Посвящаю Ирусе

Я только ранен,

Вовсе не убит

Мне только полежать

Истечь немного кровью

Потом я поднимусь

И кинусь в бой опять!

Перси «Реликвии» (1765)

Карлей Майкл Джабара

1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны

С благодарностью

В 1997 году мой хороший приятель Джеффри Робертс как-то спросил, почему я не написал книгу о 1939 годе. «Ты именно тот человек, который должен это сделать, — говорил он, — тем более сейчас, когда опубликовано так много документов из советских архивов». Поначалу я сомневался, нужна ли еще одна книга об «умиротворении», коллективной безопасности и начале Второй мировой войны. Ведь есть в конце концов работа А. Дж. П. Тэйлора, которая до сих пор не потеряла своей остроты, исследование Сидни Астера, основанное на документах британского Форин офиса, и вышедший не так давно увесистый том Дональда Камерона Уотта о последнем годе мира, или скорее относительного мира перед войной. Кроме того, я сам уже написал серию статей, посвященных англо-франко-советским отношениям в 30-е годы и накануне войны. И все равно, чем больше я раздумывал над идеей Джеффри, тем больше она меня волновала. В тот момент, когда я взвешивал, стоит ли браться за такой проект всерьез, Ллойд Гарднер познакомил меня с Айвеном Р. Ди, которому план книги понравился, и он вдохновил меня на продолжение работы.

Занимаясь 20-ми годами я дважды побывал с исследовательскими целями в Москве, но в последнюю поездку сотрудники архива российского МИДа не смогли выделить мне достаточно времени для ознакомления с материалами 1938—39 гг. И хотя в любом случае российские архивы можно считать «открытыми» только условно, даже доступные публике документы 1938—41 гг. дают очень много для понимания расстановки сил и превратностей в советской внешней политике того периода. Большинство новых материалов, относящихся к

Заниматься изысканиями для этого труда более десяти лет, со все возрастающей интенсивностью, я смог только благодаря финансовой помощи канадского совета по социальным наукам и гуманитарным исследованиям. Без этой поддержки работа просто не была бы завершена. Точно так же моя работа не смогла бы продвигаться столь успешно без доброжелательной и весьма эффективной помощи архивистов Парижа, Лондона и Москвы. Выражаю свою признательность им всем.

Мои интеллектуальные воззрения начали складываться в 60-е годы, но окончательно оформились под руководством ныне покойного Джона М. Шервуда, который ушел из жизни слишком молодым. Добрые друзья и коллеги — среди которых Джоэль Блатт, Джон С. Кейрнс, Ричард К. Дебо, Уильям Д. Ирвин, Уильям Р. Кейлор, Сэлли Маркс, Джеффри Роберте, Стефан А. Шукер и Роберт Дж. Янг — также очень помогли формированию моих взглядов, зачастую не соглашаясь и споря со мной. С горячей признательностью благодарю их за доброе отношение. Они знают, что я работал над этой рукописью в не самую благоприятную для меня осеннюю пору. Это была нелегкая задача...

М. Дж. К.,

апрель 1999 г.,

Оттава

Предисловие

Эта книга о начале Второй мировой войны. Я не претендую на то, что она явится исчерпывающим исследованием событий 1939 года, она и фокусируется скорее на взаимоотношениях Франции, Британии, Советского Союза и нацистской Германии. И еще сразу должен предупредить читателей, что это не постмодернистская история, в ней нет ничего о семиотике, «пространствах памяти», она не имеет ничего общего с литературным критицизмом. Это исследование о международных отношениях в одной из критических точек двадцатого столетия, основанное на опубликованных и неопубликованных документах и трудах многих историков, как современных, так и тех, что были прежде меня.

Это нелицеприятная история. Она об «умиротворении» и провалах «коллективной безопасности» в Европе перед лицом нацистской агрессии. Об аморальности и слепоте, о негодяях и трусах, и о героях, которые не боялись противостоять общепринятым взглядам своего времени. Некоторые погибли за свои убеждения, другие трудились в безвестности и сейчас почти забыты. Мы все знаем о негодяях, известен нам и кое-кто из героев, но гораздо больше из них — французов, англичан, советских людей — ведомы еще меньше, только специалистам в этой области. В 1939 году они пытались создать альянс Франции, Британии и Советского Союза, который так и не состоялся. Это история об их усилиях, о том фундаменте великого альянса, созданного в 1941 году, уже без Франции, но при участии Соединенных Штатов с целью одолеть дьявольского врага.

Современные историки пытаются глубже проникнуть в суть политики «умиротворения», чем первое послевоенное поколение исследователей,[1] Есть еще мощная когорта канадских, английских и американских историков, которые видели в умиротворении только выражение профашистской и антикоммунистической идеологии, подчеркивая вину британского правительства за неспособность вести энергичную антинацистскую политику.[2] Существует и противоположная позиция, состоящая в том, что британскую внешнюю политику 30-х годов неправильно интерпретировали. Это была не «аморальная игра», посредством которой антигитлеровские, просоветские силы и «антиумиротворители» стравливались с прогитлеровцами, антисоветчиками и умиротворителями.[3] На самом деле, следует аргументация, британское правительство консерваторов проводило взвешенную политику реалистического противодействия усилению нацистской Германии, в которой Советский Союз вовсе не учитывался как решающий фактор или желательный союзник.[4]

Господствующим стало мнение, что у Британии было просто недостаточно политических возможностей. Экономические и стратегические обстоятельства вынудили ее ограничить свое перевооружение в 30-е годы, кроме того нужно было думать еще о безопасности всей Британской империи. Среди потенциальных противников была Япония и британские ресурсы оказались слишком распылены, чтобы обеспечивать необходимую безопасность и в Европе и в Азии. Подобно этому, британская экономика не могла обеспечить общее перевооружение в тех объемах, которые рекомендовали, например, Уинстон С. Черчилль или сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра, а потом главный дипломатический советник Форин офиса. Приоритет отдавался военно-воздушным силам, потом уже флот, а сухопутные силы приходилось ограничивать несколькими дивизиями, которые не[5] В случае войны на суше главный удар и главные потери должна была принять на себя французская армия, и именно это соображение так отравляло существование французским генералам и политикам.

Британское консервативное правительство надеялось избежать войны не столько устрашением, сколько умиротворением. Естественно, во всяком случае по разумению некоторых британских кругов, это слово не имело в те годы такой трусливо негативной окраски, которую приобрело теперь; оно означало разумные усилия, направленные к удовлетворению «законных» притязаний Адольфа Гитлера на пересмотр Версальского договора, который завершил Первую мировую войну. Премьер-министр консерваторов Невилл Чемберлен, например, считал, что Гитлера можно просто «развернуть». Нацистской Германии следовало позволить добиваться своих целей в Восточной и Центральной Европе, в обмен на согласие ограничить усилия на Западе и не тревожить его покоя. Тогда Гитлер мог бы стать более разумным и управляемым. Некоторых консерваторов вообще очень мало заботили соображения о каких-либо пределах, если Гитлер желал насыщаться за счет Советского Союза. Очень открыто выразился по этому поводу один член парламента от консерваторов: «Пусть доблестная маленькая Германия обожрется... красными на Востоке...».[6] В конце концов британские тори надеялись избежать войны, пусть даже цена за это для кого-то на Востоке окажется слишком высокой. Перспектива войны с нацистской Германией требовала сотрудничества с Советским Союзом, иначе англо-французы просто не смогли бы победить. Альянс с Советами гарантировал победу, но ведь он мог также привести к распространению коммунистической революции и советского влияния в Европе. Вот тут на первый план и выходила, как назвал ее Уильям Ирвин «связь война — революция» — поистине навязчивая перспектива для конца 30-х годов.[7]

Та же самая эволюция интерпретаций прослеживается и в оценке французской политики обороны и умиротворения 30-х годов. Марк Блок, который сразу же после французской катастрофы написал книгу «Странное поражение» и погиб от рук нацистских палачей в 1944 году, настаивал на том, что когда в 1939 году началась война, Франция оказалась слишком самодовольной, неподготовленной, плохо организованной и бездарно руководимой. Ее генералы слишком быстро[8] Репе Жиро писал о разделенной Франции, раздираемой идеологическими противоречиями между правыми и левыми, которые парализовали французское правительство.[9] Такой взгляд на французскую политику и общество поддерживается многими современниками, включая кстати и трех советских послов в Париже, которые сменились в течение этого десятилетия.

В качестве более современных нам оценок британской политики можно назвать работы Стефена Шукера, Мартина Александера, Элизабет дю Рео, Уильяма Ирвина и Роберта Янга, который разделяет мнение, что французские лидеры не были такими уж трусливыми и малодушными, как может показаться на первый взгляд. И французское общество не было таким уж декадентским: то, что происходило в 1939 и 1940 гг., и крушение Франции в мае-июне 1940 было военным поражением, естественно катастрофическим, но ничем более. На самом деле, поставленные в такие экономические, политические и военные условия, в которых им приходилось действовать, французские руководители справились с поставленными задачами настолько, насколько это вообще было возможно. В первых рядах таких историков находится С. Шукер, и его статья о рейнском кризисе 1936 года служит ярким примером ревизионистской позиции. Ирвин просто заключает, что «не было никакого упадка, приведшего к 1940 году, это 40-й год привел нас к мнению, что покойная Третья республика находилась в упадке». «Да здравствует умиротворение!» — как высказался недавно по этому поводу Шукер.[10]

И какими бы заметными не были историки, придерживающиеся такого мнения — или его вариаций — мне оно кажется чересчур предрешенным, слишком механистичным и однолинейным. Оно утверждает,

«Ибо мужчины (да и женщины, когда они имеют возможность, каковая в те времена предоставлялась довольно редко) не являются объектами истории — игрушками в руках приливов и течений, законов которых они не могут изменить. Они скорее ответственные субъекты, актеры, которые пишут и переписывают свою роль по мере движения от одного решения к другому или, если не в силах справиться с задачей, передают свой текст кому-то еще. Каждый выбор, любая невозможность этот выбор сделать, толкает их в определенном направлении, и ограничивает возможность дальнейшего выбора. Решения и события — не продукт слепой судьбы и мы не игрушки в ее руках, пока осмеливаемся выбирать. Не в лице каждого, а взятые как целое, французы 30-х не захотели и не смогли решить. Они позволили другим изобрести свою судьбу и вынуждены были расплатиться за это отречение».[11]

Слишком жестко очерченное объяснение путей, которыми шли к войне в 1939 году, также вырывает процесс принятия англо-французских решений из его социального и политического контекста. Главный упор делается на недостаточность золотых запасов, дефляционистскую монетарную политику, неэффективность бюрократической и промышленной структуры и по необходимости медленные темпы перевооружения. Но если взять шире, то слишком уж возбужденной и изменчивой была общеевропейская социальная и политическая обстановка: здесь сталкивались притязания на легитимность фашизма и коммунизма, смешивались вожделения и идеалы, раздирающая ненависть, страх войны и революции и растущая готовность государств прибегнуть к насилию. Это бурлящее окружение также оказало важное влияние на принятие решений.

Недавняя работа Р. А. С. Паркера, например, и моя собственная, предлагают «контрревизионистскую» позицию, которая принимает веберовскую аргументацию и, в моем случае, возвращается к более ранней интерпретации приближения войны. Она исходит из того, что, когда политики говорят, что у них нет выбора, им бросают вызов[12] Но эти другие возможности по необходимости должны были привести к альянсу с Советским Союзом и, вполне возможно, к войне. Именно это и обусловило, что консервативно и антикоммунистически настроенные правящие круги Франции и Британии почти любой ценой хотели этого избежать. В оценке этого морального упадка, сделанной Дюрозеллем и Вебером, антикоммунизм не играет сколь-нибудь заметной роли, а на мой взгляд именно он имел очень важное значение.

Историки часто фокусировали свое внимание на провале англо-франко-советских переговоров и нацистско-советском пакте о ненападении, подписание которого стало ключевым событием 1939 года. Сталин, красный царь, будучи вероломным по своей натуре, обманывал французов и англичан, одновременно договариваясь по секрету с немцами. «Липкая оболочка мошенничества и обмана... обволакивает этот германо-советский пакт о ненападении», — писал граф Биркенхед.[13] С другой стороны, советские историки, такие как В. Я. Сиполс или более ранние западные историки, такие как Намьер, утверждали, что французы и англичане и не собирались серьезно договариваться о чем-нибудь, а просто водили за нос советское правительство.[14] Дональд Камерой Уотт пишет, что такая интерпретация подразумевает элементарную нечестность англо-французских политиков. Именно Советский Союз «уничтожил британские надежды на восточный фронт» против нацистской Германии.[15] А Франция, вновь обретшая политическую самостоятельность после нескольких лет британского засилья, была в особенности заинтересована в альянсе с Советами и подталкивала Британию в этом направлении.[16]

Джеффри Роберте вместе с Камероном Уоттом возражают, что «точка зрения, будто бы британские и французские лидеры руководствовались, в основном, антибольшевизмом, абсолютно не соответствует действительности». Это не новая идея: Кейт Фейлинг еще после войны писал, что британский премьер-министр Невилл Чемберлен вообще не имел идеологических предубеждений.[17] Идеологии, заявляют Кахмерон Уотт и Роберте, были сильной стороной Советов.[18] Противоположное мнение тоже не ново: настроенные против умиротворения консерваторы обвиняли Чемберлена и его окружение в подмене интересов страны своими[19] А. Дж. П. Тэйлор в своих «Предпосылках Второй мировой войны» удачно подметил, что отрицательное отношение Запада к нацистско-советскому пакту о ненападении «родилось из мнений политиков, которые ездили в Мюнхен... Русские, на самом деле, осуществили то, чего надеялись добиться государственные мужи Запада; горечь Запада по этому поводу была горечью разочарования, смешанной со злостью по поводу того, что исповедание коммунистами коммунизма оказалось не более искренним, чем исповедание ими самими демократии».[20] Когда Тэйлор выдвинул этот и другие доводы о советско-западных отношениях, современники не приняли их, полагая, что он намеренно сгустил краски. Не были в то время открыты архивы, которые могли бы подтвердить его аргументы или позволили бы обоснованно их опровергнуть. Но главное, что сейчас мы располагаем существенной частью тех архивных записей, и они подтверждают многие из предположений Тэйлора.

Тэйлор, как и русский историк Рой Медведев, а также политический комментатор Дмитрий Волкогонов, пришел к выводу, что Запад не оставил советскому правительству иного выбора, кроме как заключить пакт о ненападении с Гитлером.[21] Но «некоторые историки, — пишет Габриэль Городецкий, — воспринимают всерьез и неизменное советское утверждение... что Советский Союз подписал этот пакт под давлением обстоятельств, рассматривая его как меньшее из возможных зол».[22] Есть историки, которые полагают, что Сталин вообще изначально предпочитал союз с Германией и все время склонялся к нему, но Робертс и Сиполс считают, что советское движение к пакту о ненападении было просто результатом неопределенности положения и пассивности. Советская политика была плохо продуманной и привела к вызванному страхом кардинальному изменению курса, происшедшему в течение двух недель в августе 1939 года.[23] Однако неизменным в их аргументации остается положение, что нацистско-советский пакт явился скорее результатом провала англо-франко-советских переговоров нежели этого поворота.

В этой и предыдущей работах я возвращаюсь к предложенному ранее объяснению провала англо-франко-советских переговоров: сущность его состоит в том, что попыткам англо-французов заключить военное соглашение с Советским Союзом препятствовал идеологический антикоммунизм. Отклонение англо-французами многочисленных[24] Советское правительство, все время порицавшее Францию и Британию за «умиротворенчество» теперь взяло на вооружение ту же самую политику и по тем же самым причинам. И если уж «ревизионисты» так горячо ратуют за англо-французскую политику умиротворения, то почему бы им не сделать того же в отношении ее советского эквивалента?

И, наконец, желание понять динамику событий и возможные альтернативы опять заставляет нас обратить внимание на критиков англо-французского умиротворения. Еще тогда они явились своеобразными Кассандрами, гонимыми как ненавистники Германии, несговорчивые отрицатели и нагнетатели дурного настроения, проводники коммунистической революции. Они говорили, что от нацистов Германии исходила опасность войны и единственной возможностью обуздать или победить ее было формирование широкого антинацистского альянса. В этом списке прорицателей: Роберт Ванситтарт, Черчилль, Лоуренс Коллье — один из подчиненных Ванситтарта, Максим Максимович Литвинов — советский нарком иностранных дел, французская журналистка Женевьева

Предисловие к русскому изданию

Эта книга о непосредственных причинах Второй мировой войны и, в частности, о провале антинацистского альянса между Францией, Великобританией и Советским Союзом в 1939 г., а также о переговорах Советского Союза и нацистской Германии по подписанию пакта о ненападении 23 августа 1939 г. Многие могут подумать: старые вопросы, старая история. Красный царь Сталин действительно хотел сделки с Гитлером, обманывая французское и британское правительства. И, конечно, Виктор Резун, он же Суворов, и его сторонники утверждают, что Сталин обманывал и Гитлера, желая начать войну против него в 1941 г., до того как нацистская Германия первой нанесла свой удар 22 июня 1941 г. Израильский историк Габриель Городецкий убедительно опроверг Суворова, и я думаю, что и другие обширные западные аргументы о том, что война 1939 г. была сталинской ошибкой, должны быть отвергнуты.

Конечно, советское правительство и советские историки упорно оспаривали западный взгляд на то, кто был ответственным за провал англо-франко-советского «великого» альянса в 1939 г. Но кто на западе будет верить советскому правительству или советским историкам? После распада Советского Союза в 1991 г. даже русские повернулись против себя, своей истории, достижений советского периода. А еще история — запутанное дело, полное расхождений и сложностей. Ясность и правда не всегда то, что предстает на первый взгляд. История тоже политизирована. В постсоветской России стало популярным очернять Советский Союз, потому что

Так, вы можете быть удивлены тем, что в течение межвоенных лет советская внешняя политика была прагматичной и созидательной. Комиссариат иностранных дел (Наркоминдел) управлялся талантливыми, тонкими, знающими много языков дипломатами, среди них Г. В. Чичерин, М. М. Литвинов, Л. Б. Красин, X. Г. Раковский, Н. Н. Крестинский, И. М. Майский. Они добивались падения изоляции Советского Союза от Запада путем торговых и партнерских, если не дружеских, политических взаимоотношений. «Принимайте нас такими, какие мы есть, — говорили советские дипломаты, — и мы примем вас такими, какие Вы». Западные силы, в особенности, Великобритания, Франция и Соединенные Штаты Америки, не были готовы к договору с Советским Союзом на таких условиях.

Слабые западно-советские отношения в 20-х годах были плохой основой для построения антифашистского альянса в 30-х. Отдавая должное Советскому Союзу, надо сказать, что его дипломаты были, тем не менее, среди тех, кто предугадал нацистскую угрозу европейской безопасности. М. М. Литвинов, народный комиссар иностранных дел в 30-е годы, стал ведущим советским борцом за коллективную безопасность. Он был прагматиком, кто-то скажет русским Талейраном, который служил интересам Российского государства. Еще раз Франция и Великобритания отвергли предложения советских мирных инициатив по сотрудничеству, даже когда стоял вопрос жизни или смерти. Англо-французское умиротворение Германии подорвало авторитет Литвинова в стране. Австрия была захвачена в марте 1938 г., а Чехословакия поделена на части в Мюнхене в сентябре. Советский цинизм вкупе с французским и британским достиг своего апогея. Коллективная безопасность была окончательно подорвана. Только решающая смена англо-французской политики могла остановить развитие событий, но даже в 1939 г. французское и британское правительства стеснялись создать антинацистский альянс с Советским Союзом.

А еще среди этих трагических событий российские читатели узнают о замечательных мужчинах и женщинах, как советских, так и западных, защищавших Европу от нацистской агрессии. Мы должны помнить их, также как мы помним солдат, которые воевали и погибли

С тех пор как английское издание этой книги вышло в свет, я вернулся в Москву для дальнейших поисков в архивах. Ничего опровергающего первое издание я не нашел, и ничего не было опубликовано, после того как я написал последние строки в апреле 1999 г. Новые исследования только укрепили мои убеждения. Старый английский историк А. Дж. П. Тейлор однажды написал, что он не был «беспристрастным историком». «Я предпочитаю правду», — сказал он. Что касается меня, я не имею симпатий равно как к беспристрастию, так и к правде, хотя я отваживаюсь поверить в то, что российские читатели найдут в книге свежие факты о причинах Второй мировой войны.

Майкл Дж. Карлей,

сентябрь 2004 г.,

Акрон, Огайо, США

Главные действующее лица драмы

Шарль Альфан — французский посол в Москве в 1933—1936 гг.

Георгий А. Астахов — советский поверенный в делах в Берлине в 1938—1939 гг.

Луи Барту — французский министр иностранных дел в 1934 г.

Р. А. Батлер — парламентский заместитель министра иностранных дел британского Форин офиса в 1938—1940 гг.

Юзеф Бек — польский министр иностранных дел в 1932—1939 гг.

Эдуард Бенеш — президент Чехословакии в 1935—1938 гг.

Леон Блюм — депутат в 1919—1940 гг., лидер французской социалистической партии, французский премьер в 1936—1937 гг. и в 1938 г.

Стэнли Болдуин — британский премьер-министр в 1935—1937 гг.

Жорж Бонне — французский министр иностранных дел в 1938—1939 гг.

Сэр Роберт Гилберт Ванситтарт — постоянный заместитель министра иностранных дел в 1930—1937 гг., главный дипломатический советник министра иностранных дел в 1938—1941 гг.

Климент Е. Ворошилов — маршал, советский нарком обороны в 1925—1940 гг.

Жозеф Виемен — генерал, начальник французского генерального штаба в 1938 г.

Эрнст фон Вайцзеккер — статс-секретарь германского министерства иностранных дел в 1938—1943 гг.

Сэр Хорас Вильсон — главный советник британского премьер-министра Чемберлена в 1937—1940 гг.

Морис Гамелен — генерал, начальник французского генерального штаба в 1938—1939 гг., главнокомандующий французской армии в 1939—1940 гг.

Эдвард Фредерик, лорд Галифакс — лорд-председатель Британского совета в 1937—1938 гг., министр иностранных дел в 1938—1940 гг.

Сэр Невилл Гендерсон — британский посол в Берлине в 1937—1939 гг.

Адольф Гитлер — фюрер и канцлер Германии в 1933—1945 гг.

Эдуард Даладье — французский премьер в 1938—1940 гг., министр по военным вопросам и обороне в 1936—1940 гг., министр иностранных дел в 1939—1940 гг.

Ивон Дельбос — французский министр иностранных дел в 1936—1938 гг.

Жозеф Думенк — генерал, глава французской военной миссии в Москве в 1939 г.

Сэр Реджинальд Планкет Эрнль эрл Дракс — адмирал, глава британской военной миссии в Москве в 1939 г.

Жюль Жаннени — председатель французского сената в 1932—1940 гг.

Энтони Иден — британский министр иностранных дел в 1935—1938 гг. и в 1940—1945 гг., министр по делам доминионов в 1939—1940 гг.

Сэр Александр Кадоган — постоянный заместитель министра иностранных дел Британии в 1938—1945 гг.

Жорж Клемансо — французский премьер в 1917—1920 гг.

Лоуренс Коллье — глава северного департамента британского Форин офиса в 1935—1942 гг.

Робер Кулондр — французский посол в Москве в 1936—1938 гг. и в Берлине в 1938—1939 гг.

Николае Петреску-Комнин — румынский министр иностранных дел в 1938 г.

Шарль Корбен — французский посол в Лондоне в 1933—1940 гг.

Сэр Стаффорд Криппс — британский посол в Москве в 1940—1942 гг.

Сэр Говард Уильям Кеннард — британский посол в Варшаве в 1935—1939 гг.

Камил Крофта — чешский министр иностранных дел в 1938 г.

Эйрик Лабонне — французский посол в Москве в 1940—1941 гг.

Пьер Лаваль — французский министр иностранных дел в 1934—1936 гг., в 1935—1936 гг. — премьер.

Алексис Леже — генеральный секретарь французского министерства иностранных дел в 1933—1940 гг.

Максим Максимович Литвинов — нарком иностранных дел в 1930—1939 гг.

Дэвид Ллойд Джордж — британский премьер-министр в 1916—1922 гг., в 1931—1945 гг. — независимый член парламента от либералов.

Юлиуш Лукасевич — польский посол в Париже в 1938—1939 гг.

Иван Михайлович Майский — советский полпред (посол) в Лондоне в 1932—1943 гг.

Жорж Мандель — председатель администрации Клемансо в 1917—1919 гг., в 1920—1940 гг. — депутат, в 1934—1936 гг. и 1938—1940 гг. — член французского кабинета.

Ян Масарик — чешский представитель в Лондоне в 1938 г.

Алексей Ф. Мерекалов — советский посол в Берлине в 1938—1939 гг.

Вячеслав Михайлович Молотов — фигура номер два после Сталина, в 1930—1941 гг. — председатель Совета народных комиссаров, в 1939—1949 гг. — нарком, затем министр иностранных дел.

Бенито Муссолини — глава итальянского правительства и премьер-министр в 1922—1943 гг.

Поль-Эмиль Наджиар — французский посол в Москве в 1939—1940 гг.

Леон Ноэль — французский посол в Варшаве в 1935—1939 гг.

Стефан Осусский — чешский представитель в Париже в 1938—1939 гг.

Огюст-Антуан Паласс — полковник, французский военный атташе в Москве в 1938—1939 гг.

Жозеф Поль-Бонкур — французский премьер в 1932—1933 гг., министр иностранных дел в 1932—1934 гг., в 1932—1934 гг. и в 1938 г. — член французского кабинета (неоднократно).

Жан Пайяр — французский поверенный в делах в Москве в 1931—1940 гг.

Владимир П. Потемкин — советский посол в Париже в 1935—1937 гг., заместитель наркома иностранных дел в 1937—1939 гг.

Поль Рейно — французский министр юстиции в 1938 г., финансов в 1938—1940 гг., в 1940 г. — премьер.

Йоахим фон Риббентроп — министр иностранных дел Германии в 1938—1945 гг.

Сэр Орме Гартон Сарджент — помощник заместителя министра иностранных дел британского Форин офиса в 1933—1939 гг., в 1939—1946 гг. — заместитель товарища министра.

Сэр Джон Саймон — британский министр внутренних дел в 1935—1937 гг., в 1937—1940 гг. — министр финансов.

Сэр Уильям Сидс — британский посол в Москве в 1939 г.

Иосиф В. Сталин — генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза в 1922—1953 гг.

Оливер Стэнли — президент британской торговой палаты в 1937—1940 гг.

Уильям Стрэнг — начальник главного департамента британского министерства иностранных дел в 1938—1939 гг., в 1939 г. — специальный представитель в Москве, в 1939—1943 гг. — помощник заместителя министра иностранных дел.

Яков З. Суриц — советский посол в Париже в 1937—1940 гг.

Женевьева Табуи — французская журналистка.

Сэр Эрик Фиппс — британский посол в Берлине в 1933—1937 гг. и Париже в 1937—1939 гг.

Роберт Хадсон — секретарь британского министерства внешней торговли в 1937—1940 гг.

Оливер Чарльз Харви — постоянный личный секретарь британского министра иностранных дел в 1936—1939 гг., сотрудник британского посольства в Париже в 1940 г.

Сэр Сэмюэл Хор — британский министр иностранных дел в 1935 г., первый лорд адмиралтейства в 1936—1937 гг., министр внутренних дел в 1937—1939 гг., в 1939—1940 гг. — лорд-хранитель королевской печати.

Альфред Эрнль, лорд Чатфилд — британский министр по вопросам координации обороны в 1939—1940 гг.

Невилл Чемберлен — министр финансов в 1931—1937 гг., британский премьер-министр в 1937—1940 гг.

Сэр Генри Ченнон — член парламента в 1935—1958 гг., парламентский секретарь заместителя министра иностранных дел (Р. А. Батлера) в 1938—1941 гг.

Уинстон С. Черчилль — член парламента, первый лорд британского адмиралтейства в 1939—1940 гг., в 1940—1945 гг. — премьер-министр.

Аретес Акерс-Дуглас лорд Чилстон — британский посол в Москве в 1933—1938 гг.

Камилл Шотан — член французского кабинета министров, в 1937—1938 гг. — премьер.

Виктор-Анри Швайсгут — генерал, заместитель начальника французского генерального штаба в 1935—1937 гг.

Карл Шнурре — глава департамента экономической политики министерства иностранных дел Германии в 1938—1945 гг.

Фридрих Вернер фон дер Шуленбург — германский посол в Москве в 1934—1941 гг.

Уолтер Эллиот — британский министр здравоохранения в 1938—1940 гг.

Эдуард Эррио — депутат в 1919—1940 гг., лидер французской радикальной партии в 1919—1936 гг., в 1926—1936 гг. — министр кабинета, премьер в 1932 г., в 1936—1940 гг. — председатель палаты депутатов.

Фрэнк Эштон-Готкин — экономист британского Форин офиса в 1938—1939 гг.

Глава ПЕРВАЯ

«Длинный список разочарований»

1

В конце 1937 года, когда предпоследний кризис предвоенного периода уже готов был разразиться над Европой, советский нарком иностранных дел Максим Литвинов встретился с французским послом в Москве Робером Кулондром, чтобы обсудить европейскую ситуацию. Оба предвидели впереди грозные опасности и оба сожалели о не лучшем состоянии государственных отношений между двумя странами. Слишком много было промахов в советско-западной кооперации против нацистской Германии. Это был «длинный список разочарований», отметил Литвинов, а советское правительство ожидало лучшего.[1] Несколькими месяцами позже французское посольство в Москве не смогло выразить этого красноречивее, чем сам нарком.

«Советское правительство продолжает придерживаться принципов, которые не переставало отстаивать на протяжении всех последних лет: силам, которые хотят сохранить мир, необходимо образовать коалицию, организоваться, чтобы преградить путь агрессорам. Московская Кассандра продолжает призывать к энергичным действиям, с которыми нельзя медлить ни часу, но она видит, что никто не прислушивается к ее словам и чувствует, что никто им не доверяет, поэтому голос ее мало-помалу становится слабее, а тон все более горестным».[2]

Нацистская Германия угрожала как Франции, так и Советскому Союзу. Они могли либо выступить вместе, в союзе с Британией, либо пасть поодиночке. Литвинов и Кулондр были противниками умиротворения Германии и сторонниками коллективной безопасности. Но беда и загадка 30-х годов заключалась в том, что они, как и многие им подобные, прекрасно понимая опасность, которая угрожала Европе, все же не смогли предотвратить катастрофы. В этом и заключалось проклятие Кассандры.

2

Оно и привело к году 1939-му. Но начался он все же лучше, чем закончился. В январе, всего четыре месяца спустя после подписания Мюнхенского соглашения, французское и английское правительства медленно приходили к пониманию, что уступками умиротворить нацистскую Германию было невозможно и обуздать ее могла лишь военная сила. Этому процессу прозрения очень способствовала оккупация немцами в марте остатков Чехословакии. Весной 1939 года начались англо-франко-советские переговоры с целью создания антигерманского альянса. Это было последним шансом остановить германскую экспансию. Невероятно, но французское и британское правительства так и не смогли решиться на этот союз. Переговоры не увенчались успехом и в августе Советский Союз подписал пакт о ненападении с нацистской Германией. Это был ошеломивший всех разворот: два архиврага, которые годами громоздили горы клеветы друг о друге, внезапно уладили все свои разногласия. Англо-французы обвинили русских в лицемерии и двурушничестве, в то время как советское правительство возражало, что ни Франции, ни Британии упрекать Советский Союз в двойной игре.

Для британского и французского правительств провал переговоров с Советами был огромной политической неудачей. В 1939 году, а на самом деле с тех пор как нацисты пришли к власти в 1933-м, Советский Союз был ключом к европейскому миру и безопасности. «Неплохо бы помнить, — отмечал в начале 1939 года сэр Роберт Ванситтарт, тогдашний главный советник по дипломатическим вопросам Форин офиса, — что в последней войне, из которой мы едвани единого шанса выжить, если бы не Восточный фронт. Да и то она едва избежала разгрома» (курсив взят из оригинала).[3] Красная армия была многочисленной и хорошо оснащенной, и у Советского Союза были огромные естественные ресурсы. С Россией на своей стороне англо-французы без всякого сомнения нанесли бы поражение нацистской Германии. Без России они оказывались перед лицом смертельной опасности. Как же могли французское и английское правительства упустить последний шанс предотвратить катастрофу?

1 сентября нацистская Германия вторглась в Польшу, двумя днями позже Британия и Франция объявили ей войну. Британские доминионы вскоре последовали примеру Лондона. Топкие нити, которые удерживали европейские державы от соскальзывания в войну, внезапно оборвались. «Надежды на благоразумие растаяли», как сказал В. X. Оден; завыли противовоздушные сирены и на мрачноватый, ненадежный полумир 30-х упали черные завесы светомаскировки. В Европу вновь, всего лишь через двадцать лет после окончания последней войны с Германией, пришла война. Как это могло случиться? «Невыразимый запах смерти корежит сентябрьскую ночь», — продолжается оденовский стих. Но 1939-й был только началом катаклизма, в котором сгинули ужасной, бесполезной смертью десятки миллионов. Были забыты гуманизм, культура, милосердие. Эта война переросла во вселенскую схватку, в которой добро противостояло абсолютному злу. «За тех, кто уже мертв и за тех, кто будет следующим!» — такие тосты выкрикивали в пабах пилоты королевских военно-воздушных сил.

Редко цели конфликта бывали столь ясно очерчены, хотя временами некоторые не видели смысла в таких ясно выраженных условиях. После разгрома Польши война в Европе стала бутафорской. Нудная война, называли ее другие, и это тоже не вносило ясности в ее крестоносные цели. Естественно, когда вы стреляете в противника, он вам отвечает. Но Франция и Британия были не готовы к настоящим военным действиям и не желали их провоцировать. В конце ноября 1939 года схватка внезапно разгорелась на периферии, когда Советский Союз атаковал Финляндию и началось то, что оказалось короткой, но кровопролитной Финской войной. Консерваторы во Франции и

3

Для многих британских тори и французских консерваторов кооперация с Советским Союзом никогда не была приемлемой альтернативой. До 1939 года фашизм или нацизм не воспринимались как абсолютное зло, хотя такая форма правления и пользовалась дурной репутацией. Наоборот, фашизм был эффективным оружием против коммунизма и социализма, барьером для экспансии большевизма за пределы Советского Союза. Русская революция 1917 года на какое-то время потрясла основы европейского капитализма. В 1919 году большевики объявили о создании коммунистического интернационала, Коминтерна, и его целью провозгласили осуществление мировой социалистической революции. Современный Запад рассудил и ответил на это таким образом: на предвыборных плакатах правых партий и на первых страницах газет появились смуглолицые большевистские террористы, сжимающие в кривых, окровавленных зубах ножи, готовые на классовый передел и убийство. Большевики угрожали европейской цивилизации, убивали невинных, насиловали и угоняли в рабство женщин, попирали все на своем безжалостном, бесчеловечном стремлении к коммунизму. Индивидуальность, собственность, благосостояние, свобода — все это грозило исчезнуть под большевистским ножом. Советская национализация частных капиталовложений в 1918 году и денонсация царских иностранных долгов, которые исчислялись миллиардами, ударили в самое сердце капитализма.

Угроза была столь серьезна, что союзные силы взяли Советскую Россию в блокаду, наладили тайные связи с ее внутренними врагами и послали войска, чтобы остановить большевистскую опасность. У союзников не было сил подавить революцию, но они никогда с нею не

Таким образом, большинство советских дипломатических инициатив не достигало цели, хотя торговля продолжала развиваться. В 1927 году произошел разрыв англо-советских дипломатических отношений, а чуть позже были почти разорваны отношения и с Францией. Потом наступило некоторое улучшение и в 1929 году Британия восстановила дипломатические отношения. Но старая вражда осталась, мучил и жег страх перед социализмом. Временами поднималась на щит и использовалась красная угроза: в 1924 году английскими консерваторами во время предвыборной кампании, в 1919, 1928 и 1936 годах во Франции. В Соединенных Штатах красная угроза тоже служила верой и правдой. Кроме того, американское правительство после 1919 года совсем отошло от европейской политики и до 1933 года вообще отказывалось признавать Советский Союз. В период между войнами главными антагонистами Советского Союза на Западе были Франция и Англия.

Читатели могут задать вопрос, что общего между вышесказанным и 1939 годом, а также началом Второй мировой войны. Большинство историков ассоциируют холодную войну с периодом после 1945 года и с великой борьбой за гегемонию между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Всем известными составляющими послевоенной холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах холодной войны не было ничего нового. Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики. Межвоенный антикоммунизм стал серьезным препятствием для достижения англо-французской и европейской безопасности, особенно в 30-е годы. Кто был «врагом номер один», кто был главной угрозой европейскому миру — Германия или Советский Союз?

Политики и государственные деятели регулярно задавались этим вопросом в годы между войнами. Франция, которая, не имея Ла-Манша, чтобы защитить себя, была стратегически наиболее уязвима и понесла бы в еще одной войне с Германией наиболее тяжелые потери. Сама география принудила Францию стать перед этим кардинальным вопросом раньше других. Уже в начале 20-х годов центристская радикальная партия, в особенности, один из ее лидеров Эдуард Эррио, выступали за более тесные взаимоотношения с Советским Союзом, чтобы восстановить баланс европейских сил и обуздать набирающую силу Германию. На первый взгляд невозможно понять, с чего бы это Эррио делаться сторонником франко-советского сближения. Он находился в самом центре французской политики; буржуазный, добродушный, эпикуреец до мозга костей, мэр Лиона и лидер радикальной партии в палате депутатов. Едва ли похож на сурового каменноликого упрямца, готового рисковать своей комфортабельной жизнью и политической репутацией, оправдывая прошлые обиды, нанесенные большевиками и выступая в конечном счете за тесное франко-советское сотрудничество. Просто с его точки зрения было важно возобновить хорошие отношения с Россией. До 1914 года Франция была союзницей царской России, и этот альянс сыграл очень важную роль, позволив Франции успешно сдерживать германские армии на начальном этапе Первой мировой войны. С точки зрения Эррио восстановление

4

Сначала приход Гитлера к власти в январе 1933 года дал ответы на некоторые из вопросов о том, кто теперь являлся большей угрозой для европейского мира и безопасности. В 1933 году Советский Союз, который поддерживал очень деловые, если не сердечные отношения с постверсальской веймарской Германией, пересмотрел свою внешнюю политику. При Литвинове советское правительство возобновило усилия по улучшению отношений с Западом. В 20-е годы Литвинов был заместителем наркома, а в 1930 году стал наркомом иностранных дел. Это был старый большевик, который бегал с царской каторги, выпускал нелегальные газеты, закупал оружие и отмывал нелегальные большевистские деньги. Он десять лет провел в английской эмиграции, женился на англичанке, прекрасно знал Запад и говорил на нескольких европейских языках. Как бы противореча западным карикатурам, изображавшим звероподобного, похожего на убийцу большевика, Литвинов был круглолицым, небольшого роста человеком, даже можно сказать коротышкой с обаятельной, неотразимой улыбкой и прекрасно развитым чувством юмора. Среди своих товарищей его любовно называли Папаша. Но в делах государства он был твердым, беспристрастным мастером переговоров, демонстрирующим острый ум и еще более острый язык, при этом гибким, готовым к сделке и компромиссу, если это служило интересам его страны. Он старался держаться в стороне от советской внутренней политики, что — в сочетании с везением — наверное и спасло его от сталинских чисток, и ненавидел Коминтерн, который постоянно вмешивался в его налаженные отношения с Западом. Его кредо было простым: мир и безопасность для Советского Союза, торговля с Западом и дешевые кредиты, чтобы восстанавливать и развивать советскую экономику. Западных дипломатов иногда[4]

На протяжении многих лет, особенно вначале, когда советское государство боролось за свое выживание, Литвинов, по воспоминаниям Р. А. Липера (чиновника британского Форин офиса и одного из первых посредников между Британией и Советской Россией), подвергался «бесчисленным нападкам и оскорблениям», но «за исключением нескольких случайных вспышек, я всегда находил его добродушным и вполне здравым в суждениях. Он всегда был настолько честен и естественен, насколько позволяли обстоятельства».[5] Литвинов испытал в своей жизни немало разочарований и политических неудач, но самой большой из них оказался провал его усилий создать антинацистскую коалицию. В своих отношениях с западными дипломатами он не особенно скрывал свое довольно циничное к ним отношение, не стеснялся выражать сомнения и применять обескураживающие приемы, но с такой же быстротой воспринимал все полезное и упорно добивался своей цели. Ясность его видения в том, что касалось нацистской опасности, была сродни черчиллевой, если не превосходила ее, хотя доказательства этого читателям сих строк будет получить гораздо труднее. Как и все антиумиротворители, Литвинов отличался выдержкой и характером. У него хватало мужества не только защищать непопулярное дело, каковым было дело сопротивления нацизму — а оно оставалось таковым не только до 1939, но даже и в 1940 году — но и постоянно преодолевать страх, что то самое правительство, которому он служил, может не только арестовать, но и уничтожить его. Рассказывали, что он спал с револьвером под подушкой, чтобы встретить сталинскую охранку. Но применить револьвер так никогда и не пришлось, хотя он признавался французскому послу в феврале 1939 года, что выполнять свою работу и служить своей стране в удушающей атмосфере сталинских чисток было чрезвычайно трудно.[6] Литвинов является столь важным действующим лицом событий, приведших в 1939 году к войне, что вполне заслуживает читательского внимания и уважения.

Литвинов стал наиболее заметным советским сторонником новой политики, которую назвали «коллективной безопасностью». Мир, как он утверждал, был неделим. И если ему угрожают в одной части Европы, это значит, что подвергается опасности общеевропейский мир. Главным врагом для всех, не уставал повторять он, была перевооружавшаяся с головокружительной скоростью нацистская Германия, а Гитлер, боготворивший войну, все проблемы был склонен решать военным путем. Литвинов неоднократно заявлял, что единственным способом обеспечить европейскую безопасность, было создание под руководством Франции, Британии и Советского Союза коалиции государств, готовых сдержать нацистскую агрессию, или, если не поможет сдерживание, применить военную силу. Пока Германия управляется нацистами, говорил Литвинов в 1934 году, она будет оставаться «сумасшедшей собакой, которой нельзя доверять, чьи амбиции и соглашения с которой могут контролироваться только кольцом решительных соседей». Война, утверждал он, неизбежна, если не обуздать нацистскую Германию.[7]

Слова Литвинова находили сторонников и среди некоторых британских и французских официальных лиц и политиков, которые тоже видели опасность. Ванситтарт, постоянный заместитель британского министра иностранных дел вплоть до конца 1937 года, называл сторонников альянса с Советами «реалистами», которые признавали, что главная опасность исходит от нацистской Германии. Во второй половине 30-х годов известным сторонником улучшения отношений между Британией и Советским Союзом стал Черчилль, бывший прежде «твердолобым» антикоммунистом, полным решимости уничтожить «болши». Он не стал лучше относиться к коммунизму, но утверждал, что тот был меньшим злом для Британии, чем нацизм. Другие реалисты тоже били в набат. «За границей снова завелся бешеный пес, — предупреждал А. С. Темперли, делегат от Британии на женевских переговорах по разоружению весной 1933 года. — И мы должны решительно сплотиться, чтобы или безоговорочно уничтожить его, или добиться по крайней мере его изоляции, пока болезнь не будет вылечена».[8] Забавно, если литвиновский образ «бешеного пса» был почерпнут именно из британских источников.

Ванситтарт или «Ван», как его называли достаточно близкие люди, был самым последовательным и наиболее мужественным из той небольшой[9] Поэтому Иден и хотел от него избавиться.

Ванситтарт стремился проводить политику реализма, не заводя постоянных друзей или постоянных врагов и ставя превыше всего интересы Британии. Он не любил большевиков, но научился терпеть их и даже одобрял сотрудничество с ними, когда нацистская Германия стала угрожать Европе. По мере развертывания событий 30-х годов он все более подозрительно относился к немцам и ненавидел нацистов. Годы уступок требованиям Гитлера, неоднократно утверждал он, создали Британии репутацию ослабленной второстепенной державы. Он верил, что только мощь державы рождает международное уважение и дает верных союзников, в то время как ее недостаток ведет к ущемлению британских интересов и к изоляции. В середине 30-х, когда британское правительство совсем не спешило перевооружать армию и отказывалось воспринимать нацистскую опасность настолько же серьезно, как и он, Ванситтарт проявил большую горячность. Из-за этого он и нажил себе серьезные неприятности в отношениях со своими начальниками-консерваторами.

Ванситтарт сумел воспитать из некоторых сотрудников Форин офиса верных последователей своего дела, его «ребят», как называли их иногда. Среди них можно назвать Ральфа Вигрэма и Лоуренса Коллье. Вигрэм безвременно умер в конце 1936 года, а Коллье стал главной «рапирой» Ванситтарта в деле ускорения советско-британского сближения и противостояния политике бесконечных уступок нацистской Германии. Это не пошло на пользу их карьере. Но они наверняка считали — если думали об этом вообще, — что безопасность страны была гораздо важнее их собственной карьеры.

В отношении нацистской опасности Ванситтарт был всегда прямолинеен, а это качество не очень приветствуется политиками. «Нынешний режим в Германии, — говорил он, — обязательно развяжет новую европейскую войну, как бывало не раз, стоит ему почувствовать себя достаточно сильным».[10] Но очень немногие в Британии прислушивались к его словам, а даже когда прислушивались, принимались обвинять его в паникерстве, самонадеянности и чрезмерной враждебности к нацистской Германии. Его отчеты в материалах Форин офиса, подписанные характерным размашистым «R», кажется до сих пор дрожат от негодования и тревоги за свою страну.

«Я делал все возможное, — писал Ванситтарт в своих мемуарах, — но это оказалось не так уж много».[11] Он недооценивал свои усилия. Он сделал ровно столько, сколько было в силах государственного служащего, чтобы предупредить об опасности, грозившей его стране. «С каждым месяцем, — писал он в 1935 году, — я получаю все больше свидетельств, которые подтверждают мои подозрения и все больше убеждают меня в конечных целях германской политики. Думаю, скоро они будут ясны всем, кроме предубежденных и слепых».[12] Или в 1936 году: «...какие бы необоснованные надежды мы ни питали на будущее, реалии сегодняшнего дня вселяют мало оптимизма. Нынешняя Германия не собирается оставаться в пределах существующих границ...» Герр Гитлер уверял нас в своей «дружбе и самых сердечных намерениях, но никаких действий за этим... не последовало», отмечал Ванситтарт. «Обещанного "завтра", как известно, три года ждут. И это завтра не наступит никогда...».[13]

Ванситтарт пытался возродить альянс с Италией и Россией, который существовал в годы Первой мировой войны. И то, что Италия была фашистской, а Россия коммунистической, ничего не значило,[14]

Пытаясь проводить свою политику, Ванситтарт начал регулярно встречаться с советским послом в Лондоне, Иваном Михайловичем Майским. Майский играл важную роль в улучшении англо-советских отношений. Бывший меньшевик, посол, уже приезжал в Лондон в качестве советника в 1926—1927 гг., а потом уже, в конце 1932 года как советский посол. «...Многие избегали его, — писал Ванситтарт в своих мемуарах. — Мне его было жаль, потому что и дома его положение было слишком непрочным... Я думал, что если он не добьется здесь успеха, его могут просто убить». Майский был одним из людей Литвинова и сторонником коллективной безопасности. Как и Литвинов, еще до русской революции он провел некоторое время в эмиграции в Лондоне и хорошо знал английский язык. Он был невысокого роста, с круглым приветливым лицом, на котором часто появлялась теплая улыбка, татарскими усами и реденькой эспаньолкой. Ванситтарт и Майский понравились друг другу, их жены, по словам Майского, облегчили дело, познакомившись первыми. «Помогать хромым собакам лазить через барьер (когда их прямая задача — кусать) не слишком почетная обязанность, — писал Ванситтарт, — но я и моя жена делали все от нас зависящее, чтобы расширить круг их знакомств и часто приглашали их отобедать, вчетвером или в компании...» Пользуясь подобной помощью, Майский завел в Лондоне широкий круг знакомств с интеллектуалами, журналистами, политиками и министрами. Эти контакты, считал он, были особенно важны для разъяснения взглядов и политики его правительства, которые часто превратно толковались Форин офисом и антикоммунистической британской прессой. Майский так преуспел в своей работе, в которую вкладывал, надо отметить, все силы, что многие[15] К счастью, через несколько недель после этого Сталин умер и Майский был впоследствии освобожден Никитой Хрущевым, дожил до преклонного возраста и написал мемуары.

Обеды у Ванситтартов оказались не только веселыми, но и очень полезными. В компании часто бывал «Уинстон», и тогда разговор фокусировался на зарождающемся англо-советском сближении и его главной причине — быстро перевооружающейся нацистской Германии. Примерно с этого времени Черчилль стал выступать за более тесные англо-советские связи. У него были хорошие деловые и личные отношения с Ванситтартом, и «Ван» организовал в июне 1935 года тот самый обед, где Черчилль впервые встретился с советским послом. Они, по воспоминаниям Майского, встретились в «семейной» обстановке с Черчиллем, «который искал возможности со мной побеседовать». Двое мужчин во многом сошлись и стали видеться регулярно. Черчилль, который разделял взгляды Ванситтарта о необходимости установления лучших западно-советских отношений, стал советчиком Майского, и нельзя сказать, что его советы оказались плохи. Он неоднократно заявлял, что советская политика должна быть осторожной и терпеливой. Твердолобые тори не хотят кооперации с Советским Союзом, предупреждал Черчилль: они думают, что безопасность Запада может быть обеспечена соглашением с нацистской Германией в обмен на свободу германских действий на Востоке. Все это чепуха! — фыркал Черчилль. Гитлеровская Германия — «огромная, научно организованная военная машина с полудюжиной американских гангстеров во главе». Литвинов прав, европейский мир неделим: если Гитлер двинется на Восток, то в конце концов он все равно повернет на Запад, но тогда его будет гораздо труднее остановить. Англо-французские сторонники альянса с Советским Союзом в конечном итоге одержат верх, полагал Черчилль, но эта победа не придет в одночасье, в британской политике будет еще достаточно «зигзагов» (взлетов и падений). Советское правительство должно «запастись терпением и выдержкой». Но Красная армия должна вооружиться до зубов, потому что «наш общий враг у ворот». Тупая неприязнь приводит[16] В 1936 году Ванситтарт утратил большую часть того влияния, которое оказывал на британскую внешнюю политику. Его закат начался после того, как Италия осенью 1935 года, стремясь расширить свои североафриканские колонии, вторглась в Абиссинию (Эфиопию). Когда англо-французские планы щедрых территориальных уступок Италии просочились в прессу, министр иностранных дел сэр Сэмюэль Хор, только шесть месяцев находившийся на своем посту, был вынужден уйти в отставку. Часть вины была возложена и на Ванситтарта, а Италия, как один из ожидаемых участников союза против нацистской Германии, была вычеркнута из списков. Вскоре оттуда пришлось вычеркнуть и Советский Союз, потому что новый министр иностранных дел Энтони Иден положил конец сближению с Советами. «Я не доверяю [Советам], — говорил Иден, — и уверен, что в самой сердцевине их коренится ненависть ко всему, что так дорого нам».[17] Доводы были привычными: Коминтерн, коммунистическая пропаганда, враждебное отношение Советов к Британской империи и вмешательство в британские внутренние дела. Я не хочу «исключительно доверительных отношений с Советами, — отмечал Иден. — Они должны быть корректными и все».[18] Большинство тори, а тори и составляли большинство, потому что они контролировали британское правительство, были идеологами, которые принимали ленинскую концепцию о том, что социализм породила война, а следующая война распространит коммунизм до самого сердца Европы. Поэтому альянс с Советским Союзом против нацистской Германии был нежелателен.

5

Похожие политические дебаты по тем же самым вопросам велись и во Франции, хотя начались они раньше. К реалистам в 30-е годы здесь можно причислить Эррио, Жозефа Поль-Бонкура, социалиста и Луи Барту, консерватора-антикоммуниста. Многообещающее движение к франко-советскому сближению начали еще Эррио и Поль-Бонкур, которые были министрами иностранных дел в 1932—1934 гг. В 1932[19] Но только не тогда, когда дело касалось франко-советского сближения. Он не давал спуску своим подчиненным, от которых зависело подписание торгового соглашения, рассматривая его как важный шаг к улучшению политических отношений.[20] Весной 1938 года, когда Поль-Бонкур ненадолго вернулся на Кэ д`Орсе в качестве министра иностранных дел, британский посол в Париже сэр Эрик Фиппс устроил целый заговор, чтоб изгнать его с министерского поста, боясь, что он может ужесточить политику Франции в отношении нацистской Германии.[21]

На фойе нестабильной политической ситуации во Франции, где правительства менялись каждые несколько месяцев, растущее франко-советское сближение было значительным достижением. К началу 1934 года доверие французской публики к парламенту и даже к самому институту парламентской демократии было чрезвычайно низким. Промышленный спад добрался до Франции позднее, но ударил по ней особенно тяжело: по стране прокатилась волна банкротств, росла безработица, зарплата уменьшилась на треть. Волнения и уличные демонстрации в Париже случались чуть ли не каждый вечер. К парламенту относились презрительно. В парижских бистро встречались вывески «Депутаты не обслуживаются». Правительственная чехарда во Франции беспокоила и Наркоминдел, советское внешнеполитическое ведомство.[22] Французский посол в Москве Шарль Альфан был вынужден давать смущенные разъяснения по этому вопросу. Парламент, признавался он советскому дипломату Б. С. Стомонякову в июле 1933 года, «сборище грязных дельцов», а пресса принадлежит тому,[23] Альфан возможно не знал, что даже Советский Союз покупал благосклонность французской прессы.[24]

Советским официальным лицам признания Альфана должны были показаться пророческими. В январе 1934 года разразился скандал вокруг Ставиского, когда французская полиция наконец арестовала печально известного Сержа Александра (он же Саша Ставиский), у которого годами находились на содержании госслужащие и даже депутаты, помогавшие ему вершить свои аферы и спасавшие от тюрьмы. Это была «Республика приятелей», где «безупречно честные люди были в хороших отношениях с отменно честными людьми, которые были в хороших отношениях с людьми не совсем честными, которые были в хороших отношениях с отъявленными плутами». Эта республика едва не рухнула 6 февраля, когда на площади Согласия в Париже вспыхнул кровавый мятеж правых.[25]

Такое развитие событий беспокоило советских дипломатов. Перед самым путчем В. С. Довгалевский, советский посол в Париже, предупреждал Литвинова, что французское правительство и общество раскололись на просоветский и прогерманский лагеря. Альфан поспешно заверил: он не думал, что политика Франции в отношении Советского Союза может измениться. Но вместе с этим он признавал, что часть правительственной бюрократии и влиятельные околоправительственные круги противостоят сближению с Советами. «Наши капиталисты, — говорил он, — боятся вас». Переманите на свою сторону правительственную бюрократию, призывал Альфан, и отношения сразу улучшатся.[26] Сообщения из советского посольства в Париже были более оптимистичны: новый министр иностранных дел, Барту уверял Довгалевского в своей приверженности улучшения отношений, он даже обязался провести переговоры с целью заключения франко-советского соглашения о взаимопомощи.[27]

Барту принимал политическую линию Эррио и Поль-Бонкура как свою собственную, но в следующем октябре был убит в Марселе во время покушения хорватских фашистов на югославского короля Александра. Его преемник Пьер Лаваль был человеком скользким и ненадежным, без определенных убеждений, впоследствии склонившийся к консерватизму. Советские представители были обеспокоены: останется ли французская политика преемственной? Лаваль давал заверения, но было хорошо известно, что лично он предпочитал сближение с[28] На самом деле, Лаваль относился к тесному сотрудничеству с Советским Союзом без большого энтузиазма. Он был закоренелый антикоммунист, и это было одно из немногого, чему он оставался верен всегда, даже во время пребывания Барту в кабинете на Кэ д`Орсе он выступал против франко-советского сближения. Более тесные отношения с Советским Союзом, говорил он, принесут Франции только «Интернационал и красные флаги». А если случится европейская война, она приведет к «вторжению» большевизма.[29]

Был ли Коммунистический интернационал такой страшной угрозой? В 1933 году Альфан отмечал, что он был таким же мощным инструментом советской внешней политики, как и Красная армия, но был опасен только для государств, враждебных Советскому Союзу. «Дайте нам доверие, чтобы не быть такими глупыми и не запутаться... в вопросе, который не касается нас»[30], — скажет позже маршал К. Е. Ворошилов, нарком обороны. В своем отчете в 1935 году французский поверенный в делах в Москве, Жан Пайяр, утверждал, что советское правительство вовсе не заинтересовано в мировой революции, а Коминтерн находится на последнем издыхании.[31] Это были вполне реалистичные наблюдения. Коминтерн мог вызывать раздражение, но не являлся угрозой европейской безопасности, гораздо большей угрозой была нацистская Германия.

Но Лаваль не был реалистом. Его глобальной идеей, по замечанию польского посла в Париже, было улаживание отношений с Германией. Лаваль признавался в этом и В. П. Потемкину, советскому послу в Париже, сменившему Довгалевского: «Мое германофильство, — говорил он, — ...это пацифизм французского народа; без улучшения отношений Франции с Германией мир не осуществим».[32] Лаваль пользовался определенной поддержкой в Лондоне, в особенности среди сотрудников Форин офиса, которым не правились франко-советские отношения. Это «губительная политика, — заявлял помощник заместителя министра Орме Сарджент, — которая может привести... только к одному результату — европейской войне, в которой единственной выигравшей стороной, используя возможности агентов Третьего интернационала, окажется советское правительство».[33] Как в Британии,

Потемкин обвинял Лаваля в лицемерии и намеренном представлении ситуации таким образом, будто Франция, заключая соглашение с Советским Союзом, приносит себя в жертву.[34] Конечно, Лаваль лицемерил. В марте 1935 года советское правительство выступило с заявлением, которое можно было расцепить как ультимативное требование завершить переговоры по соглашению о взаимопомощи. В апреле Литвинов выдвинул новые предложения, которые Франция «забаллотировала».[35] Но в конце концов Лаваль заключил соглашение, потому что жесткая позиция Гитлера не оставила ему выбора. 9 марта нацистское правительство объявило о создании люфтваффе, германских военно-воздушных сил, а неделей позже Гитлер объявил о возобновлении воинской повинности и увеличении германской армии до 500 тыс. человек. Эти действия были весьма побудительны для улучшения франко-советских отношений, но против этого были два весьма влиятельных чиновника французского внешнеполитического ведомства, генеральный секретарь Алексис Леже и политический директор Поль Баржетон. Они буквально выхолостили проект соглашения, начинив его взамен множеством ограничений и препон.[36] И все же Лаваль был хорошим политиком, ведь не зря же в парижском пригороде Обервиле, где он переизбирался на должность мэра, несмотря на его антикоммунистические убеждения за него голосовали даже коммунисты. Поэтому в мае 1935 года с большой помпой и в окружении обширной свиты он отправился в Москву подписывать пакт о взаимопомощи. Вскоре после этого Советский Союз подписал симметричное соглашение с Чехословакией, подкрепив таким образом франко-советский договор и франко-чешский пакт 1925 года о взаимопомощи. Советские обязательства по этому договору были пропорциональны размерам французской помощи чехам, этим достигалась уверенность, что Франция не взвалит всю тяжесть помощи на Советский Союз.

После обещания скорейшей ратификации договора о взаимопомощи и согласия на военные переговоры, данного Сталину, Лаваль отложил ратификацию до конца года и позволил французскому генеральному штабу избежать военных переговоров. Генеральный штаб обвинял в затяжках Лаваля, но генералы сами не горели желанием о чем-либо договариваться. Литвинов был убежден, что если Лаваль[37] Бесконечные французские оттяжки выводили Литвинова из себя, и временами он давал волю своим чувствам по поводу двуличия французской политики.[38] В феврале-марте 1936 года французский парламент наконец-то ратифицировал франко-советский пакт, но к тому времени он уже на самом деле стоил немногим более бумаги, на которой был написан.

Как бы скептически ни был настроен Литвинов, в промежутке 1935—1937 гг. советское правительство не прекращало попыток организовать переговоры штабов и получить от французской оборонной промышленности доступ к военным материалам. Французское правительство пообещало, что материалы будут поставлены, но этого так и не произошло. А французский генеральный штаб уворачивался от неоднократных советских требований начать штабные переговоры, хотя уже в 1935 году имел достоверные сведения о крупной модернизации в советских вооруженных силах. Французы считали, что штабные переговоры могли подтолкнуть нацистов на оккупацию демилитаризованной Рейнской зоны, или спровоцировать британских тори, которые в большинстве своем были враждебны Советскому Союзу и противились улучшению франко-советских отношений. Польша, с которой Франция заключила военный союз еще в 1921 году, также создавала большие трудности: она боялась Советского Союза больше, чем нацистской Германии. В Варшаве не было сомнений в том, кто является «врагом номер один». Такие расчеты привели польское правительство в 1934 году к заключению пакта о ненападении с нацистской Германией.[39] Ухудшала ситуацию и усиливающаяся поляризация политических сил, вызванная путчем правых в феврале 1934 года. Центристы и левые, готовясь к всеобщим выборам следующего года, объединились в 1935 году в Народный фронт. Растущая мощь левых напугала французских консерваторов и усилила боязнь слишком тесных отношений с Советским Союзом.

Когда в начале 1936 года Лаваль был отставлен от власти, советское правительство должно быть с радостью пожелало ему счастливого пути. Испытавший явное облегчение Альфан телеграфировал в Париж, что теперь вред, нанесенный последними месяцами еще может быть не поздно исправить.[40] В феврале 1936 года Литвинов встретился в Париже с новым французским премьером Пьером-Этьеном Фланденом.[41] Но Литвинов так и не добился той ясности, которой хотел. В марте, как раз в то время, когда французский парламент обсуждал франко-советский пакт, разразился Рейнский кризис. Советское посольство в Париже было обескуражено слабостью англо-французского ответа на германское военное вторжение в демилитаризованную зону по левому берегу Рейна. Действия Гитлера нарушали ключевые положения Версальского договора и впредь Франция уже не могла с такой легкостью оказывать помощь своим восточным союзникам. Несмотря на столь высокие ставки французское и английское правительства не сделали ничего, чтобы воспрепятствовать нацистскому продвижению. По словам Потемкина, нетрудно было понять почему. Французское правительство слишком зависело от британской поддержки и боялось потерять ее, проводя слишком наступательную политику против нацистской Германии. Кроме того, не было особой уверенности в советской военной поддержке в случае войны. Мы слишком далеко, говорил Потемкин: у нас нет общей границы с Германией, и Красная армия не готова к наступательной войне. Жорж Мандель, член французского кабинета и сторонник франко-советского альянса, начал встречаться с советским послом. Весной 1936 года Мандель говорил Потемкину, что «никто не решится предстать перед избирателями как сторонник войны и защитник непримиримых позиций в отношении Германии... Выборы [в мае] должны пройти под знаком пацифизма». Мандель полагал, что в таких обстоятельствах у французского правительства не было другого выбора, кроме как сидеть и ждать, выигрывать время и надеяться, что под влиянием растущей агрессивности нацистов общественное мнение наконец протрезвеет.[42]

Имя Манделя встретится на страницах этой книги еще много раз. Парижский журналист на рубеже столетий, он начал работать еще на Жоржа Клемансо, который был французским премьером в последний год Первой мировой войны. Клемансо, известный как «тигр», а позднее как творец победы, придерживался линии бескомпромиссной войны с Германией, и Мандель стал его правой рукой на внутреннем фронте. Политиков-«пораженцев» сажали в тюрьму, шпионов расстреливали,

Мандель был консерватором, но кроме того был евреем, что не очень вязалось с политическими взглядами правых, в среде которых был обычен антисемитизм. В первый раз он вошел в правительство в 1934 году, как министр почт. В 1936 году он способствовал формированию правительства Национального единства и неустанно выступал за франко-советский военный альянс. Франция должна была либо отречься от своих военно-политических интересов на Востоке, либо сотрудничать со всеми странами, которым угрожала нацистская Германия. Поэтому Мандель наладил связи с Потемкиным и его преемником Я. З. Сурицем, в их отчетах иногда приводятся записи разговоров с ним. Один из последних клемансистов, он был убежден, что война с нацистской Германией неизбежна, и предпочитал начать ее раньше, чем когда будет слишком поздно.[43]

Время не играло Франции и Британии на руку так, как нацистской Германии. «Красной весной» 1936 года Народный фронт выиграл всеобщие выборы и премьером Франции стал социалист Леон Блюм. Вскоре начались забастовки и захваты заводов. Британским тори казалось, что Франция погружается в пучину социализма. Французским консерваторам казалось, что за фасадом Народного фронта скрываются коммунисты. Доклады британских дипломатов из Парижа представляли собой гнетущее чтение для Форин офиса. В августе 1936 года Иден пометил на одном из докладов: «Когда читаешь это сообщение, прямо-таки чувствуешь, как Франция "краснеет"...». В сентябре британское посольство в Париже представило доклад о «советизации во Франции».[44]

За красной весной последовало красное лето: вспыхнула гражданская война в Испании. Если Народный фронт лишил тори равновесия, то испанская гражданская война просто выбила из колеи. Итальянские фашисты и германские нацисты кинулись на помощь мятежникам, Советский Союз слал помощь и советников республиканскому правительству. Франция и Британия объявили о невмешательстве, которое только помогло испанским фашистам, руководимым мятежным генералом Франциско Франко. «Ситуация в Испании чертовски серьезна», — записал в своем журнале Гарольд Никольсон: она усилила[45] Ванситтарт передавал сообщение: если Франция будет дальше двигаться «влево» или сближаться с «Советами» — обычное словоупотребление в Форин офисе — британское общественное мнение этого не поймет. «Британское правительство поддерживалось преобладающим консервативным большинством, — говорил Ванситтарт, — которое никогда не было готово, и сейчас меньше, чем когда-либо, идти на какие-либо жертвы ради "красных глаз"». Да и испанская война показала, что эти «красные глаза» разгораются все более свирепо. Уже то, что Ванситтарт передал это сообщение, говорит о многом.[46]

В сентябре 1936 года Потемкин предупредил французского министра иностранных дел Ивона Дельбоса, что «политика капитуляции» перед фашистской агрессией может привести Францию к потере союзников и к изоляции. Дельбос возразил, что правительство просто пытается избежать войны и что существует растущая боязнь революции во Франции. Британский посол в Париже вмешивался во французские внутренние дела, заявляя своим французским коллегам, что усиление забастовок во Франции считают в Лондоне очень нежелательным. Потемкин был изумлен: «Почему Франция позволяет иностранному правительству вмешиваться в свои внутренние дела?» Дельбос отвечал, что французская дружба с Британией позволяла некоторые «вольности». Противоречие между французским благодушием по отношению к некоторым дружеским британским «вольностям» и французской чрезмерной чувствительностью к недружественному советскому «вмешательству» не могло остаться незамеченным Потемкиным.

Во всяком случае, предупреждения Потемкина не возымели никакого действия. В октябре Леже — французский Ванситтарт, только лишенный мужества и прозорливости, — намекнул советскому поверенному[48] Негативные стратегические последствия для Франции в случае возникновения, наряду с Италией и Германией, на ее границах еще одного фашистского государства, казалось, не имели значения. Как отмечал в 1937 году Коллье, верный секретарь Ванситтарта: «Люди... казалось, утрачивали всякое понимание интересов собственной страны, словно они были противоположны интересам их веры или их класса, когда дело касалось событий в Испании...».[49]

События, разворачивавшиеся внутри Советского Союза тоже были тревожными. Сталинские чистки, начавшиеся летом 1936 года, пролили реки крови и не могли способствовать улучшению англо-франко-советских отношений. Они принесли барыши только британским и французским антисоветчикам. Но эти чистки, вместе с победой Народного фронта и гражданской войной в Испании, происходили уже после того, как французское и английское правительства отказались от сближения с Советским Союзом; но еще в то время, когда британские и французские военные оценивали состояние Красной армии довольно позитивно.[50] И даже осенью 1936 года, когда французские оценки стали скромнее, они еще не были откровенно враждебными, даже доклад заместителя начальника французского генерального штаба, генерала Виктора-Анри Швайсгута о маневрах Красной армии осенью 1936 года не был откровенным очернительством.[51] Французские генералы подчеркивали, что Красной армии не под силу осуществить длительное наступление, но и французская армия никогда не намеревалась проводить наступательные операции из-за мощно укрепленной линии Мажино. Да и британцы, со своими двумя не вполне боеспособными дивизиями, были не в состоянии проводить какие-либо наступательные действия в Европе.[52] Получалось, что не лучшего вида англо-французский горшок хулил советский котелок за то, что тот испачкан в саже. Однако в случае оборонительной войны на своей территории Красная армия могла считаться грозной силой, а ее способность оказывать материальную и техническую помощь Польше и Румынии могла стать жизненно важной в долгой изнурительной войне,

Стоит только почитать, что Лаваль или Иден, и многие их коллеги вынуждены были говорить в 1934—1936 гг. в объяснение того, почему они не воспользовались возможностями англо-франко-советской кооперации.[53] В основном эти объяснения были замешаны на страхе перед социалистической революцией и распространением советского влияния в Европе. Страх войны был уравновешен боязнью революции... и боязнью победы. Англо-франко-советский альянс неминуемо победил бы, но какой ценой? Война означала разруху, упадок и крушение старого европейского порядка; победа несла в себе риск распространения коммунизма на гребне продвижения Красной армии по Европе. Поэтому и сталинские репрессии только усиливали ряды противников и выбивали почву из-под ног у сторонников более тесных отношений.

В конце 1936 года в Москву в качестве нового французского посла прибыл Робер Кулондр, преемник Альфана. Во время своей первой встречи с Литвиновым 10 ноября Кулондр пожаловался на коммунистическую пропаганду во Франции. Позиция радикалов по поводу улучшения франко-советских отношений была и так критической, а тут их еще пугали коммунизмом. Литвинов заверил, что его очень мало волнуют французские коммунисты, так оно на самом деле и было. Он намекнул Кулондру, что у Франции и Советского Союза есть общий интерес в сохранении мира перед лицом нацистской угрозы. Гитлер стремился расколоть это единство целей, подхлестывая антикоммунистическую истерию. Неужели Франция собирается подыгрывать нацистам?[54] Кулондр не сообщил о своем ответе, но похоже, что слова Литвинова были обращены к глухому. Ирония здесь заключается в том, что на весенних выборах французская коммунистическая партия поддержала радикалов, рассчитывая, что они будут проводить в правительстве антифашистскую политику и выступят за более тесные отношения с Советским Союзом. Успех на выборах социалистов и коммунистов вкупе с проигрышем радикалов продемонстрировал изъяны стратегии французских коммунистов и подорвал[55] К концу 1936 года литвиновская политика коллективной безопасности потерпела серьезное поражение. Эррио в Париже считал, что франко-советские отношения были «как отравленные».[56] Похожая ситуация была в Лондоне.

Литвинов высмеивал британское и французское правительства, «...которые считали, что подготовка к отражению неприкрытой агрессии возможна только с согласия и при участии самих поджигателей этой агрессии...». Литвинов призывал Запад сделать выбор между коллективной безопасностью и «упиваться смирением с желаниями этих агрессоров». Последнее, предупреждал он, возможно только как «восстановление дружеских отношений между лобстером и акулой».[57] Хотя советское правительство и сомневалось в готовности Франции заключить пакт о взаимопомощи, оно продолжало настаивать на военных переговорах. В конце июня 1936 года Литвинов поставил этот вопрос перед министром иностранных дел Дельбосом, а Е. В. Гиршфельд, советский поверенный в делах в Париже, встречался по этому поводу с заместителем начальника генерального штаба генералом Швайсгутом. Гиршфельд соглашался, что отсутствие у Германии и Советского Союза общих границ может препятствовать франко-советскому военному взаимодействию, но если французский и советский штабы откажутся от обсуждения вопросов согласованной обороны, то никакой серьезной кооперации между ними вообще не может быть. Французское правительство боялось спровоцировать Германию, словно гадая: а не могут ли переговоры штабов подождать, пока Гитлер не продемонстрирует своего намерения напасть?[58] К несчастью ответ на этот вопрос стал слишком ясен в 1939 году.

Когда в сентябре 1936 года Швайсгут приехал в Советский Союз наблюдать за учениями Красной армии, заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский опять задал ему этот неприятный вопрос.[59] Тот же вопрос задал Литвинов на встрече с Блюмом в следующем месяце. Блюм с замечательной прямотой предположил, что эти переговоры просто «саботируются» генеральным штабом и лично военным министром Эдуардом Даладье. Советские заказы на военное оборудование были также заблокированы армейской бюрократией. Потемкин отмечал, что советское правительство начинало сомневаться в желании Франции продолжать укрепление советских вооруженных сил.[60] «Настойчивость» советских предложений касательно штабных переговоров ставила французское правительство в нелегкое положение, но Даладье больше боялся «встревожить некие дружественные державы и дать Германии очевидный повод для попытки окружения». Французское военное министерство блокировало поставки современного военного, в особенности военно-морского, оборудования и снаряжения, тоже наверное боясь возможных возражений Британии. Хотя это не мешало сбывать Советскому Союзу устаревшее вооружение.[61] Однако не все члены кабинета Блюма были настроены враждебно к штабным переговорам. Сам Блюм относился к ним непредвзято, а его министр авиации, Пьер Кот был готов начать штабные переговоры, пусть по более узкому кругу вопросов, касавшихся только авиации, и без одобрения кабинета. Даладье сопротивлялся, но Кот продолжал настаивать, грозя повернуть за собой весь кабинет.[62] И 6 ноября 1936 года он, казалось, добился своего, ибо кабинет согласился начать штабные переговоры, на первых порах с советским военным атташе. Но этот прорыв мог оказаться обманчивым: Даладье и начальник генерального штаба генерал Морис Гамелен выступали единым фронтом, чтоб выбить инициативу из рук Кота и восстановить контроль над ситуацией. «Может оказаться трудно, — отмечал Швайсгут, — затягивать дело дальше без риска, что министр авиации возьмет все под свой контроль...».[63] 9 ноября Блюм намекнул Потемкину, что инициатива Кота может обрести более широкий смысл и сам Гамелен склоняется на его сторону. «По сравнению с тем, что мы имели раньше, — говорил он, — это было шагом вперед». Советское правительство было готово поймать Блюма на слове, но опасалось негативных последствий, если бы переговоры провалились.[64]

В 1937 году обстановка ухудшилась. В январе министр кабинета Камилл Шотан заявил Потемкину, что переговоры штабов могут спровоцировать совместную германо-итальянскую «превентивную войну», и что Британия также настроена против них. У советского правительства, ответил Потемкин, не было намерений оказывать давление на Францию, но для Франции будет ошибкой все время оглядываться через плечо на Германию в ожидании ее следующей выходки и подчинять свою внешнюю политику указаниям из Лондона.[65]

Оттяжки и лицемерие становились главными тактическими приемами в стремлении избежать штабных переговоров. Гамелен говорил Швайсгуту: «Нам нужно затягивать дело как можно дольше». Когда из Советского Союза пришел ответ на французский запрос, Швайсгут пометил на приказе Гамелена: «нам следует не спешить, но и не создавать у русских впечатления, что мы дурачим их, что может привести к резкому развороту (т. е. к сближению с Германией)».[66] Всем действом руководили Гамелен и Даладье, на Кэ д`Орсе (во французском министерстве иностранных дел) ответственным был Леже.

Швайсгут несколько раз встречался с новым советским военным атташе, но все это делалось для отвода глаз. «Ситуация неизменна, — отмечал Швайсгут, — выигрываю время, стараясь не раздражать русских и не намечая никаких перспектив штабным переговорам...» Даладье считал, что Франция может справиться и без советской помощи, но вот без британской пропадет. Британскому правительству пришлось «проглотить» пакт о взаимопомощи и оно было полно решимости снять военное соглашение с повестки дня.[67] Леже уверял Блюма, что военная и внешнеполитическая бюрократия отнесется с должным уважением к правительственной политике в отношении штабных переговоров, но это был блеф, даже Даладье не собирался считаться с правительственной политикой.[68] Для Даладье и Гамелена это была возможность сделать шаг вперед в надежде сделать два шага назад.

В феврале 1937 года советский военный атташе Н. А. Семенов встретился со Швайсгутом и его старшим начальником, генералом Луи-Антуаном Кольсоном. Семенов сделал заявление, что если Польша и Румыния разрешат проход через свою территорию, Красная армия поможет Франции всей своей мощью в случае германского нападения. В противном случае советская помощь будет по необходимости более ограниченной, но советское правительство было готово послать[69]

17 февраля, после встречи Семенова с Кольсоном, Блюм принял Потемкина, чтобы выразить благодарность за «прямые и исчерпывающие» советские предложения. Блюма интересовало, можно ли убедить Румынию пропустить Красную армию через свою территорию, при условии, что Польша останется нейтральной. Потемкин заметил, что «заранее примиряться с отказом Польши от выполнения союзных обязательств и требований Устава Лиги наций было бы слабостью и опасной политической ошибкой».[70] Через несколько дней Блюм встретился с Даладье, Леже и Гамеленом. Даладье в своих заметках обвиняет в затягивании переговоров Швайсгута, но это неправда; огонь направляли сам Даладье и Гамелен, Швайсгут был просто послушным исполнителем их воли.[71] Если верить запискам Швайсгута, сам Сталин написал «очень сердечное» письмо, в котором приветствовался франко-советский военный альянс. Потемкин огласил его Блюму, и оно произвело впечатление. Но Даладье был по-прежнему настроен «скептически».[72] 19 марта Швайсгут встретился с Семеновым, чтоб задать ему еще несколько вопросов о советских военных возможностях. Что касалось франко-советского взаимодействия на суше, то Швайсгут отметил, что осуществить его будет «крайне трудно» и оно будет зависеть от «многих политических факторов», имея в виду Польшу, Прибалтику и кое-кого еще.[73] Советский нарком обороны маршал Ворошилов, был очень рассержен этими дополнительными вопросами, которые поставил Швайсгут, и отказался от дальнейшего обсуждения. Советский генеральный штаб четко обрисовал, что он готов был сделать в случае германской агрессии против Франции и в ответ хотел бы знать, что готова сделать Франция в случае нападения Германии на Советский Союз. Вместо ответа Франция выдвинула несколько новых вопросов. Переговоры зашли в тупик.[74] И в апреле-мае 1937 года уже британский Форин офис приложил немалые усилия, чтобы они из этого тупика не вышли. Иден и Ванситтарт применили прямое давление. Но еще в конце мая Блюм и Кот искали возможности сдвинуть переговоры с мертвой точки.[75] Осведомленный о французских разногласиях, Потемкин[76]

Да и сам советский режим выглядел не лучшим образом в этих переговорах. Сталинские чистки продолжались и к середине 1937 года буквально выкосили высший командный состав Красной армии. Старшие командиры, такие как маршал Тухачевский, обвинялись в измене судом военного трибунала и без промедления уничтожались. И если истребление старых большевиков-революционеров, которые всегда были как кость в горле у Запада, мало заботило кого-либо во Франции, то исчезновение многих уважаемых советских военачальников означало ослабление возможностей Красной армии. Получалось, что Советский Союз был либо на самом деле наводнен изменниками, либо управлялся безумцами, которые ополчились на своих лучших генералов.[77] В любом случае чистки в Красной армии давали французскому генеральному штабу идеальный повод отказаться от дальнейшего обсуждения военного сотрудничества.

Советы тоже полагались на Францию все меньше. Посол Суриц в Париже представил разгромный доклад, описывающий ситуацию во Франции вполне в духе «декадентских» оценок Дюрозелля или Вебера. Страх перед завтрашним днем, писал Суриц в ноябре 1937 года, усиливается буквально на глазах; Франция видела опасность буквально повсюду и совсем потеряла голову. Британия оставалась главным союзником Франции и французское правительство было готово сохранить связи с Лондоном любой ценой, пусть британцы и не очень заботились о французских интересах. Главным в политической повестке были «красная опасность» и «ненависть к социалистической революции». Интересы Франции и Советского Союза расходились уже почти по всем вопросам. Для французского правительства пакт о взаимопомощи был просто страховым полисом от советско-германского сближения.

Суриц не мог понять сути французской политики еще и потому, что правительство действовало вразрез с собственными национальными интересами, особенно в Испании. Он мог объяснить это себе лишь господством классовых интересов над национальными, французским поклонением перед британской мощью, которая почиталась единственной реальной защитой от нацистской Германии. Для Франции и особенно[78]

В конце 1937 года советское правительство было серьезно обеспокоено ситуацией в Европе и ослаблением франко-советских отношений. Посол Кулондр предупреждал Париж об опасности советского отхода от Европы из-за провалов коллективной безопасности. Это был «длинный список разочарований», как сказал Литвинов, он заставил Москву всерьез задуматься об отношениях с Францией. Немаловажно было и то, что, как отмечал Кулондр, негативные последствия чисток в Красной армии будут преодолены довольно быстро. Советская военная мощь оставалась не такой уж малой, перевооружение по-прежнему оставалось главным приоритетом, а советская индустрия была одной из самых мощных в Европе. Советский Союз вполне мог играть роль мощной поддержки (d`adossement): его наступательная мощь будет ограничена чисто техническими возможностями, но тем не менее останется важным подспорьем для Франции и Британии. Францию никто не заставлял любить сталинский режим, говорил Кулондр, альянс с большевиками не был результатом каких-то чувств, не больше, чем французский союз с царями. И еще не стоит забывать вот о чем, рассуждал он, почему в первую очередь мы хотим лучших отношений с Советским Союзом. Когда мы договариваемся с людьми вроде фашистов, которые привыкли размахивать пистолетом у нас под носом, лучше не создавать у них впечатления, что мы в то же время отказываемся от помощи одного из наших мощнейших союзников. Больше того, если мы откажемся от советской поддержки, это может подтолкнуть Москву к восстановлению и укреплению связей с нацистами, чтобы не оказаться в политической изоляции.[79]

Кулондр был французским реалистом. Он был карьерным дипломатом, который еще в 20-е годы участвовал как делегат в провалившейся советско-французской конференции (1926—1927 гг.) по улаживанию экономических и политических разногласий. В 1926 году он стал заместителем руководителя отдела по экономическим и торговым вопросам на Кэ д`Орсе: при Поль-Бонкуре он принимал непосредственное[80] Когда Альфан попросил о переводе из Москвы, Кулондр оказался идеальной кандидатурой, чтобы заменить его. Одним из главных достоинств Кулондра была его убежденность в опасности перемены советского внешнеполитического курса и советско-нацистского сближения.

Когда Литвинов давал интервью московскому корреспонденту влиятельной парижской газеты «Le Temps», у него не было нужды быть столь же сдержанным, как в беседах с Кулондром, и он не сдерживался. Он прочел целую лекцию о методах Гитлера и сейчас никто не может сказать, что он был не прав. Так, согласно Литвинову, когда Гитлер объявлял, что желал бы пересмотреть пункты Версальского договора, касавшиеся территориального раздела, французам он говорил, что хочет пересмотреть все, кроме статуса Эльзаса-Лотарингии (которые отошли к Франции), полякам обещал, что пересмотр не коснется Данцига и Польского коридора, и так далее. Насколько можно было доверять таким заявлениям? Получалось, что нацисты «не отказываются ни от чего, ни от Эльзаса-Лотарингии, ни от других территорий, разделенных в Версале». Французскому и британскому правительствам следовало бы задуматься над этим. «Что касается нас, мы можем ждать. Нам ничто не угрожает. Германия не сможет завоевать Центральную Европу за один день. У нас есть время посмотреть, что будет дальше». Когда журналист спросил Литвинова, что он имел в виду, нарком предположил, что «другие комбинации возможны».

— С Германией? — спросил журналист.

— Почему нет? — ответил Литвинов.

— Но... разве это возможно?

— Конечно.

Комментируя это интервью, Кулондру не нужно было много добавлять к тому, что он уже передал в Париж: «...если Советский Союз не будет с нами, он будет против нас».[81] И это был уже не первый раз, когда Литвинов пытался подложить такую бомбу, и не в первый[82] Французы «позволяли вводить себя в обман и уделяли достойное внимание советским предостережениям и обещаниям».

«Если позволить России диктовать Франции и нам условия, на которых мы можем поддерживать с ней отношения — а к этому довольно быстро идет дело — то нам остается только сказать "прощай" европейской стабильности. И дальше нам придется все время таскать каштаны из огня для мистера Литвинова!»[83]

6

Но Британия не хотела таскать каштаны из огня и для Франции. Англо-французские отношения были почти такими же напряженными, как и отношения с Советским Союзом. После окончания Первой мировой войны двух союзников начали все больше отдалять расходящиеся интересы. Франция хотела обезопасить себя перед лицом набирающей силу Германии и хотела, чтоб в этом ей помогла Британия. Англичане же, отгороженные от вторжения Ла-Маншем и французской армией чувствовали себя и так в достаточной безопасности. Британия не хотела французского господства в Европе, поэтому приветствовала экономическое и политическое возрождение Германии. Французы же чувствовали неуверенность и сомнения, смогут ли они отразить германское нашествие, и о господстве в Европе вряд ли помышляли. Между 1932—1934 гг., когда французское внешнеполитическое ведомство возглавляли Эррио, Поль-Бонкур и Барту, Франция пыталась выработать более решительный курс, чтобы обезопасить себя перед лицом нацистов, в то время как британское правительство мыслило категориями разоруженческими и приспособленческими. Британцы считали французов бесчувственными и воинственными, в то время как Франция полагала, что Британия уклоняется и, укрывшись за Ла-Маншем, хочет возложить на Францию главную ответственность за поддержание мира в Западной Европе и весь риск. Для Франции Британия была главным союзником, британцам же Франция

Французское высшее командование понимало, что англичане не смогут внести серьезного вклада в военные действия на суше и задавалось вопросом, как французская армия сможет в одиночку сдержать нацистов.[84] В Лондоне Ванситтарт неоднократно предупреждал своих начальников, что Франция ждет существенной британской помощи в войне на суше. «Ни один француз или бельгиец, — говорил Ванситтарт, — никогда не согласится с предложением, что им придется вести все боевые действия на суше, а мы, как нам удобно, ограничимся воздухом и морем».[85] Лорд Стэнхоуп, заместитель министра иностранных дел, был не столь сочувствен: «Они хотят обещания помочь сухопутными силами, но это именно то, на что мы пойдем с наибольшей неохотой».[86] Ванситтарт предупреждал, что в случае дальнейшего охлаждения англо-французских отношений, Британия может оказаться в изоляции.[87] Но это не помогло. Невилл Чемберлен, который занял в мае 1937 года после Болдуина кресло премьер-министра, был вообще против посылки крупных сухопутных сил во Францию и до 1939 урезал ассигнования на усиление британской армии.[88]

Оборонительной политике Чемберлена было всегда присуще стремление выставить на войну в Европе кого-то вместо себя, предпочтительно французов, а еще лучше русских. В 1936 году британское правительство могло послать во Францию две дивизии, в 1937 году оно не планировало посылать больше пяти. «Две и две значительно позже», заметит потом шутливо Сталин.[89] Это был долгий путь до приблизительно шестидесяти британских дивизий на западном фронте во время Первой мировой войны. В 1935 году маршал Филипп Петэн считал, что британская армия годилась только для «парадного плаца», а не для войны в Европе. Гамелен положил много сил на уговоры англичан, но большинство британских генералов не было склонно брать на себя обязательства о посылке во Францию более крупных сил. В 1937 году начальник британского генерального штаба признавал, что французская армия возможно и не справится в одиночку с немцами, что она «побаивается будущего» и перспектива сражаться в следующей войне[90] Такие случайные вспышки прозрения ничего не меняли; британские предложения о немедленной помощи Франции сухопутными войсками по-прежнему ограничивались двумя дивизиями.

Французская политика была не менее «эгоистичной» и жульнической, чем британская. Французская армия тоже не планировала наступательных действий против Германии из-за своих пограничных укреплений (линии Мажино) ради предполагаемых союзников: Советского Союза, Польши и Чехословакии, или с целью защитить Австрию.[91] Французские военачальники были бы немало смущены, если бы восточные коллеги поинтересовались их наступательными планами, потому что ни один из них не был достоин даже именоваться таковым. Согласно Гамелену армия была вообще неспособна вести наступательные действия. С другой стороны французский генеральный штаб все время преувеличивал силу немцев, чтобы оправдать свое ничегонеделанье.[92] «Сосчитай каждого вражеского солдата дважды и избежишь сражения» — можно выразить такую позицию более эпиграмматично. Во французском генеральном штабе не было смело мыслящих и вместе с тем достаточно влиятельных людей, чтобы разорвать этот порочный и бесплодный круг. В высшем командовании было тоже слишком мало способных быстро соображать импровизаторов. Все полагалось делать именно так, как требовал устав, хотя война всегда полна неожиданностей и почти никогда не позволяет генералам организовать все, как оно должно быть.[93] Поэтому, когда кто-нибудь вроде Манделя говорил: пользуйтесь для войны с немцами теми инструментами, что у вас в руках, генеральному штабу было нечего ответить. Тем не менее французское правительство и высшее командование ожидали, что союзники вступят в войну, даже если Франция не будет с этим спешить.[94] Наступательная война рассматривалась как бремя, которое предстояло нести другим. «Война где-то там», говорили французы. Но трудность заключалась в том, что восточные союзники Франции тоже не имели наступательных намерений. Чехословакия планировала в случае франко-германской войны остаться в обороне.[95] Основные оборонительные усилия Польши были направлены на восток, а не на запад, если не считать 1938 года, когда она стала угрожать Чехословакии из-за своей части пирога, которая уплыла мимо ее рта после Мюнхенского сговора.[96]

«Воевать до последнего француза!» — казалось говорили англичане; «Нет уж, только не мы, — доносилось в ответ из Франции. — Пусть со всем этим справляются чехи, поляки и русские». Кто же тогда собирался воевать с нацистами? Все планировали, что это будет кто-то другой. Во Франции и Британии были слишком сильны настроения «каждый сам за себя», но именно они и подходили лучше всего для гитлеровского плана разделения своих противников, с тем, чтобы потом передушить поодиночке.

Особенно обострились англо-французские разногласия весной и летом 1936 года в связи с Рейнским кризисом, победой Народного фронта на выборах и началом гражданской войны в Испании. Советская помощь испанским республиканцам породила среди консерваторов страхи, что Испания может стать коммунистической. Гитлер постоянно играл на этих страхах, не только помогая испанским фашистам, но и сея разногласия между своими противниками. Британское правительство было полно решимости запретить Франции помогать испанским республиканцам и развивать франко-советское сотрудничество. Оно готово было без колебаний вмешаться во внутреннюю политику Франции, чтоб охладить решимость французов противостоять нацистской Германии. «У нас... есть средства воздействия на французское правительство, — отмечал Сарджент. — Британская поддержка и одобрение до сих пор высоко ценятся во Франции».[97] С началом испанской войны готовность Сарджента вмешиваться во французские дела только усилилась. «Мы должны быть способны укрепить французское правительство в его усилиях — а если понадобится, то и оказать надлежащее давление — освободиться от коммунистического влияния, как внутреннего так и московского. Если даже на некоторой стадии это будет выглядеть как вмешательство во внутренние дела Франции...» «Не мытьем, так катаньем» Францию должно было удержать от «скатывания в большевизм» под влиянием гражданской войны в Испании...».[98]

В такой обстановке Советский Союз был дополнительным источником англо-французских трений. Даже в 20-е годы французское правительство не хотело портить отношения с британскими тори, становясь слишком дружным с «Советами». И получался некий странный изгиб, являвшийся источником головной боли для некоторых французских политиков: в силу того, что Британия не хотела, чтобы Франция

7

Единственным путем для Британии и Франции выбраться из мешанины этих противоречивых интересов и надежд — было разрешить экспансию нацистской Германии на восток и/или юго-восток. Вот по этому вопросу разногласий не было. Еще в 1935 году Сарджент выдвигал как главный аргумент: «Если... мы перекрыли Германии все способы экспансии на восток, где она меньше всего может войти в конфликт с британскими или чьими-либо другими интересами, мы должны быть готовы к тому, что пропорционально этому усилится немецкое давление в направлении Дуная». Британский посол в Берлине, сэр Эрик Фиппс призывал не наматывать слишком много «колючей проволоки» на юге и востоке, чтобы нацистский «зверь» не повернул на запад. Сарджент соглашался: «Я никогда не был вполне готов поверить в истинность заявлений Литвинова о «неделимости мира»...».[99] В конце 30-х годов британские и французские разведывательные службы пришли к выводу, что Германия первым делом двинется на восток. И такая перспектива совсем не обеспокоила французское и британское правительства. Болдуин и Чемберлен, например, были довольно единодушны в предвидении советско-германского конфликта. Болдуин заявлял своим коллегам по Консервативной партии в 1936 году:

«Всем нам известно это немецкое желание — и он выступил с ним в своей книге (т. е. Гитлер в книге "Mein Kampf") — двинуться на восток, и если он на самом деле двинется на Восток, мое сердце не разорвется от горя... Существует конечно одна опасность, о которой вы все возможно подумали — предположим, русские и немцы начнут воевать и Франция, подчиняясь тем грустным обязательствам, которые взяла на себя по договору, тоже ввяжется в войну как союзница России; не почувствуете ли вы себя обязанными тогда помочь Франции? Так что если уж в Европе суждено случиться какой-либо войне,[100]

Изменений в этом отношении не произошло и когда премьер-министром стал Чемберлен. Он говорил на заседании кабинета в 1938 году: «...наше отношение должно руководствоваться в первую очередь тем фактом, что мы не хотим видеть Францию втянутой в войну с Германией по поводу раздора между Германией и Россией, в результате чего мы тоже окажемся вслед за Францией втянутыми в войну».[101] Британская разведка считала настоящим врагом Советский Союз, точно так же думал и французский генеральный штаб.[102] Эта антисоветская настроенность вела к тому, что разведсводки намеренно искажали данные о военном потенциале Советского Союза. Никто и слышать не хотел о достоинствах нежелательного и опасного союзника. Технические доводы о недостатках в вооружении Красной армии просто маскировали антикоммунистическую настроенность некоторых идеологов.[103] Это был приятный, внушающий иллюзии, но самообман, ибо, насытившись на востоке, Гитлер мог повернуть и с удвоенной силой обрушиться на запад, как это предвидел, например, Черчилль. Принимая во внимание эти англо-французскую предвзятость и недоброжелательство — о которых были прекрасно осведомлены Литвинов и его послы, — может показаться даже удивительным, как долго советское правительство не отказывалось от мысли наладить механизм коллективной безопасности. Можно предположить, что только неприкрытая враждебность Гитлера удерживала Советский Союз от поисков альтернативной линии поведения. Но, как указывал британский посол Чилстон, у советского правительства просто не было возможности вести себя иначе, поэтому оно так и держалось за коллективную безопасность, насколько бы неэффективной она ни оказывалась.[104]

Глава ВТОРАЯ

«Ваше искусство взвешено и признано ничего не стоящим»

1

5 октября 1938 года Уинстон Черчилль, тогда рядовой член палаты общин и неутомимый критик консерваторов выступил в парламентских дебатах, касавшихся внешней политики правительства в свете Мюнхенской конференции, которая отдала на волю нацистов Чехословакию. Черчилль уже и до этого в течение нескольких лет критиковал британское правительство за слишком вялое отношение к перевооружению армии и постоянные уступки нацистской Германии. Он был необыкновенный человек: солдат, журналист, историк, политик и министр короны. Обладая огромной силой характера и твердостью духа он никогда не боялся выступать против мнения большинства. Наоборот, сторонники политической ортодоксии имели все основания бояться его выступлений в палате или на страницах британской прессы. Черчилль мастерски владел английским языком и был прекрасным оратором, он презирал нацизм и Адольфа Гитлера, клеймил позором английское правительство за неспособность разглядеть очевидную опасность, угрожавшую Европе. Он часто пользовался в своих метафорах и эпиграммах понятиями тьмы и света, добра и абсолютного зла. Его выступления заставляли премьер-министров Стэнли Болдуина и Невилла Чемберлена, а также их коллег по передним (правительственным) скамьям в парламенте кривиться снисходительной усмешкой, скрывая злость, когда стрелы[1]

Когда Черчилль вновь выступил в палате 5 октября 1938 года, он взял на себя в некотором роде уже роль мстителя за то, что он считал поруганной британской честью. Он страдал от того, что долгие месяцы бессильно наблюдал, как дела шли к сентябрьскому вооруженному кризису в Чехословакии. Черчилль пытался, посредством широкой сети своих информаторов, предупредить о настоящих целях Гитлера и подвигнуть правительство дать отпор нацистской агрессии в Чехословакии. Но Чемберлен считал, что «Уинстон» был просто непокорным гордецом, которого нужно держать в рамках парламентской дисциплины. Начав свое выступление несколькими довольно обтекаемыми комментариями, Черчилль открыто предупредил палату о своих намерениях: «А теперь я собираюсь затронуть весьма непопулярный и очень неудобоваримый вопрос... о котором все присутствующие были бы рады забыть и не вспоминать, но который должен быть тем не менее поставлен; вопрос о том, что мы уже длительное время терпим сокрушительное поражение по всем фронтам...» После краткого напоминания об основных событиях кризиса, Черчилль скорбно заключил: «Все кончено. Безмолвная, подавленная, всеми брошенная Чехословакия погружается во тьму...»

После этого он обратился с открытым предостережением к правительству и палате:

«Наш верный и мужественный народ... должен знать, что в наших оборонных мероприятиях было много недостатков и серьезных упущений; он должен знать, что мы, не начав войны, уже потерпели поражение, последствия которого будут еще долго преследовать нас... вследствие чего разрушено все равновесие сил в Европе, и что теперь [об этом он тоже должен знать] в отношении западных демократий произнесены те самые ужасные слова: "Ваше искусство взвешено и признано ничего не стоящим"».

Закончил он решительным предупреждением: «И не считайте, что это конец. Это лишь начало расплаты. Только маленький глоток, первая проба из горькой чаши, из которой нас теперь будут потчевать год за годом, если высшим напряжением моральных сил и воинской доблести мы не воспрянем вновь и не отстоим наше право на свободу, как бывало в старые времена...».[2]

2

В начале 1938 года, накануне великих потрясений предвоенного периода, ситуация в Европе была и так — хуже некуда. Три главные силы, способные сдержать или остановить нацистскую Германию, были разделены идеологическими предрассудками и ложно понимаемым различием интересов. Во Франции глубокие внутренние разногласия между главными политическими силами: сторонниками линии малейшего сопротивления, ориентированного на ведущую роль Британии (la ligne anglaise), и умиротворителями нацистов просто парализовали работу правительства. Куда все это может привести, угадать было нетрудно, потому что Германия в первую очередь нацеливалась, не скрывая этого, на Австрию и Чехословакию. Французские официальные лица заявляли советскому правительству, что франко-советские отношения остаются неизменными, но Литвинов и его посол в Париже были осведомлены лучше. Дельбос, все еще министр иностранных дел Франции, даже жаловался в феврале советскому послу, что Франция находится в изоляции, при этом Суриц едва сдержался от искреннего ответа, что французское правительство должно винить во всем только себя. Кто знает, какой будет французская политика завтра, замечал Литвинов в беседе с Кулондром.[3] Сразу после аншлюсса, который французское и английское правительства либо не могли, либо не хотели предотвратить, Потемкин докладывал, что новый французский премьер — опять Блюм, хотя его правительству осталось существовать меньше месяца — был в состоянии паники. И Ванситтарт в Лондоне не скрывал от Майского своего «раздражения» (на самом деле — гнева) по поводу чемберленовского умиротворения нацистской Германии.[4]

Ни у кого не было сомнений, что следующая на очереди — Чехословакия. После захвата Австрии, Чехословакия оказалась наполовину[5]

14 марта Черчилль возобновил в палате общин свои призывы создать «гранд альянс» Британии, Франции и государств восточной Европы. Если Черчилль не упомянул в своей речи Советского Союза, то было ясно, что в виду он имел в первую очередь его. Несколькими днями позже он поделился своей позицией с Майским, но для начала укорил того в ужасах сталинских репрессий.

«Объясните мне, пожалуйста, — спрашивал он Майского, — что происходит в вашей стране?» Что мог ответить Майский? Что революция сошла с ума и пожирает собственных творцов, или что Советский Союз наводнен изменниками? Майский отделался гневной тирадой в адрес Л. Д. Троцкого — ссыльной сталинской «немезиды», а по Черчиллю — «злого гения России». Черчилль был, казалось, вполне удовлетворен объяснением посла; ведь ему довелось скрестить мечи с Троцким во время гражданской войны в России, и он даже обломал свой, когда Троцкий, будучи военным наркомом, заставил англичан убраться из советской республики. Иронии ради стоит заметить, что Троцкий тоже поддерживал идею «объединенного фронта» против Гитлера. Позиции прежних противников были близки и по многим другим вопросам. Оба они были мужественными людьми, не боявшимися ни военных, ни политических баталий; оба были отступниками, но никогда не прекращали борьбы. Уинстон никогда не согласился бы с этим, но он и Троцкий могли бы стать грозными союзниками, объединившись в борьбе против нацизма.

Черчилль никогда не отступал от своей главной цели: «Я ненавижу нацистскую Германию и работаю постоянно над созданием «великого[6] Во всяком случае, Черчилль быстро справился со своим негодованием по поводу репрессий. Ему ничего не оставалось, потому что, как он признался Майскому, без Советского Союза никакой «великий альянс» был бы невозможен. Еще он вновь высказался о том, что советскому правительству нужно действовать осмотрительно и осторожно. Если советская политика станет слишком агрессивной, это может спровоцировать «взрыв антисоветских настроений» и вызвать большие трудности при создании альянса.[7]

Чемберлен не хотел иметь ничего общего с черчиллевским великим альянсом, и Форин офис не раздумывая отверг предложение Литвинова о созыве международной конференции. Подозрения чехов о безразличии Чемберлена относительно германской экспансии на восток подтвердились. «Только посмотри на карту, — писал Чемберлен своей сестре Иде, — и ты увидишь, что ни мы, ни французы просто не в силах ничего сделать, чтобы спасти Чехословакию, если немцы захотят подчинить ее себе». И хотя Черчилль не упоминал Советского Союза, Чемберлен знал, что в мыслях отступника это было всегда. «Россия в сотнях миль от нас», и не имеет общих границ с Германией или Чехословакией. И еще русские «тайно и коварно играют на всех скрытых струнах, чтобы вовлечь нас в войну с Германией...».[8] Чемберленовское отношение к «этим русским» было широко распространено среди британских и французских консерваторов; это означало, что советскому правительству следовало придерживаться некоего «правильного» курса, хотя для англо-французских правых никакой советский курс не мог быть достаточно правильным. Если бы Советский Союз повел себя слишком агрессивно, их идеологи принялись бы кричать, что он «поджигает войну» и пытается втянуть Европу в бойню и коммунистическую революцию; если бы он действовал слишком мягко, они заявили бы, что «Советы» блефуют и им нельзя верить. Выходит, не зря Черчилль призывал советское правительство быть осмотрительным и осторожным.

В отличие от Черчилля, который считал, что Советский Союз был важнейшим звеном в антинацистской коалиции, Чемберлен думал по-другому. Сэр Хорас Вильсон, главный советчик Чемберлена, даже говорил Майскому, что хотя премьер-министр был меньшим «антисоветчиком», чем Болдуин, он все же полагал, что англо-советские отношения не были «срочными или практически важными для данного момента». Поэтому он был очень мало заинтересован в их развитии и вполне склонен пустить дело на самотек. По словам того же Вильсона, Чемберлен видел свою главную задачу в «замирении Европы» путем соглашений с Италией и Германией. Премьер-министр вполне допускал немецкую экспансию в центральной и юго-восточной Европе, даже возможное «поглощение Германией (в той или иной форме)» небольших центрально-европейских и балканских государств. «Однако он полагает, что это меньшее зло, чем война с Германией...».[9]

Чемберлен — центральная фигура этого повествования и его имя навеки связано с англо-французским умиротворением Германии. Худой и длинный, носивший строгие костюмы и старомодные воротнички, он выглядел немного пуританином; когда начинался мюнхенский кризис, ему было под семьдесят. Он стал британским премьер-министром в 1937 году, уже не раз побывав до этого членом кабинета; первой его должностью в этом качестве была должность министра финансов, случилось это в 1931 году. Он был интеллигентный, трудолюбивый и упрямый. Такой премьер-министр никогда не отказывался от схватки в палате общин, когда оппозиция жаждала крови. Один из коллег назвал Невилла «автократом, которому достало мужества иметь убеждения». Именно следуя своим убеждениям, а вовсе не из трусости, Чемберлен стремился умиротворить Гитлера.

Еще премьер-министр был нетерпим к критике и злопамятен. По словам А. Дж. П. Тэйлора, он «умел ненавидеть». Чемберлен презирал Дэвида Ллойд Джорджа, прежнего премьер-министра от либеральной партии, не многим лучше относился и к Черчиллю. Обоих он считал «пиратами»: «"LlG", — как писал Чемберлен в письмах своим сестрам, — была бессовестной бандой мерзавцев", а Уинстон был "самым худшим из них"».[10] Премьер-министр был деспотичным и твердолобым, но вместе с тем искушенным в тонкостях бюрократической игры, он умел убедить оппозицию в целесообразности своей политики. И нередко делал это, Чтобы добиться своих целей во время мюнхенского кризиса.

Упрямство, излишняя самоуверенность и слабость к лести — серьезные недостатки. Чемберлен был уверен, что именно он способен найти общий язык с Гитлером, может договориться с ним, и что нацистскую Германию можно привлечь на свою сторону, пусть даже это дорого обойдется другим государствам. Он увольнял тех, кто твердил о катастрофе и призывал вооружаться до зубов. В конце 1937 года он с немалым удовольствием избавился от Ванситтарта, который был постоянным заместителем министра иностранных дел. «Я подозреваю, что в Риме и Берлине радость по этому поводу будет громкой и глубокой», основанной на понимании, что это приведет лишь к улучшению отношений.[11] В дебатах по поводу перевооружения он так жестко опирался на неприкосновенность бюджета, что когда началась война, Британия оказалась неподготовленной к ней и смогла послать во Францию всего несколько дивизий. Когда Гитлер во время мюнхенского кризиса попробовал петь ему дифирамбы, Чемберлен с поразительной легкостью попался на эту удочку. И насколько Чемберлен был готов иметь дело с Гитлером, настолько же он не желал иметь союзнических отношений со Сталиным.[12] Когда в 1939 году даже «предубежденным и слепым», как выразился Ванситтарт, стало ясно, что Гитлер готов развязать войну и что Советский Союз становится решающей силой в создании антинацистской коалиции, Чемберлен использовал любую возможность и все известные ему уловки, чтобы уклониться от военного союза с советским правительством. Политика Чемберлена была похожа на нечаянное самоубийство, которое едва ли возможно было предотвратить.

3

Нацистская угроза Чехословакии весной 1938 года поставила немало важных и вполне закономерных вопросов. Одним из них был вопрос о пропуске войск Красной армии и снаряжения через территорию Польши и Румынии, потому что Советский Союз не имел общей границы с Чехословакией. Этот вопрос не был новым; его обсуждали без особого успеха с 1934 года, хотя с польской точки зрения он давно уже был решен. Польское правительство ни при каких обстоятельствах не собиралось пропускать Красную армию через территорию[13]

Литвинов поднял вопрос о пропуске в мае, когда встречался с Жоржем Бонне, новым французским министром иностранных дел в кабинете Даладье. Уже привычным в устах Бонне рефреном прозвучал вопрос, как Советский Союз намерен помогать Чехословакии. Литвинов ответил, что у советского правительства нет достаточного влияния на Польшу или Румынию, чтобы получить право на проход своих войск через их территории. Поэтому Франции стоит вмешаться. А чтобы обсудить конкретные меры помощи чехам, добавил он, следует организовать штабные переговоры. Бонне сообщил, что польское и румынское правительства были решительно против предоставления прохода для Красной армии. А что касается штабных переговоров, все это можно обсудить через военного атташе в Москве. Но Литвинов ответил, что в Москве нет представителей ни французского, ни чехословацкого генеральных штабов.[14]

Жорж Бонне был не последней фигурой в событиях, приведших к Мюнхену и ускоривших начало войны в 1939 году. В каком-то смысле его можно считать французским Чемберленом, хотя и не таким могучим и уважаемым, однако это именно его наиболее часто ассоциируют во Франции с позорным словом «умиротворение». Он был

Такая позиция, если представить ее правильным образом, была сравнительно популярна во Франции. Но если толковать ее неправильно, она касалась обязательств Франции по договорам с другими странами и подвергала сомнению французскую честь — каковую немаловажно сохранять во внешней политике, если ищешь союзников, а Франция в таковых очень нуждалась. Бонне был идеальным человеком именно для такой работы, потому что был беспринципен и умел держать язык за зубами. В определенной степени он был даже талантлив — если его не ловили на горячем — в обделывании темных делишек и умении угодить и тем и другим. Короче говоря, он был интриган: именно способность лицемерить делала Бонне идеальным министром иностранных дел для того времени, но она же рождала к нему сильную неприязнь. Недостаток мужества, проявлявшийся в самые критические моменты, лишь усиливал ее. Сильнее всего это выразилось в отношении к нему Манделя, который считал Бонне трусом и предателем. «Его длинный нос, — говорил Мандель, — загодя чует опасность и ответственность. Чтоб избежать их, он готов спрятаться в любой щели».[15]

Там, где другие удостоились уважения и почета, Бонне снискал проклятье и позор. После войны Черчилль говорил, что он был «квинтэссенцией пораженчества, а все его изощренные вербальные маневры имели только одну цель — мир любой ценой». В начале 1940 года Ванситтарт писал в своем, ставшем классическим, комментарии, что «мсье Бонне... лучше надеяться только на время и краткость людской памяти, чем на вдохновенную самозащиту. Слишком уж много он сделал грязной работы в 1938 году... Когда ставки столь высоки, никогда не стоит исключать возможность нечестной игры. Но если бы мне когда-нибудь опять пришлось сесть за стол с мсье Бонне, я первым делом проверил бы колоду, просто чтоб убедиться, что джокера там уже нет».[16]

Советские официальные лица, в особенности Литвинов, вообще не верили ни единому слову Бонне, в особенности когда он говорил о французских обязательствах перед Чехословакией или Советским Союзом. Бонне вполне разделял идеологические предубеждения правоцентристов и правых в том, что касалось расползания коммунизма по Европе в случае войны. «Бонне абсолютно убежден, — докладывал Фиппс в сентябре 1939 года, — что целью Сталина остается распространение революции на весь мир...».[17] Так что, если Франция действительно хотела более тесных отношений с Советским Союзом, то первым делом следовало удалить со своего поста Бонне.

Встреча Литвинова и Бонне в Женеве ни в коей мере не расставила точек в двух главных вопросах чехословацкого кризиса: об условиях прохода войск и о штабных переговорах. В апреле в Москву был вызван Сергей С. Александровский, советский посол в Праге, для обсуждения этих вопросов со Сталиным, Литвиновым и другими членами Политбюро, что свидетельствовало о той важности, которую советское правительство придавало ситуации вокруг Чехословакии.[18] В докладе из Москвы по результатам этих обсуждений Кулондр подчеркивал важность штабных переговоров, в особенности если Чехословакии будет оказана реальная военная помощь. Советское правительство, сообщал Кулондр, демонстрирует многочисленные знаки своей готовности обсудить конкретные меры помощи Чехословакии и выражает мнение, что совместно с Францией можно было бы найти способы преодоления географических барьеров.[19] Ключевым оставался вопрос: что готова сделать Франция? Штабные переговоры и стали[20] Леже мог бы добавить, что французский генеральный штаб и правительство тори в Лондоне тоже категорически против этих переговоров.

Новости о продолжающихся сталинских чистках тоже не способствовали защите Чехословакии. Литвинов старался вести советскую внешнюю политику как бы не учитывая их, но Запад конечно не оставлял без внимания судебные процессы в Советском Союзе. «Творится что-то неприглядное, скорее даже отвратительное, в государстве российском, — отмечал сэр Ланселот Олифант, помощник постоянного заместителя министра иностранных дел Британии, — и слишком оно не вызывает доверия, чтобы полагаться на него». И это было господствующее мнение.[21] С другой стороны, Кулондр и полковник Огюст-Антуан Паласс, французский военный атташе в Москве, предоставляли информацию о внушительной боеспособности советских вооруженных сил, в ней не скрывались факты о недостаточной наступательной мощи, но в общем говорилось о Красной армии как о грозном potentiel de guerre (военном потенциале). За передачу такой информации Паласс был подвергнут яростным гонениям со стороны своего начальства.[22] Это лишь подтверждает поговорку, что самые слепые это те, кто не желает ничего видеть.

19 мая 1938 года возникла опасность вооруженного конфликта: Чехословакия на основании ложных слухов о германских военных приготовлениях, объявила о мобилизации резервистов. Чешский «вызов» разозлил Гитлера, и вскоре после этого он на самом деле приказал своим генералам подготовить план захвата Чехословакии, который можно было бы осуществить уже в конце сентября. «Мое непреклонное желание состоит в том, — говорил Гитлер, — чтобы Чехословакия была стерта с мировой карты».[23] Через некоторое время об этом стало известно французскому и британскому правительствам, хотя и не явилось для них ошеломляющей новостью. Тем не менее даже эта ложная тревога напугала их, ведь она свидетельствовала о вполне реальной, неотвратимой возможности войны.

4

Угроза войны побудила французское правительство еще раз прозондировать настроения в Польше относительно военной поддержки с ее стороны, хотя поляки уже неоднократно высказывались о своих намерениях. 22 мая Бонне вызвал к себе польского посла в Париже Юлиуша Лукасевича, чтобы спросить о том, какова будет польская политика. «Мы не двинемся с места», — ответил Лукасевич. Франко-польский договор о совместной обороне не включал в себя никаких обязательств сторон в случае войны против Чехословакии. И если бы Франция атаковала Германию, чтобы поддержать чешское правительство, она становилась бы агрессором. Не выразив никаких особых эмоций по поводу этого чрезвычайного заявления, Бонне поинтересовался отношением Польши к Советскому Союзу, подчеркивая важность советской поддержки на фоне такой «пассивности» поляков. Лукасевич был столь же категоричен: «Поляки всегда считали русских врагами... и мы в случае необходимости будем силой противостоять любому русскому вторжению на нашу территорию, включая пролеты русской авиации». Чехословакия, добавил Лукасевич, не стоит французской поддержки.[24]

Если у Бонне и остались какие-то сомнения насчет того, верно ли представил польский посол точку зрения своего правительства, то вскоре фельдмаршал Эдуард Рыдзь-Смиглы вполне их развеял. Он сказал французскому послу в Варшаве Леону Ноэлю, что Польша неизменно считала Россию, кто бы там ни правил, своим «врагом номер один». «И если немец остается нашим противником, он все же вместе с тем европеец и человек порядка, в то время как русские для поляков — сила варварская, азиатская, разрушительная и разлагающая стихия, любой контакт с которой обернется злом, а любой компромисс — самоубийство». Точка зрения польского правительства заключалась в том, что любые агрессивные действия Франции или передвижение советских войск, скажем, через территорию Румынии, могут побудить Польшу выступить на стороне нацистской Германии. И это импонирует многим полякам, сообщал Ноэль: они «мечтают о территориальном расширении за счет СССР, преувеличивая его трудности и надеясь на его крах». Франции лучше было не принуждать Польшу к выбору между Россией и Германией, потому что ее выбор, по мнению Ноэля, было нетрудно[25] Как высказался Даладье в беседе с советским послом, «мы не только не можем рассчитывать на польскую поддержку, мы не можем быть уверенными даже в том, что Польша не ударит нам в спину». Польская лояльность была под сомнением даже в случае прямой германской агрессии против Франции.[26]

Хотя французские дипломаты не раз пытались довести до сознания поляков, что их прямой интерес состоит в поддержке Чехословакии и в сопротивлении Германии с целью не допустить этой агрессии, те смотрели на дело иначе. Их позиция в отношении чехов была враждебной и небескорыстной: они считали Чехословакию нежизнеспособным государством, рассадником коммунизма. Кроме того, Чехословакия владела районом Тешина, который поляки считали своей отторгнутой территорией. Весьма вероятно, что захват Чехословакии нацистами казался им удобной возможностью свести старые счеты и вернуть себе Тешин.[27] В апреле французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе, сказал советскому поверенному в делах, что Польша «открыто помогает Германии» в ее античешских приготовлениях. При этом посол беспомощно развел руками — но было ли французское правительство на самом деле так беспомощно?[28]

В конце мая поляки дали понять, что возможностей спасти Чехословакию нет, и они больше не связывают себе рук в отношении Тешина.[29] Литвинов передал Сурицу инструкции о предупреждении французского правительства о польских намерениях: «Мы хотели бы знать заранее, будет ли Франция, в случае нашего решения мешать интервенции Польши, считать себя ее союзницей в смысле франко-польского союзного договора».[30] 7 июня советский поверенный в делах Гиршфельд встретился с Бонне, чтобы передать инструкции Литвинова: «Советское правительство, — сказал он, — ожидает ясного ответа». Избежав такового, Бонне заверил, что еще вернется к нему. Вопрос требовал «изучения». Отчет Ноэля о встрече с Рыдзь-Смиглы не добавил Бонне оптимизма.[31] Гиршфельд встретился с ним неделей позже и на этот раз получил ответ на вопрос Литвинова: если Польша атакует Чехословакию, французское правительство будет считать себя свободным от обязательств по франко-польскому договору.[32]

Франция давно уже не доверяла Польше, и французские официальные лица время от времени заявляли, что если понадобится, они[33] Но когда разразился кризис, французское правительство не смогло последовать этим, столь здравым суждениям. Произошло это потому, что, как предупреждал посол Ноэль, если бы Франция стала настаивать на предоставлении Советам права прохода или денонсировала франко-польские договоренности, Польша непременно выступила бы на стороне Гитлера. Кулондр отмечал, что англо-франко-советский альянс мог бы выиграть войну против нацистской Германии, но тогда Польша будет сокрушена Красной армией и советское влияние распространится на Центральную Европу, возможно на Германию или даже саму Францию.[34] Страх победы парализовывал Францию точно так же, как и боязнь поражения. И Польша, естественно, играла на этих страхах французов. Поэтому в мае Бонне и не смог дать прямого ответа, когда Литвинов попросил о французском посредничестве в обеспечении прохода Красной армии через Польшу и Румынию.

5

Эти консультации между Францией и ее предполагаемыми союзниками были очень сродни театральному действу. 28 и 29 апреля Даладье и Бонне встречались в Лондоне с Чемберленом и другими членами британского правительства. Выдвинув вначале веские аргументы против позиции Чемберлена, Даладье в конце концов ее принял. Англо-французская военная поддержка Чехословакии, несомненно, не понадобится; чехословацкое правительство, с помощью Британии, вполне может сохранить мирные отношения с Германией.[35] Британское правительство, с молчаливого, но неохотного согласия Франции, все лето пыталось осуществлять эту помощь, послав в начале августа в Прагу

Имя Даладье уже появлялось несколько раз на страницах этой истории. Во время мюнхенского кризиса и на протяжении всего 1939 года он был премьером Франции, поэтому играл важную роль в формировании французской внешней политики в этот критический период. Его принимали лучше, чем Бонне, и может быть, чуть больше уважали, а людям, которые знали его лишь поверхностно или по статьям в прессе, он представлялся даже человеком решительным; но последовавшие события опровергли это представление. Он был низкорослый, коренастый, с короткой и толстой шеей, но в общем-то симпатичный. Ему нельзя было отказать в личном мужестве, которое он проявил в годы Первой мировой войны, удостоившись офицерского чина и нескольких упоминаний в приказе.

В 20-е годы Даладье сделал быструю карьеру в рядах радикальной партии, склоняясь влево вместе с младотурками из радикалов и не отказываясь сотрудничать с социалистами. В 30-е годы он перекочевал к правоцентристам, и некоторые полагали, что он мог бы занять место Жоржа Клемансо, чтобы повести нацию против Германии. Он занимал много постов в Кабинете, включая пост министра обороны, и перед тем, как вновь стать премьером в апреле 1938 года, уже дважды побывал на этом посту, в 1933 и 1934 гг. Среди приверженцев Даладье был известен как «Дала», его также называли «бык из Воклюза» — имея в виду избирательный округ, который он представлял. По словам Чемберлена, он был «быком с рогами улитки». А некоторые утверждали, что он был вовсе не бык, а нерешительная корова. Он часто представал решительным вначале, чтобы внезапно уступить потом, как это случилось в Лондоне в апреле, когда он встречался с Чемберленом и членами британского правительства. На Даладье, как впрочем и почти на всех французских политиков той поры, не стоило рассчитывать в схватках, где дело касалось «высокой политики». Он больше подходил для повседневной политической работы; некоторые утверждали, что его стихией были вообще combinarderies politiciennes, или закулисные сделки.[36]

Даладье склонялся к умиротворению Германии, хотя иногда высказывался довольно резко. Он считал, что главной союзницей Франции[37] Некоторые историки считают, что французский премьер был в 1939 году твердым сторонником сотрудничества с Советским Союзом, хотя, как увидит дальше читатель, факты не подтверждают такой позиции. Ни Бонне, ни Даладье не были теми людьми, которые могли наладить связи с Советским Союзом перед лицом растущей нацистской угрозы.

Слабая позиция англо-французов касательно Чехословакии не осталась незамеченной. Майский сообщал о разговоре со своим чешским коллегой Яном Масариком, произошедшем 6 августа, в котором последний жаловался на упорное давление со стороны Британии на чехословацкое правительство с целью сделать «максимально возможное количество уступок судетским немцам». Почти еженедельно министр иностранных дел, лорд Галифакс вызывал к себе Масарика, чтобы потребовать новых уступок, ускорения переговоров и скорейшего заключения соглашения. Чуть ли не каждые две недели Масарику приходилось летать в Прагу, чтобы доставить туда новые требования Лондона об уступках.[38] На встрече двумя днями позже, 8 августа, с Олифантом, помощником постоянного замминистра иностранных дел, Майский заметил, что «все действия британской дипломатии в Чехословакии направлены не на обуздание агрессора, а на обуздание жертвы агрессии...». Олифант пытался защищать свою позицию, но без особой убежденности, соглашаясь, что точку зрения Майского на британскую политику разделяет почти вся Европа.[39] Неделей позже Майский высказал примерно то же самое Галифаксу. Советский Союз,[40]

Подобным же образом чешский посланник в Париже Стефан Осусский предупреждал, что урегулирование судетской проблемы может стать предметом торга между Францией, Англией и Германией, расплачиваться за который придется Чехословакии. «Англичане и французы, поскольку они поддерживали и защищали нас, будут присваивать себе право рекомендовать нам, как мы в Чехословакии должны решить [Судетский] вопрос. Вот почему следует ожидать, что нажим Англии и Франции на Чехословакию будет становиться тем более сильным и значительным, чем решительнее Германия будет ставить урегулирование судетского вопроса условием возвращения Германии к политике переговоров с Францией и Англией».[41]

Франция, в глазах чешских и советских дипломатов, вела себя не лучше, чем Британия. Суриц уже предвидел Мюнхен. Франция и Британия, говорил он в июле 1938 года, были не очень-то расположены защищать Чехословакию. Англичане просто хотели получить от чехов путем переговоров то, что Гитлер собирался отнять силой. Французское правительство признавало, что если оно не сможет воспрепятствовать захвату Судетских приграничных земель, то нацистская Германия займет господствующие позиции в Центральной Европе и приобретет стратегическое преимущество на случай любой будущей войны. Но в самой Франции не было согласия по этому вопросу — как его решить никто не знал. Подавляющее большинство французов не думало, что у них достаточно военной и экономической мощи, чтобы выступить в одиночку и остановить Гитлера в Чехословакии. Поэтому Франция нуждалась в союзниках, а вот тут уж, как говорил Суриц, и начинались все неразрешимые противоречия внутри французского правительства и французского общественного мнения.

«Простая логика» подсказывала в качестве естественного союзника Россию, и это мнение разделяли многие — от французских коммунистов

Мандель и Рейно, которые выступали за более сильную французскую политику, встретились с Сурицем, чтобы убедить посла оказать давление на Даладье, даже пригрозить, что он может лишиться советской поддержки, если не будет действовать более разумно. Но Суриц не думал, что такая тактика работает, потому что Даладье в качестве реального союзника рассчитывал только на Британию. Советский посол был обескуражен:

«Когда присматриваешься здесь к печати, больше чем на половину захваченной фашистскими руками, к роли банков, трестов, реакционной военщины, когда наблюдаешь этот панический страх, смешанный с пиететом перед германской силой, немецкой «мощью», когда изо дня в день являешься свидетелем вечных оглядок, уступок, постепенной утраты своего собственного, самостоятельного лица во внешней политике, когда, наконец, видишь, как с каждым днем все больше и больше наглеет и подымает голову фашизм, то невольно возникают тревожные мысли и сомнения».

Ко всему этому, говорил Суриц, следовало добавить гнетущую атмосферу повседневных отношений с французами. Это касалось и выполнения[42]

Чешский министр иностранных дел, Камил Крофта, в беседах с советским послом Александровским тоже не очень лестно отзывался о французах и англичанах. Ему не нравились британские требования уступок для Германии. Но что вы хотите? спрашивал он: «маленькая Чехословакия» не может подвергнуть себя риску разорвать отношения с Британией. «А что делать Чехословакии, если Франция нас тоже предаст?» По словам Александровского, с особым презрением Крофта отзывался о Бонне.

«Бонне — ужасный трус и ограниченный французский мещанин. Он все время формально заверяет в том, что Франция выполняет свои обязательства и придет на помощь Чехословакии в случае нападения на нее. Однако этот же Бонне пугается малейшего движения и долбит, что ответственность за военное столкновение может пасть на Чехословакию и поэтому она должна делать все, чтобы избежать и тени такой ответственности. Если бы один Бонне говорил о том, что Франция поможет Чехословакии, то Крофта этому просто не поверил бы. Хорошо, что это подтверждают другие во Франции».[43]

К несчастью, слишком скоро стало ясно, что и заверения этих «других» так же ничего не стоили, как и заверения Бонне.

И все же Литвинов продолжал усилия по организации сопротивления нацистской агрессии. В июне его порадовало известие, что в том случае, если Польша атакует Чехословакию, Франция будет считать себя свободной от обязательств по договору. Именно эту позицию подтвердил и Кулондр — хотя ему не было дано прямых инструкций — в трехсторонней беседе с Литвиновым и Зденеком Фирлингером, чешским посланником, на дипломатическом приеме в Москве 9 июня. Литвинов полагал, что тем самым Польше дано предупреждение «не играть с огнем». По словам Фирлингера, эта беседа не осталась незамеченной, в особенности журналистами и германскими дипломатами.[44] И все же Литвинова беспокоила французская нерешительность. Спустя всего несколько недель (12 июля) он вызвал Кулондра, чтобы вновь спросить о позиции Франции в случае, если Польша атакует[45]

Кулондр уважал Литвинова: раньше, той же весной, он сообщал, какое впечатление на него произвели «реализм» наркома и «выдержанность его тона». «Создается впечатление, что здесь ситуацию рассматривают с полной серьезностью и sang-froid (хладнокровием) и партийные расчеты подчиняются интересам государства». Позднее, тем же летом, Кулондр отправился на дачу к Литвинову, чтобы обсудить вопросы внешней политики, в особенности советско-румынские отношения, потому что согласие Румынии на проход Красной армии было жизненно важно для защиты Чехословакии. Литвинов согласился с Кулондром в том, что советскому правительству следует предпринять более энергичные усилия для улучшения отношений с Румынией, но это все же дело двустороннее. А дела говорят громче слов, подчеркнул Литвинов: Румыния сама поставила себя в кильватер польскому правительству, которое во всем поддакивало немцам.[46]

Отчеты Кулондра не оказывали влияния на французскую политику, хотя, получая тревожные разведдонесения о военных намерениях нацистов, Бонне первым делом спрашивал, что собирается делать по этому поводу Советский Союз. На один из таких запросов в конце июля Кулондр ответил, что советское правительство не делает секрета из своего анализа ситуации. Государства-агрессоры рассматриваются как «хищники», которые готовы атаковать другие, более слабые государства. «Мы должны признать, — говорил Кулондр, — что хотя их действия [советского правительства] довольно неуклюжи и могут вызывать раздражение... иногда... Советы проявляют себя вполне реалистами, они смотрят на вещи прямо и принимают расстановку

— Примкните штык, — сказал Литвинов, — как сделали в мае чехи, и ситуация может резко измениться. Гитлер блефует и все эти театральные трюки с угрозами и военными демонстрациями рассчитаны, чтобы принудить Францию и Британию признать свое бессилие.

— Но назвать все действия Гитлера блефом — прямой путь к войне, — ответил Кулондр.

— Возможно, — согласился Литвинов, — тогда нам остается отважно и единым фронтом встретить беду.[47]

Эта беседа имела место как раз за несколько дней до серьезной военной конфронтации между советскими и японскими вооруженными силами на манчьжурской границе. Красная армия оказалась сильнее. И если французскому и британскому правительствам нужно было подтверждение советской решимости и военной мощи, то они его получили.[48]

6

К несчастью французам и англичанам не нужно было таких подтверждений; они искали только путей избежать войны с нацистской Германией, даже ценой Чехословакии. В начале сентября Майский встретился в сэром Хорасом Вильсоном и нашел его в настроении унылом и пессимистичном. Он уже вовсе не был так уверен, как весной, отмечал Майский, в достижении быстрого соглашения с Гитлером и Муссолини. «Эти диктаторы, — сетовал Вильсон, — очень трудный народ». Не говоря уже о том, что Вильсон был «почти в панике», не зная, какой еще пакости ждать от Гитлера. «Отсюда готовность Вильсона откупиться от Германии любой ценой». Майский указал на опасность установления нацистской Mittel Europa в случае падения Чехословакии, что явилось бы гораздо большей опасностью для Франции и Британии, чем для Советского Союза. Вильсон не был склонен обсуждать это, а Чемберлен вообще не верил в достоверность таких предположений. Он считал, что нацистской экспансии[49] Все эти вести не вызвали в Москве особой радости, хотя и сюрпризом тоже не явились.

Не лучше были вести и из Франции. Может, это было игрой, может — настоящей нервозностью, вызванной страхом, но Бонне продолжал настаивать на том, чтобы Советский Союз четко разъяснил, что он собирается делать в случае нападения на Чехословакию. Его упрямство, которое по сей день толкуется весьма противоречиво, буквально свело на «нет» серию важных встреч, которые произошли в конце августа и в начале сентября, когда чехословацкий кризис уже подходил к своей развязке. В самом конце августа германский посол в Москве, Фридрих Вернер фон дер Шуленбург явился к Литвинову как бы с протокольным визитом, но на самом деле с целью обсудить очень важные вопросы. Он почти сразу же поставил вопрос о чехословацком кризисе и пожелал узнать о намерениях Британии, Франции и Советского Союза в этой связи. «Я твердо говорил ему, — вспоминал Литвинов, — что чехословацкий народ как один человек будет бороться за свою независимость, что Франция в случае нападения на Чехословакию выступит против Германии, что Англия, хочет ли этого Чемберлен или нет, не сможет оставить Францию без помощи и что мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией».[50] Крофта передал заявление Литвинова своим послам в Лондоне и Париже, таким образом о нем и узнал Бонне. Тогда он направил Пайяра, временного поверенного во французских делах в Москве (Кулондр был тогда в отпуске) за разъяснениями к Литвинову.[51]

С этой целью 29 августа Пайяр встретился с Потемкиным. Заместитель наркома заявил, что Литвинов «счел целесообразным» выразить свое мнение о возможных последствиях германского нападения на Чехословакию. При этом Потемкин осмотрительно избежал ссылок на замечания Литвинова касательно британской помощи, нравилось это Чемберлену или нет. Как передает Пайяр, Литвинов просто подтверждал этим, по словам Потемкина, свою давнюю позицию. Когда[52]

Получив более серьезные свидетельства усиления напряженности вокруг Чехословакии, Бонне, следуя своей манере вести дела «по-семейному», в узком кругу, вновь дал Пайяру указание встретиться с Литвиновым и спросить, что предполагал делать по этому поводу Советский Союз. Бонне поручил ему передать, что французский посол в Берлине проинформировал германское правительство, что в случае нападения на Чехословакию Франция будет считать долгом чести выполнить свои договорные обязательства. Усиленные военные приготовления позволяли предположить, что она сможет осуществить нападение уже в сентябре. И что оставалось делать советскому правительству, поставленному перед фактом, что польское и румынское правительства не собираются обеспечивать Красной армии никаких прав прохода? «Несмотря на все его усилия» Бонне не удалось получить от них положительных ответов, а польское правительство вообще категорически заявляло, что будет препятствовать любой попытке такого прохода. 1 сентября Пайяр изложил все это Потемкину, который никак не прокомментировал услышанное, сказав только, что передаст всю информацию высшему руководству.[53]

На следующий день, 2 сентября, Пайяр встретился с Литвиновым, чтобы передать официальный запрос Бонне. Согласно отчету Литвинова об этой встрече, он ответил на этот запрос в том духе, что Франция обязана помогать Чехословакии вне зависимости от действий Советского Союза. А если советская поддержка так важна для Франции, то у советского правительства больше прав спрашивать, что собирается делать Франция. Еще Литвинов сказал, что если Франция поддержит Чехословакию, то Советский Союз выполнит свой обязательства по договору с полной решительностью, используя все возможные средства. В том случае, если возникнут препятствия со стороны Румынии или Польши, то Румынию, по крайней мере, можно будет убедить изменить свою позицию, если Лига Наций примет резолюцию, осуждающую германскую агрессию. Но так как процесс может оказаться медленным, вопрос об этом в Лиге нужно ставить уже сейчас, с тем чтобы в случае агрессии решить все в кратчайший срок.

Если даже решение не будет единодушным, моральный эффект мнения большинства может иметь решающее значение, если сама Румыния присоединится к этому большинству. А что касается вопросов конкретной военной помощи Чехословакии, то их следовало бы адресовать совместной встрече руководства генштабов Советского Союза, Франции и Чехословакии. Мы, сказал Литвинов, участвовать в таких переговорах готовы.

Необходимо сделать все возможное, добавил Литвинов, чтобы предотвратить военный конфликт. После аншлюсса, напомнил он Пайяру, Советский Союз предлагал созвать конференцию заинтересованных стран. Учитывая тот факт, что созыв такой конференции сейчас, с участием Британии, Франции и Советского Союза мог быть поддержан и американским президентом Франклином Рузвельтом, она могла оказаться наилучшей возможностью удержать Гитлера от дальнейших авантюр. Но действовать нужно быстро, пока Гитлер чувствует за собой вину.[54]

Отчет Пайяра об этой встрече в основном соответствует литвиновскому, но содержит некоторые интересные детали. Румынский министр иностранных дел Николае Петреску-Комнин незадолго перед тем проинформировал своего чешского коллегу Крофту, что хотя румынское правительство и возражает против прохода советских сухопутных сил по своей территории, «на воздушные передвижения оно готово закрыть глаза». Комнин и позже подтверждал такую позицию. И хотя в первой депеше Пайяра в Париж не упоминается о предложении Литвинова организовать штабные переговоры, то уже в следующей телеграмме (которая, правда, опубликована как сноска в Documents diplomatiques français), датированной непонятно почему двумя днями позже, уже добавлен этот важный пункт. Может быть, Пайяр просто забыл включить его в первый отчет о беседе? Литвинова вообще беспокоило, что Пайяр мог неточно передать содержание беседы, поэтому он попросил Сурица вручить его стенограммы прямо в руки Бонне. Он опасался, что Пайяр усилит в отчете уклончивые ответы и негативные моменты, чтобы переложить всю ответственность за провал на советское правительство.[55] Так оно и было, но занялся этим не Пайяр, а сам Бонне.

Суриц информировал Наркоминдел «из очень солидного источника», что всякий раз, когда вопрос о штабных переговорах обсуждался[56] Поэтому неудивительно, что советские дипломаты не доверяли Бонне; во Франции ему многие тоже не доверяли, в том числе министры кабинета Мандель и Рейно. Майский сообщал из Лондона, после своей встречи с французским послом Шарлем Корбеном, что тот и словом не обмолвился о встрече Литвинова и Пайяра. Принимая во внимание обычную французскую словоохотливость, это показалось Майскому странным. Ничего не появилось и в британской прессе; это навело Майского на мысль, что французское правительство не желало широкой огласки этой встречи, чтобы свести к минимуму ее политический эффект.

3 сентября Корбен пожаловался Майскому, что недостаток ясности и твердости в британских заявлениях, касавшихся Чехословакии, только усиливали возможность войны. В Берлине были убеждены, добавил Корбен, что если Германия решится на военную операцию, Британия и Франция не станут у нее на пути. Но вместе с тем он повторил, что в случае войны Франция непременно выполнит свои союзнические обязательства.[57]

Непонятно, действовал ли Майский по инструкции, но уже в течение 24 часов после получения отчета о встрече Литвинова и Пайяра, он передал эту новость Черчиллю. Остается фактом, что в своей книге «Приближение бури» Черчилль приводит текст своего письма Галифаксу, в котором сообщает об этой встрече и «по абсолютно надежным[59] Но здесь мы чуть забегаем вперед.

Должно быть Пайяру было очень нужно получить подтверждение заявлениям Литвинова, сделанным 2 сентября, ибо три дня спустя он вновь отправляется с визитом к Потемкину, потому что сам нарком был в то время в Женеве. Пайяр прошел по всему списку литвиновских предложений, и Потемкин подтвердил каждое из них: и те, что касались работы в Лиге Наций и ее целей, и о многосторонней конференции, и о штабных переговорах. Кроме того, Пайяр спросил, что намеревается делать советское правительство в случае польского нападения на Чехословакию. У нас нет обязательств перед чехословацким правительством на этот случай, ответил Потемкин, но «СССР вовсе не лишил себя тем самым права принимать по своему усмотрению то или иное решение, если Польша нападет на Чехословакию».[60] Пайяр, видимо, не упомянул в отчете об этой части беседы, хотя и послал депешу, в которой давал расширенный обзор заявлений Литвинова Шуленбургу о возможных последствиях нападения Германии на Чехословакию. «Не из-за любви к чехословакам эти страны [Франция, Великобритания и СССР] будут воевать, — говорил Литвинов, — но из-за... влияния и баланса сил. Что касается Советского Союза, то хотя он не играл никакой роли в создании чешского государства, но он должен сейчас помешать усилению гитлеровской Германии, которая агрессивна и готова применить силу». Из чего Пайяр заключил, что Чехословакия была одним из «внешних бастионов Советского Союза». «И советская заинтересованность в его защите является лучшей гарантией их намерений».[61]

Но в Direction politique — политическом управлении Кэ д`Орсе эту депешу получили только 20 сентября. И хотя сомнительно, что[62]

Французы были явно не в лучшей позиции, чтобы убедить советское правительство в своей приверженности чехам. Чехословацкий президент Бенеш сообщал Александровскому, что французы и англичане применяли «неистовое давление [с целью вынудить еще больше уступок] и открыто угрожали бросить Чехословакию на милость Гитлера». А Чилстон заявлял Потемкину, что Франция, по его мнению, «вовсе не расположена была сражаться».[64] Тут британское бесстыдство достигало своего апогея, потому что это Чемберлен «вовсе не расположен был сражаться».

Однако обсуждения продолжались. Кулондр, вернувшись в Москву после отпуска, 11 сентября встретился с Потемкиным (в тот же самый день Бонне встретился с Литвиновым в Женеве). Он признал, что советскому правительству не повезло с французской зависимостью от англичан, это ставило под сомнение даже верность Франции своим обязательствам по договору. Поэтому посол хотел бы прояснить обстановку. Он не собирался отрицать важности франко-британских отношений, но это не значило, что Франция готова принести Чехословакию и Советский Союз в жертву своим отношениям с англичанами. К несчастью, сообщение Пайяра о его встрече с Литвиновым

Потемкин еще раз повторил три главных пункта, о которых шла речь у Литвинова с Пайяром, а именно: действия Лиги с целью получения хотя бы молчаливого согласия Румынии на проход войск Красной армии; англо-франко-советская конференция и совместная декларация, предостерегающая Германию от нападения на Чехословакию; переговоры генеральных штабов. К этому Потемкин добавил, что не может быть сомнений в советской решимости «выполнить вместе с Францией все свои обязательства по советско-чехословацкому пакту "с использованием всех доступных нам средств"».

Только безответственная интерпретация предложений Литвинова, заметил Потемкин, могла привести кое-кого к мысли, что они уклончивы или недостаточно определенны. Кулондр согласился, что это первое впечатление было ошибочным, и выразил надежду, что встреча между Литвиновым и Бонне в Женеве окончательно прояснит ситуацию. Соглашаясь с Потемкиным, Кулондр также подтвердил, что Франция была полностью готова к штабным переговорам.[64]

Отчет Кулондра об этой встрече содержит некоторые особенности. Разговор о литвиновском плане, состоящем из трех пунктов воспроизводится в нем полностью. Но о потемкинском четвертом пункте, касающемся решимости Советского Союза выполнить свои обязательства вместе с Францией, в отчете нет ни слова. Кулондр считал виновником напряженности во франко-советских отношениях Коминтерн, и Потемкин, без сомнения, слышал эти сетования столько раз, что не счел нужным повторять их вновь. В отчете Кулондра отсутствует и его собственное заявление о том, что Франция готова к штабным переговорам, хотя в отчете Потемкина это заявление воспроизводится. Кулондр удалился с благоприятным впечатлением от встречи; Потемкин показался ему дружелюбным и общительным, но сам замнаркома не сказал об этом в своем отчете ни слова. Как бы там ни было, Кулондр принялся убеждать Бонне действовать побыстрее, чтобы успеть обсудить с советским правительством все детали[65]

Но Бонне проигнорировал не только советы Кулондра, он притворился глухим и на встрече с Литвиновым в Женеве. По словам Литвинова, Бонне заявил, что британцы не одобрили предложение наркома созвать трехстороннюю конференцию, и он вообще не был осведомлен о том, что британцы предпринимают в Берлине, чтобы добиться предотвращения войны. А сообщив о заявлении Галифакса французскому правительству, что Англия снимает с себя всякие обязательства по отношению к Чехословакии, он воздел руки к небу со словами: «что, мол, ничего сделать нельзя». «Никаких предложений он [Бонне] не делал, — сообщил Литвинов, — и я также был сдержан».

И все же Бонне передал Литвинову слова Комнина — которые были в сложившихся обстоятельствах совсем неплохой вестью — о том, что хотя румынское правительство и не разрешит прохода Красной армии через свою территорию, воздушные сообщения — это совсем другое дело, «по если советские самолеты будут летать высоко над Румынией, то их не видно будет». Останавливало Румынию в этом вопросе только мнение поляков. «Когда Бонне говорил польскому посланнику, что если Польша не хочет ни чем помогать Чехословакии, то пусть она не мешает хоть Румынии, посол дал понять, что Польша и на это не пойдет и что Румыния без нее не может принимать никакого решения». Бонне полагал, сообщал Литвинов, что Польша могла изменить свою позицию, «но эту песню мы слышим уже давно». Еще Литвинов вспоминает о другой французской «песне»: «Бонне утверждает, что Франция никакого давления на Чехословакию не оказывала и не оказывает».[66] Это было неправдой.

В отчете Бонне о встрече отражена сдержанность Литвинова, хотя нарком и повторил советские предложения, выдвинутые им в беседе с Пайяром. Когда Бонне спросил о возможных объемах советской воздушной и сухопутной поддержки, Литвинов ответил, что это лучше обсудить на штабных переговорах. Бонне заключил, что Советский Союз собирается ставить свои действия в зависимость от одобрения Лиги Наций и согласия Румынии, что обеспечило бы ему возможность в любой момент отойти в сторону и предоставить Франции[67] Во-вторых, у самого Бонне не было ни малейшего намерения обрекать Францию помогать чехам; таким образом у Советского Союза не было возможности выйти из игры в одиночку, потому что Франция и Англия уже вышли из нее. Больше того, судя по отчету Бонне о встрече с Комнином, последний подтвердил, что Румыния может преградить путь советским самолетам лишь несколькими выстрелами наугад и ничем больше. В то же время Комнин еще раз повторил, что действия Румынии будут во многом определяться позицией Польши, которой будет принадлежать главная роль в случае помощи Чехословакии с востока.[68] Следует упомянуть еще одно: Литвинов был гораздо более сдержан в разговоре с Бонне, чем Потемкин и Кулондр во время своей беседы. Это расхождение может быть, вне всякого сомнения, объяснено большей заинтересованностью Кулондра во франко-советском сотрудничестве. Что касается Потемкина, то просто невозможно вообразить, что он занял такую конструктивную позицию, судя по его же собственному отчету, без одобрения высшего начальства.

Атмосфера в Женеве, учитывая перспективу войны, была непредсказуемой. «Лига превратилась в какой-то антидиктаторский клуб», писал хорошо информированный член парламента от консерваторов Генри Ченнон. «Бар и кулуары здания Лиги Наций полны русскими и евреями, которые интригуют и заигрывают с прессой, пытаясь перетянуть ее на свою сторону, а еще заняты в основном тем, что распространяют слухи о приближающейся войне; но я им не верю, хотя Невиллу и приходится туго. Но он как-нибудь выкрутится». Ченнон пишет также о блестящих расточительных приемах, очень похожих на грандиозный бал накануне Ватерлоо, словно все это было в последний раз перед уже готовой разразиться войной. Лига напоминает ему «вертеп», а Литвинов представляется «ужасным интриганом», хотя и «не таким злобным, как Майский». Кто-то подслушал, как Литвинов говорил премьеру испанских республиканцев: «Вам лучше надеяться на мировую войну, иначе вам каюк».[69]

Кулондр очень скоро узнал о провале встречи Бонне и Литвинова и конфиденциально проинформировал об этом своего чешского коллегу Фирлингера. Сравнивая все с тем, что говорил ему Потемкин в тот же самый день, Кулондр должно быть подумал, что тут кроется какое-то недоразумение. Фирлингер тут же обратился к Потемкину, который, оказалось, так не считал: скорее это была преднамеренная «игра» со стороны Бонне. Фирлингер попросил Потемкина повторить высказанные ранее предложения советского правительства, и тот сделал это.[70] Кулондр телеграфировал в Париж, что, по словам Литвинова, Бонне отверг советские предложения, а если судить по заявлению Потемкина Фирлингеру, Франция вообще не желала сотрудничать с Советами. Но все же он был склонен больше верить отчету Бонне, чем советским показаниям и просил Прагу быть настороже. А чтобы устранить возникшую двусмысленность, вопрос о штабных переговорах, считал Кулондр, должен быть «без промедления» направлен по адресу.[71] Похоже, французский посол просто не понимал, или не высказывал того, что именно попытки Бонне отмолчаться породили недоверие Литвинова и вылились в ответное нежелание наркома что-либо обсуждать. Без сомнения, холодность наркома сыграла на руку Бонне. Но если бы нарком пошел дальше в своих предложениях, он все равно сыграл бы на руку французской «миротворческой» прессе, которая всегда была готова обвинить Советский Союз в желании повоевать, чтобы спровоцировать разруху и революцию. Советские дипломаты не могли победить: они в любом случае оказались бы обманщиками или поджигателями войны. Потемкин заключил, что «Франция продолжает валять дурака».[72]

Без сомнения, Бонне в определенном смысле валял дурака, но Кулондру или Пайяру едва ли было до того, они делали все возможное, чтобы облегчить ситуацию. Уже после мюнхенской конференции Майский докладывал в Москву, что из шведских источников ему стало известно, будто Пайяр сразу после своей беседы с Литвиновым доложил о ней в Париж и ждал оттуда инструкций. Но не получил не только инструкций, а даже подтверждения, что его депеша дошла по назначению. Пайяр был вне себя и сказал шведскому послу в Москве, что Бонне «намеренно пытается скрыть содержание этой беседы от членов французского правительства». И не только от них, добавлял Майский, но также от французских дипломатов за границей. «Я с[73]

Чешские дипломаты более реалистично оценивали соотношение позиций Бонне и Литвинова. Пользуясь «компетентными источниками», Масарик сообщал, что Бонне якобы сказал британскому послу в Париже, что «необходимо сохранить мир», даже если для этого придется пожертвовать Чехословакией. «Франция не готова к войне и не хочет за нас воевать». Сообщения Масарика вполне соответствовали истине: 13 сентября Бонне сделал британскому послу именно такое заявление, Фиппс заметил по этому поводу, что Бонне «похоже, совсем потерял самообладание». Чешский посол в Берлине был примерно того же мнения: «Мир будет спасен, но заплатят за него Чехословакией». С другой стороны, Фирлингер отмечал, что советская политика основана на понимании того, что уступки агрессорам только создают впечатление всеобщей беспомощности и все больше разжигают их аппетиты.[74]

Литвинов сделал из всего этого свои собственные выводы. 14 сентября он встретился в Женеве с Эррио и Поль-Бонкуром, архитекторами франко-советского сближения. Он повторил им предложения, которые высказал Пайяру и о которых его коллеги были, «по-видимому, недостаточно осведомлены». Эррио, по словам Литвинова был предельно пессимистичен: «Под конец он конфиденциально говорил о маломощности Франции, о трудном финансовом положении, о низкой рождаемости и даже о затруднительности для нее играть роль великой державы». Вывод напрашивался сам собой: «Что Чехословакия будет предана, не подлежит сомнению; вопрос лишь в том, примирится ли с этим Чехословакия».[75] Фирлингер узнал об этой встрече от Потемкина: «Эррио и Поль-Бонкур были удивлены позитивной и твердой позицией СССР... — писал он. — [А] Бонне все скрыл...».[76]

7

Ранним утром 15 сентября 1938 года Чемберлен и Хорас Вильсон вылетели в Берхтесгаден, чтобы договориться с Гитлером о судьбе Чехословакии. Чемберлен не обсуждал целей своей миссии ни с чехами, ни с французами, но в принципе был готов уступить часть чешской[77]

О советских опасениях стало известно и в Женеве, где Литвинов подверг резкой критике переговоры Чемберлена с Гитлером: чехам, как и эфиопам, не стоило доверять британским обещаниям. Чемберлен ошибается, говорил Литвинов, если думает, что новая капитуляция может спасти мир. Уступка Судетской области нацистам может привести только к исчезновению всей Чехословакии. Англо-французская капитуляция будет означать только дальнейшую утрату престижа и влияния. А Гитлер на этом не остановится: он выдвинет новые требования и война все равно разразится, но уже в условиях более неблагоприятных для Франции и Британии.[78] Тори, такие как Ченнон, были иного мнения о вояже Чемберлена в Берхтесгаден. Когда новости об инициативе премьер-министра достигли Женевы, Ченнон был как раз на британском дипломатическом обеде. «Все собравшиеся, словно наэлектризованные, вскочили на ноги, как следовало бы сделать и всему миру, и выпили за его здоровье. Истории следует поломать голову, чтобы отыскать параллель».[79]

18 сентября, через два дня после того как Чемберлен вернулся из Берхтесгадена, генерал Жозеф Виемен, начальник штаба французских военно-воздушных сил, представил Даладье весьма неутешительный и пессимистичный отчет о состоянии французской авиации. В августе он посетил Германию, где его немецкие коллеги устроили внушительную демонстрацию своей мощи, которая оказала на генерала устрашающее влияние, чего они, собственно, и добивались.[80] С этими пессимистическими выкладками, все еще звучавшими у них в ушах, Даладье и Бонне отправились в Лондон встретиться с британцами.

Даладье, как и полагалось, начал с возражений, потом вполне согласился с уступкой чешских территории. Таким образом, англичане и французы договорились призвать чешское правительство отдать ту часть своей территории, которая была заселена преимущественно немцами. Новость распространилась быстро. Фирлингер сообщал из Москвы:

«Французскую политику рассматривают здесь как открытое предательство. Это мнение подавляющего большинства дипломатического корпуса. Потемкин говорит, что Бонне продемонстрировал себя в Лондоне как величайший трус и разглагольствовал только о слабости французской авиации и неспособности Советского Союза помочь нам. Личное мнение Потемкина сводится к следующему: франко-советский пакт потерял всю свою значимость. Похоже, завтра Советы объявят Бонне лжецом».

Договор с Францией «...не стоил двух пенсов», едко замечал Майский.[81]

Литвинов обвинил Бонне в обмане 21 сентября в своем выступлении в Лиге Наций, где изложил предложения, сделанные Пайяру и Кулондру в Москве.[82] Двумя днями позже он еще раз прояснил советскую позицию на встрече в Женеве с Вильсоном и лордом Эдвардом де ла Уорром, лордом-хранителем печати. Согласно отчету Литвинова, англичане ограничились обычными вопросами о том, что намеревается делать Советский Союз. Литвинов, весьма рассерженный этим, ответил, что он уже все сказал в своей речи двумя днями раньше. Французским и британским официальным лицам требуется, видимо, немало отваги, — многословно продолжал Литвинов, не в силах успокоиться, — чтобы без конца осведомляться о намерениях Советского Союза, в то время как их правительства предпочитают игнорировать СССР и не считают нужным даже информировать его в тот момент, когда решается судьба Европы. Теперь Литвинов хотел знать, что собираются делать Франция и Британия. Когда де ла Уорр все же стал настаивать на своем желании узнать, какие военные операции планирует советское правительство, Литвинов ответил, что эти вопросы лучше обсудить с генеральным штабом, но, во всяком случае, Советский Союз не собирался выступать раньше, чем это сделает Франция, «в особенности после того, что произошло за последние дни». Де ла Уорр в частном порядке информировал Литвинова о расколе в британском кабинете, и сказал, что Даладье и Бонне повели[83] Только такая политика в сочетании с более твердой позицией Советского Союза (в отдельной телеграмме, посланной в тот же день, Литвинов рекомендовал советскому правительству объявить частичную мобилизацию, может быть, совместно с Францией) могла стать сдерживающим фактором. События зашли слишком далеко, чтобы Гитлера можно было испугать одними совместными заявлениями; требовались более жесткие меры, и в самое ближайшее время.[84]

Но никакие усилия Литвинова уже не могли остановить безрассудную колесницу капитулянтства, хотя уже собственная бешеная скорость почти сбросила ее с рельсов. 21 сентября чешское правительство сдалось под англо-французским натиском и согласилось уступить часть своей территории Германии. В том случае, если бы Чехословакия не поступила так, французы и британцы просто грозились бросить ее на произвол судьбы. Мандель и Рейно за спиной у своего правительства уговаривали Бенеша сопротивляться, но без всякой пользы. 22 сентября Чемберлен вновь поспешил в Годесберг с хорошими вестями для Гитлера, но обнаружил, что фюрер лишь ужесточил свои требования и обещал начать войну еще до конца сентября, если Чехословакия тотчас же не согласится на полную немецкую оккупацию Судетской области.

В Париже три министра кабинета: Мандель, Рейно и Жан Шампетье де Рибе, в знак протеста против французской политики собирались подать в отставку. Но 24 сентября чехи объявили мобилизацию, и французы тоже начали призывать резервистов. Мандель объяснил Сурицу, что объявление о его отставке отложено. Он сказал также, что главным виновником французской «капитуляции» был Бонне: он «намеренно искажал позицию СССР и, в частности, скрыл предложение [Литвинова] созвать совещание генеральных штабов». На Даладье тоже нельзя было рассчитывать, он был «слаб и нерешителен». По утверждению Сурица, «группа Манделя-Рейно» готовилась начать широкую обвинительную кампанию против пораженчества Бонне. Таким образом, ситуация несколько улучшилась.[85]

Фиппс продолжал выступать среди французских политиков в защиту британской позиции. Он рассказывал Эррио о том, что чистки вконец ослабили Красную армию; хотя может быть, британский посол и не знал об успехе советских вооруженных сил в схватках с японцами на манчьжурской границе. Эррио ответил: «В годы Французской революции мы расстреляли множество генералов и это пошло нам только на пользу. Я думаю, что если бы генералов расстреляли еще больше, это пошло бы французской армии только на пользу».[86] И даже не в том дело, добавил Эррио, наносят или не наносят чистки вред Красной армии. Франции все равно нужен союз с Советами против нацистской Германии. Это всегда было главной линией Эррио, его idee fixe еще с начала 20-х годов.

В Лондоне 24 сентября Галифакс сообщил Масарику о мнении премьер-министра, что Гитлер показался ему человеком, с которым можно договариваться, и если уж он получит Судетскую область, то обязательно оставит Европу в покое. Масарик не поверил своим ушам, поэтому Галифакс повторил слово в слово. Чешский посланник во всех подробностях сообщил об этой беседе советскому поверенному в делах, который тут же послал отчет в Москву. Это «аукционный торг между Гитлером и Чемберленом», сказал Масарик Черчиллю.[87] На следующий день Ворошилов проинформировал советского военного атташе в Париже о частичной военной мобилизации на польской границе и приказал передать сообщение об этом Гамелену. К концу сентября советская мобилизация дала уже довольно грозную силу, включая шестьдесят пехотных дивизий, шестнадцать кавалерийских дивизий, три танковых корпуса, двадцать две танковые бригады и семнадцать воздушных бригад, рассредоточенных вдоль границ Польши и Румынии.[88] Собирались ли эти силы выступить и при каких обстоятельствах, оставалось открытым вопросом. Но все равно эти военные приготовления выглядели внушительно на фоне британских, потому что англичане были готовы предоставить французам лишь две частично укомплектованных дивизии — да и те не были даже отмобилизованы.

Когда Чемберлен вернулся в Лондон, он столкнулся с несговорчивым кабинетом, который не хотел идти на поводу у гитлеровского ультиматума. Даладье и Бонне совершили еще одно «паломничество» в Лондон, чтобы провести еще одну, ничего не решившую встречу, на которой французский премьер был так же несговорчив, как и[89]

Чемберлену тоже не нравилось коммюнике Форин офиса и он не переставал обхаживать тех из своих коллег, которые не имели склонности капитулировать. 26 сентября Вильсон вернулся в Берлин с новым письмом от Чемберлена, чтобы найти там разгневанного Гитлера, который снова пригрозил войной еще до истечения месяца, если Чехословакия не капитулирует. В Париже политический директор министерства иностранных дел Репе Массильи, отнюдь не сторонник Бонне, узнав об этой последней инициативе, проинформировал об этом Осусского, охарактеризовав ее как всего лишь очередное мирное предложение за счет Чехословакии.[90] В тот же самый день, 26 сентября, Виемен представил министру авиации доклад, в котором говорилось, что французские военно-воздушные силы не смогут выстоять в схватке с люфтваффе. Естественно, что Франция не хотела в одиночку выступать против «германского колосса», как выразился консерватор Ченнон. Следовало принять во внимание и то, что каждого солдата противника французы считали за двух, а относительно боеспособности чешской и советской армий были весьма невысокого мнения. Кроме того, иногда возникала прямая зависимость между просто нежеланием воевать и нежеланием воевать в союзе с Красной армией. В октябре, когда мюнхенский кризис был преодолей, Виемен советовал, чтобы Франция вообще «порвала с Советами».[91]

27 сентября Суриц сообщил в Москву, что Бонне все еще продолжает «нащупывать новый компромисс», присовокупляя все больше чешской территории, с тем чтобы предложить ее Гитлеру. И Суриц добавлял: «Из кругов, близких к Манделю, передают, что Бонне на сегодняшнем заседании Совета министров вновь заговорил о том, что Франция не подготовлена, что ей придется принять на себя удар на трех фронтах и т. д.; это взорвало даже Даладье, а с Манделем дошли до открытой перебранки».[92] На парижских улицах тоже было неспокойно. Фланден, бывший премьер, выпустил плакат, который был расклеен по всей столице: «Народ Франции... Тебя обманули! Темные силы устроили дьявольскую западню... чтобы сделать войну неизбежной...» Призывы доходили до советов сопротивляться мобилизации, и полиция получила приказ убрать плакат со стен; однако это не мешало Бонне принимать Фландена на Кэ д`Орсе.[93]

8

Новое осложнение возникло 22 сентября, когда французское правительство получило сведения о движении германских войск от польской границы и одновременной концентрации польских войск на границе Чехословакии. Для французов это могло означать открытую нацистско-польскую кооперацию или по крайней мере тайный сговор: нацистская Германия делала ставку на польский нейтралитет, а Польша рассчитывала захватить район Тешина, когда германские войска двинутся в Судетскую область. В тот же день Крофта информировал Александровского о концентрации польских войск и попросил советское правительство предупредить Польшу, пригрозив денонсацией советско-польского договора о ненападении от 1932 года.[94]

Однако советское правительство, должно быть, самостоятельно получило разведподтверждение об этих перемещениях польских войск, потому что уже с утра на следующий день Потемкин вызвал к себе польского поверенного в делах, чтобы сообщить ему о предупреждении, которого требовал Крофта.[95] Потемкин также сообщил французскому послу об этом советском демарше. В последовавшей беседе Кулондр выразил осторожный оптимизм относительно перемен в англо-французской политике. Он надеялся, что Франция и Британия не[96]

Советское предупреждение отнюдь не уменьшило польских вожделений относительно Тешина. Поляки считали, что англо-французы бросят Чехословакию на произвол судьбы, и тогда Советский Союз ничего не сможет сделать. Но французы и англичане были тоже обеспокоены польской позицией, особенно учитывая, что благодаря этому кризис мог выйти из-под контроля и привести к войне, в которой Польша выступит на стороне Германии. Советская пресса также преподала полякам урок, в том смысле, что не стоит желать другому того, чего не желаешь себе. Ведь не только в Чехословакии есть национальные меньшинства, отмечали «Известия», в Польше тоже достаточно украинцев. И что скажет полковник Бек, если эти украинцы потребуют плебисцита, чтобы определить свое будущее?[97]

Полковник Юзеф Бек был польским министром иностранных дел и главным помощником маршала Юзефа Пилсудского, лидера польских националистов, который умер в 1935 году. Бек начал свою карьеру во время Первой мировой войны простым солдатом, но после войны стал все быстрее продвигаться на дипломатической службе и в 1932 году стал министром иностранных дел. Как и Пилсудский, Бек был из польских националистов, которые надеялись на возрождение Польши в качестве великой державы, каковой она была в XVI и XVII столетиях. Однако все их усилия были безуспешны, и эти неудачи сделали польских националистов раздражительными и вспыльчивыми. Они все время пытались вести государственные дела таким образом, будто Польша являлась великой державой — опасное поведение в 30-е годы, на фоне усиливающейся Германии, у которой все больше пробуждался хищнический аппетит. В конце 30-х Бек стал все больше склоняться на сторону Германии, что и привело Польшу к конфронтации с Советским Союзом. По существу, польское правительство попыталось

Бек был темной лошадкой почти для всех в Европе. Французы и англичане не доверяли ему и это чувство было единодушным. В личной жизни он был этаким высокомерным денди со склонностью к питью и прекрасному полу. Литвинов считал его нацистским прихвостнем. Тем не менее, если уж Советский Союз придерживался политики коллективной безопасности и более тесных отношений с Францией, ему приходилось время от времени делать попытки улучшить отношения и с поляками. Ибо советское руководство знало, что Польша была одним из главных источников осложнений в рамках франко-советского договора о взаимопомощи. Бек не отвечал на советские инициативы. А польская оппозиция коллективной безопасности и польские заигрывания с нацистской Германией в наибольшей степени раздражали советских и французских дипломатов и в итоге привели в сентябре 1939 года к исчезновению самой Польши.

На встрече с британским послом 24 сентября Бек сказал, что Польша не собирается «связывать себе рук» в отношении Тешина; «у нее нет никаких воинственных намерений, но она не может согласиться с тем, что германские требования будут удовлетворены, а Польша не получит ничего». Говоря другими словами, Бек заявил, что не собирается предоставлять Германии исключительных прав при растаскивании Чехословакии. Во всяком случае, добавил Бек, беспокоиться тут не о чем, потому что чешское правительство уже заявило устно польскому посланнику в Праге, что оно в принципе согласно уступить Польше упомянутые территории. Поляки пользовались и другими способами доведения своих намерений до сведения Парижа: когда французский военный атташе обратился за сведениями о передвижении германских войск, его коллега сведений не дал, учитывая позицию Франции относительно Тешина. Если Германия войдет в Чехословакию, добавил этот офицер, Польша воспользуется всеми преимуществами ситуации и будет действовать в своих собственных интересах.

Французский посол в Варшаве, Леон Ноэль, сообщал, что в польском правительстве возникли острые разногласия по тешинскому вопросу между умеренными и твердолобыми. Пока умеренные одерживают[98]

9

Пока разыгрывался этот бездарный спектакль, Кулондр 24 сентября рекомендовал Парижу незамедлительно начать штабные переговоры с Советским Союзом и три дня спустя повторил свои рекомендации. Хотя чиновники с Кэ д`Орсе поддерживали рекомендации Кулондра, замначальника французского генштаба генерал Кольсон не желал видеть, как Красная армия начнет развертывать свои позиции на польской границе, пока Польша все еще не решила, какой стороны придерживаться. Но в самый напряженный момент кризиса, 28 сентября, Бонне послал Кулондру отрицательный ответ: предполагался только обмен информацией между советским военным атташе в Париже и французским генеральным штабом — то есть, совсем не то, что имели в виду Кулондр или Литвинов.[99]

В то время как Бонне отказался от штабных переговоров, чешское правительство отвергло годесбергский ультиматум Гитлера: это было слишком унизительно для Праги. 28 сентября утренние лондонские газеты объявили о мобилизации на флоте, а Красная армия продолжила концентрировать свои силы на границе с Польшей. Это было похоже на войну. Однако в самый последний момент Чемберлен сумел сберечь мир, попросив еще об одной встрече с Гитлером, и обратился к Муссолини за помощью в ее организации. Во второй половине[100]

Результаты мюнхенской конференции хорошо известны. Не считая некоторых мелочей, Гитлер получил все, что требовал. Чемберлен полагал, что это был великий триумф здравого смысла и громадный шаг в англо-германском взаимопонимании.[101] Оставалось развязать последний узелок — желание Польши получить Тешин. 30 сентября польское правительство огласило ультиматум. Это не понравилось Бонне, в особенности после того как он уверил польского посла в Париже Лукасевича, что французское правительство сделает все возможное, чтобы достичь «полюбовного урегулирования». Но Бонне проглотил свое раздражение и нажал на чехословацкое правительство, принуждая его согласиться. И не страдая дальновидностью, все же отметил, что поляки могут пожалеть о своих действиях, когда однажды с ними обойдутся точно так же.[102] В Москве Кулондр, не зная ничего этого, обратился за разъяснениями к Потемкину. «Это другая капитуляция», — сказал ему Потемкин по телефону. Чехи капитулировали и поляки уже заняли район Тешина. Потемкин, по словам Кулондра, намекал, что чешская капитуляция устранила все основания для советского вмешательства.[103] Как быстро может меняться время: всего несколько месяцев спустя сама Польша из агрессора стала жертвой. «Погрязши в подлости», говорил Черчилль, польский стервятник подбирал объедки нацистской падали.[104]

Все было кончено. Брошенная всеми Чехословакия капитулировала. «Германский диктатор, — говорил Черчилль, — вместо того, чтобы самому хватать куски со стола, удовольствовался тем, что ему поднесли их на блюде». Оставалось только подсчитать барыши и потери. Чемберлен был вполне удовлетворен своими трудами, хотя и чувствовал «приятное утомление» после всех предпринятых усилий. Это «почетный мир», «мир для нашего поколения», говорил он лондонским толпам. «Старина Невилл!», — ликовали они. «Просто потому, что он свой в доску парень...», — пели они.[105] В начале октября Чемберлен объявил в палате общин о победе и начале англо-германского взаимопонимания. Альфред Дафф Купер, первый лорд адмиралтейства, который в знак протеста подал в отставку, Черчилль и другие осудили мюнхенское соглашение как однозначное и катастрофическое поражение. Черчилль был наиболее красноречив: «Это пока что наиболее печальное последствие того, что мы сделали и чего не успели сделать в течение минувших пяти лет — пяти лет пустопорожних добрых намерений, пяти лет настойчивых поисков линии наименьшего сопротивления, пяти лет беспрестанного растрачивания британской мощи... Давайте не будем закрывать на это глаза». И далее он обрушивался на Чемберлена: «Правительству пришлось выбирать между войной и позором. Они выбрали позор, но войну они тоже получат». Черчилль был прав, но палата 366 голосами против 144 поддержала политику правительства. Невилл стал «человеком года», пишет член парламента Ченнон. А Черчилль, Дафф Купер оказались только «этой небольшой кучкой "Шикарных Мальчиков"... которые попытались тягаться с Премьер-Министром...».[106]

Ситуация во Франции была похожая: в обществе чувствовалось огромное облегчение по поводу того, что войны удалось избежать. Даладье вернулся в аэропорт Ле Бурже в угрюмом и пристыженном настроении, думая, что поджидающая толпа забросает его тухлыми яйцами. Вместо этого они ликовали. Кто-то слышал как Даладье пробормотал: «Что за ослы!» Правые клялись отомстить Манделю и Рейно за то, что те привели Францию на край войны. Если бы случилась война, говорилось в одной из эпиграмм, «то первые наши пули были бы для Манделя, Блюма и Рейно». Блюм был вставлен в куплет скорее[107] Так что, можем ли мы, еще раз выслушав всю эту историю, сказать: «да здравствует умиротворение»?

Майский подытожил ситуацию: «Лига Наций и коллективная безопасность мертвы. В международных отношениях наступает эпоха жесточайшего разгула грубой силы и политики бронированного кулака».[108] В Париже Литвинов, на пути домой из Женевы, встретился с Бонне, который попытался оправдать Мюнхен необходимостью выиграть время для перевооружения. Я сомневаюсь, отвечал Литвинов, что передышка для перевооружения компенсирует потерю полуторамиллионной чешской армии и ее стратегическое положение в центре Европы.[109] Этот литвиновский комментарий — импровизированный ответ Виемену — был только прелюдией к жесткому анализу ситуации советским руководством, который не замедлил последовать. В словах, напомнивших черчиллевские, «Известия» отмечали, что англо-французская капитуляция как будто бы устранявшая опасность войны, по существу делала ее неизбежной. Только теперь Франции и Британии придется вести эту войну в гораздо более тяжелых условиях. Полуофициальный «Journal de Moscou», выходивший на французском языке, выразился еще резче: «Кто поверит после мюнхенской капитуляции хоть единому слову Франции, кто согласится остаться у нее в союзниках?» Франция обрекала себя на изоляцию. Но, как сообщал Кулондр в Париж, Советский Союз сам опасался изоляции и такая ситуация была опасна для Франции.[110]

С «нейтрализацией» Чехословакии, отмечал Кулондр, нацистской Германии открывался путь на юго-восток. Кто имел желание или был в состоянии остановить Германию теперь? Не обратит ли Гитлер свои взоры на Украину? Эти вопросы с неизбежностью вставали перед советским руководством. Оно было убеждено, что Франция и Британия намеренно не препятствовали немецкой экспансии в Центральной

Кулондр взвешивал возможный исход. Москва потеряла все доверие к коллективной безопасности, но, по крайней мере, пока не отвергала ее открыто. Единственной альтернативой оставалось советско-германское сближение за счет Польши. Такая политика была, конечно, pis-aller, самым крайним средством, но она могла отвратить взоры Гитлера от Советского Союза, во всяком случае на некоторое время. «У меня есть все основания полагать, — говорил Кулондр, — что эта идея уже сидит в головах советского руководства. Некоторым из моих коллег мсье Потемкин недавно повторил то же, что сказал мне: "Польша готовит свой четвертый раздел"». Как бы повторяя советскую точку зрения, Кулондр приходил к выводу, что французский престиж и моральный облик здорово подпорчены мюнхенским кризисом. Если Франция потерпит еще одно такое же поражение, то она окажется в «смертельной опасности».[111]

Из Парижа Суриц прислал свое резюме о размахе катастрофы, которую начинала осознавать Франция. Это было подобно «второму Седану» — сокрушительному поражению французов во франко-прусской войне 1870 года. Германия без единого выстрела приобрела больше чем три миллиона населения, получила двадцать тысяч квадратных километров территории вместе с заводами и шахтами, расположенными на ней. А Франция лишила себя одного из самых надежных союзников в Центральной Европе, полутора миллионов чешских солдат... — продолжал перечислять посол. — Крайне левые заявляли, что Францию предала финансовая олигархия, сговорившись с такими министрами, как Бонне. Но истинные объяснения были не так просты. Чехословакия не получила во Франции массовой поддержки, не говоря уже о том, что вызывала у французов неуютное чувство необходимости платить по векселям; не было понимания, что судьба Чехословакии повлияет на жизненно важные интересы Франции. Напротив,

Суриц выражал готовность оставить будущим историкам оценку всей разноголосицы позиций участников трагедии, но все же постоянно возвращался к темам своих более ранних докладов в Москву. Среди «мюнхенцев» были и те, кто рассматривал войну с Германией сквозь «идеологическую» призму. Они боялись, что поражение Германии, если союзником Франции будет Советский Союз, может привести к триумфу большевизма. И готовы были не останавливаться перед любыми жертвами и уступками, лишь бы предотвратить такой исход.

«Все лицемерные и лживые сведения о слабости и неподготовленности СССР, вся эта антисоветская кампания лжи и клеветы, которая в эти дни так обильно и методически облепила страницы продажной печати, предназначены были не только для оправдания капитуляции, но прикрывали и подлинный страх правых перед возможным успехом советского оружия в войне».

Франция должна была избавиться от столь нежелательного и обременительного союзника. И французские правые, по словам Сурица, на самом деле надеялись спровоцировать Советский Союз на денонсацию договора о взаимопомощи. Посол заявлял прямо, что правительство Даладье целиком не разделяет программу правых, но пожалуй, только из осторожности. Большинство членов кабинета «пошло на капитуляцию, поддавшись больше всего чувству страха и неуверенности в своей силе, боязни, словом, поражения...». Суриц заключал свой доклад замечанием, что за исключением Манделя ни один из нынешних лидеров Франции не способен отважиться вести современную войну. «Ни у кого не было ни воли, ни энергии, ни хватки, ни размаха людей типа Клемансо и даже [Раймонда] Пуанкаре». Мюнхен породил совершенно новую ситуацию, писал Суриц, и никто в тот момент не смог бы предсказать будущее направление французской политики.[112]

Советские дипломаты, естественно, негодовали по поводу заявлений французов и британцев, а также инсинуаций о том, что Советский Союз был неспособен, да и вообще едва ли собирался защищать Чехословакию. Франция и Англия сами находились не в той позиции чтобы критиковать, но если уж они делали это, то и Советский Союз оставлял за собой право считать эту критику проявлением неприкрытой наглости и лицемерия. Поэтому, когда в начале октября Эдвард лорд Уинтертон, министр британского кабинета, выступил с подобным заявлением, Майский немедленно направил протест Галифаксу.[113] Посол разозлился бы еще больше, если бы знал, что в самый разгар мюнхенского кризиса Форин офис направил на Кэ д`Орсе доклад из своего посольства в Москве, в котором содержалась откровенная ложь о состоянии советских вооруженных сил в результате чисток. Французское внешнеполитическое ведомство, а может быть и сам Бонне, устроили дословную «утечку» этой информации прямо в антикоммунистическую парижскую газету «Le Matin», сильно смутив этим Форин офис, потому что содержание отчета могло вывести на Чилстона. Получалась довольно щекотливая ситуация, да еще и полностью оправдывавшая советские подозрения. «Я начинаю думать, — отмечал Коллье, — что из этого тупика уже не может быть приличного выхода!» В дипломатической практике принято воздерживаться от правды, когда ее от тебя не требуют; в результате Форин офису пришлось приказать Чилстону поступить именно так. Уинтертон, по настоянию Галифакса, тоже «пригласил Майского отобедать и зарыть топор войны»,[114] хотя эти реверансы уже не могли улучшить англо-советских отношений.

Гнев советского руководства не так-то легко было унять, и Кулондр наслушался в Москве еще немало его отголосков. Будучи назначен французским послом в Берлин, он отправился с прощальным визитом к Литвинову и выразил сожаление, что не смог улучшить франко-советских отношений. Литвинов отозвался в том духе, что французское правительство, сначала заключив с Советским Союзом пакт о взаимной помощи, затем систематически избегало военных переговоров, чтобы подкрепить его, даже когда Чехословакии грозила непосредственная опасность. «Теперь приходится заключить, — сказал он, — что французское правительство и раньше никогда не думало предусмотренную пактами помощь когда-либо реализовать и поэтому ему незачем

Когда Кулондр спросил, что же делать теперь, Литвинов ответил, что позиций, утраченных в Чехословакии уже не вернешь и не восстановишь. Это была катастрофическая потеря. Англо-французам оставалось два возможных исхода: капитулировать полностью, признав германскую гегемонию в Европе, или наконец решиться и начать сопротивление. В первом случае, у Гитлера не займет много времени переварить свои новые приобретения, перед тем как обернуться, скажем, к Британской империи. Атаковать Советский Союз по его расчетам пока что слишком опасно. Во втором случае, Франции и Британии придется повернуть навстречу Москве. «В этом случае они неизбежно обратятся к нам и заговорят с нами другим языком».

Отчет Кулондра об этой встрече не содержит резкой наркомовской концовки. Он подчеркивает главное направление мыслей Литвинова о том, что всеобъемлющее улаживание отношений с нацистской Германией невозможно, то есть, говоря другими словами, война неизбежна. Согласно Кулондру, Литвинов особо выделил возможность германо-советского сближения в том случае, если Гитлер решит двигаться на запад; хотя нарком в своем отчете и не упоминает этого момента. Может быть, Кулондр хотел встряхнуть Париж столь опасной перспективой. Потому что сам он желал развития событий именно по второму варианту, высказанному наркомом, и полагал, что Советский Союз тоже предпочтет следовать ему. Он понимал, что только такой вариант развития событий может обеспечить Советскому Союзу реальную безопасность от нацистской агрессии. Вместе с тем Кулондр предупреждал — еще когда англо-франко-советские переговоры начинались в 1939 году, и читателям хорошо бы об этом запомнить — что Советский Союз, наученный последним опытом, теперь потребует «четких гарантий помощи» в любом возможном соглашении с Францией и Британией.

И если на Кэ д`Орсе, может быть, больше стремились к тому, чтобы не видеть реального положения вещей, Кулондр постоянно подчеркивал опасность возможного нацистско-советского сближения,[116]

18 октября Бонне признался Сурицу, что он так надеялся на улучшение франко-советских отношений, но Литвинов ответил ему презрением. «Последнее заявление Бонне в разговоре с Вами о неизменности отношений и т. п. имеет так же мало значения, как и заявление англичан и французов о том, что "они не намерены исключать нас из разрешения европейских вопросов"». Теперь эти вопросы будет решать Гитлер, а франко-англичане будут делать все, чтобы не противоречить ему. Чемберлен и Даладье готовы на что угодно, лишь бы добиться договора с Германией и Италией. «Им, конечно, невыгодно теперь же рвать с нами, ибо они тогда лишатся козыря в переговорах с Берлином. Обратятся они к нам только в том случае, если не вытанцуется соглашение с Берлином и последний предъявит требования, даже для них неприемлемые».[117] По странному стечению обстоятельств, оценка Литвиновым советско-западных отношений, как козыря в игре англо-французов против Германии, отражала, словно в зеркале, мнение Кулондра о франко-советском пакте как возможной плате за советско-нацистское сближение. Литвинов инструктировал Сурица не ввязываться ни в какие политические дискуссии непонятного направления с Бонне, не высказывать даже своих личных мнений.[118]

Отъезд Кулондра из Москвы следовало бы отметить сердечным франко-советским прощанием, в знак признания постоянной приверженности посла улучшению отношений. Но советские настроения по поводу мюнхенского соглашения отнюдь не способствовали этому. 19 октября «Journal de Moscou» опубликовал еще одну статью, резко осуждавшую мюнхенскую капитуляцию: «Франция потеряла все, даже возможность сказать "кроме чести"». Кулондр счел, что это выходило за всякие рамки и отправился к Потемкину, затем к Литвинову требовать опровержения. Литвинов отказал, заметив, что в свое время не последовало никаких опровержений на все те оскорбительные выпады, которыми французская пресса буквально осыпала Советский Союз. И Литвинов телеграфировал Сурицу: «Я был бы смешон», если бы в Париже появилось хоть одно опровержение. В конце концов он все же высказал Кулондру свои личные сожаления, но отказался опубликовать их.[119]

Французское и английское правительства, похоже, просто не в состоянии были понять всей глубины советского возмущения по поводу Мюнхена, и зародившейся враждебности, лишь некоторые официальные лица, подобно Кулондру и Ванситтарту реально оценивали происходящее. В англо-французских кругах господствовали настроения от полного презрения к опасности до легкой снисходительности по этому поводу, и они очень мало помогли, когда в 1939 году ощущение огромности нацистской угрозы проникло наконец в головы самых твердолобых даже среди «мюнхенцев».

Мнение британского правительства по поводу Мюнхена, сразу после подписания соглашения, естественно, отражало позицию премьер-министра. В докладе Чилстона из Москвы от 18 октября (в тот же день отослал свой доклад и Кулондр) абсолютно не чувствуется озабоченности или опасений по поводу складывающейся ситуации, посол рассматривает ее как ничем не примечательную. Советское правительство вряд ли денонсирует договор с Францией и едва ли имеет намерения отойти от европейских дел. Признаков возможного советско-германского сближения тоже не наблюдается. Дело Уинтертона Чилстон рассматривал просто как попытку Советов раздуть ажиотаж «теперь, когда опасность миновала». Он также касался сплетен, циркулировавших в среде московского дипкорпуса о возможном будущем Литвинова в свете провала политики коллективной безопасности. Литвинова[120] Все это очень отличалось от заключений, к которым пришел Кулондр.

Но не все британские официальные лица, министры и политики были так благодушны как Чилстон. Каждый информированный британец знал, что думает по этому поводу Черчилль. Ванситтарт делал все возможное, чтобы заставить Форин офис почувствовать опасность, как делал это уже многие годы. Мюнхенское соглашение просто пугало его: «Мы уже сведены до положения второразрядного государства — да, мы на самом деле опустились до такого положения... И если мы со всей возможной и невозможной скоростью не начнем выбираться из этого положения, то скоро начнем получать военные приказы из Берлина...».[121] Все это не очень сильно отличается от комментариев Литвинова. Выход своему раздражению Ванситтарт дал и в разговоре с Майским по поводу французских «интриг» в Лондоне против Советского Союза. Майский сообщал, что нашел его настроенным очень «античемберленовски» и «готовым, как и прежде сражаться за свою собственную линию». Ванситтарт спросил Майского о будущем советской политики и с облегчением выслушал ответ, что советское правительство не склонно принимать поспешных решений. «Ванситтарт просил нас не "уходить" из Европы, так как это имело бы катастрофические последствия для дела мира и борьбы с агрессорами».[122]

Некоторые министры кабинета: Уолтер Эллиот, Оливер Стэнли и де ла Уорр постоянно высказывали Чемберлену мнение о необходимости ускорения модернизации армии и улучшения отношений с Советским[124]

В конце октября, на завтраке с военным министром Лесли Хор-Белише, Майский услышал жалобы о недостаточной мощи королевских военно-воздушных сил и о том, что британская авиационная промышленность просто не идет в сравнение с германской. Как и Бивербрук, Хор-Белише отмечал, что не было даже планов создания министерства поставок или мобилизации промышленности в период войны. «И почему же так медленно идет перевооружение?» — спросил Майский, будто сам не знал ответа.

«Белише, пожав плечами, несколько саркастически ответил, что квартира премьера сейчас засыпана цветами, которые он получает со всех концов страны от своих многочисленных поклонниц, что премьер всерьез считает Мюнхен победой и верит в возможность умиротворения Европы путем деликатного обращения с Гитлером и Муссолини».

Майский, который любил иногда красноречиво умолчать, отметил лишь, что Хор-Белише был «настроен скептически» относительно киданий премьер-министра.[125]

Сэмюэль Хор, в то время министр внутренних дел, говорил Майскому несколькими неделями позже, что правительство вполне удовлетворено ситуацией, сложившейся в Европе: войны в Чехословакии удалось избежать, опасность в Испании была ликвидирована, а экспансия Гитлера на юго-восток была «естественным процессом» и мало кого беспокоила. «Можно поэтому рассчитывать по крайней мере на два года мира», — предположил Хор. Перевооружение можно было проводить на «разумном» уровне и «нормальными средствами».[126]

«Международное положение проясняется все больше и больше», — писал Литвинов Сурицу в ноябре. Чемберлен готов идти путем, который себе наметил — или скорее тем путем, который наметил для него Гитлер, — до самого конца. А Франция будет волей-неволей тащиться за ним.[127] Позднее в том же месяце Литвинову нанес визит Пайяр, чтобы узнать его мнение о международной ситуации. Нельзя сказать, что нарком был сильно обрадован таким началом.

— Это мы должны спросить Британию и Францию, что они думают, — ответил Литвинов.

— Я спрашиваю об этом для себя, — сказал Пайяр, — а не для правительства. Я верю в коллективную безопасность, — продолжал он, — и мне просто интересно, как вы оцениваете ее возможности сейчас.

«Мы считаем мюнхенское соглашение международным несчастьем. Англии и Франции сейчас вряд ли удастся отступить от намеченной ими политики, которая сводится к одностороннему удовлетворению требований всех трех агрессоров: Германии, Италии и Японии. Они будут предъявлять свои требования по очереди, и Англия и Франция будут им делать одну уступку за другой. Я полагаю, однако, что они дойдут до такой точки, когда народы Англии и Франции должны будут их остановить. Тогда, вероятно, придется вернуться на старый путь коллективной безопасности, ибо других путей для организации мира нет. Англия и Франция выйдут, конечно, сильно ослабленными из этой полосы, но все же и тогда еще потенциальные силы мира будут превышать потенциальные силы агрессии».

Неизбежно возник вопрос о деятельности Коминтерна во Франции. Пайяр высказал сожаление о манифесте Коминтерна, призывавшем к свержению французского и британского правительств и вручил его текст Литвинову. Нарком прочел бумагу и предложил исправить[128] Этот мрачный юмор обнажил всю остроту горечи наркома по поводу Мюнхена.

Пайяр тоже сделал запись этой беседы и в ней ничего не говорится об этом обмене любезностями по поводу Коминтерна. Зато в ней есть другие интересные нюансы: «Литвинов подтвердил мое впечатление, что если раньше советскую изоляцию или советское сближение с Германией нельзя было исключать, то теперь эти варианты можно было снять с повестки дня». Далее Пайяр сообщал: «Литвинов указал мне, что СССР не отказался от идеи коллективного сопротивления агрессору и по прежнему кладет ее в основу своей внешней политики». Литвинов пишет, что не делал столь прямых деклараций, хотя его слова допускают и такую интерпретацию.[129] Выводил ли Пайяр из слов Литвинова больше того, чем в них содержалось с целью пробудить в Париже осознание необходимости коллективной безопасности? Или нарком предпочел пропустить свои слишком прямолинейные заявления, когда составлял отчет. В доступных нам источниках не содержится ответа на этот вопрос, хотя можно предположить и то, что Пайяр просто не хотел огорчать Кэ д`Орсе литвиновским цинизмом, а Литвинов не хотел давать в руки французам и англичанам каких-либо достоверных сведений о советской политике. С определенностью можно сказать лишь то, что после мюнхенского кризиса сложилось два взгляда на ситуацию в Европе и два разных политических подхода к тому, как с ней можно справиться. И только время покажет, какой из взглядов и какая политика окажутся правильными.

Глава ТРЕТЬЯ

«39-й год будет решающим»

1

Накануне нового года ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Москве не могли быть уверенными в том, куда Гитлер обратит свои взоры теперь, и что можно или нужно делать по этому поводу. Британцы и французы уверяли себя, что нацисты двинутся дальше на восток. Галифакс считал, что будет вполне нормально, если Германия станет доминировать в центральной Европе, иначе там каждые пятнадцать-двадцать лет будет вспыхивать война. И почему Британия должна подвергать себя риску войны, спасая Советский Союз?[1] У Франции были свои дополнительные хлопоты о том, что может предпринять Италия на Средиземноморье. Итальянское правительство почуяло всеобщую растерянность после Мюнхена и в конце ноября 1938 года фашисты в итальянском законодательном собрании уже открыто требовали «Ниццу, Корсику и Тунис». В отличие от Германии Италия была всего лишь потенциальным противником, которого Франция еще надеялась прибрать к рукам, но напряженные франко-итальянские отношения создавали еще один фактор нестабильности в и без того напряженной международной обстановке.[2]

По мысли Чемберлена, Франции следовало обеспечить гарантии, что Италия не ввяжется в войну, которую мог затеять Советский Союз. Британское правительство беспокоилось, что Франция сама окажется втянутой в такую войну, подчиняясь своим обязательствам по франко-советскому пакту о взаимной помощи. Некоторые в Форин офисе предлагали надоумить французов разорвать соглашение с Советами, но в конце концов Галифакс склонился к тому, что лучше пока сидеть тихо и наблюдать, как будут развиваться франко-германские[3] Как сообщал из Парижа Суриц после мюнхенской конференции, французская правая пресса открыто высказывалась о что Франции лучше всего снять с себя всякие обязательства по отношению к Польше и Советскому Союзу. Но не все были столь категоричны. Посол Фиппс считал, что денонсация пакта с Советами будет «необоснованно глупой односторонней уступкой Германии в надежде на сохранение добрых отношений».[4] В конце ноября на англо-французской встрече в Париже Бонне заверил Чемберлена, что франко-советский пакт настолько увязан с единодушным одобрением Лиги и потребует стольких консультаций, что опасения британского премьер-министра насчет того, что Россия сумеет втянуть Францию в войну абсолютно беспочвенны.[5]

Появились слухи, что нацисты, желая удовлетворить свои растущие территориальные аппетиты уже присматриваются к Украине. Для Бонне это было и облегчением и новой заботой, но больше всего поводом освободить Францию от опасных обязательств. Советские послы, естественно, сообщали об этих и других слухах в Москву. 6 декабря Ллойд Джордж пригласил Майского отобедать и заняться тем, что сделалось чем-то вроде популярной игры — погадать о том, куда Гитлер направит свой следующий удар. Ллойд Джордж полагал, что Гитлер пойдет на восток и следующей его целью будет Польша. Более отдаленным предметом нацистских вожделений могла стать советская Украина, но это была более опасная добыча. Двумя днями позже Майский встретился с Ванситтартом, опять за обеденным столом и опять с целью поиграть в загадки и отгадки. Но Ванситтарт круто подсолил игру своей озабоченностью чемберленовской внешней политикой. Гитлер не станет долго почивать на лаврах, прежде чем обратит внимание на новую жертву, сказал Ванситтарт: в течение ближайших месяцев начнется какая-нибудь новая кампания. Но где? В правительственных кругах было распространено мнение, что следующей целью Гитлера может стать Украина. Ванситтарт вовсе не был в этом уверен. Он был уверен только в том, что британскую внешнюю политику необходимо пересмотреть.[6]

В тот же день в Париже встретились Мандель и Суриц, чтобы порассуждать о тех же самых вопросах. Мандель располагал информацией, что следующей целью Гитлера была Украина, но еще раньше судьбу Чехословакии могли разделить Польша и Румыния. Если такое[7]

Эти слухи были подкреплены и прибытием в Париж 6 декабря нацистского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа который явился во французскую столицу, чтобы закрепить договором с Бонне взаимное понимание необходимости поддерживать «мирные и добрососедские отношения». Это подписание породило домыслы, что Бонне согласился в обмен на мир с Западом «развязать руки» Гитлеру на востоке. Согласно отчету об этой встрече, принадлежащему Женевьеве Табуи, антиумиротворенчески настроенной французской журналистке, Риббентроп поставил вопрос о свободе действий прямо, «но Бонне все же сумел пробормотать: "нет... только не сейчас"».[8] Литвинов, никогда не доверявший Бонне, не мог даже представить, какой нелепостью способен ответить тот на предложения нацистов, поэтому поручил Сурицу разузнать.[9] Но, похоже, даже Литвинову не могло прийти в голову, что это французское «взаимопонимание» тоже стоило не больше, чем бумажка, подписанная Гитлером и Чемберленом, и которой последний с такой гордостью размахивал, привезя ее домой из Мюнхена.

Бонне, может, и готов был дать нацистам полную свободу действий на востоке, но другие министры французского кабинета, считая, что война все равно неизбежна, хотели защитить франко-советский пакт и не особенно скрывали свои взгляды от Сурица.[10] Однако этой поддержки было достаточно только на то, чтоб сдерживать нападки антисоветской оппозиции; слишком сильным по-прежнему было сопротивление улучшению отношений с Советским Союзом, и пакт практически оставался соглашением на бумаге. Заместитель начальника генштаба Кольсон, суммируя положение в вооруженных силах после Мюнхена, писал: «Россия продемонстрировала, несмотря на громкие заявления Литвинова в его речи [21 сентября] в Женеве, как свою неспособность так и нежелание ввязываться в конфликт, который может подвергнуть ее политический режим мощным ударам германской армии. СССР, являясь в целом азиатской державой, может вмешаться в европейский конфликт только тогда, когда увидит возможность распространить свою [коммунистическую] идеологию на руины цивилизации,[11] Базируясь на таких допущениях, французский генштаб, при строительстве своих планов на случай возможных устремлений Гитлера, едва ли уделял в них какую-то роль Советскому Союзу, несмотря на предупреждение военного атташе Паласса, который, как и Кулондр, не скрывал возможности нацистско-советского сближения.[12]

Такое идеологизированное видение Советского Союза буквально пропитывало собой англо-французские правящие круги. Меньше чем месяц спустя Оливер Харви, личный секретарь Галифакса, которого едва ли можно обвинить в коммунистическом образе мыслей, записал в своем дневнике: «...реальная оппозиция перевооружению исходит от имущих кругов в [консервативной] партии, которые боятся налогов и считают, что нацисты как явление консервативнее коммунистов и социалистов: любая война, победоносная или нет, разрушит праздное благосостояние этих кругов, поэтому они за мир любой ценой.[13] «Так как война может означать триумф сил большевизма на континенте, — говорил Фиппс Уильяму К. Буллиту, американскому послу в Париже, — необходимо пойти на любые жертвы, чтобы ее избежать». Буллит эти взгляды вполне разделял.[14]

Во всем этом не было ничего нового для советского правительства. В январе 1939 года французская журналистка Табуи встречалась с Литвиновым в Женеве. Она была хорошо осведомлена о позиции французского правительства касательно пакта с Советским Союзом и слышала показания Бонне в комиссии по иностранным делам палаты депутатов. «Я тщательно изучил франко-российский пакт, — говорил Бонне. — И я открыл, что мы никак не связаны им. Нам нет нужды отказываться от него, потому что он не принуждает нас автоматически присоединяться к России». Табуи не хотела рассказывать Литвинову об этих заявлениях Бонне, но он и так уже знал о них: «Москва сейчас прекрасно себе представляет, что у нее мало шансов Рассчитывать на Великобританию и Францию, пока политика выражается через [французскую] прессу». С этими словами Литвинов вручил Табуи экземпляр антикоммунистической «Matin». Там, на первой полосе, была помещена статья, в которой говорилось: «Направьте германскую экспансию на восток... и мы на западе сможем отдохнуть спокойно».[15]

2

Но когда в январе 1939 года возникли слухи, что целями нацистских амбиций были Голландия и Западная Европа, англо-французы разом утратили свое самодовольство и заинтересовались Советским Союзом. Внезапно оказалось менее желательным рвать соглашение с Советами. Англо-французские противники умиротворения, приумолкшие после Мюнхена, опять подняли свой голос.

В Британии переоценка ценностей коснулась даже Форин офиса. Министр иностранных дел Галифакс смотрел на перспективу сближения с нацистской Германией вовсе не с таким оптимизмом как Чемберлен, а взгляды Ванситтарта были известны всем. В начале января Майский прислал сообщение с очень интересной оценкой британских настроений. Он считал, что оптимизм самого Чемберлена относительно всеобщего умиротворения изрядно потускнел. И хотя премьер-министр продолжал верить в возможность соглашения с Германией и Италией, многие из его коллег думали иначе, или испытывали растущие сомнения. Главными виновниками «протрезвления» британского общественного мнения были, по словам Майского, Гитлер и Муссолини.[16]

Это «протрезвление» проявило себя дискуссией в самом Форин офисе. Примерно в то же время, когда Майский послал Литвинову свой отчет, появилась на первый взгляд чисто академическая записка клерка Форин офиса, в будущем постоянного заместителя министра Гарольда Кассиа с обзором книги Уиллер-Беннета о советско-германском договоре, заключенном в Брест-Литовске в 1918 году; именно она во многом изменила взгляды на англо-советские отношения.

В записке Кассиа предлагалось пересмотреть британскую политику в отношении Советского Союза в свете исторической перспективы, развернутой в книге Уиллер-Беннета. Напоминая, что еще Ленин соглашался принять «помощь французского империализма в борьбе против германских бандитов», он спрашивает, почему бы британскому правительству не принять на вооружение ту же самую политику, основанную на том принципе, что и «русские живодеры» в определенных условиях могут быть меньшим злом, чем «германские разбойники». Это была, по сути дела, черчиллевская позиция. Кассиа предлагал, чтобы новый британский посол в Москве сэр Уильям Сидс попытался

Этот меморандум очень скоро породил множество откликов среди служащих Форин офиса, начиная от скромных клерков и кончая самим Галифаксом, эти отклики отражали весь диапазон отношений к Советскому Союзу. Сотрудник центрального (европейского) департамента Д. У. Ласкелес спрашивал: «...а разве тут нужно что-то прояснять?

По существу... [англо-советские] отношения базируются на взаимной и неизбежной антипатии, и на понимании того, что другая сторона, пытаясь справиться с германской угрозой, будет действовать, полагаясь на собственный опыт и учитывая только собственные интересы. Русские прекрасно знают, что если Германия нападет на них, мы не будем ни помогать им, ни действовать на стороне их врага...»

Ласкелес однако допускал, что какие-нибудь незначительные переговоры с Советами, «могут оказать профилактическое действие на немцев... и могут также... отвести некоторую часть критики от правительства Его Величества». Другие чиновники среднего уровня, такие как Коллье и глава центрального департамента Уильям Стрэнг, подхватили эту идею и принялись развивать ее, хотя и встретили сопротивление Олифанта и сэра Александра Кадогана, «разумнейшего» чемберленовского «тугодума», который сменил Ванситтарта на посту постоянного заместителя министра.[17]

Коллье доказывал, что было бы ошибкой держать Советский Союз «на расстоянии вытянутой руки», ибо «это ясно даст понять Гитлеру, Муссолини и японцам, что они могут разделаться с каждым из нас поодиночке; и я считаю, что нужно как-то высказаться, чтобы у Сталина появилась, пусть негативная, но уверенность, что мы не будем делать ничего, ни прямо, ни косвенно, с целью помочь Гитлеру осуществить его восточные планы...» Изменение курса «должно идти таким путем, чтобы устранить тот всеобщий критицизм, которым проникнута нынешняя политика правительства Е. В., устранить те «идеологические причины», которые действовали против сотрудничества с Советским Союзом и в пользу сотрудничества с Германией и Италией».

«Россия нам не друг, хотя в определенных условиях могла бы стать нашим союзником», отмечал Фрэнк Эштон-Готкин, экономист Форин офиса. «Многие из ее вторжений в европейскую политику, такие как франко-советский пакт, интервенция в Испании и невыполненные

Кадоган противился сближению с Москвой, так как британскому правительству было нечего предложить: «тогда нам очень скоро придется обнародовать, что в нашем буфете пусто». Сталин мог начать задавать щекотливые вопросы о том, что Британия готова или не готова сделать в случае советско-германского конфликта. Он мог, например, «спросить, будет ли состоять наше непрямое сотрудничество [с Германией] только в невмешательстве и позволении немцам делать все, что им вздумается. А на этот вопрос вовсе нелегко ответить — я не думаю, что даже в лучшем случае мы могли бы дать Сталину ответ, которого он хочет...»

Взгляды Кадогана вполне подтверждали бы советские подозрения о британском безразличии к судьбам восточной Европы, но они не вполне удовлетворяли Галифакса, который и пригласил Ванситтарта кое-что прокомментировать. «Англо-советские отношения», писал Ванситтарт «находятся в весьма неудовлетворительном состоянии. Такая их обреченность не только достойна сожаления, но и опасна, а поддержание их в таком состоянии выразится в самом ближайшем будущем в еще большей опасности. Они находятся в столь плачевном состоянии из-за убежденности русских, что мы в течение всего 1938 года просто бойкотировали их, и я думаю, с этим очень трудно спорить, потому что сей факт признается практически всеми. Мы никогда не оказывали им нашего доверия, не стремились установить с ними близкого контакта; именно этот факт и объясняет развитие изоляционизма, который сейчас набирает силу в России. Такое положение вещей и эти тенденции мы и должны исправить, и как можно скорее».

Правда Ванситтарт слабо представлял, как это сделать практически. «Больше всего русским нужен жест». Он предлагал послать в Советский Союз кого-нибудь из министров кабинета — Роберта Хадсона или Оливера Стэнли, — как бы для продолжения торговых переговоров. Галифакс попросил Ванситтарта развить свои идеи подробнее.[18] Это означало определенный прогресс — для тех, кто приветствовал улучшение отношений с Советским Союзом, — но не было решительным сдвигом в политике. Чемберлен все еще надеялся на всеобщее замирение с Гитлером. И не склонен был позволять

Хотя и сам Галифакс не выражал особого желания сбиваться. Еще осенью 1937 года, будучи лордом-председателем, он встречался с Гитлером во время своего широко освещаемого в прессе визита в Германию. Галифакс «рассказывал мне», вспоминает член парламента от консерваторов Ченнон, что «ему понравились все нацистские лидеры, даже Геббельс, и вообще, визит оказался впечатляющим, интересным и приятным. Он считает этот режим абсолютно фантастичным, возможно даже слишком фантастичным, чтобы воспринимать его всерьез... У меня буквально отпечаталось в памяти все, что он рассказывал...»[19]. Галифакс сменил на посту министра иностранных дел Идена в феврале 1938 года, к большому облегчению Чемберлена, который считал, что с Иденом в случае чего невозможно будет справиться. Перед Мюнхеном Галифакс поддерживал политику Чемберлена в отношении Германии, хотя во время сентябрьского кризиса и потом, уже в 1939 году, выражал колебания. Это был типичный представитель британского высшего сословия, подчеркнутый англичанин, заседающий в палате лордов и очень консервативный. Высокий и долговязый, лысеющий и представительный он был несколько застенчив и не любил острых ситуаций, предпочитая избегать прямых конфликтов. Будучи министром иностранных дел, Галифакс находился под влиянием Кадогана, но прислушивался и к Ванситтарту, а иногда, к огорчению Кадогана, даже следовал его советам. Если Чемберлена можно считать непреклонным противником улучшения англо-советских отношений, то Галифакс, тоже не приветствуя их, был все же более гибок. Он часто встречался с Майским, который бывало даже испытывал его терпение, но Галифакс, оставаясь истинным английским джентльменом почти никогда не выказывал своего раздражения. Галифакс не был твердолобым умиротворителем, но неизменно склонялся к тому, чтобы прислушиваться к немцам, в надежде что они изменят свою позицию, даже после того как началась война.

В тот самый день, когда Ванситтарт представил Галифаксу записку о возможной миссии в Москву, он отправился с визитом к Майскому, пожаловаться — уже не в первый раз и не особенно маскируясь — на политику Чемберлена. Ванситтарт был «крайне тревожен», отметил Майский; он был «очень недоволен положением дел как в Англии,

3

Пока Майский ждал, сбудутся ли ожидания Ванситтарта, дипломатические отношения между Берлином и Москвой все больше оживлялись. 5 января бывший германский посол в Москве Рудольф Надольный и коммерческий советник московского посольства Густав Хильгер связались с Алексеем Ф. Мерекаловым, советским послом в Берлине, чтобы выяснить, не желает ли советское правительство возобновить замороженные в марте 1938 года переговоры о получении кредита в 200 млн марок. Немцы, сообщал Мерекалов в своей телеграмме в Москву, заявили, что они готовы к переговорам и дали понять о возможности некоторых уступок касательно сроков предоставления и погашения кредита и даже снижения процента. Ни о каких политических условиях, вообще ни о каких связях с политикой не упоминалось, и в опубликованном резюме телеграммы Мерекалов не давал никаких комментариев относительно германской инициативы. Тремя днями позже Анастас И. Микоян, нарком внешней торговли, ответил, что советское правительство готово возобновить переговоры по кредиту на основе предложенных немцами условий. Микоян предлагал, чтобы переговоры проходили в Москве.[21]

Мерекалов нанес визит Э. Вилю, директору экономического отдела германского министерства иностранных дел, чтобы сообщить ему об ответе Микояна. Виль воспринял это известие с удовлетворением и заверил, что сделает все от него зависящее, чтобы получить позитивный[22]

Через восемь дней Мерекалов опять прибыл с визитом к Вилю и нашел его на этот раз в компании Карла Шнурре, главы немецкой торговой делегации и Хильгера. Немцам не нравилась идея переговоров в Москве, но они тем не менее согласились. Шнурре должен был отправиться туда в конце января, после трехдневной остановки в Варшаве; он был готов остаться в Москве до середины февраля, а затем опять должен был вернуться в Варшаву для переговоров с поляками. Мерекалов спросил, наделен ли Шнурре полномочиями обсуждать порядок и условия сделки, и Шнурре подтвердил свои полномочия. Для переговоров, казалось, было готово все, включая визу для супруги Шнурре, с тем чтобы она могла осмотреть достопримечательности Москвы.[23]

Французское и британское руководства узнали о планирующихся переговорах как раз в течение тех двух недель, которые оставались до их начала. Реакции от англо-французов не последовало почти никакой, что может удивить читателей, которые знакомы с неоднократными предупреждениями Кулондра об опасности нацистско-советского сближения. В Форин офисе даже Коллье, который всегда был настороже относительно любых признаков сближения немцев с Советами, не обратил особого внимания на сообщение об уже запланированных переговорах. Пайяр сообщал из Москвы об ожидаемом приезде Шнурре, но считал, что переговоры не выйдут за рамки чисто экономических вопросов.[24]

27 января журналист Верной Бартлет опубликовал в лондонской «News Chronicle» статью, в которой говорилось об «опасности» «германо-советского сближения». На следующий день Виль сообщил Мерекалову[25]

Литвинов также немало раздумывал над срывом миссии Шнурре, но его недоверие к французам и англичанам было настолько глубоким, что порой, казалось, граничило с паранойей. Он приказал Мерекалову разузнать, что случилось на самом деле, предполагая такое развитие событий: если немцы могли быть обеспокоены нежелательным разглашением своих планов, то у англичан и французов было еще больше причин для беспокойства. Не спешите так связываться с Советским Союзом, могли сказать они немцам, подождите новых уступок от нас. Слухи об ответном визите Бонне в Берлин, казалось, подтверждали эти подозрения.[26]

Но на этот раз Литвинов ошибался. Британцы едва ли заметили миссию Шнурре, а в Париже оставались глухи к предупреждениям Пайяра. Статья из «News Chronicle» была без комментариев перепечатана в московских газетах; это вызвало отклик Пайяра, что в былые дни такая публикация непременно вызвала бы негодование Советов. Складывалось впечатление, что статья (Майский имел связи с Бартлетом) инспирирована самим советским руководством и была призвана просигнализировать о разочаровании Советов в политике коллективной безопасности и подготовить советское общественное мнение, на всякий случай, к радикальному изменению во внешней политике. Озабоченность Пайяра была ясна: статью Бартлета можно считать отправной точкой возможного поворота в политике, и как таковая она заслуживает самого серьезного внимания.[27] К предостережениям Пайяра тоже стоило прислушаться всерьез, но сам «поворотный момент» еще не наступил.

Устроив такую демонстрацию возможностей, на тот случай, если французское и британское правительства будут продолжать поддаваться на нацистское запугивание, советское руководство сочло необходимым немного подбодрить французское и британское посольства в Москве. В разговоре с послом Сидсом Литвинов выразил свое недовольство улучшением советско-германских экономических отношений; чем больше немецких специалистов, сказал нарком, тем больше немецких[28] А Потемкин намекнул Пайяру, что хоть советское недовольство (как это было представлено в статье Бартлета) во многом оправданно, заключения о возможном советско-германском сближении, выводимые из этого, остаются целиком на совести автора и не имеют никакого касательства к позиции советского правительства.

Пайяр спросил у Потемкина, не имеют ли нацисты желания перейти от переговоров экономических к политическим. «Я выразил в этом сомнение, — сказал Потемкин, — но тут же спокойно напомнил Пайяру, что мы никогда не отказывались от урегулирования наших отношений с государством и что в протоколе к франко-советскому пакту о взаимной помощи нами и французами зафиксирована желательность политического сотрудничества с той же Германией в плане укрепления мира и коллективной безопасности». И разве нет иронии в том, продолжал Потемкин, что именно нацистская Германия выразила больше готовности, чем Франция продавать Советскому Союзу военное оборудование? Тут Потемкин коснулся застарелой обиды, относящейся еще к 1936 году — саботажа французами советских заказов на военные поставки. Пайяр, как заметил Потемкин, был озабочен советско-германскими экономическими консультациями, хотя и сообщил в отчете, что отношение советского руководства ко Франции и Англии улучшилось по сравнению с концом января. Нам следует спешить, предупреждал Пайяр, чтобы извлечь выгоду из этой ситуации, иначе мы рискуем увидеть крутой разворот Советов в сторону нацистской Германии.[29]

А советско-германские отношения перешли тем временем в скрытую фазу. Виль сообщил Мерекалову, что Шнурре в Москву не поедет, но переговоры могут вести германский посол Шуленбург и советник Хильгер. Немцы хотели избежать шумихи в прессе, говорил Мерекалов, которая неизбежно поднялась бы при посылке делегации прямо из Берлина. И в феврале у немцев состоялись две встречи с Микояном, хотя ничего конкретного на них не было решено.[30]

4

Невероятно, но на Кэ д`Орсе не наблюдалось никакой заметной реакции на доклады Пайяра, хотя уже появились знаки, что Ванситтарт Добился некоторого успеха, предлагая постепенно открыться советскому[31]

В это же самое время в Москву, на замену Кулондру, прибыл новый французский посол. Это был Поль-Эмиль Наджиар, карьерный дипломат, последним местом службы которого был Китай. Подобно Альфану и Кулондру он был твердым сторонником улучшения франко-советских отношений, но в Париже к его мнению, как и ко мнению его предшественников, не особенно прислушивались. Впервые Наджиар встретился с Литвиновым и Потемкиным на следующий день, 8 февраля. Они выразили ему как само собой разумеющееся, что Советский Союз готов к сотрудничеству с Францией и Британией, но вместе с тем отметили, что в последнее время эта готовность не встречала взаимности. И если англо-французское отношение к сотрудничеству изменится, советское правительство будет это лишь приветствовать. «...Но мы можем обходиться и без него и поэтому гнаться за ним не будем».

Потемкин был более дружелюбен, чем Литвинов, но и он упрекнул французское правительство за пассивную политику в восточной Европе, которая бросала Польшу и Румынию на произвол судьбы. Польский альянс, французско-советский пакт, отношения с малой Антантой (Югославия, Чехословакия, Румыния) — все это, похоже было в прошлом для французской внешней политики. Наджиар возражал, что такое заключение было «преждевременным», хотя и соглашался, что во Франции существует оппозиция сотрудничеству с Советским Союзом. Во всем, что коснется ваших устремлений к улучшению[32]

Но что бы там ни говорил Наджиар, вести из Парижа приходили совсем неутешительные. Суриц, среди докладов о беседах с французскими политиками и чиновниками, представил подробный отчет о своих разговорах с Блюмом и Манделем. Общее впечатление получалось довольно мрачным; еще один весомый штрих к картине «упаднической» Франции, в духе Дюрозелля и Вебера. Французское правительство самодовольно полагало, что все его «бывшие друзья» сами в надлежащее время вновь отыщут путь во французский лагерь, без каких-либо усилий со стороны Франции. Это самодовольство могли поколебать только упорные слухи о нацистском флирте с Польшей и сдвигах в германо-советских отношениях. «Как «сигналы», — отмечал Суриц, — поэтому небесполезны».

Что касалось французских политиков, то Блюм был настроен предельно пессимистично и ждал, что Даладье и Бонне приведут Францию «к новому Седану». И это позиция, отмечал Суриц, лидера крупнейшей и наиболее сильной партийной фракции во французском парламенте! Мандель однако был в «полной оппозиции» к Блюму. Он был «абсолютно чужд какой-либо сентиментальности. Это чистейшей воды рационалист с налетом цинизма и с большой склонностью к заговорщичеству и интригам». Не афишируя этого, Мандель предпринимал постоянные усилия с целью устранить Бонне, писал Суриц.

«Он подбирает факты, слухи, материалы и ждет своего часа. В сентябрьские дни, когда он предвидел близкую войну и предвкушал роль второго Клемансо, он уже мылил веревку для Бонне. Сейчас он притаился, но его злоба против Бонне не ослабела. Если хочешь что-нибудь узнать о Бонне, нужно идти к нему».

Суриц сообщал, что получил важную информацию о предпринятых недавно Бонне тайных попытках улучшить отношения с Германией и Италией, еще до того как они стали достоянием общественности. Бонне готовил какие-то новые инициативы, имевшие целью убедить Гитлера, что Франция не вмешается в случае нацистской экспансии на[33]

В середине февраля Литвинов был вообще настроен гораздо пессимистичнее своего заместителя в оценках англо-французской политики. На утверждения Майского о росте оппозиции умиротворенчеству Литвинов не без сарказма отзывался, что у Чемберлена и Бонне еще много чего припасено в карманах для уступок Гитлеру и Муссолини. «Неверно, что будто бы иссякли или иссякают ресурсы уступок». Англичане и французы решили избежать войны действительно «любой ценой». «Конечно, я не претендую на абсолютную точность своего прогноза, и всякие неожиданности возможны...».[34]

Когда Литвинов опять встретился с Наджиаром 22 февраля, то, уже учитывая доклад Сурица, выразил сожаление о слабости французской политики. Но с Наджиаром он не был так прямолинеен, как с Майским. Он подтвердил, что Советский Союз будет продолжать поддерживать политику коллективной безопасности, если французское правительство тоже будет ее поддерживать, хотя ситуация для этого теперь менее благоприятна, чем была до Мюнхена. Теперь у британского и французского правительств было все меньше возможностей увильнуть в самый ответственный момент. Наджиар, как и Пайяр до него, категорически предупреждал Бонне, что если политика увиливаний будет продолжаться, Советский Союз может вступить в соглашение с Германией — какого бы мнения об этом ни был сам нарком.[35]

5

Тем временем в Лондоне Майский продолжал искать возможности изменения британской политики к лучшему. В начале марта он сообщил, что Чемберлен и большое число министров присутствовали на приеме в советском посольстве. Майский даже имел краткий разговор с премьер-министром, который высказал предположение, что международная ситуация улучшается и сообщил, что Гитлер и Муссолини уверяли его в желании достигать своих целей только мирным путем. Лондонская пресса раздула из этого приема целое событие, говорил[36]

Литвинов продолжал никому не верить. Он соглашался с рассуждениями Майского о возможных мотивах визита Чемберлена в советское посольство, но все же думал, что премьер-министр мог испытывать в глубине души сомнения относительно своей способности умерить растущие аппетиты агрессоров. Поставленному перед прямой угрозой Чемберлену могла прийти мысль, что неплохо бы «намекнуть» советскому правительству о возможности улучшения отношений. Литвинов не видел в этом ничего, кроме хитрости и маневрирования: Чемберлен хотел направить Гитлера на восток, но если бы немцы возымели мысль двинуться в противоположном направлении, тогда у британцев была бы готова для них угроза альянса с восточноевропейскими государствами. «Не буду удивлен, — отмечал Литвинов, — если ответом явятся такие же жесты по нашему адресу со стороны Гитлера». И все же, поразмыслив над целями визита Хадсона в Москву, Литвинов, казалось, вновь готов был прислушаться к возможностям, которые предлагал Лондон. «Относясь, таким образом, с достаточной долей скептицизма и недоверия к английским жестам, я, однако, считаю их далеко не бесполезными, в особенности перед лицом обостряющихся наших отношений с Японией».[37]

А советско-японские отношения в то время были действительно напряженными. В 1938 году на манчьжурской границе произошло вооруженное столкновение, в котором Красная армия одержала верх. Сталин должно быть надеялся, что такой исход сможет восстановить советский военный престиж, пострадавший в результате чисток. Кроме того, японцы все глубже увязали в китайской войне, где советское правительство, не скрывая заинтересованности в отвлечении японцев от своих сибирских границ, помогало гоминьдановцам Чан Кай-ши. Нарушения японцами границы продолжались и в начале 1939 года, что взывало немалую озабоченность советского руководства.[38] Все это служило дополнительным стимулом, чтобы держать двери открытыми для любых возможностей улучшения отношений с Британией.

Майский продолжал искать признаки поворота в британской политике. 8 марта он встретился в Форин офисе на деловом завтраке с Хадсоном и Р. А. Батлером, парламентским заместителем министра иностранных дел. Уже прощаясь, Майский сказал Хадсону, что «твердо убежден, будто мы, Британская империя, неспособны выстоять против германской агрессии даже с помощью Франции, если не обратимся за сотрудничеством и помощью к России». Хадсон ответил на это, что, по его мнению, Британия и Франция сейчас как раз меняют направленность своей политики и в конечном итоге одержат верх, с помощью Советского Союза или без него. Хадсон упомянул об этом обмене мнениями в своем отчете, заключив, что такое настойчивое стремление Майского «обсудить именно эти вопросы... может свидетельствовать об определенной нервозности советского руководства». Ванситтарт был просто вне себя, когда ознакомился с этим отчетом и тут же написал Галифаксу.

«К сожалению, в том, на чем настаивает м-р Майский, слишком много правды: например, британские и французские военно-воздушные силы даже сравнивать нельзя с совокупной мощью военно-воздушных сил Германии. Поэтому очень важно, чтобы хоть часть их была оттянута на восточный фронт. Я вижу очень мало пользы в отрицании этих очевидных фактов; еще меньше пользы поддерживать изоляционистские устремления русских, вместо того, чтобы попытаться сдвинуть их с этих позиций...».

«Уверен, — заключал Ванситтарт, — что когда иностранный посол изъясняется таким образом, то его намерения вполне ясны, и лучший способ поведения тут — извлечь все возможное из складывающейся ситуации». 14 марта Галифакс оставил записку для Ванситтарта, в которой указывал, что провел беседу с Хадсоном и предупредил его о «недопустимости позиции, которая может "оттолкнуть" русских».[39]

Майский в своем отчете указывает, что Хадсон ни в коей мере и не старался поощрить русских к «отдалению». Напротив, согласно записке Майского, Хадсон ясно дал ему понять, что за последние два-три месяца в британской политике наметились сдвиги. Правительство тори «твердо решило сохранить свою империю и свои позиции великой державы». Чтобы добиться этого, Британии, кроме перевооружения, понадобятся союзники и среди них — Советский Союз. «Однако, здесь, в Лондоне, многие его заверяли, что СССР сейчас не хочет[40]

Нечасто бывает, что отчеты об одном и том же разговоре так расходятся, как эти отчеты Хадсона и Майского. Если верить отчету Майского, то получается, что Хадсон сделал мощное вступление к улучшению отношений. Это могло только порадовать Ванситтарта, но огорчило бы Чемберлена, который таких полномочий своему министру не давал. И это прекрасно объясняет, почему Хадсон не поделился со своими коллегами всем, о чем говорил советскому послу. После разговора с Хадсоном, Майский признался Батлеру, что речи, которые он только что слышал, «слишком хороши, чтобы в них можно было поверить», и вообще он очень настороженно относится к политическим методам Чемберлена.[41] Но этот скептицизм никак не проявился в его докладе в Москву, и это бесспорно указывает на то, что Майский честно пытался улучшить англо-советские отношения.

9 марта, на следующий день после своего разговора с Хадсоном, Майский сообщил о новых знаках перемен в британской политике. По словам газетного магната Бивербрука, Чемберлен согласился с Черчиллем в том, что его германская политика не принесла желаемых результатов. Естественно, он собирался продолжать свои усилия по ослаблению англо-германской напряженности, но он больше не верил в возможность «прочной дружбы с Берлином». Это прозрение, говорил Бивербрук, и объясняло британский «сдвиг» к Советскому Союзу,[42]

И тут, выстрелом из пушки против англо-французских стрел, вмешался Сталин. 10 марта он произнес свою знаменательную речь на XVIII съезде Коммунистической партии Советского Союза. В основном она касалась внутренних проблем, но содержались в ней и немаловажные пассажи о делах внешнеполитических. Сталин еще раз повторил, ставшие уже привычными выкладки о провалах коллективной безопасности, о капитуляции Франции и Британии, окончательно запуганных агрессорами. Предложил отгадать и загадку: где — на западе или на востоке будет Гитлер искать свою очередную жертву. Ведь нацистская Германия могла на самом деле обратить свои взоры на советскую Украину, как, похоже, надеялись западные демократии. Однако тут Сталин шутливо заметил, что Германия не оправдала их надежд, явно разворачиваясь на запад. Затем Сталин кратко охарактеризовал советскую политику: «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами». И хотя Советский Союз выступал «за поддержку народов, ставших жертвами агрессии и борющихся за независимость своей родины», Сталин предупредил, что советская политика призвана «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками».[43] Современники, например, Риббентроп и Шуленбург — а теперь и историки, — восприняли сталинское замечание о «таскании каштанов из огня», в основном, как сигнал немцам о заинтересованности в переговорах с ними. Но в целом речь явилась лишь развернутым повторением того, о чем уже высказывался Литвинов и замечание о «каштанах» было скорее вызвано опасениями быть преданными англо-французами и остаться один на один с Германией.[44] Все это, как в зеркале отражало страх самих англо-французов в одиночку сражаться с нацизмом, когда Советский Союз будет стоять

Сталинские слова не остались незамеченными в Лондоне. 14 марта Ванситтарт, а вслед за ним и Майский, сообщили, что у Хадсона был мандат от кабинета обсуждать как экономические, так и политические вопросы. Ввиду непредсказуемости ситуации в Европе было важно извлечь максимум из миссии Хадсона и как можно шире оповестить об этом. Ванситтарт считал, что германское вторжение в чехословацкий «огузок» неизбежно, и это станет «последним гвоздем, забитым в гроб Мюнхена». Такое развитие событий самого Ванситтарта не удивляло, он был убежден, что это будет «тяжким ударом для премьера и всех вообще сторонников "умиротворения"». Но у Ванситтарта были и свои собственные соображения; на самом ли деле Москва заинтересована в переговорах с Хадсоном по политическим вопросам, спрашивал он с глубоким подтекстом. Судя по некоторый репликам Ванситтарта, отмечал Майский, недавнее выступление Сталина произвело необходимый эффект. Но и без замечаний Майского ясно, что речь была воспринята как «сигнал» (по определению Сурица), как предупреждение не испытывать Советский Союз на прочность и не пытаться обвести его вокруг пальца. Майский давал туманные заверения, что Литвинов обязательно встретится с Хадсоном, чтобы обсудить назревшие вопросы. И опять же по словам посла, Ванситтарт больше, чем всегда «заинтересован в установлении возможно более тесного контакта между Лондоном и Москвой и долго мне доказывал, как важно, чтобы миссия Хадсона увенчалась успехом».[45]

А на следующий день, 15 марта, германская армия вошла в Прагу, нарушив мирное течение изменений в британской политике. «День разбившихся надежд», — записал Ченнон в своем дневнике. И настолько же день, показавший отношение Гитлера к непреклонности своих решений (думало большинство дипломатов в Берлине) и к собственным обещаниям не перекраивать никаких европейских границ.[46] Шутки в Берлине по адресу Чемберлена были грубыми и откровенными. Советский поверенный в делах Г. А. Астахов передавал одну из них, после январского визита Чемберлена в Рим: «Муссолини перечисляет свои требования — Джибути, Тунис, Корсика, Ницца и проч. Чемберлен на все отвечает: "Согласен". В заключение Муссолини добавляет: "А также Ваш зонтик". Чемберлен: "Позвольте, но[47] Даже Чемберлен и Кадоган, которые отнюдь не пылали любовью к Ванситтарту, вынуждены были согласиться, что он кругом прав. Но все равно премьер-министра выводило из себя, что теперь он должен был выслушивать от Ванситтарта: «Вот! Это именно то, чего я ожидал. Он [Гитлер] убаюкивает вас обещаниями, а сам уже готовится к следующему прыжку».[48]

А новости продолжали приходить плохие. 17 марта распространился слух, что Германия выдвинула ультиматум Румынии, требуя выполнить какие-то совершенно драконовские политические и экономические условия, и что над Венгрией тоже нависла угроза. Форин офис рассылал телеграммы во все сопредельные государства, выясняя, какова будет их позиция в случае германского нападения на Румынию. В Россию пришла телеграмма с вопросом: собирается ли Советский Союз помогать румынскому правительству. «Вот теперь мы начали флиртовать с Россией, — отметил Ченнон. — Должно быть, мы сели по самые уши, если пошли на такое».[49] Чемберлен все еще надеялся, что ситуацию можно спасти, хотя и он понимал, что оккупация остатков Чехословакии ставила под серьезный удар всю его политику.[50] Однако пробуждение премьер-министра от летаргии вовсе не значило, что он собирался превращать «жесты» Ванситтарта в сторону Москвы в долговременную тенденцию к сближению.

А Ванситтарт имел в виду именно это, и через два дня после того, как немцы вошли в Прагу, отправился с визитом к Майскому. Чиновники Форин офиса — так же как и историки — нередко осуждали замаскированный лоббизм Майского и его постоянные заигрывания с оппозиционно настроенными политиками, журналистами и даже министрами короны. Но вот перед нами пример, где участники поменялись ролями; потому что теперь именно Ванситтарт пытался агитировать Майского в пользу большого альянса против нацистской Германии.

«Ванситтарт пригласил меня зайти к себе и сразу же заговорил о центрально-европейских событиях. Вид у него был сильно взволнованный и вместе с тем почти торжествующий. Заявив, что он говорит со мной совершенно частным образом и только по собственной инициативе, Ванситтарт начал с того, что аннексия Чехословакии нанесла окончательный удар политике Чемберлена. Все крысы побежали с тонущего корабля... Сомнений быть не может. В настроениях всех слоев, в том числе в настроении консервативной партии, вплоть до ее

«Я несколько раз и в различных формах, — говорил Майский, — высказывал скептическое отношение к серьезности происшедшей перемены, ссылаясь на опыт и прецеденты прошлого, однако Ванситтарт упорно доказывал, что я не прав и что внешняя политика премьера потерпела полный крах». Теперь должна начаться «новая эра», говорил Ванситтарт, в которую его политика должна увенчаться успехом — привести к созданию «могущественного антигерманского блока». И действовать нужно быстро, ибо Гитлер, воодушевленный своими успехами, не заставит ждать своего нового удара. Но где? В каком направлении? Опять игра в загадки. Ванситтарт полагал, что следующей целью может стать Румыния. Но каким бы ни оказалось направление следующего броска Гитлера, единственным способом предотвратить его было создание англо-франко-советского блока с участием других, находящихся под угрозой европейских государств. И Ванситтарт опять упомянул о своих надеждах на миссию Хадсона, которая должна была начаться на следующий день. Теперь она могла иметь еще более важное значение, чем предполагалось вначале.

Ванситтарт учитывал и возможные трудности. Франко-советские отношения оставались прохладными. Не было ли чего в запасе у советского правительства, чтобы обозначить их улучшение? Тут Майский был осторожен, говоря, что не может выступать от имени правительства, но лично он сомневался в том, должна ли инициатива исходить из Москвы. «А что касательно советских отношений с Польшей и Румынией? — спрашивал Ванситтарт. — Собирается ли Советский Союз оказать военную помощь Румынии, если она станет сопротивляться германской агрессии?» «Я отозвался незнанием, — ответил Майский, — Данный вопрос застает меня совершенно врасплох». Все, что он мог сделать — отправить Ванситтарта к недавней речи Сталина и еще раз заверить в готовности советского правительства оказывать помощь жертвам агрессии. Мне понятен ваш ответ, сказал Ванситтарт, но сейчас «наступает момент, когда Англия, Франция и СССР должны заранее решить, что они будут делать в том или ином случае».

«Беда 1938 года состояла в том, что Гитлер сыпал удары на Европу разрозненную, неподготовленную; если в 1939 году мы хотим противостоять германской агрессии, Европа должна быть объединенной

Майский еще раз заметил, что Ванситтарт пытается обратить уже обращенных; ведь это Лондон и Париж «систематически саботировали всякий коллективный отпор агрессорам». «Я полностью согласен, — ответил Ванситтарт, — [но] теперь все изменится и музыка пойдет уже не та. Подумайте над этим, и давайте встретимся опять на следующей неделе». Майский запросил инструкции Москвы об ответах на возможные вопросы.[51]

Что за необыкновенная встреча! Бьющий через край энтузиазм Ванситтарта, его уверенность в своей правоте хорошо схвачены в докладе Майского. Тон посла почти изумленный: он не ожидал от Ванситтарта такой открытости. Неужели все на самом деле так легко и просто? Лед жизненных реалий вскоре остудил энтузиазм, хотя и сделал Ванситтарта прозорливее.

На следующий день, 18 марта, Галифакс пригласил к себе Майского, чтобы подтвердить основные мотивы высказываний Ванситтарта о важности миссии Хадсона. И хотя кабинет не дал Хадсону слишком далеко идущих инструкций, «он готов обсуждать в Москве любые вопросы — не только экономические, но и политические». «Лично [я] очень рассчитываю на то, что Хадсону, сказал Галифакс, удастся рассеять те подозрения, которые существуют в Москве относительно намерений и внешней политики британского правительства, и тем самым подготовить почву для более тесного сотрудничества между обеими странами на международной арене». Еще, по словам Галифакса, он надеялся, что по возвращении домой Хадсон сможет ослабить «сомнения, которые существуют в Англии относительно СССР». Майский догадывался, что Галифакс слышал немало «антисоветских рассказов о «слабости» Красной армии и надеется, что Хадсон привезет ему из Москвы солидный контраргумент». Галифакс коснулся и темы помощи Румынии, хотя Майский, естественно, не имел инструкций по этому вопросу и мог адресоваться опять же только к речи Сталина от 10 марта.[52]

Отчеты Майского о встречах с Галифаксом, Ванситтартом, Хадсоном и Батлером показывают значительно большую заинтересованность британского правительства в улучшении отношений с Москвой, чем

Литвинов был настроен скептически относительно поворота в британской политике. На британское требование разъяснить советскую позицию относительно помощи Румынии он ответил очень сдержанно, однако пообещал проконсультироваться со своим правительством, имелось в виду — со Сталиным. Он так и сделал и ответил Сидсу предложением созвать пяти-, а в итоге и шестистороннюю конференцию, с участием Франции, Британии, Советского Союза, Польши, Румынии и Турции. Вопросы одного правительства другому о его намерениях мало что могли дать; нужны были совместные консультации. Литвинов предложил в качестве места встречи Бухарест, что усилило бы румынские позиции.[53] Однако слухи о нацистском ультиматуме Румынии не подтверждались; румынский министр иностранных дел заявлял, что ему об этом ничего не известно. И Галифакс поспешил отвергнуть предложение Литвинова о шестисторонней конференции: она была бы преждевременным и слишком рискованным предприятием, ничто не гарантировало ее успех. Кроме того, добавлял Галифакс, у него не было подходящего человека, который мог бы представить Британию на этой конференции; однако ясно, что, если бы британское правительство собиралось участвовать в конференции, то и такой человек нашелся бы.[54] Бонне сообщил Сурицу, что он в принципе согласен с предложениями Литвинова, хотя и сомневается в том, нужна ли Румынии советская поддержка. «Лично я не исключаю, отмечал Суриц, что Бонне, который далеко не в восторге от перспективы воевать за Румынию и который, вероятно, предпочел получить и от нас более уклончивый ответ, такими сообщениями намеренно пытается нас «охладить», усилив недоверие к Румынии».

Потом, как бы поразмыслив, Суриц добавляет: «Но возможно, конечно, что он на этот раз и не соврал».[55]

События вокруг выдуманной угрозы Румынии подействовали на Литвинова как ушат холодной воды. Он воспринял их как предостережение не особенно доверять информации, полученной от Майского относительно изменений в британской политике. «Как вы знаете из многочисленных шифровок т. Майского, — писал Литвинов Сталину, — Хадсон имеет поручение подымать не только экономические, но и политические вопросы. Необходимо заранее решить, какую позицию занять в переговорах с ним». «Не может быть отрицаемо», что события в Чехословакии и общая ситуация способствовали подъему британского общественного мнения, и теперь либералы вместе с лейбористами, так же как и часть консерваторов, не одобряют политику Чемберлена и желают сотрудничества с СССР. «Это еще не значит, что Чемберлен и его окружение и наиболее твердолобая часть консервативной партии прониклись уже убеждением в необходимости радикального изменения курса внешней политики». Больше того, аннексия Чехословакии и угроза другим странам юго-восточной Европы вполне вписываются в концепцию Чемберлена о германской экспансии на восток. Он не может заявить об этом открыто и поэтому должен подготовить общественное мнение. Флирт с Москвой может облегчить и будущие переговоры британцев с Германией, сделав Гитлера более сговорчивым. Не исключен вариант, что Чемберлен вообще сомневается, сможет ли он достичь каких-либо договоренностей с Гитлером и Муссолини.

Я полагаю, говорил Литвинов, что именно все эти расчеты и заставили Чемберлена посетить наше посольство, а потом послать к нам Хадсона. Это не связывает ему рук, хотя и позволяет до некоторой степени «зажимать рот оппозиции. Чемберлен был бы, однако, более чем рад, если бы переговоры Хадсона не дали результатов и ответственность за это можно было бы возложить на советское правительство». Мы не должны питать иллюзий относительно побуждений Чемберлена, но нам не стоит и создавать впечатления, что мы стремимся к добровольной изоляции и не заинтересованы в сотрудничестве; таким образом мы post facto оправдаем его же мюнхенскую политику. «Насколько нам известно, Хадсон не уполномочен делать нам какие-либо конкретные политические предложения». Поэтому и[56]

А в Лондоне 20 марта Ванситтарт опять встретился с советским послом. «Он весь сиял, — сообщал Майский, — и был в очень приподнятом состоянии духа».

«Я просил Вас прийти, — говорил Ванситтарт, — чтобы сказать, что дела идут хорошо и что те цели, за которые я столько лет боролся, начинают реализовываться». И Ванситтарт повторил все основные моменты их предыдущей беседы с Майским. Было особенно важно продемонстрировать, что теперь Британия и Советский Союз находятся «в одном лагере» и сформировали единый фронт против нацистской Германии. С умиротворенчеством было покончено и назад дороги не было. Мы должны действовать быстро, говорил Ванситтарт: «Антигерманская волна в Англии сейчас стоит очень высоко». Но все же в правительственных кругах существуют элементы, «готовые саботировать переход к новой ориентации».[57]

6

А какую же позицию во всех этих событиях, приведших к вступлению нацистов в Прагу, занимали французы? Самый простой ответ — никакую. Между Парижем и московским посольством с начала января до 23 марта, то есть уже восемь дней спустя после того, как нацисты вошли в Чехословакию, происходил обычный обмен телеграммами. После первого отчета Наджиара о встрече с Литвиновым и Потемкиным, Бонне направил в Москву вызывающего содержания телеграмму, в которой отрицал, что Франция отошла после Мюнхена от коллективной безопасности. Никакое правительство не сделало больше, чем французское, чтобы помочь Чехословакии. Одного этого заявления достаточно, чтобы оправдать мнение о Бонне, как о лживой, двуличной карикатуре на человека. Французское правительство, сообщал он кроме того Наджиару, делало все возможное, чтобы ускорить выполнение советских заказов на военное оборудование.[58]

15 марта, когда германские войска входили в Чехословакию, Суриц сообщил, что Бонне разговаривал с ним о желательности улучшения франко-советских отношений. Бонне, копируя английскую идею, даже предлагал послать в Москву торговую миссию. Французское общественное мнение все больше уверовало, что Гитлер намеревается повернуть на запад, сообщал Суриц; экспансия на восток была просто подготовкой перед наступлением на запад. «В этом отношении речь Сталина произвела очень сильное впечатление».[59] Литвинов отнесся к предложениям Бонне без особой серьезности и не счел нужным доводить их до сведения Сталина; он полагал, что предложенная французами торговая миссия может быть использована для достижения каких-либо политических целей. «Мне кажется, что меньше всего мы должны позволять Франции прибегать к таким уловкам».[60]

Шесть дней спустя, 21 марта, Бонне отправился в Лондон для консультаций с Галифаксом. «За русскими необходимо приглядывать», говорил Бонне. «Они любят делать в пропагандистских целях заявления, которые вовсе не соответствуют их истинным намерениям. Поэтому каждой стороне необходимо точно определить, что она готова сделать».[61]

Кроме того, Галифакс и Бонне обсудили, какие действия необходимо предпринять для предотвращения дальнейшей нацистской агрессии. Британскому правительству не нравилось предложение Литвинова о созыве конференции в Бухаресте, поэтому оно выдвинуло контрпредложение о подписании четырехсторонней декларации, призывавшей к консультациям в случае угрозы политической независимости любого из европейских государств. Подписавшие декларацию — Британия, Франция, Польша и Советский Союз — в случае возникновения такой угрозы, объявляли бы о готовности «проводить совместные консультации, относительно того, какие нам следует предпринять действия для организации совместного сопротивления». Как разъяснял Кадоган, Лондон только приглашал «к консультациям перед лицом любой угрозы. И только в процессе дальнейшей эволюции взглядов мы можем попытаться определить, что — в данных обстоятельствах — каждый из участников может быть готов сделать» (курсив[62] 22 марта французы приняли британские предложения. В Москве Сидс 21 марта довел предложения до сведения Литвинова и на следующий день получил благоприятный ответ. Хотя при этом Литвинов выразил сомнение в том, согласится ли присоединиться к данной декларации Польша.[63]

У Даладье были те же сомнения. Он сообщил Сурицу, что согласен на четырехстороннюю декларацию, но считает, что Польша может не подписать ее, и тогда британцы откажутся от своего предложения. По словам Сурица, «сам [Даладье] считает достаточным сотрудничество между Англией, СССР и Францией и готов пойти на соглашение, заключенное только между этими тремя странами».[64]

Для Литвинова это было трудное время. В начале 1939 года сталинские чистки изрядно проредили Наркоминдел; многие из его друзей и близких товарищей исчезли без следа. «Как я мог вести внешнюю политику, — сказал Литвинов Наджиару в феврале, — если перед глазами у меня маячила лубянская тюрьма?»[65] В марте и Пайяр замечал напряженное состояние Литвинова, связанное с критикой, которой подвергалась его политика из Кремля. Общим мнением среди дипломатов было, что дни Литвинова сочтены. Говорили, что Ворошилов склонялся к советско-германскому сближению, хотя Сталин был против этого.[66] Среди немногих выживших соратников Литвинова оставались Потемкин, Суриц и Майский. Были их жизни сохранены, чтобы оставить возможность советско-западного сотрудничества в целях борьбы с нацизмом? Или это была просто прихоть тирана? Советские дипломаты и другие официальные лица были вынуждены работать, зная, что им уже подписан смертный приговор; не знали они только, когда и как он будет приведен в исполнение.

Сомнения относительно готовности Польши присоединиться к четырехсторонней декларации, как оказалось, были оправданны. 24 марта польский министр иностранных дел Бек отверг британское предложение, не желая провоцировать Гитлера. Но это были еще не все плохие новости. Германия аннексировала Мемель, литовский портовый город с преимущественно немецким населением, а румынское правительство подписало с немцами договор о режиме наибольшего благоприятствования в торговле. События, казалось, вышли из-под контроля, что отнюдь не способствовало хорошему самочувствию государственных мужей, старающихся защитить себя от германской агрессии.[67]

Польский отказ подписать четырехстороннюю декларацию вызвал раздражение французов. Генеральный секретарь французского министерства иностранных дел Леже считал, что Бек «просто лживый циник» который не брезгует никакими средствами, чтобы «втереться в доверие к Германии, даже за счет Румынии. Его политика «была отнюдь не лучшего качества... и... ради своей страны и собственного интереса он хотел лишь избавиться от возникавших в данный момент трудностей, пусть даже став вассалом (может быть и главным) на службе у новоявленного Наполеона».[68] Эта оценка оказалась не так уж далека от истины: 25 марта Бек, не оповестив никого, предложил Гитлеру компромисс, касавшийся Данцига — немецкого портового города, находившегося под управлением комиссара от Лиги Наций — и польского коридора. По Версальскому договору Данциг получил статус «вольного» города. Примерно так же, чтобы дать Польше прямой выход к Балтийскому морю, был образован польский коридор; но тем самым Восточная Пруссия была отрезана от остальной Германии. Это была давняя обида немцев, которая не давала им покоя еще задолго до 1933 года; и Гитлер был полой решимости наконец развязать этот вопрос. Бек надеялся, что если пилюлю подсластить заверениями в неуклонной антирусской и антикоммунистической направленности польской политики, то по Данцигу можно достичь компромисса.[69]

Ноэль, французский посол в Варшаве, неоднократно повторял в январе 1939 года, что многие поляки боятся немцев меньше, чем русских и, поставленные перед выбором, они скорее пойдут на сотрудничество с Германией. Ноэль упоминал также о словах советского военного атташе, который заметил, что поляки скорее дадут разгромить себя, чем примут советскую помощь. Исповедуя терпение, Ноэль считал, что с поляками можно договориться методом убеждения.[70]

Вопрос о том, разрешит ли польское правительство Красной армии пройти через свою территорию, чтобы встретиться с нацистским противником, был далеко не нов. Он стал ключевым вопросом в 1938 году, хотя и раньше французские и британские дипломаты предупреждали о[71]

Британцы были больше, чем французы склонны следовать советам посла Ноэля о терпении. И хотя британское правительство очень скептически отнеслось к захвату поляками Тешина, их отношение к польской политике в целом в марте 1939 года можно было охарактеризовать словами: пусть прошлое остается в прошлом. Но не так-то легко было убедить в этом Леже, хотя один из клерков Форин офиса отмечал, что французы были всегда слишком суровы к полковнику Беку.[71] Леже советовал британцам разговаривать с поляками «очень ясным и твердым языком», как это делал французский посол Корбен. «Тот считал, что на поляков нужно оказывать настолько жесткое давление, насколько они способны выдержать, вплоть до угроз лишить их всякой помощи». Но строгий язык не был характерен в последние годы и для самой Франции, обрести его вновь было не так просто. Леже сетовал, что он «окружен недомолвками». Вина за многие из них лежала на нем самом, хотя Леже был прав, говоря британскому поверенному в делах в Париже, что Франции и Британии не следует особенно считаться с теми правительствами, теми «следствиями» их политики, с которыми они собирались консультироваться. «А иначе получится, что повозка будет бежать впереди лошади. Эти правительства присвоят себе право решать, как к ним следует относиться, исходя из намерений Франции или Великобритании».[73]

Так оно и получалось: хвост до сих пор продолжал вилять собакой. Причины этого были те же самые, что и во время мюнхенского кризиса. Бонне говорил британцам, что было бы «неплохо, если бы Польша и Румыния согласились принять советскую помощь. Но важно было и то, чтобы не дать Польше (а еще важнее — Румынии) предлога выйти из соглашения из-за России».[74] У Чемберлена были сходные мысли: он ведь не мог винить поляков за отказ сотрудничать с Советским Союзом. Это сотрудничество могло вызвать ответные меры со стороны Германии. И что тогда оставалось делать Британии

«Стоит ли нам в таком случае связываться с Россией? Должен признать, что я питаю глубокое недоверие к русским. И никоим образом не верю в их способность организовать эффективные наступательные действия, даже если они захотят этого. Не доверяю я и побуждениям русских, которые, по-моему, имеют очень мало общего с идеями свободы и направлены только на то, чтобы перессорить всех остальных друг с другом. Больше того, к России относится с неприязнью и подозрительностью большинство малых государств, в особенности, Польша, Румыния и Финляндия, поэтому наше тесное сотрудничество с ней может стоить нам симпатий тех, кто способен оказать нам действительную помощь, если мы сумеем удержать их на своей стороне».[75]

Таким образом Чемберлен заключал, что четырехсторонняя декларация была «мертворожденной» и подтверждал, что дурные предчувствия Даладье были не напрасны. Взгляды Чемберлена-Бонне на Советский Союз продолжали преобладать. Через день после того, как Чемберлен написал вышеприведенные строки в письме к своей сестре, британский военный атташе в Париже сообщил о встрече с полковником Морисом Гоше, начальником «Второго бюро» — подразделения французской военной разведки.

«Он был убежден, что демократиям нечего ждать от военного взаимодействия с Россией. Теперь, как и всегда, в интересах Сталина было, чтобы демократии и тоталитарные государства сами перерезали друг другу глотки, что вымостило бы дорогу большевизму и наилучшим образом защитило бы русские территории; он больше не был заинтересован в том, чтобы демократии сокрушили тоталитаризм или наоборот».[76]

7

Пока в Париже и Лондоне разматывалась цепь этих событий, в Москву 23 марта прибыл Хадсон. В первый же день он встретился с Литвиновым, чтобы обсудить вопросы высокой политики. Хадсон повторил то, что Ванситтарт уже говорил Майскому, но в более сдержанной манере. В прошлом сентябре, признал Хадсон, мы не были готовы

Литвинов ответил тем, что прочел Хадсону заявление, которое отправил на утверждение Сталину. В основном в нем говорилось о том, что в течение пяти лет Советский Союз выдвигал предложения о коллективной безопасности, и все они были отвергнуты, либо проигнорированы французским и британским руководством. Вместо коллективной безопасности те выбрали политику умиротворения, делая уступку за уступкой, и достигли этим только того, что аппетиты у агрессоров все больше возрастали. Несмотря на все это советское правительство не отказывается от своей готовности сотрудничать с другими странами, желающими оказать сопротивление агрессии. Но учитывая печальный опыт своих предыдущих предложений, советское правительство пришло к выводу, что теперь настал его черед ждать французских и британских инициатив. Если таковые последуют, Советский Союз был готов «рассмотреть и обсудить» всякие конкретные предложения. Я говорил также о том, что мюнхенская политика уничтожила «международное доверие, а также авторитет великих держав среди малых государств». Вряд ли могут быть достигнуты какие-либо серьезные результаты, если сотрудничество сведется к тому, что одна сторона будет вопрошать, а другая должна отвечать.[77]

В советских и британских отчетах об этой встрече имеются некоторые разночтения. Согласно телеграмме Сидса, Хадсон заявил, что в сожалениях об ошибках прошлого мало пользы и теперь настало время думать о настоящем и будущем. Литвинов сказал, что советское правительство «готово к консультациям с правительством Е. В. и другими правительствами, чтобы рассмотреть все возможные, как дипломатические, так и политические или экономические меры сопротивления. Он дал ясно понять, что подразумевает любую форму сопротивления, вплоть до вооруженной».[78]

Более позднее по времени и уже более продуманное послание Сидса содержит разумную дозу британского сарказма: «Исторический экскурс Литвинова был в высшей степени исчерпывающим... Развернут с

«Слегка коснувшись, как он обычно делает в разговоре со мной британской слабости (в отличие от своей привычки при беседах с французским представителем), он сказал, что Франция практически обречена: она была, по его сведениям, наводнена германскими агентами, лишена единства и стабильности и практически отдана на откуп разного толка политическим лидерам, к которым он не испытывал никакого доверия. В не столь уж отдаленной перспективе он видел в Европе только Германию — от Бискайского залива до советских границ — уже непосредственно соприкасающуюся с Великобританией и Советским Союзом. Но даже это не удовлетворит германских амбиций, и атака при этом, сказал он, счастливо улыбаясь, будет направлена вовсе не на восток».[79]

Литвинов в своем отчете решил умолчать о взгляде на Францию и своей счастливой улыбке при мысли о том, что гитлеровские армии двинутся на запад. Это были личные чувства Литвинова, без сомнения разделяемые многими из его коллег. Зато излив свою желчь, он вплотную приступил к работе. И официальное советское дружелюбие к Хадсону и его партии было сполна подкреплено визитами в театр, роскошными обедами и приемами.[80]

Следующий разговор Хадсона, Сидса и Литвинова состоялся во время антракта в театре. Отчет Литвинова об этом разговоре довольно объемист, дискуссия должно быть захватила порядочно второго акта. Британцы показали ему короткую телеграмму, которую они отослали или собирались послать в Лондон. Литвинов выразил сомнение, содержание часовой беседы можно ужать до восьми-десяти строк. «Инсценировка проверки правильности записи на меня произвела впечатление зондажа о нашей готовности идти вплоть до военного союза или взаимной военной помощи, хотя во время первого разговора Хадсон оговаривался, что военный союз отнюдь не имеется в виду». Затем последовал длинный разговор, касавшийся Польши, Румынии и различных торговых вопросов. В самом конце, когда Хадсон намекнул, что Британия вполне могла бы обойтись вообще без торговли с

Литвинов пришел к выводу, что Хадсон приехал в Москву только с целью прощупать советское правительство на предмет его готовности к сотрудничеству и заключению возможного военного договора; возможно, для выяснения еще каких-нибудь особенных советских предложений. «Это, конечно, не значит, что Англия уже теперь стремится к такому соглашению, Англия желает лишь иметь все элементы для принятия решения в будущем при подходящих обстоятельствах».[81] Кроме того, Хадсон вел продолжительные переговоры с Микояном по вопросам торговли, и хотя никаких конкретных соглашений из этого не последовало, полностью неудачными назвать их тоже нельзя. По политическим вопросам Хадсон встречался еще и с Потемкиным, и во время этой беседы уже ближе держался линии Ванситтарта. Возможно, он был испуган раздражением Литвинова по поводу беспредметности их дискуссий. Хадсон сказал Потемкину, что по его мнению война с нацистской Германией неизбежна, и встретить эту войну лучше бы, имея прочный англо-франко-советский альянс. Еще Хадсон сказал, что Британия могла бы послать во Францию девятнадцать дивизий, что явилось несомненной новостью для королевского генерального штаба, потому что он мог до сих пор послать только две дивизии. А дальше разговор вертелся вокруг разных общих мест, вполне в духе послеобеденной беседы. В отчете о беседе Потемкин довольно резко заключил, что миссия Хадсона, «начатая без серьезной подготовки с его стороны», закончилась по сути провалом. Потемкин сравнил Хадсона с гоголевским Хлестаковым, мелким чиновником, которого приняли за важную персону.[82]

Литвинов сообщил Майскому о провале миссии. Дело усугубило, отметил Литвинов, опубликование сообщения ТАСС, которое «сильно испортило настроение англичан, да и наше тоже».[83] Это коммюнике включало место, где говорилось, что дискуссии касались и вопросов международной политики. Когда Кадоган узнал об этом в Лондоне,

По приказу Литвинова Майский отправился в Форин офис объясняться. По словам Кадогана, это была прискорбная ошибка, и он очень сожалел, если у советского правительства сложилось превратное впечатление. Майский прекрасно понимал, что Кадогану не могло понравиться, когда министр внешней торговли вступает в обсуждение политических вопросов, тем более что основной целью Хадсона было именно обсуждение торговых, а не политических вопросов. «Мне бросилось в глаза, — сообщал Майский, — что Кадоган говорил о данном инциденте с несколько необычным для него волнением и что имя Хадсона он произносил с явным раздражением. По-видимому, Кадогана возмущало, что человек торгового ведомства, да еще "выдвиженец" Ванситтарта (с которым у него не очень хорошие отношения), тоже хочет "лезть в политику"». Проще говоря, Кадоган «не прочь поставить ему палку в колесо». Майский сообщил Кадогану, что инцидент произвел на Москву неблагоприятное впечатление; и не из-за того, что кто-то попытался придать себе больший политический вес, а прежде всего потому, что такие люди как Галифакс, Ванситтарт и сам Хадсон слишком подчеркивали политическую важность миссии. И вообще, это вмешательство Кадогана создавало впечатление «какого-то диссонанса».[85]

Она на самом деле имела место, эта несогласованность в работе британского правительства. Чемберлен, как и Кадоган, насколько это было возможно, вообще не хотели иметь дела с Советским Союзом. А сигналы Майскому от Ванситтарта, Хадсона и даже Галифакса предназначались, видимо, только для советских ушей; они никак на были отражены в отчетах Форин офиса. И еще Майский недооценил застарелой вражды между Кадоганом и Ванситтартом. Ван — это «беспримерный осел», записал в своем дневнике Кадоган: «Я не использовал в свое время все возможности, чтоб избавиться от него, но теперь я понимаю, что должен был» (курсив сохранен как в оригинале).[86] А вот как Литвинов писал об этом Сурицу: «Миссия Хадсона результатов не[87] Ванситтарт имел ясное понятие о том, что требовалось и был, должно быть, больше всех огорчен провалом. Но он не мог противостоять Чемберлену и даже Кадогану.

8

Из-за польского нежелания участвовать в четырехсторонней декларации Чемберлен пытался найти иной способ решения вопроса, однако Форин офис даже не счел нужным информировать об этом Майского или Литвинова. По сути, Чемберлен просто хотел держать Советский Союз как можно дальше от дел, чтобы не раздражать Польшу. Однако Галифакс предупреждал, что было бы неразумно создавать у советского правительства «мнение, будто мы отталкиваем их в сторону». Меньшинство в кабинете тоже выступало в пользу улучшения отношений с русскими, потому что они являлись единственной стратегической силой, способной сдержать нацистскую Германию.[88]

29 марта случилось широкоизвестное событие, о котором именно поэтому всегда упоминают мимоходом; Ян Колвин, берлинский корреспондент «News Chronicle», передал в Форин офис информацию, в которой говорилось о неминуемом нападении Германии на Польшу. В ходе обсуждения возможных мер, которые требовалось предпринять, Кадоган предложил предоставить Польше британские гарантии, которые заставили бы германских агрессоров серьезно задуматься. Чемберлен и Галифакс согласились и 31 марта о таких гарантиях было объявлено в палате общин.[89] Информация Колвина в итоге не подтвердилась, однако гарантии были уже даны.

И в эти последние мартовские события британцы не собирались не только вовлекать советское правительство, но даже не удосужились проинформировать его. Эти не очень разумные действия в сочетании с постоянным стремлением Чемберлена держать Советский Союз на дальней дистанции вызвали вполне предсказуемое раздражение Литвинова, который и без того уже испытывал к британцам отнюдь не лучшие чувства. Когда Кадоган 29 марта пригласил к себе Майского, он собирался обсудить с ним не только коммюнике, относившееся к миссии Хадсона. Он сообщил, что Польша решительно настроена против всякого

«Я слушал Кадогана с большим недоверием, — сообщал Майский, — зная вековую нелюбовь Англии к твердым обязательствам вообще, а на континенте Европы в особенности». А дальше он пространно описывает, как подвел Кадогана к этому вопросу и задал его прямо: «Допустим, Германия завтра нападает на Польшу, — объявит ли Англия в этом случае войну Германии?»

«На это, к моему удивлению, — говорит дальше Майский, — Кадоган ответил утвердительно, упомянув, что все это конечно требует одобрения кабинета». Майский, продолжая выражать скептицизм, позволил себе усмехнуться по поводу заявлений Кадогана.

«Почему Вы так усмехаетесь?» — спросил Кадоган.

«Потому что ваш новый план, если он только вообще будет реализован, в чем я далеко не уверен, представлял бы что-то похожее на революцию в традиционной внешней политике Великобритании, а здесь революций, как известно, не любят».

«Да, конечно, это было бы революцией в нашей внешней политике, — оттого-то мы так долго не можем принять окончательного решения». И Кадоган добавил, что ему еще неизвестно, что собирается делать по этому поводу правительство, хотя он думает, что правительство выступит с гарантиями.[90]

Неудивительно, что советское правительство не собиралось верить в произошедшую революцию. В заявлении Чемберлена в палате общин упоминалась только Польша, а общий тон заявления не определял четко casus belli. По словам Майского формулировки были уклончивые и туманные; а Литвинов прямо заявлял, что этим Англия только стремилась обеспечить себе пути отступления в вопросах по Данцигу и Польскому коридору. 1 апреля Литвинов встретил посла Сидса с заметной холодностью, вызванной в основном тем, что британское правительство даже не нашло нужным официально известить Советский Союз о провале четырехсторонней декларации. Но на этом взаимные[91]

После того как премьер-министр огласил в палате общин польские гарантии, он пригласил к себе Ллойд Джорджа, чтобы поболтать о международном положении. Это было непохоже на Чемберлена, который не особенно нуждался в советчиках, тем более, в таком. В ходе разговора Ллойд Джордж спросил премьер-министра о роли Советского Союза в формировании антинацистского блока.

— Полякам и румынам не правится такая идея, — ответил Чемберлен. — Поэтому участие России вообще проблематично.

— Тогда почему вы берете на себя риск втянуть Британию в войну против Германии?

— Опасность этого минимальна, — ответил Чемберлен. — Мы располагаем информацией, что немцы не рискнут воевать на два фронта.

— Но где же будет этот «второй фронт»? — спросил Ллойд Джордж.

— Польша, — ответил Чемберлен.

«Ллойд Джордж расхохотался, стал издеваться над Чемберленом и доказывать, что Польша не имеет ни сколько-нибудь приличной авиации, ни достаточной механизации армии, что вооружение польских сил более чем посредственно, что экономически и внутриполитически Польша слаба. Без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может... При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю Ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо».[92]

Таким образом, Ллойд Джордж сумел в нескольких словах суммировать этот неразрешимый для Британии и Франции вопрос. Без соглашения с Советским Союзом никакой Второй фронт в Европе был невозможен. Британский кабинет признавал, что Британия и Франция не способны спасти Польшу и Румынию от порабощения, и все же британский премьер-министр продолжал исповедовать те же самые[93] Лидер либералов Арчибальд Синклер объяснял Майскому, что это было просто своего рода жонглерство. Учитывая польскую и румынскую враждебность, советским вступительным «взносом» в дело европейской безопасности могло бы стать обеспечение тех же самых Польши и Румынии оружием и военным снаряжением и отказ снабжать нацистскую Германию. Позднее информацию Синклера подтвердил Галифакс, поинтересовавшийся, не согласится ли советское правительство снабжать Польшу военными припасами.[94]

Однако Чемберлен зря полагал, что советское правительство согласится играть эту подчиненную роль, в то время как Британия будет определять, когда и как Советский Союз должен вмешаться, чтобы защитить свои собственные интересы. Переписка Майского показывает, что некоторые британские официальные лица и дипломаты видели необходимость немедленных действий «для вовлечения в дело» Москвы. Но к несчастью, об этих британских посланиях советскому правительству, доходивших через Майского, нужно было молчать в Лондоне из-за оппозиции Чемберлена.

Таким образом, за последние две недели марта провалилась миссия Хадсона, было отклонено предложение о конференции в Бухаресте и потерпела фиаско идея о четырехсторонней декларации. Все эти неудачи весьма снизили доверие к многочисленным сообщениям Майского о перемене курса в британской политике. Но несмотря на все это и общую напряженность ситуации, оставалась британская надменность по отношению к советскому правительству и, что еще хуже, британцы с тем же насмешливым небрежением относились к растущему советскому недоверию. Что касается Франции, то, если не считать нескольких кратких встреч Сурица в конце марта с Бонне и Даладье, французское правительство заняло по отношению к Советскому Союзу пассивно-выжидательную позицию. Множились слухи о двурушничестве Бонне и его закулисных переговорах. Уже никто, и меньше всего в Москве, не доверял ему, а вместе с ним и французскому правительству. Однако несмотря на все эти неблагоприятные обстоятельства в начале апреля появился еще один, на этот раз последний шанс, создать англо-франко-советский блок.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

У России есть 100 дивизий

1

В начале 1939 года британское правительство рассматривало вопрос о возобновлении торговых переговоров с Советским Союзом, целью которых было заставить его — уговорами или запугиванием — приобретать больше британских промышленных товаров. Торговый баланс неизменно оказывался с большой пользой для Советов, и это было постоянным источником раздражения для британских официальных кругов. Но попытки выравнять баланс завершились лишь провозглашением торгового эмбарго. Однако, по мере того, как вопросы международной политики приобретали перевес над вопросами торговли становилось понятно, что это не самый лучший выбор. «У России есть 100 дивизий, — замечал С. Д. Уэйли из британского казначейства. — И в случае возникновения конфликта это может оказаться решающим фактором, чтобы иметь Россию на нашей стороне».[1] Уэйли не был генералом, но этого и не требовалось, чтобы признать стратегическую важность СССР.

Сталинские чистки нанесли серьезный урон офицерскому корпусу Красной армии, но не смогли устранить сам Советский Союз как военный фактор в восточной Европе. Свой вклад в это дело внесли и англо-французские правые, которые использовали репрессии как предлог, чтобы уклониться от сотрудничества с Советским Союзом в борьбе против нацистской Германии. Как французские, так и британские военные источники считали Красную армию, несмотря на все недостатки, мощной военной силой и указывали на желательность иметь ее в качестве союзника. Французский военный атташе в Москве Паласс, например, сообщал в апреле 1938 года, что советское высшее[2] Британские военные аналитики склонялись к тому же. Английский военный атташе в Москве Р. К. Файербрэйс сообщал в начале марта 1939 года: «Красная армия в настоящее время верна режиму и готова вести, если ей прикажут, как оборонительную, так и наступательную войну... Она серьезно пострадала от "чисток", но все еще может представлять серьезное препятствие для атакующих...».[3]

В начале 1939 года британское правительство могло в любой момент послать во Францию две дивизии, которые присоединились бы примерно к 85 французским, чтобы противостоять нацистской Германии. По всем подсчетам Советский Союз мог выставить в случае войны больше. Кроме того, не стоит забывать, что англо-французская военная стратегия базировалась на концепции guerre de longue durée — долгой войны, в которой жесткая сухопутная и морская блокада в соединении с оборонительной стратегией на суше в конце концов истощили бы силы Германии и привели ее к поражению. Наступательные операции предусматривались только в качестве завершающего удара. Не нужно быть профессором военных наук, чтобы понять, что Красная армия могла оказаться ценным ресурсом в осуществлении такой стратегии. Даже если бы Красная армия была только серьезной оборонительной силой, Советский Союз мог еще лишить Германию возможности пользоваться своими богатыми природными ресурсами и одновременно осуществлять крупные поставки вооружения и припасов восточным союзникам, таким как Польша и Румыния, если бы того пожелали их правительства. Главная англо-французская претензия Красной армии заключалась в том, что она не могла осуществлять длительных стратегических наступательных операций — как из-за чисток, так и вследствие недостаточно развитой сети коммуникаций. Но у англо-французов не было и намерений начинать немедленные наступательные действия против вермахта. Чемберлен постоянно указывал на военную слабость Советского Союза,

2

Такое положение вещей сохранялось до конца марта. Но постепенно обстоятельства начали меняться и Чемберлену становилось все труднее защищать свою позицию. После захвата нацистами Праги общественное мнение как в Британии, так и во Франции, стало склоняться не в пользу Германии. Дома Чемберлен попал под жесткую критику оппозиционных партий за нежелание сближаться с Советским Союзом. Его обвиняли в том, что он руководствуется только «идеологическими» мотивами. Чемберлен отрицал это: ведь Польша отказывалась от сотрудничества с Советами, точно так же, среди других, поступили фашистская Испания и салазаровская Португалия, включая даже Канаду. Стало быть, британская политика диктовалась целесообразностью, а не идеологией.[4] Но и тут все становилось с ног на голову — хвост по-прежнему продолжал вилять собакой. Литвинов замечал в телеграмме Майскому: «Речь как будто идет пока о помощи не Англии, а Польше, и решающее слово должны были сказать Чемберлен и Даладье, а не Бек. Не в первый раз Англия делает нам предложения о сотрудничестве и потом берет их обратно со ссылками на действительные или возможные возражения то Германии, то Японии, а теперь Польши».[5] Даже личные письма Чемберлена к сестрам демонстрируют именно его идеологическую предубежденность против Советского Союза.

3 апреля в Лондон прибыл Бек, чтобы обсудить двустороннее военное соглашение. Англичане хотели, чтобы Польша поддержала Румынию в случае нацистской угрозы. Но никакого толку в этом плане добиться от Бека не удалось. Британские гарантии и так уже лежали у него в кармане, поэтому он не чувствовал никакой потребности «мешать одно с другим». Больше того, Бек не сообщил англичанам — и тут он вел двойную игру — об усилении германского давления на саму Польшу. Для начала Гитлер хотел аннексировать Данциг и проложить через Польский коридор экстерриториальный[6] Сама Британия не могла защитить Польшу от нацистского окружения и Чемберлен упорно отказывался иметь дело с единственной силой, которая была в состоянии это сделать — Советским Союзом. Ну, хорошо, как любят говорить русские. «Мы отлично знаем, — писал Литвинов 4 апреля, — что задержать или приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят».[7]

В первые дни апреля, сначала Потемкин, а потом и Литвинов, встретились с польским послом В. Гжибовским, чтобы расспросить его с пристрастием о причинах нежелания Польши сотрудничать с Советским Союзом в рамках британской четырехсторонней декларации. Были ли правдивы сообщения в прессе о польской оппозиции этому? — спрашивал Потемкин. Гжибовский дал шаблонный ответ, что Польша хотела бы сохранять нейтралитет в отношениях как с Германией, так и с Советским Союзом. Потемкин возразил, что тогда будущее Польши будет полностью зависеть от милости Гитлера. В случае германской угрозы Польша будет просто вынуждена принять помощь от других великих держав, если она конечно хочет защитить свою независимость.

В разговоре с Литвиновым Гжибовский попытался увести разговор от враждебных заявлений Польши по адресу СССР, но нарком не позволил ему.

Польская политика, подогревая алчность Гитлера к территориальным захватам, заключала в себе опасность, отметил Литвинов. А что касалось польского нейтралитета, то со времен мюнхенского кризиса его было что-то незаметно.

— Польша может обратиться к Советскому Союзу, — ответил Гжибовский, — когда в этом назреет необходимость.

— Только не тяните с этим слишком долго, — предупредил Литвинов.[8] Это был хороший совет. 11 апреля Гитлер одобрил новую военную операцию — «Белый план» — по изоляции Польши и развала ее вооруженных сил. Гитлер еще не решил окончательно с военными действиями, но если бы Польша отказалась от требуемых от нее уступок, он намеревался сокрушить ее.

С требованием британского общественного мнения и оппозиции об улучшении отношений с Советским Союзом было трудно не соглашаться,

«Я согласен с этим, — вторил ему Кадоган. — Лично я рассматриваю сотрудничество с Советами скорее как препятствие, нежели преимущество. И я бы прежде спросил их, что они могут предложить конкретно, и указал бы им, что уроки «морализаторства» нам не нужны». Галифакс тоже соглашался, но с оговорками: «конечно мы сможем, если захотим — не слишком увеличивая при этом общего количества зла, — удержать их в нашем кругу...».[9]

3

Именно в то время, когда британцы отвергли идею визита Литвинова в Лондон, началось дипломатическое оживление в Париже. В начале апреля французское правительство наконец очнулось от своего оцепенения в отношении Советского Союза. 2 апреля Пайяр послал очередное предупреждение из посольства в Москве. Если Франция проигнорирует Советский Союз, то сделает она это себе на беду. Он сообщал о саркастическом замечании Литвинова в разговоре с Сидсом, что изоляционистская политика может в конечном итоге оказаться наилучшей для Советского Союза. Пайяр понимал, что такие высказывания имели целью прежде всего возбудить англо-французский[10]

Явились ли причиной того предупреждение Пайяра или нарастание общеевропейского кризиса, но французский кабинет, похоже, наконец, принудил Бонне встретиться с Сурицем и обсудить возможности сотрудничества. 5 апреля Бонне осведомился, насколько заинтересован СССР в поддержке Польши и Румынии в случае нацистской агрессии, обратившись даже к выдержкам из речи Сталина от 10 марта о советской поддержке жертв агрессии. Бонне не сказал ничего конкретного о французских намерениях, отмечал Суриц, но одно было ясно: он хотел, чтобы Москва приняла на себя обязательства по ведению войны на востоке, а также возможно и главный удар Германии. Бонне сообщил, что французское правительство может в течение нескольких дней подготовить предложения, касающиеся мер по поддержанию безопасности в восточной Европе. Суриц невысоко оценивал эту встречу, рассматривая ее просто как попытку Бонне создать впечатление, что он проводит консультации с советским правительством. Естественно, что отчет Бонне об этой встрече несколько отличался; главный упор в нем делался на те меры, которые должен был предпринять Советский Союз, и совсем мало внимания обращалось на то, что готова сделать в поддержку Польши и Румынии сама Франция.[11]

Бонне предложил Сурицу нанести ответный визит на Кэ д`Орсе 7 апреля — в тот самый день, когда итальянские армии вторглись в Албанию, — где опять выразил мнение о необходимости франко-советского сотрудничества в поддержке Польши и Румынии. Ответ Сурица был краток: он отметил в основном трудность оказания помощи стране, которая сама ее не хочет. Тем не менее посол пообещал передать все пожелания Бонне в Москву. Суриц сообщал также. о своей более ранней по времени встрече с Даладье, резко осудившим политику Польши,[12]

Литвинов в должном порядке сообщил Сталину о послании Бонне, присовокупив уничтожающую характеристику французской политики: «Бонне является наиболее последовательным и непреклонным сторонником так называемой мюнхенской политики. Я полагаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого бы то ни было вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого нападения на саму Францию или близлежащие Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу. Он несомненно поощрял Бека в его антисоветской позиции и вряд ли сочувствует даже тем заявлениям, которые делал Чемберлен в отношении Польши. К сожалению, с ним приходится иметь дело как с министром иностранных дел, но необходимо всегда иметь в виду, что наши ответы и предложения он будет пытаться использовать в подкрепление своего тезиса о невозможности сотрудничества с нами и изменения мюнхенской политики. В таком же духе он использует и неполучение ответа от нас».

Поэтому Литвинов предлагал и просил одобрить то, что должно было стать советским ответом Бонне. А именно: что советское правительство предлагало созвать шестистороннюю конференцию и соглашалось на британские предложения о четырехсторонней декларации. Хотя Польша и Румыния не просили о советской помощи, и несмотря на то, что не имело договорных обязательств по отношению к этим[13].

Далее Литвинов в надлежащем порядке поручил Сурицу передать этот ответ Бонне. Причем тон его инструкций никак не соответствует тону телеграмм Сурица, в которых указывается, что Бонне постоянно торопит его с ответом на свои предложения о переговорах. Он звонил мне накануне и сегодня пригласил для беседы. «Застал я его в состоянии полной прострации», сообщал Суриц. Он показал мне кучу телеграмм из самых разных мест, в которых говорилось об ухудшении ситуации: в Италии под ружье поставлено 2 млн человек; германским войскам отдан приказ двигаться к польской границе; французский флот объявил мобилизацию. Война могла разразиться в любой день. Бонне ожидает нашего ответа с нетерпением, сообщал Суриц: вчера он отослал Пайяру инструкции по этому поводу. Он хочет, чтобы дискуссии начались немедленно и готов подписать трехстороннюю декларацию без Польши.[14]

Суриц посылал ежедневные отчеты о встречах с Бонне или о политической ситуации во Франции. «Последние недели я не могу пожаловаться на отсутствие контакта с французским правительством, — писал он, — создалось даже такое своеобразное положение, что этот «контакт» начинает уже нас тяготить. Бонне решительно меня одолевает своими преследованиями и чуть не ежедневными встречами». Сначала Суриц сам думал, что все это было представлением, чтобы создать впечатление постоянных контактов и консультаций, с целью обмануть общественное мнение, но в последнюю неделю ситуация изменилась. «Бонне впервые, как мне кажется, наконец, понял, что его политика подвела страну к краю пропасти, а его самого (что для него, вероятно, важнее) — к политическому банкротству».

Суриц сообщал, что предвоенные настроения нарастали в Париже буквально с каждым днем. Все были убеждены, что войны не избежать и что воевать придется в гораздо худшей обстановке, чем была прошлой осенью. Сначала оккупация Праги, а потом вторжение в Албанию изменили настроения публики. «Сейчас уже не удается больше втирать очки». Французское общественное мнение развернулось на 180 градусов; атаки в прессе на СССР почти исчезли. Франция уже не была так мелочно требовательна в вопросах о советской помощи.

Пропала и былая французская самонадеянность, теперь французы готовы[15]

Это письмо Сурица несколько противоречит письму Литвинова с повторением все тех же опасений и выражением недоверия к Бонне и Галифаксу, которое тот написал Сталину 9 апреля. Нарком считал, что Бонне просто ищет предлога заявить, будто Советский Союз не готов действовать, как все время вещал об этом во время мюнхенского кризиса. Его готовность подписать трехстороннее соглашение ничего не значила; он прекрасно знал, что британцы никогда не пойдут на это, а возможно надеялся, что и Москва не пойдет на такое соглашение.[16]

Но как бы глубоко ни было личное недоверие Литвинова к британскому и французскому правительствам, когда обстоятельства требовали, он мог мыслить непредвзято. Возможно из-за писем Сурица, или трезво взвесив все обстоятельства, Литвинов выдвинул новое предложение — свое последнее, как оказалось — к французскому и британскому правительствам, направленное на кооперацию против нацистской Германии. Сарджент и Кадоган желали «раскрыть... советский блеф, потребовать детальной и конкретной схемы — до какой степени и каким образом они [Советы] готовы сотрудничать с другими правительствами». Вот Литвинов и решил поймать их на слове.

4

Началось с того, что Литвинов отчитал Майского за заявление, которое тот сделал на встрече с Галифаксом 11 апреля. Галифакс сообщил на ней, что британское правительство готово предоставить еще более твердые гарантии Греции и Румынии. Дискуссия касалась широкого круга вопросов, но Майский стоял на том, что единственный путь обуздать агрессию и гарантировать мир — создание широкой многосторонней коалиции, а не двухсторонние или трехсторонние соглашения. Галифакс полагал, что британское правительство довольно быстро продвигается[17]

Двумя днями позже 13 апреля Литвинов довел до сведения Сталина, что Майскому следовало бы иметь «более сдержанную позицию» на своих встречах с британскими официальными лицами, и попросил одобрения на отправку телеграммы по этому поводу. Сталин согласился; очевидно именно потому, что Литвинов критиковал Майского за недооценку полезности двух- или трехсторонних соглашений. «Считаем также неуместной Вашу критику английской политики. Вам следует руководствоваться нашими прямыми указаниями, а не статьями из нашей печати, которая может себе позволить больше, чем официальный советский представитель». Получив такое одобрение, Литвинов поручил Майскому довести до сведения Галифакса, что советское правительство вовсе не равнодушно к судьбе Румынии и желало бы знать, как англичане и их союзники планируют оказывать Румынии помощь. «Мы готовы, — заявил Литвинов, — принять участие в такой помощи».[18]

В тот же день британское правительство объявило о гарантиях для Румынии и Греции; французы сделали то же самое. А в конце марта британское правительство уже заявляло о своем намерении удвоить число резерва. Через неделю после объявления англо-французских гарантий Румынии и Греции было создано британское министерство военных поставок, а еще через шесть дней в палату общин был внесен законопроект о всеобщей воинской повинности. Казалось, что Британия и Франция наконец решились ужесточить свои позиции; но все эти меры были рассчитаны на длительные сроки. Требовалось время, чтобы ощутить их результаты. Кроме того, одно дело заявить[19] Чемберлен был твердо настроен против союза с русскими, Галифакс мало в чем уступал ему, поддерживаемый Кадоганом и Сарджентом. Вот как Чемберлен писал об этом своей сестре Иде:

«Отнюдь не легко выдерживать перекрестную травлю от оппозиционеров всех мастей в парламенте, но хуже всего Уинстон; он звонит почти каждый час. Полагаю, он приготовил какие-то ужасающие обличения, с которыми ему не терпится выступить. Я понимаю, что у нас полно безрассудных храбрецов, которые готовы ввергнуть нас в войну прямо сегодня, но кто-то должен противостоять им, пока это не стало на самом деле неизбежно».

Затем Чемберлен обращается к своей встрече с Беком и их дискуссии о Советском Союзе:

«Признаю, я очень во многом согласен с ним, ибо рассматриваю Россию как весьма ненадежного друга, обладающего весьма скромными возможностями для активной помощи, но огромной способностью раздражать других. К несчастью, нам приходится противостоять почти истеричным настроениям оппозиции, подстрекаемой Ллойдом Джорджем, который несокрушимо верит, что именно Россия — ключ к нашему спасению...».[20]

13 апреля Форин офис телеграфировал своему послу в Турции, сообщая, что «у правительства Его Величества нет намерений заключать двухстороннее соглашение о взаимной помощи с советским правительством».[21] Заверения же Галифакса Майскому, например, 6 апреля, о желании сотрудничать с Советским Союзом, являются отражением его личных взглядов, но никак не отражают настроений премьер-министра и даже официальной позиции Форин офиса. Советские подозрения — если не относительно Галифакса, то относительно Чемберлена — вполне оправдывались.

На следующий день, 14 апреля, британское правительство предложило Советскому Союзу предоставить в одностороннем порядке гарантии Польше и Румынии. Это и был британский путь сближения с Советами, не делая к этому никаких реальных шагов.[22] Тем не менее Майский в разговоре с Галифаксом, как отмечал последний, был настроен весьма позитивно в отношении британских предложений и проинформировал министра о советской позиции относительно Румынии. Галифакс с нетерпением ждал ответа и просил, чтоб с ним не тянули. В своем докладе в Москву Майский упомянул о встрече с Ванситтартом, уже после того, как побывал у Галифакса. Ванситтарт подтверждал, что новые инструкции для Сидса с предложениями об односторонних советских гарантиях демонстрировали, что англо-советские отношения входят в «новую фазу» консультаций о реальном сотрудничестве.[23] Литвинов конечно не мог быть уверен, что все это на самом деле так, но ему хотелось в это верить.

14 апреля французы, без предварительных консультаций с Лондоном, также обратились с инициативами к Советскому Союзу. Это было совершенно ново для их политики; они не предпринимали ничего подобного со времен Барту. Бонне вручил Сурицу общие положения о предполагавшемся франко-советском пакте, по которому каждая сторона брала на себя обязательства помогать другой стороне, если та вступит в войну с Германией, чтобы помочь Польше или Румынии. Характерно, что первый проект этого договора предусматривал только помощь Советского Союза Франции, о помощи Франции Советскому Союзу даже не упоминалось. Отчет Сурица об этой встрече выдержан в довольно саркастических тонах, но в нем нет ни слова о столь обычном для Бонне пренебрежении к соображениям собеседника. Бонне просто требовал от Сурица четко обозначить свою позицию; Суриц, естественно, сказал только, что у советского правительства могут возникнуть контрпредложения.[24]

15 апреля Сидс встретился с Литвиновым, чтобы обсудить британские предложения. Сидс пишет, что Литвинов оказал ему «вполне дружественный» прием, но наркому не нравилась идея односторонней декларации, которая обязывала только СССР и никого больше. Литвинов же представил это в своем отчете несколько иначе, заявляя, что не услышал в предложениях посла ничего о конкретных мерах помощи Румынии, которые предусматривала бы Британия со своей[25]

На следующий день Литвинов опять встретился с Сидсом по тому же поводу, но на этот раз он был более резок. Он хотел знать, как далеко были готовы зайти другие гаранты, и что точно требовалось от советского правительства. Еще он хотел знать, что в этих условиях предполагалось делать Польше и Румынии. Насколько понимал Литвинов, эти двое «подзащитных» вполне могли договориться с Берлином и оставить гарантов в дураках. Может быть британскому правительству известно нечто такое, о чем не знаем мы, сказал Литвинов, поэтому мы тоже хотим иметь полную информацию, перед тем как выступить с каким-либо публичным заявлением. Пайяр высказался об этом прямо: Советский Союз не желает таскать из огня англо-французские каштаны и не хочет, чтобы его оставили один на один с Германией. В Париже Бонне сообщил Сурицу, что британское предложение застало его врасплох, хотя французское правительство и поддерживало его.[26]

Литвинов не сказал Сидсу, что советское правительство готовит ответные предложения французскому и британскому, о которых очевидно знал Суриц, когда встречался с Бонне 15 апреля. Именно в этот день Литвинов направил Сталину предложение о трехстороннем альянсе с Францией и Британией. Теперь у нас есть британские и французские предложения, говорил Литвинов; может быть, англичане посредством французов пытаются прощупать нас. В любом случае, британское и французское правительства начали раскрывать свои карты. «Если мы хотим от них чего-либо добиться, — говорил Литвинов, — мы также должны понемногу раскрывать и свои желания. Не приходится ожидать, чтобы другая сторона предлагала нам как раз то, чего мы хотим». Полагая, что советское правительство тоже заинтересовано в сотрудничестве с Францией и Британией, Литвинов предлагал программу-минимум, состоящую из четырех пунктов. Кратко ее можно суммировать так: взаимная помощь в случае агрессии против любой их трех подписывающихся сторон; поддержка всем государствам, имеющим общие границы с СССР, включая страны Прибалтики и Финляндию; срочное заключение соглашения о конкретных формах[27]

На следующий день Литвинов обсуждал свой план трехстороннего соглашения с Францией и Британией у Сталина. В результате, 17 апреля послу Сидсу было вручено предложение, состоявшее из восьми пунктов. Литвинов разъяснил, что советский план явился разработкой предложений Бонне, но включает и британскую идею о гарантиях для Польши и Румынии.[28]

Сарджент и Кадоган предполагали, что Литвинов выдвинет свои, встречные предложения, и не ошиблись. Форин офис пребывал в замешательстве; Кадоган считал, что советские предложения «в высшей степени неприемлемы»; они дают «слишком мало в смысле безопасности», но будут способствовать отчуждению наших друзей и провоцировать наших противников. Британское правительство попросило Советы сделать одностороннее заявление о гарантиях «скорее с целью успокоить наших левых, чем получить какое-то весомое преимущество в военном смысле», отмечал Кадоган. «Вообще же сотрудничество с советским правительством может быть уместно в силу его желательности, но его следует допустить в такой форме, когда оно может быть признано наиболее целесообразным». Еще Кадоган вынужден был признать, что советские предложения ставят правительство Его Величества в трудное положение:

«...Весьма сложно отказаться от этих советских предложений. У нас уже сложилось мнение, что Советы только кормят нас проповедями о «коллективной безопасности», но не делают никаких практических предложений. Теперь они сделали, и будут иметь возможность упрекнуть нас, что мы не приняли их. Но больше всего будет упреков от наших же собственных левых... Кроме того, существует риск — хотя, я думаю, лишь в отдаленной перспективе, — что если мы не примем их предложений, Советы могут заключить что-то вроде соглашения "о ненападении" с германским правительством».

И все же Кадоган рекомендовал, чтобы предложения Литвинова были отвергнуты; что и было сделано, даже «с надменностью», как скажет позже французский посол Корбен.[29] Во время отклонения предложений[30]

Как и опасались британцы, французы проявляли все больший интерес к соглашению. Бонне «просил меня передать вам, — телеграфировал Суриц Литвинову 18 апреля, — что «первое впечатление у него сложилось очень благоприятное» и он должен признать, что наш проект «в высшей степени интересен».[31] Но потом начались подводные течения, как почти всегда случалось в делах Бонне с советским правительством, не в последнюю очередь обязанные своим появлением опасениям англичан, что французы с чрезмерной готовностью откликнулись на предложения Литвинова. Между французами и англичанами начался активный обмен мнениями, посвященный этому вопросу. Леже сообщал Фиппсу, что на первых порах Бонне склонялся к мысли, будто советские предложения касаются слишком широкого круга проблем и слишком обременительны. Но сам Леже считал, что они «вызвали возражения, которых вполне стоило ожидать», и могут служить только основой для соглашения: «Он чувствовал, что как только Франция и Британия выдвинут конкретные требования к России, они должны быть готовы, что и к ним будут в той или иной форме выдвинуты ответные требования...».[32] Бонне встретился с Сурицем 22 апреля. У нас возникли некоторые проблемы с советскими предложениями, сказал Бонне, французскому правительству не нравится идея гарантий странам Прибалтики, потому что в ответ не предусматривается советских гарантий Голландии, Бельгии и Швейцарии. Бонне просто забрасывал крючок. А в общем он сказал Сурицу,[33]

Французы пытались убедить англичан отказаться от своего упорного неприятия альянса с Советами, но тщетно. Бонне вручил Фиппсу французский ответ на предложения Литвинова: в нем говорилось, что советская озабоченность взаимной уравновешенностью обязательств является вполне понятным условием и этому до определенной меры следует пойти навстречу. Публичных ссылок на конкретные страны, в особенности на Польшу, следует избегать; в соглашении должно говориться «об общих и взаимных обязательствах по взаимной помощи между тремя данными правительствами, без упоминания какой-либо другой страны». Поэтому и «формула, предлагаемая советскому правительству, должна быть изложена в выражениях достаточно общих, без указаний на конкретные страны, и в то же время достаточно четкой, обусловливающей применение наиболее решительных в данных условиях мер». Больше того, французское правительство не собиралось поддерживать британское предложение советскому правительству об односторонней декларации по поводу помощи другим странам, поскольку оно было просто неприемлемо для Москвы. Тем не менее, обязывая Советский Союз прийти на помощь Франции и Британии, в случае, даже если война возникнет как следствие их действий, французское предложение все же требовало от Советов сохранять status quo в центральной и восточной Европе (курсив автора) и не налагало никаких обязательств на французское и британское правительства, то есть, помогать Советскому Союзу, если тому придется действовать в сходных обстоятельствах. Другими словами, французам и британцам предоставлялось право решать вопрос о войне и мире, а Советскому Союзу предоставлялось право тащиться вместе с ними в упряжке. Бонне вручил французские предложения о трехстороннем соглашении Сурицу 25 апреля.[34]

Британцы считали, что французы зашли слишком далеко; русские так не считали. Чемберлену «вообще не правилось» французское предложение; так же как и Галифаксу с Кадоганом. Повторялась старая история: Польша не пойдет ни на какое сотрудничество с Советским Союзом.[35] Британский посол в Варшаве Кеннард предупреждал, что давление на Польшу способно только ухудшить положение. Как только Советский Союз станет полноправным членом антигерманской коалиции,настоял на том, чтобы пресса и Би-Би-Си держали себя в рамках?» (подчеркнуто в оригинале). Кадоган считал, что «помочь могло бы» доведение письма Кеннарда до сведения Чемберлена.[36] Коллье, глава северного департамента, говоря в другом контексте (о Румынии) колко заметил: «если Гитлер решит действовать немедленно, он всегда может найти предлог, не затрагивающий Россию!».[37]

Коллье был одним из приверженцев Ванситтарта и время от времени довольно смело критиковал правительство. В своем резком комментарии о протоколах комитета по внешней политике, составленного из министров кабинета, занимавших ключевые посты, он отмечал, что «если почитать между их строк», особенно высказывания Чемберлена, то «трудно избавиться от ощущения, что настоящий мотив поведения кабинета — желание заручиться поддержкой русских и в то же время оставить руки свободными, чтобы при случае указать Германии путь экспансии на восток, за счет России. Глава центрального департамента, Стрэнг, был не согласен с этим мнением; Кадоган, верный своим всегдашним воззрениям, хранил молчание. Коллье предупреждал, что «русские не настолько наивны, чтобы ни в чем не заподозрить нас, и я надеюсь, что сами мы тоже не окажемся настолько наивными, чтобы верить, что сможем действовать на два фронта». Советскую поддержку стоило иметь на своей стороне, каковы бы ни были издержки с этим связанные, и мы «не должны останавливаться перед тем, чтобы заплатить эту очевидную цену — дать русским, в обмен на обещание их помощи, уверенность, что мы не бросим их в одиночестве перед лицом германской экспансии». Меньшее по отношению к ним было бы не только бессовестно, а и обречено на провал.[38]

Шокирующее, но правдивое заявление. Хорошо, что его не увидел Литвинов, хотя он и так не нуждался в подтверждении того, что Чемберлену и Бонне не стоит слишком доверять. Литвинов считал предложение Бонне от 25 апреля «издевательским», но все же хотел послушать, что еще скажут Лондон и Париж. С нетерпением ожидая[39] И где же был британский ответ? спрашивал Литвинов. Должен ли Советский Союз считать, что британское правительство отменяет свой призыв об односторонней декларации в пользу французского трехстороннего соглашения?[40]

25 апреля Бонне заявил Сурицу, что высказанное ранее французское предложение было лишь «официозным» и, собственно, его личным «сюгжесион». Из этого следует заключить, сообщал Суриц Литвинову, что британцы не согласны с «предложениями» Бонне.[41] И это было еще мягко сказано. На следующий день Бонне позвонил Сурицу и попросил еще раз встретиться с ним.

— Получили вы что-нибудь из Москвы в ответ на мои предложения? — спросил Бонне.

— Я ответил отрицательно, — сообщал Суриц.

Бонне напомнил, что «находится все время в переговорах с англичанами, но что до сих пор еще не добился согласования». Потом он попытался выведать, что думает сам Суриц по поводу его предложений о трехстороннем соглашении. Советский посол сдержанно заметил, что там не все согласовано в смысле взаимных обязательств. Не придав этому особого значения, Бонне обвинил во всем Леже и сказал, что он хоть сейчас готов изменить формулировки, чтобы исправить огрехи.[42] В ситуации, когда Европа стояла на пороге войны, такая дипломатия представлялась, мягко говоря, легкомысленной. 28 апреля Гитлер добавил напряженности в обстановку, денонсировав в рейхстаге, германском законодательном органе, польско-германский пакт о ненападении от 1934 года и англо-германское соглашение об ограничении военно-морских сил, заключенное в 1935 году.

28 апреля Литвинов писал Сталину, что первоначальное предложение Бонне лишено даже претензии на взвешенность, но все же не отрицал в нем некоторых положительных моментов. Предложение[43]

29 апреля Галифакс уведомил Майского, что англичане были «слишком заняты», чтобы рассмотреть «вполне логичные и конструктивные» предложения Литвинова. Это заявление не было отговоркой, это была чистая ложь; ведь Литвинов знал, что Бонне говорил Сурицу о своих постоянных контактах с англичанами по этому вопросу. Галифакс также заверил Майского, что британское правительство не оставит Советский Союз в беде, если тот окажет содействие жертвам агрессии в Восточной Европе. Это могло быть вполне искренним, по крайней мере в разумении Галифакса, но отнюдь не все в это верили; даже Коллье в Форин офисе. В то же самое время Бонне сообщил британскому послу в Париже, что французы будут солидарны с британской позицией об односторонних гарантиях, если Британии удастся привлечь на свою сторону в этом вопросе Советский Союз — в чем Бонне сомневался.[44] Это ознаменовало собой конец двухнедельной игры Бонне в независимую внешнюю политику с Советским Союзом.

«Наши переговоры с другими странами идут не так уж плохо», — писал Чемберлен своей сестре Хильде 29 апреля:

«Наша главная проблема — Россия. Признаюсь, что я испытываю к ней глубокое недоверие. Я не могу поверить, что она ставит перед собой те же цели, что и мы, или испытывает какую-либо симпатию к демократии как таковой. Она боится Германии с Японией и была бы рада, если бы в схватку с ними вступили другие. Вполне возможно, что она отлично сознает свою военную слабость и не желает ввязываться в конфликт, пока это в ее силах. Поэтому ее усилия направлены на то, чтобы подстрекать к схватке других, а самой отделываться только расплывчатыми обещаниями какой-то помощи. К счастью, к ней относятся с большим подозрением все, кроме нашей слабоумной оппозиции, и дело обстоит таким образом, что теперь нам уже вполне ясно, что любое прямое сотрудничество с ней оказалось бы фатальным[45]

Именно эти перипетии и заставили советское правительство изменить свою позицию. 3 мая Литвинов послал Сталину отчет о британской политике: «Англичане не спешат с ответом». Они очевидно ждут советского ответа на предложения Бонне и готовы повторить свое предложение об односторонних гарантиях. Литвинов категорически отвергал как британские, так и французские предложения, рекомендуя четко и однозначно проинформировать англо-французов о советской позиции, чтобы они не питали на этот счет никаких иллюзий. Он хотел, чтобы его предложения были приняты в целом, но был готов рассмотреть возражения Бонне и вопрос о советских гарантиях Голландии, Бельгии и Швейцарии в обмен на соглашение о гарантиях для стран Прибалтики.

Литвинов готов был поторговаться и относительно своих первоначальных предложений, но ему не пришлось больше участвовать в переговорах. 3 мая его сменил на посту наркома Вячеслав Михайлович Молотов, второй человек в государстве после Сталина и председатель Совета народных комиссаров. В короткой телеграмме, разосланной в советские дипломатические представительства, говорилось только, что Литвинов был смещен из-за «серьезного конфликта» между ним и Молотовым, «возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР».[47] Отставка Литвинова вызвала на Западе волну предположений о том, что теперь Советский Союз вполне мог заняться улучшением отношений с Германией и вовсе отойти от коллективной безопасности.

Пайяр сообщал, что смещения Литвинова никто не ожидал, но — по крайней мере частично — связывал его с британской политикой проволочек в вопросе о советских предложениях трехстороннего альянса. Налитая до краев более ранними «выкрутасами» англо-французов чаша терпения советского правительства, наконец, переполнилась. Непосредственной причиной отставки, считал Пайяр, послужило последнее заявление Галифакса Майскому (от 29 апреля) о том, что британское правительство опять готово предложить Советам лишь декларацию об односторонних гарантиях, не принимая в расчет литвиновскогодля текущего момента (курсив в оригинале). Советское правительство, похоже, все еще сохраняло приверженность коллективной безопасности, но если теперь во внешнюю политику станет все больше вмешиваться Сталин, то она превратится в арену проявлений его пристрастий и эгоизма.[48]

Как бы в подтверждение предположений Пайяра, Молотов заверил французское и британское посольства, что советская внешняя политика останется неизменной, если, добавил он загадочно в разговоре с Сидсом, «не произойдет каких-либо изменений в международной обстановке и в позиции других держав».[49] Сидс так и остался при этом мнении, да и советские дипломаты уверяли своих западных коллег, что отставка Литвинова вовсе не означает изменений в политике. Позднее Майский сказал, что отставка была результатом личной ссоры между Литвиновым и Сталиным.[50] И все-таки имеющихся свидетельств недостаточно для вполне однозначного вывода о причинах увольнения Литвинова; нам все еще приходится полагаться на мнения современников. Документы, опубликованные в Советском Союзе все же создают впечатление, что Литвинов до конца был приверженцем переговоров и компромисса с нестоящими никакого доверия правительствами Франции и Британии. Но Сталин, видимо, в конце концов потерял терпение и сделал ставку на непримиримость Молотова.

5

Из французского посольства в Москве неоднократно приходили предупреждения об опасности советско-германского сближения. Читателя может заинтересовать — основывались ли эти предупреждения на каких-либо конкретных фактах. Сохранялась ли дипломатическая активность

Что касается германо-советских отношений, то посол Мерекалов сообщал в начале марта из Берлина, что будучи приглашен на завтрак для дипломатического корпуса, удостоился встречи с самим Гитлером. Короткая беседа между Мерекаловым и Гитлером была скорее жестом вежливости, хотя посол и не упустил возможности пожаловаться на враждебность прессы. На самом деле Литвинов считал, что в германской и итальянской прессе даже убавилось язвительности в отношении СССР. «Германия сама не прочь использовать, — отмечал Литвинов, — советский козырь в своей игре с Англией и Францией, но не решается на соответственные политические жесты, которые она хочет заменить, если возможно, экономическим сближением. Кстати, фашистская Германия никогда не переставала интересоваться нашим сырьем и своим экспортом в СССР».[53] Месяцем позже Литвинов писал Мерекалову о политической ситуации: «Я ничего не могу сообщить сверх того, что Вам известно из газет, — не из немецких, конечно, а из французских, английских и советских». Гитлер, казалось, был несколько сконфужен британской декларацией относительно Польши. И, наконец, Литвинов отмечал «загадочные передвижения» германского посла Шуленбурга между Москвой и Берлином.[54] На следующий день Литвинов послал[55]

Некоторые историки придают большое значение последовавшей встрече между Мерекаловым и госсекретарем германского министерства иностранных дел Эрнстом Вайцзеккером 17 апреля, именно в тот день, когда Литвинов окончательно оформил свои предложения об альянсе с Францией и Британией. Эта встреча рассматривается, основываясь на отчете Вайцзеккера, как своего рода взаимное раскрытие СССР и Германии, которое в итоге и привело к подписанию в августе 1939 года нацистско-советского пакта о ненападении. Публиковавшиеся в 1990—92 гг. советские документы однако свидетельствуют, что не было никакого политического раскрытия, посол просто выполнял указание Литвинова потребовать остановки германского вмешательства, не позволявшее «Шкоде» выполнять советские заказы. Мерекалов не сообщает об обмене какими-либо политическими мнениями, если не считать того, что он выразил надежду Советского Союза на то, что с угрозой войны будет покончено. Согласно собственному отчету, Мерекалов все же задал в ходе беседы несколько вопросов Вайцзеккеру о франко-германских и германо-польских отношениях. Еще Мерекалов выразил сожаление о нападках на Советский Союз в германской прессе, отметив, что «эти выпады ничуть не ослабели и не создают впечатления об изменении линии герм[анской] прессы». В ответ «В[айцзеккер] разводит руками и вздыхает». Потом Мерекалов спросил, какими видит Вайцзеккер германо-советские отношения в будущем. Госсекретарь пошутил насчет того, как плохи они были, потом сказал, что их улучшению препятствовали «идеологические» факторы, но он надеется по крайней мере на развитие экономических отношений. В отчете Вайцзеккера об этой встрече, на которую в основном и опираются историки, указывается, что Мерекалов вполне недвусмысленно заявил о желании улучшить политические отношения. Вполне возможно, что отчет Вайцзеккера более объективен, а Мерекалов просто скрыл свои политические намерения; но если даже и так, значит он действовал не по инструкциям Литвинова.[56]

Французское и британское правительства наверняка сожалели об уходе Литвинова. Его преемник, Молотов, был человеком совершенно другого сорта — безжалостный, хладнокровный сукин сын, по-собачьи преданный опричник, который следовал сталинским указаниям до последней буквы. Молотов был вторым по могуществу человеком в СССР. Начав карьеру с неприметной бюрократической должности, он стал, по словам Ленина, «товарищем, заполняющим кабинет». В отличие от Литвинова Молотов не бывал за пределами Советского Союза, не говорил на иностранных языках. И там, где Литвинов старался держаться подальше от политических мероприятий партии, Молотов, как сталинский приспешник, находился в самой их гуще. Вот уж кто на самом деле был по горло в крови репрессий; бывало, что он сам подписывал смертные приговоры жертвам, зачастую собственным коллегам. И даже в старости Молотова едва ли мучили угрызения совести. Не было секретом, что Молотов и Литвинов очень не нравились друг другу. «Да, да, — вспоминал Молотов, — Литвинов только случайно жив остался».[57] По словам Черчилля, который познакомился с Молотовым во время войны:

«Он жил и преуспевал в обществе, где беспрестанно плетущаяся интрига сопровождалась постоянной угрозой персональной ликвидации. Его похожая на пушечное ядро голова, черные усы, пронизывающие глаза, грубо вырубленное лицо, изощренность в разговоре и невозмутимая манера вести себя вполне соответствовали его качествам и навыкам. Он лучше всех других подходил на должность проводника и инструмента политики этой непостижимой машины... Я никогда не видел человеческого существа, которое бы можно было с большим основанием назвать современным роботом. И несмотря на все это он был вполне разумным, даже не лишенным некоторого лоска дипломатом».[58]

4 мая, как и предчувствовал Литвинов, британцы возобновили свое предложение об односторонних гарантиях. Однако то, что последовало за этим было вовсе не так предсказуемо. Потемкин отправился в Анкару, чтобы продолжить переговоры об улучшении отношений с Турцией — важным союзником Советов в предвоенные годы, — которые начались в то же самое время, что и переговоры с[59]

Прислушалось ли советское правительство к советам Исмета? Пайяр телеграфировал в Париж, что судьба французских предложений складывается, мягко говоря, неудачно, «...и это в то время, когда нам крайне необходимо привлечь СССР на свою сторону, связать его хотя бы словом, вместо того чтобы давать ему новые поводы замыкаться в себе...».[60] 8 мая Сидс отправился на встречу с Молотовым, чтобы представить ему британские предложения. Молотов был вежлив, но настроен скептически, когда интересовался готовностью англичан к штабным переговорам и военному соглашению. И еще Молотов был несколько обескуражен несовпадением французских и британских позиций — он хотел бы понять, в чем тут дело. У Сидса не было ясного ответа на этот вопрос. Затем последовали уже привычные и как всегда непростые вопросы о позиции Польши. Сидс отделался[62] Для обсуждения некоторых из этих вопросов Молотов встретился с Пайяром 11 мая, но на этой встрече он уже больше подчеркивал важность реального сотрудничества в противовес бесполезным бумажным заявлениям.[63]

Молотов требовал информации от своих послов и от Потемкина, который, возвратившись из Анкары, отправился с визитом в Бухарест, Софию и Варшаву. Потемкин отвечал из Варшавы 10 мая: «Без участия СССР Франция и Англия не могут обеспечить действительную помощь Польше и Румынии против Германии». Он, по сути дела повторял заявления Исмета Вейгану о том, что Франция не выдержит войны против Германии без помощи Советского Союза. Но «самым примечательным» было то, что Британия делала свои предложения, прося Советский Союз о помощи, но не желая при этом ничем поступаться в ответ, желая распоряжаться советской поддержкой лишь по собственному усмотрению и в собственных интересах, вовсе не принимая в расчет интересов России. Пусть даже так, спрашивал Потемкин, но «должны ли мы, однако, просто-напросто отклонить английское предложение?» И тут же отвечал, что условное принятие британских предложений сулило советскому правительству определенные выгоды: повышение международного престижа, возможность избежать прямого сотрудничества с Польшей и Румынией, меньшую связанность обязательствами, возможность действовать только, когда в действие вступят Франция и Британия. А указать на недостатки британского предложения мы могли бы уже в процессе его согласования, говорил Потемкин, и уже тогда постараться приблизить его к сути литвиновских предложений от 17 апреля. «Прошу учесть, — писал Потемкин (на случай, если Молотову не понравятся его советы),[64]

Потемкин мог не беспокоиться на этот счет, потому что примерно с теми же предложениями к Молотову обратился и Суриц. Он прошелся по всем недостаткам британских предложений, отмечая, что с Советским Союзом в них предпочитают обходиться как со «слепым спутником», которому отведена роль тащиться следом за французами и британцами, не в состоянии рассчитывать на их помощь, даже если обязательства, взятые на себя по договору, будут чреваты для него неприятными последствиями. Изложив все это, Суриц однако не советовал с ходу отметать британские предложения. Это могло бы послужить интересам Бонне и Чемберлена, давая им возможность свалить вину за срыв переговоров на Советский Союз и оправдать себя перед общественным мнением — которое, как отмечал Суриц, в целом поддерживает идею альянса с Советами. Короче говоря, Суриц рекомендовал принять последние предложения Бонне (от 29 апреля) как основу для дискуссии. Тогда Москва имела бы возможность, говорил Суриц, «перед всем миром декларировать нашу готовность помочь соседям, подвергшимся нападению, и положить конец всем сказкам о нашей якобы двойной игре с Германией». Мы продемонстрировали бы нашу гибкость, готовность идти на компромисс и принимать разумные контрпредложения. Приняв предложения Бонне за основу для обсуждения, мы привлечем на свою сторону подавляющее большинство французской общественности, и таким образом усилим давление на англичан, делая более сложной задачу Чемберлена изворачиваться перед парламентом.[65]

Майский не мог согласиться с коллегами. Он был против принятия британского предложения, хотя ни слова не сказал по поводу предложения Бонне. Он сообщал о беседе с Галифаксом 9 мая, в которой министр опять пытался рассеять страхи советского правительства, что Британия бросит их на произвол судьбы перед лицом Германии. Майского не убедили уверения Галифакса; декларация по-британски так и оставалась односторонним обязательством в том, что Советский Союз должен прийти на помощь Франции и Британии, если они окажутся втянутыми в военные действия, а вот тождественных действий с их стороны не предусматривалось. В конце концов Галифакс, соглашаясь с Майским, сказал: «Если, однако, нам эта[66] Может, это просто совпадение, что Оливер Харви, личный секретарь Галифакса, за шесть дней до того, как Майский отослал свою депешу Молотову, отметил в своем дневнике, что «"умиротворительство" опять поднимает свою отвратительную голову. Я уже не раз слышал намеки, что оно уже во всю маячит у нас за спиной в номере 10[*]. Впрочем, это вполне нормально, что и руководство "Times" опять берет душераздирающую пораженческую ноту — "Данциг не стоит новой войны..."».[67] В докладах Майского наряду с высказываниями Галифакса вскользь упоминается и о настроениях в Лондоне.

Таким образом, в начале мая у Молотова еще была возможность политического выбора, и он, казалось, колебался. 10 мая он телеграфировал Потемкину, что тот может задержаться в Варшаве, чтобы встретиться с польским министром иностранных дел Беком. «Главное для нас — узнать, как у Польши обстоят дела с Германией. Можете намекнуть, что в случае, если поляки захотят, то СССР может им помочь». По словам Потемкина, Бек признавал, что Польша не сможет выстоять против Германии без советской поддержки. Это ни для кого не было секретом, но странно было слышать такое откровение именно от Бека. «Со своей стороны, — отмечал Потемкин, — я подчеркнул, что СССР не отказал бы в помощи Польше, если бы она того пожелала».[68]

На следующий день 11 мая польский посол в Москве Гжибовский встретился с Молотовым, чтобы сообщить, что его правительство возражает против предложений Бонне о трехсторонних гарантиях для Польши. Кроме того, оно не собиралось участвовать в пакте о взаимной помощи вместе с СССР. Однако, желая оставить для себя лазейку, Гжибовский упомянул, что данные ему инструкции отвечают состоянию на данный момент и, может быть, в будущем эти проблемы предстанут в ином свете. «Вся беседа свидетельствовала о том, что Польша не хочет в данный момент связывать себя каким-либо соглашением с СССР или согласием на участие СССР в гарантировании Польши, но не исключает последнего на будущее».[69] Таким был ответ Польши на предложения Потемкина, сделанные в Варшаве.

А из Лондона приходили все новые вести от Майского о подъеме умиротворенческих настроений в Британии. Однако он сам же приходил к заключению, что общественное мнение было слишком враждебно к нацистам, чтобы оказался возможен возврат к мюнхенской политике, как бы ни желал того Чемберлен и какие бы маневры в этом направлении ни предпринимал. Если произойдет возврат к умиротворенчеству, то правительству возможно придется подать в отставку. 11 мая у Майского вновь была встреча с Галифаксом, который вновь убеждал принять британское предложение о советских односторонних гарантиях. Поднимались вопросы взаимной ответственности, гарантий и британских обязательств оказать помощь Советскому Союзу, но никакого определенного мнения выработано не было. Однако Майский отмечал готовность Галифакса избавиться от подозрений, взаимного недоверия и достичь соглашения. Кроме того, министр просил советское правительство разъяснить свои возражения в отношении британских инициатив.[70] Это и было сделано 10 и 11 мая в коммюнике ТАСС и последовавшей за ним передовой статье «Известий». Такой общественный отклик явился болезненной новостью для англичан, но вряд ли удивил французов.[71]

14 мая Молотов изложил официальную позицию советского правительства. Она вполне согласовалась со взглядами Майского и имела мало общего с мнениями Потемкина и Сурица. В качестве минимума Советы рассматривали трехсторонний пакт о взаимной помощи, гарантии государствам центральной и восточной Европы, включая страны Прибалтики и вполне конкретное военное соглашение. Когда[72]

Чтобы разъяснить советскую позицию Пайяру, с ним встретился Потемкин. «Англия хочет от нас все, — сказал Потемкин, — не давая нам никаких значительных гарантий взамен. Что, например, случится, если Германия атакует нас через Балтийские страны. Никакой поддержки от Англии мы не получим...» На вопрос о расхождениях между французскими и британскими предложениями Пайяр ответил, что французское правительство выдвинуло собственные предложения, полагая, что британские едва ли будут приняты. Бонне высказывался Сурицу в том же духе, настаивая, что сам он не отступал от своей идеи.[73] Британцы, естественно, были раздосадованы тем, что французы выступили с собственными предложениями. «Это шло вразрез с нашими взаимными договоренностями, — жаловался Сидс, — ...ведь очевидно, что когда выдвинуты два в чем-то расходящиеся предложения, только дурак (а русские отнюдь не дураки) не ухватится за более выгодное».[74]

Итак, советская сторона в лице Молотова имела в мае возможность выбрать два политических пути. Он склонялся к тому, который как бы позволял оставить в силе литвиновские предложения, но тем самым полностью отверг британскую концепцию. Но он игнорировал и предложения Бонне, хотя за основу можно было взять именно их, и уже в процессе трансформировать в нечто близкое по духу первоначальным предложениям Литвинова. Британцы были в оппозиции любой концепции, потому что обе предусматривали создание трехстороннего альянса. Главным препятствием оставался Чемберлен. Галифакс вел себя более гибко, но на него влияли Кадоган и Сарджент, которые выступали против альянса. Ченнон отмечал, что во время Дебатов в палате общин Чемберлен продемонстрировал «свое полное неприятие "болши" и вообще России»; альянс с Советами был «излюбленной схемой левой клики в Форин офисе». Стрэнг, глава центрального департамента, полагал, что Чемберлен противился альянсу из-за того, что это означало бы конец политики умиротворения; он[75] Премьер министр воспрял духом после смещения Литвинова и сам грозил скорее уйти в отставку, чем «подписать [какой-либо] договор с Советами». Даже Корбен склонен был объяснять «сдержанность» британского кабинета его антикоммунистической настроенностью.[76]

14 мая стало решающим днем в переговорах о формировании антинацистского альянса. Были и другие возможности договориться, но эта представляется наиболее реальной. И она была утрачена; из-за того, что тон в политике (по крайней мере в британской, хотя возможно в неменьшей степени и во французской) задавал антикоммунизм; из-за того, что советское правительство так и не смогло избавиться от глубокого недоверия, которое испытывало к Лондону и Парижу после Мюнхена и других провалов политики коллективной безопасности, происшедших по их вине. Может быть, единственным путем убедить Молотова и его коллег в доброй воле англо-французов была бы отставка Чемберлена, Даладье и Бонне. Но les intentions se jugent aux actes — дела говорят громче слов; и это было аксиомой, которую советское руководство постоянно применяло в оценке своих отношений с Британией и Францией. Отставки и новые лидеры, такие как Черчилль, Мандель и другие, могли бы изменить ситуацию. Но Черчилль пришел лишь много позже, а Мандель не пришел вообще.

Глава ПЯТАЯ

«Эти русские еще доставят нам хлопот»

1

Оппозиция Невилла Чемберлена альянсу с Советским Союзом была решающим фактором провала трехсторонних переговоров летом 1939 года и внесла немалый вклад в приближение Второй мировой войны. Причем его враждебность и недоверие к Советам сильнее всего проявлялись, когда он позволял себе расслабиться и рассуждал об этом наедине с собой. «Боюсь, что эти русские доставят нам еще немало хлопот», — писал он сестре Хильде 14 мая, в тот самый день, когда Молотов отверг британское предложение об односторонних гарантиях.

«Это какой-то странный способ вести переговоры. Ответить на наше резонное и вполне выдержанное по тону предложение публикацией тенденциозной и односторонней отповеди в своей прессе [10 и 11 мая]. Они не имеют ни малейшего понятия о традициях и менталитете других народов, не говоря уже о манерах, и тем самым играют на руку нашей оппозиции. А последние не желают видеть ничего, что не возвышало и не прославляло бы Россию; или, возможно, они прекрасно понимают, что если этот альянс, на который не стоит возлагать больших надежд, оттолкнет от нас Испанию и заставит ее сблизиться с державами Оси, то мы потеряем на Западе гораздо больше, чем когда-либо сможем приобрести на Востоке...».[1]

Вопрос об испанской враждебности обсуждался на заседании кабинета несколькими днями раньше. Это была уже франкистская Испания,[2] Мнения кабинета разделились таким образом: те, кто были против союза с Россией, старались преуменьшить опасности, которые сулил его провал; те, кто были за альянс, наоборот, указывали на бедственные последствия его провала; а так как вскоре эти бедствия стали реальностью, то никто уже не мог обвинить их в преувеличении. Даже после категоричного ответа Молотова Сидсу вечером 14 мая, отвергавшего односторонние гарантии, Сарджент сообщал Чатфилду, что Форин офис «все еще не желает принимать русское предложение о всеобъемлющем договоре и взаимных гарантиях». Они надеялись, что такого рода неуступчивостью смогут заставить советское руководство «выказать свои намерения в полном объеме». «Я прихожу к выводу, — записал Ченнон, — что теперь решено не бросаться в объятья к русскому медведю, а протянуть руку и с чувством пожать ему лапу».[3]

2

Французы были более готовы к альянсу с Советами. 15 мая Бонне порекомендовал Корбену надавить на англичан с целью, чтобы те побыстрее откликнулись на советскую увертюру и еще раз рассмотрели французское предложение от 29 апреля о создании трехстороннего альянса с ограниченной ответственностью.[4] Но как всегда, Бонне не так уж сильно настаивал. Выражения нетерпения чередовались у него с заверениями, что «само французское правительство было бы вполне удовлетворено британской формулой [соглашения], если бы удалось[5]

Бонне не умел быть правдивым даже наедине с собой. И в противовес мнению некоторых историков можно сказать, что французское правительство тоже не очень-то спешило возобновлять дипломатические инициативы. Бонне инструктировал Пайяра «занять заднее сиденье, а гонку пусть возглавляет сэр У. Сидс...».[6]

Позднее он признавался английскому послу, что хотя договор с Советским Союзом и был необходим, Лондону и Парижу все же следовало быть осторожными, чтобы не позволить советскому правительству «втянуть себя в войну». «Лучшая политика в отношении Советов — не создавать впечатления, что они нам так уж сильно нужны». Бонне посмеивался над министрами кабинета — Рейно и Манделем: «к несчастью, [французские] коммунисты — не единственные люди, подверженные советскому влиянию».[7] С Кэ д`Орсе вновь и вновь повторяли Наджиару, который в начале июня вернулся в Москву, что французское правительство не желало бы вылезать вперед. Вот если англичане не сумеют получить советского согласия, тогда французы и выступят со своими компромиссными предложениями.[8]

Уступчивость Бонне предоставляла британцам право играть ведущую роль в переговорах и позволяла Чемберлену затягивать их сколько ему вздумается. Кадоган вообще полагал, и это было вполне типично для настроений британского руководства, что французским предложениям о трехстороннем альянсе не стоит уделять большого внимания. Чемберлен, правда, предложил свежий подход, который и принялся проводить в жизнь Форин офис. «Мы конечно должны помнить, что Францию следует информировать, — отмечал Кадоган, — но нет нужды считать это нашей главной задачей.[9] С течением лета позиция стала менее оскорбительной, но все равно англичане продолжали действовать по собственному разумению, не считаясь с мнением и возражениями французов.

3

Галифакс послал Ванситтарта встретиться с Майским и убедить того, что советскому правительству лучше бы взять хоть ту половину каравая, которую ему предлагают, хотя на самом деле британцы предлагали значительно меньше. Ванситтарт высказал предположение, что если бы Советский Союз отказался от трехстороннего альянса и гарантий для прибалтийских стран, то британское правительство с готовностью пошло бы на штабные переговоры. По словам Майского он ответил Ванситтарту, что предложения Молотова от 14 мая (а именно: трехсторонний пакт о взаимной помощи, гарантии государствам Центральной и Восточной Европы, включая страны Прибалтики, и вполне конкретное военное соглашение) — это лишь минимум того, что хотела бы потребовать Москва, и что британское правительство может не надеяться на дальнейшие уступки со стороны СССР. Если верить отчету Ванситтарта, Майский был вовсе не так непреклонен, как излагал это в своем отчете; во всяком случае посол передал в Москву последние предложения англичан. В основном они сводились опять к односторонней советской декларации и в довольно общих словах выражали готовность «сообща договориться о том, что касается методов, которыми такая взаимная поддержка и помощь могли бы быть осуществлены, в случае необходимости, наиболее эффективно». Для советского правительства такие огороженные со всех сторон обязательства вовсе не выглядели как обязательства. По словам Майского, Ванситтарт упоминал и о некоем истинно новом предложении, которое предусматривало бы трехстороннее соглашение и включало бы наконец в область покрытия прибалтийские страны. Не случайно, что в своем отчете Ванситтарт и не называет новые британские предложения проектом альянса. Но Чемберлен не был готов к этому даже в завуалированной форме. В сущности, Ванситтарт предлагал то же самое, с чем Потемкин и Суриц уже обращались к Молотову: принять британские предложения за основу для обсуждения, а потом уже развить их. На прощание Майский сказал, что позитивного ответа из Москвы ждать не стоит.[10]

Предложение Молотова от 14 мая, сообщал Майский несколько позднее, поставило британское правительство в «очень трудное положение», потому что общественное мнение сильно склонялось в пользу[11]

Более разговорным языком в своем дневнике Майский писал, что у Британии есть возможность либо заключить альянс с Советским Союзом, либо потерпеть поражение в войне с Германией. Но Чемберлен все еще не мог психологически переварить идею альянса с Советами, «ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения "appeasement". Поэтому Чемберлен торгуется с нами, как цыган, и снова и снова пытается подсунуть нам испорченную лошадь вместо здоровой. Не выйдет! Но он все-таки не теряет надежды». Между прочим Майский удивляется тому, почему Ванситтарт позволил Чемберлену втянуть себя в эту игру. Несомненно здесь присутствовали соображения подвигнуть премьер-министра на более активную политику, но «формулу [Ванситтарта] мы не примем, и это только даст Чемберлену лишний аргумент против него же».[12] Оценки Майского были правильными, но будь советская политика более гибкой, и это могло бы привести к результатам, которые предсказывали Потемкин, Суриц и тот же Ванситтарт и главное — устранило бы возможность заключения нацистско-советского пакта.

Утром в пятницу 19 мая Майский проинформировал Вана, что британская формула остается неприемлемой. По словам Майского, Ванситтарт вовсе не был этим удивлен, только сказал, что хотел бы вновь попытаться найти приемлемую основу для соглашения.[13] Дебаты, которые должны были состояться в палате общин в тот же день, облегчили его задачу. Черчилль и Ллойд Джордж, в числе других, ругали правительство за неспособность заключить альянс с Советами.

«Я прошу правительство Его Величества затвердить в своих головах эти простые истины, — говорил Черчилль. — Без эффективного фронта на востоке не может быть никакой эффективной защиты наших интересов на западе, а никакого эффективного фронта на востоке не может быть без России». «Уже много месяцев, — высказывался Ллойд Джордж, — мы занимаемся тем, что смотрим в зубы этому могучему коню, который достается нам в подарок». Что будет дальше, почему продолжаются затяжки с ответами на советские предложения, почему не оказывается давление на Польшу, с целью вовлечь ее в кооперацию? Ченнон полагает, что Чемберлен нашел на все это достойный ответ. «А я все время смотрел на Майского, этого ухмыляющегося кота, который, сидя в посольской галерее, с таким зловещим и самодовольным видом перегнулся через перила (неужели мы хотим вложить нашу честь, нашу безопасность в эти обагренные кровью руки?)».[14]

А дареный конь все оставался дареным конем, потому что Польша оставалась вполне достаточным извинением за бездействие. Но с этим нужно было кончать, сказал Майский Корбену за день перед этими парламентскими дебатами. Хотя возражения Польши и прибалтийских стран были отнюдь не единственным, что не давало покоя британскому правительству. 20 мая Галифакс, на своем пути в Женеву, встретился с Бонне и Даладье. Министр сказал, что советские предложения зашли слишком далеко. Нам следует заботиться о том, чтобы не спровоцировать Германию, повторял Галифакс, а Красная армия не сможет поддержать Францию и Британию иначе, как вторгнувшись на территорию Польши и Румынии. В который раз право прохода становилось камнем преткновения перед соглашением. Одно дело прийти на помощь малым странам Восточной Европы, говорил Галифакс, и совсем другое — оказать прямую поддержку Советскому Союзу «в то время, когда половина британского населения возлагает ответственность за все трудности, которые мы испытываем на протяжении последних десяти лет, в такой же степени на Советы, как и на нацистов». Это привело бы к серьезным возмущениям в Британии, и Чемберлен должен принимать это обстоятельство в расчет. Может быть, сам того не ведая, Галифакс выразил именно то, чего от него так ждал премьер-министр, или он был плохо осведомлен о британском общественном мнении. 10 мая Майский сообщал о результатах последнего[16] Свои контраргументы, очень сходные с доводами Черчилля и Ллойда Джорджа, которые те высказали в палате общин днем раньше, выдвинул и Даладье. Гитлер опирался на разобщенность и слабость противников. Поэтому так важен был крепкий восточный фронт, поддерживаемый Советским Союзом, говорил Даладье: «Это вопрос, в котором большевизм к делу не относится». Но, к сожалению, таков уж был обычай Даладье — не успев вступить в бой, он тут же капитулировал и согласился поддержать формулу британского правительства, которую то предлагало советскому руководству.[17] Это даже несколько смешно, что Даладье вдруг посмотрел на дело столь трезво — ни в прошлом, ни в будущем он больше почти никогда так не поступал.

Чемберлен, весьма недовольный складывающейся ситуацией, писал Хильде:

«Пережил очень нелегкую неделю из-за этих русских, чьи методы ведения переговоров включают публикацию конфиденциальных документов и постоянный обмен информацией с оппозицией и Уинстоном. Хотел бы я в конце концов знать, с какого сорта людьми мы связались. Может быть, они на самом деле настолько просты и открыты, но я все не могу избавиться от подозрения, что больше всего они жаждут увидеть, как «капиталистические» державы разорвут друг друга в клочья, в то время как они будут стоять и смотреть. Похоже, что на следующей неделе придется принять роковое решение — вступить с ними в союз или закончить со всякими переговорами. Те, кто предлагают первое, говорят, что если мы не согласимся, то Россия быстро найдет взаимопонимание с Германией, что само по себе — довольно зловещий комментарий относительно надежности русских. Но даже те члены кабинета, которые еще недавно были твердыми противниками альянса, сейчас, похоже, изменили свое мнение на противоположное. В конце концов многое, я думаю, будет зависеть от Позиций Польши и Румынии. Но если дать русским почувствовать, что они одержали верх, последствия этого, полагаю, будут самые катастрофические».[18]

После остановки в Париже, Галифакс отправился в Женеву, где встретился с Майским. Министр еще раз попытался поколебать решимость[19]

Даже Чемберлен начал наконец уступать этому давлению. Как отмечал Кадоган, премьер-министр, «похоже, пришел к выводу, что советский принцип трехстороннего пакта просто необходимо принять, но пришел к этому с такой неохотой и очень озабочен последствиями, к которым это может привести...». Чемберлен «не оставлял ни одного камня не перевернутым», замечал тот же Кадоган, чтобы избежать военного конфликта из-за Данцига.[20] Но каковы бы ни были метафоры, каково бы ни было нежелание Кадогана и Майского «сжигать мосты», дело шло все к одному и тому же и лишь усиливало советское недоверие к британской политике.[21] Было не время разыгрывать несговорчивого истца перед важным потенциальным союзником. 22 мая Германия и Италия подписали «Пакт Стали», по которому оба правительства обязывались поддерживать друг друга в случае войны. На следующий день Гитлер собрал своих генералов, чтобы сказать им, что атакует Польшу при первой же возможности. И повторения чешской волокиты уже не будет.

25 мая британское правительство, с французским на буксире, предложило Советскому Союзу пакт об ограниченной взаимопомощи. Вступление его в силу зависело от согласия третьих стран, над которыми нависала угроза, и само оно было выдержано вполне в духе дискредитировавшей себя Лиги Наций. Чемберлен так объяснял своей сестре эту стратегию:

«Сейчас нахожусь в более оптимистичном расположении духа. Худшее для меня время и, пожалуй, единственное, когда я по-настоящему

С другой стороны, у меня были глубокие подозрения насчет советских целей и сомнения в том, что касалось военных возможностей Советов, даже если бы они честно хотели и намеревались нам помочь. Но еще хуже было чувство, что этот альянс обязательно станет основой для размежевания противоборствующих блоков и тем доводом, который весьма затруднит или сделает невозможными любые переговоры или дискуссии с приверженцами тоталитаризма. Единственным моим сторонником, на которого я мог рассчитывать, оказался Рэб Батлер, а он — не из самых влиятельных союзников.

В этих обстоятельствах я послал за Хорасом Вильсоном в надежде, что разговор с ним прольет хоть какой-то свет на сложившееся, и вот постепенно сложилась идея, которая и была впоследствии принята. По существу она дает русским то, чего они хотят, но по форме и изложению старается не создавать даже мысли об альянсе, заменяя его декларацией о наших намерениях [курсив в оригинале] в определенных обстоятельствах, с целью выполнить наши обязательства по Статье XVI [о коллективном отпоре агрессии] Договора [о создании Лиги Наций]. И это на самом деле блестящая идея, ибо она как бы учитывает интересы всех независимых и в то же время, привязывая весь вопрос к Статье XVI, мы придаем ему как бы временный характер. У меня нет сомнений, что буквально со дня на день в Статью XVI будут внесены поправки или его вообще отменят, и это даст нам возможность, если мы сильно этого захотим, пересмотреть наши отношения с Советами.

Как только я со всей отчетливостью усвоил это, ко мне сразу же вернулось самообладание, которое не покидает меня до сих пор. Остается, правда, еще дождаться, что скажут на все это русские, но я думаю у них просто не будет возможности отказаться».[22]

Общественное мнение тоже оставалось важным фактором в политических расчетах Лондона и Парижа. Совершенно независимо от забот Чемберлена с британской прессой и палатой общин, Бонне был тоже озабочен и отмечал: «Сейчас в общественном мнении Франции и Британии складывается такое мощное движение в защиту соглашения с СССР, и во всем мире, включая Францию, среди громадного количества людей, даже самых умеренных взглядов, так крепнет убежденность, что именно от этого зависят судьбы мира, что в случае провала переговоров необходимо любой ценой возложить вину за это на Советский Союз».[23] Это мнение разделял даже Сидс в Москве, и он открыто говорил Потемкину, что если переговоры не будут успешными, «то будет невозможно обвинить в этом» британское правительство.[24]

Чемберлен думал, что его трюк с Лигой Наций сработает и тогда советскому правительству будет трудно отказаться от предложенного. Но Молотов, которого можно назвать кем угодно, только не дураком, мгновенно раскусил стратегию премьер-министра: она стремилась свести значение предполагаемого альянса к «клочку бумаги». С этим же нечаянно соглашался и Ченнон: «...наши новые обязательства не значат ничего... этот альянс [основанный на Женевских соглашениях] настолько непрочен, нереалистичен и лишен какой-либо практической ценности, что способен вызвать у нацистов только усмешку».

На довольно бурной встрече с Пайяром и Сидсом 27 мая Молотов обвинил французское и британское правительства, ни много ни мало, в предательстве. И кто, прочитав приведенные выше признания Чемберлена сестре, рискнет сказать, что комиссар был не прав? В англо-французских предложениях не содержится никакого плана мероприятий, говорил Молотов, по оказанию эффективной взаимной помощи в случае войны. Эти предложения вообще наводят на мысль, что Британия и Франция на самом деле вовсе не заинтересованы в альянсе. Потом он обратился к ссылкам на Лигу Наций. СССР не был против Лиги Наций, замечал Молотов, но механизмы взаимопомощи, предусмотренные Лигой для защиты от агрессора были ниже всякой критики. «Может получиться такое положение: в Совете будет поставлен вопрос об агрессии против СССР со стороны какого-либо участника "Оси". Представитель какой-нибудь Боливии будет рассуждать[25] Галифакс, похоже, предвидел такую реакцию Молотова, поэтому уполномочил Сидса сказать, что все эти ссылки на Лигу Наций имели целью только успокоить британское общественное мнение.[26] Хотя эффективность этого была весьма сомнительна ввиду мощной поддержки альянса общественным мнением. Большинство людей нисколько не заботила судьба полностью дискредитировавшей себя Лиги Наций, если она становилась препятствием на пути к соглашению с Россией.

Сидс и Пайяр делали все возможное, чтобы убедить Молотова в британской и французской верности, но они не могли говорить за Чемберлена и Бонне, которые на самом деле не очень стремились эту верность хранить. Двумя днями позже 29 мая Сидс снова отправился к Молотову, чтобы хоть как-то сгладить впечатление. Но он даром тратил время. Молотов опять поднял вопрос о прибалтийских государствах, которые советское правительство желало бы видеть включенными в договор о гарантиях безопасности. Сидс ответил, что британское правительство было против предоставления гарантий тем странам, которые не желали их. Тогда Молотов напомнил о прецеденте с Чехословакией, которую Гитлер захватил номинально по ее собственному согласию. Это же могло случиться и со странами Прибалтики. Будут ли Франция и Британия, спросил Молотов, «оставаться долго непричастными, когда Бельгия, например, объединилась бы с Германией?» Сидс заключил, что Молотов был «совершенно невежествен в международных делах» и вообще был человеком, «которому чужды сам дух и процедура международных договоренностей — в отличие от четкой волевой установки партийного лидера». По умозаключениям Сидса Молотов обладал только «глупой хитростью» крестьянина. Но вот в глупости-то Молотова было обвинить никак нельзя.[27]

Пайяр, а потом и Наджиар, который вернулся в Москву в конце мая, оценивали Молотова совершенно иначе. Они сообщали о глубоком недоверии советского руководства к англо-французским предложениям, которое питалось еще мюнхенскими событиями. Даже Пайяр[28] Резкое замечание, которое заставляет вспомнить еще апрельское замечание Литвинова, что чем дольше будут французы и британцы тянуть с заключением соглашения, тем большую цену заплатят потом.

31 мая Молотов выступал в Верховном Совете с речью, касавшейся главных целей советской политики. Он припомнил историю англо-французских уступок фашистским государствам, высшим выражением которых явилось мюнхенское соглашение. Эта политика постоянно противоречила всегдашней советской приверженности коллективной безопасности. Вспомнил он и о сталинской речи от 10 марта, еще раз заявив, что хотя Советский Союз до сих пор разделяет принципы коллективной безопасности, он все же не собирается исправлять ошибки других за свой счет. Молотов отметил некоторые признаки ужесточения англо-французской политики в отношении нацистов, но оставалось еще под вопросом, станут ли эти изменения постоянной, серьезной тенденцией. Франция и Британия хотели организовать отпор распространению агрессии, и Советский Союз соглашался участвовать в переговорах, полагая, что фронт против агрессии будет служить общим интересам. Но основой любого соглашения должны служить взаимная ответственность, равные обязательства и гарантии для всех государств по западным границам Советского Союза. И уже предостерегающей ноткой прозвучало, что все эти договоренности должны исключать возможность каких-либо «коммерческих отношений» с Италией и Германией.[29] Все это прежде говорил и Литвинов, но в речи Молотова не было и следов сглаженности. Не было в ней и недальновидной крестьянской хитрости, о которой говорил Сидс, — только вполне оправданное недоверие к политике Франции и Британии. Литвинов тоже не доверял британцам и французам, но он не позволял

Да и как сейчас становится очевидно, о самих переговорах не очень-то и заботились. В то время как Чемберлен жаловался об утечках информации в советской прессе, на самом деле в Москве их было немного — большинство возникало в Париже и в самом Лондоне. Ситуация была настолько плоха, что Наджиар телеграфировал Бонне с просьбой вмешаться. Эта «эффектная гласность», окружавшая переговоры, только усиливала подозрения советского правительства; в Москве постепенно складывалось мнение, что уступки из британцев нужно просто выколачивать, одну за другой.[30] У читателя может возникнуть подозрение, что эти утечки не обошлись без участия разговорчивого и обладавшего широкими связями Майского, но сам Молотов, уже много позже отмечал, что Майский не был информирован о деталях переговоров и едва ли может нести за это ответственность.[31]

2 июня Молотов в весьма решительной форме выдвинул четко очерченные условия, возвращавшие все, по сути дела, к литвиновскому предложению от 17 апреля о гарантиях для всех государств от Балтийского до Черного морей.[32] В советских предложениях приводился даже список государств, которым предусматривались гарантии, включая страны Прибалтики. В отличие от предыдущих англо-французских предложений здесь не упоминалось даже о необходимости согласия третьих государств, вовлеченных в конфликт. Больше того, предложение Молотова, как и литвиновское, призывало к заключению военного соглашения «в кратчайший срок» и расписывало в деталях обязательства договаривающихся сторон. От заключения этой военной конвенции ставился в зависимость весь переговорный процесс.[33] Последнее условие, как объяснил Молотов Сидсу, советское правительство выдвигало, наученное горьким опытом с французами, франко-советский пакт о взаимной помощи «стал только... бумажным обманом». Без военного соглашения политические договоренности[34] Возможно Молотов действовал слишком прямолинейно. Следуй советское руководство более гибкой линии, и Чемберлен, весьма искусный в политическом хитросплетении, мог бы запутаться в собственной паутине Именно так считали Потемкин, Суриц и Ванситтарт.

Молотовские предложения в Лондоне тщательно изучили. В комитете по внешней политике Галифакс признал: «очевидно, что в случае германского нападения мы пришли бы на помощь Голландии даже без просьбы с ее стороны...». Тем не менее Чемберлен был против гарантий странам Прибалтики, и его позиция перевесила.[35] Иден, в то время рядовой член парламента, обратился к Галифаксу с предложением, чтобы он, Иден, отправился в Москву для облегчения хода переговоров. Форин офис решил вызвать для консультаций Сидса, но тот плохо себя чувствовал и не мог прилететь. И в Москву вместо Идена отправился Стрэнг. Французы тоже спешили заключить соглашение, причем Даладье спешил даже больше, чем Бонне.[36] 7 июня Корбен отправился к Галифаксу, чтобы узнать о британских переговорах в Москве. Хотя французскому правительству, по сути, не о чем было и спрашивать — британцы опять взяли на себя лидерство, а французы опять разрешили им сделать это.[37]

8 июня Галифакс проинформировал Майского о планируемом визите Стрэнга в Москву. Он указывал, что британское правительство было по-прежнему против гарантий прибалтийским странам и одновременного подписания политических и военных конвенций, а также выступало за возможность подписания сепаратного мира. Впоследствии Галифакс упоминал, что рассматривались также возможности его визита в Москву, но как министр иностранных дел он не хотел покидать Лондон. Молотов очень быстро ответил на это сообщение, что без гарантий странам Прибалтики на случай прямого или непрямого нападения не может быть вообще никакого соглашения. Под «косвенной агрессией» Молотов подразумевал чешский прецедент вопрос о котором он поднимал в разговоре с Сидсом 29 мая, внутренний[38]

В понедельник 12 июня Майский первым делом прямо с утра встретился с Галифаксом, чтобы довести до его сведения инструкции Молотова. Галифакс сказал, что ему понятна советская позиция «по проблеме прямой или непрямой агрессии против стран Прибалтики», но британское правительство не хотело бы навязывать кому-либо нежелательных гарантий. Тон отчета Майского об этой встрече несколько более оптимистичен, чем тон отчета Галифакса. Никаких сведений о том, преувеличивает ли Майский покладистость министра, или тот стремится скрыть ее от Чемберлена, отыскать не удалось. По словам Майского, Галифакс заявил, что «британское правительство в высшей степени заинтересовано в скорейшем заключении соглашения». В британском отчете Галифакс только выразил надежду, что увязка политического и военного соглашений не затянет всего дела. Майский, как его проинструктировали, намекнул на желательность визита Галифакса в Москву. Но министр вновь отверг такую возможность. «Известная сдержанность Галифакса понятна, — пишет Майский, — ибо решение вопроса зависит не от него, а от Чемберлена». Майский предлагал, что он мог бы использовать «некоторые косвенные каналы, для того чтобы содействовать благоприятному решению вопроса с визитом Галифакса в Москву». Но Молотов не одобрил этого предложения: «Если же Галифакс захочет приехать, то мы будем приветствовать это. Сделанного Вами намека пока достаточно».[39] А в настоящих инструкциях, которые вез с собой в Москву Стрэнг, не содержалось ничего позитивного, кроме сварливого брюзжания и мелочных придирок. Оставались существенные ссылки на Лигу Наций, хотя совместные действия не ставились в зависимость от одобрения Лиги. Но зачем было вообще ссылаться на Лигу, зная враждебный[40] Но это привело бы именно к тому результату, которого опасался Молотов — к заключению соглашения, лишенного реальной силы. Каждая сторона желала твердо стоять на своем. Ознакомившись с новым британским планом, Корбен сказал Кадогану, что на успех едва ли стоит рассчитывать: «...Корбен сказал, что ему вполне понятны все трудности [британской позиции]... но факт остается фактом: если русские будут поставлены лицом к лицу с тем документом, который мы им подготовили, то они могут оправдать им самые мрачные свои подозрения...».[41] В Москве Стрэнг сообщил Наджиару, что у него есть инструкции не только не идти навстречу советской позиции, а даже попытаться свести на нет и те уступки, которые сделали англо-французы в своих предыдущих предложениях в конце мая. «У меня сложилось впечатление, — говорил Наджиар, — что [Стрэнг] приехал сюда с инструкциями остаться в рамках уже достигнутых соглашений и не выходить за пределы тех, которые были согласованы двумя нашими правительствами по нашему предложению [sic] от 26 мая...».[42]

Майский характеризовал британскую политику, как «базарную технику». «Но даже на базаре, когда хотят шиллинг, никто не начинает с двух пенсов». У Москвы сложилось впечатление, что «британское правительство на самом деле настроено против договора, а его, не желающее и упирающееся, насильно подводят в нему». По словам Майского, это впечатление и «было одной из главных причин для русской подозрительности и служило для незыблемости позиции Москвы».[43] И опять советские подозрения оправдывались. Чемберлен писал Иде:

«Тем временем с "болши" мы не особенно продвинулись. Я хотел отозвать Сидса, но его буквально свалила инфлюэнца, так что вместо него пришлось послать Стрэнга. И я все никак не могу решить —

Ты едва ли поверишь, что кто-нибудь может быть так глуп, но Энтони сам пришел к Галифаксу, чтобы тот послал его со специальной миссией в Москву. Ответ он получил не то чтобы вполне отрицательный, но когда я высказался в том духе, что посылать в Москву министра или экс-министра было бы наихудшей тактикой в делах с таким несговорчивым торговцем как Молотофф, Галифакс согласился и отклонил предложение. Тем не менее, Ллойд Джордж повторил это Батлеру и даже предложил, что если я не одобрю кандидатуру Энтони, тогда пусть едет Уинстон! У меня нет сомнений, что эта троица сговорилась и видит в этом средство войти в кабинет и возможно даже заменить П[ремьер]-м[инистра] на более сговорчивого!»[44]

Чемберлен, должно быть, чувствовал себя как Братец Кролик, прилипший к смоляному чучелу: чем больше он старался освободиться, тем больше увязал. И по иронии судьбы, это был именно «Йеджи» Сталин, который «пришел наконец» в августе и «освободил его».

Молотов не был в одиночестве, не доверяя Чемберлену и Бонне; британская и французская антиумиротворенческая оппозиция тоже не доверяла им. В начале июня Черчилль публично поставил вопрос о добросовестности правительства Чемберлена.[45] В середине июня Суриц неоднократно сообщал, что французское общественное мнение сильно склоняется в сторону альянса с Советами. «За последние дни в связи с многочисленными приемами я перевидал много и самого разнообразного народа, в том числе и много видных военных. Общее мое впечатление, что никто здесь не допускает даже мысли, что переговоры с нами могут сорваться и не привести к соглашению». Советский престиж никогда не был столь высок; все признавали, что «без СССР ничего не выйдет». И все дивились, почему заключение столь важного соглашения все время откладывается. Вину за задержку возлагали на британцев, на их консерватизм и несговорчивость, подозревали даже злой умысел. Изменилось мнение и относительно балтийских[46] В начале июля Мандель говорил Сурицу, что гарантии должны быть предоставлены всем странам, которым угрожает агрессия, и что он вполне поддерживает Советский Союз в отношении балтийских стран. «Мандель признает всю законность нашего недоверия к переговорщикам, признает абсолютно правильным, что мы оговариваем каждый пункт. "Лучше потерять несколько недель, чем допустить неясность и недомолвку"».[47]

4

И стоит ли удивляться, что в этой обстановке недоверия Сталин — подозрительный, безжалостный и не особо щепетильный — начал обдумывать планы соглашения с нацистской Германией? Мы закончили историю развития нацистско-советских отношений апрелем 1939 года, когда советский посол Мерекалов посетил германское министерство иностранных дел, чтобы обсудить выполнение советских контрактов заводами «Шкода» в несуществующей уже Чехословакии. Главная цель визита была вполне экономическая, но, как напоминал Литвинов Пайяру еще в марте, «была тесная взаимосвязь между политическими и экономическими отношениями...».[48] Государственный секретарь Вайцзеккер при этом вел себя так, словно надеялся, или даже искал возможности, положить этой встречей начало определенной политической открытости.

5 мая, через два дня после отставки Литвинова, Шнурре сообщил Астахову, что замороженным контрактам со «Шкодой» вновь дай зеленый свет. В тот же самый день в Анкаре, новый германский посол в Турции, Франц фон Папен, встретился со своим советским[49] Об этом замечании Терентьеву упоминается в одной из апрельских депеш от Литвинова Майскому.

Мерекалов в конце апреля вернулся в Москву, а всеми делами в Берлине остался заведовать временный поверенный в делах Астахов. 6 мая Астахов представил обзор прессы, отметив, что германские газеты наперебой сообщают об отставке Литвинова и ухудшении германо-польских отношений. Пресса стремилась создать впечатление, что уход Литвинова знаменует собой отход СССР от политики коллективной безопасности. Астахов даже подметил, что опубликованные в прессе биографические справки о Молотове были более-менее «приемлемого» содержания. «Обычно всякое сообщение о нас дается здесь с прибавкой грубой брани, от чего на этот раз пресса воздерживается. Но пока что все это не дает, конечно, оснований для каких-либо далеко идущих выводов». Германская пресса также отмечала, германо-польские отношения ухудшились, а германские требования[50] В Москве были серьезно озабочены германскими притязаниями на Данциг. Вопросы германо-советских и германо-польских отношений были тесно связаны с англо-франко-советскими переговорами. Если Германия решила воевать с Польшей, то советскому правительству нужно было так или иначе обеспечить свою безопасность.

Потом было еще несколько встреч Астахова с германскими официальными лицами, включая встречу со Шнурре 17 мая. Не приводя всех деталей, достаточно сказать, что отчеты Астахова об этих встречах показывают, насколько осторожно и уклончиво он вел себя. Хотя германская пресса трубила об изменениях в германо-советских отношениях, на деле никаких существенных изменений не происходило. Шнурре в своем отчете о встрече 17 мая, вкладывает слова о желании улучшить отношения в уста Астахова, в то время как Астахов пишет, что об этом говорил сам Шнурре. Астахов вел привычную и испытанную линию, утвердившуюся еще в период Гражданской войны (1918—1921 гг.): советское правительство было готово улучшать отношения с любым государством, при условии, что свою половину пути к этому каждый проходит сам.[51]

Шнурре рассказал Астахову, что собирается в Москву обсудить с Микояном вопросы торговых отношений. Несколькими днями позже, 20 мая, Молотов встретился с германским послом Шуленбургом и высказал ему свое неудовольствие: он впервые слышал о предстоящем визите Шнурре. У него вообще складывалось впечатление, что Германия, вместо того чтобы вести серьезные экономические переговоры, предпочитает играть с Советским Союзом в какие-то игры. Для таких игр, сказал Молотов, Германии следовало бы поискать других партнеров. Советский Союз в них не заинтересован. Шуленбург пытался протестовать, но Молотов заявил, что для успеха экономических переговоров должны быть соответствующие политические основания. Шуленбург «снова и снова» клялся в серьезности[52]

Шуленбург представляет нам несколько иную историю. Следуя инструкциям Риббентропа, он держался на встрече с Молотовым с «предельной осторожностью». «В результате, я высказывал только самое необходимое, тем более, что отношение г-на Молотова вообще казалось мне весьма подозрительным». Он не собирался удовлетворяться возобновлением экономических переговоров, «он очевидно хотел добиться от нас более объемлющих предложений политического характера». Шуленбург высказывает опасения, что Молотов мог просто использовать германские предложения для давления на французов и англичан, чтобы те наконец заключили соглашение с советским руководством. «С другой стороны, если мы хотим добиться здесь какого-то результата, нам рано или поздно неизбежно придется сделать какие-то шаги к этому».[53] Еще в отчете Шуленбурга неоднократно указывается, что он вел себя с предельной осторожностью, в то время как советский отчет говорит о буквальном давлении посла на Молотова. Хотя в одном отчеты сходятся: Молотов ответил на германскую увертюру весьма сдержанно.

Немцы возобновили свои ухаживания 30 мая, когда Вайцзеккер вызвал Астахова на беседу, которая продолжалась около часа. Судя по заявлениям Молотова Шуленбургу, сказал Вайцзеккер, советское правительство ставит экономические переговоры в зависимость от улучшения политических отношений. Это было ново для германского правительства и противоречило тому, что оно привыкло слышать от Мерекалова. Астахов отвечал уклончиво, но из его отчета ясно, что Вайцзеккер тоже пытался узнать гораздо больше. И может быть в шутку, а может и всерьез, государственный секретарь, со своей, конечно, точки зрения,[54]

Астахов, похоже, сам захотел принять участие в действиях, потому что попросил Молотова предоставить ему больше информации о беседах в Москве. Если в этих разговорах тоже поднимались политические вопросы, «то мне казалось бы полезным одновременно доводить их до сведения германского правительства в Берлине». Шуленбург не числился среди особо доверенных лиц Риббентропа, и тот мог превратно истолковать сообщения посла. Больше того, если Советский Союз хотел договариваться с немцами, минуя официальные процедуры, это опять же лучше было делать в Берлине, чтобы в случае чего иметь возможность от всего отказаться.[55]

С германской стороны встреча Астахова и Вайцзеккера была поводом вызвать реакцию Советского Союза. Но ничего не последовало, поэтому Шуленбург, который встретился с Астаховым в Берлине 17 июня, вновь вернулся к вопросу.

— Германское правительство сделало первый шаг, — сказал Шуленбург, — и теперь ожидало ответа от советской стороны.

— «По моим сведениям, — отвечал Астахов, — ответ нарком собирался дать в Москве». «Кроме того, частично он содержался в речи наркома [31 мая 1939 г.]».

— Если бы я знал, что Молотов намерен ответить, — сказал Шуленбург, — я бы немедленно вернулся в Москву. И попросил прояснить ситуацию, но Астахов просто не мог этого сделать.

— Я знаю только, что «ответ должен быть дан в Москве».

— Время для улучшения отношений пришло, — настаивал Шуленбург, — «и дипломаты обеих стран должны содействовать успеху начавшегося процесса». И взяв на вооружение вайцзеккеровский образ Германии как «лавки, в которой много товаров», которые могли заинтересовать Советский Союз, уточнил, что среди этих товаров были и «политические» выгоды.[56]

5

Именно в тот момент, когда Молотов не очень-то спешил с ответом на очевидные германские заигрывания, интерес к улучшению отношений с Берлином стали проявлять британцы. Майский неоднократно отмечал, что Чемберлен — и Галифакс, мог бы добавить он — не хотели сжигать мостов к Гитлеру. В своих публичных выступлениях оба тщательно следили за тем, чтобы оставить возможность для новых предложений из Берлина. 18 мая Галифакс вызвал к себе германского посла, Герберта фон Дирксена, чтобы выразить ему свою горечь по поводу исчезновения Чехословакии и предупредить, что нападение на какое-либо государство, имеющее британские гарантии будет означать войну. Дирксен возразил, что Гитлер не собирается покушаться на британские гарантии. Тогда Галифакс спросил, нельзя ли убедить Гитлера сделать публичное заявление, осуждающее применение силы и склонить его к мирным переговорам. Гитлер не собирался делать требуемого заявления, поэтому 8 июня Галифакс сделал на заседании палаты лордов свое собственное, в котором повторил то, что говорил Дирксену о возможности начала переговоров, если Гитлер не будет прибегать к силе или к угрозам применения силы.[57] Это было через неделю после того, как Вайцзеккер встретился в Берлине с Астаховым. Чемберлен тоже был явно заинтересован в том, чтобы оставить дверь открытой. Он писал Иде:

«Мы оба [Галифакс и Чемберлен] прекрасно понимаем опасность того, что германский народ может быть обманут и поверит в то, что мы планируем напасть на них, как только завершим необходимые приготовления, поэтому оба стараемся сделать ясной для них нашу истинную позицию. Очевидно, что нацисты боятся нашего успеха, потому что как в их собственной, так и в итальянской прессе появляются сообщения, которые представляют наше «движение» им навстречу как следствие наших неудач с русскими. Да и наша собственная оппозиция делает все, что в ее силах, чтобы упрочить это впечатление, очевидно решив заблокировать любые попытки предотвратить войну. Поэтому единственное, что нам остается — продолжать свое и не обращать на них внимания, надеясь, что в конце концов наши усилия смогут преодолеть отрицательное отношение к нам официальных кругов Италии и Германии. Я все еще верю, что лучше всего способен[58]

Весьма любопытно, что на этой точке развития событий Чемберлен и Галифакс были, похоже, гораздо больше заинтересованы в переговорах с Германией, чем Молотов, но при условии, что Гитлер будет вести себя «разумно». Беда была в том, что сами немцы хотели разговаривать с Молотовым, а не с Чемберленом. 13 июня Вайцзеккер встретился в Берлине с британским послом, сэром Невиллом Гендерсоном, чтобы поставить его в известность, что заключение англо-советского договора весьма затруднит англо-германское взаимопонимание.[59] Это был умный шаг, учитывая то, что немцы при этом вовсю обхаживали Молотова. Наджиар сообщал, что заявление Галифакса в палате лордов, а также выступления Чемберлена и сэра Джона Саймона в палате общин лишь усилили советскую подозрительность. До французов также дошли слухи, что нацистское правительство выражает явное желание «договориться» с Москвой.[60]

6

Тем временем весь июнь и июль советские переговоры с французами и британцами шли ни шатко и ни валко, в торгах об условиях и бесконечных поисках политически приемлемых формулировок. Британская позиция, с которой соглашались и французы, состояла в том, что никакого соглашения заключать не следует, пока советское руководство не уступит в вопросе о балтийских странах. Сидс говорил Наджиару, что настрой у него пессимистический и на успех он не надеется. Переговоры не сдвинутся с места, пока англичане и французы не примут советских условий. Наджиар продолжал сетовать на утечки информации в парижскую прессу, которые могли происходить только из внутренних источников.[61]

15 июня Сидс, Стрэнг и Наджиар представили Молотову англо-французскую позицию, которая базировалась на инструкциях, привезенных Стрэнгом, а эти инструкции состояли в том, чтобы не выходить за рамки предложений, сделанных в конце мая. Французы, скрепя сердце, согласились с английской позицией. Ответ Молотова, который он дал на следующий день, был просто повторением того, что[62] В середине июня состоялось еще несколько встреч; Сидс, при поддержке Стрэнга и Наджиара, пытался сдвинуть Молотова с мертвой точки, но безуспешно. «Похоже, что мне не удается добиться успеха нигде, — жаловался Чемберлен Хильде. — Эти русские не делают ничего, только публикуют в прессе коммюнике о том, что наши предложения их не удовлетворяют. С ними абсолютно невозможно иметь дело...». В Москве всегда относились плохо к тому, кто выступает со слабыми предложениями, предупреждал Наджиар: «Я не устаю повторять это Стрэнгу и его послу». Все британские усилия хоть как-то смягчить советские требования не приводили ни к чему, лишь усиливали подозрения русских. Красная армия могла выставить на фронт по крайней мере сотню дивизий, замечал Молотов. И пояснял — в том смысле, что сотня дивизий наверняка стоит гарантий балтийским странам. Стрэнг писал, что англо-французские позиции на переговорах откровенно слабы. 22 июня Сидс, как и Наджиар несколькими днями раньше, согласился с тем, что британскому и французскому правительствам следует либо принять советскую позицию по странам Прибалтики, либо договариваться о простом трехстороннем союзе против прямого нападения.[63] Бонне, ознакомившись с посланием Наджиара, поспешил со всем согласиться. Советское подозрение теперь легко было возбудить даже незначительными мелочами — замечаниями Лиги Наций, например. Давайте смахнем со стола весь мусор и уладим это дело как можно быстрее, писал Бонне Корбену 17 июня: повидайтесь с Галифаксом и убедите Форин офис, что необходимо спешить. Задержки могут вызвать такие последствия, о которых излишне даже распространяться.[64] Конечно, Бонне был прав, но даже в это время он продолжал двурушничать. В тот же самый день Корбен сообщил Кадогану, что французское правительство будет до конца поддерживать британские предложения. А несколькими[65] Поведение Бонне лишь подтверждало известный закон физики: на каждое действие существует свое противодействие.

23 июня Галифакс вызвал к себе Майского, чтобы высказать ему неудовлетворенность бесплодными переговорами и «абсолютной негибкостью» Молотова. По словам Майского, Галифакс обвинил советское правительство в использовании «германских методов» — едва назвав цену тут же требовать стопроцентной оплаты. Это затрудняло заключение соглашения.

«Хотите вы договора или не хотите?» — спрашивал Галифакс. «Я с изумлением посмотрел на Галифакса, — писал Майский, — и ответил, что не считаю возможным даже обсуждать такой вопрос». Согласно отчету Галифакса об этой встрече, Майский заявил, что со стороны советского правительства с самого начала было ошибкой настаивать на своем «абсолютном минимуме». Ему следовало требовать вначале как можно больше, с тем чтобы иметь возможность пойти на последующие уступки. Майский не видел проблем с гарантиями балтийским государствам и приводил в качестве аналогии американскую доктрину Монро. Почему бы «трем великим европейским державам» не сделать чего-либо подобного в отношении балтийских стран? И посол опять намекнул, что Галифакс сам мог бы направиться в Москву и развязать там узкие места, но министр предпочел не обратить внимания на это предложение. Майский отмечал, что Галифакс во время встречи был «раздражен и недоволен». Галифакс же пришел к выводу, что их «беседа проходила во вполне дружественном духе», хотя не обошлось без «изрядного количества взаимных ударов».[66] В таких отчетах довольно часто содержатся несовпадения и по существу и в деталях, неоднозначная оценка самой атмосферы встреч; а ведь именно эти записи служили основанием для принятия важных политических решений. Так что историкам следует пользоваться ими с большой осторожностью, в особенности, когда в распоряжении имеется отчет только одной из сторон.

Британское правительство в конце концов было просто вынуждено принимать твердые решения. Ведь вопрос Галифакса — «Хотите вы в конце концов договора или нет?» — можно было также адресовать и британскому правительству, в особенности его премьер-министру. 26 июня[67] В этом конечно была своя логика — логика силы, логика великих держав, и у нее были сторонники во всех трех правительствах — Майский, Суриц, Ванситтарт, Коллье, Мандель, Леже, Наджиар, да и другие.

Когда советскому руководству казалось, что до их британских и французских коллег что-то не доходит, оно просто публиковало коммюнике ТАСС — официально заверенную статью в прессе, выражающую точку зрения правительства. Примерно так же поступил и Андрей Жданов, коммунистический босс Ленинграда, опубликовав в газете «Правда» от 29 июня свои заметки с сожалениями по поводу бесконечно затягивавшихся переговоров. Он писал, что переговоры продолжаются с 15 апреля — то есть уже 75 дней. Из них советскому правительству понадобилось только шестнадцать, чтобы ответить на все предложения англичан. Остальное время — пятьдесят девять дней, пропало впустую, они «ушли на задержку и проволочки со стороны[68]

Это послание было услышано в Париже и Лондоне. В начале июля британское правительство пошло на уступки по многим болезненным пунктам: согласилось не увязывать суть соглашения с документами Лиги, пошло на изъятие пункта о возможности сепаратного мира, согласилось на гарантии балтийским странам поименно. И все же соглашение не было достигнуто. 1 и 3 июля Наджиар и Сидс встречались с Молотовым. Молотов согласился на секретный протокол, где перечислялись бы страны, которым предоставляются гарантии, но наотрез отказался от включения туда Голландии, Швейцарии и Люксембурга. Ему также не было ясно, как следует относиться по договору к «косвенной агрессии». Нерешенным остался и вопрос о военном соглашении и его увязке с политическими договоренностями. Беспокойство Молотова о непрямой агрессии, примером которой стал захват Чехословакии, не было сюрпризом — он неоднократно поднимал этот вопрос и раньше; правда, термин «косвенная агрессия» впервые использовал Чемберлен в начале апреля в своем выступлении в палате общин. Сама же концепция, хоть и не в тех терминах, также прозвучала и в англо-польском протоколе, принятом по результатам визита Бека в Лондон в апреле (подробно и четко она была разработана в англо-польском оборонительном пакте, подписанном 25 августа 1939 года).[69] То же самое можно сказать и о советской настойчивости относительно увязки политического и военного соглашений. И гарантии Голландии, Швейцарии и Люксембургу тоже были не новой проблемой — хотя Чемберлен и выдвигал их в качестве[70] И если настойчивость Молотова в вопросе о включении определения непрямой агрессии в договор можно отнести к стремлению исправить прежде допущенную оплошность, то отказ в предоставлении гарантий западно-европейским странам был либо капризом, либо намеренным шагом, чтобы осложнить процесс. И если советско-турецкое соглашение представлялось вполне реальной возможностью, то советско-польский пакт о взаимопомощи был абсолютно из области фантастики.

Новое увязание переговоров в болоте нисколько не обеспокоило Чемберлена. В начале июля он писал Хильде:

«Пережил еще одну довольно хлопотливую и неудачную неделю... русские продолжают возводить свежие препятствия и даже Галифакс начинает терять с ними терпение, в то время как я все больше подозреваю их в нежелании договариваться. На прошлой неделе имел двухчасовую беседу с Ситрином, Моррисоном и Дальтоном [лейбористские и профсоюзные лидеры], в которой, полагаю, наконец, сумел убедить их, что мы делаем все возможное для достижения этого соглашения. Дело отнюдь не облегчают и постоянные заявления в британской и французской прессе, что мы уже практически достигли соглашения, хотя на самом деле переговорам еще и конца не видно. Мои коллеги тоже полны нетерпения и так нервничают по поводу последствий, которые может вызвать срыв этих переговоров, что это меня просто утомляет; по сам я настроен настолько скептически относительно ценности русской помощи, что абсолютно не считаю, что наше положение сильно ухудшится, если нам придется обойтись без них. В любом случае, нашего нынешнего курса придерживаться скоро будет уже нельзя».[71]

В том же начале июля, Сарджент признался Корбену, что британские гарантии Польше и Румынии были ошибкой. Советы получили[72]

Западно-европейские гарантии, «косвенная» агрессия и ее дефиниции, увязка военного и политического соглашений оставались камнями преткновения. Перспектива военных переговоров очень мало привлекала англичан, Галифакс и другие министры вообще сомневались, что в этой области можно прийти к соглашению. Галифакс полагал, что с этим вопросом нужно тянуть как можно дольше. Как он пояснял на июльском заседании комитета по внешней политике, военные переговоры в конечном счете вовсе не так важны, они просто будут препятствовать Советскому Союзу «перейти в германский лагерь». Это был старый французский аргумент, оправдывавший еще франко-советский пакт. Направлен он был только на то, чтобы лишить Молотова возможности иметь еще один клочок бумаги, увязывавший политические и военные соглашения. По вопросу о непрямой агрессии, или скорее о ее дефинициях, Галифакс был непреклонен: «...поощряя Россию в вопросе вмешательства в дела других стран, мы можем нанести не поддающийся исчислению ущерб своим интересам, как дома, так и по всему миру». Британцы боялись вручить таким образом Советскому Союзу лицензию на право угрожать независимости балтийских стран и вообще на распространение коммунизма. А советское руководство опасалось германской агрессии в балтийские страны, с их согласия или без него. Сами прибалты взирали на все это с тревогой. Они предпочли бы год нацистской оккупации одному дню советской — и это тоже очень беспокоило советское правительство.[73] Послы государств Прибалтики делали регулярные запросы в Форин офис; британские послы в этих странах сообщали о растущей озабоченности и враждебности Советам. В начале июня Эстония и Латвия подписали пакт о ненападении с Германией и германские военные специалисты занялись инспекцией их приграничных оборонительных сооружений.

Францию, с ее стороны, гораздо меньше заботили прибалтийские страны, она была больше занята увязкой политических и военных соглашений. И там где Галифакс готов был настаивать на простом трехстороннем альянсе против прямой агрессии, Бонне возражал, так как военные переговоры могли сорваться и это привело бы к провалу политического соглашения.[74] Французское правительство по-прежнему хотело заключить договор как можно скорее и с этой целью выражало большую готовность идти на уступки. Но, посылая одной рукой в Лондон исполненные пафоса депеши о необходимости и важности немедленного заключения соглашения, другой рукой Бонне тут же телеграфировал, что во всем полагается на англичан.[75]

В Москве Наджиар, наблюдая все это, приходил в состояние все большей тревоги, смешанной с раздражением. Он и Сидс постоянно сетовали на просачивание в прессу информации, разглашающей важные детали переговоров. Причем источники этих утечек не так уж сложно было установить. В начале июля Бонне наконец пожаловался Форин офису, что большинство утечек информации исходит из Лондона.[76] Наджиар сообщал, что советское правительство очень подозрительно относилось к публичным заявлениям Чемберлена и других официальных лиц о готовности Британии выступить умиротворительницей Германии. 7 июля Бонне вызвал к себе Сурица, чтобы рассеять советские сомнения относительно честности англо-французов. По словам Бонне, именно в этом был «корень всех затруднений». Он и Даладье делают все возможное, чтобы «оказать давление» на англичан и получить их согласие «сначала на трехстороннее соглашение, а потом и на гарантии прибалтийским странам».[77] Можно лишь гадать о реакции, какую заявления Бонне вызвали бы в Лондоне, или во французском посольстве в Москве. Но он, похоже, стремился запустить эту информацию в более широкое обращение; некий французский журналист в Берлине передал несколько модифицированную ее версию советскому пресс-атташе.[78] А в Москве Наджиар проявлял все больше нетерпение. Он просил даже полномочий самому заключить соглашение; а если оно не понравится кабинету, на Кэ д`Орсе могут дезавуировать его. Бонне справился в Форин офисе, но британцы сказали «нет», и Бонне не стал настаивать.[79]

Наджиара меньше заботили проблемы балтийских стран, чем вопрос о Польше и Румынии. В июле он неоднократно напоминал Парижу,[80]

По словам Наджиара, французское и британское правительства оказались не готовы принять необходимое. Бонне хотел политического, а вовсе не военного соглашения, которое предусматривало бы участие Польши. Польша не хотела входить в такое соглашение, отмечал Наджиар, а англо-французы не слишком настаивали. «Мы хотим хорошо выглядеть, — прямо писал Наджиар, — а русские хотят вполне конкретного соглашения, в которое вошли бы Польша и Румыния».[81] Советское правительство, наученное горьким опытом, не желало ничего, кроме военного альянса, скрепленного твердым договором.

Другая возможность — простой трехсторонний договор оставлял бы по словам Бонне, беззащитными Польшу и Румынию. А твердое желание Молотова увязать политические соглашения с военными дала бы советскому правительству возможность держать Францию и Британию в заложниках. И в августе, когда, по общим ожиданиям, риск войны должен был возрасти, Советы могли начать закручивать гайки: либо вы соглашаетесь на наши условия, либо мы прекращаем всякие переговоры; тогда политическое соглашение — которого так жаждали британцы и французы — превратилось бы в мираж. А заключение какого бы то ни было военного соглашения полностью зависело от согласия или несогласия поляков и румын.[82] Заметки Наджиара описывают ситуацию в довольно резких тонах: на Кэ д`Орсе больше рассчитывали на «психологический» эффект, который могло произвести на Гитлера заключение англо-франко-советского политического соглашения. «Это ребяческая идея — устрашить Гитлера пустыми словами, без каких-либо более веских доводов, которые могут заставить его задуматься: например, согласие Польши на военное сотрудничество с Россией».[83] Несколькими днями позже, Наджиар снова пишет: «Лондон и Париж по-прежнему не хотят понимать того, что суть этого договора — именно военное соглашение, которое позволит России выйти на прямой географический контакт с Германией, то есть повторить военную ситуацию 1914 года».[84]

Не желающий ничего понимать, возмущался официальный Лондон. 19 июля Галифакс и Чемберлен распространялись на комитете по внешней политике о том, как «унизительно для нас» было бы делать дальнейшие уступки Молотову, в то время как он не хочет уступать.

«[Галифакс] говорил, что не стоит забывать о том, какой эффект может оказать на образ мыслей г-на Гитлера наше согласие встать на колени перед русскими в поисках их поддержки. У Гитлера и так очень невысокое мнение о России и наши действия могут только утвердить его во мнении, что мы — слабый и мягкотелый народ. Соображений такого рода не стоит недооценивать».

С другой стороны, давление на правительство тоже росло. Уже довольно долго продолжалась кампания за ввод в кабинет Уинстона Черчилля, и Чемберлен опасался «значительных трудностей» в палате общин, в связи с оттяжками заключения договора. Премьер-министр по-прежнему не спешил с военными переговорами, однако Галифакс[85] И опять Чемберлен объяснял свою позицию Хильде:

«Рад сообщить, что Галифакс наконец "насытился" Молотовым которого считает совсем потерявшим рассудок, и теперь мы в полном согласии отправили довольно жесткую записку Сидсу, в том духе что наше терпение уже на пределе. Она могла бы быть еще жестче, если бы не французы, но даже и они начинают чувствовать, что эти постоянные задержки становятся унизительными. Если мы все-таки подпишем это соглашение, то, полагаю, многие, и я в первую очередь, согласятся с тем, что это нельзя будет рассматривать как большую победу. Я ставлю военные возможности русских столь же низко, сколь высоко оцениваю германские. Я считаю, что они могут подвести нас в самую трудную минуту, даже сами переговоры с ними уже вызвали непонимание некоторых наших друзей. Я сторонник проведения гораздо более жесткой линии с ними во всем, но мои коллеги зачастую не разделяют этого взгляда».[86]

Когда один из военных чиновников, генерал, сэр Эдмунд Айронсайд предположил, что соглашение с Советским Союзом «единственная вещь, которая нам осталась», то Чемберлен мгновенно и зло отозвался: «это единственная вещь, которой нам не следует делать». Потом Айронсайд писал, что даже за месяц до вторжения в Польшу Чемберлен «не очень спешил объединиться с Россией».[87]

10 июля, за пять дней до того как Чемберлен писал Хильде, Майский весьма скептически отзывался об этих кабинетных играх британского правительства. Он не думал, что Черчилля, Идена или каких-либо других популярных политиков введут в кабинет, потому что это означало бы «окончательный разрыв с Германией» и окончательный отказ от умиротворения. Ни для кого не секрет, писал Майский, что Чемберлен до сих пор сторонник умиротворения. Все его уступки более жесткой линии в отношении Гитлера делались скрепя сердце, под давлением общественного мнения. Больше того, Чемберлен «очень не любит и боится Черчилля». По сути, если бы Черчилль вошел в[88]

Что касается французов, то они по прежнему плелись в хвосте. 14 июля во время парада, посвященного дню взятия Бастилии, Даладье подошел к Сурицу, который был на гостевых трибунах. «Нет ли новостей из Москвы?» — спросил он. Никаких новостей, отозвался Суриц. «Надо скорее кончать, — сказал в свою очередь Даладье, — тем более, что сейчас никаких серьезных разногласий я уже не вижу».[89] К несчастью, это было неправдой. Молотов был уже по горло сыт поведением Галифакса и Чемберлена. Он писал, что сохранялись разногласия по определению «косвенной» агрессии и сетовал, что «в этом вопросе наши партнеры прибегают к всевозможным жульничествам и недостойным уверткам». Они хотели разделить политическое и военное соглашения, в то время как наша позиция состоит в том, «что военная часть есть неотъемлемая составная часть военно-политического договора». В ином случае вся эта политическая конвенция окажется просто «пустой декларацией».

«Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашений является в переговорах чем-то новым, а в прессе пустили даже утку, что мы требуем будто бы военного соглашения предварительно, т. е. до заключения политического соглашения. Непонятно только, на что они рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя».[90]

Британцы не испытывали большой приязни к Советам. «Мы обеими руками протягиваем им то, чего они требуют, — писал Кадоган в своем дневнике, — а они просто отталкивают эти руки. Молотов — это невежественный и подозрительный мужик, крестьянин». А все они вообще «неумытые мусорщики», писал тот же Кадоган в конце июня.[91]

Суриц соглашался с Молотовым, замечая, что подталкиваемым широкой волной французского общественного мнения к скорейшему заключению соглашения, англо-французским участникам переговоров[92] Да, во всех советских действиях сквозила явная подозрительность. Правда также и то, что советская позиция с конца апреля мало изменилась, хотя многие историки разделяют мнение, что советская сторона неоднократно выдвигала в это время новые требования. Но ведь требование гарантий для балтийских стран, требование специального военного соглашения, как части общего договора, и озабоченность относительно непрямой агрессии были отнюдь не новы. Даже вопрос о гарантиях западным странам Бонне ставил в разговорах с Сурицем еще в апреле. Новой можно считать разве что настойчивость Молотова относительно дефиниций непрямой агрессии, но она была связана с настойчивостью британцев относительно западных гарантий, а он хотел связать ее с заключением пактов о взаимной поддержке с Польшей и Турцией.[93] В целом же вопросы, обсуждавшиеся в Москве были не новы. Те же самые проблемы и те же самые разногласия начинали преследовать договаривавшихся, как наваждение.

Однако, наконец, кое в чем наметились сдвиги и англо-советские страсти на время успокоились. Этому немало способствовали англо-французское общественное мнение и растущая угроза войны. Вопросы о предполагаемых гарантиях Голландии, Швейцарии и Люксембургу были оставлены в стороне, так же как и советские условия о заключении пактов с Польшей и Турцией. 23 июля Молотов отметил, что теперь он более или менее удовлетворен политическим соглашением; оставшиеся сложности, связанные с определением «косвенной агрессии» могли быть «легко» улажены потом. Он хотел немедленного начала военных переговоров, Наджиар и Сидс тоже настаивали на принятии этого молотовского условия. Французское и британское правительства быстро согласились — в качестве ответного шага — послать в Москву военную миссию. Но британцы, в отличие от французов, не были готовы отложить в сторону вопрос о «косвенной» агрессии и связывали заключение военной конвенции с его решением. Французы, как обычно, согласились с позицией англичан.[94]

Зато в других отношениях позиция французов, похоже начинала отвердевать, так во всяком случае заявлял Леже Фиппсу, в июле. Даладье был настроен решительно и «твердо убежден в необходимости продемонстрировать непоколебимое нежелание сотрудничать с режимом [нацистской Германии], на обещания которого никак нельзя было положиться, а любые договоры заключать бессмысленно». На самом деле, «Даладье был так убежден в разумности этой позиции решительной сдержанности, что издал указы, запрещающие любое проявление дружественности к Германии, включая обмен спортивными командами и тому подобное, хотя даже естественный инстинкт подсказывает, что в настоящее время лучше всего вести себя «по-джентльменски»...».[95] О переговорах с Советским Союзом Леже и словом не обмолвился — во всяком случае Фиппс ничего не пишет об этом.

7

Тем временем советские дипломаты продолжали дискуссии и со своими немецкими коллегами. Здесь мы прервали рассказ на 17 июня, когда Астахов встретился с Шуленбургом, который сделал очередной заброс относительно улучшения германо-советских отношений. Тремя днями позже Астахов отметил в своем деловом дневнике, что берлинская мельница слухов работает весьма активно. Среди прочих уток был слух о том, что к посылке в Москву готовится германская экономическая миссия. Когда об этом спросили самого Астахова, он ответил — по его же собственным словам — в рамках майской речи Молотова. Были также слухи о том, что в начале сентября немцы собираются напасть на Польшу, а британцы отказываются защищать Данциг. Астахов сообщал, что обедал с двумя журналистами из «Times» и британским пресс-атташе в Берлине, Р. Ф. О. Бэшфордом. После обеда они отправились на квартиру к Бэшфорду, чтобы избежать бесплатных услуг гостиницы «Эдлон», широко известного как место встреч дипломатов и не менее известного своими средствами прослушивания. Британцы пребывали в расстроенных чувствах и смотрели на все пессимистично. Польша не была соперником Германии и могла представлять собой только «пушечное мясо». Мнение о[96]

Шуленбург, который вернулся в Москву в конце июня, несколько раз встречался с Молотовым. 28 июня он открыто заявил, «что германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР». Я действую, добавил Шуленбург, по инструкциям Риббентропа, одобренным Гитлером. Молотов довольно скептично выслушал посла, который продолжал настаивать на том, что намерения германского правительства вполне серьезны. В качестве доказательства добрых намерений Германии Шуленбург упомянул о заключении договоров о ненападении с Эстонией и Латвией.

Эти пакты никак не касаются интересов СССР, ответил Молотов, но вот что там с недавним аннулированием германо-польского договора о ненападении?

В этом виновата сама Польша, ответил Шуленбург. Молотов записал, что он не захотел вступать в полемику по этому вопросу. Тогда Шуленбург добавил: «что ни у кого в Германии нет, так сказать, наполеоновских планов в отношении СССР».

«Нельзя, — ответил Молотов, — никому запретить мечтать, что, должно быть, и в Германии есть люди, склонные к мечтаниям». И добавил, что у посла не должно остаться сомнений относительно советской позиции. «Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений или, по крайней мере, за нормальные отношения со всеми странами, в том числе и с Германией». Шуленбург продолжал свои увещевания, но Молотов не смог удержаться от ироничного комментария о ветрености германского отношения к Советскому Союзу. Тогда Шуленбург предположил, что советскому правительству стоило бы «умерить» тон своей прессы. Молотов ответил, что советская пресса не дает никаких поводов к германскому беспокойству, чего никак нельзя сказать о немецких газетах. Там можно найти немало свидетельств враждебности к Советскому Союзу. Первоначальный отчет Шуленбурга об этой встрече в основном согласуется с изложенным,[97]

Эта встреча, с точки зрения Шуленбурга, не привела к особому успеху, но он все равно решил 1 июля встретиться с Потемкиным. Сначала разговор шел об освобождении советских граждан, захваченных в Испании в обмен на немцев, удерживаемых советским правительством. Потом Шуленбург свернул на свою недавнюю встречу с Молотовым. Он не счел нужным упоминать о признании Риббентропа, что их антикоминтерновский пакт с Италией и Японией был направлен не против Советского Союза, а против «интернационального течения, в котором три правительства усматривали опасность для существующего социального и политического строя». Тем более, что сейчас цели пакта значительно изменились — несмотря на то, что он сохранил свое первоначальное название — он был направлен в первую очередь против Британии. Шуленбург также позволил себе обронить, что Германия могла бы способствовать улучшению советских отношений с Японией. Это было сделано несомненно с тем, чтобы подсластить германские предложения, потому что Красную армию на границе с Манчьжурией опять усиленно провоцировали на серьезные вооруженные стычки с японской Квантунской армией. «В ответ на явно провокационную болтовню Шуленбурга, — отмечал Потемкин, — я ограничился сухим замечанием, что ничто не мешает Германии доказать серьезность своего стремления улучшить свои отношения с СССР. Что касается Японии, то до сих пор она делала все, чтобы продемонстрировать свою враждебность нашей стране».[98] С точки зрения Шуленбурга, встреча оказалась малоэффективной. Больше того, он нарушил новые инструкции Риббентропа не поднимать политических вопросов «до получения дальнейших инструкций». На текущий момент «мы не должны подавать поводов к дальнейшим переговорам».[99]

Тем временем Наркоминдел продолжал получать тревожные сообщения из Рима и Берлина. Л. Б. Гельфанд, советский поверенный в Риме, указывал, что итальянцы просто ждут не дождутся, когда в

«Позиция людей, типа Бонне и Чемберлена, укрепляет в итальянских правительственных кругах уверенность, что месяцем позже или раньше удастся получить кой-какие новые территории, а там, мол, видно будет. Французские «зондажи» о возможности уступок и переговоров с Италией, речи Чемберлена и распускаемые здесь английским посольством версии о характере англо-советских переговоров, естественно, способствуют укреплению такого убеждения у Муссолини и [Галеаззо] Чиано [министр иностранных дел]».

Хотя Рим и Берлин, по крайней мере до сентября, похоже, не планировали никаких новых авантюр, сообщал Гельфанд: Гитлер и Муссолини боялись воевать, они надеялись на добровольную капитуляцию Польши. Британцы и французы не хотели сражаться из-за Данцига, но не желали допустить и капитуляции, во всяком случае пока. Но Чиано считал, что они могли и изменить свою позицию. Англо-советские переговоры также привлекали внимание. Кое-кто считал, что судьбы европейского мира находятся в руках советского руководства; другие полагали, что переговоры все равно провалятся и тогда неизбежно последует нацистско-советское сближение. Гельфанд полагал, что после заключения договора с англичанами советские позиции только усилятся.[100] Астахов сообщал об опасениях Кулондра, что переговоры с Советами близки к краху. Относительно будущих намерений Гитлера в дипломатических кругах господствовали самые мрачные настроения. Первой целью, как ожидалось, будет Данциг, и уже где-то в августе.[101]

19 июля Астахов писал, что все очень похоже на затишье перед бурей. Никого из нацистских вождей не было в Берлине, а новости с мюнхенского театрального фестиваля потеснили из газет спекуляции о судьбе Данцига. Хотя немцы и не возобновляют «заигрывания с нами», сообщал Астахов, они не упускают возможности намекнуть «косвенно», что они готовы изменить свою политику и ждут только благожелательного жеста из Москвы. Анонимные письма, поступавшие в посольство, гласили: не соглашайтесь на условия англичан, будьте друзьями Германии, давайте лучше договоримся о разделе[102] Британские журналисты спрашивали Астахова о слухах относительно германо-советских переговоров. Астахов мог только предполагать, но все же сделал запрос в германское министерство иностранных дел. Ничего нового, пришел ответ.[103]

Но затишье было недолгим. 21 июля один из членов команды Риббентропа встретился с Астаховым, чтобы возобновить обхаживания. Через три дня советского поверенного в делах пригласил к себе Шнурре. После обсуждения некоторых экономических вопросов, Шнурре повернул разговор на германо-советские политические отношения. Он предложил трехступенчатую схему улучшения экономических, культурных и политических отношений. Осведомился он и о переговорах с англичанами. Он был уверен, по словам Астахова, что Советскому Союзу не стоит соглашаться на предлагаемые условия, а то в случае войны он окажется в плену тяжелейших обязательств; британский же вклад будет «минимальным».[104]

Шнурре встретился с Астаховым еще раз два дня спустя и теперь выразился еще более откровенно. «Скажите, каких доказательств Вы хотите? — спросил он. — Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам, дать любые гарантии». Согласно отчету Астахова, он вел себя очень осторожно; на самом же деле у него сложилось мнение, что беседа зашла слишком далеко и свел ее к обсуждению общих вопросов. Он спросил: что же с германскими амбициями относительно Украины, если следовать заветам «Mein Kampf»? Это все было написано шестнадцать лет назад, ответил Шнурре, «в совершенно других условиях». «Сейчас фюрер думает по-другому. Главный враг сейчас — Англия». Для литвиновской политики эта линия была бы неприемлема, но теперь Астахов попросил инструкций. «Я не сомневаюсь, — писал он, — что если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам». Конечно, какой ценой все это достанется — уже другой вопрос, писал Астахов, но интерес немцев к улучшению отношений полезно иметь про запас. Это не повредит, если действовать осторожно.[105]

Молотов ответил 28 июля, одобрив астаховскую сдержанность в делах со Шнурре. На следующий день Молотов, слегка коснувшись прежних демаршей Шнурре, все же согласился с тем, что улучшение экономических и политических отношений было возможно. Но до[106] Молотов проявлял все больший интерес к немецкой увертюре.

8

Пока немцы вели разведку в Москве, британские дипломаты поддерживали флирт со своими германскими коллегами. Заводилами с британской стороны были Хадсон, чьи мартовские переговоры в Москве не принесли никакого результата, и Вильсон — ближайшие сподвижники Чемберлена. Правда, до сих пор неясно и очень спорно — насколько серьезно следует воспринимать эти переговоры, но остается фактом, что в июне и июле Вильсон несколько раз встречался в Лондоне с Гельмутом Вольтатом, одним из высших чиновников, ответственных за выполнение германского четырехлетнего экономического плана. Он более или менее точно повторил то, что Галифакс уже излагал ранее германскому послу: что Гитлер заходит слишком далеко, но с другой стороны целиком в его власти больше не прибегать к ней. Если он поступит именно так, то вполне возможно англо-германское сотрудничество, если же нет, тогда будет война. 18 июля, второй раз встретившись с Вольтатом, Вильсон повторил то, что уже говорил, но подчеркнул, что «инициатива должна исходить от германской стороны». Это было почти дословное повторение инструкций Молотова Астахову. 20 июля Вольтат встретился с Хадсоном, который действовал по собственной инициативе. Хадсон, не стесняясь в выражениях, предложил грандиозный план англо-германского экономического сотрудничества, колониального развития и крупный британский заем Германии, в обмен, естественно, на мирную внешнюю политику и[107] Это публичное разоблачение случилось как раз в то время, когда в Берлине вновь начали обхаживать Астахова.

Чемберлен был раздосадован, и по привычке облегчал душу одной из своих сестер. Все это предание гласности британских контактов с немцами «лишило меня всякой возможности договариваться с ними по какому бы то ни было вопросу». И вот, что касалось Хадсона:

«Он неглупый человек, обладающий талантом убеждать, но у него очень плохая репутация ненадежного соратника, который всегда старается решать свои проблемы за счет собственных друзей. В особенности это проявляется в его излюбленной привычке брать идеи, над которыми другие трудились годами, и выдавать их за свои собственные, обставляя дело так, словно до него никто не мог до этого додуматься. Например, все те экономические идеи (за исключением мысли о займе), которые он выдал Вольтату за собственные, мы обсуждали в Департаменте уже на протяжении 12 месяцев, в то время как идеи относительно колоний систематизировал я сам и о них уже, собственно, известно Гитлеру... К несчастью... Хадсон был настолько доволен собой, что выболтал все прессе и это имело катастрофические последствия... так что теперь идея о займе получила как бы полуофициальный статус и теперь все любители совать нос в чужие дела... могут сложить два и два, чтобы с триумфом получить пятерку.

Теперь, я полагаю, ясно одно — Гитлер пришел к заключению, что у нас серьезные намерения и что время для... большой войны еще не пришло. В этом отношении ситуация вполне соответствует моим ожиданиям. В отличие от некоторых моих критиков я иду дальше и говорю, что чем дольше откладывается война, тем меньше шансов, что она вообще разразится, потому что мы все время совершенствуем нашу оборону и усиливаем обороноспособность наших союзников. Это именно то, чего никогда не могли понять Уинстон и Ко. Вам не нужна такая наступательная мощь, чтоб одержать сокрушительную победу; что требуется — так это достаточно мощные оборонительные силы, способные

Когда немцы усвоят, что к чему, заключал Чемберлен, «вот тогда с ними и можно будет поговорить. Но это время для переговоров еще не наступило...».[108]

Это письмо приоткрывает соображения Чемберлена относительно отношений с Германией и как бы в отражении проливает свет на его отношение к Советскому Союзу. Раздражение премьер-министра было вызвано не столько тем, что Хадсон воспользовался его собственными идеями и идеями его коллег, сколько тем, что все это просочилось в печать. А легкомысленно-милостивое отношение Чемберлена к немцам находится в поразительном контрасте с непримиримой позицией Молотова. Оба держали дверь для Гитлера открытой, но Молотов, похоже, питал на этот счет меньше иллюзий.

«Вам не нужна такая наступательная мощь, чтобы одержать сокрушительную победу...» — продолжал уверять Чемберлен. Но почему в таком случае он был так враждебно настроен в отношении альянса с Советским Союзом? Если принять логику премьер-министра, то признанная оборонительная мощь Красной армии была крайне важна для защиты Польши в частности и для всего альянса в целом. Большинство военных признавало Красную армию как очень серьезную оборонительную силу, что и было доказано успешными ее операциями против японской Квантунской армии на манчьжурской границе. Таким образом, принимая во внимание его приверженность оборонительной стратегии, позиция Чемберлена относительно альянса с Советами кажется лишенной всякой логики и непонятной, если не допустить, что она диктовалась чисто идеологическими соображениями.

В письме Хильде, датированном концом июля — как раз тем временем, когда Молотов начал проявлять интерес к германским ухаживаниям, — Чемберлен повторяет свои мысли о Хадсоне и об отношениях с нацистской Германией.

«Оплошность Хадсона принесла много вреда и ясно показала, насколько не хватает ему чувства ответственности — которая несомненно должна быть у министра. Я не хотел бы множить свои заботы, уволив его сейчас, но... В настоящее время налажены иные, более надежные каналы, посредством которых можно поддерживать контакты, ибо очень важно, чтобы те в Германии, кто хотел бы[109]

Мысль Чемберлена опять состоит в том, что контакт с Германией желателен, если его будут осуществлять не такие безответственные люди как Хадсон. Советскую реакцию на утечку информации об этих контактах, как раз в тот момент, когда немцы решили возобновить контакты и с ними, легко было представить. Майский сообщал об откровениях прессы и был уверен, что Хадсон лишь «выражал настроение премьера», хотя в прессе это и отрицалось. Но иначе Хадсона следовало бы уволить. Майский не верил в заявление Чемберлена на заседании палаты общин, что Хадсон действовал без его ведома, хотя на самом деле так оно и было. Если бы Чемберлен был хоть чуть озабочен переговорами в Москве, он немедленно уволил бы Хадсона, но, видно, они его нимало не заботили.[110]

Суриц тоже вывел из всех этих материалов в прессе весьма негативные заключения. «Всякий честный сторонник соглашения с нами спрашивает себя, какое доверие Москва может иметь к переговорам, когда в момент переговоров находится мост к соглашению с Германией, а во время военного конфликта между СССР и Японией делаются позорные авансы Японии».[111] Это последнее замечание относилось к попыткам англичан разрешить кризис относительно британских прав на Тяньцзинь, который был блокирован японцами. Британцы с трудом вышли из опасной ситуации, но нанесли ущерб их собственному престижу. Теперь, по прошествии времени, оценки Сурица могут показаться несправедливыми, но в то время все это казалось ему очень похожим на еще одну британскую капитуляцию. Молотов скажет позднее, что советское правительство заключило пакт о ненападении с Германией именно для того, чтобы предотвратить англо-германское соглашение,[112]

И все-таки возможность заключения англо-германского соглашения на самом деле была ничтожна, хотя Советы имели все основания не доверять Чемберлену. Майский признавал, что общественное мнение и парламентская оппозиция «обложили» премьер-министра со всех сторон, но он все еще обладал огромной силой убеждения и был способен к тонким политическим ходам. Будь у Молотова больше времени и терпения, и он вполне мог бы добиться заключения договора с англичанами. Но время и терпение у Москвы уже кончались, этим и воспользовались немцы.

Глава ШЕСТАЯ

Молотов полон подозрений

1

В конце июля Европа оказалась на перепутье. Англичане и французы готовились послать в Москву свои военные миссии. Гитлер игнорировал британские инициативы, направленные на улучшение отношений, в то время как германские дипломаты продолжали обхаживать Советский Союз. Молотов демонстрировал интерес к этим германским прелюдиям и, казалось, желал их продолжения и развития. Но все же, как отмечал Шуленбург, Молотов испытывал подозрения: он не доверяет ни нам, ни англичанам. В то же время усиливались признаки подготовки Германии к войне с Польшей. Кризис был неминуем и все опасались наихудшего.

И все же во Франции и Британии даже противники умиротворения испытывали в отношении штабных переговоров с Москвой некоторое беспокойство. Будут ли они успешными? А уж если нет, то помогай нам Бог. Кто знает, что Чемберлен или Бонне делали бы? В конце июля и Сидс и Наджиар предупреждали свои правительства, что в Москву лучше ехать не с пустыми руками. «Я убежден, — писал Сидс, — что прибытие в Москву британской военной миссии будет единственным доказательством нашей искренности, которому готово поверить советское правительство... каждый член Политбюро считает, что нынешнее британское правительство просто проникнуто духом «капитулянтства» перед державами Оси; по некоторая, весьма влиятельная его часть, все же полагает, что с помощью нашей прессы[1]

Наджиар несколькими днями позже отослал подобную депешу своим. Советское правительство придавало штабным переговорам огромное значение; их прогресс совершенно однозначно обусловливал прогресс во всех иных областях. Советское руководство не хотело голословных заявлений о военных обязательствах, такая позиция преобладала в нем с 1935 года, со времени подписания франко-советского пакта. Мы не хотели заключать военной конвенции, отмечал Наджиар, а сейчас и Молотов и Потемкин твердят, что без штабного соглашения не будет вообще ничего.[2]

Депеша эта однако не возымела никакого действия. Еще не начав переговоров французское и британское правительства уже настроились на то, что те не приведут к быстрым результатам, если вообще к чему-нибудь приведут. Переговоры можно потянуть и в конце концов заключить что-нибудь такое обтекаемое и расплывчатое. Что конкретно — Галифакса вообще не волновало. Он был убежден, что пока идут эти военные переговоры «Россия по крайней мере не перекинется в германский лагерь». Чемберлен был с ним вполне согласен, потому что «он не придавал этим переговорам вообще никакого значения». Он говорил адмиралу сэру Реджинальду Драксу, главе британской миссии в Москве, что «палата общин толкает его гораздо дальше того места, на котором хотели бы остановиться мы».[3]

Для англичан важным условием возможности военного соглашения было согласие Советов принять британское определение «косвенной агрессии». А в военных переговорах британские представители были проинструктированы «продвигаться как можно медленнее». Если не получится вообще никакого соглашения, то по крайней мере будет выиграно время, до осени или до зимы оттянется начало войны.[4] Еще в начале лета Харви, личный секретарь Галифакса, записал в своем дневнике, что эти переговоры в Москве были «просто уловкой — главным образом благодаря медлительности и нежеланию, с которыми мы за них с самого начала взялись. Это правительство никогда и ни на что не согласится с Советской Россией».[5] Эти «ничего и никогда» стали очевидны 2 августа, когда дипломаты вкратце отчитались[6]

Небрежение к переговорам демонстрировалось разными способами. Даже для транспортировки своей миссии в Москву британское правительство, как известно, наняло торговое судно; современные быстроходные гидросамолеты были заняты на очередных маневрах. Только какой-нибудь клерк из Форин офиса мог предполагать, что миссию следует отправить с эскортом быстроходных крейсеров! Ведь это было бы сигналом «всему миру вообще и державам Оси в частности, что мы действительно придаем какое-то значение этим переговорам». Министр все же «рассмотрел» это предложение, отмечал Сарджент. Но в конце концов решил, что... «было бы слишком вызывающе посылать крейсера на Балтику...».[7] Переговоры, казалось, так мало заботили Галифакса, что он «едва прочитал» инструкции для британской делегации. Так, британской делегации было сказано избегать дискуссий о советской помощи Польше и Румынии; Советы могли сами напрямую договориться с польским и румынским правительствами. И такие инструкции были даны несмотря на то, что все знали — вопрос о правах прохода войск будет ключевым в советской позиции.[8]

Французы не вполне разделяли такое благодушие англичан. Они ждали переговоров с нетерпением и хотели послать свою делегацию в Москву как можно скорее. Но как случалось всегда, посожалев о планах доставки британской делегации, они со всем согласились.[9] Инструкции главе французской делегации, генералу Жозефу Думенку были даны краткие и расплывчатые, «почти бесполезные», как отмечал британский генерал Гастингс Л. Исмэй; хотя и в более пространных британских инструкциях толку было мало. Французские генералы были, похоже так же беззаботны, как и их британские коллеги. По словам Исмэя, французские инструкции «сводились... в основном к требованиям, которые выдвигали французы к русским, и молчали насчет того, что же готовы сделать сами французы». «У русских тоже наверняка[10] Французы в очередной раз демонстрировали свои дурные привычки. Как и в британских, во французских инструкциях почти ничего не говорилось относительно советской помощи Польше и Румынии, предлагалось только делать упор на то, что Польша была не согласна предоставить Красной армии проход через свою территорию.[11] Думенк даже сетовал Леже, что едет в Москву «с пустыми руками» — неважный багаж на переговорах для предлагающей стороны. Леже соглашался. А Бонне и Даладье, все более воодушевляясь, требовали от Думенка не возвращаться из Москвы без договора. Если понадобится, обещайте, говорил Бонне. «Что обещать?» — спрашивал Думенк. «Все, что сочтете нужным», — отвечал Бонне; если переговоры сорвутся, война неизбежна. «Прощай, хороший шанс!» — напутствовал Даладье.[12]

Когда Дракс спросил на брифинге, не стоит ли ему встретиться с Майским, Галифакс ответил: «если вы в состоянии вынести это...». «Времени оставалось очень мало», — отмечал Дракс, но среди британцев никто не испытывал особой озабоченности по поводу переговоров с Москвой, только обычное британское высокомерие по отношению к русским. У Майского остались записи об их завтраке с Драксом. Беседа была вполне безобидная, до тех пор пока Майский не спросил, почему делегация не летит в Москву или не отправится туда на быстроходном крейсере. Дракс отделался вежливым ответом, что у делегации слишком много багажа и не стоит лишать команду военного корабля их спальных мест. «Я ушам своим не верил», — писал Майский. Дракс сам признался, что делегация отправлялась на зафрахтованном по случаю торговом судне «City of Exeter». Скорость его была тринадцать узлов в час, говорилось в записке Майского. Изумленный посол не стал скрывать своих чувств от Дракса. «Когда в Европе почва начинает гореть под ногами», а англо-французы собираются в Москву на грузовозе. «Поразительно! — писал Майский. — Чемберлен, несмотря ни на что, продолжает вести свою игру: ему нужен не тройственный пакт, а переговоры о пакте, чтобы подороже продать эту карту Гитлеру».[13]

Майский не слишком ошибался, говоря о Чемберлене, тем удивительнее его оптимизм относительно исхода переговоров. Нисколько не доверяя премьер-министру, он все же надеялся, что англо-советский блок в конце концов будет создан. Майский даже размышлял о семи годах своей работы в Лондоне: «Медленно, но неудержимо — с зигзагами, рецидивами, провалами — англо-советские отношения улучшаются. От дела «Метро-Виккерса» до поездки военной миссии в Москву! Вот такое пройдено расстояние! Пропасть между Лондоном и Москвой все больше суживается. Через остающееся расстояние саперы все более успешно перекидывают балки и стропила, на которых должен быть укреплен мост». «Почему такое возможно? — спрашивал себя Майский. — Потому что объективный фактор — основные интересы двух держав — оказываются совпадающими». Эти интересы оказались сильнее разделявших нас идеологических факторов. И по странной иронии судьбы, полагал Майский, британское правительство, которое строит англо-советский блок против нацистской Германии, возглавляет именно тот самый Чемберлен. Посол заключает свою запись сентенциями о неизбежности мировой пролетарской революции, но мысль и без того ясна — переговоры в Москве увенчаются успехом.[14]

Мандель, когда он встретился с Сурицем 2 августа, не был столь оптимистичен. Думенк отправляется в Москву без детальных инструкций, говорил он: «Лондон и Париж (ввиду давления общественного мнения) желают сейчас избежать срыва соглашения, но не чувствуется стремления добиться солидного соглашения, которое следует немедленно применить». Состав делегации даже не обсуждался на заседании кабинета — беспрецедентная ситуация, учитывая важность московского соглашения.[15]

Странные события в Лондоне тоже не прибавляли веры в серьезность намерений англо-французов. Батлер, парламентский заместитель министра иностранных дел выступил 31 июля в палате общин, чтобы оправдать позицию правительства относительно непрямой агрессии. Батлер подверг сомнению советскую позицию в отношении независимости балтийских государств; в свете последовавших событий это, возможно, и было оправданно, однако в тот момент, когда англо-французская миссия готовилась отправиться в Москву, такое заявление могло сослужить плохую службу; впрочем, может быть, оно с той целью и клалось. Молотов был разозлен и ТАСС немедленно выступил с комментарием:[16]

2 августа с Молотовым встретились Сидс и Наджиар; главной темой беседы было заявление Батлера. У Сидса не было копии этого заявления и он безуспешно пытался смягчить раздражение наркома. Молотов также пожаловался на то, что в британскую и французскую прессу просочились сведения о конфиденциальных деталях переговоров. И характер этой информации указывал, что она была из правительственных источников. «Эти методы», сказал Молотов, могут оказать весьма негативное воздействие на ход переговоров. И хотя Молотов открыто не заявлял этого, утечки информации были наверняка сфабрикованные — чтобы подготовить общественное мнение к срыву переговоров и возложить вину за это на советское правительство. Это был крайне важный момент, как уже раньше заявлял об этом Бонне.

Молотов также хотел знать, будут ли наделены военные делегации всеми необходимыми полномочиями. Небезосновательный вопрос, как выяснилось впоследствии. Сидс писал после встречи: «Молотов выглядел совершенно другим человеком, нежели был на нашей последней встрече, и я чувствую, что наши переговоры столкнутся с серьезными препятствиями». Но пусть уж лучше «буря утихнет», предлагал Сидс. Наджиар был столь же критичен и отметил, что он уже два месяца предупреждает правительство об опасности этих утечек в прессе, но без успеха.[17] В своем личном письме к Сардженту Сидс был еще более откровенен.

«А теперь позвольте снять груз с души и поворчать на некоторых грешников, среди которых в качестве главных обвиняемых, я сильно подозреваю, ваших друзей из К.б...та м. н..т..в [Кабинета министров]. Неужели с этими людьми ничего нельзя сделать?

НЕУЖЕЛИ НЕЛЬЗЯ ЗАСТАВИТЬ ИХ ЗАМОЛЧАТЬ?

Среди всех этих попыток организовать переговоры, на которые затрачивается масса усилий стремящихся к этому людей, меня, как участника этого процесса вновь и вновь ставит в дурацкое положение[18]

Чтобы хоть как-то исправить положение, Батлер отправился к Майскому. Посол был настроен миролюбиво: «он был уверен, что этому инциденту не придадут слишком большого значения». Да и как иначе он мог быть настроен, принимая во внимание его уверенность в успехе московских переговоров.[19]

Наджиар встретился с Потемкиным, чтобы обменяться списками членов делегаций предстоящих переговоров. Ничто не могло лучше продемонстрировать серьезность советских намерений, сказал Потемкин, чем состав советской делегации, которую должен был возглавить сам нарком обороны Ворошилов, в нее входил также и начальник генерального штаба Красной армии, Б. М. Шапошников. Думенк и Дракс не были фигурами равного им ранга. Наджиару также был передан запрос Молотова об уровне полномочий англо-французской делегации. А несколькими днями позже Наджиару вновь был задан вопрос о позициях польского и румынского правительств относительно предоставления прохода для Красной армии.[20]

У советской делегации были все полномочия вести переговоры и подписать военную конвенцию с англо-французской делегацией. Шапошников подготовил детально проработанный документ, в котором указывались даже номера частей и соединений, которые Красная армия готова была использовать, чтобы выполнить свои обязательства. Еще более значительными представляются личные инструкции, данные Ворошилову, главе советской делегации. Среди них были следующие: «прежде всего» заявить о чрезвычайных полномочиях советской делегации и потребовать таких же для их делегаций от французской и британской сторон. «Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в

«Если выяснится, что свободный пропуск наших войск через территории Польши и Румынии является исключительным, то заявить, что без этого условия соглашение невозможно, так как без свободного пропуска советских войск через указанные территории оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал, что мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал».[21]

Советские инструкции предусматривали любые слабые места в позиции англо-французской делегации, а их категоричный тон не предвещал ничего хорошего. Штабные переговоры шли своим нелегким, извилистым путем к провалу; и это именно в то время, когда немцы продолжали все настоятельнее обхаживать советское руководство на самых разных уровнях — от низшего до самого высшего. Англо-французская политика окончательно зашла в тупик, чего нельзя сказать о германских инициативах того же периода.

2

31 июля советский пресс-атташе А. А. Смирнов побывал в германском министерстве иностранных дел, где имел встречу с заместителем главы пресс-службы Б. фон Штуммом.

— У Германии нет «каких-либо агрессивных планов против СССР», — заявил Штумм.

— «Мы, конечно, не забываем о том, что написано в книге Гитлера["Mein Kampf"]», — ответил Смирнов.

— «Ах, — воскликнул Штумм, — имеется большая разница между тем, что написано и что проводится. Книга была написана давно, в[22] Но советское руководство никогда не забывало о «Mein Kampf» с ее грезами о завоевании востока.

2 августа Астахов встретился с Вайцзеккером для обсуждения текущих дел. После обычного вступления о всегдашнем германском стремлении к улучшению отношений Вайцзеккер сказал, что с Астаховым желал бы встретиться сам Риббентроп, что было немалым удивлением для посла. Риббентроп подтвердил, что Германия очень заинтересована в улучшении торговых отношений. «Ваша страна производит много сырья, в котором нуждается Германия. Мы же производим много ценных изделий, в которых нуждаетесь вы». И быстро двигаясь еще дальше, заметил, что заключение экономического соглашения могло бы стать началом улучшения политических отношений. Нет причин для вражды между двумя нашими народами, говорил он, если они еще согласятся не вмешиваться во внутренние дела друг друга. «Национал-социализм не есть экспортный товар, и мы далеки от мысли навязывать его кому бы то ни было. Если в Вашей стране держатся такого же мнения, то дальнейшее сближение возможно». Астахов ответил в том же лукавом духе, а потом высказал всем знакомую уже сентенцию, что советское руководство не считает идеологические или внутренние различия непреодолимым препятствием для установления дружественных отношений между государствами. Риббентроп отреагировал на это благосклонно, заметив, что серьезных препятствий для улучшения отношений вообще не существует. И несколько раз подчеркнул, что об улаживании территориальных вопросов между Балтийским и Черным морями Германия и Советский Союз всегда смогут договориться.

Потом Риббентроп повернул беседу к вопросу о «так называемых западно-европейских демократиях». Он не придавал особенного значения их протестам. «Мы достаточно сильны и к их угрозам относимся с презрением и насмешкой. Мы уверены в своих силах (с подчеркнутой аффектацией). Не будет такой войны, которую проиграл бы Адольф Гитлер». А что касается Польши, то рано или поздно «Данциг будет наш», и решения этой проблемы недолго уже осталось ждать. Германия не принимала всерьез польские вооруженные силы; кампания против Польши будет делом семи — десяти дней. Конечно, Германия надеется, что в этом не будет необходимости. И так далее и в[23]

3 августа по приказу Риббентропа Шуленбург отправился с визитом к Молотову, чтобы продолжить разговор, начатый в Берлине. Это было как раз на следующий день после того, как Молотов встречался с Сидсом и Наджиаром по поводу заявления Батлера в палате общин. И на этот раз германские предложения были теми же самыми, но Шуленбург все же повторил их, пересказав очередную версию предложений Шнурре о трехступенчатом улучшении отношений — в экономике, в средствах массовой информации и в культурной сфере. Это могло создать предпосылки к улучшению политических отношений. Молотов ответил примерно то же, что он говорил во время своей последней встречи с Шуленбургом в конце июня, но уже без сарказма. Он надеялся на заключение экономического соглашения, но политические проблемы оставались. Советское правительство не могло игнорировать заключение антикоминтерновского пакта, потому что это поощряло Японию к агрессии на Дальнем Востоке. И еще Молотов напомнил послу, что германское правительство упорно отказывалось от участия в тех международных конференциях, в которых участвовал Советский Союз. Как мог посол согласовать эти явно враждебные действия со внезапно изменившимся отношением германского правительства, спрашивал Молотов.

«[Я] не имею намерения оправдывать прошлую политику Германии, — ответил Шуленбург, — [я] только желаю найти путь для улучшения отношений в будущем». Это Молотову понравилось и в ответ он повторил то, что уже говорил прежде, «что советское правительство относится положительно к стремлению германского правительства к улучшению отношений. Во всяком случае, советское правительство всегда стояло и теперь стоит за нормализацию и улучшение отношений с Германией и с другими странами». Шуленбург добавил, что его правительство намерено уважать интересы Советского Союза на Балтике и в Польше. Германия не отказывается от своих притязаний на Данциг, но надеется, что этот вопрос разрешится

Посол повторил, что не хотел бы обсуждать германскую политику в прошлом; сейчас нужно было искать пути для улучшения отношений. Я согласен, ответил Молотов, но мы не можем забыть об этом прошлом. Вообще, отчет Шуленбурга рисует эту встречу в более позитивном ключе, нежели отчет Молотова. «В сегодняшней беседе... Молотов оставил свою обычную сдержанность и казался необычайно открытым». Во всех других пунктах отчеты в основном совпадают, что не так уж часто встречается в протоколах о германо-советских встречах. «Из всего отношения Молотова, — заключает Шуленбург, — было видно, что советское руководство постепенно привыкает к мысли об улучшении германо-советских отношений, хотя застарелое недоверие к Германии сохраняется. Мое общее впечатление таково, что в настоящий момент советское правительство полно решимости заключить соглашение с Британией и Францией, если те выполнят все их требования. Однако переговоры эти могут длиться неопределенно долго, в особенности если учесть настороженность Британии. Я полагаю, что мои заявления произвели впечатление на Молотова; тем не менее потребуются еще значительные усилия с нашей стороны, чтобы вызвать поворот в курсе советского руководства».[24]

Кстати, это было в тот самый день, когда Потемкин встретился с Наджиаром, чтобы сказать ему, что состав советской делегации следует воспринимать как знак советской готовности к штабным переговорам. 4 августа Молотов телеграфировал Астахову, что было бы желательно продолжать общие дискуссии с немцами. Многое может зависеть от того, как будут развиваться события на торговых переговорах.[25]

В тот же самый день 5 августа Астахов встретился со Шнурре, чтобы передать ему инструкции Молотова. В ответ Шнурре довольно раздраженно спросил, есть ли у поверенного другие полномочия, нежели только выслушивать германские мнения. Астахов никак не ответил на это, но сказал, что по его мнению сама позиция Молотова была уже шагом вперед. Шнурре вовсе не был в этом уверен: Молотов[26]

8 августа Астахов опять сообщал в Москву об очередном германском плане мероприятий для подхода к улучшению политических отношений. Среди них были сотрудничество в средствах массовой информации и культурный обмен, но наиболее важная часть отводилась вопросам территориального урегулирования вдоль западных границ Советского Союза, от Балтики до Черного моря. Основываясь на информации из приватных источников, он сообщал, что «немцы готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности к судьбе Данцига, а также [бывшей] германской Польши... и (в порядке дискуссии) Галиции».

Но такое обсуждение могло состояться только в случае «отсутствия англо-франко-советского военно-политического соглашения». Астахов нисколько не верил, что Германия будет долго придерживаться этих соглашений; любое взаимопонимание можно было планировать только на ближайшее будущее, «чтобы этой ценой нейтрализовать нас в случае войны с Польшей».[27]

10 августа Шнурре пригласил Астахова, чтобы обсудить текущие вопросы, а потом повернул разговор на политические вопросы.

«Германское правительство наиболее интересуется вопросом нашего отношения к польской проблеме [сообщал Астахов]. Если попытка мирно урегулировать вопрос о Данциге ни к чему не приведет и польские провокации будут продолжаться, то, возможно, начнется война. Германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция советского правительства».

В случае войны Германия стремилась бы к восстановлению своей территории в старых границах, но не больше. Германское правительство «готово, по словам Шнурре, сделать все, чтобы не угрожать нам и не[28] В собственном отчете Шнурре указывал, что у Астахова не было инструкций обсуждать польскую проблему или переговоры в Москве. Но в то время, как Астахов сообщал, что не ответил ничего определенного, Шнурре указывал, что советский поверенный был готов вести обсуждение по собственной инициативе. «Переговоры с Британией начались в то время, когда Германия еще не была расположена договориться». Советское правительство садилось за стол переговоров «без должного энтузиазма, но какой выбор мы могли сделать в сложившихся обстоятельствах? Сейчас ситуация изменилась», отмечал Астахов: «Но никто не может сейчас просто разорвать то, что началось в хорошо обговоренных условиях». Исход переговоров был весьма туманным и было вполне возможно, что советское правительство оставит за собой право изменить позицию.[29]

Сообщения Астахова в Москву были важны в смысле прояснения деталей возможного территориального modus vivendi. Но астаховская телеграмма от 10 августа знаменательна прежде всего с той точки зрения, что в ней впервые утверждается о прямом германском предупреждении Москве, что война неизбежна и советскому правительству стоило бы побыстрее принять решение, к какому лагерю оно примкнет. Больше того, Шнурре и другие германские дипломаты прямо заявляли Астахову, что договор с Францией и Британией был бы совершенно неуместен, если Советы хотели взаимопонимания с Германией, поэтому советскому руководству следовало бы выбрать одно из двух. Гельфанд в Риме отмечал позднее, что 10 августа стало ключевой датой: именно в этот день Германия начала массированно наседать на итальянское правительство, предлагая ему четко определиться в своих намерениях.[30] 11 августа Молотов коротко ответил на письмо Астахова от 8 августа: «Перечень объектов, указанный в Вашем письме от 8 августа, нас интересует. Разговоры о них требуют подготовки и некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Вести переговоры по этим вопросам предпочитаем в Москве».[31] Советское руководство заглотило германскую наживку.

В то время как немцы усиленно давили на советских дипломатов и даже пытались их пугать, британцы предпринимали последние, отчаянные попытки убедить Гитлера повернуть и избежать войны с Польшей. В конце июля с Гитлером встретился лорд Кемсли, владелец «Sunday Times» и ярый умиротворенец. Беседа получилась вполне дружелюбной: Гитлер хотел колоний и «отмены» Версальского договора. Он предложил, подстрекаемый Кемсли, чтобы каждая сторона Германия и Британия, изложили свои требования на бумаге, чтобы дискуссия не была беспредметной. По возвращении в Лондон Кемсли встретился с Вильсоном; после этого Галифакс и Чемберлен согласились рассмотреть предложения Гитлера, было подготовлено письмо и послано по конфиденциальным каналам. 3 августа, в тот самый день, когда Молотов принимал Шуленбурга, Вильсон встретился с германским послом. Вильсон передал послание, в котором говорилось, что, если Гитлер ослабит свое давление, возможны переговоры по широкому кругу вопросов. По словам Вильсона, Дирксен предложил список проблем, которые могли заинтересовать Гитлера; по словам Дирксена, Вильсон подтвердил все то, что предлагал Вольтату в июле, включая договор о ненападении и торговые переговоры. Вильсон также предупредил, опять же по словам Дирксена, что если информация об этих переговорах просочится в прессу, Чемберлену придется подать в отставку. Во многих пунктах повестка дня Вильсона — Дирксена очень напоминает то, что немцы предлагали Молотову. К договору стремился Чемберлен, но вовсе не Гитлер. Фюрер желал заключить сделку с Советским Союзом, чтобы освободить себе руки для войны с Польшей, но англичане, в отличие от Молотова, не могли согласиться на такую сделку.[32]

3

Англо-французская делегация прибыла в Ленинград ранним утром 10-го, а в Москву 11 августа; в тот же самый день Молотов отправил Астахову телеграмму, в которой высказывал интерес к германским предложениям. Германские шутники спрашивали: «Почему англичане послали на переговоры в Москву боевого адмирала?» Ответ был такой: «Они в последнее время потерпели столько дипломатических[33]

По прибытии в Москву миссии разъехались по своим посольствам. По словам Думенка, Наджиар не скрывал своей озабоченности и неспособности повлиять на события. Переговоры с Молотовым не давали практически никаких результатов, «потому что Париж и Лондон предпочитали все время спорить и слишком поздно спохватились...».

«Вы привезли какие-нибудь четкие инструкции относительно прав прохода через Польшу?» — спрашивал Наджиар. Думенк ответил, что Даладье дал ему инструкции не идти ни на какое военное соглашение, которое бы оговаривало права Красной армии на проход через Польшу. Думенк должен был довести до сознания советского руководства, что его просят только помогать польскому правительству военными поставками и оказывать только ту помощь, о которой могут попросить поляки по ходу событий. «Если русские не пожелают сотрудничать на такой основе, — добавил Даладье, — у меня есть возможность разыграть другую карту, и в случае необходимости я ею воспользуюсь». Но что это была за карта, Думенк не сказал, или этого просто не сообщил ему сам Даладье.

«Они просто не читают... или не понимают моих отчетов», жаловался Наджиар: вопрос о правах прохода был ключевым и его невозможно было обойти. Думенк сказал на это, что Драксу вообще даны инструкции только затягивать переговоры. Наджиар был вне себя и сказал Думенку, что такие инструкции заранее обрекают переговоры на провал.[34] Впоследствии посол отмечал: «Я предлагал четко сформулированное военное соглашение, в ответ они прислали из Парижа и Лондона две делегации с инструкциями ни на что не соглашаться. Все это кажется невероятным, но тем не менее это так».[35] Эти свидетельства Наджиара и Думенка, не говоря уже о других документах, вполне отчетливо показывают, чем была на деле французская решимость заключить альянс с Советами. В 1946 году Даладье заявлял, что советское упорство в вопросе о проходе для Красной армии явилось «полной» неожиданностью для французского правительства, но, как выясняется, это вовсе не было никакой неожиданностью.[36]

После неоднократных предупреждений о необходимости проработки вопроса о правах прохода, Наджиар решился на отчаянную меру. Он срочно телеграфировал в Париж, что инструкции для британской[37]

В Париже, на Кэ д`Орсе, в ответ на послание Наджиара от 12 августа, попросили британский Форин офис «несколько смягчить инструкции» для Дракса. Сидс также телеграфировал Галифаксу с подобными требованиями: «У французского генерала есть инструкции сделать все от него зависящее, чтобы как можно быстрее заключить военное соглашение, и в этом смысле они весьма отличаются от инструкций, данных Драксу». Сидс спрашивал — действительно ли правительство желает выйти «за рамки расплывчатых общих мест» и добиться прогресса на переговорах. Если нет, то это очень жаль, «потому что до сих пор все указывало на то, что Советы на самом деле готовы заключить этот договор».[38] Заместитель начальника генштаба соглашался с Сидсом, и Форин офис пошел на смягчение инструкций, хотя и не до конца. Однако Галифакс был удивлен сообщением Сидса об инструкциях Думенку, потому что пока дело решалось в Лондоне, французская сторона не выказывала нетерпения заключить договор как можно скорее. C`est trés juste — именно так, отмечал Наджиар.[39]

Переговоры начались в Москве в субботу, 12 августа, после банкета и концерта, которые состоялись накануне вечером. И сразу же начались трудности, как только Ворошилов, следуя инструкции, выложил на стол свои письменно заверенные полномочия и попросил сделать то же Думенка и Дракса. Думенк предоставил написанное в расплывчатых выражениях письмо Даладье. Дракс, «немного растерявшись», как говорил он сам, — «в высшей степени смущенный, закашлявшись», как сказал об этом Думенк, — вынужден был «после долгой паузы» признать, что у него нет таковых. «Маршала Ворошилова, похоже, очень расстроило то, что ни у британской, ни у французской миссий не было, по сути, чрезвычайных полномочий». В конце концов Ворошилов согласился продолжить, в то время как Дракс в спешке телеграфировал в Лондон, прося прислать авиапочтой письменные инструкции. Форин офис согласился; пусть у Дракса будет право обсуждать и договариваться, но подписывать договор у[40]

Французы и англичане планировали сводить переговоры к обсуждению общих мест. Но Ворошилов был настроен совсем не так. Следуя, опять же, своим инструкциям, он хотел обсуждать оперативные планы и не собирался позволить французам и англичанам ходить вокруг да около. В воскресенье 13 августа, выслушав доклад Думенка, Ворошилов спросил, какая роль отводится Советскому Союзу в случае агрессии против потенциальных союзных войск, и в особенности против Польши и Румынии. Как писал Думенк, «своей открытостью, граничащей с простодушием, маршал просто припер нас к стенке». Нам не осталось места ни для словопрений, ни для маневра, ни для дипломатических увиливаний.[41]

На следующий день 14 августа Ворошилов повторил свой вопрос. Думенк, помня инструкции Даладье, ответил, что каждый союзник должен будет защищать свою территорию, обращаясь в случае необходимости за помощью.

«А если они не потребуют помощи?» — спросил Ворошилов. «Если же они своевременно не попросят этой помощи, это будет значить, что они подняли руки кверху, что они сдаются», — уклончиво ответил Думенк. Дракс заметил, что если Польша и Румыния не примут советской военной помощи, то они «в скором времени [«в течение двух недель», по мнению Думенка] станут простыми немецкими провинциями». Маршал позволил своим собеседникам еще некоторое время поупражняться на эту тему, потом внезапно резко заявил: «Я хочу получить ясный ответ на мой весьма ясный вопрос относительно совместных действий вооруженных сил Англии, Франции и Советского Союза против общего противника — против блока агрессоров или против главного агрессора, — если он нападет. Только это я хочу знать и прошу дать мне ответ, как себе представляют эти совместные действия генерал Гамелен и генеральные штабы Англии и Франции».

Думенк и Дракс, сбитые с толку, однако пытались уйти от прямого ответа, но Ворошилов больше не собирался этого терпеть. «Я прошу ответить на мой прямой вопрос». Если так, то «Заявление

После пяти лет обсуждений и откладываний — и на самом деле с 1934 года — Ворошилов, как заметил Думенк, наконец, загнал своих потенциальных союзников в угол. Британцы попросили пятнадцатиминутного перерыва. Дракс покинул совещательную комнату ошеломленным. Он был почти уверен, что его миссии пришел конец. «Мы... думали, что сможем получить поддержку России не приводя каких-либо разумных доводов», — писал Думенк. Однако Наджиар был еще не готов трубить отбой. «Я предупреждал», — телеграфировал он в Париж. И было еще не слишком поздно потребовать ответа от поляков и румын. Сидс телеграфировал в Лондон, поддерживая Наджиара. В этом вопросе, говорил Сидс, Британии и Франции придется «выступить просителями»; ответственность за получение ответа от Варшавы ложилась на Лондон и Париж.

На следующий день 15 августа англо-французская делегация информировала советскую сторону, что передала вопросы Ворошилова для рассмотрения в Лондон и Париж. Пока ожидался ответ, продолжалось обсуждение общих вопросов: советские делегаты предложили сотню дивизий, чтобы поддержать обороноспособность Польши. Думенку приходилось изворачиваться, так как у Франции вообще не было планов приходить на помощь полякам, хотя в это и трудно было поверить. Ворошилов продолжал обсуждение до 17 августа, когда, наконец, прервал его, заявив, что оперативное планирование невозможно начинать без ответов на «кардинальные вопросы», по его словам, о правах прохода для Красной армии. Французское и британское правительства по-прежнему хранили молчание, так что дальнейшие встречи решено было прервать до 21 августа.

В Лондоне заместители начальника генштаба, которых Чемберлен временами не прочь был использовать как бессловесное орудие в

«Совершенно ясно, что без своевременной и эффективной русской помощи, у поляков нет никакой надежды сдерживать германский удар... сколько-нибудь продолжительное время. Это же касается и румын, с той только разницей, что тут сроки будут еще короче.

Поддержки вооружениями и снаряжением недостаточно. Если русские собираются участвовать в сопротивлении германской агрессии против Польши и Румынии, то эффективно они смогут действовать только на польской или румынской территориях; и если... с получением ими прав на это тянуть до самого начала войны, то тогда будет уже слишком поздно. Наибольшее, на что тогда смогут рассчитывать союзники, это отомстить за Польшу и Румынию и, может быть, восстановить их независимость после поражения Германии в длительной войне.

Без немедленной и эффективной русской помощи... чем дольше будет длиться эта война, тем меньше останется шансов для Польши или Румынии возродиться после нее в форме независимых государств и вообще в форме, напоминающей их нынешний вид».

И кто сейчас сможет сказать, что замначальники генштаба были неправы? Все согласились с тем, что «неприятную правду» нужно было «с предельной откровенностью» преподнести Варшаве и Бухаресту. Договор с Советским Союзом был «лучшим способом предотвратить войну»; если бы он сорвался, расплачиваться за возможное советско-германское сближение пришлось бы Польше и Румынии.[44] А в то время, когда разворачивалась эта драма, Форин офис продолжал плодить бумаги о непрямой агрессии. «И все это было бы смешно, если бы не было так трагично», — откровенно писал Наджиар.[45]

В Париже ультиматум Ворошилова и телеграммы Наджиара наконец подвигли Кэ д`Орсе оказать давление на польское правительство чтобы то позволило Красной армии проход через свою территорию. До сих пор поляки отказывались от всякого сотрудничества. Москва могла подумать, что Польша испугалась, и увеличить цену за свою помощь. «Заключать сделку с советским правительством... все равно что торговаться на восточном базаре, — отмечал один из польских дипломатов, — главное не показать интереса к той вещи, которую ты на самом деле хочешь купить».[46]

15 августа Бонне вызвал к себе польского посла в Париже, Лукасевича, который сказал, что Бек наверняка сходу отвергнет советские требования о правах на проход.[47] Бонне послал инструкции Ноэлю встретиться с Беком, а французскому военному атташе, генералу Феликсу-Жозефу Мюссе было приказано вернуться в Варшаву. В самый разгар разразившегося кризиса, не без сарказма отмечал Наджиар, «военный атташе проводит свой отпуск в Биаррице». Хуже того: ни Ноэль, ни Мюссе не способны были оценить серьезности его инструкций. Ноэль боялся скомпрометировать свою позицию в Варшаве. Мюссе вообще был подвержен польскому влиянию и так же, как поляки ставил под вопрос искренность советских намерений.[48]

Ноэль встретился с Беком 18 августа; польское правительство было непреклонно и не соглашалось давать никаких прав прохода. Пусть это означало войну, и все равно советскому руководству нельзя было доверять, а на Красную армию не стоило особо полагаться. Думенк хотел послать в Варшаву одного из своих старших офицеров на помощь в переговорах, но Париж запретил, боясь нежелательной огласки. Взамен был послан младший офицер, капитан Андре Бюфре, у которого не было никакой надежды повлиять на Ноэля или Мюссе. И вполне в духе этих переговоров Бюфре опоздал на свой самолет обратно в Москву, что вызвало еще более саркастические заметки на полях у Наджиара. С такими посланцами, думал он, надеяться на успех не стоит. А Советы мертво стояли на своем, отмечал Дракс, в вопросе о правах прохода. Наджиар заявлял, что если поляки не согласятся, переговоры в Москве обречены на провал.[49]

Форин офис послал инструкции Кеннарду в Варшаву, чтобы тот поддержал французов, но и это не прибавило успеха. «Мы делаем все, что можем», говорил Кеннард, но польское правительство не желает

«Почти немыслимо, что существующая политическая структура Восточной Галиции сохранится в случае входа туда русских войск, тем более если учесть, что коммунистические идеи всегда находили определенный отклик среди молодых украинцев. В Виленской области многочисленное белорусское население весьма политически незрело и легко подвержено советской пропаганде».[50]

Ноэль снабжал Париж подобными же заключениями. Форин офис прислал дополнительные инструкции, но Кеннард отвечал, что он уже использовал все свои самые веские аргументы и решил «воздержаться от дальнейших действий».[51] Кэ д`Орсе приказала Ноэлю попытаться еще раз. 21 августа в ответ на призывы Наджиара французское правительство уполномочило Думенка — хотя британцы и не посылали никаких инструкций на этот счет Драксу — подписать все, чего он сможет добиться в Москве. «Слишком поздно», — отмечал Наджиар.[52]

4

12 августа Астахов передал Шнурре (полученные накануне) инструкции от Молотова: советское правительство было готово, после соответствующих приготовлений и переходных шагов от торгового соглашения, рассмотреть вопрос о политических переговорах. А что с польским вопросом? поинтересовался Шнурре. Астахов не смог ответить ничего определенного. А Молотову сообщил, что время уходит и немцы не заинтересованы в ступенчатом продвижении к цели. Они хотели сразу обсудить «территориально-политические» вопросы, «чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей». Больше того, немцев беспокоили переговоры с англо-французами и они готовы были сделать определенные предложения, чтобы воспрепятствовать достижению соглашения на них — заявить об отсутствии своих интересов в Прибалтике, Бессарабии, Восточной Польше, не говоря уже об Украине. В обмен немцы[53]

В воскресенье 13 августа, когда военные переговоры в Москве столкнулись с серьезными трудностями, Шнурре вновь обратился к Астахову, с еще более откровенным посланием: «события идут очень быстрым темпом и терять время нельзя». Советскому Союзу следует решить, кто он Германии — союзник или противник.[54] Во вторник 15 августа Шуленбург предложил Молотову встретиться с Риббентропом в Москве, чтобы уладить наиболее острые разногласия, и зачитал длинное послание Риббентропа, в котором тот выражал желание германского правительства улучшить отношения. Молотов был как всегда сдержан и подозрителен. Готово ли германское правительство подписать договор о ненападении? спросил он. Собирается ли оно использовать свое влияние на Японию, чтобы положить конец противостоянию на Манчьжурской границе? И хотя Молотов не сказал ничего определенного относительно даты визита Риббентропа — это потребует «провести подготовку определенных вопросов» — было ясно, что германская увертюра его заинтересовала. Шуленбург смотрел на перспективу заключения соглашения вполне оптимистично, совсем не так, как после разговора с Молотовым 3 августа.[55] Именно в тот же день 15 августа Думенк и Дракс пообещали Ворошилову обратиться за разъяснениями относительно прав прохода для Красной армии через Польшу и Румынию.

На следующий день Астахов телеграфировал, что получил информацию от итальянского поверенного в делах — немцы больше не собирались рассматривать вопрос о Данциге изолированно, а считали его частью польской проблемы, чье будущее теперь рисовалось «крайне мрачным». Ситуация «столь напряжена, что возможность мировой войны не исключена. Все это должно решиться в течение максимум трех недель».[56] Война стала неизбежностью. Хотело ли советское правительство иметь в ней таких ненадежных партнеров как Британия и Франция? Думенк и Дракс уже несколько дней метались в кругу нелегких вопросов, которые задал им Ворошилов. Это производило весьма невыгодное впечатление на советское руководство, которое и само оказалось приперто к стенке в вопросе войны и мира.

В четверг 17 августа Шуленбург сообщил Молотову, что германское правительство заинтересовано в заключении пакта о ненападении. И попросил разъяснений советской позиции относительно Балтийских государств; Молотов уклонился от прямого ответа. Такая позиция должна быть выработана совместно, обоими правительствами. Шуленбург повторил, что германское правительство не хочет терять времени и «не намерено терпеть польских провокаций». Посол попросил советского согласия на встречу с Риббентропом на этой или на следующей неделе, надеясь на незамедлительный ответ. Тогда Молотов вручил Шуленбургу памятную записку, в которой предлагался пакт о ненападении или подтверждение договора с Берлином от 1926 года о нейтралитете, и проект протокола, определявшего германские и советские внешнеполитические интересы. Я должен добавить, сказал Молотов, что товарищ Сталин знает об этих предложениях и согласен с ними. Но до того, как начнутся политические переговоры, нужно закончить с торговым соглашением. «Это будет первым шагом, который надо сделать на пути улучшения взаимоотношений». Коснувшись возможного времени визита Риббентропа, Молотов высоко оценил готовность германского правительства послать в Москву дипломата столь высокого ранга, в отличие от Британии, которая сумела послать только Стрэнга. Но к приезду министра нужно было сделать определенные приготовления; Советский Союз не хотел преждевременно вызывать «бурю» в общественном мнении.[57] Отчет Шуленбурга об этой встрече вполне совпадает с отчетом Молотова и подчеркивает, что советская политика за истекшие две недели проделала изрядный путь, в то время как Ворошилов все еще ждал ответа из Парижа и Лондона о правах прохода. Добровольный выпад Молотова по поводу миссии Стрэнга тоже был хорошим показателем советских настроений.

Эти советские настроения обеспокоили турок. Турецкий посол в Москве А. X. Актай встретился с Молотовым в тот же день, что и Шуленбург, и передал пожелания турецкого президента Исмета Иненю, чтобы договор с англичанами и французами был заключен как можно скорее. Этот договор был важным условием сохранения мира и был в общих интересах Турции и Советского Союза. «Переговоры затянулись, — ответил Молотов, — но не по нашей вине. Мы делали и делаем все необходимое, но не все в этом отношении зависит от[58] В свете предложений Молотова Шуленбургу это был не такой уж искренний ответ столь давнему союзнику.

В субботу 19 августа, пока советское правительство продолжало ожидать от англо-французов ответов на вопросы Ворошилова, Шуленбург во второй половине дня прибыл с визитом к Молотову. Посол извинился за свою настойчивость, но слишком уж «необычной» была ситуация и для достижения соглашения требовались «ускоренные методы», «в Берлине опасаются конфликта между Германией и Польшей». Малейший повод может вызвать обострение напряженности. Шуленбург всегда начинал с такого предисловия, когда желал чего-то добиться от Молотова; это была игра на советских опасениях. Германия хотела знать, на чьей стороне будет Советский Союз в случае войны. Риббентроп, по словам Шуленбурга, очень спешил: принципиальные договоренности были достигнуты по всем вопросам. «Гитлер готов учесть все, что пожелает СССР». Посол настаивал на незамедлительном решении вопроса и визите Риббентропа в Москву. Согласно советскому отчету об этой встрече, Молотов пообещал, что доведет предложения Шуленбурга до сведения советского руководства. Он был настроен в пользу предстоящего визита германского министра иностранных дел, но до того, как тот мог состояться, нужно было «более или менее» определиться с соглашением. А торговые переговоры до сих пор не были завершены. Такой ступенчатый и обставленный многими условиями подход раздражал немецкого посла, который настаивал, чтобы соглашение было достигнуто к моменту визита Риббентропа в Москву. А Молотов немного заигрывал с Шуленбургом, простодушно спрашивая, не обусловлена ли такая спешка немцев развитием германо-польских отношений. Шуленбург ответил утвердительно, напомнив Молотову, что германское правительство хотело бы учесть советские интересы «перед наступлением событий». Игра продолжалась еще некоторое время, Молотов медлил, Шуленбург действовал с отчаянным напором. Ближе к вечеру, игра, судя по всему, кончилась, Молотов вызвал посла к себе в кабинет, вручил ему проект пакта о ненападении и проинформировал, что Риббентроп может прибыть в Москву 26—27 августа. «У Молотова не было никаких оснований для такой внезапной перемены настроения, — сообщал Шуленбург. — Я полагаю, что вмешался Сталин». Если это правда, то, значит, Молотов в то время еще держался франко-британской стороны? Подтвердить это однозначно, к сожалению, нечем.[59]

Пока в Москве Молотов и Шуленбург вели между собой эту дуэль, в Берлине советские представители изо всех сил тянули с заключением торгового соглашения. Шнурре говорил, что эта задержка никак не связана с самим соглашением. «Отговорки, выдвигаемые русскими, видны насквозь. Очевидно, что они получили из Москвы, связанные с политическими причинами, инструкции тянуть как можно дольше с подписанием соглашения». 20 августа Гитлер — весьма озабоченный тем, чтобы уладить это все и сразу же двинуться на Польшу — послал Сталину телеграмму, настаивая на как можно более скором визите.[60] 21 августа ТАСС объявил о подписании советско-германского торгового соглашения; 22 августа в Москве ожидали Риббентропа, чтобы на следующий же день завершить с заключением пакта о ненападении.[61]

5

Сообщение о торговом соглашении вышло как раз в то время, когда англо-французская делегация в последний раз встретилась с Ворошиловым. Ответов из Лондона и Парижа о правах прохода до сих пор не было, но Дракс наконец представил свои заверенные полномочия. Он предложил не собираться еще три или четыре дня, однако Ворошилов в ответ предложил отложить все вообще на неопределенный срок. Пока не получены ответы из Парижа и Лондона, обсуждать все равно нечего. Ворошилов оставил открытым вопрос о возобновлении переговоров и подписании договора, но в свете договоренностей между Молотовым и Шуленбургом это было уже простым жестом вежливости. Кроме того, советское правительство уже знало, какой ответ дали поляки англо-французам. Советский посол в Варшаве сообщал, что польская пресса полна насмешливых комментариев о возможности сотрудничества с Советским Союзом. Думенк и Дракс пытались еще продолжить обсуждение, но Ворошилов сказал «нет».[62]

В тот же вечер 22 августа Думенк встретился с Ворошиловым наедине и в последний раз попытался спасти ситуацию. Французское правительство, сказал он, уполномочило его подписать соглашение, предусматривающее права прохода для Красной армии через Польшу.

«А как английское правительство?» — спросил Ворошилов. Думенк не знал.

«А что же с польским и румынским правительствами?» Думенк не мог ответить. «Я убежден, — ответил Ворошилов, — что поляки сами захотели бы участвовать в наших переговорах, если бы они дали согласие на пропуск советских войск. Поляки непременно потребовали бы своего участия, их генеральный штаб не пожелал бы остаться в стороне от вопросов, которые обсуждаются и которые так близко их касаются. Поскольку этого нет, я сомневаюсь, чтобы они были в курсе дела».

«Это возможно, но я не знаю и не могу этого сказать», — заметил Думенк. «Подождем, пока все станет ясным», — отвечал Ворошилов. «Я с удовольствием могу подождать, — сказал Думенк, — но я не хотел бы ждать без оснований. Я откровенен с маршалом. Вместе с тем уже объявлено о том, что кто-то должен приехать, и мне эти визиты не доставляют удовольствия». «Это верно, — согласился Ворошилов, — но виноваты в этом французская и английская стороны. Вопрос о военном сотрудничестве с французами у нас стоит уже в течение ряда лет, но так и не получил своего разрешения». И потом припомнил Чехословакию. Возразить Думенку было нечего. Но главная новость заключалась в том, что Ворошилов не желал продолжать переговоры, хотя и оставлял дверь чуть приоткрытой; но может быть, просто из вежливости, или скорее всего потому, что советскому руководству всегда неплохо было иметь лишнюю возможность.[63]

В тот же вечер, после визита Думенка к Ворошилову, Сидс отправился к Молотову. Встреча была бурной. Молотов гневно отверг обвинения Сидса в непорядочном поведении. Он не собирался позволять англичанам «осуждать советское правительство».

— Но вы должны были предупредить нас, — настаивал Сидс.

— Британское правительство не советуется с нами, когда проводит свою политику, — отвечал Молотов.

— Это совершенно разные вещи, — возражал Сидс.

Вообще британское правительство ведет себя несерьезно, говорил Молотов. «Уровень неискренности стал максимальным, когда военная миссия прибыла в Москву с пустыми руками» и совершенно неготовой к вопросу о проходе Красной армии через Польшу и Румынию. «Вы просто "играете с нами"», — обвинял Молотов. «И тогда советское руководство решило — "или вчера или днем раньше", — предположил Сидс — принять предложения немцев».

Сидс отрицал, что британская миссия прибыла на переговоры «с пустыми руками» — хотя именно так выразился Думенк, когда говорил об инструкциях, которые дал ему Леже в Париже. Молотов просто отмахнулся от объяснений Сидса. Вопрос о правах прохода «возник "на основе нескольких событий в прошлом"» и французы не смогли по этому поводу «дать четкий ответ».[64] Кто может сказать, что Молотов ошибался? Еще в 1935 году, отмечал Наджиар, Советский Союз предложил четкие обязательства по договору, «на которые мы ответили расплывчатыми формулировками».[65]

Уже в начале сентября с Потемкиным встретился Пайяр. Иногда он не скрывал своих истинных чувств и, как в данном случае, высказал свои сожаления относительно подписания пакта о ненападении. Я всегда был и остаюсь, сказал Пайяр, сторонником франко-советского сотрудничества, но все же должен с грустью сообщить об утрате одной из моих «иллюзий». «Я ответил на эти ламентации, — писал Потемкин, — что сами правительства Франции и Англии должны принять на себя ответственность за неудачу попытки советско-англо-французского политического соглашения».[66]

Лучшее, что могли сделать поляки — согласиться 23 августа с тем, что в случае германской агрессии не следовало исключать тех или иных форм польско-советского сотрудничества. Но и этого было бы недостаточно, отмечал Наджиар. Польский отказ сотрудничать с Советами был просто политической «болезнью», по словам Ноэля.[67] В тот же день Бонне послал телеграмму в Бухарест, в которой утверждал, что поляки согласились на проход русских, и теперь румынскому правительству остается сделать то же. «Неточно», — отмечал Наджиар, и безрассудно. «В Варшаве и Бухаресте нам надо было шевелиться еще в апреле».[68] Из Берлина Наджиару телеграфировал Кулондр: у него появилась информация от одного из высокопоставленных немецких чиновников, что между Германией и Советами еще не было ничего конкретно решено. Они договаривались только по самым общим вопросам. Значит, время действовать в Москве еще было.[69]

6

На самом деле его уже не было. В тот же самый день, 23 августа, в Москву прибыл Риббентроп, и на следующее утро был подписан пакт[70]

Риббентроп хотел добавить несколько цветистых пассажей о германо-советской дружбе, но Сталин отклонил их. Две нации годами обливали друг друга «ушатами грязи»; нужно было время, чтобы советское общественное мнение свыклось с этой идеей. После того как дело было сделано, появились стаканы с водкой, зазвучали шутки, позвали фотографов, чтобы запечатлеть событие. Но Сталин все же, похоже, пил воду, а не водку. «Мне приходилось поднимать тост за Гитлера, — вспоминал Молотов. — Это же дипломатия».[71]

Англичан и французов годами предупреждали об опасности германо-советского сближения. Литвинов, например, делал это постоянно. А также Альфан, Кулондр, Наджиар и Пайяр. «Сколько раз я говорил об этом! — вспоминал Альфан. — Договоритесь с СССР (о взаимопомощи), иначе русские договорятся с немцами».[72] Все было бесполезно. Французское и британское правительства не придавали этим предупреждениям значения — или, во всяком случае, серьезного значения.

В Варшаве Бек нисколько не был обеспокоен этим внезапным поворотом событий, он просто подтвердил его подозрения относительно советского руководства. «На самом деле мало что изменилось», — говорил Бек Ноэлю. Когда Наджиар увидел этот отчет, он заметил: «Невозможно представить себе большей глупости».[73] Британский Форин офис воспринял известие о внезапном повороте не с таким стоическим безрассудством. Сарджент сожалел о таком промахе британских спецслужб: как они могли не усмотреть таких важных вещей? Но это внезапное изменение взглядов трудно принять всерьез, потому что тот же самый Сарджент в былое время неоднократно высмеивал слова Литвинова о возможности германо-советского сближения[74]

В Париже Даладье считал, что теперь вторжение германских армий в Польшу — дело нескольких дней. Он проклинал польскую «глупость» и русское «двуличие», хотя в последнем у него было не так уж много прав упрекать других.[75] В сентябре председатель французского Сената Жюль Жаннени спросил Даладье — не застала ли «русско-германская коллизия» врасплох французский генеральный штаб. «Нет, — ответил Даладье, — мы уже долгое время допускали такую возможность, но все равно Сталин перехитрил нас. Он просто потешался над нашей миссией в Москве, выдвигая немыслимые требования». Право прохода, например, через Польшу; этого было крайне трудно добиться, объяснял Даладье, но в конце концов поляки согласились. Вот тогда и выяснилась вся несостоятельность русских.[76] Разъяснения Даладье Жаннени не вполне соответствовали истине, но он, как и Бонне, был прежде всего заинтересован в том, чтобы переложить вину за срыв переговоров на советское правительство.

После того как Бонне получил новости из Москвы, он вызвал Сурица, чтобы выразить ему свое неудовольствие. Пакт о ненападении произвел «болезненное впечатление» на французское правительство. Все были просто «поражены» тем фактом, что советское руководство[77] Наконец, Бонне затеял флирт с Римом, чтобы использовать его в качестве посредника (как было перед Мюнхеном) для предотвращения германского вторжения в Польшу. Больше у французов никаких идей не возникло. В Лондоне правительство Чемберлена также искало выход до самой последней минуты, но так и не нашло.

7

Какие выводы можно сделать из столь неожиданного развития событий? Сталин, может быть, счел это просто достойной отплатой: он расплатился с англичанами и французами их же монетой за нежелание участвовать в мероприятиях по коллективной безопасности. Наджиар считал именно так. Apres Munich, c`est la réponse du berger á la bergere, отмечал он — после Мюнхена Советы расплатились с нами ударом за удар.[78] И вопрос вовсе не в том, что Сталин доверял Гитлеру больше, чем англо-французам; Сталин не доверял никому. Вопрос был в том, чтобы выиграть время или sauve qui peut — спасение пусть даже путем панического бегства. Его решимость была сродни тому, что испытывали в 1938 году англо-французы, не допуская распространения войны за пределы Чехословакии. Это было поощрение «крокодилу» оборотиться к другой жертве.

Была ли у советского руководства другая возможность защитить себя, нежели заключение пакта о ненападении с Германией? Суриц и Потемкин предлагали такую в мае, но Молотов не согласился. Британское правительство было расколото и колебалось. Французы были более податливы, но им не удалось убедить британцев следовать своим курсом, взамен они сами последовали за Лондоном. И что уж говорить о Польше: утес, на котором держалась вся коллективная безопасность, в 1938 году — агрессор, в 1939 году — жертва. Мог

Стоило ли советскому правительству еще подождать англичан? Антиумиротворители в Британии, в особенности Черчилль, в конце концов взяли бы верх, как предсказывал Майский. Может быть позиция Советов была недостаточно гибкой, несмотря на всю надменность и скрытность англичан и французов? Ответ скорее всего в том, что пусть позиция была негибкой, но она была оправданной. Может быть искусным лавированием и можно было добиться того, чего хотели Советы — как и предлагали Суриц и Потемкин — если бы у Молотова хватило терпения играть в такие игры. Но у Сталина явно не хватило. Война была неизбежна и немцы просто предложили Молотову выбирать себе друзей. Вот как писал он об этом в своих воспоминаниях:

«Если бы мы не вышли навстречу немцам в 1939 году, они заняли бы всю Польшу до границы. Поэтому мы с ними договорились. Они должны были согласиться. Это их инициатива — пакт о ненападении. Мы не могли защищать Польшу, поскольку она не хотела с нами иметь дело. Ну и поскольку Польша не хочет, а война на носу, давайте нам хоть ту часть Польши, которая, мы считаем, безусловно принадлежит Советскому Союзу».[79]

И кроме того, в свете британской скрытности и французской слабости, не был ли чреват «западный» выбор Советского Союза огромной опасностью? Чемберлен не желал альянса с Советским Союзом. По его собственным признаниям, только давление общественного мнения и парламента вынуждало его всегда заходить дальше, чем он хотел, но и тогда он продолжал противиться альянсу и не очень горевал, когда переговоры провалились. Как раз в то время, когда немцы обхаживали Молотова, Чемберлен обратился к Гитлеру с предложением о переговорах — если бы только тот мог прекратить свои угрозы и сдержать в узде свою армию. Да, британская политика эволюционировала в 1939 году, но Чемберлен, Вильсон и Галифакс (может быть, временами и в меньшей степени) среди прочих, упорствовали и двигались к более твердым взглядам с большим трудом. Что тогда можно сказать о Франции? Бонне никто не доверял, а

История заключения нацистско-советского пакта о ненападении давно уже обросла всякого рода слухами и легендами. Началось это еще летом 1939 года, когда французы и англичане сами устраивали «утечки» информации в прессу, чтобы подготовить общественное мнение к возможному провалу переговоров и возложить вину за это на Советский Союз. Согласно этим легендам Советы сами искали возможности заключения этого пакта, для чего тайно и вероломно «сговорились» с нацистами. А во время переговоров 1939 года Молотов нарочно изводил англичан и французов все новыми требованиями, чтобы дать немцам возможность решить. Советское требование о правах прохода представляется как «большой сюрприз» на переговорах в Москве. А Вторую мировую войну «обусловил» именно пакт о ненападении.

После войны Даладье даже обвинил французских коммунистов в предательстве за то, что они поддержали пакт; но сам он несет не меньшую ответственность за то, что случилось в августе 1939 года.[80] Точно так же как Чемберлен, в особенности, Чемберлен. Англо-французская беззаботность при подготовке переговоров в Москве просто невероятна, если не допустить, что она явилась отражением антисоветской настроенности, нежелания лишаться последней надежды договориться с Гитлером и, в случае Франции, недостатком решительности, который и заставил ее следовать за англичанами, несмотря на все просчеты выбранного ими курса. Англо-французская стратегия проволочек, общих мест, нежелание обсуждать вопрос о праве прохода столкнулись с советскими ожиданиями четкого оперативного планирования, детально проработанных соглашений, польского сотрудничества и быстрого подписания договора. И если не считать творцов англо-французской политики — Чемберлена, Галифакса, Даладье, Бонне — дураками, каковыми они определенно не были, то их политику в отношении Советского Союза в 1939 году следует считать не грубым промахом, а скорее слишком хитроумным риском, который не оправдался.

Все это касается и советской политики. Хотя у нас и нет исчерпывающих свидетельств с советской стороны, даже то, что имеется.

И как быстро все забыли летом 1939 года о Литвинове. Не прошло еще и четырех месяцев после его отставки, а впечатление было такое, что он вовсе и не являлся главой советской дипломатии все предвоенные годы. Политика коллективной безопасности, литвиновская политика была отброшена, словно старое тряпье. Один из сотрудников французского посольства в Москве хорошо сказал о политике сталинского режима: «Не устаешь убеждаться, что советское руководство всегда готово отказаться от своих идеологических установок ради реалий жизни... и ненависть к фашизму, создание защиты от агрессоров для них не цели, а средства». Целями советской политики были безопасность государства и восстановление его в границах царской империи. Советская политика «не зависела от каких-либо моральных установок»; она целиком исходила «из кодекса Макиавелли в его чистейшей форме».[81] И в свете сталинских крутых разворотов

Если верить его пропаганде, то советское руководство хотело выиграть время, удержаться в стороне от схватки, с тем чтобы война завершилась как можно скорее. Но Сталин совершил ту же ошибку что и французы с англичанами: он думал, что с Гитлером можно иметь дело, или по крайней мере возможно отложить неизбежную конфронтацию, пока Советский Союз не накопит достаточно сил. По прошествии лет легко видеть, что Сталину следовало бы придерживаться литвиновской линии и политики коллективной безопасности, дать французам и англичанам больше времени на изменение своей политики. Но годы проясняют и другое: в то время никто не мог точно сказать, изменят ли Париж и Лондон свои взгляды. Чемберлен точно не собирался этого делать, да и французы, у которых теперь не было Клемансо, и уж точно не поляки, вся политика которых выражалась в слепоте и упрямстве. Сталину пришлось выбирать между войной сейчас и войной позже; он выбрал войну позже, а может была надежда, что ее и вовсе не случится. Вот в этом и заключался роковой просчет. Мандель, который уже давно уяснил для себя, кто такой Гитлер, уже в то время знал, что произойдет. «Мы сидели сложа руки, — говорил он, — пока они не раздавили Польшу. А драться нужно было начинать с первого часа». Это не был взгляд по прошествии лет, это был хороший совет, и Сталину следовало бы к нему прислушаться. В 1942 году Молотов соглашался: «Мы несем за это равную ответственность».[82]

Глава СЕДЬМАЯ

«Ситуация деликатная и опасная»

1

В августе 1939 года мир, казалось, вдруг стал с ног на голову.

То, что представлялось определенным и незыблемым в один день рассеялось как клубы дыма на предосеннем ветру. В течение двух августовских недель случились разительные перемены, два заклятых врага вдруг уладили все свои противоречия. «Вчера это еще было. Сегодня исчезло, — писал американский журналист Уильям Ширер из Берлина. — И уже не будет [германского] фронта против России». Во Франции и Британии главными чувствами были потрясение, гнев, унижение; в особенности после того, как нацистская «Shadenfreude» выступила со статьей о том, что этот поворот открывает немцам путь для вторжения в Польшу. Теперь, «когда русские у нас в кармане», хвастали нацисты, англичане не отважатся воевать.[1] Советский поворот «кругом» изменил все. До августа 1939 года Советский Союз был для многих надежным оплотом в борьбе с нацизмом, своеобразным политическим островом. Пусть небольшим островком, омываемым реками крови от сталинских чисток, но все же куском твердой почвы. Когда Молотов подписал пакт о ненападении, этот остров погрузился в пучину. Международному коммунизму был нанесен жестокий удар, многие коммунисты, разочаровавшись, выходили из своих партий. Советский Союз протянул руку фашистам. Это не укладывалось в сознании. Во Франции и Британии антикоммунистическая говорильня, немного поутихшая весной и летом в связи с[2] Англо-французские чиновники только делали храбрый вид, в действительности они понимали, что их планы на долгую войну и удушающую блокаду нацистской Германии — разрушены.

Ранним утром 1 сентября почти шестьдесят германских дивизий вторглись в Польшу. 2 сентября Чемберлен выступил в палате общин, но не с объявлением войны, а с предложением о дальнейших переговорах. Это вызвало шок среди депутатов, которые подумали, что Чемберлен решил «повторить Мюнхен». Взял слово лидер оппозиции. «Говорите от лица всей Англии», — крикнул один из депутатов; зал загудел от одобрения. Во Франции было еще хуже; правительству понадобилось три дня, чтобы справиться с растерянностью и предъявить Германии ультиматум. Сделало оно это неохотно, оглядываясь на англичан. А поляки хотели знать: где была французская армия? После годов упреков Советскому Союзу за неспособность организовать наступательные операции, французское высшее командование не решилось на общее наступление, оно начало drôle de guerre — «странную войну», которая и позволила немцам разгромить Польшу за две недели; именно это предсказывал Ворошилову несколькими неделями раньше Дракс.

Второй фронт на востоке свернулся, так и не развернувшись, а на западе началось то, что назвали Странной войной. Пока люфтваффе безжалостно бомбило Польшу, на западе шла guerre de confettis — война конфетти. Британцы разбрасывали на позиции немногочисленных немецких дивизий, противостоявших Франции на линии Зигфрида, бездарные пропагандистские листовки. Германские солдаты, вполне[3]

Pas de conneries — не вести себя по-дурацки, было распространенным мнением среди французов, или нам придется за это расплачиваться.[4] «Некоторые "храбрецы" из военно-воздушного министерства, — жаловался позднее Черчилль, — больше всего боялись, что действия против врага могут вызвать его противодействие». «Ради Бога, не сердите их!» — с сарказмом восклицал Черчилль, который занял теперь место в британском военном кабинете.[5] Германская армия играла на этих опасениях. «Мы не будем стрелять в вас, если не будете вы!» — вещало немецкое радио для французских войск. «Pas mechants» — не так уж плохи эти немцы, думали многие французские солдаты.[6] Польша тем временем исчезла. Майский был удивлен стремительностью польского разгрома. «La Pologne est foutue — Польше — крышка, — заключил французский главнокомандующий Гамелен, — нам следует смириться с этим и надеяться на лучшее». «Франция — это вам не Польша!».[7] Британское отношение к событиям было сходным, но более непредвзятым.

А непредвзятое отношение и терпение, ох, как нужны были сейчас, потому что 17 сентября Красная армия оккупировала Восточную Польшу. С Польшей так или иначе было покончено, но именно это восприняли в Лондоне и Париже как удар в спину. У англо-французов просто не было слов, а советское руководство, как и следовало ожидать, имело теперь свою точку зрения. Советский Союз не чувствовал за собой никаких обязательств по отношению к Польше. Читатели должны помнить, что советско-польские отношения перед войной были прохладными, если не сказать враждебными, и когда советское правительство искало возможностей улучшить отношения с Францией или развивать политику коллективной безопасности, Польша всегда выступала как досадное препятствие. Не говоря уже о том, что этим шагом уменьшалась опасность германского вторжения в советские границы, разгром Польши давал Москве дополнительную и приятную возможность вновь приобрести украинские и белорусские территории, захваченные поляками во время русско-польской войны 1919—1920 гг. Может быть поэтому Молотов и позвонил 8 сентября Шуленбургу, чтобы поздравить германские войска со вступлением в[8] «Это же дипломатия», — мог бы еще раз повторить Молотов. Но все же это было больше похоже на русское злорадство по поводу польского бедствия. В конце сентября в Москву опять прибыл Риббентроп, чтобы подписать с Молотовым еще несколько соглашений, касающихся передела взаимных сфер интересов обеих стран в Польше и Прибалтике и развития торговых отношений в свете новых реалий. Молотов обменял населенные поляками территории на Литву с такой же легкостью, как американские дети меняются бейсбольными карточками. В сентябре и октябре советское руководство навязало прибалтийским государствам пакт о взаимной помощи, позволявший inter alia ввод советских войск в эти страны. У стран Прибалтики не было иного выбора, кроме как согласиться на эти условия. Помочь им никто не мог, да и не собирался.[9]

Судьба Польши тревожила Лондон и Париж, но ни английское, ни французское правительства ничего не могли сделать. С точки зрения морали, это было весьма незавидное положение, но во время войны принципы морали не очень волнуют воюющих. В своих протестах против советской оккупации французы были в чем-то более решительны, чем англичане, хотя даже они в основном придерживались позиции, что лучше всего «проглотить свои чувства» из-за «предельной важности того, чтобы не настроить окончательно Россию против себя...». Сидс, британский посол в Москве тоже советовал действовать крайне осторожно в этой непростой ситуации. «Я осмелюсь выразить мнение, — говорил он, — что политика правительства Е. В.... должна быть гораздо лучше адаптирована [чем французская] к этой деликатной и опасной ситуации».[10]

Ощущение опасности очень благотворно отразилось на мозгах Форин офиса. Британское правительство почти тотчас же начало действовать в отношении Советского Союза с крайней осторожностью.[11] Но все же оно шло дальше просто пассивного выжидания, оно на самом деле искало возможностей англо-советского сближения. И эта британская инициатива, наконец, сломала двадцатилетнюю традицию, когда нуждающийся в этом, изолированный Советский Союз искал лучших или по крайней мере деловых политических и экономических отношений, в то время как Франция и Британия зачастую отвергали советские предложения.

2

В сентябре 1939 года обстоятельства изменились: просителями сделались англичане, в то время как «Советы» предпочитали стоять в сторонке, надеясь не быть втянутыми в войну, и озабоченные в основном тем, чтобы извлечь выгоды из дестабилизации в Европе, не скомпрометировав своего объявленного нейтралитета. Удивительно, что те самые творцы политики Форин офиса, которые лишь несколько месяцев назад отвергали советские предложения — Сарджент, Кадоган, Батлер, Галифакс и даже Чемберлен, — теперь сами предлагали более гибкую политику.

Хотя какой у них оставался выбор? Из своих размышлений, случившихся сразу после советского разворота в августе, Форин офис заключил, что лучше всего подождать развития ситуации. По словам Сарджента, Россия просто вернулась к своей «исторической национальной политике» и отказалась от своих «интернациональных идей». Главной ее целью теперь был возврат территорий, утраченных в последней войне и прорыв к незамерзающим морям. Молотов пытался заручиться французским и британским молчаливым согласием на аннексию прибалтийских государств (как видел это Сарджент), но столкнувшись с трудностями, обратился за помощью к герру Гитлеру. «Это была опасная игра, — отмечал Сарджент, — потому что один из двух шулеров рано или поздно обыграет другого, а у Гитлера в целом карты были лучше, чем у Сталина».[12] У поляков, которые были тогда уже обречены, но еще не знали этого, было более простое объяснение того, что случилось. «Люди на улице, — отмечал британский посол в Варшаве, Кеннард, — которые мало что смыслят в политическом и военном подтекстах, воспринимали эти новости, недоуменно пожимая плечами». «И скажите после этого, что Василий не свинья!» — говорили они.[13]

Позже, один их клерков Форин офиса, в ответ на частное письмо некой мисс Дж. Ф. Тьюк, озабоченной британской внешней политикой, так просуммировал сложившуюся ситуацию: «Было бы легче всего представить рассматриваемый случай как нашу неспособность отнестись к советской агрессии против Польши так же, как мы отнеслись бы к германской агрессии против этой страны... Вполне справедливо, что наше отношение к советскому руководству диктовалось[14] Таково было краткое письмо, с признательностью отправленное мисс Тьюк, а Форин офис наконец, обратился к реалистичной политике, которую Ванситтарт безуспешно предлагал еще с 1934 года.

Но не только дипломатам в Лондоне и Париже приходилось свыкаться с новыми европейскими реалиями; это приходилось делать и некоторым советским дипломатам. Майский, например, был уверен, что англо-франко-советский альянс будет заключен в августе. А вот в том, что выйдет из кульбита его правительства, он вовсе не был уверен, отмечая в своем журнале: «Наша политика явно делает какой-то крутой поворот, смысл и последствия которого мне пока еще не вполне ясны». Ожидая информации из Москвы, Майский наблюдал в Лондоне замешательство и раздражение. Лейбористские политики были просто в ярости: советское руководство предало их основополагающие принципы. «И это пройдет!», отмечал Майский, да и тори восприняли крутой разворот Советов довольно сдержанно. Они даже пытались успокоить разбуянившихся лейбористов.[16] Майский ничего не упомянул о британских коммунистах, но и те были не меньше обескуражены советским поворотом. А когда Коминтерн в Москве объявил, что берет новую линию на мир, против «империалистической» войны, британская коммунистическая партия потеряла половину своих членов в Лондоне.[17]

В высших эшелонах дипломатии это отступничество ничего не значило: советские дипломаты перекладывали ответственность за сложившуюся ситуацию на англо-французов и поляков, на срыв московских переговоров. Это был вполне обоснованный и эффективный аргумент в разговорах с некоторыми французскими и английскими эмиссарами, которые чувствовали вину за проволочки и нерешительные действия на переговорах. Но в основном западное общественное мнение возлагало вину за пакт с нацистской Германией на Советский Союз. Однако сами британские дипломаты вовсе не были так уверены в этом. Луи Фишер, известный американский журналист и историк, ранее «зараженный большевистскими идеями», но потом «разочаровавшийся и лишившийся иллюзий», попросил у британцев эксклюзивной[18] Галифаксу не было нужды так беспокоиться: большинство западных историков до сих пор осуждает за пакт с Гитлером только Советский Союз.

В сентябре события развивались быстро: негодование лейбористов улеглось и лейбористские политики уже скоро стали вновь требовать улучшения отношений с Советским Союзом. Правительство было готово изучить возможности. Не отказывался и Майский. Советский посол работал на улучшение англо-советских отношений долго, усердно, но, может быть, не всегда искренне. Как бывший меньшевик он вообще считал некоторую неискренность существенным условием выживания в большевистской России. Это оказалось особенно оправданным во времена сталинских чисток, когда никто не знал, кого арестуют следующим. За годы работы в Лондоне, Майский завел целую сеть знакомств среди британской элиты. Осенью 1939 года он использовал любую возможность встретиться с наиболее влиятельными представителями этой широко раскинутой сети. Целью его было рассеять британскую враждебность в отношении нацистско-советского пакта и советской оккупации восточной Польши.

20 сентября, через несколько дней после вступления Советов в Польшу, Майский встретился в парламенте с лордом Страболджи. Тот был одним из первых, кто начал торговать с Советским Союзом и известным сторонником хороших англо-советских отношений. За чаем в палате лордов Майский повел обычный разговор о многочисленных советских инициативах, которые Запад постоянно отвергает с самого 1933 года.

— А знает ли Майский, что такое «двурушничество», — спросил Страболджи, — потому что именно в таком качестве британцы рассматривают советское поведение во время переговоров в Москве.

Майский мгновенно принялся защищать советскую политику; он занимался этим много лет и свое дело знал. «Его правительство решило пойти на политическое соглашение с Германией только после того, как окончательно убедилось, что англичане и французы не совсем честно ведут переговоры о Соглашении». Приведя длинный ряд рассуждений в пользу этой точки зрения, Майский принялся доказывать,

— Но разве не в советских интересах было, — спросил Страболджи, — увидеть «капиталистический империализм Франции и Британии» устраненным с политической арены?

— Нет, — ответил Майский, — «потому что мы будем тогда иметь, как нашего соседа, только великую могучую Германию, очередную капиталистическую империю». Страболджи все же не сдавался и спросил, собирается ли советское правительство участвовать в совместных усилиях по недопущению германской агрессии на Балканах. Майский ответил, что какие-то формы участия вполне возможны.[19]

Подобную же беседу Майский имел с Эрнестом Ремнантом, завсегдатаем коридоров власти, как только отношения между Англией и Россией накалялись. А сообщение о его беседе со Страболджи было передано в Форин офис и побудило Галифакса вызвать Майского для беседы.[20]

«Каковы намерения советского правительства, — спросил Галифакс, — в свете недавних перемен в советской политике?» И еще отметил сухо, что «советское правительство всегда стремилось уверить нас, что главным принципом его политики было стремление помочь европейским государствам отстоять свою независимость перед лицом агрессии». Он сам не раз слышал в Женеве горячие речи Литвинова по этому поводу. «Я был бы вам весьма признателен, если бы [вы] помогли рассеять наши сомнения», — добавил Галифакс, имея в виду советскую политику в общем и будущее Польши в частности.

«Советский Союз является нейтральным государством», — ответил Майский, на что Галифакс довольно резко возразил: «Как тогда советское правительство может объяснить некоторые странности в своей политике, и в чем собственно состоит "[их] понятие о нейтралитете". Готов ли, например, Советский Союз обсудить военно-торговое соглашение? И какова советская позиция относительно польских границ?»

Галифакс сообщал в отчете, что Майский был «явно смущен», отвечая на эти вопросы. Майский же, в своем отчете об этой встрече тоже указывал, что министр был явно не в своей тарелке. «Галифакс был очень натянут и неестественен, говорил медленно, выдавливающим голосом и осторожно взвешивая выражения, часто останавливался и подолгу смотрел в потолок. Был подчеркнуто вежлив даже в моменты, когда в ходе разговора я переходил в атаку, что было несколько раз. Все время чувствовалось, что, глядя на меня, Галифакс мысленно задает вопрос: враг ты или не враг?» Ясно, что британское правительство искало ответа прежде всего на этот вопрос. Отчет Майского о беседе вполне согласуется с отчетом Галифакса, в нем не упоминается только о саркастических замечаниях министра относительно предшествующей советской политики и о его собственном смущении, если оно на самом деле было. Майский обещал довести эти вопросы до сведения своего правительства, что и сделал незамедлительно.[21]

Можно допустить, что и Майский и Галифакс были смущены ситуацией, хотя никто не заставляет с этим соглашаться. Прошло два месяца с тех пор, как Майский в последний раз виделся с Галифаксом и теперешнюю советскую позицию было не так-то легко защищать. Впрочем, так же как и британскую, имея в виду путаницу, накопившуюся в процессе англо-франко-советских переговоров за весну и лето. Иногда случались смешные ситуации после встречи Майского с британскими официальными лицами. Можете себе представить посла и министра, спешащих в свои кабинеты, и секретарей, которые торопятся записать их воспоминания об этой и последующих встречах. Историки должны быть благодарны им за такую аккуратность.

Ответ железного Молотова Майскому был резким и не сулящим ничего хорошего. «Англия, если она действительно хочет, могла бы начать с СССР переговоры о торговле, так как СССР остается и думает остаться нейтральным в отношении войны в Западной Европе, если, конечно, сама Англия своим поведением в отношении СССР не толкнет его на путь вмешательства в эту войну». Судьба Польши, Добавлял Молотов, зависела от многих факторов и противодействующих друг другу сил. В данный момент предсказать исход всего этого было невозможно.[22]

На следующий день 27 сентября Майский передал Молотову краткое послание Форин офиса. В нем Галифакс не смог удержаться от довольно едких комментариев о непредсказуемости нынешней и всей предыдущей советской политики. Какого рода действия требуются от нас, спрашивал Галифакс, чтобы заставить Советский Союз отказаться от своего нейтралитета? Посол «не смог дать сколь-нибудь вразумительного ответа».[23]

Несмотря на столь прохладное отношение Москвы, Майский все же хотел, похоже, проложить для англичан пусть узкую, но дорожку, и побудить Форин офис к сближению с советским правительством. В Лондоне на этот счет были самые разные мнения. Сидс в Москве просто мечтал о том, чтобы «вбить клин между двумя агрессорами».[24] Форин офис придерживался того же мнения и подумывал о посылке еще одной миссии в Москву. «Я готов предпринять любые практические шаги, — говорил Кадоган, — чтобы попытаться как можно дальше развести Германию и Советский Союз, а позднее, если окажется возможным, опять заставить его помогать нам и нашим друзьям». Посылка еще одной миссии в Москву представлялась однако нецелесообразной. Эту позицию разделял Ванситтарт, влияние которого было теперь невелико: «...Я надеюсь, что мы не падем так низко. Мы и так получили здоровенный пинок под зад. Можем получить и кое-что похуже и гораздо болезненней; но сейчас мы имеем по крайней мере моральную компенсацию в виде мнения других стран. А если унизимся до поездки в Москву, то потеряем и это. Давайте всеми средствами воздерживаться от ответа враждебностью на враждебность и сохраним на лице пусть кислую, но улыбку. И только не это!» Даже этот всегда реалистично мыслящий человек был разочарован и испытывал смущение за свое прошлое стремление к англо-советскому сближению.

Пока Майский трудился, чтобы хоть как-то выправить отношения с Британией, Суриц в Париже предпочитал вести себя тихо. Французы вовсе не были так склонны возобновлять обмен любезностями с Советским Союзом, несмотря на то, что Даладье сменил Бонне на посту министра иностранных дел. Бонне просто пересел в кресло министра юстиции, а Даладье был больше идеологом, чем реалистом. Всю свою ярость он обрушил на французских коммунистов. Хотя и ходили слухи, что Мандель и Эррио хотели нового дипломатического[26] И Молотов, должно быть спрашивал себя: если уж французы ничего не делают для поляков, стали бы они что-нибудь делать для нас?

После захвата Советами Восточной Польши, Даладье вызвал к себе Сурица, чтобы заявить протест. Была ли это оборонительная акция, обусловленная нежеланием отдавать Германии часть польской территории, или это была акция, согласованная с Германией? Собирался ли Советский Союз аннексировать украинские и белорусские территории? Каковы вообще были советские намерения? Действовал ли СССР в союзе с Германией, или по собственной инициативе? Даладье потребовал у Сурица сообщить в Москву, что Франция и Британия намерены вести войну до конца. «Я не собираюсь подчиняться предостережениям разных лавалей и фланденов». И опять, как и в разговоре с Жаннени, солгав Сурицу о переговорах в Москве, Даладье добавил — без сомнения, чтоб выглядеть еще большим миротворцем, — что французское правительство все-таки заставило поляков дать право на проход войск, но было слишком поздно. Несколькими неделями позже, после того как Даладье произнес речь, в которой отвергал мирные предложения нацистов, все услышали как он сказал: «Не я написал эту речь. Это слишком тяжело. Я хочу единственной вещи: остановить все это». Клемансо любил повторять, что для того, чтобы руководить во время войны, нужно быть «мужиком с яйцами» — des couilles.[27] А Даладье их не имел.

В дни, последовавшие за советской оккупацией Восточной Польши Суриц сообщал, что французское правительство намерено придерживаться сдержанной позиции и даже отговаривает польское правительство в изгнании от объявления войны Советскому Союзу. «Люди типа Манделя» склонны были видеть в советских действиях в Польше[28]

Среди членов британского правительства тоже можно было найти, людей, разделявших «манделевские» воззрения. Хотя Советский Союз не собирался ничего делать для англичан ради их beaux yeux (красивых глаз), все равно его действия в Восточной Европе не совсем расходились с британскими интересами.[29] Черчилль, в то время первый лорд адмиралтейства, признал это в своей хорошо известной и часто цитируемой речи от 1 октября: хотя Британия и рассчитывала на нечто иное — иметь своими союзниками и Польшу, и Советский Союз, — так или иначе русские армии все равно сейчас стоят в Польше и блокируют продвижение нацистов на восток. А понять все противоречия советской политики сложно. «Россия — загадка, — гласило знаменитое черчиллевское высказывание, — но к этой загадке наверняка есть ключ». Этим ключом была расчетливая политика «русского национального интереса». «С интересами безопасности России не может согласовываться то, что Германия хочет утвердить себя на берегах Черного моря, или ее желание опустошить балканские страны...».[30] Это была, по сути, позиция Майского, только повторенная вкратце министром военного кабинета. Посол все время надеялся, что его усилия не пропадут даром и, похоже, его надежды начинали оправдываться. После скандала в начале войны, когда Британия отказалась поставлять оборудование, заказанное Советским Союзом, в начале октября британское и советское правительства заключили бартерное соглашение: советский лес за британскую резину и цинк.[31] Торговля всегда была хорошим способом улучшить политические отношения.

6 октября Черчилль пригласил Майского в адмиралтейство на одну из своих обычных ночных встреч. Черчилль изложил свой взгляд на англо-советские отношения: они были напряженными и двигались в основном взаимной подозрительностью. Британское правительство подозревало, что Советский Союз заключил военный альянс с нацистской[32]

Министр здравоохранения Уолтер Эллиот двумя днями позже подтвердил, что он на стороне Черчилля. Как и Черчилль, Эллиот подчеркивал, что британское правительство готово к улучшению отношений и спросил, что может предложить Майский по этому поводу. Майский сказал, что избегает обсуждать такие вопросы, тем не менее запросил у Молотова срочных инструкций. В сложившихся обстоятельствах, сообщал Майский, мои ответы на подобные вопросы «в указанном случае могут иметь большое практическое значение».[33]

Иден, который вошел в кабинет вместе с Черчиллем как министр по делам доминионов, встретился с Майским несколькими днями позже (13 октября) за завтраком. В британских и советских интересах не существует неразрешимых противоречий, сказал Иден, продолжая линию Черчилля: все члены правительства согласны с тем, что существует[34]

В отчете Идена об этой встрече акценты расставлены несколько иначе, чем в отчете посла. Как и Галифакс, Иден обратился к более ранней советской политике. «Мир невозможно разделить», говаривал Литвинов, но Майский ответил на это, что «...сейчас ситуация кое в чем изменилась». И опять Майский возложил вину на перемены в советской политике на пять лет упущенных возможностей для сотрудничества с британским и французским правительствами. Британцам, должно быть, известно, «как глубоки всегда были подозрения в умах наших уважаемых правительств по отношению друг к другу». Иден открыто признал, что его до сих пор смущает теперешняя советская политика. «В установившемся мире, когда дикие звери выпущены на свободу, — ответил Майский, — каждая страна должна заботиться о собственной безопасности». Иден опять принялся возражать, но тут вмешалась супруга Майского, которая присутствовала там, «заявив, что ее муж всегда был озабочен улучшением англо-советских отношений, и последние события явились для него большим разочарованием». Майский настаивал на том, что советские заявления о нейтралитете были искренними, и это не изменится, если[35] А вот и разногласие в отчетах об этой встрече: Иден говорит, что Майский безусловно поощрял британцев к каким-то действиям, которые не будут отвергнуты. Но сам Майский сообщал Молотову, что не ответил ничего определенного, когда его спросили, подходящее ли сейчас время для улучшения отношений. Иден был убежден, что Майский хотел этого улучшения, но думал, что посол не был «достаточно хорошо информирован обо всех деталях советской политики». Это было не совсем так: Майский был в чем-то даже впереди советской политики, которую он пытался искусно обойти, чтобы развивать отношения с Англией.

К середине октября усилия Майского увенчались успехом, но в Лондоне, а не в Москве. Пока Молотов медлил с ответом на требования Майского об инструкциях, Галифакс уже был готов двигаться вперед. «В течение последних дней я много думал о возможных способах налаживания политических контактов с Россией». Получалось, что способов «не было никаких», говорил Галифакс Оливеру Стэнли, президенту Торговой палаты; но можно было «изыскать средства... преодолеть нынешнее положение, даже это могло бы принести большую пользу».

«Мне трудно поверить, что советское руководство настолько прочно связало себя с герром Гитлером, что даже не помышляет ни о какой тайной игре у него за спиной, и очевидно: если мы сможем убедить их, что готовы сыграть в такую игру, или по крайней мере сделать вид, то это может принести неплохие результаты».

«И надо же случиться такому, — продолжает Галифакс, — что ко мне вчера вечером совсем по другому вопросу зашел сэр Стаффорд Криппс». Во время разговора Криппс, имевший на все свой взгляд лейборист, обратился к теме отношений с Советским Союзом и стал настаивать на посылке торговой миссии в Москву. «Я говорил ему, — пишет Галифакс, — что согласен, но если только с той целью, чтобы воодушевить русских обвести немцев вокруг пальца...». Галифакс хотел быть уверенным, что Лондон «полностью поддержит его», то есть, говоря другими словами он не желал «становиться посмешищем или[36]

«Галифакс сегодня [16 октября] пригласил меня к себе, — сообщал Майский. — [Он] заявил, что британское правительство хотело бы улучшить англо-советские отношения, несколько пострадавшие в результате событий последних недель, что оно готово обсуждать различные методы для достижения этой цели». Галифакс полагал, что лучше всего были бы торговые переговоры, и предложил провести их в Лондоне. Хотя и не сказав ничего определенно, министр намекнул, что если основные договоренности будут достигнуты, то для подписания соглашения британская делегация может отправиться в Москву.[37] Отчет Галифакса об этой встрече не вполне согласуется с отчетом Майского — по нему получается, что именно посол заявил, будто советское правительство «готово сделать новые шаги в улучшении торговли, если мы [британское правительство] так желаем этого», а именно Галифакс ответил, что «мы рассматриваем такие возможности и надеемся, если они существуют на самом деле, воспользоваться ими». Галифакс также коснулся довольно щекотливой темы, которая могла осложнить переговоры: каким образом британские товары, проданные России, оказываются в Германии?[38] На этот важный вопрос Майский не ответил ничего.

Вообще, как для британских, так и для советских отчетов об этих важных встречах весьма характерны красноречивые умолчания и измененные голоса. Инициатива об улучшении отношений, в зависимости от того чей отчет читаешь, переходит от одной стороны к другой. Так было безопаснее для обеих сторон. У Майского в случае ошибки были все основания опасаться за свою жизнь, в то время как западные политики просто боялись разгневать правых или выставить себя на посмешище слишком интенсивными заигрываниями с Советским Союзом. Англо-советским да и вообще всем западно-советским отношениям предвоенных лет была присуща такая взаимная услужливость. «Только после вас, Альфонс! Нет уж, сэр, после вас...» — затасканным рефреном советско-западного диалога.

3

На этой встрече было кое-что еще. Если отчет Галифакса краток и ограничивается только вопросами торговли, то Майский указывает, что обсуждались и другие вопросы, включая советско-турецкие переговоры и обстановку в балтийском регионе. Дальше:

«Галифакс кратко затронул последнее выступление Чемберлена в парламенте и, подчеркивая решимость Англии вести "войну до конца", он в то же время дал понять, что если бы Гитлер выдвинул какие-либо новые, более приемлемые предложения, британское правительство готово было бы их рассмотреть».[39]

Этот же вопрос возник на следующий день в беседе Майского и Батлера, который должен был стать главным посредником в сношениях Майского с Форин офисом.

«Общая установка британского правительства, по словам Батлера, сводится к тому, что оно готово было бы заключить мир хоть завтра, если бы было уверено, что достигнутое соглашение имеет стабильный характер («обеспечило бы мир и спокойствие на 20—25 лет», как выразился Батлер). Такая уверенность, по мнению британского правительства, могла быть создана лишь при гарантии мирного договора всеми великими державами, в частности, США и СССР. Ради достижения прочного мира подобного рода британское правительство готово было бы пойти на значительные уступки Германии даже в колониальной области».

Затем Батлер несколько смягчил свое заявление, отметив: ввиду того, что такой мир в настоящее время все равно невозможен, «Англия будет продолжать войну». Но он был убежден, но на следующем этапе войны могут быть выдвинуты новые предложения «возможно с большими шансами на успех».[40] В отчете Батлера об этой встрече нет ни слова о перспективах мира с Германией — и ничего удивительного: такие разговоры были весьма непопулярны осенью 1939 года.[41] Все предвоенные годы Батлер был главным проводником чемберленовской политики умиротворения. Поэтому его позицию во время разговора с Майским вполне можно рассматривать как позицию британского правительства тех лет. Больше того, эти приватные беседы имели место на фоне публичных дискуссий в Англии о перспективах заключения мира. 3 октября Ллойд Джордж выступил с речью в[42] И хотя на Ллойда Джорджа дружно обрушилась вся пресса, похоже, что Форин офис все же внял его советам, но уже в интерпретации Чемберлена, с которой тот выступил в парламенте 12 октября. Умиротворенчество продолжало жить в Британии.

Молотов, который до сих пор не отвечал на запросы Майского об инструкциях по поводу того, как строить англо-советские отношения, вдруг очень заинтересовался предложениями Батлера. Но в то же время он проинформировал о беседах в Лондоне и германского посла Шуленбурга. В состоящей из двух предложений телеграмме Молотов спрашивал Майского, не «намекал» ли Батлер «на желательность нашего посредничества в духе заключения мира с Германией на известных условиях. Жду ответа».[43] Этот вопрос Молотова имел важное значение и вполне согласовался с новой позицией Советов, призывавших теперь к окончанию войны. Так как все вопросы, возникавшие в связи с разделом Польши, были решены, говорилось в совместном нацистско-советском коммюнике, опубликованном в конце сентября, не было никакой нужды в продолжении войны.[44]

Майский поспешил ответить Молотову: «Характеризуя установку британского правительства о войне и мире, Батлер явно излагал точку зрения Чемберлена и Галифакса. В одном месте он даже сослался на свой разговор с ними. У меня не было впечатления, что Батлер прямо намекает на желательность нашего посредничества. Он скорее говорил в порядке разъяснения и оправдания линии британского правительства, поскольку ему была известна наша позиция в вопросе войны». Из всего того, что сказал Батлер, Майский делал вывод, что британское правительство не будет препятствовать, чтобы Советы стали посредником и гарантом мирного договора. Посол продолжал в том же духе, ссылаясь на свой недавний разговор с Ллойдом Джорджем, который однако отметил, что потопление немцами английского боевого корабля «Royal Oak» (14 октября) в акватории главной военно-морской базы Британии Скейп Флоу, а также вообще действия немцев на море, вызывают естественное недружелюбие англичан.[45] Когда позднее Шуленбург спросил, каковы настроения в Британии относительно мирного урегулирования,[46]

Отчеты Майского о глубокомысленных, но вряд ли осуществимых мирных планах английских дипломатов едва ли производили впечатление на подозрительного Молотова, который знал о решимости британского правительства сражаться до конца. Иногда в отчетах Майского видна бестактность британцев: британские министры могли бы держать при себе свои опасения и неуверенность в победе.[47] Майский, например, не слишком высоко оценивает состав английского кабинета. За исключением Черчилля и Идена, наиболее важные посты в нем занимали «мюнхенцы»: Чемберлен, Галифакс, Саймой, Хор. Это было то самое, старое правительство тори «умиротворителей, — отмечал Майский, — чуть-чуть подкрашенным в антигитлеровские тона».[48] Вообще, позиции самих советских дипломатов были весьма противоречивы: с одной стороны, Молотов вдруг становился сторонником мирного урегулирования, с другой — Майский внезапно проникался негодованием против умиротворителей и искал признаков готовности Британии сражаться. Советское правительство никогда не рискнуло бы пактом о ненападении ради какого бы то ни было соглашения с Британией — торгового или иного — пока не убедилось, что британцы были стоящим того партнером или союзником. Странная война тоже не способствовала взаимному доверию, и это тоже оказывало свое влияние и на Майского и на Москву.

«Странная война! — писал Майский в своем дневнике 24 октября. — На западном фронте "без перемен". Во французских военных бюллетенях повторялись деревянные фразы: "Ночь прошла спокойно" или "День ознаменовался операциями патрулей"». Англо-французы надеялись взять измором, писал Майский, в то время как Гитлер надеялся на «гнилость демократии». «Я то и дело слышу здесь на каждом шагу: "В конечном счете от войны выиграет только Россия" или "Когда капиталистич[еские] страны Запада перегрызут друг другу глотки, восторжествует коммунизм" или "Длительная война неизбежно вызовет в Германии революцию, — что станется тогда с Англией, с Европой?" и т. п. Несомненно, аналогичные разговоры сейчас идут и в кругах германской правящей верхушки». Майский был убежден, что возможности для распространения революции сейчас лучше, чем когда бы то ни было с тех времен, когда Карл Маркс написал[49]

Британское правительство придерживалось того же мнения — что война — это генератор коммунистической революции; это вообще было часто высказываемое вслух, но еще чаще подразумевавшееся убеждение периода между мировыми войнами. В одном из документов Форин офиса, составленном неделей раньше, чем Майский писал в своем дневнике, указывалось, что цель Советов — «поддерживать баланс между противниками в интересах большевизации Европы, с как можно меньшими потерями для себя, пока обе стороны не истощат своих сил». Один из высокопоставленных чиновников Форин офиса, Р. А. Липер винил во всем Гитлера: «Именно он... дал возможность Сталину захватить более сильные позиции для распространения большевистского вируса по Европе уже в начале войны, теперь ему не нужно ждать даже ее конца, когда европейские нации истощат друг друга в смертельной борьбе».[50] «В конечном счете, — говорил Сарджент, — главный принцип большевизма — коммунистическая экспансия». «Я в целом разделяю это мнение», присоединялся Галифакс. Сэр Артур Рукер, главный личный секретарь Чемберлена, высказался в середине октября так: «Коммунизм представляет сейчас огромную опасность, он опаснее, чем нацистская Германия... это чума, которую не останавливают национальные границы и с продвижением Советов в Польшу государства Восточной Европы обнаружат, что их силы для борьбы с коммунизмом весьма ослабли. Поэтому так важно обращаться сейчас с Россией крайне осторожно, не исключая возможности союза, если будет необходимо, с новым германским руководством против общей опасности». Летописец-консерватор Ченнон был того же мнения.[51]

4

Эти широко исповедуемые в Британии взгляды однако не удерживали ни Майского, ни Галифакса от попыток улучшить англо-советские отношения. На самом деле в октябре 1939 года Майский был очень занят, почти каждый день встречаясь с британскими министрами, дипломатами и политиками. Речи о посредничестве Советского[52]

А Молотов все не давал ответа на просьбы посла об инструкциях, даже после того как Майский еще раз встретился с Галифаксом 25 октября.[53] На этой встрече Галифакс сказал, что кабинет одобрил открытие переговоров с целью достижения торгового соглашения, британскую делегацию должен был возглавить Оливер Стэнли. Как выразился Галифакс, «я сказал, что мой интерес в деле был прежде всего политический, и я больше всего озабочен тем, чтобы, если это возможно, улучшить отношения между нашей страной и советским правительством, или по крайней мере воспрепятствовать их ухудшению». Отчет Майского в основном подтверждает это. Но как всегда в отчетах сторон о встрече существуют свои нюансы. Галифакс сообщал об энтузиазме Майского относительно перспективы переговоров, хотя из телеграммы посла в Москву этот энтузиазм понятным образом пропал.[54] Потом Майский встретился со Стэнли; у обоих сохранились записи беседы. И опять они в основном совпадают, хотя опять в своем отчете в Москву ни словом ни обмолвился об удовольствии, которое он выразил по поводу скорого начала переговоров. Согласно отчету Стэнли, посол «сказал, будто у него есть поручение советского правительства заявить, что они желают обсудить с нами вопрос о торговом соглашении...».

Формально это заявление Майского не шло вразрез с истиной, оно базировалось на телеграмме Молотова от 26 сентября, но на самом деле он, конечно, подметывал бисеру, потому что подробных инструкций от Молотова так и не получил. Попытка Майского схитрить не укрылась от британского дипломата. «М-р Майский... оставил у меня впечатление, что лично он готов сделать все возможное, — отмечал Стэнли, — но целиком зависит от Москвы, где его не очень высоко ставят». Кабинету Стэнли сообщил: «Следующий ход за Майским...».[55] Сможет ли он убедить Молотова двигаться дальше?

11 ноября Молотов наконец ответил Майскому. Во времена Литвинова советское правительство запрыгало бы от радости, получив милостивое уведомление о британской заинтересованности улучшать отношения, но только не сейчас.

«В связи с Вашими беседами с Черчиллем, Иденом, Эллиотом и другими о желательности улучшения англо-советских политических и торговых отношений, Вы можете при случае заявить, что Советское правительство сочувствует их желанию, но так как теперешнюю политику Англии определяют не указанные лица, то СССР не видит в данный момент благоприятных перспектив в этом деле. Факты же свидетельствуют о том, что в действительности британские власти занимают в отношении Советского Союза враждебную позицию. Это мы чувствуем каждый день во всех концах Европы, от Скандинавии, и особенно от Финляндии, до Балкан и Ближней Азии, не говоря уже о Дальнем Востоке. Улучшение отношений между СССР и Англией требует, чтобы подобная политика английских властей была изменена в лучшую сторону».[56]

Телеграмма Молотова привела Майского в замешательство. Теперь ему приходилось идти на попятную и сворачивать все свои многочисленные начинания; но он не стал просить, как полагалось бы, приема у Галифакса, чтобы объяснить ему изменившуюся позицию. Он решил действовать через посредников.

На следующий день с Майским встречался Криппс, чтобы спросить в приватной обстановке, почему так задерживается советский ответ на британские предложения начать переговоры. Майский ответил ему молотовскими словами: что Стэнли, Иден и другие не пользуются особым влиянием — утверждение несколько странное, потому что сам Галифакс заявлял, что действует от имени кабинета. Согласно отчету Майского, он сказал, что советское правительство сожалеет, но сейчас оно слишком занято международными проблемами, чтобы изучать британские предложения.[57] Двумя днями позже Майский рассказал обо всем Черчиллю, тоже в духе (по его словам) молотовской телеграммы, но можно только догадываться, насколько точно придерживался он инструкций на самом деле. Черчилль весьма благосклонно отнесся к советскому желанию улучшать отношения, в то время как Молотов говорил только о том, что британцам самим следует проявить инициативу, если они хотят улучшений. Примерно такие[58] Во всяком случае, в архивах Форин офиса не сохранилось никаких документов об этой встрече Черчилля, которые, вероятно, могли бы объяснить, почему британцы продолжали гадать, когда же наконец они получат советский ответ на свои предложения.

Кабинет обсуждал советское молчание всю середину ноября и мог только выдвигать различные версии о причинах, базируясь на тех ошибочных предположениях, которыми поделился с Галифаксом Криппс. Правда, Форин офис и не старался создавать впечатление, что очень спешит начать переговоры, из-за опасений, что Советы ужесточат свои требования, но британское терпение начало иссякать.[59] Тем временем Майский продолжал вести свою линию, теперь уже с Эллиотом, сказав тому (по словам самого Эллиота), что «постоянно держит связь со своим правительством, которое очень заинтересовано в улучшении отношений с Великобританией». В своем отчете об этой встрече Майский сообщал, что вел беседу с министром вполне в духе молотовской телеграммы от 11 ноября. «Эллиот был очень доволен нашим положительным отношением к улучшению англо-советских отношений». Тут опять те же самые речи и та же самая мошенническая тактика, которую Майский уже использовал на встрече с Черчиллем. Согласно отчету Майского, Эллиот коснулся взаимных подозрений, и тут Майский не стал его успокаивать, несмотря на все свое желание улучшать англо-советские отношения.[60] Чрезмерное рвение посла сыграло с ним злую шутку: теперь ему приходилось хитрить с чиновниками Форин офиса, которые записывали эту странную игру на счет советского правительства, которое обо всем этом и понятия не имело, если судить по инструкциям Молотова.

Суриц в Париже с такими проблемами не сталкивался, потому что французы были еще меньше, чем англичане заинтересованы в улучшении отношений. Однако в октябре Суриц отметил, что французское общественное мнение склоняется к точке зрения Манделя-Черчилля на события в Польше и в Прибалтике, и появляются признаки, что французы хотели бы восстановить контакты. Но в ноябре, когда отношения с Лондоном пошли на спад, похожие процессы начались и в Париже.[61]

Терпение британского кабинета лопнуло 23 ноября — Галифакс был уполномочен увидеться с Майским и выяснить, есть ли какие-то новости из Москвы. Но Батлер все же решил подготовить почву и встретиться с Майским за несколько дней до его дискуссии с министром иностранных дел (которая была назначена на 27 ноября), чтобы еще раз довести до сведения посла позиции Черчилля и других министров.[62] Согласно отчету Майского, теперь Галифакс ставил вопрос ребром: хотите вы торговых переговоров или нет? Британское правительство абсолютно ясно дало понять, что хотело бы улучшений в англо-советских отношениях, но долгое молчание Москвы вызывает подозрения в том, намерено ли советское руководство вообще вести переговоры. Майский ответил, что такие подозрения лишены каких-либо оснований — вот уж никак не отражение молотовской позиции, а скорее попытка спасти собственную политику. Послу ничего не оставалось, как только подогревать интерес англичан к переговорам. Но все же он осторожно намекнул Галифаксу, что само британское правительство тоже не особенно спешит с переговорами, с чем министр вынужден был согласиться. По словам Галифакса, Майский отвечал на вопросы «путано и с некоторым смущением», вполне возможно, что так оно и было. Как понял Галифакс, посол просто «озвучивал линию партии», но больше похоже на то, что Майский больше старался не запутаться в собственной лжи. Сам посол рисовал свое поведение во время встречи как прямое и твердое, но Галифакс видел перед собой увертливого, скользкого, путающегося в словах, немного смущенного посла.

Галифакс посетовал о недавних резких выступлениях советской прессы, которые подразумевали недружественную или даже враждебную позицию по отношению к Британии. Майский ответил, что это просто отплата той же монетой за выступления британской прессы, и отражает общее мнение, что британское правительство, где только может, работает против советских интересов. «Я ответил м-ру Майскому, — пишет Галифакс, — что правительство Е. В. заботится прежде всего о собственных интересах и ничего больше». По словам же Майского, Галифакс «вдруг весь покраснел (чего с ним никогда не бывает), взволновался и почти с запальчивостью стал доказывать, что подозрение Советского правительства (я упоминал не о советском правительстве, а лишь о нашем общественном мнении) решительно ни на чем не основано».[63] Отчет Галифакса безоговорочно подтверждает версию Майского, но такие обмены «любезностями» были не столь уж редки за последние двадцать лет. Каждый указывал друг другу на соринку в его глазу, не замечая бревна в своем. «Слова костей не ломят», говаривали советские дипломаты, однако были точно так же чувствительны к нападкам в британской прессе.

5

Еще Галифакс поднял в разговоре с Майским вопрос о Финляндии. С самого начала 1939 года советское правительство старалось заключить договор с Финляндией, чтобы обеспечить безопасность Ленинграда и улучшить обстановку на Балтийском море. Финская граница проходила всего в двадцати милях от города, вполне в пределах досягаемости дальнобойных орудий. Финское правительство боялось и не любило своего советского соседа, поэтому упорно не соглашалось на советские требования об обмене территорий, прилегающих к Ленинграду, на гораздо менее привлекательные по своей восточной границе. Обстановка на переговорах по этим вопросам и вовсе накалилась, после того как в октябре 1939 года финны мобилизовали свою армию и высказали полное пренебрежение к требованиям Москвы. Молотов интерпретировал эти акты как провокацию, и даже некоторые чиновники британского Форин офиса находили поведение финнов «вызывающим», хотя те вели себя точно так же, как и летом,

Финский вопрос возникал уже не первый раз, и не первый раз Форин офис предупреждал о нежелательности ухудшения советско-финских отношений. В конце сентября Коллье, тогда еще глава северного департамента, уже обращал внимание на непрекращающееся советское давление в отношении Финляндии. Он рекомендовал поощрять сопротивление финнов, «потому что все, что способно вызвать затруднения у русских в любой части света, только улучшит наши позиции при заключении сделки с советским правительством». Коллье предлагал изучить вопрос о том, согласится ли финское правительство «принять помощь [среди прочего]... в виде британских военных поставок... для финских войск...». Форин офис рассмотрел предложение Коллье и были даны указания соответствующим службам. Это было как музыка для ушей британского посла в Хельсинки, Томаса Сноу, который всегда был ярым противником каких-либо финских уступок красным.[66] Советское правительство знало о подстрекательской деятельности Сноу, кроме того, советское посольство в Хельсинки сообщало об усиленном военном строительстве в Финляндии и видном невооруженным глазом подозрительном наплыве британцев в финскую столицу.[67]

Галифакс еще в октябре предупреждал Майского, что советско-финская напряженность может сделать невозможным любое улучшение отношений; но в отчете Майского об этом говорится только то, что Галифакс выразил надежду на успешный исход советско-финских переговоров, «без каких-либо потрясений». И хотя посол ответил, что не видит причин опасаться вспышки напряженности в отношениях с Финляндией, он, видимо, не довел предупреждения Галифакса до сведения правительства, возможно предпочитая не раздражать Москву неприятными фактами, которые могли разрушить его надежды на улучшение отношений.[68] Но у Молотова были и другие источники информации, и он знал о британской активности во вред советским интересам. И его оценка этой активности была не лишена основании, а вот Галифакс, отрицая ее, был не совсем правдив.

Черчилль тоже видел эту проблему и даже обсуждал ее с Майским в ноябре. Но он считал, что во всех этих недоразумениях виноваты клерки и низший слой правительственной бюрократии. А чего вы ожидали, спрашивал он, после нацистско-советского пакта о ненападении и всех тех подозрений, которые он породил?[69] Немного погодя Черчилль поднял этот вопрос на заседании военного кабинета, повторив свое мнение, что сохранение сильных позиций Советского Союза на Балтике было бы только в интересах Британии, а «отговаривать финнов от каких-либо уступок СССР» было бы ошибкой. Галифакс ответил, что Финляндию не стоит понуждать уступать требованиям, которые противоречат ее интересам. В эту перепалку вмешался и Коллье, который не согласился с оценкой Черчилля и убеждал Галифакса занять более жесткую позицию.[70]

Финляндия была не единственным источником сомнений для Британии в отношениях с Советским Союзом. Другими были Турция и Кавказ. Еще до начала войны Финляндии и Советского Союза 30 ноября, британское правительство, с молчаливого согласия турецких военных властей и разведслужб, начало разрабатывать план подрывных мероприятий на Кавказе.[71] Обсуждался даже вопрос о бомбардировке в конце октября советских нефтяных разработок в районе Баку, хотя Форин офис считал это «едва ли осуществимой» идеей. Документы по этим вопросам до сих пор хранятся в зеленых, особой секретности папках; и не без причины — некоторые бумаги, содержащиеся в них, не разрешено обнародовать до 2016 года. Идея бомбардировки Баку тем не менее продолжала обсуждаться в подкомитете начальников штабов объединенных разведслужб.[72] У советского правительства тоже была информация о британской активности в Турции и Румынии, однозначно направленной против Советского Союза.[73]

29 ноября с Майским встретился Батлер, чтобы подтвердить заявление Черчилля, что британское правительство не собирается проводить «макиавеллиевскую» политику в отношении Советского Союза; но в Москве не очень-то поверили этим уверениям.[74] После этой встречи Майский писал, что британская политика заключалась в том, чтобы, простирая правую руку в дружеском жесте, в то же самое время левой «сеять семена антисоветских интриг во всех концах мира».[75] Это суждение было верно лишь отчасти, но оно вполне убеждало Москву. И так уж случилось, что вечером того же дня, когда Майский[76]

6

Русско-финская война спасла Майского от одной напасти, но лишь для того, чтобы ввергнуть в другую. Британское правительство мгновенно утратило всякий интерес к переговорам с Советским Союзом, послу уже не нужно было улаживать противоречие между безразличием Москвы к улучшению отношений и собственным стремлением все же улучшить их. Но война угрожала англо-советским отношениям в целом. Сидс в Москве полагал, что их вообще следует разорвать, а вокруг Советского Союза воздвигнуть стену блокады. Хотя это было ничто по сравнению с безрассудными заявлениями Сноу, сделанными еще в начале ноября — до начала войны, — о том, что на Советский Союз нужно натравить Японию! Форин офис, однако, счел предложения Сноу смехотворными и постарался занять более сдержанную позицию.[77] Но даже общественное мнение грозило вывести Британию из этого шаткого равновесия. То же самое творилось во Франции: парижская пресса развязала против советского вторжения оголтелую кампанию, а действия французского правительства тоже производили отчетливое впечатление, что ему больше нравится чернить большевиков, чем сражаться с «германским колоссом».[78]

Сам Форин офис считал большевиков если не злейшими врагами, то чем-то вроде этого. Британская пресса почти единодушно и яростно осуждала советское нападение на Финляндию. В этом хоре очень одиноко звучал унылый тон коммунистической «Daily Worker». Майский был просто ошеломлен враждебностью общественной реакции. Вопрос сейчас стоит таким образом, отмечал он в своем дневнике: «Кто враг №1 — Германия или СССР?» По Лондону ходили слухи о попытках зондировать почву насчет мира с Гитлером. Но несмотря на всю антисоветскую истерию разговоров о разрыве дипломатических[79] Майский не слишком ошибался: Кадоган сравнивал позицию Форин офиса с «действиями полиции, [которая] не может сразу справиться со всей толпой. Они начинают лупить по головам тех, кто поближе...». Под ними Кадоган подразумевал нацистскую Германию. Форин офис прекрасно знал, кто был «врагом номер один».[80] С другой стороны, нужно было «удовлетворить и антибольшевистские настроения», и Форин офис делал это, инспирируя статьи в прессе. Но при этом «отчетливо понималось», что «антибольшевистскую пропаганду [не следует] выпускать из-под контроля... чтобы она не выродилась в призыв к войне с Советами».[81]

Во Франции атмосфера была более напряженной. «Французы совершенно распоясались», сообщал Суриц: Финляндия стала как бы членом союзной коалиции и уже открыто обсуждалась «помощь Финляндии». Ходили слухи об уже решенных военно-морских операциях англичан против Советского Союза. Почти вся французская пресса вопила, что СССР, расколотый внутренними противоречиями, будет легкой добычей. «Наше полпредство стало зачумленным местом и окружено роем штатских шпиков».[82] Ситуация во Франции была намного хуже, чем описал ее Суриц. Il faut casser les reins à l`USSR — слышалось на самых высоких уровнях французского руководства. «Мы опрокинем их... сметем с лица земли», — заявляли некоторые французские генералы и политики. По словам Леже, французское правительство не собиралось разрывать дипломатические отношения или объявлять войну, «но при возможности готово было покончить с Советским Союзом с применением, если понадобится, пушек». Такие разговоры были обычным делом во всех шикарных бистро Парижа.[83] Финляндия была подобна лихорадке: Франция уже заразилась ею, и теперь она готова была перекинуться на Лондон.

14 декабря Советский Союз был исключен из Лиги Наций. У Молотова, закаленного большевика, это вызвало только злобу.[84] Майский сообщал, что французы агитируют за разрыв отношений и теперь эта идея воспринимается в британских правящих кругах гораздо более благосклонно. Сами события, казалось, демонстрировали англичанам, что у Советского Союза более тесные отношения с Германией, чем они полагали раньше. В соответствии с этим теперь казалось меньшим злом увидеть Советы, вовлеченными в войну, пусть на стороне нацистской Германии. Тогда Советский Союз по крайней мере не окажется в стороне, чтобы потом собрать по кускам то, что останется от обескровленных капиталистических противников. Согласно тому же сценарию, тогда в войну на стороне англо-французов наверняка вступили бы Соединенные Штаты. Тем более, что американское общественное мнение было целиком на стороне финнов, и это в особенности воодушевляло англичан. Первым шагом ко втягиванию СССР в войну — «в худшем случае на стороне Германии, в лучшем случае (чем черт не шутит?) один на один против всего буржуазного мира, включая Германию, ибо надежда на ту или иную сделку с Германией здесь до сих пор не оставлена» — мог бы стать разрыв отношений между Москвой и Лондоном. Но это была позиция меньшинства, как сообщал Майский; позиция большинства больше склонялась к «нейтральному» Советскому Союзу. «Долго ли, однако, большинство сохранит свою старую позицию — зависит во многом от обстоятельств, которые сейчас еще трудно аккумулируются».[85]

В конце декабря 1939 года Советский Союз оказался практически в полной изоляции. Отношения с Англией, Францией и Соединенными Штатами были предельно обострены. А несколькими месяцами

Майский беспокоился, но Молотов, в своих леденящих ответах ему, был зол и непреклонен. Во-первых, говорил он, советские действия против Финляндии «объясняются тем, что мы не можем больше мириться с существованием враждебного нам фин[ского] пра[вительства] у самых ворот Ленинграда, угрожающего безопасности Советского Союза».

«Мы решили покончить с таким положением и ликвидируем его во что бы то ни стало, несмотря ни на что. Во-вторых, толки о каком-то политическом, и даже военном соглашении Советского Союза с Германией против англо-французов не соответствуют действительности. Никакого такого соглашения у нас с Германией нет, и разговоры о нем являются либо порождением паники, либо провокацией. В-третьих, если рассчитывают ослабить Советский Союз, поддерживая сопротивление Финляндии, то из этого не выйдет ничего. Шайку Маннергейма-Таннера мы ликвидируем, не останавливаясь ни перед чем и не взирая на их пособников и доброхотов. Если же Советский Союз попробуют затянуть в большую войну, то на деле убедятся, что наша страна подготовлена к ней как следует. Будучи вызван на войну, Советский Союз поведет ее до конца со всей решительностью».[86]

Майский должно быть предчувствовал тон телеграммы Молотова, который просто перекликался с тоном его беседы с Ллойдом Джорджем, относящейся к самому кануну Рождества. «Англо-советские отношения, — говорил бывший премьер-министр, — вступили в очень опасный период». Британское правительство сейчас занимает такую позицию, логическое развитие которой приведет к разрыву отношений. Совет Ллойда Джорджа был прост: не играть на руку тем, кто хочет разрыва. Не все были сторонниками такой жесткой позиции; некоторые люди, такие как Черчилль, были против нее. «Положение[87] В тот же самый день Харви, личный секретарь Галифакса, писал в своем дневнике об опасности антибольшевистского «крестового похода» в союзе с Германией, но без Гитлера. «Многие среди членов нашего парламента достаточно глупы, чтобы попасться на эту удочку, и в первую очередь п[ремьер] м[инистр] и Хорас Вильсон...».[88] «Закончить финскую войну» было хорошим советом. Положение Советского Союза теперь изменилось коренным образом. От позиции главного проводника политики коллективной безопасности и защитника малых стран, которым угрожала агрессия, Москва прошла путь до пакта с Гитлером и закончила собственной агрессией против малой страны. Война в Финляндии, которая должна была обеспечить дополнительную безопасность Советскому Союзу, произвела обратный эффект. Советское высшее командование недооценило своего противника: финны действовали очень эффективно и советское наступление захлебнулось с огромными потерями. Советское руководство оказалось в дипломатической изоляции да еще рисковало нарваться на войну с Францией и Британией. Повсюду поднимал голову антикоммунизм. «Дикие звери» опять выпущены на волю, писал об этом Майский, и «каждая страна должна принять... меры предосторожности

Майский играл в Лондоне осенью 1939 года рискованную роль, но он ведь хотел улучшения отношений с Британией. Некоторые историки критикуют поведение Майского перед войной, забывая, что прежде всего он был человеком Литвинова. Для него антинацизм и коллективная безопасность значили больше, чем сталинская благосклонность. Поэтому он и старался все время направлять свое правительство к улучшению отношений с Британией. А делать это было совсем непросто, учитывая, что Сталин и Молотов были приверженцами пакта о ненападении.

Если бы весной и летом британское правительство придерживалось той же политики, к которой пришло осенью, то вполне возможно, что альянс с Советским Союзом состоялся бы. Но мудрость и в политике приходит только вместе с опасностью. А теперь, когда война в Финляндии уже разразилась, сторонники антикоммунизма вновь обрели свободу и принялись нашептывать англичанам безрассудные планы военных действий против Советского Союза и просвещать их насчет того, кто на самом деле является «врагом номер один». Во Франции дела обстояли еще хуже. В сентябре-октябре французское правительство не поддерживало англичан в их стремлении улучшить отношения с Москвой, но по крайней мере опасалось и ухудшать их. Зато когда началась Зимняя война, никто уже и здесь не мог сдержать антикоммунистов.

Глава ВОСЬМАЯ

Эпилог: англо-советские отношения подобны натянутой струне

1

1939-й был длинным годом, но Зимняя война все же не успела закончиться в нем. А ее исход можно считать ключевым моментом в определении основной направленности Второй мировой войны. Декабрьские отчеты Майского сообщали о настроениях в Лондоне и Форин офисе. Французское и британское правительства вынашивали опасные планы бомбардировки советских нефтяных полей вокруг Баку. В Париже, Жаннени, президент французского Сената, опасался, что общественное мнение может позабыть, кто на самом деле являлся врагом номер один. Французские умиротворители, «пораженцы», предпочитали эту другую войну настоящей войне с Германией. «Осторожно», предупреждал Жаннени. «Сейчас не время обзаводиться еще одним врагом».[1]

Британская идея состояла в том, чтобы усилить блокаду Германии, лишив ее советской нефти. И никого, казалось, не волновало, что у британских и французских военно-воздушных сил не было никаких средств разрушить советские нефтяные промыслы или даже нанести им ощутимый урон; кроме того, советская нефть мало что значила для Германии. Во всяком случае, Сарджент предпочитал держать двери для Москвы открытыми: развитие событий в Финляндии могло ведь вызвать и раздоры между нацистами и Советами.[2] Но

Даже Ванситтарт, который долгие годы был сторонником реалистичной политики в отношении Советского Союза, казалось, потерял ориентацию в разгар русско-финской войны и чуть позже. Между нацистами и Советами существует множество «точек соприкосновения», но «Ахиллесова пята» их отношений — Баку. Ванситтарт с большой горечью воспринимал неудачи последнего времени, в том числе и собственные. «Мы на самом деле слишком стремились к России», но оказались просто обмануты «советским двуличием». «Давайте же никогда не забывать об этом и больше не блуждать в розовых сумерках... Если, садясь играть в карты, один раз нарвешься на шулера, значит тебе не повезло, но если сядешь с ним играть второй раз — то это уж твоя собственная вина». Ванситтарт тоже заразился финской лихорадкой: «Мы должны ударить по Руссо-Германии или Тевтославии — давайте назовем так то, что они собой представляют, или чем собираются стать — пока она не стала слишком мощной».[3] Кадоган смотрел на войну с Советским Союзом примерно с тех же позиций и думал, что бомбардировка Баку — совсем неплохая идея: «Я должен сказать, что если у нас есть хоть какой-то шанс на успех, мы обязаны его использовать... Но до того как мы пошлем свои бомбардировщики, нам, полагаю, нужно как-то быстренько поссориться с Советами...».[4] Даладье — тогда все еще французский премьер — говорил о налетах на Баку, как отчасти о задаче «внутренней политики»: «...и эти элементы среди правящего класса... благодаря своему страху перед большевизмом, будут рады заключить мир с Германией пока ее еще окончательно не побили». Правые также могли поддержать Даладье у власти, если бы он послал французские войска в Финляндию. В начале марта Даладье говорил финскому посланнику в Париже, Харри Хольма, что если финны будут продолжать сражаться, то французы «в мгновенье ока» пошлют пятьдесят тысяч человек им на помощь. Финскому правительству стоит только попросить. Мгновенье ока — и правительство Даладье было бы спасено, мгновенье ока — и Франция с Британией оказались бы в состоянии войны с Советским Союзом. Чиновник Форин офиса Харви, будучи тогда в[5] Все эти заявления не слишком отличаются от сообщений Майского о них в Москву. Бомбардировка Баку казалась прекрасной идеей — чистый, эффективный и сравнительно легкий способ борьбы с ненавистными красными. Превосходная очистительная месть за пакт о ненападении — мошенничество, которое разрушило всю союзническую блокаду — и за оккупацию Восточной Польши, которая продемонстрировала всю слабость союзников. «Все так легко, когда смотришь на карту. Бац — и в один день нет противника», замечал какой-то британский шутник. Но была тут одна проблема. Даже Кадоган, который с легкостью принял план действий против Баку, сомневался — хватит ли бомбардировщиков, чтобы сделать эту работу.[6] «Единственное разумное объяснение всему этому, — отмечал А. Дж. П. Тэйлор, — допустить, что британское и французское правительства просто сошли с ума».[7]

«Тевтославия» была слишком эмоциональной и опасной выдумкой в оценке германо-советских отношений. Кроме того, это не соответствовало истине. Осенью и зимой 1939—1940 гг. Молотов много раз встречался с германским послом, но вовсе не для того, чтобы искать сближения или стремиться угодить любому германскому требованию, хотя с некоторыми и соглашался. Дискуссии касались пограничных инцидентов между советскими и германскими сухопутными и военно-морскими силами, улаживания приграничных споров, эвакуации из прибалтийских государств граждан немецкого происхождения, а также транспортировки через территорию Германии военного снаряжения для Финляндии. Когда Шуленбург приглашал наркома побывать с визитом в Берлине, тот не очень спешил. Ссылался на слишком большую занятость. Когда Шуленбург попросил Молотова послать советское судно в воды к западу от Британских островов для сбора метеорологической информации, которая помогла бы немцам в их воздушных налетах на Англию, нарком сначала долго тянул с ответом, потом и вовсе отклонил немецкое требование. Он также отказался предоставить германским кораблям безопасные гавани на Камчатке и в Беринговом море. Правда, в феврале 1940 года Советы заключили с Германией важное торговое соглашение, но сам процесс переговоров был очень трудным. Не надо «считать русских дураками»,[8] Советское руководство старалось блюсти свои собственные интересы, извлекать выгоды из войны, стремясь не быть втянутым в Ось, и не влезать в драку больше того, чем уже сделало в Финляндии. Это была опасная, недальновидная политика, которая в итоге провалилась, но она была во многом похожа, как отмечал А. Дж. П. Тэйлор, на недальновидную политику англо-французов, которая потерпела крах еще раньше.[9] Можно задать вопрос, почему столь подозрительному во всем Молотову не приходило в голову ни в чем заподозрить столь непривыкшее соблюдать международные соглашения правительство. Форин офис в итоге заключил, что он прежде всего боялся Сталина. Уже в преклонном возрасте Молотов писал, что все они прекрасно знали о неотвратимости войны, просто делали все, что могли, чтобы как можно дольше оттянуть ее. «В дураках мы не были. И никто, по крайней мере, из наших противников и сторонников нас не считал за дураков. Не помню такого случая».[10]

2

Тем временем Майский вновь обрел самообладание и, наконец, освободился от опасности, что ушел слишком далеко от молотовской политики. Он делал то, что получалось у него лучше всего: пытался восстановить сожженные мосты. В январе 1940 года он предупреждал Молотова об опасной напряженности в отношениях с британским правительством и делал все, что мог, чтобы смягчить эмоции англичан, вызванные финской войной. С начала декабря англо-советские отношения продолжали ухудшаться: они были подобны натянутой струне, говорил Майский; стоило еще чуть-чуть потянуть за эту струну и она Могла оборваться. Наиболее непосредственной опасностью была ситуация в Финляндии, «и чем скорее эти события будут приведены к желательному нам разрешению, тем больше шансов, что советско-английские отношения смогут пережить их нынешний кризис».[11] Майский также продолжал работать с Батлером: было необходимо изолировать финский вопрос от всего остального. «Очень важно, — говоря Майский (согласно отчету Батлера), — чтобы те, кто принимает большие решения... сохраняли трезвые головы».[12] И опять есть некоторые[13] Форин офису не нравились методы Майского, но Батлер прислушивался к его аргументам. Встречи продолжались. В середине февраля Батлер поставил финский вопрос. Британское правительство хотело «спасти Финляндию», но не ценой разрыва отношений с Советским Союзом. Лучшим выходом из ситуации было бы мирное решение. Майский вновь заговорил о «локализации» финского конфликта, но вместе с тем заметил, что концепция Батлера на этот счет — посылка военных самолетов, боеприпасов, добровольцев — не совпадает с его собственной. Батлер заметил, что правительство находится под жестким давлением общественного мнения, но может сократить помощь Финляндии, если получит гарантии, что под угрозой не окажутся Норвегия или Швеция. Майский лишь рассмеялся в ответ на эти опасения, но Батлера это не убедило, и он спросил: не свидетельствует ли недавнее заключение нацистско-советского экономического соглашения о формировании некоего альянса. Это всего лишь торговое соглашение, ответил Майский, но Батлера опять не убедили его слова.[14]

Эта беседа вызвала реакцию Молотова: если Батлер предлагал сокращение помощи Финляндии в обмен на советские гарантии относительно Швеции и Норвегии, нарком готов был пойти на это. Он информировал Майского, что советское правительство не имеет намерений тревожить Норвегию или Швецию, если они сами не ввяжутся в войну; не было особых возражений и против договорного урегулирования отношений с Финляндией. Молотов даже предлагал британское посредничество в улаживании конфликта. Но ему очень не понравились инсинуации Батлера о том, что Советский Союз и нацисты становятся союзниками. «Можете сообщить Батлеру о наших отношениях с Германией следующее:

Первое. Мы считаем смешным и оскорбительным для нас не только утверждение, но даже простое предположение, что СССР будто бы вступил в военный союз с Германией. Даже простачки в политике не вступают так просто в военный союз с воюющей державой, понимая всю сложность и весь риск подобного союза. Какое имеется у Батлера основание считать, что Советским Союзом управляют люди, не понимающие даже того, что доступно пониманию любого простака в политике.

Второе. Хозяйственный договор с Германией есть всего лишь договор о товарообороте, по которому вывоз из СССР в Германию достигает всего 500 миллионов марок, причем договор экономически выгоден для СССР, так как СССР получает от Германии большое количество станков и оборудования, равно как изрядное количество вооружения, в продаже чего нам неизменно отказывали как в Англии, так и во Франции.

Третье. Как был СССР нейтральным, так он и остается нейтральным, если, конечно, Англия и Франция не нападут на СССР и не заставят взяться за оружие. Упорно распространяемые слухи о военном союзе СССР с Германией подогреваются не только некоторыми элементами в самой Германии, чтобы запутать Англию и Францию, но и некоторыми агентами самой Англии и Франции, желающими использовать воображаемый "переход СССР в лагерь Германии" для своих особых целей в области внутренней политики».[15]

Майский должным образом, на следующий же день, передал содержание этого послания Батлеру, смягчив, правда, молотовскую резкость.[16]

Несколькими днями раньше 16 февраля Молотов принял у себя совершавшего мировой тур Криппса, который, пролетом из Китая, выразил желание встретиться в Москве с наркомом. Как в большей части протоколов, и здесь встречаются противоречия между британской и советской записями этой встречи. Согласно советскому отчету Молотов указал, что если британское правительство действительно хочет улучшения отношений, то Советский Союз готов пройти свою половину пути. Потом пустил в ход обычные сетования относительно поведения британцев, которые они с Майским уже не раз высказывание прошлом. Версия Криппса подтверждает такое развитие событий, но в ней присутствует еще угроза, что если улучшения отношений[17]

Сначала реакция Форин офиса была отрицательной и даже насмешливой. Британское правительство вовсе не было заинтересовано в том, чтобы передавать финнам худые вести, поэтому отказывалось от посредничества. Это опять была уловка, думали чиновники Форин офиса: Сталин испугался налетов на Баку. Пусть себе продолжает беспокоиться. «По очень многим причинам советское правительство теперь является нашим врагом».[18] 13 марта русско-финская война закончилась. Учитывая, что финская армия была разбита, советские требования оказались относительно благодушными. Но импульс враждебности продолжал действовать. Французское правительство «начало новую схватку» с Москвой, требуя в качестве предлога отзыва советского посла, точно так как они уже сделали это в октябре 1927 года, выслав полпреда X. Г. Раковского (которому суждены были забвение и смерть в 1941 году от рук сталинских палачей). По словам Кадогана, поведение французов сильно осложняло продолжение флирта с Майским. Но они все еще, казалось, хотели налетов на Баку.[19]

А Батлер продолжал свою не принесшую ему лавров, но важную борьбу с целью подвигнуть Форин офис возобновить обхаживание Советов, насколько бы не стоящим внимания и даже неприятным ни казался ему предмет этих будущих усилий. «Меня все больше тревожит, — говорил Батлер. — ...В британской политике складывается некая тенденция гордой непорочности — право изначально на нашей стороне, а наши действия диктуются самой человеческой логикой, — которая добавляет нам одного врага за другим, с кем бы нам ни пришлось иметь дело». Позиция Батлера тем более замечательна, что еще меньше года назад он был едва ли не единственным верным помощником Чемберлена в деле стойкого сопротивления англо-франко-советскому альянсу. Он был и оставался, иногда уклоняясь от[20]

Майский также продолжал свою столь же неблагодарную партию. «Финские трудности сейчас устранены», говорил посол Батлеру; и теперь нужно постараться двинуться к «лучшему взаимопониманию».

Но война «оставила много серьезных ран».

«Значит, нужно бинтовать и лечить их».

Батлер вполне разделял позицию посла: он говорил Майскому, что надеется на улучшение англо-советских отношений. И не переставал повторять своим коллегам по Форин офису, что улучшения отношений с Советами требуют прежде всего интересы Британии: «Рабочие очень не хотят войны с Россией». Как бы там ни думал Форин офис, мысли о России, несмотря даже на Финляндию, занимали важное место «в умах множества простых людей». Кроме того, именно это могло держать Гитлера в постоянном напряжении относительно положения на своих восточных границах. «Я полагаю, что безрассудное отчуждение от Советского Союза принесет нам больше вреда, чем пользы...»; Британия нуждалась в кооперации с Россией, хотя бы для того, чтобы усилить блокаду вокруг нацистской Германии. По словам Майского, Батлер заявлял, что если у посла есть какие-то важные проблемы для обсуждения, то Галифакс с радостью встретится с ним.[21]

Сама логика событий диктовала отказ от конфронтации, пусть даже рассерженные клерки и руководители Форин офиса не видели необходимости быть благосклонными к советскому правительству. Москва, полагали они, просто «пускает нам пыль в глаза».[22] Галифакс, однако, соглашался с позицией Батлера и он был не одинок. 27 марта лорд Чатфилд, министр координации обороны, попросил Галифакса вновь поставить вопрос о переговорах с Москвой.[23] В тот же самый день, с поразительной синхронностью Майский отправился с визитом к Галифаксу, чтобы сообщить, что советское правительство было готово принять предложения Стэнли о торговых переговорах, сделанные еще в октябре.[24] Не стоило упускать такую возможность[25] И все же в конце марта Молотов выступил с речью, полной сарказма в отношении Франции и Англии. По многим вопросам между Советами и Британией сохранялись ставшие уже привычными разногласия, но это вполне могло быть и маскировкой, чтобы скрыть от Германии советские усилия к сближению.

Какое-то время все, казалось, говорило в пользу возобновления переговоров. Пусть раздраженные клерки в Форин офисе считали, что Майский опять пошел в наступление: «...В последнее время м-р Майский неоднократно виделся с Ллойдом Джорджем, что... не сулит ничего хорошего... еще нам известно, что и лорд Бивербрук и Лоу (карикатурист) — оба его друзья...». Фицрой Маклин предлагал, «инспирировать несколько статей... чтобы подчеркнуть близость советско-германских отношений и зловещий характер их сотрудничества». Однако Сардженту эта идея не показалась удачной, «учитывая то, что сейчас мы находимся в том положении, когда вновь следует искать возможностей торгового соглашения с Россией...».[26]

3

Но даже если и был благоприятный момент, на деле ничего не вышло. Зато дебаты о советских намерениях продолжались в британских правительственных кругах до самого вторжения Германии в Советский Союз в июне 1941 года. Форин офис в то же время полагал, что Советский Союз стремился только поддерживать Британию в состоянии «игры». Но ведь именно этим же британское правительство в минуты просветления занималось в отношении Москвы. И кого винить в том, что действия каждого партнера не нравились другому? И клерки, и многие высокопоставленные чиновники Форин офиса были невысокого мнения о советских намерениях и советской[27] Убежденные в том, что поражение Германии будет способствовать распространению коммунизма, некоторые британские официальные лица были против альянса с Советским Союзом и после июня 1941 года. Еще в конце 1940 года Кадоган мог записать в своем дневнике, осуждая французский Народный фронт 1936 года и «красное» правительство в Испании: «...миллионы людей в Европе (я не исключаю и себя) до сих пор думают, что эти вещи были ужасны».[28] Советское правительство также видело слабость и недостаток решимости британской стороны, и Странная война не способствовала тому, чтобы убедить его в обратном. Но она внезапно кончилась в апреле 1940 года, когда Германия вторглась в Норвегию, причем как раз в тот момент, когда Британия начала минирование в норвежских водах.

Конец «странной войны» знаменовал начало черной полосы в судьбе англо-французского альянса. Норвежская кампания потерпела фиаско, хотя могло получиться и хуже. В мае немцы начали массированное наступление в Арденнах, опрокинув англо-французские армии, которым только чудом удалось эвакуироваться из Дюнкерка. Единственным достижением союзников в то время можно считать назначение Черчилля премьер-министром. Теперь уже никто не боялся спровоцировать этим шагом нацистов, хотя у Черчилля было слишком мало дивизий и еще меньше пушек, чтобы «обескровить и измотать» врага. На востоке советское правительство отреагировало на разгром Франции аннексией Прибалтики, Бессарабии и Буковины. Немцы начали немедленную переброску дивизий к советским границам, в то время как британцы отправили послом в Москву Криппса.

Именно в этот момент, когда Франция уже гибла, французское правительство сделало последнюю, предсмертную попытку сблизиться с Советским Союзом. Это было печальное зрелище. Послом в Москву на смену Наджиару, отозванному в начале финской войны, был назначен Эйрик Лабонне, бывший генеральный резидент в Тунисе. Еще в 1927 году Лабонне был одной из центральных фигур в команде Анатоля де Монзи, которая пыталась уладить спор о долгах кредитах с Советским Союзом. Эти усилия, как и другие, были[29] Однако, когда французское правительство бывало озабочено улучшением отношений с Советским Союзом, оно начинало слать в Москву своих руссофилов, таких как Альфан или Кулондр. Лабонне был выходцем из той же славной плеяды Эррио-Монзи, но даже он уже не мог ничего поделать, было слишком поздно. Когда Лабонне прибыл 12 июня в Москву, французские армии вовсю отступали, а когда 14 июня он встретился с Молотовым, германские войска уже оккупировали Париж. У Лабонне были инструкции начать политические дискуссии с советским руководством, целью которых должна была стать «ликвидация опасного неравновесия», наметившегося между англо-французскими и германскими силами. Французское правительство, как и британское, полагало, что заметило некоторые слабые признаки советского интереса к возобновлению контактов. Лабонне и был призван вместе с Криппсом работать в этом направлении.[30]

Во время двухчасовой беседы Лабонне спросил Молотова, намерено ли советское правительство обсудить совместные действия, чтобы противостоять германскому напору. Молотов был вежлив, но уклончив. Он напомнил Лабонне, что в течение длительного периода Франция проводила в отношении Советского Союза политику, «которую нельзя назвать дружественной». Лабонне согласился — он знал это еще из собственного опыта 1927 года — но сказал, что бедственное положение, в которое попала Франция, изменило эти обстоятельства. Такое изменение отношения довольно неожиданно, ответил Молотов, но я признаю, что новая ситуация может привести к новой политике. Помня об августе 1939 года, стоит ли удивляться, что в этих словах прозвучала ирония. Потом нарком поинтересовался слухами о французском сепаратном мире, на что Лабонне мог ответить лишь, что все будет зависеть от будущей международной поддержки французского сопротивления. В конце Молотов пообещал проконсультироваться со своим правительством.[31] Форин офис тоже осторожно заявил о своей заинтересованности, но из этого ничего не вышло. 18 июня французы запросили перемирия и двумя днями позже капитулировали. Кулондр еще в 1935 году сказал, что улучшение франко-советских отношений подобно некоему «заколдованному лесу», который, чем ближе к нему подходишь, тем становится дальше. винить в этом мы должны только себя, — указывал Кулондр, —[32]

4

С Францией было покончено и Британия осталась с Германией один на один. Если когда-либо британское и советское правительства нуждались друг в друге по-настоящему, то именно сейчас. Но даже в самые черные дни перед разгромом Франции Майский не проявлял большого сочувствия, когда Батлер напоминал ему, что разрушенное военное равновесие в Европе рано или поздно коснется Советского Союза. Довольно поздно поднимать этот вопрос, отвечал Майский: вот если бы Британия и Франция чуть пораньше изменили свою политику, тогда все могло бы и не прийти к такому финалу.[33] Все это было правдой и Батлеру, по сути, нечего было возразить. Но ведь советское руководство могло, по большому счету, тоже поступить более мудро: нацистско-советский пакт о ненападении был не больше предопределен, чем англо-французское умиротворение, что бы там ни говорили до сих пор об этом ревизионистские историки.

После поражения Франции Лабонне воздерживался от всяких дипломатических контактов, но Криппс, который прибыл в Москву примерно в то же время, продолжал их. 1 июля он встретился со Сталиным, чтобы лично выразить ему заинтересованность британского правительства в улучшении отношений. Криппс попробовал действовать так же, как и Лабонне, но без особого успеха. Сталин уверил его, что Советский Союз не образовывал никакого «блока» с Германией против Англии; «У нас есть только пакт о ненападении». А в остальном Сталин сказал очень мало утешительного. Советский Союз не собирался восстанавливать довоенное европейское равновесие, и Сталин не думал, что Германии удастся установить гегемонию в Европе без выхода к морям, до которых ей не добраться.[34]

Советский ответ, учитывая обстановку в западной Европе, не стал сюрпризом для англичан. Франция две недели назад сдалась, а британская армия была «буквально оголена», бросив свои пушки и грузовики на пляжах Дюнкерка. Но Майский сообщал, что в Британии нет паники, и большую роль в этом сыграли парламентские речи[35]

В июле Черчилль подтвердил Майскому, что британское правительство полно решимости бороться до конца: «Судьба Парижа не может постигнуть Лондон». Это была храбрая речь отважного премьер-министра, но могла ли Британия выстоять? Разбитая Франция и победоносная Германия так не думали. Бесполезно скрывать правду, сообщал Майский, «опасность очень велика». Даже Черчилль не мог пообещать победы, но он предупреждал Майского, что если Британия будет разбита, Гитлер повернется всей своей мощью против Советского Союза.[36]

В августе Криппс встретился с Молотовым, чтобы напомнить о предупреждениях Черчилля: как только Германия развяжет себе руки на западе, она повернется против Советского Союза. И еще выразил сожаление, что советское правительство применяет разные стандарты нейтралитета в отношениях с Германией и Британией. Молотов согласился с этим: «У Германии и СССР есть пакт о ненападении, которому СССР придает большое значение», а с Британией мы подобного соглашения не имеем. В этом и было различие, на которое Советский Союз не мог закрывать глаза. Молотов согласился и с тем, что улучшение торговых отношений было возможно, но тут же пожаловался на «новые сюрпризы» — недружественные акты британского правительства в отношении советских интересов в Прибалтике (имелось в виду замораживание прибалтийских активов в Британии после вхождения стран Прибалтики в состав СССР). Поэтому вовсе не Советскому Союзу нужно было теперь делать первый шаг в налаживании торговых отношений.[37] Отчет Криппса об этой встрече воспроизводит заявления наркома в более позитивном ключе: он якобы допускал возможность улучшения политических отношений (что отсутствует в советском отчете). Криппс вообще был настроен оптимистично и[38]

И хотя эта демонстрация корней советской политики выглядела вполне прямой и откровенной, некоторые британские официальные лица восприняли заявления Молотова весьма болезненно. Но не Ванситтарт. Он уже успел немного отойти от горячки финской войны и вновь трезво оценивал важность улучшения англо-советских отношений. Он однако не думал, что этого можно добиться уступками Советскому Союзу. Уступки не принесут никакой пользы, «пока обе наши страны не станут сильнее в военном отношении и не останутся такими». Это был самый канун «Битвы за Англию» и опасность германского вторжения была у всех на уме. Британцы должны были доказать, что способны отразить нападение нацистов. Когда Британия проявит себя как мощная военная сила, говорил Ванситтарт, «Россия сама поспешит к нам».

«Это будут диктовать ее собственные интересы. А пока этого нет, все остальное бесполезно. Ведь именно та ужасная демонстрация военной слабости и слепоты, которой мы занимались последние десять лет, заставила Россию обманывать нас последний год. Мы просто не смогли предложить ей ничего привлекательного. Именно эта пресловутая несостоятельность питала все время и французский фашизм, а в конечном итоге — и все антибританские настроения во Франции, и это продолжалось не один год. У нас никогда не будет надежных друзей, пока мы сами не будем думать о себе как о надежном и могучем союзнике. С другой стороны, нам всегда будут обеспечены друзья, если мы сами не скатимся опять к своим старым отвратительным привычкам».

Разъяснения Ванситтарта возымели свое действие и британцы продолжали свои предупреждения о германской угрозе советской безопасности. Тем, кому угрожает нацистское зло, «лучше держаться вместе», говорил Батлер Майскому в октябре.[40] У Криппса было гораздо меньше желания разглагольствовать перед русскими о подстерегающих их опасностях; он был убежден, что Молотов и сам «прекрасно понимает положение». Ванситтарт, острее чувствовавший иронию ситуации, не соглашался:

«...очевидное очевидно далеко не для всех и... часто приходится иметь дело с людьми, которые не хотят замечать очевидного ни при каких условиях. Когда сталкиваешься с невероятными повадками страуса, зачастую лучше всего отбросить свои представления о привычном и очевидном... да и людей нередко приходится убеждать в очевидности очевидного. Мы не всегда делали так, и теперь не приходится надеяться, что люди примут на веру наши убеждения».

Тут Ванситтарт не мог не вспомнить 30-е годы и собственную роль человека, пытавшегося убедить собственное правительство в очевидности опасности.

«Одним из самых настоятельных сетований м-ра Майского еще до 1939 года было то, что британское правительство никак не желает видеть неизбежности войны с Германией. И вполне очевидно, что объектом для такого рода разговоров он выбрал именно меня. Но отсюда следует вывод, что сейчас черед сэра Стаффорда Криппса с той же настойчивостью упрекать советское правительство в неспособности видеть очевидное — теперь Германия собирается воевать с ними» (выделено в оригинале).[41]

Советское правительство само знало об этой угрозе. Сразу после падения Франции, советская разведка и дипломатические источники стали сообщать о многочисленных свидетельствах обширных военных приготовлений на востоке. Осенью 1940 года советское правительство насчитало на восточных границах Германии девяносто четыре пехотных и бронетанковых дивизии, хотя еще весной их было всего несколько. И из этого не делалось никакого секрета: даже Уильям Л. Ширер, американский журналист в Берлине, знал об этих приготовлениях, хотя не подозревал их размаха.[42]

Кто теперь должен был выступать в роли Кассандры? Молотов, похоже, не понимал всей иронии ситуации. Черчилль говорил Майскому, что теперь две нации должны забыть о прошлом и думать только о настоящем и будущем. Но Молотову для оправдания нынешней советской политики больше нравилось вспоминать о былом англо-французском двуличии. Забывал он при этом, или предпочитал забывать, о другом — о том, сколько раз еще давным-давно предупреждал Литвинов о неизбежности войны. И цена за эту забывчивость оказалась несказанно высока, настолько высока, что это могло беспокоить даже хладнокровного Молотова. Память умирает трудно: и даже в[43] И хотя Молотов соглашался в Лондоне со Стрэнгом, что «мы несем за это равную ответственность» в 1939 году, он никогда не признался бы в этом Литвинову. Только не в этом, и только не ему.

5

В этой истории нет выдуманных лиц, есть просто конкретные люди, которые могли видеть дальше нежели остальные и обладали несколько большим мужеством. Здесь не описываются какие-то отъявленные негодяи, нет места и особенным героям; имена этих людей почти неизвестны сейчас, но, смею сказать, все же есть причины признать их заслуги. Литвинов, о котором мало говорится в конце этого рассказа, был возможно самым бесстрашным из них, отваживаясь, почти без надежды на успех, сражаться за коллективную безопасность даже в невыносимой атмосфере всеобщей подозрительности, подвергая себя смертельному риску. Он был самым авторитетным из проводников советской политики на Западе, но даже к его усилиям французское и британское правительства относились с презрением и насмешкой, что не добавляло ему авторитета и в Москве. Литвинов смотрел на Гитлера и нацистскую Германию ясным взглядом и не стеснялся применять оккамовский принцип — не стоит все слишком усложнять там, где и так все ясно. Но для англо-французов Литвинов был прежде всего красным буревестником, и о нацистской опасности он трубил лишь для того, чтобы скрыть опасность более серьезную — коммунистическую. Литвинов страдал, видя, что его политику отвергают на Западе и одновременно наблюдая, как на его глазах исчезают в застенках друзья и соратники. Он оставался на своем посту — а какой у него еще был выбор? — до самой своей отставки в 1939 году. Читатель, может, все-таки заметил, что его тень мелькнула еще раз, когда британское и советское правительства попытались справиться с грозной опасностью уже во время войны. Еще был Майский, который очень не правился британскому Форин офису за то, что сумел завести среди влиятельных людей Британии целый круг знакомств, который[44] Министр, может быть, сам не подозревал, насколько он был прав.

Ванситтарту не нужно было поучений Майского или Литвинова, чтобы самому раньше других разглядеть нацистскую угрозу миру. Как и Литвинов, Ванситтарт не получил наград за свою дальновидность; его убрали с дороги в 1938 году за слишком красноречивую настойчивость в указывании слабых мест британской внешней политики. Он тоже мало фигурирует в конце этой истории, возвращаясь лишь иногда, чтобы напомнить о британских провалах 30-х годов и указать на опасность позиции, занятой советским руководством после августа 1939 года. Батлер и Криппс также не в последних рядах боролись за преодоление кровожадной, питаемой лишь идеологией, враждебностью Форин офиса к сближению с Советским Союзом. Взгляды Батлера в особенности были вовсе не так однолинейны, как представляют себе некоторые историки.

6

Важной причиной Второй мировой войны был антикоммунизм предвоенных лет. Конечно не он один; другими причинами были несогласие Германии с Версальским договором, англо-французские разногласия и слабость, депрессия 30-х годов. Но в основе провала англо-франко-советской кооперации против нацизма лежал антикоммунизм. Связь война — революция была доминантой высказанных и оставленных про себя умозаключений англо-французских политиков в отношении Советского Союза в годы между мировыми войнами. Нельзя сказать, что эта доминанта не встречала сопротивления; наоборот, читатель слышал голоса Эррио, Манделя, Черчилля, Ванситтарта, Коллье и других. Но в решающие моменты верх брал антикоммунизм: в 1934—1935 гг. когда на место убитого Барту пришел Лаваль и выхолостил франко-советский пакт; в 1936 году, когда Иден блокировал[45] Мы можем действовать без Советского Союза, говорил Чемберлен, хотя в моменты наибольшей опасности многое доказывало обратное. Черчилль и Ллойд Джордж, например, с насмешкой отвергали такие аргументы.

Не в меньшей степени, чем страх перед мощью нацизма, умиротворителями руководили опасения победить фашизм. Эта победа не могла быть достигнута без альянса с Советами, без возрастания советского престижа, без риска распространения коммунизма по Европе. Многие могут сказать: так в итоге и получилось, опасения Чемберлена оправдались. Это не совсем верно. Сам сценарий идеологов 30-х годов и то, что из него получилось после 45-го, были результатом провала политики коллективной безопасности и последовавшим за этим нацистско-советским пактом о ненападении. По тому сценарию, которому не суждено было разыграться, победоносные французские и польские армии, в союзе, конечно, с британскими, американскими и советскими силами, могли бы блокировать — особая роль здесь отводилась Польше — нежелательную коммунистическую экспансию в Европу. Советский престиж от этого бы только вырос, и советский коммунизм не заполнил бы тот политический вакуум, который неизбежно создало бы падение поляков и французов.

Советское правительство должно было бы больше заботиться о себе. Нельзя сказать, что именно чудовищные и кровавые чистки 30-х годов стали причиной охлаждения англо-советских и франко-советских отношений; чистки начались, когда отношения уже охладели. Но они были прекрасным оправданием всех действий антикоммунистов, которые препятствовали улучшению отношений с Советским Союзом. Сначала сталинские репрессии были направлены против «старых большевиков», а их судьба никого во Франции и Англии, за редкими исключениями, не беспокоила. Репрессии против командного состава Красной армии были совсем другим делом. Они послужили прекрасным топливом для антикоммунистических костров, потому что

Непосредственно к нацистско-советскому пакту о ненападении привели мюнхенский кризис и провал англо-франко-советских переговоров в 1939 году. Многие западные историки отстаивают противоположную точку зрения — именно пакт о ненападении обусловил провал трехсторонних переговоров об антинацистском альянсе; Гитлер и Сталин сговорились, потому что на самом деле между нацизмом и коммунизмом не было никакой, или была очень небольшая разница. Такие взгляды циркулируют со времен холодной войны, которая последовала за 1945 годом. Эта идеология холодной войны и вызвана именно желанием скрыть вину и ответственность англо-французов за приближение войны в 1939 году. Именно это побуждает некоторых современных историков смотреть сквозь пальцы на влияние антикоммунизма в течение предвоенных лет, на ту деструктивную роль, которую он играл во внешней политике Франции и Британии. А ведь именно антикоммунизм побуждал Запад все время идти на компромисс с нацистами и в итоге жертвовать своей безопасностью.

Никто не собирается преуменьшать советской ответственности за то, что произошло между августом 39-го и июнем 41-го. Литвиновские предупреждения англичанам и французам вполне подошли бы и для советского руководства. Требовались именно дальновидность и мужество Литвинова, чтобы не пропускать мимо ушей в 1939 году и после предложения англичан, да еще передавать их Сталину. У Молотова для такой роли уже не хватало ни свободы мышления, ни изворотливости; он был человек другого сорта — в нем десятилетиями вырабатывалась привычка не оставлять за спиной ничего нерешенного и никому не доверять. И вообще все события 1939 и 1940 годов начались не с пустого места, как часто припоминали потом сами участники

Финская война тоже всколыхнула волну антикоммунизма в Британии, и, особенно, во Франции, где компартия и так уже была запрещена и многие ее члены арестованы. Конец финской войны в марте, совпавший с апрельским наступлением немцев на западе несколько остудил эту горячку. Советское руководство пока избежало печальных последствий, которые вполне ощутили на себе участники этой окончательно запутавшейся авантюры: тяжелых военных потерь, падения престижа, ухудшения отношений со всеми, с кем только можно. Британское правительство — а в конце концов даже и французское — опять пришли к реалистической политике в отношении Советского Союза. Но теперь британские предложения не волновали советское руководство. Сталин уже сделал свою ставку на пакт с нацистами и был вынужден стоять на этом, чтобы не спровоцировать войну, к которой Советский Союз был не готов. Если воспоминания Молотова правдивы, то советское руководство было готово оттягивать начало войны столько, сколько это будет возможным. Тут имел значение каждый месяц.

В конце концов ни Советы, ни англо-французы не вправе упрекать один другого за то, что каждый по-своему пытался умиротворить Германию, или за враждебное отношение друг к другу. Британцы и французы опасались распространения коммунизма или сговора коммунистов с нацистами; Советский Союз — создания капиталистического военного блока против себя, к которому могла примкнуть и Германия. Каждая сторона видела в политике другой кричащие противоречия, и имела веские причины не доверять. После августа 1939-го роль Франции в событиях все уменьшалась, сначала из-за развернувшейся в стране антикоммунистической кампании, потом — из-за разгрома в июне 1940 года. Британцы продолжали обхаживать Москву, но без успеха. И, наконец, каждому пришлось доказывать свою способность на выживание — британцам в 1940 году, а Советскому Союзу в 1941.

Британское правительство пыталось оттянуть Советский Союз от нацистской Германии, но преуспело только в том, что смогло держать его в состоянии «игры». Советское руководство было гораздо меньше

Примечания

С благодарностью

1. A. J. P. Taylor, The Origins of the Second World War (Middlesex, 1964); Sidney Aster, 1939: The Making of the Second World War (London, 1973); D. Cameron Watt, How War Came (London, 1990).

2. Так же см. M. J. Carley, «Five Kopecks for Five Kopecks: Franco-Soviet Trade Relations, 1928—1939», Cahiers du monde russe et soviétique, vol. 33, no. 1 (janv. — mars 1992), 23—58; Carley, «End of the "Low, Dishonest Decade": Failure of the Anglo-Franco-Soviet Alliance in 1939», Europe-Asia Studies, vol. 45, no. 2 (1993), 303—341; Carley, «Down a Blind-Alley: Anglo-Franco-Soviet Relations, 1920—1939», Canadian Journal of History, vol. 29, no. 1 (April 1994), 147—172; Carley, «Generals, Diplomats, and International Politics in Europe, 1898—1945», Canadian Journal of History, vol. 30, no. 2 (August 1995), 289—321; Carley, «Fearful Concatenation of Circumstances: The Anglo-Soviet Rapprochement, 1934—1936», Contemporary European History, vol. 5, no. 1 (March 1996), 29—69; Carley «Prelude to Defeat: Franco-Soviet Relations, 1919—1939», Historical Reflections, vol. 22, no. I (Winter 1996), 159—188; Carley, «The Early Cold War, 1917—1939», Relevance, vol. 5, no. 4 (Fall 1996), 6—11.

Предисловие

1. Например, Lewis В. Namier, Diplomatic Prelude, 1938—1939 (London, 1948).

2. Например, Maurice Cowling, The Impact of Hitler: British Politics and British Policy, 1933—1940 (London, 1975); Margaret George, Warped Vision: British Foreign Policy, 1933—1939 (Pittsburgh, 1965); Keith Middlemas, Diplomacy of Illusion: The British Government and Germany, 1937—1939 (London, 1972); Taylor, Origins; Neville Thompson, The Anti-Appeasers: Conservative Opposition to Appeasement in the 1930s (Oxford, 1971).

3. Например, Robert Manne, «The Foreign Office and the Failure of Anglo-Soviet Rapprochement», Journal of Contemporary History, vol. 16, no. 4 (1981), 725—755.

4. Gaines Post, Jr., Dilemmas of Appeasement: British Deterrence and Defense, 1934—1937 (Ithaca, N. Y., 1993); W. K. Wark, «Appeasement Revisited», International History Review, vol. 17, no. 3 (August 1995), 545—562; так же см. Keith Neilson, «Pursued by a Bear: British Estimates of Soviet Military Strength and Anglo-Soviet Relations, 1922—1939», Canadian Journal of History, vol. 28, no. 2 (August 1993), 189—221.

5. G. C. Peden, British Rearmament and the Treasury, 1932—1939 (Edinburgh, 1979).

6. Henry Channon, член парламента от консервативной партии, сделал это заявление в сентябре 1936 г., записано Harold Nicolson, Diaries and Letters, 1930—1939 (New York, 1966), p. 273.

7. William D. Irvine, French Conservatism in Crisis: The Republican Federation of France in the 1930s (Baton Rouge, 1979), p. 179.

8. Marc Bloch, Strange Defeat: A Statement of Evidence Written in 1940 (New York, 1968); Pertinax (André Géraud), Les Fossoyeurs, 2 vols. (New York, 1943); Jean-Baptiste Duroselle, La Décadence, 1932—1939 (Paris, 1985), pp. 12—17; Eugen Weber, The Hollow Years: France in the 1930s (New York, 1994).

9. René Girault, «Les Décideurs français et la puissance française en 1938—1939» в R. Girault and Robert Frank, eds., La Puissance en Europe, 1938—1940 (Paris, 1984), pp. 34—40.

10. Stephen A. Schuker, «France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936» French Historical Studies, vol. 14, no. 3 (Spring 1986), 299—338; Élisabeth du Réau, Édouard Daladier, 1884—1970 (Paris, 1993); Martin Alexander, The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1933—1940 (Cambridge, England, 1992); William D. Irvine, «Domestic Politics and the Fall of France in 1940», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 77—90; Robert J. Young, France and the Origins of the Second World War (New York, 1996); Schuker, «Two Cheers for Appeasement», не публиковалось, представлено для French Historical Studies conference, Boston, March 1996.

11. Weber, Hollow Years, p. 6.

12. Так же см. R. А. С. Parker, Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War (London, 1993). Ср. Paul Kennedy, «Appeasement», in Gordon Martel, ed., The Origins of the Second World War Reconsidered (Boston, 1986), pp. 140—161.

13. Earl of Birkenhead, Halifax (London, 1965), p. 440.

14. Так же см. В. Я. Сиполс, Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны (Москва, 1989), стр. 262—267; или I. К. Kobliakov, USSR: For Peace Against Aggression, 1933—1941 (Moscow, 1976), pp. 144—156.

15. Watt, How War Came, pp. 338, 452.

16. Так же см. Duroselle, Décadence, pp. 416—417; Robert J. Young, In Command of France: French Foreign Policy and Military Planning, 1933—1940 (Cambridge, Mass., 1978), pp. 236—237, 240, 241; Young, «А. J. P. Taylor and the Problem with France», in Martel, Origins, pp. 97—118.

17. K. Feiling, The Life of Neville Chamberlain (London, 1947), p. 403; John Charmley, Chamberlain and the Lost Peace (London, 1989), p. 181.

18. Geoffrey Roberts, The Unholy Alliance: Stalin's Pact with Hitler (Bloomington, Ind., 1989), pp. 225—226; Watt, How War Came, p. 120.

19. Об антибольшевизме консерваторов см. George, Warped Vision; Thompson, Anti-Appeasers, pp. 38—40; Cowling, Impact of Hitler. Об антибольшевизме Чемберлена см. Aster, 1939, pp. 184—185; Parker, Chamberlain.

20. Taylor, Origins, p. 318.

21. Taylor, Origins, p. 319; Д. Волкогонов, Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. В 2-х кн. Москва, 1989, кн. 2, ч. 1, стр. 32—33; Р. А. Медведев. К суду истории. Генезис и последствия сталинизма, Нью-Йорк, 1974, стр. 872—873.

22. G. Gorodetsky, «The Impact of the Ribbentrop-Molotov Pact on the Course of Soviet Foreign Policy», Cahiers du monde russe et soviétique, vol. 31, no. 1 (janvier — mars 1992), pp. 27—28.

23. Cm. Gerhard Weinberg, The Foreign Policy of Hitler's Germany: Starting World War II, 1937—1939 (Chicago, 1980); Adam Ulam, Expansion and Coexistence (New York, 1968), pp. 257—279, или совсем новое, Aleksandr M. Nekrich, Pariahs, Partners, Predators: German-Soviet Relations, 1922—1941 (New York, 1997). Т. Дж. Ульдрикс замечает, что данное мнение «делает 98% всей советской дипломатической деятельности хрупкой оберткой для оставшегося скрытого процента» (Uldricks, «A. J. P. Taylor and the Russians», в Martel, Origins, p. 178). См. V. Ia. Sipols, «А Few Months Before August 23, 1939» International Affairs (June 1989), pp. 124—136; Geoffrey Roberts, «The Soviet Decision for a Pact with Nazi Germany», Soviet Studies, vol. 44, no. 1 (1992), 57—78; Roberts, The Soviet Union and the Origins of the Second World War: Russo-German Relations and the Road to War, 1933—1941 (London, 1995); Roberts, «The Alliance That Failed: Moscow and Triple Alliance Negotiations, 1939», European History Quarterly, vol. 26, no. 3 (1996), 383—414; Ингебор Фляйшхауэр, Пакт: Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии, 1938—1939. Москва, 1991, стр. 19—40.

24. «Круглый стол»: Вторая мировая война — истоки и причины», Вопросы истории, №6 (Июнь 1989), стр. 3—33.

Глава первая. «Длинный список разочарований»

1. Coulondre, no. 569, confidentiel, 16 novembre 1937, Documents diplomatiques français [далее — DDF], 2e série, 18 vols. (Paris, 1963—), pp. 433—435; Coulondre, no. 228, 29 novembre 1937, ibid., pp. 550—551.

2. Daniel Levi (французский поверенный в делах в Москве), no. 109, 5 avril 1938, DDF, IX, 225—227.

3. Vansittart's minute, March 13, 1939, N1389/57/38, London, Public Record Office, Foreign Office [далее — PRO FO] 371 23677.

4. John Carswell, The Exile: A Life of Ivy Litvinov (London, 1983), p. 113.

5. Без названия, рукописный меморандум R. A. Leeper, June 17, 1933, N4812/5/38, PRO FO 371 17241.

6. Заметка Пауля-Эмиля Наджиара, недатированная на официальном донесении, no. 161, 19 juillet 1939, Paris, Ministère des Affaires étrangères [далее — MAE], Papiers Naggiar/8.

7. William C. Bullitt (американский посол в Москве), no. 340, strictly confidential, Oct. 5, 1934, 500. A15A4/2588, Washington, D. C., National Archives, Record Group [далее — NA RG] 59 (1930—1939), box 2396; «Memorandum of Conversation with Litvinov», by Hugh R. Wilson (представитель США в Женеве), Nov. 21, 1934, 500. А15А4/2618, ibid.

8. William Manchester, The Caged Lion: Winston Spencer Churchill, 1932—1940 (London, 1989), p. 114.

9. Anthony Eden, Facing the Dictators (Boston, 1962), p. 271; Norman Rose, Vansittart: Study of a Diplomat (London, 1978); а также специальный номер о Ванситтарте в Diplomacy & Statecraft, vol. 6, no. 1 (March 1995), статья B. J. С. McKercher, Charles Morriscy and M. A. Ramsay, M. L. Roi, Simon Bourette-Knowles, and John R. Ferris.

10. Rose, Vansittart, p. 94.

11. Robert G. Vansittart, The Mist Procession: The Autobiography of Lord Vansittart (London, 1958), p. 478.

12. Vansittart's minute, Feb. 9, 1935, C1076/55/18, PRO FO 371 18825.

13. Vansittart to Sir Maurice Hankey (секретарь кабинета), April 16, 1936, С2842/4/18, PRO FO 371 19902; Vansittart's minute, June 19, 1936, C4342/4/18, PRO FO 371 19907.

14. Vansittart's minutes, May 17, 1935, C3943/55/18, PRO FO 371 18840; June 15, 1935, C4564/55/18, PRO FO 371 18845; July 5, 1935, C5178/55/18, PRO FO 371 18847; Nov. 9, 1935, C7647/55/18, PRO FO 371 18851.

15. Vansittart, Mist Procession, pp. 454—455; И. M. Майский, Воспоминания советского дипломата, 1925—1945 гг. (Москва, 1971), стр. 222, 290—291, 300; Sidney Aster, «Ivan Maisky and Parliamentary Anti-Appeasement, 1938—39» в A. J. P. Taylor, ed., Lloyd George: Twelve Essays (London, 1971), pp. 317—357.

16. Майский в Наркоминдел, 15 июня 1935, Документы внешней политики, в 24-х тт. (Москва, 1958—) [далее — ДВП], XVIII, стр. 397—398; Майский в Наркоминдел, 9 декабря 1935, ibid., стр. 585—586; «Запись беседы... с... Черчиллем», Майский, 3 апреля 1936, ДВП, XIX, стр. 211—217; Майский, Воспоминания, стр. 300—302. Для оценки встреч Майского с Черчиллем в 1935—1936, см. Carley, «Fearful Concatenation of Circumstances».

17. Eden's minutes, Jan. 15 и Jan. 10, 1936, N479/20/38, PRO FO 371 20338

18. Eden to Phipps, private, Feb. 28, 1936, N1693/20/38, PRO FO 371 20339; и Eden's minute, May 21, 1936, N2514/16/38, PRO FO 371 20338.

19. Anthony Adamthwaite, Grandeur and Misery: France's Bid for Power in Europe 1914—1940 (London, 1995), p. 186.

20. О роли Поль-Бонкура, см. Carley, «Five Kopecks for Five Kopecks».

21. Telford Taylor, Munich: The Price of Peace (New York, 1979), pp. 580—581.

22. «Запись беседы... с послом Франции в СССР Альфаном», Литвинов, 22 сентября 1933, ДВП, XVI, стр. 527—529.

23. «Запись беседы... с послом Франции в СССР Альфаном», Стомоньяков 5 июля 1933, ДВП, XVI, стр. 411—416.

24. Ранее, в 1922 г. советское правительство заплатило полуофициальной «Le Temps», как и другим парижским газетам, более 520 000 франков для достижения «стабилизации в дипломатических и экономических отношениях между Россией и Францией» (без заголовка, строго секретно, без подписи, без даты [1923], АВПРФ, фонд 4, опись 42, дело 53620, папка 259, листы 56—58).

25. См. Eugen Weber, Action Française: Royalism and Reaction in Twentieth-Century France (Stanford, 1962), pp. 295—344; and D. W. Brogan, The Development of Modern France, 1870—1939, 2 vols. (Gloucester, Mass., 1970), II, 651—661.

26. «Запись беседы... с послом Франции в СССР Альфаном», Стомоньяков, 13 сентября 1934, ДВП, XVII, стр. 140—142; «Запись беседы...», Литвинов, 22 сентября 1933, ДВП, XVI, стр. 527—529.

27. Довгалевский в Наркоминдел, 24 февраля 1934, ДВП, XVII, стр. 165—166.

28. Alphand, nos. 444—446, 12 octobre 1934, DDF, 1re série, 13 vols. (Paris, 1964—1984), VII, 718—719; Литвинов M. И. Розенбергу, советскому поверенному в делах в Париже. 19 октября 1934, ДВП, XVII, стр. 824.

29. Edouard Herriot, Jadis: D`une guerre a l`autre, 1914—1936 (Paris, 1952), pp. 437—438; Jean Szembek, Journal, 1933—1939 (Paris, 1952), pp. 85—86.

30. Alphand, no. 552, 10 decembre 1933, MAE Z-Europe, 1918—1940, после географического подзаголовка следуют номер тома и номера страниц: МАЕ Z-URSS/1003, ff. 45—47; Alphand, no. 283, 20 juillet 1934, вложенная в отчет «Réception chez Vorochilov», Colonel Edmond Mendras (французский военный атташе в Москве), без даты, МАЕ Z-URSS/967, ff. 168—170.

31. Payart, no. 377, 26 septembre 1935, MAE Z-URSS/961, ff. 280—281.

32. Szembek, Journal, pp. 141—142; Потемкин в Наркоминдел, 22 ноября 1935, ДВП, XVIII, стр. 562—564.

33. Sargent's minute, Jan. 2, 1936, CI/1/17, PRO FO 371 19855.

34. Потемкин H. H. Крестинскому, заместителю наркома иностранных дел, 23 февраля 1935, ДВП, XVIII, стр. 130—133; Литвинов Потемкину, 2 апреля 1935, ibid., 259; Потемкин в Наркоминдел, 10 апреля 1935, ibid., стр. 282—283.

35. «Remis au ministre par l`ambassadeur des Soviets, Pro memoria». March 5, 1935, MAE Z-URSS/973, ff. 29—33; René Massigli (заместитель политического директора), à Paul Bargeton [?] (политический директор), Paris, 15 avril, 1935, MAE Z-URSS/974, f. 26.

36. Note, directeur politique [Bargeton], 19 mars, 1935, MAE Z-URSS/973, ff. 107—110; «Note de M. [Jules] Basdevant sur la négociation du traité franco-soviétique du 2 mai 1935». 21 décembre, 1935, MAE Z-URSS/980, ff. 171—176.

37. Литвинов Потемкину, 29 октября 1935, ДВП, XVIII, стр. 541; Литвинов Потемкину, 4 ноября 1935, ibid., стр. 667; N. Lloyd Thomas (британский поверенный в делах в Париже) to Eden, no. 1310, Oct. 14, 1936, C7262/92/62, PRO FO 371 19880.

38. Литвинов Потемкину, 13 января 1936, ДВП, XIX, стр. 26—27; «Запись беседы... с послом Франции в СССР Альфаном», Литвинов, 14 января 1936, ibid., стр. 27—28; Литвинов Потемкину, 23 февраля 1936, ibid., стр. 38—39.

39. Потемкин Литвинову, 26 июня 1935, ДВП, XVIII, стр. 415—421; Note, Directeur politique [Paul Bargeton], MAE, 24 juin 1935, MAE Z-URSS/1004, ff. 172—174; «Note sur les avantages et les inconvenients de l`alliance russe». État-Major de l`Armée [EMA], 2e Bureau, 24 avril 1935, Château de Vincennes, Paris, Service historique de l`armée de terre [далее — SHAT], 7N 3143.

40. Alphand, nos. 36—40, 25 janvier 1936, MAE Bureau du chiffre [далее — ВС], Télégrammes a l`arrivée de Moscou, 1936.

41. Литвинов (из Парижа) в Наркоминдел, немедленно, 2 февраля 1936, ДВП, XIX, стр. 58—59.

42. Потемкин в Наркоминдел, вне очереди, 26 февраля 1936, ДВП, XIX, стр. 102—103; Литвинов Майскому, 9 марта 1936, ibid., стр. 130; Крестинский Потемкину, 22 марта 1936, ibid., стр. 182—183; Потемкин Крестинскому, 26 марта 1936, ibid., стр. 189—195.

43. Также см. John Michael Sherwood, Georges Mandel and the Third Republic (Stanford, 1970).

44. Eden's minute, Aug. 25, 1936, C5939/1/17, PRO FO 371 19858; Sir George Clerk (британский посол в Париже) to Eden, no. 1164, Sept. 8, 1936, С6328/1/17, PRO FO 371 19859.

45. Nicolson, Diaries, p. 270; Thomas Jones, A Diary with Letters, 1931—1950 (London, 1954), p. 231; Sargent's minute, Aug. 12, 1936, Documents on British Foreign Policy [далее — DBFP], 2nd series, 19 vols. (London, 1947—1984), XVII, 90—91; Parker, Chamberlain, p. 82.

46. Vansittart's memorandum, Sept. 17, 1936, DBFP, 2nd, XVII, 269—271.

47. Потемкин в Наркоминдел, немедленно, 17 сентября 1936, ДВП, XIX, стр. 428—429.

48. «Compte-rendu du général [Victor-Henri] Schweisguth sur un entretien avec M. Léger». 9 octobre, 1936, SHAT 7N 3143; N. Lloyd Thomas to Vansittart, private and confidential, Oct. 26, 1936, W14793/9549/41, PRO FO 371 20583.

49. Minute by Collier (глава Северного департамента), Nov. 5, 1937, N4924/272/38, PRO FO 371 21103.

50. Neilson, «Pursued by a Bear»; Neilson, «The Role of the Soviet Union in British Foreign and Defence Policy, 1930—1939», статья направлена на встречу the Canadian Historical Association, St. Catherines, Ontario, June 2, 1996.

51. «URSS, Manoeuvres de Russie blanche de septembre 1936». Schweisguth, 5 octobre 1936, SHAT 7N 3184.

52. Alexander, Gamelin, pp. 242, 296.

53. Cm. Carley, «Fearful Concatenation of Circumstances»; Carley, «Prelude to Defeat».

54. Coulondre, nos. 507—520, 12 novembre 1936, МАЕ ВС, Télégrammes á l`arrivée de Moscou, 1936; Coulondre, no. 355, 16 novembre 1936, MAE Z-URSS/1005, ff. 14—22; R. Coulondre, De Staline à Hitler, souvenirs de deux ambassades, 1936—1939 (Paris, 1950), pp. 31—32.

55. Notes de Schweisguth, 22 octobre, 4 décembre, 1936 (примечания генерала Marie-Eugene Debeney), Paris, Archives nationales [далее — AN], Papiers Schweisguth, 351 АР/3; записи на полях Jean Payart (французский поверенный в делах в Москве), сделанные генералом Paul-Henri Gérodias, no. 308, 27 septembre 1936, SHAT 7N 3124.

56. «Запись беседы наркома иностранных дел... с послом Франции Кулондром», Литвинов, 10 ноября 1936, ДВП, XIX, стр. 550—551; Ср. Coulondre, nos. 507—520, 12 novembre 1936, DDF, 2е, III, 748—751.

57. Lord Chilston (британский посол в Москве), no. 648, Nov. 20, 1936, N5722/307/38, PRO FO 371 20349.

58. Note de Schweisguth, 24 juin 1936, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3; «Compte-rendu d`une conversation entre M. Hirschfeld (советский поверенный в делах в Париже) et le général Schweisguth», без даты (но 30 juin 1936), AN Papiers Schweisguth, 351 АР/5.

59. «URSS, Manoeuvres de Russie blanche de septembre 1936». Schweisguth 5 octobre, 1936, SHAT 7N 3184.

60. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, 5 октября 1936, ДВП, XIX стр. 461—462; Потемкин в Наркоминдел, 17 сентября 1936, ibid., стр. 428—429; Потемкин в Наркоминдел, 19 сентября 1936, ibid., стр. 430—432.

61. Daladier à Delbos, no. 1411 2/ЕМА SAE, 13 octobre 1936, SHAT 7N 3143; и папка «Cession de materiel a l`URSS (juillet — septembre 1936)», AN Papiers Daladier 496AP/7.

62. Note de Schweisguth, 25 juin, 1936, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3; Гиршфельд в Наркоминдел, 8 октября 1936, ДВП, XIX, стр. 465—466.

63. Notes de Schweisguth, 27, 31 octobre, 7 novembre, 22 decembre 1936 et 5 janvier 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3; см. Maurice Vaïsse, «Les Militaires français et l`alliance franco-soviétique au cours des années 1930», Forces armées et systèmes d`alliances: Colloque international d`histoire militaire et d`études de defense nationale (Montpellier, 1981), II, 696—697; Young, In Command of France, pp. 147—149.

64. Потемкин в Наркоминдел, 9 ноября 1936, ДВП, XIX, стр. 549; Литвинов Потемкину, 14 ноября 1936, ibid., стр. 775.

65. «Запись беседы... с... Шотаном», Потемкин, 19 января 1937, ДВП, XX, стр. 43—46.

66. Notes de Schweisguth, 8 janvier и 8 février 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3.

67. Notes de Schweisguth, 8 février и 19 mars 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3.

68. Note de Schweisguth, 8 février 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3. Янг и Bacce замечают только снижение интереса Франции (Young, In Command of France, pp. 148—149; Vaïsse, «Les Militaires français», p. 696).

69. «Visite du général Séménoff...», trés secret, 17 février 1937, SHAT 7N 3186.

70. Потемкин в Наркоминдел, 17 февраля 1937, ДВП, XX, стр. 88—89; «Entretien avec М. Potemkine... le 17 février 1937... Notes prises par Leon Blum», AN Papiers Daladier, 496AP/7.

71. «Compte rendu au ministre», trés secret, 23 février 1937, AN Papiers Daladier, 496AP/7.

72. Note de Schweisguth, 19 mars 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3.

73. «Conversation du general Schweisguth avec le général Séménoff...», très secret, Mar. 19, 1937, SHAT 7N 3186.

74. Notes de Schweisguth, 8 и 23 avril, 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3.

75. Notes de Schweisguth, 25 avril, 14, 26, 27 mai 1937, AN Papiers Schweisguth, 351AP/3; Vansittart's minute, May 13, 1937, C3620/532/62, PRO FO 371 20702; «Extract from a record of conversation at a lunch given by the Secretary of State to MM. Delbos & Leger on May 15, 1937» C3685/532/62, ibid.

76. Потемкин Сурицу, 4 мая 1937, ДВП, XX, стр. 227—228.

77. Запись двух бесед, проходивших в конце июня 1937 года с французским журналистом Пертинаксом (Lord Chilston [британский посол в Москве] to Collier, July 27, 1937, N3932/45/38, PRO FO 371 21095).

78. Суриц Литвинову, 27 ноября 1937, ДВП, XX, стр. 630—634.

79. Coulondre, no. 569, 16 novembre 1937, DDF, 2e, VII, 433—435; Coulondre, no. 288, 29 novembre 1937, ibid., 550—552; Coulondre, no. 306, 15 decembre 1937, ibid., 715—719; Coulondre, nos. 20—29, 12 janvier 1938, ibid., 878—879.

80. Carley и R. К. Debo, «Always in Need of Credit: The USSR and Franco-German Economic Cooperation, 1926—1929», French Historical Studies, vol. 20, no. 3 (Summer 1997), 315—356; Carley, «Five Kopecks for Five Kopecks»; Carley, «Fearful Concatenation of Circumstances».

81. Coulondre, no. 308, 27 decembre 1937, и краткое содержание интервью, DDF, 2е, VII, 785—788.

82. «Memorandum by Mr. Sargent...», Feb. 7, 1935, DBFP, 2nd, XII, 501—502; Sargent's minute, April 1, 1935, C2656/55/18, PRO FO 371 18833.

83. Sargent's minute, Mar. 22, 1935, N1313/53/38, PRO FO 371 19456.

84. Alexander, Gamelin, pp. 242, 247; P. M. H. Bell, France and Britain, 1900—1940: Entente & Estrangement (London, 1996).

85. «Secretary of State». Vansittart, Mar. 31, 1936, C2702/4/18, PRO FO 371 19900.

86. Minute by Stanhope, Apr. 6, 1936, и minute by Vansittart, Mar. 30, 1936, С2202/4/18, PRO FO 371 19896.

87. Carley, «Generals, Statesmen», pp. 310—311.

88. Post, Dilemmas of Appeasement, pp. 290—291.

89. Winston S. Churchill, The Gathering Storm (Boston, 1948), p. 391.

90. Alexander, Gamelin, pp. 242, 249, 255, 263—264, 271—272.

91. Post, Dilemmas, p. 207, n. 44; Alexander, Gamelin, p. 296.

92. Anthony Adamthwaite, «French Military Intelligence and the Coming of War, 1935—1939» в Christopher Andrews и Jeremy Noakes, eds., Intelligence and International Relations, 1900—1945 (Exeter, 1987), p. 194; Douglas Porch, The French Secret Services: From the Dreyfus Affair to the Gulf War (New York, 1995), pp. 145—146.

93. Robert J. Young, «French Military Intelligence» в Ernest R. May, ed., Knowing One's Enemies: Intelligence Assessment Before the Two World Wars (Princeton, 1986), pp. 302—309.

94. Alexander, Gamelin, pp. 212, 282. Alexander цитирует Robert J. Young, «The Aftermath of Munich: The Course of French Diplomacy, October 1938 to March 1939», French Historical Studies, vol. 8, no. 2 (Fall 1973), 304—322.

95. Peter Jackson, «French Military Intelligence and Czechoslovakia, 1938» Diplomacy & Statecraft, vol. 5, no. 1 (March 1994), 81—106.

96. Carley, «Low, Dishonest Decade», p. 311; Churchill, Gathering Storm, p. 322.

97. «The Proposed Eastern Pact», Sargent, Jan. 28, 1935, C962/55/18, PRO FO 371 18825.

98. Sargent's minute, Aug. 12, 1936, DBFP, 2nd series, XVII, 90—91.

99. Phipps to Sargent, Apr. 4, 1935, C2892/55/18, PRO FO 371 18834; Sargent's minute, Apr. 12, 1935, ibid.

100. «Record of a Discussion which took place between the Prime Minister and a deputation from both Houses of Parliament on July 28, 1936», 106 pp., PRO PREM1/193.

101. «Extract from Cabinet Conclusions», 56 (38), Nov. 22, 1938, N5798/328/38, PRO FO 371 22295.

102. Christopher Andrew, Secret Service: The Making of the British Intelligence Community (London, 1987), p. 579; Wesley Wark, «Something Very Stern: British Political Intelligence, Moralism and Grand Strategy in 1939», Intelligence and National Security, vol. 5, no. 1 (January 1990), 155, 167; Peter Jackson, «Recent Journeys Along the Road Back to France, 1940», The Historical Journal, vol. 39, no. 2 (1996), 502.

103. Alexander, Gamelin, p. 292; Young, «French Military Intelligence», pp. 297, 302; Adamthwaite, «French Military Intelligence and the Coming of War», pp. 197—198; du Réau, Daladier, p. 348.

104. Chilston to Halifax, no. 307, July 2, 1937, N3374/97/38, PRO FO 371 22289.

Глава вторая. «Ваше искусство взвешено и признано ничего не стоящим»

1. Manchester, Caged Lion, p. 299.

2. Churchill, Gathering Storm, pp. 326—328; Manchester, Caged Lion, pp. 368—371

3. Суриц в Наркоминдел, 15 февраля 1938, ДВП, XXI, стр. 77—78; Суриц в Наркоминдел, немедленно. 22 февраля 1938, ibid., стр. 84; Coulondre, nos. 250—260, 13 mars 1938, DDF, 2е, VIII, 771—774.

4. Суриц в Наркоминдел, 15 марта 1938, ДВП, XXI, стр. 126—127; Майский в Наркоминдел, вне очереди, 18 марта 1938, ibid., стр. 132—134.

5. Из письма Осусского министру иностранных дел ЧСР Ш. Крофта К., 11 декабря 1937, Документы по истории мюнхенского сговора, 1937—1939 [далее — ДИМС], Москва, 1979, стр. 19—20; из письма Осусского Ш. Крофта К. 4 марта 1938, ibid., стр. 38—40.

6. Майский в Наркоминдел, 24 марта 1938, ДВП, XXI, стр. 151—153.

7. Майский в Наркоминдел, 13 мая 1938, ДВП, XXI, стр. 253—255

8. Chamberlain to Ida, Mar. 20, 1938, University of Birmingham, Neville Chamberlain papers [здесь и далее — Chamberlain papers], NC18/1/1042.

9. Майский в Наркоминдел, немедленно, 11 мая 1938, ДВП, XXI, стр. 246—247.

10. Chamberlain to Hilda, Apr. 10, 1937, NC18/1/1001, Chamberlain papers; Chamberlain to Hilda, Feb. 27, 1938, NC18/1/1040, ibid.; Chamberlain to Ida, Apr. 9, 1939, NC18/1/1093, ibid.

11. Chamberlain to Ida, Dec. 12, 1937, NC18/1/1031, Chamberlain papers.

12. Parker, Chamberlain, pp. 1—11; Taylor, Munich, pp. 548—555; Taylor, Origins, p. 277.

13. Hugh Ragsdale, «Soviet Military Preparations and Policy in the Munich Crisis: New Evidence», Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas, vol. 47, no. 2 (1999), 210—226; Joseph Paul-Boncour, Entre deux guerres: souvenirs sur la IIIе République, 3 vols. (Paris, 1946), III, 58—62; Maurice Gamelin, Servir, 3 vols. (Paris, 1946), II, 279; выдержки из сообщений Потемкина Сурицу, 4 апреля 1938, ДИМС, стр. 80—83.

14. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, 14 мая 1938, ДИМС, стр. 100—102; Литвинов С. С. Александровскому (советский посол в Праге), 25 мая 1938, ibid., стр. 121—123.

15. Anthony Adamthwaite, France and the Coming of the Second World War, 1936—1939 [далее — France] (London, 1977), pp. 103ff; Sherwood, Mandel, pp. 211, 213; Parker, Chamberlain, pp. 140—141.

16. Churchill, Gathering Storm, p. 301; Vansittart's minute, Jan. 3, 1940, С20885/90/I7, PRO FO 371 22915.

17. Phipps, no. 717 saving, Sept. 28, 1939, C15288/25/17, PRO FO 371 22910.

18. Coulondre, nos. 324—327, 24 avril 1938, DDF, 2e, IX, 471—472.

19. Coulondre, no. 134, confidentiel et urgent, 28 avril 1938, DDF, IX, 553—555.

20. Из письма Осусского президенту ЧСР Бенешу Э., 8 июня 1938, ДИМС, стр. 134—135.

21. Oliphant's minute, Apr. 26, 1938, N1984/26/38, PRO FO 371 22286.

22. Coulondre, no. 121, 15 avril 1938, включая отчет Паласса, DDF, 2е, IX, 390—394; «Note pour le colonel Palasse...», no. 1356 2/EMA-SAE, подписано Henri-Fernand Dentz (генерал, заместитель начальника штаба), 30 mai 1938, SHA1 7N 3186. Cf. Young, «French Military Intelligence», p. 297.

23. Taylor, Munich, p. 394.

24. «Note d`audience du Ministre», 22 mai 1938, DDF, IX, 846—847; Bonnet à Leon Noël (французский посол в Варшаве), no. 390, 23 mai 1938, MAE Papiers 1940, Varsovie, Télégrammes, départs, 1938—1940.

25. Noël, no. 293, 31 mai 1938, DDF, 2e, IX, 973—979.

26. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, 25 мая 1938, ДВП, XXI, стр. 286—287.

27. Noël, no. 433, trés confidentiel, 26 avril 1938, DDF, 2e, IX, 509—510; Noël, nos. 472—474, 10 mai 1938, ibid., 673.

28. «Из записи беседы... с президентом Чехословацкой Республики», Александровский, 18 мая 1938, ДИМС, стр. 103—107.

29. Noël à Bonnet, no. 556, 3 juin 1938, DDF, 2е, IX, 1011—1012.

30. Литвинов Сурицу, 5 июня 1938, ДИМС, стр. 132; Coulondre à Bonnet, nos. 419—421, 8 juin 1938, DDF, 2е, IX, стр. 1025—1026.

31. Гиршфельд Литвинову, немедленно, 8 июня 1938, ДВП, XXI, стр. 315—316.

32. Гиршфельд в Наркоминдел, 14 июня 1938, ДВП, XXI, стр. 333.

33. Pertinax, Les Fossoyeurs, II, 43; Genevieve Tabouis, They Called Me Cassandra (New York, 1942), p. 107; Gamelin, Servir, II, 360.

34. Noël, no. 293, 31 mai 1938, DDF, 2e, IX, 973—979; Coulondre, De Staline à Hitler, pp. 21, 197.

35. Parker, Chamberlain, pp. 141—146; Taylor, Munich, pp. 508—510.

36. J. C. Cairns, «Reflections on France, Britain and the Winter War Prodrome, 1939—1940», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 211—234; Adamthwaite, France, pp. 95—98; Jules E. Jeanneney (Jean-Noël Jeanneney, ed.), Journal politique, septembre 1939 — juillet 1942 (Paris, 1972), запись 9 mai 1940, pp. 44—45.

37. Kurt Brauer (германский поверенный в делах в Париже) to German foreign ministry, no. 433, Sept. 7, 1938, Documents on German Foreign Policy [далее — DGFP], series D, 7 vols. (London, Paris, and Washington, D. C., 1949—1956), II, 712—714; William Bullitt (американский посол в Париже) to Cordell Hull (государственный секретарь), rush, Sept. 27, 1938, Orville H. Bullitt, ed., For the President Personal and Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt (Boston, 1972), pp. 292—293.

38. Майский в Наркоминдел, немедленно, 6 августа 1938, ДВП, XXI, стр. 424—427.

39. Майский в Наркоминдел, немедленно, 10 августа 1938, ДВП, XXI, стр. 428—430.

40. Майский в Наркоминдел, немедленно, 17 августа 1938, ДВП, XXI, стр. 435—437.

41. Из письма Осусского в МИД ЧСР, 22 июля 1938, ДИМС, стр. 150—151.

42. Суриц Литвинову, 27 июля 1938, ДВП, XX, стр. 392—402; Суриц в Наркоминдел, 17 июля 1938, ibid., стр. 728.

43. «Запись беседы... с... Крофта», Александровский, 27 июля 1938, ДВП, XXI, стр. 402—405.

44. Из письма посланника ЧСР в СССР Фирлингера 3. в МИД ЧСР, 18 июня 1938, ДИМС, стр. 139—140.

45. Coulondre, no. 193, 12 juillet 1938, DDF, 2е, X, 362—363; Coulondre, nos. 419—421, 8 juin 1938, DDF, 2e, IX, 1015—1026.

46. Coulondre, nos. 336—337, 25 avril 1938, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou, 1938—1939; Coulondre, nos. 578, 26 juillet 1938, ibid.

47. Coulondre, no. 223, 27 juillet 1938, DDF, 2е, X, 519—520.

48. Coulondre, nos. 592—594, 2 août 1938, DDF, 2е, X, 565; Coulondre, nos. 606—610, 8 août 1938, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou; Coulondre, nos. 624—626, 13 août 1938, ibid.; Palasse à Daladier, no. 493/S, 21 août 1938, DDF, 2e, X, 763—765. Есть несколько предпочтительных оценок Паласса результатов сражения Красной армии и японских войск в SHAT 7N 3123, но далее следует в октябрьском донесении Паласса недовольство маршалом В. К. Блюхером, советским главнокомандующим на Дальнем Востоке (Palasse, no. 506/S, 14 octobre 1938, SHAT 7N 3123). См. Jonathan Haslam, The Soviet Union and the Threat from the East: Moscow, Tokyo and the Prelude to the Pacific War (Pittsburgh, 1992), pp. 114—121.

49. Майский в Наркоминдел, немедленно, 2 сентября 1938, ДВП, XXI, стр. 473—475.

50. Литвинов Александровскому и А. Ф. Мерекалову (советский посол в Берлине), 22 августа 1938, ДИМС, стр. 174—175.

51. Крофта К. миссиям ЧСР во Франции и Великобритании Осусскому и Масарику Я., 25 августа 1938, ДИМС, стр. 178; Roger Cambon (французский поверенный в делах в Лондоне), no. 2096, 26 août 1938, DDF, 2е, IX, 831; Bonnet à Coulondre (Payart), nos. 493—494, 27 août 1938, ibid., 843.

52. «Из записи беседы... с временным поверенным Франции в СССР», Потемкин, 29 августа 1938, ДИМС, стр. 182—183; Payart, nos. 640—642, 30 août 1938, DDF, 2e, IX, 874—875.

53. Bonnet à Payart, nos. 498—502, 31 août 1938, DDF, 2e, X, pp. 899—900; «Запись беседы... с временным поверенным Франции в СССР», Потемкин, 1 сентября 1938, ДИМС, стр. 185—187.

54. Литвинов Александровскому, 2 сентября 1938, ДИМС, стр. 187—188.

55. Payart, nos. 653—659, 2 septembre 1938, DDF, 2e, IX, 934—935; Payart, no. 661, 4 septembre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou; Литвинов Сурицу. 2 сентября 1938, ДВП, XXI, 471; Victor de Lacroix (посол Франции в ЧСР), nos. 1854—1856, 31 août 1938, DDF, 2e, X, 905. Ср. Jonathan Haslam, The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933—1939 (New York, 1984), pp. 178—181.

56. Суриц в Наркоминдел, немедленно, 3 сентября 1938, ДВП, XXI, стр. 477.

57. Майский Потемкину, 5 сентября 1938, ДИМС, стр. 190—191.

58. Churchill, Gathering Storm, pp. 294—295.

59. Hugh Dalton, The Fateful Years: Memoirs 1931—1945 (London, 1957), pp. 179—185.

60. «Запись беседы... с временным поверенным Франции в СССР», Потемкин, 5 сентября 1938, ДИМС, стр. 191—193.

61. Payart, no. 149, 5 septembre 1938, DDF, 2е, X, 16—18.

62. «Note de la Direction politique: mise en oeuvre éventuelle du pacte soviéto-tchfécoslovaque», 6 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 43—45.

63. Александровский в Наркоминдел, 7 сентября 1938, ДИМС, стр. 195—196; «Из записи беседы... с послом Великобритании в СССР», Потемкин, 8 сентября 1938, ibid., стр. 197—198.

64. «Запись беседы... с послом Франции в СССР», Потемкин, 11 сентября 1938, ДИМС, стр. 205—207.

65. Coulondre, nos. 670—677, 11 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 153—155.

66. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, 11 сентября 1938, ДИМС, стр. 207—208.

67. Ср. Литвинов (из Парижа) в Наркоминдел, вне очереди, 2 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 555—556.

68. «Notes du Ministre, Conversation avec M. Litvinov», Geneve, 11 septembre 1938, DDF, 2е, XI, 159—160; «Note du Ministre, Conversation avec M. Comnène», Genève, 11 septembre 1938, ibid., 161. Ср. Dov B. Lungu, Romania and the Great Powers, 1933—1940 (Durham, N. C., and London, 1989), pp. 130—135.

69. Robert Rhodes James, ed., Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (London, 1967), записи Sept. 9, 10, 13, 16, 1938, pp. 164—167.

70. Телеграмма посланника ЧСР в СССР Фирлингера 3. в МИД ЧСР, 15 сентября 1938, ДИМС, стр. 215.

71. Coulondre, nos. 687—690, 15 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 245—246.

72. Потемкин Литвинову (в Женеву), 15 сентября 1938, ДВП, XXI, стр. 495—496; «Запись беседы... с Фирлингером», Потемкин, 15 сентября 1938, ibid., стр. 494—495.

73. Майский Литвинову, немедленно, 13 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 584—585. Ср. Igor Lukes, Czechoslovakia Between Stalin and Hitler: The Diplomacy of Edvard Beneš in the 1930s (New York, 1996), p. 197. Лукес дает несколько различные сведения (оценки) этой встречи, основанные на Чешском источнике или чешском переводе. Эта любопытная, свойственная ученым, методика опубликована после того, как мнение Пайяра на французском и Литвинова на русском языках были опубликованы вместе, и могут быть сравнены. Кроме того, для книги с такими категорическими оценками, становится интересным, как мало Лукес ссылается на сведения из DDF или ДВП.

74. Масарик Я. в МИД ЧСР, 14 сентября 1938, ДИМС, стр. 211—212; Г. А. Астахов (временный поверенный СССР в Берлине) в Наркоминдел 15 сентября 1938, ibid., стр. 216—217; Фирлингер в МИД ЧСР, 13 сентября 1938, ibid., стр. 209—210; William L. Shirer, The Collapse of the Third Republic: An Inquiry into the Fall of France in 1940 (New York, 1969), pp. 358—359.

75. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, 15 сентября 1938, ДИМС, стр. 213—214.

76. Фирлингер в МИД ЧСР, 19 сентября 1938, ДИМС, стр. 236.

77. Coulondre, nos. 694—696, 17 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 278—279.

78. Pierre Arnal (Генеральный секретарь французской делегации в Лиге Наций) à Bonnet, no. 144, 18 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 199—300.

79. Channon Diaries, запись Sept. 14, 1938, p. 166.

80. Adamthwaite, France, pp. 201, 239—240; Alexander, Gamelin, pp. 163—167.

81. Фирлингер в МИД ЧСР, 10 сентября 1938, ДИМС, стр. 240—241; ср. Taylor, Munich, pp. 778—791; Shirer, Collapse, pp. 363—369; Dalton, Fateful Years, p. 185.

82. Èmile Charvériat (член французской делегации в Лиге Наций) à Bonnet, no. 156, 21 septembre 1938, DDF, 2е, pp. 398—399; речь Литвинова на ассамблее Лиги Наций, 21 сентября 1938, ДВП, XXI, 501—509.

83. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, немедленно вручить... и послать в Кремль, 23 сентября 1938, ДИМС, стр. 278—279.

84. Литвинов (из Женевы) в Наркоминдел, вне очереди, 23 сентября 1938, ДВП, XXI, стр. 520; ср. Haslam, Collective Security, стр. 187—188.

85. Суриц в Наркоминдел, немедленно, 24 сентября 1938, ДВП, XXI, стр. 527—528; Суриц в Наркоминдел, 24 сентября 1938, ibid., стр. 528.

86. Dalton, Fateful Years, p. 190.

87. Масарик Я. в МИД ЧСР, 24 сентября 1938, ДИМС, стр. 284; С. Б. Каган в Наркоминдел, 24 сентября 1938, ibid., стр. 284—286; Gilbert, Prophet of Truth, p. 985.

88. Ворошилов H. H. Васильченко, 25 сентября 1938, ДИМС, стр. 293; G. Jukes, «The Red Army and the Munich Crisis», Journal of Contemporary History, vol. 26 (1991), 195—214; Hugh Ragsdale, «Soviet Actions during the Munich Crisis of 1938», резюме документов дано институтом Кеннона, Вашингтон, округ Коламбия, июнь 1998 г.; Ragsdale, «Soviet Military Preparations and Policy in the Munich Crisis: New Evidence», Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. Ср. Lukes, Czechoslovakia, p. 268, n. 111. Лукес сомневался, была мобилизация там или здесь, какой обширной она должна была быть. Он даже сомневался в подозрительной мобилизации в отношении чешского кризиса вовсе. Запутанные заключения, возможно, объяснялись сильным желанием чешской эмиграции поддержать холодную войну против оставшихся чешских коммунистов. Его книжное впечатлительное исследование в чешских архивах скрыло политический трактат и некоторые исторические и антикварные обращения Бенеша.

89. Sherwood, Mandel, стр. 207, 211; Taylor, Munich, стр. 879; Shirer, Collapse, стр. 379—380; Vansittart's minute, Jan. 3, 1940, C20885/90/17, PRO FO 371 22915.

90. Осусский в МИД ЧСР, 16 сентября 1938, ДИМС, стр. 298.

91. Alexander, Gamelin, p. 167; Channon Diaries, запись Sept. 13, 1938, p. 168; «Note sur la situation actuelle du 12 octobre 1938, Avis du général Vuillemin», EMA, SHAT 5N 579.

92. Суриц в Наркоминдел, 27 сентября 1938, ДИМС, стр. 300. Более детальную информацию об этих событиях см. Parker, Chamberlain; Duroselle, Décadence; Taylor Munich.

93. Shirer, Collapse, 384—385; Sherwood, Mandel, p. 211; Taylor, Munich p. 879; Charles Micaud, The French Right and Nazi Germany, 1933—1939 (New York, 1964 reprint), p. 172.

94. «Notes du Directeur politique», 22 septembre 1938, DDF, 2е, XI, 448—449; Александровский в Наркоминдел, передано по телефону, 22 сентября 1938, ДВП XXI, стр. 515—516.

95. «Запись беседы... с временным поверенным Польши в СССР Янковским» Потемкин, 23 сентября 1938, ДВП, XXI, 516—517.

96. «Запись беседы... с послом Франции в СССР», Потемкин, 23 сентября 1938, ДИМС, стр. 269—270; Coulondre, nos. 713—716, 23 septembre 1938, DDF 2е, XI, 486—487.

97. Coulondre, nos. 718—719, 23 septembre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes à l`arrivée de Moscou; Coulondre, nos. 724—727, 27 septembre 1938, ibid.

98. Bonnet à Coulondre, nos. 541—542, 24 septembre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou; Bonnet à Coulondre, nos. 551—554, 26 septembre 1938, ibid.; Coulondre, nos. 724—727, 27 septembre 1938, ibid.; Noël, nos. 929—931, 24 septembre 1938, DDF, 2e, XI, 495—496; Bonnet à Noël, nos. 650—651, 25 septembre 1938, ibid., 529—530.

99. Coulondre, no. 720, 24 septembre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes à l`arrivée de Moscou; Coulondre, nos. 724—727, 27 septembre 1938, ibid.; «Note du directeur politique, Demarche de l`attaché militaire soviétique», 26 septembre 1938, DDF,2e, XI, 581; Bonnet à Coulondre, no. 555, 28 septembre 1938, ibid., 632.

100. Parker, Chamberlain, pp. 178—179; Channon Diaries, запись 28 septembre 1938, p. 171; Майский в Наркоминдел, 28 сентября 1938, ДИМС, стр. 310; Майский в Наркоминдел, 29 сентября 1938, ibid., стр. 319—320.

101. Parker, Chamberlain, pp. 179—181.

102. Bonnet à Noël, no. 685, 1 octobre 1938, DDF, 2e, XI, 739.

103. Coulondre, no. 742, 1 octobre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou.

104. Churchill, Gathering Storm, pp. 322—323.

105. Manchester, Churchill, p. 359; Parker, Chamberlain, pp. 179—181.

106. Manchester, Caged Lion, p. 371; Churchill, Gathering Storm, pp. 326—328; Gilbert, Prophet of Truth, pp. 996—1001; Taylor, Munich, p. 903; Dalton, Fateful Years, p. 198; Channon Diaries, записи Sept. 30 и Nov. 2, 1938, pp. 173, 175.

107. Sherwood, Mandel, p. 212; Shirer, Collapse, pp. 403—405; Manchester, Caged Lion, pp. 358—359; du Réau, Daladier, pp. 280—281, 285; Serge Berstein и Jean-Jacques Becker, Histoire de l`anticommunisme, 1917—1940 (Paris, 1987), pp. 309—319.

108. Майский в Наркоминдел, 2 октября 1938, ДИМС, стр. 342—344.

109. Литвинов (из Парижа) в Наркоминдел, вне очереди, 2 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 555—556.

110. Coulondre, no. 744, 4 octobre 1938, DDF, 2e, XI, 18—19; Coulondre, nos. 745—748, 5 octobre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes à l`arrivée de Moscou; Coulondre, nos. 758—761, 12 octobre 1938, ibid.

111. Coulondre, no. 265, 4 octobre 1938, MAE Papiers 1940, Cabinet Bonnet/16, ff. 327—333.

112. Суриц Литвинову, 12 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 575—581.

113. Майский в Наркоминдел, немедленно, 11 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 571—574; Майский в Наркоминдел, немедленно, 13 октября 1938, ibid., стр. 584—585.

114. R. Н. Hadow, Foreign Office, to Phipps, no. 2124, Sept. 19, 1938, N4454/26/38, PRO FO 371 22287; Phipps, no. 1139, immediate, Oct. 6, 1938, N4901/26/ 38, ibid.; Phipps, no. 345, Oct. 7, 1938, N4914/26/38, ibid., Collier's minute, Oct. 8, 1938, ibid.; Collier's minute, Oct. 28, 1938, N5164/97/38, PRO FO 371 22289; Майский в Наркоминдел, немедленно, 26 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 608.

115. «Запись беседы... с Кулондром», Литвинов, 16 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 589—590.

116. Coulondre, no. 283, 18 octobre 1938, AN Papiers Daladier, 496AP/11.

117. Суриц в Наркоминдел, 18 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 740; Литвинов Сурицу, 19 октября 1938, ibid., стр. 594.

118. Литвинов Сурицу, 22 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 600—601.

119. Coulondre, nos. 770—773, 19 octobre 1938, МАЕ ВС, Télégrammes à l`arrivée de Moscou; Литвинов Сурицу, 19 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 741; Литвинов Сурицу, 4 ноября 1938, ibid., стр. 618—619.

120. Chilston to Halifax, no. 442, Oct. 18, 1938, N5164/97/38, PRO FO 371 22289.

121. «S. of S.», Vansittart, Oct. 19, 1938, PRO FO 800 314, ff. 195—196.

122. Майский в Наркоминдел, немедленно, 13 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 584—585.

123. Parker, Chamberlain, pp. 182—188.

124. Майский в Наркоминдел, немедленно, 19 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 594—596.

125. Майский в Наркоминдел, немедленно, 25 октября 1938, ДВП, XXI, стр. 605—606.

126. Майский в Наркоминдел, немедленно, 13 ноября 1938, ДВП, XXI, стр. 637.

127. Литвинов Сурицу, 4 ноября 1938, ДВП, XXI, стр. 618—619.

128. «Запись беседы... с... Пайяром», Литвинов, 20 ноября 1938, ДВП, XXI, стр. 642—643.

129. Payart, nos. 787—794, 23 novembre 1938, DDF, 2e, XII, 726—727.

Глава третья. «39-й будет решающим»

1. Charmley, Chamberlain, p. 144; Cowling, Impact of Hitler, p. 281.

2. Adamthwaite, France, pp. 256—257.

3. Minutes by Sargent, Alexander Cadogan (постоянный заместитель министра иностранных дел, преемник Ванситтарта), and Halifax, Oct. 21—25, 1938, С12637/55/17, PRO FO 371 21600.

4. Adamthwaite, France, pp. 265—266; Phipps, no. 1326, Nov. 16, 1938, С14025/55/17, PRO FO 371 21600.

5. «Conversations franco-britanniques du 24 novembre 1938, comptes rendus», 2e XII, 754 ff., особенно 777.

6. «Запись беседы... с... Ллойдом Джорджем», Майский, 6 декабря 1938, ДВП, XXI, стр. 661—662; «Запись беседы... с... Ванситтартом», Майский, 8 декабря 1938, ibid., стр. 663—664.

7. Суриц в Наркоминдел, 8 декабря 1938, ДВП, XXI, стр. 662—663.

8. Tabouis, They Called Me Cassandra, p. 379; Ср. Duroselle, Décadence, pp. 386—389.

9. Литвинов Сурицу, 10 декабря 1938, ДВП, XXI, стр. 666—667.

10. Например, Raymond Patenôtre и César Campinchi (Суриц в Наркоминдел, 22 декабря 1938, ДВП, XXI, стр. 688—689).

11. «Note sur la situation actuelle», trés secret, Colson, без даты, сопроводительное письмо Gamelin à Daladier, no. 936/DN. 3, Oct. 26, 1938, SHAT 5N 579.

12. Palasse, no. 507/S, 18 octobre 1938, SHAT 7N 3123.

13. John Harvey, ed., The Diplomatic Diaries of Oliver Harvey, 1937—1940 London, 1970), запись Nov. 18, 1938, p. 222.

14. Bullitt to Roosevelt, personal and confidential, Feb. 1, 1939, For the President. pp. 305—308; Bullitt to Roosevelt, personal and secret, May 20, 1938, ibid pp. 261—264.

15. Tabouis, They Called Me Cassandra, pp. 386—387.

16. Майский Литвинову, 10 января 1939, Министерство иностранных дел СССР. Год кризиса: документы и материалы [далее — Год кризиса], в 2-х тт. (Москва 1990), I, стр. 179—182.

17. Cowling, Impact of Hitler, p. 169.

18. Harold Caccia's memorandum, Jan. 3, 1939, и приложенные записи, Jan. 5—21, 1939, N57/57/38, PRO FO 371 23677.

19. Channon Diaries, запись Dec. 5, 1937, p. 141.

20. Майский в Наркоминдел, 20 января 1939. В. М. Фалин и др., под ред., СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны [далее — Борьба за мир]. Москва, 1971, стр. 165—167.

21. Мерекалов в Наркоминдел, 5 января 1939, Год кризиса, I, стр. 167—168; Микоян Мерекалову, 8 января 1939, ibid., стр. 177.

22. Мерекалов в Наркоминдел, 12 января 1939, Год кризиса, I, стр. 185—186. Ср. Anthony Read and David Fisher, The Deadly Embrace: Hitler, Stalin, and the Nazi-Soviet Pact, 1939—1941 (New York, 1988), pp. 49—51; Фляйшхауэр, Пакт, стр. 79—80. Шуленбург приглашал Мерекалова на обед в свою резиденцию в Москве 15 ноября и 2 декабря 1938 г., Шуленбург намеревался начать улучшение германо-советских отношений (Фляйшхауэр, Пакт, стр. 67, 69, 75—76).

23. «Запись беседы... с... Е. Вейлем», Мерекалов, 20 января 1939, Год кризиса, I. 191—192.

24. Collier's minutes. Jan. 24, 28, 30, 1939, N49Z/Z43/38, PRO FO 371 Z3686; N464/243/38, ibid.; N511/92/38, PRO FO 371 23680; Payart, nos. 34—37, 27 janvier 1939, DDF, 2e, XIII, 805.

25. Мерекалов в Наркоминдел и Наркомвнешторг, 28 января 1939, Год кризиса, I, стр. 200—201.

26. Литвинов Мерекалову, 4 февраля 1939, Год кризиса, I, стр. 213.

27. Payart, nos. 50—52, 31 janvier 1939, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou.

28. Payart, nos. 53—58, 1 février 1939, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou.

29. Payart, nos. 66—67, 72—78, 5 et 6 février 1939, МАЕ ВС, Télégrammes a l`arrivée de Moscou; Потемкин Сурицу, 4 февраля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 98—100.

30. Мерекалов в Наркоминдел, 6 февраля 1939, Год кризиса, I, стр. 215; «Запись беседы... с... Шуленбургом», Потемкин, 18 февраля 1939, ibid., стр. 231. Ср. Фляйшхауэр, Пакт, стр. 83—91.

31. «Запись беседы... с... Сидсом», Литвинов, 19 февраля 1939, Год кризиса, I, стр. 233—234; Seeds, no. 24, Feb. 19, 1939, N902/57/38, PRO FO 371 23677.

32. «Запись беседы... с... Наджиаром», Потемкин, секретно, 9 февраля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 116—117; Литвинов Сурицу, 10 февраля 1939, ibid., стр. 119; Naggiar, nos. 82—88, 9 février 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

33. Суриц Литвинову, секретно, 11 февраля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 122—128; Суриц в Наркоминдел, 10 февраля 1939, Борьба за мир, стр. 198.

34. Литвинов Майскому, 19 февраля 1939, Год кризиса, I, стр. 231—232.

35. Naggiar, no. 134, 24 février 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

36. Майский в Наркоминдел, 2 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 246—248.

37. Литвинов Майскому, 4 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 248—250. Кэмерон Уатт говорит, что Литвинов и Майский идеологически слепы, не заметили последовательных изменений в политике Великобритании, хотя могли (How War Came, p. 120).

38. Haslam, Threat from the East, passim.

39. «Secretary of State», Hudson, Mar. 8, 1939, N1389/57/38, PRO FO 371 23677.

40. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно. 8 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 169—171. Кэмерон Уатт ошибочно говорит, что миссия Хадсона была только «трудной задачей в торговом продвижении» (How War Came, p. 119).

41. Butler's untitled note, Mar. 9, 1939, N1342/57/38, PRO FO 371 23677.

42. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 9 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 172—173.

43. «Из отчетного доклада Центрального комитета ВКП(б) XVIII съезду ВКП(б)», 10 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 258—264; Seeds, no. 93, Mar. 20, 1939, DBFP, 3rd series, 9 vols. (London, 1949—1957), IV, 411—419.

44. Watt, How War Came, pp. 110—111; Флейшхауэр, Пакт, стр. 96—104.

45. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 14 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 183—184.

46. Channon Diaries, запись Mar. 15, 1939, p. 186; Астахов Литвинову, секретно, 17 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 200—201.

47. Астахов. Дневник, 14—16 марта, 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 184—188.

48. Chamberlain to Hilda, Feb. 5, 1939, NC18/1/1084, Chamberlain papers; David Dilks, ed., The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938—1945 (London, 1971), запись Mar. 26, 1939, p. 163.

49. Aster, 1939, pp. 61—65; Channon Diaries, запись Mar. 18, 1939, p. 187.

50. Parker, Chamberlain, pp. 200—205.

51. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 17 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 196—197.

52. Майский в Наркоминдел, 18 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 292—293.

53. Литвинов Майскому и Сурицу, 18 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 293—294; Литвинов Майскому и Сурицу, 18 марта 1939, ibid., стр. 294; Литвинов Майскому и Сурицу, 19 марта 1939, ibid., стр. 295; «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 18 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 201—202.

54. Майский Литвинову, 19 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 296; Майский Литвинову, 19 марта 1939, ibid., стр. 296—297; Aster, 1939, pp. 69—74, 82.

55. Суриц в Наркоминдел, 20 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 307—308; «Conversation du 20 mars avec Monsieur Souritz», Bonnet, MAE Papiers 1940, Cabinet Bonnet/16, f. 102.

56. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 20 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 209—211; Литвинов Майскому, секретно, 19 марта 1939, ibid., стр. 206—208.

57. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 20 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 211—212.

58. Bonnet à Naggiar, no. 52, 25 février 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9; Bonnet à Naggiar, no. 53, 25 février 1939, ibid.

59. Суриц в Наркоминдел, 15 марта 1939, Борьба за мир, стр. 237—238.

60. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 20 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 208—209.

61. «Record of an Anglo-French Conversation.., on March 21, 1939, at 5 p. m.», DBFP, 3rd, IV, 422—427.

62. Заметки Кадогана на записях Сарджента, Mar. 20, 1939, С3775/3356/18, PRO FO 371 13061.

63. Литвинов Майскому, 20 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 305; «Запись беседы... с... Сидсом», Литвинов, 21 марта 1939, ibid., стр. 308—310; Литвинов Майскому и Сурицу, 22 марта 1939, ibid., стр. 314; Seeds to Halifax, no. 39, Mar. 21, 1939. DBFP, 3rd, IV, 429; Seeds, no. 41, Mar. 22, 1939, C3821/3356/18, PRO FO 371 23061.

64. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 22 марта 1939 ДВП, XXII, кн. 1, стр. 218—219.

65. Naggiar, без даты, запись post facto на своем письме, no. 161, 19 juillet 1939, МАЕ Papiers Naggiar/8.

66. Raymond Brugère (французский министр в Белграде), no. 97, 1 mars 1938, МАЕ Z-URSS/988, f. 59; Payart, nos. 171—175, 15 mars 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Coulondre (Berlin), no. 1203, 4 mai 1939, DDF, 2e, XVI 109—111.

67. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 22 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 219 (ср. Lungu, Romania, pp. 153—161); Channon Diaries, запись Mar. 22, 1939, p. 188.

68. Phipps, no. 114, Mar. 18, 1939, C3455/3356/18, PRO FO 371 23060.

69. W. Jędrzejewicz, ed., Diplomat in Berlin, 1933—1939: Papers and Memoirs of Jozef Lipski (New York, 1968), pp. 504—507; Ср. Anita Prażmowska, Britain, Poland, and the Eastern Front, 1939 (Cambridge, England, 1987), pp. 48—49, 60; Weinberg, Hitler's Germany, p. 193.

70. Noël, no. 19, 4 janvier 1939; и no. 74, 12 janvier 1939, MAE Z-URSS/1019.

71. Payart, no. 313, 20 août 1934, MAE Z-URSS/981, ff. 6—10; Jules Laroche (посол Франции в Варшаве), nos. 483—486, 5 juin 1934, MAE Z-URSS/965, ff. 63—65bis; Chilston, no. 110 confidential, Mar. 9, 1935, N1313/53/38, PRO FO 371 19456; Kennard to Collier, Apr. 6, 1937, N1926/45/38, PRO FO 371 21095; Kennard to Sargent, Nov. 30, 1938, DBFP, 3rd, III, 373—375.

72. Phipps, no. 114, Mar. 18, 1939; minute by F. K. Roberts, С3455/3356/18, PRO FO 371 23060.

73. R. I. Campbell (британский поверенный в Париже), no. 155 saving, Mar. 22, 1939, C3784/3356/18, PRO FO 371 23061; «Record of conversation between M. Leger and Mr. Campbell on March 18th», C3962/3356/18, ibid., and «Record of an Anglo-French Conversation...», Mar. 21, 1939, DBFP, 3rd, IV, 422—427.

74. «Record of an Anglo-French Conversation.., on March 21, 1939, at 5 p. m.», DBFP. 3rd, IV, 422—427.

75. Chamberlain to Ida, Mar. 26, 1939, NC18/1/1091, Chamberlain Papers.

76. Phipps to Halifax, no. 373, Mar. 28, 1939, DBFP, 3rd, IV, 535.

77. «Запись беседы... с... Хадсоном», Литвинов, 23 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 317—319; и «Заявление народного комиссара иностранных дел...», 23 марта 1939, Борьба за мир, стр. 271—272.

78. Seeds, no. 43, Mar. 23, 1939, С3880/3356/18, PRO FO 371 23061.

79. Seeds, no. 107, Apr. 3, 1939, С5121/3356/18, PRO FO 371 23063.

80. Seeds, no. 106, Mar. 31, 1939, N1865/92/38, PRO Treasury [далее — T] 160 1005/F10070/030/4.

81. «Запись беседы... с... Хадсоном и... Сидсом», Литвинов, 25 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 324—327.

82. «Запись беседы... с... Хадсоном», Потемкин, 27 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 335—337.

83. Литвинов Майскому, 28 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 340—341.

84. Foreign Office to Seeds, no. 32, by telephone, most immediate, Mar. 2/. 1939, PRO T 160 1005/F 1007/030/4.

85. Литвинов Майскому, вне очереди, 28 марта 1938, Год кризиса, 1, 339—340; «Запись беседы... с... Кадоганом», Майский, секретно, 29 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, 238—240; Cadogan's untitled memorandum, Mar. 29, 1939, N1721/92/38, PRO FO 371 23681; Майский в Наркоминдел, 29 марта 1939, Год Кризиса, I, стр. 346—347.

86. Cadogan Diaries, запись Feb. 24, 1939, p. 151.

87. Литвинов Сурицу, 29 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 342—343.

88. Aster, 1939, pp. 88—95.

89. Aster, 1939, pp. 99—101.

90. «Запись беседы... с... Кадоганом», Майский, секретно, 29 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 238—240; Cadogan's untitled note, Mar. 29, 1939, С4692/3356/18, PRO FO 371 23062.

91. Майский в Наркоминдел, 31 марта 1939, Год кризиса, I, стр. 351—353; Литвинов Майскому, 1 апреля 1939, ibid., стр. 354—355; Halifax to Seeds, no. 232, Mar. 31, 1939, DBFP, 3rd, IV, 556—558; Seeds, no. 51, ibid., 574—575.

92. Майский в Наркоминдел, 1 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 243—244.

93. Например, Birkenhead, Halifax, p. 434; Prażmowska, Britain, Poland, and the Eastern Front, p. 52; Aster, 1939, pp. 94—95.

94. Майский в Наркоминдел, 1 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 243—244.

Глава четвертая. «У России есть 100 дивизий»

1. «Commercial Relations with the Soviet Union», Waley, без даты (но послано в кабинет министров 8 февраля 1939), PRO Т 160/1005/F10070/030/4.

2. Palasse à Dentz, no. 1955, 14 juin 1938, SHAT 7N 3186.

3. «The Red Army», Firebrace, вложено в Seeds, no. 81, Mar. 6, 1939, DBFP, 3rd, IV, 188 ff.

4. Майский Литвинову, 2 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 298—300; Aster, 1939, р. 157.

5. Литвинов Майскому, 4 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 302—304.

6. Manchester, Caged Lion, pp. 407—409.

7. Литвинов Мерекалову, секретно, 4 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 252—253.

8. «Запись беседы... с... Гжибовским», секретно, Потемкин, 31 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 242—243; «Запись беседы...», Литвинов, 1 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 292—295; «Запись беседы...», Литвинов, 2 апреля 1939, ibid., стр. 295—297; выдержки из записи беседы с Гжибовским, Литвинов, 4 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 357—359.

9. Майский в Наркоминдел, 6 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 361—363; Halifax to Seeds, no. 255, Apr. 6, 1939, DBFP, 3rd, V, 53—54; minutes by Sargent, Cadogan, Halifax, Apr. 6—8, 1939, C5430/3356/18, PRO FO 371 23063; Aster, 1939, pp. 159—160.

10. Payart, nos. 235—239, 2 avril 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

11. Суриц в Наркоминдел, 4 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 307—308; Суриц в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 6 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 257; Bonnet à Payart, nos. 110—113, 6 avril 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9.

12. Суриц в Наркоминдел, 7 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 311—312; Суриц в Наркоминдел, 8 апреля 1939, ibid., стр. 295—297; Bonnet à Payart, nos. 116—121, 9 avril 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9; W. H. B. Mack (посольство Великобритании в Париже) to Central department, FO, Apr. 11, 1939, C5261/15/18, PRO FO 371

13. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 9 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 261—262.

14. Литвинов Сурицу, 10 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 366; Суриц в Наркоминдел, вне очереди, 10 апреля 1939, ibid., стр. 367.

15. Суриц в Наркоминдел, 11 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 368—370.

16. Выдержки из письма Литвинова Сурицу, 11 апреля 1939, Год кризиса, I стр. 370—372.

17. Майский в Наркоминдел, 11 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 373—375; Halifax to Seeds, no. 230, Apr. 11, 1939, C5068/3356/18, PRO FO 371 23063.

18. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 13 апреля ДВП, XXII, кн. 1, стр. 270; Литвинов Майскому, совершенно секретно 13 апреля 1939, ibid., стр. 270—271.

19. Channon Diaries, запись Apr. 3, 1939, p. 192.

20. Chamberlain to Ida, Apr. 9, 1939, NC18/1/1093, Chamberlain papers.

21. Parker, Chamberlain, pp. 218—223.

22. Parker, Chamberlain, p. 223.

23. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 14 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 273—274; Halifax to Seeds, no. 284, Apr. 14, 1939, DBFP, 3rd, V, 209—210.

24. Bonnet à Payart, nos. 129—136, 15 avril 1939, MAE Papiers Naggiar/9; Суриц в Наркоминдел, 14 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 380—381; Halifax to Phipps, no. 919, Apr. 17, 1939, DBFP, 3rd, V, 225.

25. Seeds, no. 65, Apr. 15, 1939, DBFP, 3rd, V, 215; «Запись беседы... с... Сидсом», Литвинов, 15 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 281—382.

26. Seeds, no. 66, Apr. 16, 1939, С5382/3356/18, PRO FO 371 23063; «Запись беседы... с... Сидсом», Литвинов, 16 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 384—385; Суриц в Наркоминдел, 15 апреля, 1939, ibid., стр. 382; Payart, nos. 282—287, 17 avril 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

27. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 15 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 277—278; ср. Roberts, «Alliance That Failed», pp. 392—393.

28. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 17 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 283; «Proposals transmitted by... Litvinov to... Seeds», Apr. 17, 1939, ibid., 283—284; Seeds, no. 69, Apr. 18, 1939, DBFP, 3rd, V, 228—229.

29. Cadogan's note, Apr. 19, 1939, C5460/15/18, PRO FO 371 22969; Corbin, no. 409, 25 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 562—566.

30. Halifax to Phipps, no. 981, Apr. 20, 1939, DBFP, 3rd, V, 260; также Halifax to Phipps, no. 945, Apr. 19, 1939, C5532/3356/18, PRO FO 371 23064.

31. Суриц в Наркоминдел, 18 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 388.

32. Phipps to Sargent, Apr. 20, 1939, DBFP, 3rd, V, 260—262.

33. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 22 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 307.

34. Phipps, no. 188, Apr. 24, 1939, DBFP, 3rd, V, 294—295; Суриц в Наркоминдел, 25 апреля 1939 (две телеграммы). Год кризиса, I, стр. 399—401; Суриц в Наркоминдел, 25 апреля 1939, Борьба за мир, стр. 348—349.

35. Foreign Office to Phipps, no. 186, Apr. 28, 1939, C5838/3356/18, PRO FO 371 23064; minutes by Cadogan, Halifax, Apr. 22, 1939, C5842/3356/18, ibid.; minutes of the Committee on Foreign Policy, Apr. 25, 1939, C6202/3356/18, ibid.

36. Kennard to Cadogan, Apr. 18, 1939, C5859/3356/18, PRO FO 371 23064; Kennard, no. 38 saving, Apr. 19, 1939, C5676/3356/18, ibid.; Kennard, no. 116. Apr. 18, 1939, C5682/3356/18, ibid.

37. Collier's minute, May 3, 1939, C5749/3356/18, PRO FO 371 23064.

38. Collier to Strang, Apr. 28, 1939, C6206/3356/18, PRO FO 371 23064.

39. Литвинов Сурицу, 23 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 397; Литвинов Сурицу, 26 апреля 1939, ibid., стр. 403; Seeds, no. 76, Apr. 25, 1939, DBFP, 3rd, V, 319.

40. Литвинов Сурицу, 27 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 408.

41. Суриц Литвинову, совершенно секретно, 28 апреля 1939, ДВП, XXII. кн. 1, стр. 316—317.

42. Суриц в Наркоминдел, 29 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 413; Phipps, no. 258 saving, May 3, 1939, DBFP, 3rd, V, 406.

43. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 28 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 315—316; из телеграммы Сурица Литвинову, 29 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 414.

44. Майский в Наркоминдел, 29 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 410—412; Phipps, no. 192, Apr. 30, 1939, С6213/3356/18, PRO FO 371 13064.

45. Chamberlain to Hilda, Apr. 29, 1939, NC18/1/1096, Chamberlain papers.

46. «Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину», секретно, Литвинов, 3 мая 1939, ДВП, XXII, 1, стр. 325—326.

47. Сталин Сурицу, Майскому и другим, совершенно секретно, 3 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 327.

48. Payart, nos. 326—329, 4 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Payart, nos. 351—356, 10 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 265—266.

49. Payart, nos. 346—349, 9 mai 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 87, May 8, 1939, C6804/3356/18, PRO FO 371 23065; «Запись беседы... [между Молотовым и Сидсом]», 8 мая 1939, Борьба за мир, стр. 380—382; «Запись беседы... Молотова с Пайяром», 11 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 449—451.

50. Мерекалов в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 4 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 332; Потемкин (из Бухареста) в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 8 мая 1939, ibid., стр. 344; Seeds, no. 143, May 12, 1939, DBFP, 3rd, V, 542—546; Coulondre, no. 1203, 4 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 109—111; «Conversation between Lord Strabolgi and Mr. Maisky... 20th September 1939», private and confidential, C14877/13953/18, PRO FO 371 23103.

51. Adamthwaite, France, pp. 294—297.

52. Parker, Chamberlain, pp. 195—197.

53. Выдержки из дневника Мерекалова, секретно, 1—3 марта 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 160—162; Литвинов К. А. Михайлову (советскому послу в Афганистане), 9 марта 1939, ibid., стр. 173—174.

54. Литвинов Мерекалову, секретно, 4 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 252—253.

55. Литвинов Мерекалову, 5 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 360.

56. «Запись беседы... А. Ф. Мерекалова с... Вайцзеккером», секретно, Астахов, 17 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 291—293; Мерекалов Литвинову, 18 апреля 1939, Год кризиса, I, стр. 389; «Memorandum by the State Secretary», Berlin, Apr. 17, 1939, DGFP, VI, 266—267; Ср. Geoffrey Roberts, «Infamous Encounter?: The Merekalov-Weizsäcker Meeting of 17 April 1939», Historical Journal, vol. 35, no. 4 (1992), 921—926; Roberts, Origins, pp. 69—71; Флейшхауэр, Пакт, стр. 119—129.

57. Steven Merritt Miner, «His Master's Voice: Viacheslav Mikhailovich Molotov as Stalin's Foreign Commissar», in G. A. Craig and F. L. Loewenheim, eds., The Diplomats, 1939—1979 (Princeton, 1994), pp. 65—67; Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева (Москва, 1991), стр. 97.

58. Churchill, Gathering Storm, p. 368.

59. Потемкин (из Анкары) в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 5 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 331—335.

60. Payart, no. 338, 8 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

61. Seeds, no. 87, May 8, 1939, С6804/3356/18, PRO FO 371 23065; Seeds, no. 142, May 9, 1939, DBFP, 3rd, V, 483—487; «Запись беседы... Молотова с... Сидсом», 8 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 435—436.

62. Payart, nos. 339—342, 8 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

63. «Запись беседы... Молотова с... Пайяром», 11 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 449—451; Payart, nos. 362—366, 12 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 327—328.

64. Молотов Сурицу, совершенно секретно, 8 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1 стр. 342; Молотов Майскому, 8 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 546; Потемкин (из Варшавы) Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 10 мая 1939, ibid., стр. 352—354.

65. Суриц Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 10 мая 1939, ДВП XXII, кн. 1, стр. 354—355.

66. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 9 мая 1939 ДВП, XXII, кн. 1, стр. 348—349; ср. Halifax to Seeds, no. 351, May 9, 1939 C6812/3356/18, PRO FO 371 23065.

67. Harvey, Diplomatic Diaries, запись May 3, 1939, p. 286.

68. Молотов Потемкину, вне очереди, совершенно секретно, 10 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 352; Потемкин Молотову, 10 мая 1939, Год кризиса, I стр. 444; Payart, nos. 371—374, 14 mai 1939, DDF, 2е, XVI, 358—359.

69. «Запись беседы... В. М. Молотова с послом Польши в СССР Гжибовским», 11 мая 1939. Год кризиса, I, стр. 448—449.

70. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, И мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 357—358; Halifax to Seeds, no. 366, May 11, 1939, С6922/3356/18, PRO FO 371 23065.

71. «К международному положению», Известия, 11 мая 1939, Борьба за мир, стр. 390—393; Payart, nos. 359—360, 11 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

72. Seeds, no. 93, May 15, 1939, C7065/3356/18, PRO FO 371 23066; Seeds, no. 148, May 16, 1939, C7328/3356/18, ibid.; «Запись беседы... Молотова с... Сидсом», Молотов, 14 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 460.

73. «Запись беседы... с... Пайяром», Потемкин, 14 мая, 1939, Год кризиса, I, стр. 460—461; Суриц в Наркоминдел, 15 мая 1939, ibid., стр. 464—465; Payart, nos. 369—370, 14 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

74. Seeds to Oliphant, May 16, 1939, C7614/3356/18, PRO FO 371 23066.

75. Harvey, Diplomatic Diaries, записи May 3, 16, 24, 1939, pp. 286, 290, 292; Channon Diaries, записи May 5, 15, 1939, pp. 197, 199; Cowling, Impact of Hitler, p. 272.

76. Cowling, Impact of Hitler, p. 302; Aster, 1939, pp. 184—185; Cadogan Diaries, запись May 20, 1939, p. 182; Corbin, no. 409, 25 mai 1939, DDF, 2е, XVI, 562—566.

Глава пятая. «Эти русские еще доставят нам хлопот»

1. Chamberlain to Hilda, May 14, 1939, NC18/1/1099, Chamberlain papers.

2. Extract from cabinet conclusions, May 10, 1939, C7106/3356/18, PRO FO 371 23066.

3. Sargent to Chatfield, May 15, 1939, C7246/3356/18, PRO FO 371 23066; Channon Diaries, запись May 16, 1939, p. 199.

4. Bonnet to Payart, nos. 167—171, May 16, 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

5. «Запись беседы... с... Пайяром», Потемкин, 14 мая 1939, Год кризиса, I. стр. 460—461; Суриц в Наркоминдел, 15 мая 1939, ibid., стр. 464—465.

6. Memorandum, Strang, May 16, 1939, C7106/3356/18, PRO FO 371 23066; Phipps, no. 307 saving, May 18, 1939, C7264/3356/18, ibid.

7. Phipps, no. 217, June 1, 1939, C7916/3356/18, PRO FO 371 23067; Phipps, no. 344 saving, June 7, 1939, C8137/3356/18, ibid.; Phipps to Halifax, June 22, 1939, DBFP, 3rd, VI, 150—151.

8. Bonnet à Naggiar, nos. 218—219, 14 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

9. Minutes, Strang и Cadogan, May 17—18, 1939, C7166/3356/18, PRO FO 371 23066.

10. Майский в Наркоминдел, совершенно секретно, 17 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 378—379; Vansittart's minute, May 16, 1939, С7168/3356/18, PRO FO 371 23066.

11. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 17 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 379—380.

12. Выдержки из журнала Майского, секретно, 18 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 381—383.

13. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 19 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 383.

14. Manchester, Caged Lion, pp. 459—462; Parker, Chamberlain, p. 229; Channon Diaries, запись May 19, 1939, p. 199.

15. Corbin, nos. 1560—1565, 18 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 426—427.

16. Майский в Наркоминдел, 10 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 444—447; Parker, Chamberlain, p. 233.

17. «Notes prises au cours de l`entretien franco-britannique du 20 mai 1939...», AN Papiers Daladier, 496AP/13; и Halifax to FO, no. 8 L. N., May 21, 1939, С7551/3356/18, PRO FO 371 23066.

18. Chamberlain to Ida, May 21, 1939, NC18/1/1100, Chamberlain papers.

19. Halifax (из Женевы) to Cadogan, no. 10, May 22, 1939, DBFP, 3rd, V, 630—634; Майский (из Женевы) в Наркоминдел, 11 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 487—488.

20. Cadogan to Halifax, May 13, 1939, C7469/3356/18, PRO FO 371 23066; Manchester, Caged Lion, p. 471.

21. Ср. Майский Молотову, 10 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 444—447; Майский в Наркоминдел, 21 мая 1939, ibid., стр. 487—488.

22. Chamberlain to Hilda, May 28, 1939, NC18/1/1101, Chamberlain papers. Ср. Watt, How War Came, p. 247.

23. «Visite de Monsieur Souritz du 26 mai 1939...», MAE Papiers 1940, Cabinet Bonnet/16, ff. 266—268. N. B., аналогичная заметка в AN Papiers Daladier, 496АР/13, имеет отличное, менее негативное заключение.

24. «Запись беседы... с... Сидсом», секретно, Потемкин, 10 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 384—385.

25. Channon Diaries, запись May 24, 1939, p. 201; Молотов Сурицу, 26 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 500; «Запись беседы... Молотова с... Сидсом и... Пайяром», Потемкин, 17 мая 1939, ibid., стр. 508—511; Payart, nos. 400—405, 17 mai 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 103, May 17, 1939, С7681/3356/18, PRO FO 371 23066. Ср. Watt, How War Came, pp. 147—148.

26. Halifax to Seeds, no. 120, May 15, 1939, DBFP, 3rd, V, 680—681.

27. Seeds, no. 105, May 30, 1939, DBFP, 3rd, V, 722—723.

28. Payart, nos. 406—407, 29 mai 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Payart, nos. 408—414, 30 mai 1939, DDF, 2e, XVI, 599—600; Naggiar, nos. 416—422, 31 mai 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

29. «О международном положении и внешней политике СССР...», Молотов, 31 мая 1939, Борьба за мир, стр. 423—431; Seeds, no. 108, May 31, 1939, С7886/3356/18, PRO FO 371 23067.

30. Naggiar, nos. 424—427, 1 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

31. «Беседа народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова с послом Великобритании в СССР Р. С. Криппсом», секретно, 1 февраля 1941, ДВП, XXIII, кн. 2, ч. 1, стр. 376—378.

32. Bonnet à Naggiar, nos. 198—205, 2 juin 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9; Note, Direction politique, 5 juillet 1939, MAE Papiers 1940, Cabinet Bonnet/16, ff. 280—297.

33. «Проект соглашения...», 2 июня 1939, Борьба за мир, стр. 432—433.

34. Seeds, no. 161, May 30, 1939, С7937/3356/18, PRO FO 371 23067 (и запись Сарджента на этой телеграмме); Seeds, no. 181, June 20, 1939, С8840/3356/18, PRO FO 371 23069.

35. Meeting of the Committee on Foreign Policy, Monday, June 5, 1939, С8138/3356/18, PRO FO 371 23067.

36. Phipps, no. 344 saving, June 7, 1939, C8137/3356/18, PRO FO 371 23067; Phipps, no. 224, June 8, 1939, C8212/3356/18, ibid.

37. Halifax to Phipps, no. 1400, June 7, 1939, C8213/3356/18, PRO FO 371 23067.

38. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 8 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 442—443; Молотов Майскому, вне очереди, совершенно секретно, 10 июня 1939, ibid., стр. 449.

39. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 12 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 459—460; Halifax to Seeds, no. 450, June 12, 1939, DBFP 3rd, VI, 50—51.

40. «Instructions for Sir W. Seeds», FO, June 12, 1939, DBFP, 3rd, VI, 33—41.

41. Record of a meeting with Corbin, Cadogan, June 8, 1939, C8405/3356/18 PRO FO 371 23068.

42. См. Записи Наджиара на своих телеграммах. Naggiar, nos. 481—483, 14 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Naggiar, nos. 502—506, 16 juin 1939, ibid.

43. «Mr. [W. N.] Ewer's [дипломатический корреспондент, Daily Herald] account of his talk with M. Maisky», без даты (но 9 июня 1939), С8701/3356/18, PRO FO 371 23068.

44. Chamberlain to Ida, June 10, 1939, NC18/1/1101, Chamberlain papers.

45. Manchester, Caged Lion, p. 471.

46. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 19 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 486—487.

47. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 7 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 529—530.

48. Payart, nos. 185—190, 17 mars 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

49. Мерекалов в Наркоминдел, совершенно секретно, 5 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 338; «Запись беседы... с... фон Папеном», секретно, Терентьев, 5 мая 1939, ibid., стр. 336—337; «Запись беседы... с... фон Папеном», секретно, Терентьев, 9 мая 1939, ibid., стр. 350—351; Л. А. Безыменский «Советско-германские договоры 1939 г.; новые документы и старые проблемы». Новая и новейшая история, № 3 (1998), стр. 15.

50. Астахов Молотову, секретно, 6 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 339—341.

51. Roberts, Soviet Union, pp. 73—75; Астахов Потемкину, 12 мая 1939, Год кризиса, I, 457—458; Schnurre's memorandum, May 17, 1939, DGFP, D, VI, 535—536; Астахов в Наркоминдел, совершенно секретно, 17 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 381.

52. «Запись беседы... с... Шуленбургом», секретно, Молотов, 20 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 386—387; ср. Roberts, Soviet Union, p. 75.

53. Schulenburg to Weizsäcker, May 22, 1939, DGFP, D, VI, 558—559; Schulenburg to Weizsäcker, May 20, 1939, ibid., 547.

54. Астахов в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 30 мая 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 405—406; «Запись беседы... с... Вайцзеккером», Астахов. 30 мая 1939, Год кризиса, I, стр. 518—522; Weizsäcker to Schulenburg, May 27, 1939, DGFP, D, VI, 597—598; memorandum by Weizsäcker, May 30, 1939, ibid., 604—607.

55. Астахов Молотову, секретно, 14 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 464.

56. «Запись беседы... с... Шуленбургом», секретно, Астахов, 17 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 483—486

57. Aster, 1939, pp. 226—234; Parker, Chamberlain, pp. 260—262.

58. Chamberlain to Ida, June 10, 1939, NC18/1/1102, Chamberlain papers.

59. Henderson to Halifax, no. 688, June 13, 1939, DBFP, 3rd, VI, 59—62.

60. Naggiar, no. 484, 15 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; и «Note rédigée par un des fonctionnaires de la délégation française au Conseil de la Société des Nations», 16 juin 1939, DDF, 2e, XVI, 866—867.

61. Naggiar, nos. 463—470, 11 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

62. Молотов Майскому и Сурицу, 16 июня 1939, Год кризиса, II, стр. 34—35.

63. Chamberlain to Hilda, June 17, 1939, NC18/1/1103, Chamberlain papers; Strang to Sargent, June 21, 1939, C9010/3356/18, PRO FO 371 23069; Naggiar, nos. 525—527, 21 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Naggiar, nos. 528—533, 22 juin 1939, DDF, 2e, XVI, 937—938; Seeds, no. 139, June 23, 1939, С8928/3356/18, PRO FO 371 23069; Naggiar, nos. 507—518, 17 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

64. Bonnet à Corbin, nos. 1188—1192, 17 juin 1939, DDF, 2e, XVI, 878—879.

65. Cadogan's untitled note on a meeting with Corbin, June 17, 1939, С8773/3356/18, PRO FO 371 23069; Phipps to Halifax, June 22, 1939, DBFP, 3rd, VI, 150—151.

66. Выдержки из журнала Майского, секретно, 23 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 496—497; Halifax to Seeds, no. 488, June 23, 1939, C8979/3356/18, PRO FO 371 23069.

67. Cabinet, Committee on Foreign Policy, Monday, June 26, 1939, С9315/3356/18, PRO FO 371 23069; Aster, 1939, pp. 270—271.

68. «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР», Жданов, Правда, 29 июня 1939, Борьба за мир, стр. 472—475.

69. Carley, «Low, Dishonest Decade», p. 317; Prażmowska, Britain, Poland, and the Eastern Front, pp. 161—164, 193—194.

70. Молотов Майскому и Сурицу, 3 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 82; Seeds, no. 150, July 3, 1939, С9286/3356/18, PRO FO 371 23069; Naggiar, nos. 590—599, 1 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Naggiar, nos. 608—614, 3 juillet 1939, ibid.

71. Chamberlain to Hilda, July 2, 1939, NC18/1/1105, Chamberlain papers.

72. Записи Наджиара на телеграммах Bonnet à Naggiar, Naggiar, nos. 333—338, 5 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/9; см. также Payart, nos. 383—388, 24 mai 1939, ibid. /10; Naggiar, nos. 442—445, 3 juin 1939, DDF, 2e, XVI, 655—656; Naggiar, nos. 543—549, 22 juin 1939, ibid., 951—952.

73. Naggiar, nos. 449—454, 6 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Seeds, no. 139, June 23, 1939, С8928/3356/18, PRO FO 371 23069.

74. Committee on Foreign Policy, July 10, 1939, C9761/3356/18, PRO FO 371 23070.

75. Bonnet à Corbin, no. 1517, 19 juillet 1939, AN Papiers Daladier, 496AP/13; Kirkpatrick's minute, July 21, 1939, C10292/3356/18, PRO FO 371 13071.

76. Naggiar, nos. 601—603, 2 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Bonnet à Corbin, nos. 1356—1359, 4 juillet 1939, DDF, 2e, XVII, 154—155; Seeds to Sargent, личное письмо, Aug. 3, 1939, C11927/3356/18, PRO FO 371 23073.

77. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 7 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 529—530.

78. Выдержки из дневника А. А. Смирнова (советский пресс-атташе в Берлине), секретно, 26 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 509—510.

79. Naggiar, nos. 580—586, 29 juin 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Naggiar, no. 589, 1 juillet 1939, ibid.; Naggiar, nos. 642—644, 7 juillet 1939, ibid.; Bonnet à Naggiar, nos. 444—448, 15 juillet 1939, ibid. /9.

80. Naggiar, nos. 629—639, 5 juillet 1939; Naggiar, nos. 674—683, 11 juillet 1939; Naggiar, nos. 686—691, 13 juillet 1939; Naggiar, nos. 699—703, 15 juillet 1939; Naggiar, no. 707, 16 juillet 1939, Naggiar, nos. 723—737, 18 juillet 1939, ibid. /10; «Note», Palasse, no. 599/S, 13 juillet 1939, SHAT 7N 3186. Кэмерон Уатт ошибочно считает, что Париж был плохо подготовлен Наджиаром, который не смог оценить возможность Советского Союза восстановить дружеские отношения с Германией (How War Came, p. 611).

81. Записи Наджиара на телеграммах Bonnet à Naggiar, nos. 423—428, 430—436, 11 juillet 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9.

82. Naggiar, nos. 543—549, 22 juin 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Bonnet а Naggiar, nos. 252—259, 24 juin 1939, ibid. /9; Bonnet а Naggiar, nos. 360—363, 5 juillet 1939, ibid.; Corbin to Sargent, July 11, 1939, C9972/3356/18, PRO FO 371 23070.

83. Записи Наджиара на телеграммах Bonnet à Naggiar, nos. 505—511, 25 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

84. Записи Наджиара на телеграммах Bonnet à Naggiar, no. 548, 30 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

85. Committee on Foreign Policy, July 19, 1939, C10267/3356/18, PRO FO 371 23071; Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 28 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 510.

86. Chamberlain to Hilda, July 15, 1939, NC18/1/1107, Chamberlain papers.

87. Ian Colvin, The Chamberlain Cabinet (New York, 1971), p. 229; Parker, Chamberlain, pp. 240—241.

88. Майский Молотову, секретно, 10 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 535—537.

89. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 14 июля 1939, ДВП. XXII, кн. 1. стр. 543.

90. Молотов Майскому и Сурицу, 17 июля 1939, Борьба за мир, стр. 495—496.

91. Cadogan Diaries, записи June 20, 28, 1939, pp. 189—190.

92. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 19 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 544—545.

93. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 22 апреля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 307.

94. Seeds, no. 170, July 24, 1939, С10319/3356/18, PRO FO 371 23071; Naggiar, nos. 744—751, 23 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/10; выдержки из телеграммы Майского в Наркоминдел, 15 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 134; Corbin to Halifax, July 19, 1939, C10191/3356/18, PRO FO 371 23071; Kirkpatrick's minute, July 21, 1939, C10191/3356/18, PRO FO 371 13071.

95. Phipps, no. 919, July 21, 1939, C10410/90/17, PRO FO 371 22912.

96. Выдержки из дневника Астахова, секретно, 20, 24 июня 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 491—494, 501.

97. «Запись беседы... с... Шуленбургом», Молотов, 18 июня 1939, Год кризиса, II, стр. 65—67; Schulenburg to German foreign ministry, secret, urgent, June 19, 1939, DGFP, D, VI, 805—807; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, July 3, 1939 [более подробная запись встречи], ibid., 834—836.

98. «Запись беседы... с... Шуленбургом», секретно, Потемкин, 1 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 514—516.

99. Weizsäcker to Schulenburg, June 30, 1939, DGFP, D, VI, 813.

100. Гельфанд Молотову, секретно, 1 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 510—513.

101. Астахов в Наркоминдел, совершенно секретно, 8 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 531.

102. Астахов Молотову, 19 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 108—109.

103. Выдержки из дневника Астахова, 20—26 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 547—551.

104. Выдержки из дневника Астахова, 20—26 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 547—551; «Запись беседы... с... Шнурре», секретно, Астахов, 14 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 554—556.

105. «Запись беседы... с... Шнурре», Астахов, 16 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 136—139; Астахов Потемкину, 17 июля 1939, ibid., стр. 139—140. Ср. Roberts, Soviet Union, pp. 83—84.

106. Молотов Астахову, 18 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 145; Молотов Астахову, 29 июля 1939, ibid., стр. 145. Ср. Roberts, Soviet Union, pp. 80—81; Флейшхауэр, Пакт, стр. 211—220.

107. Aster, 1939, pp. 244—251; Watt, How War Came, pp. 394—403; Parker, Chamberlain, pp. 164—165.

108. Chamberlain to Ida, July 23, 1939, NC18/1/1108, Chamberlain papers.

109. Chamberlain to Hilda, July 30, 1939, NC18/1/1110, Chamberlain papers.

110. Майский в Наркоминдел, 24 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 118—119.

111. Суриц в Наркоминдел, 25 июля 1939, Год кризиса, II, стр. 135.

112. Молотов Терентьеву, совершенно секретно, 3 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 12.

Глава шестая. Молотов полон подозрений

1. Seeds, no. 172, July 23, 1939, С10315/3356/18, PRO FO 371 23071.

2. Naggiar, nos. 774—780, 28 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

3. Committee on Foreign Policy, July 10, 1939, C9761/3356/18, PRO FO 371 23070; Admiral Sir Reginald Drax, «Mission to Moscow, August 1939», Churchill Archives Centre, Cambridge, England, Drax Papers, 6/5, f. 7.

4. Cabinet conclusions, July 16, 1939, C10619/3356/18, PRO FO 371 20371; Drax, «Mission to Moscow, August 1939», Churchill Archives, Drax Papers, 6/5, f. 6; «Rapport de mission à Moscou» Capt. de corvette Williaume, août 1939, SHAT 7N 3185.

5. Harvey, Diplomatic Diaries, entry of July 1, 1939, p. 301.

6. Drax, «Mission to Moscow, August 1939», Churchill Archives, Drax Papers, 6/5, f. 6.

7. «Anglo-French-Soviet Negotiations», Skrine Stevenson, FO, July 25, 1939, C10634/3356/18, PRO FO 371 23071; Sargent's minute, July 28, 1939, ibid.; Committee on Foreign Policy, Aug. 1, 1939, C10816/3356/18, PRO FO 371 23072.

8. «Extract from the minutes of a meeting of the Committee of Imperial Defence...», Aug. 2, 1939, C10952/3356/18, PRO FO 371 23071; «Anglo-Franco-Soviet Negotiations», C. P. 172 (39), secret, Strang, July 17, 1939, С10507/3356/18, PRO FO 371 23071.

9. F. K. Roberts's minute, Aug. 2, 1939, C10822/3356/18, PRO FO 371 23072.

10. «Cabinet extract... Major General H. L. Ismay's conversations in Paris on 29 July 1939», C10811/3356/18, PRO FO 371 23072.

11. Gamelin à Doumenc, no. 1522/DN. 3, 27 julliet 1939, SHAT 7N 3186.

12. Doumenc, «Souvenirs de la mission en Russie, août 1939», ff. 11—12, SHAT 7N 3185. Камерон Уатт и Дюрозелль цитируют или ссылаются на этот обмен (из отрывков в DDF), но они не упоминают важный комментарий Думенка о том, что он с пустыми руками покидал Москву (Watt, How War Came, p. 452; Duroselle, Décadence, p. 428).

13. Выдержки из дневника Майского, секретно, 4 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 580—581.

14. Выдержки из дневника Майского, секретно, 5 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 582—583.

15. Суриц в Наркоминдел, 3 августа 1939, Борьба за мир, стр. 526—527.

16. «Сообщение ТАСС об одной из причин затяжки переговоров с Англией», 2 августа 1939, Борьба за мир, стр. 524.

17. Seeds, no. 185, Aug. 2, 1939, C10821/3356/18, PRO FO 371 23072; Seeds, no. 188, Aug. 3, 1939, C10886/3356/18, ibid.; Naggiar, nos. 810—819, 2 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

18. Seeds to Sargent, Aug. 3, 1939, C11927/3356/18, PRO FO 371 23073.

19. Butler's untitled minute, Aug. 4, 1939, C11018/3356/18, PRO FO 371 23072.

20. Naggiar, nos. 820—822, 3 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Naggiar, nos 840—841, 8 août 1939, ibid.

21. «Инструкции для... Ворошилова», секретно, 7 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 584.

22. Выдержки из дневника Смирнова, секретно, 31 июля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 564—565.

23. «Запись беседы... с Риббентропом и... Вайцзеккером», секретно, Астахов, 2 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 566—569; Астахов в Наркоминдел, 3 августа 1939, Год кризиса, II, стр. 157—158; Астахов в Наркоминдел, вне очереди, 3 августа 1939, ibid., стр. 159; Ribbentrop to Schulenburg, most urgent, Aug. 3, 1939, DGFP, VI, 1049—1050.

24. «Запись беседы... с... Шуленбургом», секретно, Молотов, 3 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 570—572; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, Aug. 4, 1939, DGFP, D, VI, 1059—1062. Ср. Roberts, Soviet Union, pp. 84—85.

25. Молотов Астахову, 4 августа 1939, Год кризиса, II, стр. 175.

26. Schnurre's memorandum, secret, Aug. 5, 1939, DGFP, D, VI, 1067—1068; Schulenburg to Martin Schliep (сотрудник Министерства иностранных дел Германии), Aug. 7, 1939, ibid., 1075—1077.

27. Астахов Молотову, секретно, 8 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 585—587. Ср. Roberts, Soviet Union, pp. 86—87.

28. Астахов в Наркоминдел, совершенно секретно, 10 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 595—596.

29. Schnurre's memorandum, Aug. 10, 1939, DGFP, D, VII, 17—20. Ср. Флейшхауэр, Пакт., стр. 225—237.

30. Гельфанд Молотову, секретно, 28 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 672—676.

31. Молотов Астахову, 11 августа 1939, Год кризиса, II, стр. 184.

32. Parker, Chamberlain, pp. 266—268; Aster, 1939, pp. 254—258.

33. Drax, «Mission to Moscow, August 1939», Churchill Archives, Drax Papers, 6/5, f. 10.

34. Записи Наджиара на своих телеграммах, Naggiar, nos. 860—863, 12 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Doumenc, «Souvenirs», ff. 56—57, SHAT 7N 3185; L. Noël, L`Agression allemande contre la Pologne (Paris, 1946), p. 423.

35. Записи Наджиара на своих телеграммах post facto, Naggiar, no. 707, 16 juillet 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

36. Namier, Diplomatic Prelude, pp. 204—206; Ср. Watt, How War Came, pp. 452—453.

37. Naggiar, nos. 860—863, 12 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10.

38. Seeds, no. 196, Aug. 12, 1939, C11275/3356/18, PRO FO 371 23072; Strang's minute, Aug. 14, 1939, ibid.

39. Halifax to Seeds, no. 209, August 15, 1939, C11275/3356/18, PRO FO 371 23072; Chatfield to Drax, no. 1, August 15, 1939, ibid.; Bonnet а Naggiar, no. 585, 15 août 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

40. Seeds, military mission no. 1, Aug. 12, 1939, C11276/3356/18, PRO FO 371 23072; Instructions, Aug. 15, 1939, ibid.; Drax, «Mission to Moscow, August 1939», ff. 14—15, Churchill Archives, Drax Papers, 6/5; Doumenc, «Souvenirs» ff. 65—66, SHAT 7N 3185.

41. Doumenc, «Souvenirs», ff. 67—68, SHAT 7N 3185; «Запись вечернего заседания военных миссий СССР, Англии и Франции», 13 августа 1939, Борьба за мир, стр. 555—562.

42. «Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции», 14 августа 1939, Борьба за мир, стр. 563—572; André Beaufre, 1940: The Fall of France (London, 1967), pp. 109—113, 118. Бюфре в своем отчете использовал «Souvenirs» Думенка слово в слово, ff. 74—80, 90, SHAT 7N 3185.

43. Doumenc, «Souvenirs» f. 76, SHAT 7N 3185; Naggiar, nos. 869—872, 14 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Seeds, mission no. 3, Aug. 14, 1939, CI 1323/3356/18, PRO FO 371 23072.

44. «Committee on Imperial Defence, Deputy chiefs of staff subcommittee», meeting of Aug. 16, 1939, CI 1506/3356/18, PRO FO 371 23072.

45. Записи Наджиара на телеграммах Bonnet а Naggiar, no. 601, 18 août 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

46. Цитирование должностных лиц МИД Польши без указания имен (С. J. Norton [британский поверенный в Варшаве], no. 205, July 21, 1939, С10460/3356/18, PRO FO 371 23071).

47. «Conversation du Ministre des Affaires étrangères avec M. Lukachiecvicz», Bonnet, 15 août 1939, AN Papiers Daladier, 496AP/13.

48. Doumenc, «Souvenirs», ff. 96—97, SHAT 7N 3185.

49. Colson à Doumenc, no. 2388-EMA/2-SAE, 15 août 1939, SHAT 7N 3186; Naggiar, nos. 873—874, 15 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Noël à Naggiar, nos. 5—15, 18 août 1939, ibid. /9; Charles-Jean Tripier (посол Франции в Риге), 20 août 1939, ibid.; Drax to Chatfield, Aug. 16, 17, 1939, C12064/3356/18, PRO FO 371 23073.

50. Kennard, no. 279, most secret, Aug. 19, 1939, C11585/3356/18, PRO FO 371 23073; Kennard, no. 173, most secret, Aug. 18, 1939, C11582/3356/18, ibid.; Roger Cambon (поверенный в делах Франции в Лондоне), no. 2642, 21 août 1939, AN Papiers Daladier 496AP/13.

51. Kennard, no. 282, Aug. 21, 1939, C11701/3356/18, PRO FO 371 23073; Noël, nos. 1203—1212, Aug. 20, 1939, DDF, 2e, XVIII, 217—220.

52. Naggiar, nos. 895—901, 20 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Bonnet а Naggiar, no. 615, 21 août 1939, MAE Papiers Naggiar/9; Seeds, mission, no. 9, Aug. 22, 1939; записи Стрэнга в тот же день, С11729/3356/18, PRO FO 371 23073; Bonnet à Noël, nos. 612—620, 19 août 1939, AN Papiers Daladier 496AP/13; Bonnet à Noël, nos. 624—627, 20 août 1939, ibid.

53. Астахов Молотову, секретно, 12 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 597—598; Астахов Молотову, 12 августа 1939, Год кризиса, II, стр. 186—188; Schnurre to Schulenburg, Aug. 14, 1939, DGFP, D, VII, 58—59.

54. «Запись беседы... с... Шнурре», секретно, Астахов, 13 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 603—604; ср. Roberts, Soviet Union, pp. 87—88.

55. «Запись беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно, 15 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 606—608; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, secret, Aug. 16, 1939, DGFP, D, VII, 76—77.

56. Астахов в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 16 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 608—609.

57. «Запись беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно, 17 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 609—612; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, secret, Aug. 18, 1939, DGFP, D, VII, 114—116.

58. «Запись беседы... Молотова с... А. X. Актаем», секретно, 17 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 612—613.

59. «Запись беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно, 19 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 615—617; Schulenburg to German foreign ministry, most urgent, secret, Aug. 20, 1939, DGFP, D, VII, 149—151. Ср. Roberts, Soviet Union, p. 90.

60. Sipols, «А Few Months Before August 23, 1939», passim Schnurre's note, Aug. 19, 1939, DGFP, D, VII, 132—133. Ср. Флейшхауэр, Пакт, стр. 249—265.

61. Астахов в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 19 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 619—620; «Сообщения о советско-германских отношениях», Известия, 22 августа 1939, ibid., стр. 626.

62. «Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции», 21 августа 1939, Борьба за мир, стр. 624—630; Н. И. Шаронов (Посол СССР в Варшаве) в Наркоминдел, совершенно секретно, 19 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 619.

63. «Запись беседы главы советской военной миссии К. Е. Ворошилова с главой французской военной миссии Ж. Думенком», 22 августа 1939, Год кризиса, II, стр. 307—311.

64. Seeds, no. 211, Aug. 22, 1939, С11740/3356/18, PRO FO 371 23073.

65. Записи Наджиара на своих телеграммах, сообщающие о встрече Сидса с Молотовым, Naggiar, nos. 941—943, 23 août 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Naggiar, no. 944, 23 août 1939, ibid.

66. «Запись беседы... с... Пайяром», секретно, Потемкин, 2 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 7—9.

67. Записи Наджиара на телеграммах Noël à Naggiar, no. 21, 23 août 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9; Naggiar, nos. 946—947, 23 août 1939, MAE Papiers Naggiar/10; Noël, nos. 1203—1212, 20 août 1939, DDF, 2e, XVIII, 217—220.

68. Bonnet à Adrien Thierry (посол Франции в Бухаресте), nos. 565—568; Naggiar, nos. 637—641, 23 août 1939, и записи Naggiar, MAE Papiers Naggiar/9; Roberts to Cadogan, Aug. 23, 1939, C11814/3356/18, PRO FO 371 23073.

69. Coulondre à Naggiar, nos. 1—4, 23 août 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

70. Германо-советский пакт о ненападении и секретный протокол, подписанный Риббентропом и Молотовым, 23 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 630—632.

71. Read and Fisher, Deadly Embrace, pp. 252—259; Сто сорок бесед, стр. 19.

72. Hervé Alphand, L`Étonnement d`être (Paris, 1977), p. 20.

73. Noël, nos. 1223—1227, 22 août 1939, AN Papiers Daladier 496AP/13; записи Наджиара на телеграммах Bonnet а Naggiar, nos. 619—624, 23 août 1939, MAE Papiers Naggiar/9.

74. Collier's memorandum, Aug. 26, 1939, и Sargent's minute, Sept. 3, 1939, N335/243/38, PRO FO 371 23686; Ср. Sargent's minute, Apr. 3, 1936, С2401/4/18, PRO FO 371 19898; «Запись беседы... с... Шнурре». Астахов, 24 июля 1939, Год кризиса, II, 120—122; Потемкин Сурицу, секретно, 4 февраля 1939, ДВП, XXII, кн. 1, 98—100; Payart, nos. 185—190, 17 mars 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10; Andrew, Secret Service, pp. 592—598; D. Cameron Watt, «An Intelligence Surprise: The Failure of the Foreign Office to Anticipate the Nazi-Soviet Pact» Intelligence and National Security, vol. 4, no. 3 (July 1989), 512—534.

75. Campbell (Paris), no. 543 saving, Aug. 23, 1939, C11815/3356/18, PRO FO 371 23073.

76. Jeanneney, запись, 1 septembre 1939, Journal politique, p. 6.

77. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 25 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 652; Записи Наджиара на телеграммах Bonnet а Naggiar, nos. 627—630, 23 août 1939, МАЕ Papiers Naggiar/9.

78. Записи Наджиара на своих телеграммах, Naggiar, nos. 965—972, 25 août 1939, МАЕ Papiers Naggiar/10.

79. Сто сорок бесед, стр. 16.

80. Henri Amouroux, Le Peuple du désastre, 1939—1940 (Paris, 1976), p. 132.

81. Luguct (французский военно-воздушный атташе в Москве) à Guy La Chambre (французский министр воздушных сил), no. 463, secret, 29 août 1939, SHAT 7N 3186.

82. Sherwood, Mandel, p. 226; William Strang, Home and Abroad (London, 1956), p. 159.

Глава седьмая. «Ситуация деликатная и опасная»

1. См. Shirer, Berlin Diary: The Journal of a Foreign Correspondent, 1934—1941 (New York, 1941), pp. 180—183.

2. Amouroux, Peuple du désastre, pp. 121—154; A. J. P. Taylor, English History, 1914—1945 (New York, 1965), p. 450.

3. Alistair Horne, To Lose a Battle: France 1940 (London, 1990), pp. 138—142.

4. Jean-Paul Sartre, Carnets de la drôle de guerre, septembre 1939 — mars 1940 (Paris, 1995), p. 202; Horne, France 1940, p. 142.

5. Martin Gilbert, Finest Hour: Winston S. Churchill, 1939—1941 (London, 1989), pp. 90—91.

6. Shirer, Diary, p. 203; Horne, France 1940, p. 146.

7. Выдержки из дневника Майского, секретно, 7 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 44—45; Alexander, Gamelin, pp. 317, 346—347; Elisabeth du Réau, «Édouard Daladier: la conduite de la guerre et les prémices de la défaite», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 97.

8. «Я получил Ваше сообщение...», Молотов, 8 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 602.

9. Geoffrey Roberts, «Soviet Policy and the Baltic States, 1939—1940: A Reappraisal», Diplomacy & Statecraft, vol. 6, no. 3 (November 1995), 672—700.

10. «Sir A. Cadogan» Gladwyn Jebb, Sept. 18, 1939, отчет о встрече с французским поверенным в делах в Лондоне Роже Камбоном, С14998/13953/18, PRO FO 371 23103; Seeds, no. 270, Sept. 29, 1939, C15399/13953/19, ibid.

11. Вместо ранних работ, касающихся англо-советского сотрудничества в этот период, см. Gabriel Gorodetsky, Stafford Cripps' Mission to Moscow, 1940—42 (London, 1984); Martin Kitchen, British Policy Towards the Soviet Union During the Second World War (London, 1986); Steven Merritt Miner, Between Churchill and Stalin: The Soviet Union, Great Britain, and the Origins of the Grand Alliance (Chapel Hill, 1988); Roberts, Unholy Alliance; Lloyd C. Gardner, Spheres of Influence: The Great Powers Partition Europe, from Munich to Yalta (Chicago, 1993). См. также Geoffrey Roberts, «Churchill and Stalin on the Eve of War: Episodes in Anglo-Soviet Relations, September 1939—June 1941», неопубликованная работа.

12. Sargent's minute, Aug. 24, 1939, C12678/15/18, PRO FO 371 22980.

13. Kennard, no. 105 saving, Aug. 24, 1939, CI 1985/15/18, PRO FO 371 22977.

14. D. W. Lascelles's minute, Oct. 22, 1939, N544/92/38, PRO FO 371 23683.

15. Carley, «Fearful Concatenation».

16. Выдержки из дневника Майского, секретно, 5, 24, 26 августа 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 582—583, 647, 659.

17. Pierre Broué, Histoire de l`lnternationale communiste, 1919—1943 (Paris, 1997), pp. 734—742.

18. Kirkpatrick's untitled note and minutes, Sept. 27, 1939, C16202/3356/18. PRO FO 371 23074.

19. «Conversation between Lord Strabolgi [Joseph Montague Kenworthy] and Mr. Maisky... 20th September 1939», private and confidential, C14877/13953/18, PRO FO 371 23103.

20. «Sir L. Oliphant», Collier, Sept. 21, 1939, C14296/13953/18, PRO FO 371 23103; Roberts's minute, Sept. 27, 1939, C14877/13953/18, ibid.

21. Halifax to Seeds, no. 686, Sept. 23, 1939, N4736/1459/38, PRO FO 371 23697; Майский Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 23 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 124—125.

22. Молотов Майскому, совершенно секретно, 26 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 130.

23. Halifax to Seeds, no. 710, Sept. 27, 1939, N4803/1459/38, PRO FO 371 23697; Майский Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 27 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 131—132.

24. Seeds, no. 349, immediate, confidential, Sept. 30, 1939, С15320/13953/18, PRO FO 371 23103.

25. «S. of S.», Cadogan. Sept. 23, 1939, N4571/57/38, PRO FO 371 23678; «Secretary of State», Vansittart, Sept. 26, 1939, C807/57/38, ibid.

26. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 10 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 59—61; Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 14 сентября 1939, ibid., стр. 79—80; Суриц в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 16 сентября 1939, ibid., стр. 90—91.

27. Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 18 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 98—99; J.-B. Duroselle, Politique étrangère de la France. L`Abîme, 1939—1944 (Paris, 1986), p. 50; Jeanneney, Journal politique, запись 11 septembre 1939, p. 12.

28. Суриц в Наркоминдел, немедленно, строго секретно, 20 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 108—109; Суриц в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 23 сентября 1939, ibid., стр. 122—123; Молотов Сурицу, совершенно секретно, 27 сентября 1939, ibid., стр. 130—131.

29. «Sir A. Cadogan», Oliphant, Sept. 25, 1939, N4862/57/38, PRO FO 371 23678.

30. Churchill, Gathering Storm, p. 449.

31. War Cabinet Conclusions, no. 38 (39), Oct. 5, 1939, N5057/92/38, PRO FO 371 23682; War Cabinet Conclusions, no. 43 (39), Oct. 10, 1939, N5169/92/38, ibid.

32. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 7 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 167—169.

33. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 8 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 170—171.

34. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 13 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 183—184.

35. Eden to Halifax, personal and confidential, Oct. 13, 1939, N5426/92/38, PRO FO 371 23682.

36. Halifax to Stanley, Oct. 14, 1939, N5296/92/38, PRO FO 371 23682.

37. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 16 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 190—191.

38. Halifax to Seeds, no. 736, Oct. 16, 1939, N5342/92/38, PRO FO 371 23682.

39. Майский в Наркоминдел, 16 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 190—191.

40. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 17 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 196—197.

41. «Sir A. Cadogan...», Butler, Oct. 17, 1939, N5493/92/38, PRO FO 371 23682.

42. Antony Lentin, «"A Conference Now": Lloyd George and Peacemaking, 1939: Sidelights from the Unpublished Letters of A. J. Sylvester», Diplomacy & Statecraft, vol. 7, no. 3 (November 1996), 563—588.

43. «Запись беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно, 19 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 200—201; Молотов Майскому, совершенно секретно, 19 октября 1939, ibid., стр. 201—202.

44. «Заявление советского и германского правительств», подписанное Молотовым и Риббентропом и опубликованное в «Известиях», 29 сентября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 136—137.

45. Майский Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 20 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 204—205.

46. «Запись беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно, 13 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 285—287.

47. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 27 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 234—235 (относительно завтрака с Хорасом Вильсоном); выдержки из дневника Майского, 30 октября 1939, ibid., стр. 247—248 (относительно обеда с Эллиотом).

48. И. М. Майский «Воспоминания советского посла. Война: 1939—43», Москва, 1965, стр. 19.

49. Выдержки из дневника Майского, 24 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 213—215.

50. Untitled Foreign Office memorandum, secret, без подписи, Oct. 19, 1939, C16324/15/18, PRO FO 371 22985; «First Month of the War», Leeper, Oct. 4, 1939, C16151/15/18, ibid.

51. Sargent's minute, Oct. 11, 1939, C16404/15/18, PRO FO 371 22985; Halifax's minute, Oct. 11, 1939, ibid.; John Colville, Fringes of Power: Downing Street Diaries, 1939—1955 (London, 1985), запись Oct. 13, 1939, p. 40; Channon Diaries, записи Sept. 3, 19, 1939, pp. 215, 220—221.

52. Выдержки из дневника Майского, 30 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 247—248; отрывок из дневника Майского, сообщающий о дискуссии во время ланча в предыдущий день с Лэсли Берджином, министром обеспечения и сэром Ф. Лейт Россом, министром экономической войны, секретно, 21 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 1, стр. 208; «Russia», без подписи, [но возможно Лейтом Россом], Oct. 20, 1939, N5647/92/38, PRO FO 371 23683.

53. Майский в Наркоминдел, совершенно секретно, 15 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 219.

54. Halifax to Seeds, no. 762, Oct. 25, 1939, N5634/92/38, PRO FO 371 23683.

55. Untitled memorandum, secret, Stanley, Oct. 25, 1939, N5678/92/38, PRO FO 371 23683; Майский в Наркоминдел и Наркомвнешторг, вне очереди, совершенно секретно, 16 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 223—224; War Cabinet conclusions, no. 62 (39), Oct. 27, 1939, N5783/92/38, PRO FO 371 23683.

56. Молотов Майскому, совершенно секретно, 11 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 278.

57. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 12 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 280—281.

58. Майский в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 13 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 289—291.

59. Extract from War Cabinet conclusions, no. 85 (39), Nov. 16, 1939, N6384/92/38, PRO FO 371 23683; War Cabinet conclusions, no. 67, Nov. 1, 1939, N5909/92/38, ibid.

60. Майский Молотову, совершенно секретно, 20 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 320—321; untitled memorandum, Elliot, Nov. 20, 1939, N6574/57/38, PRO FO 371 23678.

61. Суриц в Наркоминдел, немедленно, строго секретно, 4 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 159—160; Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 19 октября 1939, ibid., стр. 202—203; Суриц в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 21 октября 1939, ibid., стр. 207—208; Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 21 ноября 1939, ibid., стр. 324; Суриц в Наркоминдел, 18 ноября 1939, ibid., стр. 633—634.

62. War Cabinet conclusions, no. 91 (39), Nov. 23, 1939, N6602/92/38, PRO FO 371 23683; Майский в Наркоминдел, совершенно секретно, 24 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 335—336.

63. Майский Молотову, вне очереди, совершенно секретно, 27 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 340—342; Halifax to Seeds, no. 836, Nov. 27, 1939, N6717/991/38, PRO FO 371 23693.

64. Minute by W. Ridsdale, News department, цитирующая корреспондента ТАСС Андрея Ротштейна, Nov. 18, 1939, N6423/57/38, PRO FO 371 23678.

65. Thomas Snow, no. 163, Oct. 24, 1939, N5595/991/38, PRO FO 371 23691; Kirkpatrick's minute, Oct. 17, 1939, N5263/991/38, ibid. См. также Roberts, Soviet Union, pp. 112—113; Cairns, «Reflections on the Winter War»; О. А. Ржешевский и О. Вехвилайнен, под ред., Зимняя война, 1939—1940, Москва, 1998, в 2-х тт.

66. «Sir L. Oliphant,» Collier, Sept. 21, 1939, N4712/194/38 PRO FO 371 23643; Collier to War Office, Sept. 15, 1939, ibid.

67. В. К. Деревянский (советский посол в Хельсинки) в Наркоминдел, совершенно секретно, 9 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 171—172; М. Г. Юданов (советский временный поверенный в Хельсинки) в Наркоминдел, совершенно секретно, 13 октября, 4 ноября 1939, ibid., стр. 184, 257—258.

68. Halifax to Seeds, no. 762, Oct. 15, 1939, N5634/92/38, PRO FO 371 23683; Майский в Наркоминдел, совершенно секретно, 25 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 219.

69. Майский в Наркоминдел, 13 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 289—291.

70. Extract from War Cabinet conclusions, no. 85 (39), Nov. 16, 1939, N6384/92/38, PRO FO 371 23683; «Sir O. Sargent», Collier, Nov. 20, 1939, ibid.; Halifax to Churchill, Nov. 25, 1939, ibid.

71. Collier to H. Knatchbull-Hugessen (посол Великобритании в Турции), most secret, Nov. 10, 1939, N6125/57/38, PRO FO 371 23678; Knatchbull-Hugessen to Collier, most secret, Nov. 18, 1939, N6585/57/38, PRO FO 371 23678; Collier to Knatchbull-Hugessen, secret, Dec. 1, 1939, ibid.

72. Burgin (министр обеспечения) to Halifax, most secret, Oct. 31, 1939, N5894/1290/38, PRO FO 371 23697; Halifax to Burgin, secret, Nov. 8, 1939, ibid.; Burgin to Halifax, secret, Nov. 4, 1939, N6037/1290/38, ibid.; Halifax to Burgin, secret, Nov. 16, 1939, ibid.; «Russia: Vulnerability of Oil Supplies», Chiefs of Staff Committee, no. (39) 142, Dec. 2, 1939, N7104/1290/38, ibid.

73. Терентьев в Наркоминдел, вне очереди, совершенно секретно, 27 октября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 235—238; Терентьев Молотову, совершенно секретно, 6 ноября 1939, ibid., стр. 263—270; Терентьев Сталину, Молотову и Ворошилову, совершенно секретно, 7 декабря 1939, ibid., стр. 373—380.

74. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 29 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 347—349.

75. Майский в Наркоминдел, секретно, 11 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 391—396.

76. Выдержки из дневника Майского, секретно, 29 ноября 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 350.

77. Seeds, no. 503, Dec. 6, 1939, и различные записи должностных лиц Форин офиса, Dec. 8, 1939, N7134/57/38, PRO FO 371 23678, и Snow to FO, Nov. 6, 1939 и FO to Snow, Nov. 24, 1939, N6667/991/38, PRO FO 371 23693.

78. Cairns, «Reflections on the Winter War», p. 212; Home, France 1940, pp. 179—180.

79. Выдержки из дневника Майского, 12 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 400—401.

80. Cadogan's minute, Dec. 1, 1939, N7143/57/38, PRO FO 371 23678.

81. Minutes by Sargent and Halifax, Dec. 2, 1939, C19731/3356/18, PRO FO 371 23074.

82. Суриц в Наркоминдел, совершенно секретно, 23 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 439—440.

83. Duroselle, L`Abîme, pp. 111—114; Bullitt to Hull, strictly confidential, Jan. 15, 1940, For the President, pp. 400—402; Amouroux, Peuple du désastre, pp. 217—225; Michael J. Carley, Revolution and Intervention: The French Government and the Russian Civil War, 1917—1919 (Montreal, 1983), pp. 105—115.

84. Например, «Запись беседы... Молотова с послом Турции в СССР А. X. Актаем», секретно, 28 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 452—454.

85. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 23 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 441—442.

86. Молотов Майскому, совершенно секретно, 25 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 446 (Карл Густав Маннергейм, бывший царский офицер, главнокомандующий финскими вооруженными силами, Вайно Таннер — министр иностранных дел финского правительства).

87. Майский в Наркоминдел, немедленно, совершенно секретно, 25 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 448—449.

88. Harvey, Diplomatic Diaries, запись, Dec. 24, 1939, p. 332.

Глава восьмая. Эпилог: англо-советские отношения подобны натянутой струне

1. Jeanneney, Journal politique, записи 9, 20 decembre 1939, pp. 24—25.

2. Brock Millman, The Ill-Made Alliance: Anglo-Turkish Relations, 1934—1940 (Montreal, 1998), pp. 351—356; Sargent's minute, Jan. 19, 1940, N1147/283/38, PRO FO 371 24851.

3. Vansittart's untitled memorandum, Mar. 29, 1940, N3210/40/38, PRO FO 371 24846.

4. Cadogan's minutes, Jan. 19, 1940, N1147/283/38, PRO FO 371 24851; Mar. 25, 1940, N3698/40/38, PRO FO 371 24846.

5. R. Campbell (Посол Великобритании в Париже), no. 36 saving, Jan. 12, 1940, N546/341/38, PRO FO 371 24853; Зимняя война, I, 338—339, 351—354; Harvey, Diplomatic Diaries, запись, Feb. 29, 1940, p. 338.

6. Home, France 1940, p. 183; Cadogan's minute, Mar. 25, 1940, N3698/40/38, PRO FO 371 24846.

7. Taylor, English History, p. 469, n. 1.

8. Например, см. «Записи беседы... Молотова с... Шуленбургом», секретно. 17, 26 октября, 2 ноября, 4, 9, 17, 22 декабря 1939, ДВП, XXII, кн. 2, стр. 193—194, 222—223, 252—253, 365—367, 386—387, 418—420, 436—437; «Из записи бесед заместителя наркома иностранных дел В. П. Потемкина с послом Германии в СССР фон Шуленбургом», секретно, 11 октября 1939, ibid., стр. 176—177; «Записи бесед наркома иностранных дел В. М. Молотова с послом Германии в СССР фон Шуленбургом», секретно, 7, 25 января, 5, 26 марта 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 23—26, 49—53, 128—129, 184—187; «Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина с послом по особым поручениям, главным экономическим экспертом МИД Германии К. Риттером в Кремле», специальная папка, 29 января 1940, ibid., стр. 57—61.

9. Ср. Taylor, Origins, p. 318.

10. Сто сорок бесед, стр. 18.

11. Майский Молотову, 26 января 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 53—56.

12. Halifax to J. Н. Le Rougetel (временный поверенный Великобритании в Москве), no. 52, confidential, Feb. 8, 1940, N1390/30/38, PRO FO 371 24843.

13. «Беседа... с... Батлером», Майский, 30 января 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 61—63; Fitzroy Maclean's minute, Feb. 7, 1940, N1390/30/38, PRO FO 371 24843.

14. «Беседа... с... Батлером», Майский, 16 февраля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 88—90.

15. Молотов Майскому, 21, 22 февраля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 101—102.

16. «Беседа... с... Батлером», Майский, 22 февраля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 102—105.

17. «Беседа наркома иностранных дел В. М. Молотова с членом палаты общин Парламента Великобритании Р. Стаффордом Криппсом», 16 февраля 1940 (запись этой беседы была направлена Сталину и другим членам Политбюро), ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 91—94; Sir A. Clark Kerr (британский посол в Чуньцине) from Cripps, no. 87 Tour Series (эта телеграмма была направлена военному кабинету), Mar. 4, 1940, N2779/40/38, PRO FO 371 24846.

18. «Беседа... с... Батлером», Майский, 24 февраля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 107—108; Cadogan Diaries, записи Feb. 23—24, 1940, pp. 255—256; Maclean's minute, Mar. 8, 1940, N2779/40/38, PRO FO 371 24846; Collier's minute, Mar. 25, 1940, N3485/40/38, ibid.

19. «Sir O. Sargent», Cadogan, Mar. 18, 1939, N3623/283/38, PRO FO 371 24852; Sargent's minute, Mar. 18, 1939, ibid.; Campbell (Paris) to Cadogan, Mar. 24, 1940, N3608/341/38, PRO FO 371 24853; French embassy to Foreign Office, Apr. 5, 1940, N4007/40/38, PRO FO 371 24846.

20. Parker, Chamberlain, pp. 226, 230; John Costello, Ten Days to Destiny: The Secret Story of the Hess Peace Initiative and British Efforts to Strike a Deal with Hitler (New York, 1991), p. 54; Clive Ponting, 1940: Myth and Reality (Chicago, 1993); Gilbert, Finest Hour, p. 190.

21. Butler's minutes, Mar. 18, 1940, N3485/40/38, PRO FO 371 24846; Mar. 29, 1940, ibid.; «Attitude to Russia», Butler, Apr. 5, 1940, N3867/40/38, ibid.; «Беседа... с... Батлером», Майский, 18 марта 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 156—159.

22. Minutes by Maclean, Collier, Sargent, Mar. 21—26, 1940, N3485/40/38, PRO FO 371 24846.

23. Halifax's minute, Mar. 22, 1940, N3623/283/38, PRO FO 371 24852; Chatfield to Halifax, Mar. 27, 1940, N3715/40/38, PRO FO 371 24846.

24. «Беседа полномочного представителя СССР в Великобритании И. М. Майского с министром иностранных дел... Галифаксом», 27 марта 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 188—191; Halifax to Le Rougetel, no. 146, confidential, Mar. 28, 1940, N3706/5/38, PRO FO 371 24839.

25. «Extract from War Cabinet Conclusions», no. 77 (40), Mar. 29, 1940, N3738/40/38, PRO FO 371 24846; «Беседа[ы] наркома иностранных дел В. М. Молотова с послом Германии фон Шуленбургом», 26 марта, 5 апреля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 184—187, 207—209.

26. Maclean's untitled note, Apr. 1, 1940 и Sargent's minute, May 18, 1940, N4091/40/38, PRO FO 371 24846.

27. Alexander, Gamelin, pp. 291—298.

28. Gorodetsky, Cripps, pp. 177 ff.; and Cadogan Diary, запись, Dec. 4, 1940, p. 338.

29. Carley and Debo, «Always in Need of Credit».

30. «Note: Attitude l`URSS-Représentation diplomatique française à Moscou», Direction politique, без подписи, May 26, 1940, MAE Papiers 1940, Papiers Henri Hoppenot/5; «Note: Instructions pour M. Labonne», Hoppenot, 5 juin 1940, ibid.; «Беседа... Молотова с... Пайяром», 4 июня 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 315—316.

31. «Беседа... Молотова с... Лабонне», 14 июня 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 342—345; Labonne à Corbin, nos. 1—5, 15 juin 1940, N5808/30/38, PRO FO 371 24844.

32. Carley, «Five Kopecks for Five Kopecks» pp. 46—47.

33. «Беседа... Майского с... Батлером», 10 июня 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 327—328.

34. «Беседа Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина с послом Великобритании в СССР сэром С. Криппсом в Кремле», совершенно секретно, 1 июля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 394—400; Cripps to Collier, July 16, 1940, N6526/30/38, PRO FO 371 24845; «Comments on the Recent Conversation between His Majesty's Ambassador at Moscow and M. Stalin», W. P. (40) 254, July 9, 1940, R6763/316/44, PRO FO 371 25016.

35. Майский в Наркоминдел, немедленно, 22 июня 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 361—363.

36. Майский в Наркоминдел, вне очереди, 3, 4 июля 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 408—409 (ср. записи Черчилля на встрече, July 9, 1940, N5973/5496/38, PRO FO 371 24856); Gilbert, Finest Hour, pp. 478, 503.

37. «Беседа наркома иностранных дел В. М. Молотова с послом Великобритании в СССР сэром С. Криппсом», 7 августа 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 485—488.

38. Cripps, nos. 591—592, Aug. 8, 1940, N6105/40/38, PRO FO 371 24847.

39. «Secretary of State», Vansittart, Aug. 9, 1940, N6105/40/38, PRO FO 371 24847.

40. «Secretary of State, Sir Orme Sargent», Butler, Oct. 3, 1940, N6783/30/38, PRO FO 371 24845; «Беседа... с... Батлером», Майский, 3 октября 1940, ДВП, XXIII, кн. 1, стр. 647—651.

41. Cripps, no. 865, immediate, Oct. 15, 1940, N6875/30/38, PRO FO 371 24845; «Secretary of State», Vansittart, Oct. 16, 1940, ibid.

42. Докладные записки Наркомата обороны (для Сталина и Молотова). № 103101/06, 18 сентября 1940. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне (Москва, 1995), I, кн. 1, стр. 153—158; Shirer, Diary, pp. 550, 558.

43. Jonathan Haslam, «Soviet-German Relations and the Origins of the Second World War: The Jury Is Still Out», Journal of Modern History, vol. 69, no. 4 (December 1997), 788.

44. Из речи Идена после подписания англо-советского договора о взаимной помощи, Oleg A. Rzheshevsky, ed., War and Diplomacy: The Making of the Grand Alliance (Amsterdam, 1996), p. 159; Майский «Воспоминания...», стр. 33.

45. Ср. Parker, Chamberlain, p. 140.

Избранная библиография

Неопубликованные документы

Франция:

Archives nationales, Paris

Ministère des Affaires étrangères, Paris

Service historique de l`Armée de terre, Château de Vincennes

Великобритания:

Public Record Office, Kew

University of Birmingham

Официальные публикации

Documents diplomatiques français, 1re série, 13 vols. Paris, 1964—1984; 2nd série, 18 vols. Paris, 1963-.

Documents on British Foreign Policy, 2nd séries, 19 vols. London, 1947—1984; 3rd séries, 9 vols. London, 1949—1957.

Documents on German Foreign Policy, series D, 7 vols. London, Paris, and Washington, D. C., 1949—1956.

Документы и материалы no истории советско-чехословацких отношений, т. 3, июнь 1934 г. — март 1939 г. Москва, 1978.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений, тт. 6, 7, 1933—1943 гг. Москва, 1969—1973.

Документы по истории мюнхенского сговора, 1937—1939. Москва, 1979.

Документы внешней политики СССР, в 24-х тт. Москва, 1958—.

Год кризиса: документы и материалы, в 2-х тт. Москва, 1990.

Коминтерн и Вторая мировая война, 1939—1941 гг. Москва, 1994.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне, т. 1 (кн. 1, 2). Москва, 1995.

СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой воины (сентябрь 1938 г. — август 1939 г.). Документы и материалы. Москва, 1971.

Книги и статьи

Adamthwaite Anthony France and the Coming of the Second World War, 1936—1939. London, 1977.

Adamthwaite Anthony «French Military Intelligence and the Coming of War, 1935—1939», в Christopher Andrews and Jeremy Noakes, eds., Intelligence and International Relations, 1900—1945. Exeter, 1987, pp. 191—208.

Adamthwaite Anthony Grandeur and Misery: France's Bid for Power in Europe, 1914—1940. London, 1995.

Alexander Martin S. «The Fall of France, 1940», в John Gooch, ed., Decisive Campaigns of the Second World War. London, 1990, pp. 10—43.

Alexander Martin S. «Did the Deuxième Bureau Work? The Role of Intelligence in French Defence Policy and Strategy, 1919—39», Intelligence and National Security, vol. 6, no. 2 (April 1991), 293—333.

Alexander Martin S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1933—1940. Cambridge, England, 1992.

Alphand Herve L`Étonnement d`être. Paris, 1977.

Amoureux Henri Le Peuple du désastre, 1939—1940. Paris, 1976.

Andrew Christopher Secret Service: The Making of the British Intelligence Community. London, 1987.

Aster Sidney «Ivan Maisky and Parliamentary Anti-Appeasement, 1938—1939», in A. J. P. Taylor, ed., Lloyd George: Twelve Essays (London, 1971), pp. 317—357.

Aster Sidney 1939: The Making of the Second World War. London, 1973.

Beaufre Andre 1940: The Fall of France. London, 1967.

Bell P. M. H. France and Britain, 1900—1940: Entente and Estrangement. London, 1996.

Berstein Serge, Becker Jean-Jacques Histoire de l`anticommunisme, 1917—1940. Paris, 1987.

Birkenhead earl of Halifax. London, 1965.

Blatt Joel ed., The French Defeat of 1940: Reassessments. Providence, R. I., 1998.

Block Marc Strange Defeat: A Statement of Evidence Written in 1940. New York, 1968.

Bonnet Georges Défense de la paix: de Washington au Quai d`Orsay. Geneve, 1946.

Bonnet Georges Defense de la paix: fin d`une Europe. Geneve, 1948.

Brogan D. W. The Development of Modern France, 1870—1939, 2 vols. Gloucester, Mass, 1970.

Broué Pierre Histoire de l`Internationale Communiste, 1919—1943. Paris, 1997.

Brower Daniel R. The New Jacobins: The French Communist Party and the Popular Front. Ithaca, N. Y., 1968.

Bullitt Orville H. ed., For the President, Personal and Secret: Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. Boston, 1972.

Cairns John C. «March 7, 1936, Again: The View from Paris», в Hans W. Gatzke, ed., European Diplomacy Between Two Wars, 1919—1939. Chicago, 1971, pp. 171—189.

Cairns John C. «Reflections on France, Britain and the Winter War Prodrome, 1939—1940», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 211—234.

Carley Michael Jabara Revolution and Intervention: The French Government and the Russian Civil War, 1917—1919. Montreal, 1983.

Carley Michael Jabara «Five Kopecks for Five Kopecks: Franco-Soviet Trade Relations, 1918—1939», Cahiers du monde russe et soviétique, vol. 33, no. 1 (janv. — mars 1991), 23—58.

Carley Michael Jabara «End of the "Low, Dishonest Decade": Failure of the Anglo-Franco-Soviet Alliance in 1939», Europe-Asia Studies, vol. 45, no. 2 (1993), 303—341.

Carley Michael Jabara «Down a Blind-Alley: Anglo-Franco-Soviet Relations, 1920—1939», Canadian Journal of History, vol. 29, no. 1 (April 1994), 147—172.

Carley Michael Jabara «Generals, Diplomats, and International Politics in Europe, 1898—1945», Canadian Journal of History, vol. 30, no. 1 (August 1995) 289—321.

Carley Michael Jabara «Fearful Concatenation of Circumstances: The Anglo-Soviet Rapprochement, 1934—1936», Contemporary European History, vol. 5, no. 1 (March 1996), 19—69.

Carley Michael Jabara «Prelude to Defeat: Franco-Soviet Relations, 1919—1939», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 159—188.

Carley Michael Jabara «The Early Cold War, 1917—1939», Relevance, vol. 5, no. 4 (Fall 1996), 6—11.

Carley Michael Jabara «Episodes from the Early Cold War: Franco-Soviet Relations, 1917—1927», Europe-Asia Studies, vol. 57, no. 7 (Nov. 2000), 1275—1305.

Carley Michael Jabara, Debo Richard K. «Always in Need of Credit: The USSR and Franco-German Economic Cooperation, 1916—1919», French Historical Studies, vol. 20, no. 3 (Summer 1997), 315—356.

Carswell John The Exile: A Life of Ivy Litvinov. London, 1983.

Charmley John Chamberlain and the Lost Peace. London, 1989.

Charmley John Churchill: The End of Glory. Toronto, 1993.

Chauvel Jean Commentaire, de Vienne à Alger (1938—1944). Paris, 1971.

Churchill Winston S. The Gathering Storm. Boston, 1948.

Colton Joel Léon Blum: Humanist in Politics. New York, 1966.

Colville John Fringes of Power: Downing Street Diaries, 1939—1955. London, 1985.

Colvin lan Vansittart in Office. London, 1965.

Colvin lan The Chamberlain Cabinet. London, 1971.

Costello John Ten Days to Destiny: The Secret Story of the Hess Peace Initiative and British Efforts to Strike a Deal with Hitler. New York, 1991.

Coulondre Robert De Staline à Hitler, souvenirs de deux ambassades, 1936—1939. Paris, 1950.

Cowling Maurice The Impact of Hitler: British Politics and British Policy, 1933—1940. London, 1975.

Craig Cordon A., Gilbert Felix eds., The Diplomats, 2 vols. New York, 1965.

Dalton Hugh The Fateful Years: Memoirs 1931—1945. London, 1957.

Dilks David ed., The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938—1945. London, 1971.

Dockrill Michael, McKercher Brian eds., Diplomacy and World Power: Studies in British Foreign Policy, 1890—1950. Cambridge, England, 1996.

Dullin Sabine «Les Diplomates soviétiques des années 1930 et leur évaluation de la puissance de l`URSS», Relations internationales, no. 91 (automne 1997), pp. 339—355.

Dullin Sabine «Le Rôle de Maxime Litvinov dans les années trente», Communisme, no. 42/43/44 (1995), pp. 75—93.

Dullin Sabine «Les Diplomates soviétiques à la Société des Nations», Relations internationales, no. 75 (automne 1993), pp. 329—343.

Duroselle Jean-Baptiste «L`Influence de la politique intérieure sur la politique extérieure de la France, I'exemple de 1938 et 1939», Les Relations franco-britanniques de 1935 à 1939. Paris, 1975, pp. 225—241.

Duroselle Jean-Baptiste La Décadence, 1932—1939. Paris, 1985.

Duroselle Jean-Baptiste Politique étrangère de la France. L`Abîme, 1939—1944. Paris, 1986.

Eden Anthony Facing the Dictators. Boston, 1962.

Feiling Keith The Life of Neville Chamberlain. London, 1947.

Finkel Alvin, Leibovitz Clement The Chamberlain-Hitler Collusion. Rendlesham, England, 1997.

Frankenstein Robert Le Prix du réarmement français (1935—1939). Paris, 1982.

Gamelin Maurice Servir. 3 vols. Paris, 1946.

Gardner Lloyd C. Spheres of Influence: The Great Powers Partition Europe, from Munich to Yalta. Chicago, 1993.

George Margaret Warped Vision: British Foreign Policy, 1933—1939. Pittsburgh, 1965.

Gilbert Martin Finest Hour: Winston S. Churchill, 1939—1941. London, 1989.

Gilbert Martin Prophet of Truth, Winston S. Churchill, 1922—1939. London, 1990.

Gilbert Martin, Gott Richard The Appeasers. London, 1963.

Girault, René, Frank Robert eds., La Puissance en Europe, 1938—1940. Paris, 1984.

Gorodetsky Gabriel Stafford Cripps' Mission to Moscow, 1940—42. London, 1984.

Gorodetsky Gabriel «The Impact of the Ribbentrop-Molotov Pact on the Course of Soviet Foreign Policy», Cahiers du monde russe et soviétique, vol. 31, no. 1 (janv. — mars 1990), 27—28.

Harvey John ed., The Diplomatic Diaries of Oliver Harvey, 1937—1940. London, 1970.

Haslam Jonathan The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933—39. New York, 1984.

Haslam Jonathan The Soviet Union and the Threat from the East: Moscow, Tokyo and the Prelude to the Pacific War. Pittsburgh, 1992.

Haslam Jonathan «Soviet-German Relations and the Origins of the Second World War: The Jury Is Still Out», Journal of Modern History, vol. 69, no. 4 (December 1997), 785—797.

Herriot Edouard Jadis: D`une guerre à l`autre, 1914—1936. Paris, 1952.

Home Alistair To Lose a Battle: France 1940. London, 1990.

Irvine William D. French Conservatism in Crisis: The Republican Federation of France in the 1930s. Baton Rouge, 1979.

Irvine William D. «Domestic Politics and the Fall of France in 1940», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 77—90.

Jackson Peter «French Military Intelligence and Czechoslovakia, 1938», Diplomacy & Statecraft, vol. 5, no. 1 (March 1994), 81—106.

Jackson Peter «France and the Guarantee to Romania, April 1939», Intelligence and National Security, vol. 10, no. 2 (April 1995), 242—272.

Jackson Peter «Recent Journeys Along the Road Back to France, 1940», The Historical Journal, vol. 39, no. 2 (1996), 497—510.

James Robert Rhodes ed., Chips: The Diaries of Sir Henry Channon. London, 1967.

Jeanneney Jules E. (Jean-Noel Jeanneney, ed.), Journal politique, septembre 1939 — juillet 1942. Paris, 1972.

Jędrzejewicz Waciaw ed., Diplomat in Berlin, 1933—1939: Papers and Memoirs of Jozef Lipski. New York, 1968.

Jędrzejewicz Waclaw ed., Diplomat in Paris, 1936—1939: Papers and Memoirs of Juliusz Łukasiewicz. New York, 1970.

Jones Thomas A Diary with Letters, 1931—1950. London, 1954.

Jukes G. «The Red Army and the Munich Crisis», Journal of Contemporary History, vol. 26 (1991), 195—214.

Kennedy Paid «Appeasement», в Gordon Martel, ed., The Origins of the Second World War Reconsidered. Boston, 1986, pp. 140—161.

Kitchen Martin British Policy Towards the Soviet Union During the Second World War. London, 1986.

Kobliakov I. K. USSR: For Peace Against Aggression, 1933—1941. Moscow, 1976.

Laloy Jean «Remarques sur les négociations anglo-franco-soviétiques de 1939», Les Relations franco-britanniques de 1935 a 1939. Paris, 1975, pp. 403—413.

Lamb Richard The Drift to War, 1922—1939. London, 1991.

Lentin Anthony «"A Conference Now": Lloyd George and Peacemaking, 1939: Sidelights from the Unpublished Letters of A. J. Sylvester», Diplomacy & Statecraft, vol. 7, no. 3 (November 1996), 563—588.

Lukes Igor Czechoslovakia Between Stalin and Hitler: The Diplomacy of Edvard Beneš in the 1930s. New York, 1996.

Lungu Dov B. Romania and the Great Powers, 1933—1940. Durham, N. C., 1989.

Manchester William The Caged Lion: Winston Spencer Churchill, 1932—1940. London, 1989.

Manne Robert «The Foreign Office and the Failure of Anglo-Soviet Rapprochement», Journal of Contemporary History, vol. 16, no. 4 (1981), 725—755.

McDermott Kevin, Agnew Jeremy The Comintern: A History of International Communism from Lenin to Stalin. New York, 1997.

McKercher B. J. C., Morrisey Charles, Ramsay M. A., Roi M. L., Bourette-Knowles Simon, Ferris John R., Diplomacy & Statecraft, vol. 6, no. 1 (March 1995), (специальный номер о Роберте Ванситтарте), 1—175.

Micaud Charles The French Right and Nazi Germany, 1933—1939. New York, 1964.

Michel Henri «France, Grande Bretagne et Pologne (mars — août 1939)», Les Relations franco-britanniques de 1935 à 1939. Paris, 1975, pp. 383—401.

Middlemas Keith Diplomacy of Illusion: The British Government and Germany, 1937—1939. London, 1972.

Millman Brock The Ill-Made Alliance: Anglo-Turkish Relations, 1934—1940. Montreal, 1998.

Miner Steven Merritt Between Churchill and Stalin: The Soviet Union, Great Britain, and the Origins of the Grand Alliance. Chapel Hill, 1988.

Miner Steven Merritt «His Master's Voice: Viacheslav Mikhailovich Molotov as Stalin's Foreign Commissar», in G. A. Craig and F. L. Loewenheim, eds., The Diplomats, 1939—1979. Princeton, 1994, pp. 65—100.

Namier Lewis В. Diplomatic Prelude, 1938—1939. London, 1948.

Neilson Keith «Pursued by a Bear: British Estimates of Soviet Military Strength and Anglo-Soviet Relations, 1922—1939», Canadian Journal of History, vol. 28, no. 2 (August 1993), 189—221.

Nekrich Aleksandr M. Pariahs, Partners, Predators: German-Soviet Relations, 1922—1941. New York, 1997.

Nicolson Harold Diaries and Letters, 1930—1939. New York, 1966.

Noël Leon L`Agression allemande contre la Pologne. Paris, 1946.

Parker R. A. C. Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. London, 1993.

Paul-Boncour Joseph Entre deux guerres: souvenirs sur la IIIe République, 3 vols. Paris, 1946.

Peden С. C. British Rearmament and the Treasury, 1932—1939. Edinburgh, 1979.

Pertinax (André Géraud) Les Fossoyeurs, 2 vols. New York, 1943.

Phillips Hugh D. Between the Revolution and the West: A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder, Colo., 1992.

Pons Silvio, Romano R. eds., Russia in the Age of Word, 1914—1945, Milan, 2000.

Pouting Clive 1940: Myth and Reality. Chicago, 1993.

Porch Douglas The French Secret Services: From the Dreyfus Affair to the Gulf War. New York, 1995.

Post Gaines Jr., Dilemmas of Appeasement: British Deterrence and Defense, 1934—1937. Ithaca, N. Y., 1993.

Prażmowska Anita Britain, Poland, and the Eastern Front, 1939. Cambridge, England, 1987.

Prażmowska Anita Britain and Poland, 1939—1943: The Betrayed Ally. Cambridge, England, 1995.

Ragsdale Hugh «The Munich Crisis and the Issue of Red Army Transit Across Romania», Russian Review, vol. 47, no. 4 (October 1998), 614—617.

Ragsdale Hugh «Soviet Military Preparations and Policy in the Munich Crisis: New Evidence», Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, vol. 47, no. 2 (1999), 210—226.

Read Anthony, Fisher David The Deadly Embrace: Hitler, Stalin, and the Nazi-Soviet Pact, 1939—1941. New York, 1988.

Réau Élisabeth du «Édouard Daladier: la conduite de la guerre et les prémices de la défaite», Historical Reflections, vol. 22, no. 1 (Winter 1996), 91—114.

Réau Élisabeth du Édouard Daladier, 1884—1970. Paris, 1993.

Roberts Geoffrey The Unholy Alliance: Stalin's Pact with Hitler. Bloomington, Ind, 1989.

Roberts Geoffrey «The Soviet Decision for a Pact with Nazi Germany», Soviet Studies, vol. 44, no. 1 (1992), 57—78.

Roberts Geoffrey «The Fall of Litvinov: A Revisionist View», Journal of Contemporary History, vol. 27, no. 4 (October 1992), 639—657.

Roberts Geoffrey «Infamous Encounter?: The Merekalov-Weizsäcker Meeting of 17 April 1939», Historical Journal, vol. 35, no. 4 (1992), 921—926.

Roberts Geoffrey The Soviet Union and the Origins of the Second World War: Russo-German Relations and the Road to War, 1933—1941. London, 1995.

Roberts Geoffrey «Soviet Policy and the Baltic States, 1939—1940: A Reappraisal», Diplomacy & Statecraft, vol. 6, no. 3 (November 1995), 672—700.

Roberts Geoffrey «The Alliance That Failed: Moscow and Triple Alliance Negotiations, 1939», European History Quarterly, vol. 26, no. 3 (1996), 383—414.

Rose Norman Vansittart: Study of a Diplomat. London, 1978.

Rowse A. L. Appeasement: A Study in Political Decline, 1933—1939. New York, 1963.

Rzheshevskii O. A. ed., War and Diplomacy: The Making of the Grand Alliance. Amsterdam, 1996.

Sartre Jean-Paul Carnets de la drôle de guerre, septembre 1939 — mars 1940. Paris, 1995.

Schuker Stephen A. «France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936», French Historical Studies, vol. 14, no. 3 (Spring 1986), 299—338.

Schuker Stephen A. «Two Cheers for Appeasement», unpublished paper, Society for French Historical Studies conference, Boston, March 1996.

Scott William Evans Alliance Against Hitler: The Origins of the Franco-Soviet Pact. Durham, N. C., 1962.

Sherwood John Michael Georges Mandel and the Third Republic. Stanford, 1970.

Shirer William L. Berlin Diary: The Journal of a Foreign Correspondent, 1934—1941. New York, 1941.

Shirer William L. The Collapse of the Third Republic: An Inquiry into the Fall of France in 1940. New York, 1969.

Sipols V. la. «А Few Months Before August 23, 1939», International Affairs (June 1989), 124—136.

Smith Bradley F. Sharing Secrets with Stalin: How the Allies Traded Intelligence, 1941—1945. Lawrence, Kans., 1996.

Strang Bruce «Two Unequal Tempers: Sir George Ogilvie-Forbes, Sir Nevile Henderson and British Foreign Policy, 1938—39», Diplomacy & Statecraft, vol. 5, no. 1 (March 1994), 107—137.

Strang William Home and Abroad. London, 1956.

Szembek Jean Journal, 1933—1939. Paris, 1951.

Tabouis Genevieve They Called Me Cassandra. New York, 1942.

Taylor A. J. P. Origins of the Second World War. Middlesex, 1964.

Taylor A. J. P. English History, 1914—1945. New York, 1965.

Taylor Telford Munich: The Price of Peace. New York, 1979.

Thompson Neville The Anti-Appeasers: Conservative Opposition to Appeasement in the 1930s. Oxford, 1971.

Torres Henry Pierre Laval. New York, 1941.

Ulam Adam Expansion and Coexistence: The History of Soviet Foreign Policy, 1917—1967. New York, 1968.

Uldricks T. J. «А. J. P. Taylor and the Russians», в Gordon Martel, ed., The Origins of the Second World War Reconsidered. Boston, 1986.

Vaïsse Maurice «Les Militaires français et l`alliance franco-soviétique au cours des années 1930», Forces armées et systèmes d`alliances: Colloque international d`histoire militaire et d`études de defense nationale. 3 vols. Montpellier, 1981, II, 689—704.

Vansittart Robert G. The Mist Procession: The Autobiography of Lord Vansittart. London, 1958.

Villelume Paul de Journal d`une défaite, août 1939 — juin 1940. Paris, 1976.

Wark Wesley K. «Something Very Stern: British Political Intelligence, Moralism and Grand Strategy in 1939», Intelligence and National Security, vol. 5, no. 1 (January 1990), 150—170.

Wark Wesley K. «Appeasement Revisited», International History Review, vol. 17, no. 3 (August 1995), 545—562.

Watt D. Cameron «British Domestic Politics and the Onset of War», Les Relations franco-britanniques de 1935 à 1939. Paris, 1975, pp. 243—261.

Watt D. Cameron «An Intelligence Surprise: The Failure of the Foreign Office to Anticipate the Nazi-Soviet Pact», Intelligence and National Security, vol. 4, no. 3 (July 1989), 512—534.

Watt D. Cameron How War Came: The Immediate Origins of the Second World War, 1938—1939. London, 1990.

Weber Eugen Action Française: Royalism and Reaction in Twentieth-Century France. Stanford, 1962.

Weber Eugen The Hollow Years: France in the 1930s. New York, 1994.

Wegner Bernd ed., From Peace to War: Germany, Soviet Russia and the World, 1939—1941. Providence, R. I., 1997.

Weinberg Gerhard The Foreign Policy of Hitler's Germany: Starting World War II, 1937—1939. Chicago, 1980.

Wheatley Robert «Britain and the Anglo-Franco-Russian Negotiations in 1939», Les Relations franco-britanniques de 1935 à 1939. Paris. 1975, pp. 201—221.

Wheeler-Bennett John W. Munich: Prologue to Tragedy. London, 1948.

Young Robert J. In Command of France: French Foreign Policy and Military Planning, 1933—1940. Cambridge, Mass., 1978.

Young Robert J. «French Military Intelligence», в Ernest R. May, ed., Knowing One's Enemies: Intelligence Assessment Before the Two World Wars (Princeton, 1986), pp. 271—309.

Young Robert J. «А. J. P. Taylor and the Problem with France», в Gordon Martel, ed., The Origins of the Second World War Reconsidered. 2nd ed., New York and London, 1999, pp. 75—92.

Young Robert J. France and the Origins of the Second World War. New York, 1996.

Безыменский Л. А. «Советско-германские договоры 1939 г.: новые документы и старые проблемы». Новая и новейшая история, № 3 (1998), стр. 3—26.

Волков В. К. Мюнхенский сговор и Балканские страны. Москва, 1978.

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия: политический портрет И. В. Сталина, в 2-х тт. Москва, 1989.

Чубарьян А. О. под ред., Европа между миром и войной, 1918—1939. Москва, 1992.

Майский И. М. Воспоминания советского посла. Война, 1939—1943. Москва, 1965.

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925—1945 гг. Москва, 1971.

Мальков В. Л. и др. «"Круглый стол": Вторая мировая война — истоки и причины», Вопросы истории, № 6 (Июнь 1989), стр. 3—33.

Медведев Р. А. К суду истории: генезис и последствия сталинизма. Нью-Йорк, 1974.

Невежин В. А. Синдром наступательной войны: советская пропаганда в преддверии «сталинских боев» 1939—1941 гг. Москва, 1997.

Нежинский Л. Н. под ред., Советская внешняя политика, 1917—1945 гг.: Поиски новых подходов. Москва, 1991.

Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1933—1935 гг. Москва, 1980.

Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. Москва, 1989.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. Москва, 1991.

Ржешевский О. А. под ред., 1939 год: уроки истории. Москва, 1990.

Ржешевский О. А. и Вехвилайнен О., под ред., Зимняя война, 1939—1940 гг., в 2-х тт. Москва, 1998.

Фляйшхауэр Ингебор Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии, 1938—1939 гг.. Москва, 1991.

Шейнис З. Максим Литвинов. Москва, 1990.

Шевяков А. А. Советско-румынские отношения и проблема европейской безопасности, 1932—1939 гг.. Москва, 1977.

Алфавитный указатель

Не приводится. — DS

Примечания

*

Имеется в виду резиденция английского премьер-министра на Даунинг-стрит, 10.

Content

Карлей Майкл Джабара 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны

С благодарностью

Предисловие

Предисловие к русскому изданию

Главные действующее лица драмы

Глава ПЕРВАЯ «Длинный список разочарований»

Глава ВТОРАЯ «Ваше искусство взвешено и признано ничего не стоящим»

Глава ТРЕТЬЯ «39-й год будет решающим»

Глава ЧЕТВЕРТАЯ У России есть 100 дивизий

Глава ПЯТАЯ «Эти русские еще доставят нам хлопот»

Глава ШЕСТАЯ Молотов полон подозрений

Глава СЕДЬМАЯ «Ситуация деликатная и опасная»

Глава ВОСЬМАЯ Эпилог: англо-советские отношения подобны натянутой струне

Примечания

Избранная библиография

Алфавитный указатель

Примечания