старалась избегать этой темы. Никто не хочет вспоминать свои утраты.

— Впрочем, как выяснилось, утраты он не переживал…

Я вспоминаю наш разговор в туалете и как наяву слышу слова матери: «Да, я любила твоего отца».

— В автокатастрофе она не погибла, — медленно говорю я, — но мне кажется, что он потерял ее намного раньше.

Эрик сжимает руки за спиной.

— Делия, — говорит он после непродолжительной паузы, — почему мы с вами до сих пор не женаты?

Я растерянно моргаю: это реплика не из сценария. Прокурор удивлена не меньше меня и протестует.

— Ваша честь, — настаивает Эрик, — я прошу вас проявить снисходительность и дать мне немного времени для того, чтобы доказать, насколько важен этот вопрос.

— Отвечайте, мисс Хопкинс, — хмурится судья.

И я вдруг понимаю, чего добивается Эрик, что он хочет услышать от меня. Я жду, пока он повернется ко мне лицом, чтобы сказать, что не позволю ему жертвовать собой ради моего отца.

Эрик подходит ближе и кладет руку на трибуну.

— Все в порядке, — шепчет он, — говори, не бойся.

Я сглатываю ком в горле.

— Мы не женаты, потому что… вы алкоголик.

Слова эти отдают ржавчиной, ведь я так долго хранила их в себе, не решаясь произнести. Вы, возможно, пытаетесь убедить себя, что искренность — это основа любых отношений, но и это будет ложью. Имея возможность избегнуть боли, вы, скорее всего, соврете и себе, и любимому человеку.

Отец это тоже прекрасно понимал.

— Когда я пил, я вел себя довольно омерзительно, правда?

Я киваю.

— Я неоднократно подводил вас, забывая о наших встречах или поручениях, которые вы мне давали.

— Да, — тихо говорю я.

— Я пил, пока не падал без чувств, и тогда вам приходилось тащить меня в постель.

— Да.

— Я приходил в бешенство, злился по пустякам, а потом винил вас в случившемся.

— Да, — бормочу я.

— Я не мог ничего довести до конца. Я обещал завязать, но обманывал вас, и мы оба знали, что я обману. Я пил, чтобы взбодриться и успокоиться, чтобы отпраздновать и помянуть. Я пил, чтобы свободно общаться и чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Первая слеза всегда самая горячая. Я вытираю ее, но она продолжает жечь мне кожу.

— Вы боялись оставаться со мной, потому что не знали, как я себя поведу в следующий момент. Вы оправдывали меня, убирали за мной и говорили, что больше такого не допустите.

ДА!

— Вы невольно провоцировали меня продолжать пить, потому что с вами я мог напиваться без всяких последствий… Ни боли, ни стыда. Как бы ужасно я себя ни вел, вы все равно меня не бросали.

Я смахиваю слезы.

— Пожалуй, что так…

— Но потом… потом вы узнали, что у нас будет ребенок. И вы совершили неожиданный поступок. Какой же?

— Я ушла, — шепчу я.

— Но не затем же, чтобы наказать меня, правда?

Я уже плачу в голос.

— Я ушла, потому что не хотела, чтобы мой ребенок видел своего отца таким. Не хотела, чтобы он возненавидел тебя, как ненавидела я.

— Ты меня ненавидела? — Эрик огорошен.

— Практически с той же силой, с какой любила, — киваю я.

Присяжных настолько увлекла наша беседа, что даже воздух в зале, похоже, замер. Но я вижу только Эрика. Он дает мне бумажную салфетку, убирает волосы с лица, и рука его задерживается у меня на щеке.

— Я ведь больше не пью, правда, Ди?

— Ты не пьешь уже больше пяти лет. Завязал еще до рождения Софи.

— А что, если я завтра сорвусь?

— Не говори так. Ты не сорвешься, Эрик…

— А если ты узнаешь, что я пил при Софи? Пил, когда она была со мной и я должен был о ней заботиться?

Я закрываю глаза и пытаюсь забыть о том, что он, в принципе, выбросил эти слова в атмосферу, где они могут размножаться, пока не станут реальностью.

— Ты бы снова начала мне потакать, Ди? И втянула бы в этот спектакль Софи?

— Я забрала бы ее у тебя. Забрала бы и бежала куда глаза глядят.

— Потому что ты меня любишь? — У Эрика срывается голос.

— Нет. Потому что я люблю ее.

Эрик поворачивается к судье.

— У меня все.

Я встаю, хотя ноги и подкашиваются, когда ко мне подходит Эмма Вассерштайн.

— Я не понимаю, мисс Хопкинс, — визгливо спрашивает она, — почему вы не доверили бы безопасность своей дочери человеку, который злоупотребляет спиртным?

Я смотрю на нее как на умалишенную.

— Потому что на алкоголиков нельзя положиться. Им нельзя доверять. Они причиняют другим людям боль, не отдавая себе в этом отчета.

— Почти как похитители, не так ли? — Эмма смотрит на судью. — У обвинения больше нет вопросов, — говорит она и возвращается на свое место.

В последний день нашей счастливой жизни отец встал раньше меня. Когда я спустилась, он уже пек Софи на завтрак блинчики. В последний день нашей счастливой жизни у нас закончился кофе, и отец внес его в список, прилепленный к дверце холодильника. Я вымыла посуду.

В последний день нашей счастливой жизни я накричала на отца за то, что он забыл покормить Грету. Я разложила его выстиранные носки. Он рассказал мне какой-то анекдот о фасоли, зашедшей в бар, — сути я уже не помню, но помню, что смеялась.

В последний день нашей счастливой жизни он на три часа съездил на работу, а вернувшись, включил исторический канал. Показывали передачу о «домах на колесах». Когда выпустили первые образцы, люди отнеслись к серебряным корпусам настороженно, так что компании пришлось пустить рекламный караван по всей Африке. Местные жители тыкали в лоснящиеся бока фургонов копьями. Молились, чтобы эти страшные звери ушли прочь.

В последний день нашей счастливой жизни отец не уснул у телевизора. Он повернулся ко мне и сказал то, что тогда было просто словами, а после обрело глубокий смысл.

— Это лишний раз демонстрирует, — сказал отец в последний день нашей счастливой жизни, — насколько мы ограничены в своих представлениях о мире.

ЭНДРЮ

Пока мы ехали на восток, а ехали мы очень долго, все штаты смешались и на бампере моей машины целые легионы насекомых покончили с собой. Мы останавливались на заправках и закупали там вишневые пироги и кока-колу. Мы слушали невнятную речь на испаноязычных радиостанциях.

Время от времени я не оборачиваясь тянулся рукой на заднее сиденье, чтобы ты не забывала, что я рядом. «Дай пять!» — просил я, но ты никогда не хлопала по моей ладони своей. Вместо того ты переплетала наши пальцы, как будто принимала приглашение: «Да, я согласна с вами танцевать».

На то, чтобы дойти до трибуны, у Ирвинга Баумшнагеля уходит добрых семь минут, и все потому, что он слишком упрям, чтобы принять помощь пристава. Эрик, не сводя глаз со старого осла, наклоняется ко мне:

— Вы уверены, что он справится?

Ирвинг жил в нашем доме престарелых, и Эрик намерен использовать его как свидетеля для «определения морального облика подсудимого».

— Он гораздо сильнее, чем может показаться.

Эрик вздыхает.

— Мистер Баумшнагель, — говорит он, вставая, — как давно вы знаете мистера Хопкинса?

— Почти тридцать лет, — не без гордости отвечает Ирвинг. — Мы вместе заседали в плановой комиссии Векстона. Он успел подготовить дом престарелых как раз к тому моменту, как мне пора было заселяться.

— Расскажите, пожалуйста, о его участии в общественной жизни.

— Он всегда ставит интересы других выше собственных. Он отстаивает справедливость в тех случаях, когда другие давно бы уже махнули рукой. Взять тех же стариков. Или бедные семьи, которых у нас в Векстоне тоже хватает. Всем на них наплевать, все притворяются, будто этих людей и вовсе нет, а Эндрю раздавал им еду и одежду.

— Вы знакомы с Делией Хопкинс? — спрашивает Эрик.

— Конечно.

— По-вашему, какие уроки ей преподал отец?

— О, это простой вопрос. Взять хотя бы ее профессию: она ищет людей! Вряд ли она стала бы этим заниматься, если бы не видела, какой отзывчивый у нее отец.

— Спасибо, мистер Баумшнагель, — говорит Эрик и присаживается возле меня.

Прокурор принимает боевую стойку.

— Вы говорили, что подсудимый всегда ставил интересы других выше собственных.

— Именно так.

— Значит, можно сказать, что он принимал во внимание чувства других людей.

— Разумеется.

— Что он понимал, кто нуждается в помощи?

— Да.

— Кому нужно передохнуть?

— Конечно.

— Кому нужен шанс начать жизнь заново?

— Если бы вам нужен был этот шанс, он бы вам его предоставил, — заверяет Ирвинг.

— Значит, подсудимый всегда был готов дать человеку возможность исправиться?

— Вне всякого сомнения.

— В таком случае, — задумчиво говорит прокурорша, — он и впрямь стал другим человеком.

Папочка, говорила ты, посмотри на мои косы. Посмотри, какой страшный комариный укус, я страшнее в жизни не видала. Смотри, как я умею стоять на руках, какие я готовлю бутерброды с яйцом, как я рисую. Смотри, какой я тебе сделала подарок, какую хорошую оценку я получила в школе. Смотри, с какой радостью меня взяли в колледж. Смотри: диплом, УЗИ, внучка.

Я при всем желании не упомнил бы всего, что ты хотела мне показать. Я просто помню, что ты просила меня взглянуть.

Поразительно, как мало изменилась Эбигейл Нгуйен за эти годы. Словно всего пару лет назад Бетани ходила к ней в детский садик. Маленькая спокойная женщина сидит на месте свидетеля, чинно сложив руки на коленях, и отвечает на вопросы Эрика.

— Это была умная, милая девочка. Но после развода родителей она иногда приходила… и я с первого взгляда понимала, что она не завтракала. Она по три дня ходила в одной и той же одежде, волосы у нее были растрепаны и никто не удосуживался их расчесать.

— Вы говорили об этом с Бетани?

— Да. Она обычно отвечала, что мама спала и поэтому она сама приготовила себе завтрак и причесалась.

— Как она добиралась до садика?

— Мать привозила ее на машине.

— Элиза Мэтьюс никогда не вызывала у вас подозрений?

— Ну, порой она выглядела… скажем так, неважно. И от нее часто пахло алкоголем.

— Миссис Нгуйен, — продолжает Эрик, — а с отцом Бетани вы это обсуждали?

— Да. Я точно помню, как однажды Элиза Мэтьюс не приехала за дочкой после занятий. Мы разрешили девочке остаться в группе продленного дня и позвонили отцу на работу.

— И как он отреагировал?

— Его очень огорчило и рассердило поведение жены. Он сказал, что все уладит.

— И что произошло потом?

— Бетани ходила в садик еще три месяца. А потом вдруг перестала.

Я носил тебя на плечах, чтобы тебе было лучше видно, и думал, что готов пойти на все, лишь бы всегда носить тебя на плечах. Я запишусь в тренажерный зал. Начну тягать гантели. Я ни за что не признаюсь, что ты уже слишком тяжелая и взрослая для этих забав.

Мне и в голову не приходило, что когда-то ты сама попросишься слезть.

— Значит, — говорит прокурор, — она просто исчезла?

— Да, — отвечает миссис Нгуйен.

— Хотя детям лучше не прерывать образовательный процесс, правда?

— Да.

— Итак, миссис Нгуйен, вы сказали, что трехлетняя девочка приходила в садик непричесанной.

— Да.

— И что порой она была голодна.

— Да.

— И носила одну и ту же одежду по три дня.

— Да.

Прокурор пожимает плечами.

— Разве нельзя сказать то же самое о каждом четырехлетнем ребенке?

— Можно, но это были не единичные случаи.

— Вы как педагог обращались когда-нибудь в органы социальный защиты?

— К сожалению, да. Закон обязует нас сообщать о случаях насилия над детьми. Если мы считаем, что ребенок находится в опасности, то тут же ставим их в известность.

— И тем не менее вы не сочли нужным сообщить им об Элизе Мэтьюс, — заключает Эмма. — У меня все.

В детстве ты больше всего любила играть с животными. Плюшевые или набитые полистироловыми шариками, гигантские или крохотные — неважно, лишь бы их можно было расставить по всему дому согласно какому-то хитрому плану. Ты была не из тех детишек, которые любят просто «играть в ветеринара». Нет, ты предпочитала, например, спасать горного льва, застрявшего на вершине Эвереста, но на полпути ездовая собака ломала лапу и ты должна была выбирать, делать ей операцию в полевых условиях или продолжать восхождение к несчастному хищнику. Ты таскала бинты из аптечки в доме престарелых и разбивала медпункт под обеденным столом. Роль горного льва исполняла плюшевая кошка, спрятанная под диваном на чердаке, а в ванной хранились твои «хирургические инструменты» — пинцеты и зубочистки. Я наблюдал за твоими играми и думал, наделена ли ты врожденным даром преображать мир или это я тебя научил.

На обратном пути в тюрьму все мое тело отчаянно сопротивляется; я отталкиваюсь, как магнит, который приближают к другому. Но сразу по прибытии надзиратель сообщает, что ко мне пришли. Я ожидаю увидеть Эрика, прибывшего репетировать завтрашние показания до тех пор, пока я не превращусь в смазанный машинным маслом автомат, но меня ведут не в конференц-зал для переговоров с адвокатами, а в главную комнату для свиданий. Лишь приблизившись к самому стеклу, я узнаю свою гостью — это Элиза.

Ее волосы струятся черным водопадом. На левой ладони и на запястье у нее что-то написано.

— Хоть что-то в жизни не меняется, — тихо говорю я.

Она следует за моим взглядом.

— А, это… Мне нужна была шпаргалка для дачи показаний. — Когда она улыбается, тесная кабинка, в которой я сижу, наполняется жаром. — Рада тебя видеть. Жаль, что в таких условиях…

— Да, я бы выбрал другое место.

Она опускает голову, а когда поднимает снова, лицо ее залито краской.

— Ты, похоже, неплохо жил в Векстоне. Эти старики… они обожают тебя.

— Хоть кто-то… — отшучиваюсь я, но шутка не находит понимания.

Я перевожу взгляд с завитков ее волос на чуть кривоватый резец — благодаря этим мелким дефектам она когда-то казалась мне еще красивее. И почему она отказывалась это понять?

— Ты выглядишь потрясающе! — бормочу я. — Знаешь, за двадцать восемь лет я так и не встретил другого человека, который отвечал бы персонажам фильмов или переставал ставить знаки препинания, потому что они портят красоту букв.

— Я от тебя тоже многому научилась, Чарлз, — говорит Элиза. — Один очень мудрый фармацевт как-то сказал мне, что некоторые вещества нельзя смешивать, потому что смесь эта, какими бы гармоничными ни казались компоненты, окажется смертельной. К примеру, гашеная известь и аммиак. Или ты и я.

— Элиза…

— Я так тебя любила… — шепчет она.

— Знаю, — тихо говорю я. — Я просто хотел, чтобы ты любила себя чуть больше.

— Ты о нем хоть изредка вспоминаешь? О нашем сыне?

Я неуверенно киваю.

— Все, наверное, было бы иначе, если бы…

— Не говори этого! — В глазах у нее стоят слезы. — Давай поступим так, Чарли. Выберем из всех слов, которые мы должны сказать, только самые главные, самые лучшие. И скажем их сейчас.

Вот она, моя старушка Элиза, выдумщица и сумасбродка; как можно было в такую не влюбиться? Я знаю, что зыбучие пески раскаяния затягивают и ее тоже, а потому киваю.

— Хорошо. Только я скажу первым.

Я пытаюсь вспомнить, каково это, когда тебя любит человек, не знающий границ, но при этом выживший вопреки своему неведению.

— Я прощаю тебя, — шепчу я. Это мой подарок.

— О Чарли… — И она преподносит мне ответный дар: — Она выросла прекрасным человеком.

Я сижу в камере, под голубой лампой, и мысленно составляю список самых счастливых моментов своей жизни. В список этот попадают отнюдь не веховые события — нет, жалкие секунды, проблески. Ты пишешь зубной фее записку, в которой спрашиваешь, нужно ли учиться в колледже, чтобы самой стать феей. Я просыпаюсь, а ты лежишь, свернувшись калачиком, рядом. Ты спрашиваешь, из чего я испек эти блины — не из металлолома ли часом? Ты рыбачишь, а потом отказываешься даже притронуться к улову. Ты достаешь из моего кармана четвертаки, чтобы зарядить парковочный аппарат. Ты ходишь «колесом» по лужайке, напоминая мне гигантского длинноногого паука. Ты раскручиваешь слои сладкой ваты и пачкаешь волосы сахарной пудрой. Я открываю занавеску волшебного ящика, в который ты войдешь в своем расшитом блестками костюмчике и исчезнешь; я срываю эту занавеску, чтобы ты появилась вновь.

Самое удивительное, что я могу часами вспоминать такие моменты — и они все равно не кончаются. Их набралось на целых двадцать восемь лет.

Отсюда все выглядит иначе. От зала меня отделяет лишь хлипкая перегородка трибуны, и взгляды людей все равно бьют по мне, как молоты.

— Это была суббота накануне Дня отца, — говорю я, глядя на Эрика. — Бет была очень взбудоражена, потому что сде-лала для меня открытку в садике. Она вихрем влетела в машину, мы поели шашлыков и отправились в зоопарк. Но тут она вспомнила, что забыла дома свое любимое одеяльце, без которого не могла заснуть. Я сказал, что мы заедем домой и заберем его.

— И что вы увидели, когда приехали туда?

— Я постучал, но мне не открыли. Тогда я подошел к окну и увидел Элизу посреди коридора — она лежала в луже собственной рвоты. На полу валялись собачьи испражнения и куски битого стекла.

Элиза трогает Эмму Вассерштайн за плечо, та оборачивается, и женщины говорят о чем-то шепотом.

— И как вы поступили? — спрашивает Эрик, отвлекая мое внимание.

— Я думал зайти, убрать, привести ее в чувства, как я обычно и делал… И как обычно, Бет смотрела бы на все это. И когда-нибудь убирать за матерью и приводить ее в чувства пришлось бы ей самой. — Я качаю головой. — Так не могло продолжаться…

— Должен же быть выход из этой ситуации, — играет Эрик в «адвоката дьявола».[30]

— Я уже поставил ей ультиматум. Наш второй ребенок был мертворожденным, и после этого она запила еще горше. Я больше не мог ее оправдывать и заставил лечь в реабилитационный центр. Она завязала примерно на месяц, а потом как с цепи сорвалась… В итоге я подал на развод, но это помогло только мне, а не моей дочери.

— Почему вы не обратились к властям?

— Тогда никто не верил, что мужчина может воспитывать ребенка самостоятельно, только мать — пускай и алкоголичка… Я боялся, что если подам в суд, то мне вообще запретят видеться с Бет. — Я опускаю глаза. — Чиновники не очень-то благосклонно относились к ранее судимым отцам. По большому счету, право видеться с Бет я получил лишь потому, что Элиза не стала это право оспаривать.

— За что вы были ранее судимы, мистер Хопкинс?

— Я однажды подрался и провел ночь в тюрьме.

— С кем вы подрались?

— С Виктором Васкезом. Мужчиной, за которого Элиза позже вышла замуж.

— Вы могли бы рассказать суду, что послужило причиной конфликта?

Я ковыряю трещину на деревянной панели. Час настал, но произнести эти слова оказывается труднее, чем я ожидал.

— Я узнал, что у него роман с моей женой, — с горечью в голосе сознаюсь я. — Я довольно сильно его побил, и Элиза вызвала полицию.

— И в свете этого происшествия вы опасались просить уполномоченные органы пересмотреть решение об опеке?

— Да. Я думал, что они посмотрят мое досье и решат, что я просто хочу отомстить Элизе.

— Итак, — Эрик поворачивается к присяжным, — вы уже пытались заставить Элизу пройти курс лечения, но безрезультатно. Законному решению вопроса препятствовали не зависящие от вас обстоятельства. Как же вы вышли из этого положения?

— Выхода не осталось. По крайней мере, я тогда так думал… Я не мог оставить Бетани в этом доме, не мог позволить, чтобы она и дальше жила такой жизнью. Я хотел, чтобы она жила, как все другие дети, — нет, даже лучше. И я подумал, что если заберу ее оттуда, то мы сможем начать жить заново. Что она еще достаточно маленькая, чтобы забыть первые четыре года своей жизни. — Я смотрю на тебя, ловлю твой беспокойный взгляд. — И как показало время, я был прав.

— Что было дальше?

— Я забрал Бет и поехал к себе домой. Собрал все вещи, которые вместились бы в машине, и мы отправились на восток.

Эрик, как опытный гид, проводит меня по истории нашего бегства, по паутине лжи, по страницам учебника «Как изменить свою личность». Я отвечаю на его вопросы о нашей жизни в Векстоне — те вопросы, в которых его жизнь уже переплетается с нашей. И тут он доходит до заключительной части представления, отрепетированной с особой тщательностью.

— Когда вы увезли свою дочь, вы знали, что нарушаете закон?

Я смотрю на присяжных.

— Да, знал.

— Вы можете представить, что было бы с Делией, если бы она осталась с матерью?

Эрик и сам не надеялся, что этот вопрос пройдет. Разумеется, прокурор протестует.

— Протест принят, — говорит судья.

Эрик говорил, что хочет закончить на этом вопросе, чтобы присяжные сами додумали за меня этот невысказанный ответ. Но уже на полпути к своему столу он вдруг оборачивается.

— Эндрю, — говорит он, как будто кроме нас в зале никого нет, и задает вопрос, который терзал его все это время: — Если бы вы могли повернуть время вспять, вы бы поступили иначе?

Этот вопрос мы не репетировали, хотя важнее его, пожалуй, вопроса нет. Я поворачиваю голову, чтобы смотреть прямо тебе в глаза. Чтобы ты поняла: все, что я в жизни говорил и о чем умалчивал, было ради тебя, тебе во благо.

— Если бы я мог повернуть время вспять, — отвечаю я, — я поступил бы точно так же.

IX

Но что останется на память обо мне?

Лишь ощущение моих костей в твоих руках.

Энн Секстон. Хирург

ЭРИК

А может, я и не проиграю это дело.

Ясно, что Эндрю преступил закон, он сам это признает и ни в чем не раскаивается. Но несколько присяжных ему симпатизируют. Одна латиноамериканка, которая расплакалась, когда он рассказывал о детстве Делии, и старушка с седыми кудрями, которая сочувственно кивала в такт его словам. Двое присяжных — подумать только, двое! — а внести смуту может и один.

С другой стороны, Эмма Вассерштайн еще не нанесла удар. Я сижу возле Криса, впившись в ручки кресла. Он говорит мне на ухо:

— Ставлю пятьдесят баксов, что она попытается вывести его из себя.

— Нет, попытается разоблачить, — бормочу я в ответ. — Она уже взяла быка за рога.

Прокурор подходит к Эндрю, и я пытаюсь на расстоянии вселить в него веру и спокойствие. «Не облажайся, — про себя умоляю его я, — только не облажайся! Облажаться я и сам могу».

— Вы обманывали свою дочь на протяжении двадцати восьми лет.

— Ну, формально да.

— Вы лгали о себе.

— Да.

— Вы лгали о ней самой.

— Да.

— Вы лгали обо всей вашей жизни.

— Да.

— В общем-то, мистер Хопкинс, высока вероятность того, что вы лжете и сейчас.

Я чувствую, как Крис сует что-то мне в руку, и, опустив глаза, вижу пятидесятидолларовую купюру.

— Нет, — возражает Эндрю. — В зале суда я не сказал ни слова неправды.

— Да ну? — скептически кривится Эмма.

— Да.

— А если я смогу поймать вас на лжи?

Эндрю качает головой.

— Я докажу, что вы ошибаетесь.

— Находясь под присягой, вы заявили, что вернулись домой забрать одеяльце своей дочери… и обнаружили Элизу Мэтьюс пьяной в луже рвоты, мочи и собачьих испражнений. Верно?

— Да.

— Интересно, удивится ли кто-нибудь в этом зале, узнав, что у Элизы Васкез аллергия на собак? И что собаки в доме она никогда не держала — ни при вас, ни после развода.

Вот черт!

— Я не говорил, что это была ее собака. Я просто рассказываю то, что видел своими глазами.

— Правда, мистер Хопкинс? Или вы рассказываете то, что хотели бы увидеть? А может, вы намеренно сгущаете краски, чтобы оправдать свой чудовищный поступок?

— Протестую! — вяло бормочу я.

— Вопрос снят, — говорит Эмма. — Ладно, учтем презумпцию невиновности. Предположим, что вы в подробностях помните обстановку в доме, хотя с того дня прошло уже почти тридцать лет. Однако вы заявили, что, обнаружив свою жену в таком состоянии и опасаясь преследования со стороны властей, вы вернулись в свою квартиру, собрали вещи и отправились в восточную часть страны. Правильно?

— Правильно.

— Вы назвали свое решение похитить дочь импульсивным?

— Безусловно.

— Тогда почему вы закрыли банковский счет в пятницу утром? За сутки до встречи с Бетани.

Эндрю набирает полную грудь воздуха, как я и велел.

— Я собирался поменять банк, — говорит он. — Это просто совпадение.

— Конечно. Давайте поговорим о ваших благих намерениях. Вы рассказали, что привели свою дочь в гарлемский притон, где должны были получить новые документы.

— Да.

— Значит, четырехлетний ребенок вынужден был стать свидетелем вашего преступления.

— Я не совершал никакого преступления.

— Вы купили чужие документы. Как бы вы это назвали, мистер Хопкинс? Или у вас свои законы, отличные от общепринятых?

— Протестую! — перебиваю ее я.

— В этом притоне находились наркоманы?

— Думаю, да.

— И на полу, должно быть, валялись шприцы.

— Я не помню. Не исключено.

— И вооруженные люди, я подозреваю, там тоже были.

— Мисс Вассерштайн, каждый занимался своим делом, — отвечает Эндрю. — Я понимал, что это далеко не Диснейленд, но выбора у меня не оставалось.

— Позвольте уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы сбежали с дочерью, поскольку боялись за ее безопасность, но не прошло и недели, как вы отвели ее в притон и сделали соучастницей преступления?

— Хорошо, — неохотно признает Эндрю. — Все вы правильно поняли.

— Вы ни разу не позвонили Элизе, чтобы сообщить, что ее дочь жива и здорова.

— Нет. Мы не поддерживали связь. Я не хотел, чтобы у нее была возможность выследить нас.

— И дочери своей вы не сочли нужным сообщить, что ее мать жива и здорова.

— Не счел.

— Но почему, мистер Хопкинс? Вашей дочери исполнилось восемнадцать более десяти лет назад, она бы все равно уже не вернулась под опеку матери. Опасность, как вы ее представляли, миновала. Если вы хотели защитить Бетани, а защищать ее уже было не от чего, зачем было продолжать скрываться от бывшей жены?

— Я все равно не мог ей рассказать.

— Потому что знали: вы преступник. Вы знали, что нарушили закон.

— Причина не в этом, — качает головой Эндрю.

— Вы скрывали факт похищения, так как боялись уголовной ответственности за содеянное.

— НЕТ! — слишком громко выкрикивает Эндрю.

Я возвращаю купюру Крису.

— Тогда почему же, мистер Хопкинс?

— Потому что Элиза должна была оставаться мертвой, чтобы мы жили по-старому. Мы с Делией были счастливы. Если бы я сказал ей правду, мы бы лишились этого счастья. Я не хотел рисковать.

— О, я вас умоляю… — ехидничает Эмма. — Вы рисковали только разоблачением, только своей свободой.

Эндрю пристально смотрит на меня.

— Вы понятия не имеете, какой я человек.

Прокурор возвращается к своему столу.

— Думаю, вы ошибаетесь, мистер Хопкинс. Я прекрасно понимаю, какой вы. Я считаю, что вы неуравновешенный человек, который лжет и совершает глупости, когда растерян.

— Протестую!

Но Эндрю уже не слышит меня — он сосредоточил все внимание на Эмме, которая снова направляется к нему.

— Это правда, что вы уже имели неприятности с законом из-за своего необузданного темперамента?

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

— Узнав, что ваша жена завела роман с мистером Васкезом, вы совершили на него нападение.

— Да.

— Вы ужасно разозлились.

— Да.

— Он был с вашей женой и вашей дочерью, так?

— Да. — Голос Эндрю натянут как струна.

— И вы не хотели спускать ему это с рук.

— Точно.

Я напрасно пытаюсь поймать взгляд Эндрю, сфокусировать его внимание, прежде чем спровоцированная Эммой ярость вырвется наружу. Я никогда еще не видел его таким. Глаза его стали темными и твердыми, как агат, лицо перекосилось.

— Я видел, что он делает…

Эмма подходит к нему вплотную.

— И вы решили избить его до потери сознания, верно, мистер Хопкинс? Вы набросились на него на глазах у трехлетнего ребенка.

— Я не…

— Вы увидели то, что вам не понравилось, то, что оскорбило ваше самолюбие, и, вместо того чтобы взвесить все возможные варианты, вы взяли на себя смелость уладить все по-своему, не задумываясь, кто при этом пострадает и какие законы будут нарушены…

— Вы не…

— Вы нарушили закон тогда и сделали это снова, когда похитили Бетани Мэтьюс, так ведь?!

Теперь уже даже мне видно, как он дрожит.

— Он развращал мою дочь! Этот сукин сын развращал ее и продолжал делать это полгода спустя. Тогда я ее и увез.

Даже если бы в этот момент рухнул потолок, это шокировало бы меня меньше. Признание повергает всех нас в транс: Эмму, судью, меня. Я оглядываюсь в поисках Делии и нахожу ее по белому овалу лица.

— Протестую, Ваша честь! — кричит Эмма, придя в себя первой. — Это заявление ничем не подтверждено.

Я понимаю, что должен действовать, но не могу оторвать глаз от Делии. Она вянет в одночасье, как стебель молочая, из которого вырвали сердцевину. Боковым зрением я как в тумане вижу Криса, идущего к трибуне.

— Разумеется, не подтверждено. Если бы у нашего клиента имелись доказательства, он своевременно предоставил бы их правоохранительным органам и мы не сидели бы здесь сегодня. Но мистеру Хопкинсу пришлось незамедлительно среагировать…

Судья стучит молоточком, призывая к порядку. Я вижу, как Фиц обнимает Делию и шепчет ей на ухо слова поддержки. Я разворачиваюсь лицом к главной сцене.

— Ваша честь, я прошу объявить перерыв. Мне нужно побеседовать с клиентом.

— Исключено! — вопит Эмма. — Их нельзя отпускать в конференц-зал. Если подсудимый сказал на слушании что-то, о чем не был извещен его адвокат, пусть сам справляется с последствиями.

— Мистер Тэлкотт, — говорит судья, — я не понимаю, что здесь происходит. Похоже, вы тоже. А потому, будьте добры, скажите, что я заблуждаюсь.

Я смотрю на Эндрю и вспоминаю, как однажды он научил меня карточному фокусу. Фокус был несложный, обычная ловкость рук, но по моей реакции можно было подумать, что я превратился в Дэвида Копперфильда. Эндрю только смеялся и приговаривал: «Это просто пыль в глаза».

Теперь же карты спрятаны в рукаве у меня. Я нарушаю первое правило прямого допроса: задаю вопрос, ответ на который не знаю и не желаю знать.

— Эндрю, — прошу я, — расскажите об этих… домогательствах.

— Я подозревал, что Элиза завела себе любовника, поэтому вернулся домой пораньше, рассчитывая их застукать… — Он закрывает глаза. — Я заглянул в окно и увидел, что Элиза спит на кровати одна, а вот в гостиной… Бет смотрела телевизор, сидя у него на коленях, а он… поглаживал ей спинку. Но тут он полез ей под юбку и… — Эндрю опирается на локти, плечи его подрагивают. — Он трогал ее. Лапал мою дочь. И всякий раз, когда Элиза напивалась бы или ложилась спать, он делал бы это снова. Я избил его. Но этого было недостаточно.

С галерки доносится шум, но мне не хватает храбрости обернуться: я рискую снова увидеть лицо Делии. А видеть его мне еще рано. Эндрю прячет лицо в ладонях, и я дожидаюсь, пока он возьмет себя в руки. Когда он наконец поднимает голову, красные, воспаленные глаза его смотрят на всех присяжных одновременно.

— Может, я и похитил свою дочь. Может, я и нарушил закон. Но вы не можете говорить, что я поступил неправильно.

В моей голове кружится калейдоскоп вопросов, но к суду они отношения не имеют — все они имеют отношение лишь к той женщине, что сидит в десяти футах от меня и чью жизнь только что снова перевернули с ног на голову.

— У защиты больше нет вопросов, — бормочу я.

Но не успеваю я дойти до своего места, как встает Эмма Вассерштайн.

— Обвинение вызывает Делию Хопкинс.

Я оборачиваюсь.

— Но так нельзя!

— На каком основании?

«На таком основании, что я люблю ее».

Никто не решается заговорить, пока Фиц проводит Делию к трибуне и открывает перед ней деревянную дверцу. Двигается она медленно, осторожно. Усаживаясь, не смотрит ни на меня, ни на отца. Внутри нее танцуют призраки — я вижу их силуэты в окнах, ранее служивших ей глазами.

— Мисс Хопкинс, — говорит Эмма, — вы помните что-либо о сексуальных посягательствах со стороны Виктора Васкеза?

Делия качает головой.

— Зафиксируйте в протоколе, что свидетельница дала отрицательный ответ, — говорит Эмма. — У меня все.

Судья переводит взгляд в мою сторону.

— Мистер Тэлкотт?

Я готов уже было мотнуть головой — лучше пускай меня вскроют кухонным ножом, чем заставят опять допрашивать Делию, — но Крис Хэмилтон хватает меня за руку.

— Если ты не подожжешь фитиль немедленно, — шепчет он, — нам конец.

И я встаю. «Прости меня, — мысленно взываю я к ней. — Я делаю это ради тебя».

— Вы действительно не помните сексуальных посягательств со стороны Виктора Васкеза?

Она удивленно смотрит на меня. Уж от кого-кого, но от меня она никак не ожидала такого язвительного тона.

— Мне кажется, забыть такое достаточно проблематично, — говорит она.

— Возможно, — спокойно соглашаюсь я. — С другой стороны, как вас похитили, вы тоже не помните.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, какую рану ей нанес.

Судьба распоряжается так, что перерыв требуется не мне, а Эмме: пять минут спустя у прокурора отходят воды. Ее отвозят в больницу на «скорой помощи», а следующее заседание назначают через пять дней.

Делию с Фицем я нахожу в конференц-зале на верхнем этаже, где они нашли укрытие от обезумевших и, как кажется, размножившихся за день журналистов. Она по-прежнему в смятении, но теперь к нему примешана явная злоба.

— Как ты мог так поступить со мной? — кричит она. — Ты все это придумал!

Я подхожу к ней. У меня неожиданно возникает чувство, что это — лишь мыльный пузырь в форме Делии, и если я подойду слишком близко, то он попросту лопнет.

— Честное слово, Ди, это никакой не заговор. Я не знал, что это произойдет.

Когда она смотрит на меня, у меня сердце обливается кровью.

— Тогда почему я вообще не знала, что это произошло?

Потому что я трус — таков мой беззвучный ответ.

— Мне нужно ехать в тюрьму, — мягко говорю я. — Поговорить с твоим отцом.

Легонько сжав ей плечо, я выхожу из зала и бегом пускаюсь к тюрьме Мэдисон-Стрит, где прошу разрешения встретиться с Эндрю.

Для взятия показаний нужно было нанять следователя, а не делать все самому, тогда я мог бы оспорить его слова и спасти это дело. Я молча жду, пока Эндрю усядется и заговорит первым.

— Что теперь будет? — наконец спрашивает он.

— Давайте-ка вы сперва объясните, что уже было.

Он кладет руки на изрезанную столешницу и проводит большим пальцем по корявой надписи «Тупак жив!».

— Сам посуди, какой еще мужик будет волочиться за бабой, которая, во-первых, замужем, во-вторых, пьяница, а в-третьих, живет с маленькой дочкой.

— Эндрю, — в отчаянии говорю я, — нельзя же бросать бомбу под конец суда! Почему вы не упомянули об этом раньше? Я бы выстроил идеальную линию защиты.

— Мне удавалось скрывать это двадцать восемь лет, чтобы она могла жить нормальной жизнью.

Я в бессилии дергаю себя за волосы.

— Эндрю, у нас нет никаких доказательств. Даже Делия не помнит, как это происходило.

Не успев договорить, я припоминаю мелкие детали, намеки, за которые следовало зацепиться. Вспоминаю наш первый разговор о драке с Виктором. «Я видел его, — сказал тогда Эндрю. — Видел, как он ее целует». — «Элизу?» — спросил я, и он, помешкав, кивнул.

Или та медицинская карточка, которую мы читали вместе с Делией. Сосредоточившись на укусе, я даже не обратил внимания на то, что она не давала себя раздеть. Или на то, что у четырехлетней девочки нашли инфекцию мочеполовых путей.

— Что теперь будет? — повторяет Эндрю.

А вот что: Эмма вернется после родов и подаст прошение об исключении рассказа Эндрю из протокола. Судья, скорее всего, прошение удовлетворит. Присяжных — и без того сомневающихся, ибо кто же прячет такой козырь в рукаве, как не отъявленный лжец? — попросят не учитывать эти показания. А Эндрю, черным по белому признавшегося в похищении, признают виновным.

Я не хочу, чтобы эти пять дней он готовился к долгим годам в тюрьме. В моих силах защитить его от будущего хотя бы на этот срок. Поэтому я смотрю ему в глаза и нагло вру:

— Не знаю, Эндрю.

Лишь выйдя из здания тюрьмы, я понимаю, что сам ничем не лучше, чем он.

Домой я добираюсь уже в сумерках. Делия, поглаживая Грету, сидит на ступеньках трейлера.

— Привет! — говорю я, опускаясь перед ней на корточки. — Ты в порядке?

— А ты сам не знаешь? — Голос у нее хрупкий, как стекло. Она раздраженно смахивает волосы с лица. — Потому что я о себе уже не знаю ничего.

Я сажусь на ступеньки, и Грета, словно поняв, что я принял вахту, уходит.

— Где Софи?

— Спит.

— А Фиц?

— Я отправила его домой. — Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. — Знаешь, сколько я встречала людей, которые даже не знали, что заблудились, пока не становилось слишком поздно? Туристы, свернувшие не там, новички за рулем, неправильно державшие карту, — все они думали, что находятся в каком-то другом месте. И до сих пор я им, по большому счету, не верила.

— Солнышко, послушай…

— Я больше не хочу слушать, Эрик. Я больше не хочу, чтобы мне рассказывали, кем я была раньше. Я, черт возьми, хочу сама это помнить! — На ее глаза набегают слезы. — Что со мной не так?

Я протягиваю руку, чтобы обнять ее, но едва я ее касаюсь, она будто каменеет.

«Он поглаживал ей спинку…»

«А потом полез под юбку…»

Она поднимает блестящие от слез глаза.

— Софи… — говорит она. — Они были вместе. Вдвоем.

— Но ты же успела. — Я сам хочу в это верить. Она опускает голову, погружаясь в раздумья. — Если тебе что-то понадобится, я буду в доме.

Она заправляет пряди за уши, кивает. Впрочем, Делию всегда беспокоил не поиск, но осознание, что ты заблудился.

Право выбора — вот что делает нас людьми. Я могу в любой момент отставить бутылку, а могу допить. Я могу сказать себе, что держу все под контролем; могу убедить себя, что парой глотков меня не загонишь обратно в выгребную яму.

Господи, этот вкус… Коптящий дым в горле, жжение на губах. Поток, проносящийся сквозь зубы. На исходе такого дня любой пригубил бы.

Луна сегодня желтая, неровная и висит так низко, что крыша трейлера Рутэнн, кажется, вот-вот проткнет ее углом — и небесное светило сдуется, как воздушный шарик.

Почему его называют «домом на колесах», когда он никуда не ездит?

— Эрик! — Отрезок света пронзает мою руку, ногу, а после и половину туловища: это Делия приоткрыла дверь. — Ты еще здесь?

Я едва успеваю спрятать бутылку виски.

Она садится на ступеньку возле меня.

— Я только хотела извиниться… Я знаю, что ты ни в чем не виноват.

Если я отвечу, она почувствует запах спиртного. Поэтому я лишь киваю в надежде, что она спишет мое состояние на усталость.

— Идем внутрь, — предлагает она, беря меня за руку.

Я настолько благодарен ей за ласку, что, вставая, забываю о бутылке, и та со звоном катится по лестнице.

— Ты что-то уронил? — спрашивает Делия, но через несколько секунд ее глаза привыкают к темноте и она видит этикетку. — Эрик… — бормочет она, и в этих двух слогах разочарования больше, чем вместилось бы в целую книгу.

К тому моменту как я, стряхнув оцепенение, вхожу в дом, она уже подхватила спящую Софи на руки. Она свистом подзывает Грету и берет со стола ключи от машины.

— Боже мой, Делия, я выпил всего глоток на сон грядущий! Я же не пьян, посмотри на меня! Послушай, как я говорю! Я могу остановиться в любой момент.

Она поворачивается, и наша дочь оказывается между нами — словно между двух огней.

— Я тоже, Эрик, — говорит она и выходит из трейлера.

Я не окликаю ее, когда она садится в машину. Габаритные огни, приплясывая, уносятся вдаль, подмигивают мне, словно глаза неведомого демона. Я сажусь на нижнюю ступеньку и подбираю опрокинутую бутылку.

Она наполовину полная.

ФИЦ

Мне не сразу удается уложить Софи на гостиничной кровати, у изголовья которой недремлющим часовым уже разлеглась Грета. Покончив с этим, я с помощью кипятильника готовлю нам чай и приношу чашку Делии, которая все это время сидит на улице на пластмассовом стуле и невидящим взглядом смотрит на стоянку.

— Давай подведем итог, — говорит она. — За последние двенадцать часов я выяснила, что в детстве меня растлевали, а мой жених снова запил. Думаю, с минуты на минуту у меня диагностируют рак, ты согласен?

— Упаси господь! — говорю я.

— Тогда опухоль мозга.

— Замолчи! — Я сажусь рядом.

— Все, что он говорил на суде… Он вообще себя слышал?

— Не знаю, хотел ли он себя слышать, — признаюсь я. — Думаю, он предпочел бы стать тем, кем его считала ты.

— Ты хочешь сказать, что это моя вина?

— Нет. Ты виновна в этом не больше, чем твой отец виновен в том.

Она отхлебывает чай.

— Ненавижу, когда ты прав! — бормочет она и добавляет уже мягче: — Как можно быть ветераном, если даже не помнишь войны?

Я забираю у Делии чашку и кладу ее ладонь на свою, как будто собираюсь предсказывать будущее. Я провожу пальцем по линии жизни и линии любви, нащупываю узелки вен у нее на запястье.

— Это ничего не меняет, — говорю я. — Неважно, что сказал твой отец. Ты ведь осталась тем же человеком, каким и была.

Она отталкивает меня.

— А если бы ты, Фиц, узнал, что раньше был девочкой? Что тебе сделали операцию и все такое, а ты об этом ничегошеньки не помнишь?

— Ну, это уже глупости! — Мужские амбиции берут свое. — Остались бы шрамы.

— У меня, знаешь ли, шрамов хватает. Как ты думаешь, о чем еще я могла забыть?

— Как тебя похитили инопланетяне? — пытаюсь шутить я.

— Нет, что-то из обычной человеческой жизни, — с горечью говорит она.

— Может, лучше послушаешь мои рассказы о детстве? Например, как мой отец однажды бросил маму на целый месяц, потому что безостановочно играл в Вегасе. Или как она поднесла кухонный нож к его горлу и заставила поклясться, что он никогда больше не приведет эту шлюху в наш дом. Вот еще забавная история: однажды мама выпила весь свой запас валиума, и мне пришлось вызывать «скорую». — Я не отрываясь смотрю на нее. — Помнить о плохом — это, знаешь ли, не так уж приятно.

Она опускает глаза.

— Просто трудно понять, кто заслуживает доверия, вот и все.

От ее слов у меня холодеет сердце.

— Делия, я должен тебе кое-что сказать.

— До операции ты был девочкой?

— Я серьезно… Я знал, что Эрик опять начал пить.

Она отстраняется.

— Что?

— Я приезжал к вам пару дней назад и нашел бутылку.

— Но почему ты мне ничего не сказал?! — возмущается Делия.

— А почему мы все ничего тебе не говорим? Потому что любим тебя.

Мои слова спугивают сокола, и тот с криком взмывает в небо. Делия долго думает над моими словами и наконец тихо спрашивает:

— Как там моя книга?

— Я давно за нее не брался. — При этих словах горло у меня сжимается до игольного ушка. — Все времени не хватало.

— Может, я помогу, — предлагает Делия и целует меня.

Она высвобождается из моих объятий, и хотя я понимаю, что ей просто неудобно сидеть в такой позе, все же я ждал этого слишком долго, чтобы ее сейчас отпустить. Я запускаю пальцы в гущу ее волос и развязываю хвост, я расстегиваю пуговицы на пижаме, в которой она приехала. Я ставлю свою подпись у нее на спине.

Когда она начинает вытаскивать мой ремень, я беру ее за руку. Мы не можем вернуться в комнату, где спит Софи, поэтому я веду ее на заднее сиденье арендованной машины, что припаркована в двух футах от нас. Это нелепо, незрело — и абсолютно уместно. Мы бьемся коленями в окна, нам мешают ноги, мы даже смеемся. Когда мы оба боком лежим на сиденье и Делия запускает руку мне в трусы, где мой выступ встречается с шелком ее ладони, я в буквальном смысле перестаю дышать.

— Рыжий — мой настоящий цвет волос, — говорю я дрожащим голосом.

— Я не это проверяла.

— Делия, ты уверена, что хочешь этого?

Я задаю этот вопрос, потому что она, возможно, не знает себя, а я посвятил изучению этой женщины всю жизнь.

— А ты уверен, что хочешь, чтобы я об этом задумалась? — отвечает она и прижимается губами к моему телу.

Я даже не думал, что во мне может вскипеть такая волна: я льну к ней, я стремлюсь к ней, как кровь стремится по венам, я кричу, когда ее ногти вонзаются в мои бедра. Перевернувшись, подмяв ее под себя, я жду, пока она откроет глаза и поймет: это я. Я проскальзываю в ее бархатную глубину. Я поддерживаю ритм наших сердцебиений. Мы движемся согласованно, как будто всю жизнь были вместе. Впрочем, мы действительно были вместе всю жизнь.

Когда все заканчивается, луна сворачивается клубком на крыше машины, словно ленивая кошка. Делия дремлет в моих объятиях. Я же не позволяю себе уснуть — хватит с меня снов. Начинается моя жизнь, а ее — начинается заново.

Примерно через час она просыпается.

— Фиц, а мы раньше этого не делали?

Я недоверчиво смотрю на нее.

— Нет.

— Хорошо. Не думаю, что могла бы такое забыть, — говорит она, с улыбкой уткнувшись мне в шею.

И она засыпает, держа меня за руку. Бриллиантовое кольцо, подаренное Эриком, врезается в мою плоть, как терновый венец. И я понимаю, что готов пройти этот путь ради нее. Готов умереть. Готов воскреснуть.

ДЕЛИЯ

Когда мы были детьми, никто не мог выиграть у Фица в «Скрэббл». Эрик сходил с ума, не в силах вынести мысль, что Фиц в чем-то его превзошел. Но Фиц обладал феноменальной памятью и не забывал ни единого слова, стоило хоть раз его прочесть. «Нет такого слова: анахорет», — спорил Эрик, но в словаре, разумеется, находилось определение: отшельник, пустынник.

Лично меня впечатляло, что двенадцатилетний подросток знал, что такое «пиксида». Но Эрик не привык быть на втором месте, а потому позвал на помощь меня.

Мы переходили от буквы к букве с тем необычайным усердием, с которым Эрик двигался к любой намеченной цели. Я составляла контрольные и гоняла его по ним, пока он обедал у нас дома.

— В любом случае, — говорил отец, — вы оба запросто сдадите выпускные экзамены.

Три недели спустя после начала наших занятий суббота выдалась дождливой.

— Эй, — как обычно, предложил Фиц, — а давайте-ка я обыграю вас в «Скрэббл».

— С чего ты решил, что сможешь нас обыграть? — поинтересовался Эрик, поглядывая на меня.

— Потому что я выигрывал уже пятьсот семьдесят тысяч раз!

Фиц сразу все понял. Как только Эрик выложил буквы Я-Р-Л и небрежно бросил, что так называли скандинавскую знать, глаза у Фица загорелись. Вся доска обросла словами вроде «лабрум», «капонир» и «гат». Наконец, когда счет почти сравнялся, Эрик выложил слово «вальгус». Фиц рассмеялся:

— Вот уж не думаю.

Эрик, сияя, протянул ему словарь и дождался, пока Фиц найдет нужную страницу. «Согнутый или искривленный внутрь — напр., вальгусная деформация».

Фиц покачал головой.

— Ладно, твоя взяла. Только я все равно победил. — И он разложил на трехочковых клетках слово «конгениальность», тем самым выйдя в лидеры.

— Что это значит? — спросила я.

— Это мы, — сказал он. — Проверь в словаре.

И я проверила. Мне нравилось это слово, оно было мягким и податливым, как подушка. Я думала, что оно значит «верность», «дружба», «ум» — все, что могло описать нашу троицу.

«Конгениальность, — прочла я в словаре, — сходство по духу, образу мыслей».

На следующее утро, пока Софи еще спит, я принимаю душ в номере Фица. Он входит, когда я причесываюсь, и без лишних слов забирает у меня гребень. Сначала он распутывает узелки в моих волосах, а потом проводит долгими, плавными мазками от макушки до самых кончиков. Взгляды наши встречаются в зеркале, но мы не говорим ни слова: боимся, что никакие слова не выдержат груза случившегося.

— Хочешь, поедем вместе? — предлагает он.

Я качаю головой, все еще привязанная к его руке тонкой прядью.

— Присмотри лучше за Софи.

Я сказала ему, что мне нужно поговорить с Эриком, только не уточнила, что по пути остановлюсь еще в одном месте.

Уже в машине я вспоминаю, с каким чувством засыпала вчера в объятиях Фица. Как бы мне ни хотелось списать это на причуду памяти, я знаю наверняка: это случилось.

И винить в этом запившего Эрика бесполезно.

Мы совершили ошибку, потому что я помолвлена с Эриком.

Но что, если ошибкой была эта помолвка?

Я познакомилась с ними обоими одновременно. Мы дружим уже долгие годы. Но как быть, если я запомнила эволюцию наших отношений неверно? Что, если мои воспоминания исказились во время воссоздания?

Что, если вчера ночью мы не ошиблись, а наконец поступили абсолютно правильно?

— Клянусь, — с жаром твердит моя мать, — Виктор никогда бы не сделал ничего подобного!

Мы сидим у нее на веранде под опрыскивателем, призванным побороть нечеловеческий зной. Но вода, едва брызнув из насадки, тут же испаряется. Я гляжу на это и вспоминаю первые годы своей жизни, которые исчезли, не успела я и взглянуть на них.

— Знаешь, — устало говорю я, — я уже не понимаю, кому верить.

— Может быть, самой себе? — Она качает головой. — Тебе не приходило в голову, что ты не помнишь этого просто потому, что этого не было? Я знаю, что в твоих глазах я не самый надежный человек, но пойми, Делия… Твоего отца здесь не было. Ты ходила за Виктором как привязанная, помогала ему сажать растения. Ты ведь не стала бы вести себя так с человеком, который тебя обижает? — Она вздыхает. — Может, твоему отцу просто померещилось. Может, ты однажды сказала при нем что-то неоднозначное. Но может быть и такое, что он попросту ревновал тебя к другому мужчине и боялся, что ты нашла ему замену.

Я внезапно осознаю, что все люди — лжецы. Воспоминания, они как натюрморты, написанные десятью разными подмастерьями одного художника: кто-то благоволил голубой гамме, кому-то нравился красный; какие-то фрагменты резки, как у Пикассо, какие-то насыщенны, как у Рембрандта; что-то окажется на первом плане, что-то — на фоне. Воспоминания — в глазах смотрящего, а два взгляда на одну вещь никогда не совпадут.

В этот момент мне очень хочется быть рядом с Софи. Я хочу, чтобы мы разулись и побегали по красному песку, хочу повисеть с ней на турнике вниз головою. Хочу послушать анекдоты, которые она сама сочиняет, никогда не утруждая себя последней, ключевой репликой; хочу почувствовать, как она жмется ко мне, когда мы приближаемся к пешеходному переходу. Я хочу создавать новые воспоминания, а не искать старые.

— Мне надо домой, — обрываю я ее.

Мама встает проводить меня, но я говорю, что не стоит. Она замирает в нерешительности, но потом все же чмокает меня в щеку на прощание. Я не чувствую между нами никакой связи.

Я выхожу через боковую калитку и иду по гравийной дорожке к своему автомобилю. В этот момент к дому подъезжает грузовик. Из кабины выходит Виктор. Мы растерянно смотрим друг на друга.

— Делия, — говорит он, — я ничего не делал!

Я молчу.

— Погоди! — Он срывает бейсболку и прижимает ее к груди. — Я никогда бы не причинил тебе вреда! — заверяет он. — У Элизы больше не могло быть детей, я это знал и благодарил Господа за то, что она успела родить тебя. Я надеялся стать тебе отцом. Я понимаю, ты этого не помнишь, зато я помню превосходно.

Он смотрит на меня серьезными темными глазами, губы у него подрагивают. Он убежден в своей правоте. Я представляю, как бегала за ним и разбрасывала мелкие белые камешки у корней кактусов. В голове откуда ни возьмись всплывают испанские названия растений и животных: el pito, el mapache, el cardo, la garra del Diablo — дятел, енот, чертополох, дьявольский коготь.

— Ты была мне как родная дочь, grilla, — нарушает он затянувшуюся паузу. — И я любил тебя исключительно отцовской любовью.

Grilla…

Я смотрю, как он сажает лимонное дерево. Мне надоело танцевать вокруг него. Я хочу уже делать лимонад! «Долго еще?» — спрашиваю я. «Довольно долго», — отвечает он. Я сажусь и начинаю ждать. Я подожду. Он подходит и берет меня за руку. «Идем, grilla, — говорит он. — Ждать нам долго, давай чем-нибудь перекусим». Он усаживает меня к себе на плечи, поправляет, чтобы мне было удобнее. Его руки, как бабочки, порхают у меня между бедер.

Я дрожащей рукой отпираю дверцу машины.

— Делия, ты в порядке? — с тревогой в голосе спрашивает Виктор.

— Это слово, grilla… — Из горла вырывается лишь слабый писк. — Что оно значит?

— Grilla? — повторяет Виктор. — Это сверчок. Такое… как это по-английски?.. ласковое обращение.

Словно издалека я вижу, как моя голова чуть склоняется в кивке.

Неудивительно, что Эрик еще спит: на часах всего девять утра. Возле него на кровати лежит пустая бутылка. Он обнажен, но кое-где прикрыт скомканной простыней.

Я наклоняюсь и срываю простыню. Он вскакивает и испуганно моргает. Белки его глаз залиты кровью.

— Господи, — бормочет он, — что ты творишь?

На мгновение я переношусь на три года назад. Это сто первый по счету раз, когда я обнаруживаю Эрика наутро после пьянки. Тогда я сварила бы ему кофе и силой отволокла в душ. Три года назад я знала множество способов отрезвить его. Но ни один не срабатывал так эффективно, как тот, который я применяю сегодня.

— Эрик, — говорю я, — я все вспомнила!

X

Лишь память приводит нас обратно к дому.

Терри Темпест Уильямс, цитата по книге Мики Перлмана «Прислушайтесь к их голосам»

(глава десятая, год издания — 1993)

ЭРИК

Память в судебной системе США не на самом хорошем счету Какое-то время «восстановленная память» была в моде, и взрослые люди ходили к психотерапевтам, которые сеяли в их душах зерна несуществующих травм. Сотни человек заявляли, что у них больше нет сил молчать, и обвиняли школьных учителей в растлении и сатанизме. И эти «воспоминания» можно было присовокуплять к делам и рассматривать как достоверные факты. Однако к середине девяностых волна схлынула. Судьи отвергали «восстановленные воспоминания» и требовали других улик.

Мы со сбором улик опоздали на двадцать восемь лет.

И все-таки это новые доказательства, и разрази меня гром, если я ими не воспользуюсь. Делия составила целый список воспоминаний, которые повалили лавиной, стоило задеть один камешек. История о лимонном дереве. Трусы Виктора с синими рыбками. Как он садился на краешек кровати и, задрав ей ночнушку, массировал спину. Как он просил ее снять трусики и потрогать себя.

Мне нужно относиться к этим сведениям, как к любой другой полезной информации. Если я задумаюсь, мне захочется кого-то убить.

Я посылаю Эмме в роддом цветы с запиской: «Делия начала вспоминать, как он ее домогался. Считайте это официальным предупреждением». Два дня спустя она оспаривает свидетельства Делии и требует обоснованного подтверждения.

Мы находимся в зале суда, но процесс закрытый: только судья, адвокат и прокурор, ни журналистов, ни присяжных. Эмма одета в платье для беременных, но оно уже явно провисает в районе живота.

Элисон Реббард, свидетельница со стороны обвинения, — эксперт по вопросам памяти, сотрудничает с несколькими университетами Лиги Плюща. Тонкие черты ее лица акцентируют очки в розовой проволочной оправе. К трибуне свидетеля она привыкла не меньше, чем к университетской.

— Доктор Реббард, — спрашивает Эмма, — по какому принципу работает память?

— Мозг не способен помнить все, — говорит она. — Ему просто не хватает объема для сохранения информации. Мы забываем все, что с нами происходит, даже события, когда-то казавшиеся нам значительными. А то, что таки запоминается… оно, знаете ли, не похоже на видеозапись. Фиксируются только минимальные частицы информации, и когда мы их воспроизводим, то разум, исходя из нашего жизненного опыта, автоматически заполняет пробелы. Память — это воссоздание, на которое влияет наше настроение, внешние обстоятельства и сотни других факторов.

— Значит, со временем воспоминания могут преображаться?

— Чаще всего так и происходит. Но, что интересно, мутации эти сохраняются. При последующих вызовах воспоминания приходят уже искаженными.

— Значит, какие-то воспоминания соответствуют действительности, а какие-то — нет?

— Верно. А некоторые — лишь мешанина из прочитанных книг и просмотренных фильмов. В одном своем исследовании я, например, обращалась к детям из школы, которую обстрелял снайпер. Так вот, даже дети, которых в тот день в школе не было, «помнили» нападение… Эта «ложная память» была, судя по всему, спровоцирована рассказами их друзей и сюжетами теленовостей.

— Доктор Реббард, пришли ли ученые к единому мнению относительно того, с какого возраста дети способны сохранять болезненные, травматичные воспоминания?

— В целом мы полагаем, что в зрелом возрасте вспомнить события, пережитые до двух лет, практически невозможно, а до трех — маловероятно. Однако многие ученые считают, что трагические происшествия, имевшие место после четырех лет, все же запоминаются на всю жизнь.

— Делия Хопкинс не посещала психоаналитика, но тем не менее восстановила в памяти некоторые события своего детства. Это вас не удивляет?

— Учитывая обстоятельства дела, нет, — говорит доктор Реббард. — Подготовка к суду и сам процесс дачи показаний мог вынудить ее прожить гипотетические сценарии. Она размышляет, зачем отец мог ее похитить, она задумывается, что могло этому предшествовать. Невозможно с уверенностью сказать, вспомнила она это или просто захотела вспомнить. В любом случае это объясняет непонятную ей часть ее жизни и оправдывает поступок ее отца.

— Мне хотелось бы обратиться к конкретным воспоминаниям мисс Хопкинс, — говорит Эмма, и я тут же вскакиваю с места.

— Протестую, Ваша честь! Это слушание касается исключительно приемлемости новых доказательств. Преждевременно было бы позволить эксперту судить, насколько эти воспоминания заслуживают доверия. Для начала она должна выслушать непосредственно мисс Хопкинс.

Иными словами, первое слово — за нами.

Судья Ноубл смотрит на меня поверх очков.

— Мисс Хопкинс готова дать показания?

«Нет, потому что она со мной, считай, не разговаривает».

— Не сегодня, Ваша честь.

— Ну, это уже ваши проблемы, сынок. Мы позволим ей дать показания на открытом заседании, а мисс Вассерштайн — продолжить допрос.

Прокурор подходит к свидетельской трибуне.

— В первом из этих предположительных «воспоминаний» мисс Хопкинс видит мистера Васкеза в трусах с орнаментом в виде синих рыбок. Во втором мистер Васкез приходит к ней в спальню ночью и гладит ей спину. В третьем он просит ее снять нижнее белье и коснуться своих половых органов. По-вашему, это изобличающие показания?

— Люди часто приходят к специалистам с несколькими разрозненными образами, наподобие клочков черно-белой фотографии. Мы называем это «раздробленной памятью».

— Возможно ли, что мисс Хопкинс помнит мистера Васкеза в нижнем белье просто потому, что она, как и все дети, однажды зашла в туалет без стука?

— Разумеется.

— А если он оказался в ее спальне ночью не затем, чтобы развратить ее, а чтобы утешить после кошмарного сна?

— Звучит вполне достоверно, — соглашается Реббард.

— Что касается третьего… Возможно, на то имелись медицинские основания. К примеру, у ребенка могла быть молочница, а мистер Васкез просил ее нанести крем на инфицированную область.

— В таком случае, — отмечает доктор Реббард, — он, напротив, прилагает все усилия, чтобы не коснуться ребенка. Проблема в том, что мы имеем дело с обрывками воспоминаний. К сожалению, мисс Хопкинс не в состоянии восстановить полную картину. Она видит полосатый хвост и кричит, потому что боится тигра, когда на самом деле это может оказаться простая домашняя кошка.

У меня приглашенного эксперта нет: даже если бы было время найти его, я не смог бы с ним расплатиться. Последние два дня я просидел над книгами по психиатрии и юриспруденции, пытаясь найти способ загнать эксперта Эммы в ловушку.

Я подхожу к доктору Реббард, держа руки в карманах.

— Зачем Делии фальсифицировать столь болезненные воспоминания?

— Потому что выгода компенсирует боль, — поясняет психиатр. — На этот крючок можно поймать присяжных, и те вынесут ее отцу оправдательный приговор.

— Подавление, если я не ошибаюсь, это выборочное устранение материалов, причиняющих боль, так?

— Да.

— И это бессознательный акт?

— Да.

— Тогда не могли бы вы объяснить механизм диссоциации?

Она кивает.

— Когда человек напуган или ему больно, восприятие существенно меняется. Внимание сосредотачивается на текущем моменте, на выживании. А когда внимание настолько сужено, чувства могут в значительной мере искажаться. Среди примеров можно привести снижение болевого порога, замедление времени и амнезию. Некоторые психиатры считают, что если устранить источник опасности, то воспоминания восстановятся, — добавляет она, — но я к их числу не принадлежу.

— И хотя вы лично в это не верите, диссоциативная амнезия — это все-таки признанное специалистами психическое состояние, не так ли?

— Да.

— Оно даже включено в «ДСМ-IV», библию психиатрической диагностики. — Я облокачиваюсь на стол и зачитываю вслух: — «Диссоциативную амнезию отличает невозможность воспроизвести важные личные данные, обычно травматического или стрессового характера, причем невозможность воспроизведения превосходит масштабы допустимой забывчивости». Это, кажется, вполне подходит к Делии Хопкинс.

— Вы правы.

Я продолжаю читать:

— «Обычно это проявляется в виде обнаруживаемой постфактум лакуны в истории жизни пациента». Опять-таки в яблочко!

— Судя по всему.

— «…в последние годы участились случаи диссоциативной амнезии, связанной с забытыми травмами, перенесенными в раннем детстве». — Я поднимаю глаза от книги. — В этом справочнике перечислены лишь те диагнозы, которые подтверждены многолетними клиническими наблюдениями и эмпирическими данными. Я не ошибаюсь?

— Нет.

— И он пользуется уважением в профессиональной среде?

— Да.

— Вы и сами прибегаете к его помощи, не так ли?

— Да, но в качестве аналитического инструмента, а не юридического. — Она смотрит на меня. — Мистер Тэлкотт, вы знаете, в каком году написана эта книга?

Я, холодея, заглядываю на обложку.

— В тысяча девятьсот девяносто третьем.

— Вот именно. До возникновения моды на подавленную память, которая привела к сотням ложных обвинений в растлении малолетних.

Ой-ой-ой…

— Доктор, скажите, а в чем различие между восстановленным воспоминанием и инициированным?

— Некоторые ученые считают, что память о травмах столь же аномальна, как и сами травмы, а потому, не имея стандартных ассоциативных связей, она задействуется реже и с большим трудом. Исходя из этого они допускают, что некоторые подробности, имеющие отношение к травмам, могут оживить и воспоминания о них.

— Значит, инициированные воспоминания нельзя просто вбить себе, так сказать, в голову. Они на самом деле существуют, просто ждут своего часа.

— Верно.

— Вы не могли бы привести пример?

— Человек может услышать выстрел — и внезапно вспомнить, как много лет назад его отца застрелили у него на глазах.

— Правда, этот сценарий ближе к тому, по которому Делия Хопкинс восстановила свою память?

Психиатр кивает.

— Возможно ли, доктор, что в нашем мозгу существует место, где воспоминания прячутся и готовятся к выходу, какие бы обстоятельства этот выход ни обусловили? Возможно ли, что восстановление памяти — это не процесс созидания, а процесс… поиска?

Это слово, конечно же, напоминает мне о Делии.

— Да, это возможно, мистер Тэлкотт.

Я делаю глубокий вдох.

— У меня все.

Прокурор снова встает.

— Если придерживаться логики мистера Тэлкотта, мисс Хопкинс вспомнила травматичные события своего детства под воздействием некоего стимула — скорее всего, дачи показаний. Тогда разумно будет предположить, что она среагировала бы схожим образом на схожие стимулы.

— Теоретически да, — соглашается доктор Реббард.

— Тогда почему она не вспомнила ничего о похищении? — Эмма делает паузу, в которую я вклиниваюсь с протестом. — У меня все.

Я снова подхожу к доктору Реббард.

— А что, если этот опыт не был травматичным?

— Я не вполне понимаю…

— Что, если Делию не испугало похищение? Что, если она сочла это избавлением от сексуальных домогательств? В таком случае, доктор Реббард, показания ее отца не помогли бы ей восстановить память.

На этот раз доктор Реббард широко улыбается мне.

— Полагаю, вы правы, — говорит она.

Эмма показывает мне фотографии своего сына, когда судья возвращается в зал с готовым постановлением.

— Вопрос заключается в том, можем ли мы забыть то, что случилось, — говорит Ноубл, — и вспомнить то, чего не было и в помине. Это, конечно, тема для ожесточенных дискуссий. Вне зависимости от того, какое решение приму я и что мы сообщим присяжным, в нашей ситуации им будет довольно непросто отделить собственные переживания от обсуждаемых событий. — Он смотрит на Эмму. — Величайшей трагедией этого суда было бы поверить очередному обману из уст Эндрю Хопкинса. И в данных условиях доказательства не заслуживают приобщения к делу. — Потом он поворачивается ко мне. — Я принимаю здесь юридические решения, а не эмоциональные. Черт побери, я уверен, что мое решение тебя, сынок, ничуть не обрадует. Но помни: хотя я и вправе исключить из протокола все, что будет сказано в дальнейшем, я не могу вычеркнуть того, что уже сказано. Может, у вас в Нью-Гэмпшире судьи привыкли юлить, но у нас в Аризоне говорят как есть. И я скажу вам, мистер Тэлкотт, вот что: вы, наверное, считаете, что исход дела зависит от этих сведений, но я полагаю, что вы справитесь и без них.

Он встает и уходит, Эмма следует за ним. Я еще несколько минут сижу в пустом зале. Если бы все было по-старому, я бы сейчас поехал домой и признался Делии, что проиграл слушание. Я бы дословно процитировал ей судью Ноубла и попросил истолковать его слова. Мы бы раскладывали мою речь по полочкам, пока она не всплеснула бы руками и не воскликнула бы: «Это тупик!»

Но она, скорее всего, не придет домой сегодня вечером. И мы по-прежнему в тупике.

ЭНДРЮ

Делия входит в зал последней, дверь за ней запирают. В желтом платье с темными волосами, заколотыми на затылке, она похожа на высокий красивый подсолнух. Мне нужно столько всего ей сказать, но я жду подходящего момента. После суда у меня будет еще один повод извиниться перед ней.

Эрик встает и обращается к жюри.

— Дамы и господа, знаете ли вы, что такое любовь? — вопрошает он. — Любить не значит делать все, чего от тебя ждет любимый человек. Любить — значит делать то, чего он не ожидает. Любить — значит превышать ожидания. Это и следует вменить в вину Эндрю Хопкинсу. И в этом он бы безоговорочно признался. Прокурор будет обсуждать с вами вопросы послушания и выполнения законов. Она будет употреблять слова вроде «похищение». Но в данном случае никто никого не похищал, никто не применял силу А что касается правил — вы сами знаете, что на каждое правило найдутся исключения. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, что буква закона тоже далека от совершенства. — Эрик подходит к скамье присяжных. — Судья скажет вам следующее: если вы считаете, что Эндрю Хопкинс совершил все элементы преступления, и не сомневаетесь в этом, вам следует признать его виновным. Заметьте: вы не «должны», не «обязаны», нет — «вам следует». Почему же судья не приказывает вам? Потому что не может. Вы, присяжные, наделены последним правом карать и миловать.

— Протестую! — вспыхивает Эмма Вассерштайн. — Ваша честь, он говорит присяжным, что они могут аннулировать все обвинения, если им захочется! — возмущается она.

— Знаю, — спокойно соглашается Ноубл. — Но я ничего не могу с этим поделать.

Когда Эрик поворачивается ко мне, на лице его написано искреннее изумление: он, сам, похоже, не надеялся, что ему сойдет это с рук. Он откашливается и снова устремляет взгляд на присяжных.

— Закон требует точности, он осторожен в выборе слов. И порой он умышленно распахивает дверь, ведущую из порядка в здравый смысл. Вы стоите перед выбором, дамы и господа! Подчас выбор совершить непросто. Как непросто было Эндрю, как непросто служителям закона, как непросто, надеюсь, придется вам.

Эмма Вассерштайн до того разгневана, что я ожидаю увидеть искры, летящие из-под каблуков ее туфель.

— Мистер Тэлкотт, по всей очевидности, слишком долго общался со своим клиентом и перенял от него искусство лжи. Он солгал, будто это не похищение, поскольку мистер Хопкинс не задействовал силу. Но ведь никто не спрашивал у Бетани Мэтьюс, хочет ли она уехать. Да, он не заматывал ее изолентой и не бросал в багажник, но этого и не требовалось. Он сказал несчастному, беспомощному ребенку, что ее мать мертва. Заставил поверить, что у нее на свете нет никого, кроме отца. Он причинил этому ребенку столько вреда — с единственной, заметьте, целью: отобрать девочку у родной матери, — что мог бы с тем же успехом заткнуть ей рот кляпом и связать по рукам и ногам. Это были веревки эмоций, а Эндрю Хопкинс — большой мастер в обращении с ними. — Она переводит взгляд на меня. — Но он оказал губительное воздействие не только на жизнь своей жертвы. Этот вздорный, эгоистичный поступок покорежил судьбы двух женщин: Бетани Мэтьюс и ее матери, Элизы, которая двадцать восемь лет прождала возвращения пропавшей дочери. Этот вздорный, эгоистичный поступок даровал Эндрю Хопкинсу многое: дочь, возможность полностью контролировать ее жизнь, свободу и безнаказанность… Но всему приходит конец. — Эмма приближается к скамье присяжных. — Чтобы признать Эндрю Хопкинса виновным, вам достаточно согласиться, что он забрал ребенка, не имея на то права, и применил при этом силу. Эндрю Хопкинс сам заявил под присягой, что он — похититель. Куда уж яснее! Тем не менее, как отметил мистер Тэлкотт, правила не бывают без исключений. По закону, сказал мистер Тэлкотт, вы можете вынести обвинительный приговор, если все условия соблюдены, можете — но не обязаны. Что ж, позвольте заверить вас, что все не так просто, как он пытается представить. — Она подходит к Эрику. — Если бы нам пришлось жить в мире, где эмоции главенствуют над порядком, это было бы не самое уютное место для жизни. К примеру, я могла бы сделать вот это, — Эмма подхватывает портфель Эрика и переносит его к себе на стол, — потому что его портфель мне нравится больше. И если бы мне удалось убедить вас, что у меня имелись веские эмоциональные основания полюбить этот портфель, вы могли бы запросто оправдать мою кражу. — Она снова подходит к Эрику, берет его стакан с водой и выпивает до дна. — Если бы мы жили в мире мистера Тэлкотта, я могла бы пить его воду, потому что я мать новорожденного и мне эта вода нужнее. Но знаете что? В этом мире безнаказанными оставались бы насильники, которым просто захотелось заняться сексом. В этом мире никто не осуждал бы убийц, пришедших в ярость. И в этом мире человек, способный убедить вас, что совершает героический поступок, мог бы красть ваших детей на двадцать восемь лет. — Она делает паузу. — Я живу в другом мире, дамы и господа. И готова поспорить, вы тоже.

Пока присяжные совещаются, мы с Эриком отсиживаемся в конференц-зале. Он приносит из кошерной кулинарии сэндвичи с солониной, и мы молча жуем.

— Спасибо, — говорю я наконец.

Он пожимает плечами.

— Я тоже проголодался.

— Спасибо за то, что защищал меня.

Эрик качает головой.

— Вы не меня благодарите…

Я откусываю еще один кусок.

— Я рассчитываю на тебя. Присматривай за ней.

Он опускает глаза и вдруг откладывает сэндвич в сторону.

— Эндрю, — отвечает он, — мне кажется, это ей придется присматривать за мной.

На оглашение приговора нас вызывают через неполных три часа. Я всматриваюсь в лица входящих присяжных, но не могу считать с них ни одной эмоции. Взгляда моего они избегают. Что это значит: им меня жалко? Или они чувствуют себя виноватыми?

— Подсудимый, встаньте, пожалуйста.

Я вряд ли когда-нибудь столь остро ощущал свой возраст. Опираясь на Эрика, я, хотя и стараюсь выглядеть сильным, встаю с большим трудом. Не в силах больше терпеть, я оборачиваюсь и смотрю на Делию. Ее лицо становится фокальной точкой, а окружающий мир разбивается вдребезги.

— Вы приняли решение? — спрашивает судья.

Рыжая кудрявая женщина кивает.

— Да, Ваша честь.

— Огласите его, пожалуйста.

— В деле «Штат Аризона против Эндрю Хопкинса» мы признаем подсудимого невиновным.

Я смутно понимаю, что Эрик сейчас ликует, что Крис Хэмилтон похлопывает нас по спинам, но мне не хватает воздуха. В следующий момент Делия заключает меня в объятия и прижимается щекой к моей груди. Я крепко обнимаю ее в ответ и вспоминаю слова Эрика, сказанные сразу после заключительной речи. «Это не настоящая линия защиты, — пробормотал он, — но порой приходится довольствоваться малым».

И порой все получается.

Журналисты устраивают потасовку, состязаясь за право первым получить комментарии от Эрика. Толпа расступается, давая дорогу Эмме Вассерштайн. Та пожимает руку Эрику, потом Крису и возвращает Эрику его портфель. И когда она это делает, то на миг замирает и шепчет слова, предназначенные лишь мне одному:

— Мистер Хопкинс, я бы на вашем месте поступила точно так же.

ФИЦ

Я как раз ищу черный ход, чтобы мы смогли ускользнуть незамеченными, когда Делия налетает на меня с объятиями. Я еще не привык к этому. Все здравые мысли и рациональные решения тотчас выветриваются из моей головы, и я просто наслаждаюсь ее теплом.

— Поздравляю! — бормочу я, и ее волосы щекочут мне губы.

— Я хочу сказать Софи! Хочу сказать ей — и сразу же поехать в аэропорт, сесть на первый самолет в Нью-Гэмпшир.

«А что будет дальше?» — думаю я. Делия, окрыленная победой, совсем забыла о проблемах, которые тянут ее к земле. Приятно, конечно, что твой дом не задело атомным взрывом, но придется еще довольно долго очищать двор от обломков.

Как показало время, я не хочу писать историю ее жизни. Я хочу сделать из ее жизни бесконечный сериал.

— Перестань думать, — повторяет Делия совет, который я же дал ей когда-то.

Лучась от счастья, она целует меня — и тут из-за угла выходит Эрик. Она его не видит, эта часть коридора открыта только мне, но, услышав его голос, выпускает меня из объятий.

— Вот оно как, — тихо говорит он, переводя взгляд с Делии на меня. — А я вас искал. Я… — Он качает головой и отворачивается.

— Никуда не уходи! — велю я Делии и бегу за Эриком.

Он останавливается, но по-прежнему стоит ко мне спиной.

— Давай поговорим.

Эрик опускается на корточки. Я присаживаюсь рядом. Язык у меня подвешен неплохо, но сейчас я не могу подобрать ни единого верного слова.

— Я попробую угадать, — начинает Эрик. — Вы не думали, что так получится.

— Ни хрена себе «не думали»! Да я только об этом и думал с тех пор, как вы начали встречаться.

Эрик удивленно смотрит на меня, и вдруг его разбирает нервный смех.

— Я знаю.

— Ты знал?

— Боже мой, Фиц, да твои чувства скрыть сложнее, чем последствия Хиросимы. — Он тяжело вздыхает. — По крайней мере дело я выиграл.

Я смотрю в пол.

— Я, кстати, не думал, что так получится.

— Надо бы хорошенько тебе врезать…

— Попробуй.

— Ага, — кивает Эрик. — Попробую. — Он смотрит мне в глаза. — Если я сам не могу о ней позаботиться, пускай это будешь ты. — Он умолкает, а когда заговаривает снова, голос его словно набухает надеждой. — Я завяжу! — клянется он. — Раз и навсегда!

— Я был бы счастлив.

Эрик все равно останется с нами. Возможно, мы будем видеться реже; возможно, мы будем жить в разных районах города; возможно, какое-то время мы не будем видеться вовсе. Но мы — троица, и никто из нас не согласится расторгнуть этот союз.

На лоб ему падает непослушная прядь, губы расплываются в усмешке.

— Ты уж поосторожнее, — говорит он. — А то я поднаторел в вопросах похищений.

Мы сидим еще какое-то время, хотя сказать больше нечего. Это для меня в новинку — говорить молча, на языке сердца. Я запомню слова Эрика, хотя он не произносит ни слова. Запомню и передам ей.

ДЕЛИЯ

В зале суда остается лишь один человек, не готовый к натиску журналистов. Моя мать, сжав руки, стоит в конце прохода.

— Делия, — говорит она, — я очень за тебя рада.

Замерев всего в футе от нее, я не знаю, что ответить.

— Теперь ты, наверное, полетишь домой, — улыбается она. — Я надеюсь, мы будем поддерживать связь. Может, ты когда-нибудь меня навестишь. Мы всегда тебе рады.

Мы… При одном упоминании о Викторе внутри меня словно захлопывается капкан. Эрик говорит, что мы можем попробовать выдвинуть обвинения, если срок давности еще не истек. Это будет новый суд. И как я ни хочу, чтобы он за все заплатил, забыть об этом я хочу еще больше. Но больше всего я хочу, чтобы мама мне поверила. Я хочу, чтобы она хоть раз в жизни встала на мою сторону.

— Он причинял мне боль, — отваживаюсь наконец сказать я. — Я это помню. А ты нет. Значит, этого не могло быть, верно?

Она качает головой.

— Это не…

— …правда? — договариваю я за нее, и от этого слова у меня становится горько во рту. — Я хотела, чтобы ты была моей мамой. Я так этого хотела!

— Я и есть твоя мама.

Я представляю, что было бы, если бы кто-то посмел коснуться Софи. Плевать, кто бы это был: Виктор, Эрик, кто угодно, — я бы его убила. Вонзила бы ему в сердце сосульку, напустила угарный газ в салон машины. Он бы не смел дышать после того, как притронулся к моей дочери. Я бы придумала, как убить его незаметно, ведь и он пытался незаметно ее убивать.

И если бы Софи пришла рассказать мне об этом, я бы ее выслушала.

В этом я не похожа на свою мать. И за это я ей благодарна.

Когда я снова смотрю ей в глаза, то не чувствую ни сожаления, ни грусти, ни даже боли. Я вообще ничего не чувствую.

— Я бы хотела сказать: «Мамочка, я знаю, что ты старалась…», — говорю я еле слышно. — Но я-то знаю, что это не так.

В детстве то, чего у меня не было, перевешивало все то, чем я располагала. Моя мать — мифическая, вымышленная мать — была одновременно богиней, супергероем из комиксов и вечным источником утешения. Если бы она была рядом, она разрешила бы все мои проблемы, излечила все мои болезни. Мне понадобилось двадцать восемь лет, чтобы признать: я рада, что росла без нее. Не потому, что она могла испортить мне жизнь, как опасался папа, — нет, просто потому, что я не хотела бы видеть, как она портит свою.

Тоска моей матери до того сильна, что, кажется, вот-вот расколет кафель у нас под ногами, а фонтан за спинами под напором ее печали готов переполниться.

— Делия, — говорит она со слезами на глазах, — я стараюсь.

— Я тоже.

Я касаюсь ее руки. Это компромисс. Это прощание. Возможно, мы никогда уже не станем ближе.

Ожидая, пока будут улажены все формальности, мы с Эриком сидим в коридоре тюрьмы Мэдисон-Стрит. Я не придвигаюсь к нему ближе чем на дюйм, даже когда на нас давят соседи. Я стараюсь не прикасаться к нему. Если мы соприкоснемся, я уже не смогу взять себя в руки.

Мы наблюдаем за правонарушителями: проститутки клеятся к надзирателям, бандиты вытирают кровь, пьяницы спят по углам и порой плачут во сне.

— Знаешь, — говорит он через несколько минут, — я, пожалуй, еще какое-то время побуду здесь.

— В тюрьме?!

— Да нет, в Аризоне. Не так уж тут и плохо. К тому же здесь есть по крайней мере один судья, которому я нравлюсь. — Он пожимает плечами. — Крис Хэмилтон предложил мне работу.

— Правда?

— Ага. Сразу после того, как отчитал за то, что я скрывал свой алкоголизм.

— Знаешь, — я опускаю глаза, — дело ведь не в том, что ты пьешь.

— Именно в этом все и дело, — возражает он. — И именно поэтому я тебя люблю. — Он вытаскивает из кармана бумажку с небрежно нацарапанным адресом. — Это ближайшее место сбора анонимных алкоголиков. Пойду туда сегодня вечером.

В глазах у меня закипают слезы.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я. — Но я не могу поднять твою ношу.

— Я знаю, Ди.

— Я сама не понимаю, чего мне сейчас хочется.

— И это я знаю.

— Что я скажу Софи?

— Что я сам так решил. Что так ее маме будет лучше. — Он берет мою руку и по очереди касается пальцев. — Боже мой, если этот проклятый суд чему-то меня и научил, то вот этому: никто не может бросить тебя, пока ты его не отпустишь. А я тебя не отпускаю, Ди. Может оказаться, что однажды ты проснешься и поймешь, что все это время, пока ты якобы двигалась вперед, ты на самом деле возвращалась к истокам. И там, у истоков, я буду тебя ждать. — Он наклоняется и легко целует меня, как будто на мои губы падает перышко. — Я не то чтобы держу тебя, — бормочет он. — Я просто знаю, что ты вернешься.

Поднявшись, он заслоняет солнце. Я вижу только его — и в следующий миг он уходит.

Мы выходим из здания тюрьмы, садимся в машину и выезжаем на трассу. Но вместо того чтобы вернуться к Фицу и Софи, я сворачиваю на первом же повороте и торможу на обочине, подняв облако пыли. Впервые за все это время я позволяю себе взглянуть на отца — взглянуть по-настоящему, не отводя глаз.

Синяки у него на лице заживают, но нос уже не выровнять. Волосы после бритья по-прежнему торчат клочками. Он крепко обхватывает себя за плечи, как будто не знает, как распорядиться простором, и даже когда салон накаляется, не опускает стекло.

— У тебя ко мне, наверное, накопилось немало вопросов, — говорит он.

Я смотрю на бесконечную пустыню. В этой пустыне живут дикие вепри, койоты и змеи. В ней человека подстерегают тысячи опасностей. Да и не только здесь. Каждый день ты рискуешь споткнуться о шланг и впасть в кому, съесть ядовитый гриб и умереть. Безопасность не абсолютна, как бы осторожен ты ни был.

— Ты должен был рассказать мне о Викторе.

Он молчит добрую минуту и задумчиво почесывает подбородок.

— Я бы рассказал, — говорит он, — если бы был уверен, что это правда.

От изумления я не могу пошевелиться.

— Что?!

— У меня не было никаких доказательств, просто я… чувствовал. Я не мог оставить тебя с ним, но и в полицию идти со своими ощущениями было бесполезно.

— А что же ты тогда увидел в окно?

Он качает головой.

— Делия, я не знаю, на самом ли деле я это увидел или просто внушил себе. С течением времени я все чаще задаюсь вопросом, не поспешил ли я с выводами. И мне нужно было верить, что нет, не поспешил, поскольку это оправдывало мое бегство. — Он закрывает глаза. — Как оказалось, если хочешь чего-то достаточно сильно, историю можно переписать по своему усмотрению. И ты сам в это поверишь.

— Ты солгал под присягой? — выдавливаю я из себя.

— Слова просто… сорвались с губ. И после этого — даже когда я понял, что это может спасти мою шкуру, — мне стало очень паршиво на душе. Тогда я подумал, что ты должна меня простить. Я прожил почти тридцать лет в чужом обличье ради тебя. Так что ты могла бы согласиться потерпеть ради меня хотя бы недельку.

Я не рассказываю папе о своих воспоминаниях, так и не прозвучавших в зале суда, воспоминаниях, которые бы подтвердили его давние догадки. Я не знаю, что мне доподлинно известно, а что — порождение моего воображения. Правда не одна, их десятки. Важно, чтобы все они укладывались в одну версию.

Тогда я задаю единственный оставшийся вопрос.

— Зачем ты меня увез?

— Потому что, — просто отвечает мой отец, — ты попросила.

Я сижу на переднем сиденье, упершись ногами в приборную панель. Я закрываю глаза — и лента дороги перестает извиваться у меня перед глазами, и я представляю, что исчезнуть совсем — это очень просто. «Папочка, — прошу я, — давай пока не будем возвращаться домой…»

Когда я открываю глаза, на улице уже идет дождь. По крыше словно барабанят невидимки, и я закрываю окна. А вдруг вся наша жизнь определяется не тем, кому мы принадлежим, и не тем, откуда мы родом, не тем, чего мы хотим, и не тем, что потеряли, а только лишь временем, что уходит у нас на переход из одной точки в другую?..

Я смотрю на отца и задаю ему вопрос, который он задал мне ровно одну жизнь назад.

— Куда бы ты поехал, если бы мог поехать куда угодно?

Он ласково улыбается в ответ. Я еду на восток — к Софи, к дому. Я следую за процессией телефонных столбов, распростерших руки в стороны и марширующих к линии горизонта. Они всегда идут вдаль. Даже когда вы не видите их цели.

Примечания

1

Знаменитая американская фигуристка. — Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Персонаж цикла «Звездные войны».

3

Героиня популярного детского стихотворения, напуганная появлением паука.

4

Ассоциация восьми престижных частных университетов в США.

5

Популярный в 60-е годы комедийный телесериал о говорящей лошади.

6

Несложная настольная игра, в которой игроки должны провести четыре фишки по кругу.

7

В американских школах основы физики, химии и биологии преподаются как общий курс.

8

Дважды президент США, 1885–1889 гг. и 1893–1897 гг.

9

Игра слов: английское fall означает и «осень», и «падение».

10

Писательница, автор популярных книг по кулинарии.

11

Персонаж американского сериала «Семейка Брейди» — домохозяйка, открывшая собственный бизнес.

12

Персонаж сериала «Уолтоны», мать семейства, отличающаяся кротостью и набожностью.

13

Имеется в виду Камилла Косби — жена легендарного комика Билла Косби.

14

Оксюморон (греч. «острая глупость») — термин, обозначающий нарочитое сочетание противоречивых понятий.

15

Легендарный американский автогонщик.

16

Рогипнол — снотворное, запрещенное в США; приобрело дурную славу как средство для соблазнения на первом свидании.

17

Медиа-магнат; в 2003 г. была обвинена в махинациях со страховыми полисами и сопротивлении правосудию; приговорена к пяти месяцам тюремного заключения и еще пяти месяцам домашнего ареста.

18

В американских магазинах генетически модифицированные продукты стоят гораздо дешевле органических.

19

104 градуса по Фаренгейту — это 40 по Цельсию, 102 градуса — 39.

20

Имеется в виду популярная настольная игра «Улика» (Clue), своего рода игровой детектив. Мисс Скарлет — один из персонажей игры, библиотека — одно из мест преступления, ключ — одно из орудий убийства.

21

Эдвард Эстлин Каммингс, американский поэт, требовавший, чтобы его имя и фамилию писали со строчных букв.

22

Эпическая поэма Джона Милтона.

23

Клавишный инструмент, широко распространенный в США.

24

Культовый роман Айн Рэнд, американской писательницы и философа русского происхождения (настоящее имя — Алиса Зиновьевна Розенбаум).

25

Легендарный повар и ведущий популярного гастрономического шоу.

26

Перевод Г. Кружкова.

27

Приспособление для полостного досмотра.

28

Крайне консервативный политик-республиканец, сенатор от штата Северная Каролина.

29

Трент Лотт — сенатор от штата Миссисипи, снискавший дурную славу расистскими заявлениями.

30

Так американцы называют юристов-провокаторов.

Content

Джоди Пиколт
ПОХИЩЕНИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРОЛОГ

I

ДЕЛИЯ

ЭРИК

ЭНДРЮ

ФИЦ

II

ДЕЛИЯ

ЭНДРЮ

ЭРИК

ФИЦ

III

ДЕЛИЯ

ЭЛИЗА

IV

ЭРИК

ЭНДРЮ

V

ДЕЛИЯ

ФИЦ

VI

ЭРИК

ДЕЛИЯ

VII

ЭНДРЮ

ФИЦ

VIII

ДЕЛИЯ

ЭНДРЮ

IX

ЭРИК

ФИЦ

ДЕЛИЯ

X

ЭРИК

ЭНДРЮ

ФИЦ

ДЕЛИЯ

Примечания