Мария Метлицкая

То, что сильнее

То, что сильнее

Ночью, она, конечно же, не спала. Впрочем, что за новость! В обычные-то дни порой с фенозепамом, а тут такие события! Просто мирового значения! К семи утра она стала чуть подремывать, а в восемь уже зазвонил будильник. Милочка еще спала.

Встала она легко, без покрякивания и медленного шарканья по комнате и до туалета, как было всегда. Почти подскочила и бодро устремилась в ванную.

Она долго умывалась, критически разглядывая себя в зеркало и, как всегда, оставаясь недовольной этим, увы, не самым веселым зрелищем, потом что-то вспомнила, суетливо бросилась на кухню, открыла морозильник, вытряхнула из пластмассовой ячейки кубик льда и стала протирать им лицо. Лед быстро таял и капал на ночнушку. Потом она снова посмотрела на себя в зеркало, и ей показалось, что кожа порозовела и стала упругой.

«Умная Зинка! – мелькнуло у нее в голове. – Надо почаще ее слушать. Что там еще она говорила? Лед, потом тертую картошку под глаза, а уж потом крем».

Тереть картошку было неохота, да и некогда. Она выдавила из тюбика крем «Женьшеневый» и осторожно стала наносить на лицо. Зинка учила: наши кремы – лучшие. Впрочем, французские она все равно не тянула. Привычным ловким движением закрутила узел на затылке и снова, как всегда, осталась недовольна своими волосами. Это с юности – да, густые, да, седина поздняя и редкая, а вот структура волоса (фу, никогда не нравилась) – мелким, непослушным «бесом». Зинка ворчала: к твоим годам у всех уже половина от волос остается, а у тебя – полно. Подумаешь, кудряшки ей не нравятся! Ну, что поделаешь, не нравятся – всю жизнь хотелось иметь гладкие и прямые. Как у Лары. А так – ни стрижку, ни челку. Всю жизнь гладкий пучок на затылке. Сейчас уже, правда, по возрасту.

Потом она прошла на кухню, тихо прикрыла дверь – не дай бог, разбудить Милочку – и включила электрический чайник.

– Господи! Какое удобство, – в который раз удивилась она. – Три минуты всего!

Ее, человека гуманитарного, с трудом меняющего перегоревшую лампочку и с большим трудом освоившую стиральную машину-автомат, восхищали и потрясали все новости технического прогресса: телефон без шнура, который вечно перетирался; печь СВЧ – и разморозить, и разогреть; тостер, электромясорубка – ни усилий, ни трудов. А уж мобильник она считала просто вершиной гениальности человеческой мысли. И даже при их весьма скромных доходах копилось и откладывалось на новые чудеса техники.

Сначала купили мобильник Милочке – самый дешевый, естественно, корейский, а спустя месяц – и ей, Анне Брониславовне. Теперь, даже когда она выходила ненадолго, в сберкассу или в магазин, они с Милочкой обязательно созванивались, буквально два слова:

– Ты как? Все нормально?

И услышав в ответ дочкино: «Все о’кей!», Анна Брониславовна улыбалась, вздыхала, отключала кнопочку и убирала телефон в сумку.

Она выпила кофе с кусочком сыра – очень вкусно, несмотря на нервное состояние. Посмотрела на часы и пошла в комнату – одеваться.

Наряд свой, скромный, но из выходных, она приготовила еще с вечера: темно-синяя юбка-джерси и голубая из искусственного шелка турецкая блузка – нарядная с большим воротником, пробитым дырочками узором, и украшенная крупными, под перламутр, пуговицами.

В уши вдела свои единственные сережки – маленькие, в лапках, бриллиантовые «розочки», память о маме. Подушилась духами с нежным названием «Анаис-Анаис» – подарок Милочкин ко дню рождения. И нанесла последний штрих: бледно-розовую перламутровую помаду – цвет, которому она не изменяла всю жизнь.

– Что ж, – оглядела она себя. – Вполне приличная дама глубоко за шестьдесят. Даже сохранилось подобие талии – блузку, по крайней мере, можно еще заправить в юбку.

Потом, что-то вспомнив, она всполошенно влетела на кухню. Проверила бульон на окне – все в порядке, яркий, янтарный, пена снята вовремя, много моркови – отсюда и цвет. Подняла полотенце – на доске лежала длинная, как полено, немного кособокая кулебяка с капустой. Приподняла крышку старой, чугунной, еще бабушкиной утятницы. Там, ожидая своего часа, лежала говядина с черносливом. Все нормально.

Она устало плюхнулась на табуретку.

– Господи, дура какая! А что могло с этим за ночь случиться? Мышей в доме, слава богу, нет. Все нервы, нервы.

На кухню, зевая, вышла Милочка.

– Ты уже, мамуль? – удивилась она. – Рано же еще!

– Нормально, в самый раз. Подожду во дворе. Там спокойнее.

Милочка опять широко зевнула и кивнула. Анна Брониславовна поднялась с табуретки и строго сказала дочери:

– Мила! За тобой – пылесос и пыль! Ты помнишь, надеюсь.

Милочка кивнула и махнула рукой.

– К двенадцати часам, Мила, к двенадцати должен быть полный, просто наиполнейший порядок!

Милой она называла дочь редко, подчеркивая тем самым торжественность и важность момента.

Милочка бросила свое вечное «ага» и исчезла в ванной.

– И себя в порядок! Слышишь? – крикнула Анна Брониславовна дочери.

В прихожей она надела дутое корейское пальто – вполне приличное, хоть и с рынка. И снова порадовалась ранней весне. А если бы стояли морозы? Тогда бы пришлось пойти в старой, выношенной донельзя, ненавистной и тяжеленной мутоновой шубе. И в «гнезде» на голове – песцовой, пожелтевшей от времени шапке.

«Сапожки не надену, ну их, хотя есть вероятность, что промочу ноги. Но разве об этом сейчас речь?»

Она села на маленький пуфик в прихожей и, кряхтя, засунула ноги в туфли – еще вполне приличные, правда, не по погоде.

«Точно промокну!» – вздохнула она.

Шарф на голову тоже надевать не стала.

«Что я, старуха, в конце концов? – бодрилась Анна Брониславовна. – Дай бог, пронесет, а нет – так пошмыгаю носом пару дней».

– Я ушла! – крикнула она Милочке.

Дочь вышла в коридор.

– Ни пуха, ни пуха! И не волнуйся ты там! Все будет хорошо. В конце концов, он же прожил здесь основную часть своей жизни, – утешила она мать.

Анна Брониславовна кивнула и тяжело вздохнула.

В дверь раздался длинный звонок. На пороге стоял Генка, сын соседки Зины.

– Ну че, тетя Ань? Помчались?

Анна Брониславовна кивнула.

– Аккуратнее там! – бросила вдогонку Милочка. – Телефон взяла?

– Да-да, – ответила мать.

Пока они ждали лифт, из соседней квартиры выглянула соседка Зина, Генина мать.

– Двинулись? – спросила она. – С богом!

Анна Брониславовна ей сухо кивнула. Вообще говоря, на Зину она была обижена. В первый раз обратилась с просьбой, да и просьба невелика – отвезти в Шереметьево, встретить дорогого гостя, а у Зинки аж лицо набок свернулось.

– Ой, Ань, такие пробки, ездить невозможно, да и потом, сама знаешь, как с этими уродами связываться? – Это она про своих сыновей.

Анна Брониславовна от негодования вспыхнула и пошла пятнами. Боже мой, сколько она этой Зинке помогала! У той пять лет свекровь парализованная лежала. Зина работала сутками, а она, Анна Брониславовна, бабку три раза в день кормила, судно выносила – у нее были ключи от квартиры, забегала по пятнадцать раз в день. И поминки все сделала – и блины, и салаты. Зина ей тогда руки целовала: «Аня, да я без тебя бы!..» А тут раз в жизни обратилась – и козья морда. Вот она, простота. Та, что хуже воровства. Анна Брониславовна поджала губы, развернулась и ушла к себе.

Вечером Зинка, конечно же, прибежала. Принесла кусок яблочной шарлотки и банку протертой малины – в знак примирения. Чувствовала свою вину. Не извинилась, где ей, а все приговаривала:

– Ань, ну ты чего, ты меня не так поняла! Чего обижаться-то, потом мои балбесы не твоя Милочка, сама знаешь. Отвезет Генка, куда денется, отвезет, ясное дело.

Что дуться, когда и вправду деваться некуда? Такси в аэропорт стоит бешеных денег, а обратно и говорить нечего – видела по телевизору их, таксистскую мафию, там, на месте. Пенсии не хватит.

В машине Генка громко включил радио «Шансон». Анна Брониславовна покачала головой и скривила губы:

– Ну и пошлость!

А Генка радостно подпевал. Потом решил пообщаться:

– Ну, чего там, теть Ань, полюбовника своего едете встречать? Друга, так сказать, детства?

Анна Брониславовна покраснела.

– Балбес ты, Генка, это муж моей подружки покойной, соседки по старой квартире. Десять лет вместе прожили. А ты глупости свои несешь.

Генка не обиделся, а понятливо покачал круглой стриженой башкой.

– А откуда он летит, из Америки, что ли? Еврейчик, стало быть?

Анна Брониславовна наморщилась от этого вроде бы безобидного, но почему-то неприятного и унизительного «еврейчик» и спокойно и строго сказала:

– Да, Гена, он еврей, как ты изволил выразиться. И уехал он в Америку от таких, как ты. Имеет право. От всего этого ужаса подальше. – Она кивнула головой на город, мелькавший в окне машины. – А жена у него была русская. Так что дети, считай, тоже получаются русские. И осуждать никого мы не имеем права. Во-первых, прошли те времена, а во-вторых, если бы у всех была возможность уехать, то думаю, что осталось бы здесь народу процентов десять или от силы двадцать.

После такой пламенной речи Анна Брониславовна покраснела, замолчала и отвернулась к окну.

– Да ладно, теть Ань, – миролюбиво сказал Генка. – Это вы верно сказали: я бы тоже свалил за бугор. Только кому я там нужен, простой водила, там таких, как я, тучи. А насчет еврейчика вы зря обиделись: говорят же «хохлушка», «армяшка»… Это я так, без злобы. Умный народ, между прочим. Этого не отнять. – И, помолчав, добавил жестко: – Все под себя подмяли, умники: и телевидение, и заводы, и недра наши.

Генка замолчал и прикурил сигарету.

– А пить надо меньше. И завидовать, – откликнулась Анна Брониславовна. И испуганно замолчала. «Господи, куда меня несет, с кем в дебаты вступила, дура старая! Выкинет меня сейчас в городе Химки, и буду стоять в туфлях по колено в луже тут до вечера».

Оставшуюся дорогу ехали молча. Анна Брониславовна пыталась завязать разговор про личную жизнь и про работу, но Генка был уже не в настроении и отвечал односложно. «Ну и черт с тобой!» – подумала она и переключилась на собственные мысли и воспоминания, а их было предостаточно – просто море разливанное.

Мимо проплывала заброшенная окраина Москвы – по-мартовски неопрятная, с мрачными серыми пятиэтажками и нелепыми вкраплениями огромных нарядных и ярких новостроек, оказавшихся здесь как бы случайно и не к месту. Зарядил косой и мелкий дождик, а Анна Брониславовна вспомнила свою жизнь. Жизнь, которую она никогда, ни разу не посчитала несложившейся или несчастливой. Потому что в ее жизни была любовь, та единственная, которую она, Анна Брониславовна, осторожно и трепетно пронесла через всю жизнь, не желая размениваться ни на что другое – ни-ни. Даже на легкую интрижку или флирт. В общем, она была из тех, кто носится с любовью глупо и нелепо, как с писаной торбой, и к тому же считают ее благом и подарком судьбы. Вдобавок ко всему у нее был ребенок от любимого. Не это ли счастье?

В конце пятидесятых мать ее, Елизавета Осиповна, получила большую и светлую комнату в центре, на Петровских линиях, взамен маленькой семиметровой в бараке без удобств на Преображенке. Комнату эту выделили ей как вдове, после ужасной и нелепой смерти мужа на производстве. В пятьдесят третьем ему, прошедшему всю войну до Праги с одним пустяковым ранением, в цехе затянуло руку в какой-то станок, намотало до локтя, и скончался он от потери крови.

Старшего сына Елизаветы Осиповны, Анютиного брата Германа, направили в командировку в Иран врачом в военный госпиталь сразу же после института, так как на пятом курсе он успел жениться и даже родить дочку. Жену его, красавицу Алевтину, Анюта побаивалась – та очень была холодна и сурова. Да что там Анюта, перед Алевтиной сильно робела и тихая свекровь.

Из Тегерана (а жизнь там при Пехлеви была вполне неплохая) Герман с оказией передавал матери разноцветные нейлоновые кофточки и легкие отрезы – разбиралось это все мгновенно по знакомым. На это в основном и жили и даже изредка шиковали, баловали себя и черной икрой, и балыком, и ананасами из «сорокового» гастронома. Елизавета Осиповна тогда еще работала в бухгалтерии при роно, но зарплата у нее была крошечная. Позже, правда, она выхлопотала пенсию за отца – называлось это «потеря кормильца», но платили ее только до совершеннолетия Анюты.

В пятьдесят девятом Герман с семьей вернулись из Тегерана. Полгода жили все вместе в комнате на Петровке, и это был, конечно, сумасшедший дом. Елизавета Осиповна сбивалась с ног, чтобы угодить капризной невестке, сын приходил с работы раздраженный, их дочка Светочка была ребенком капризным и не в меру плаксивым. А Алевтина вспоминала свою заграничную жизнь – и платья с декольте, и приемы в посольстве, и дворцы, и магазины. Анюта рассматривала фотографии, где Алевтина и вправду была сказочно хороша – тонкая талия, голые плечи, узкий лиф платья и широкая пышная юбка из переливчатой ткани.

В подарок Анюта получила розовую шерстяную «двойку» с золотыми пуговицами и тоненькое колечко с ярко-синей бирюзой. В комнате стояли до потолка плотно перевязанные коробки с привезенным добром. Алевтина их не открывала. На коммунальную кухню выходила в шелковом, до пят, халате, расшитом райскими птицами. Варила кофе и всех учила хорошим манерам. Родом она была из Нижнего Тагила, из семьи уборщицы и экскаваторщика. Соседи ее не любили и называли «мадам».

Через полгода ад для Елизаветы Осиповны и Анюты закончился – Герман купил кооператив. Коробки с таинственным заморским добром были увезены на маленьком грузовичке с открытым верхом. Уезжая, Алевтина бросила свекрови фразу: «Перетерпели друг друга, слава богу, хоть не подрались». Видимо, этот несостоявшийся финал был для нее откровением. А Елизавета Осиповна и Анюта вздохнули наконец свободно.

Герман заезжал раз в месяц, привозил матери какие-то деньги, которые она брать не хотела, плакала, и каждый раз все это заканчивалось скандалом.

– Жалко мне его очень, – говорила мать, вздыхая и вытирая слезы ладонью.

– Жалко? – не понимала Анюта. – За что Геру жалеть? Молод, хорош собой, пишет кандидатскую, отдельная квартира.

Мать смотрела нее укоризненно и качала головой.

– А Алевтина? – говорила она непонятливой дочке.

И дочка вслед ей тоже тяжело вздыхала.

Училась Анюта в школе почти на «отлично» – только с трудом давалась ненавистная химия. Была девочкой тихой, спокойной, могла часами читать, забравшись с ногами на вытертый черный кожаный диван с высоким и неудобным изголовьем. Внешне была довольно хорошенькая – живые темные, почти черные, глаза, забавный вздернутый нос, бровки домиком, кудрявые волосы заплетены в толстую, весомую косу. Была полновата, в школе имела прозвище Калорийка – по названию румяной булочки с изюмом. Из-за этого здорово переживала, но отказать себе в сладком не могла.

В их коммунальной квартире жило несколько семей. Люди были разные – и плохие, и хорошие, и жадные, и хлебосольные, и злые, и доброжелатели. Но грубых ссор и громких скандалов все же не было – так, по мелочи: кто-то на кого-то обидится, кто-то кому-то позавидует, кто-то кого-то осудит. Обычная человеческая жизнь. Но все равно, на дни рождения, Первомай и ноябрьские накрывались столы и ходили друг к другу в гости. На дни рождения пекли пироги и торты виновнику торжества, обносили ими соседей, а виновник выставлял бутылку и немудреную закуску на кухонном столе.

Подростков было трое. Прежде всего, собственно, Аннушка Ковальчук четырнадцати лет. Она и ее мать Елизавета Осиповна жили в квадратной восемнадцатиметровой комнате с большим окном-фонарем и гранитным метровым подоконником, служившим им обеденным столом, и тяжелой, бронзовой старинной люстрой, которая осталась от прежних хозяев и казалась в их царстве скромности и почти бедности слегка неуместной.

В соседней комнате жила семья Горловых – Галина Борисовна, женщина неприятная, сухая, вредная и склочная; ее муж, майор-отставник Георгий Романович, так и не дослужившийся до более высокого звания, что явно мешало его супруге жить на белом свете, и их сын Вадим шестнадцати лет – высокий, ладный и статный красавец, уже в те годы обещавший разбить не одно женское сердце.

И еще была Лара. Лара прекрасная. Лара великолепная. Лара дивная и чудесная. Лара бесподобная и восхитительная. В общем, божественная Лара. И в этом была абсолютно уверена ее соседка, Аннушка Ковальчук. Ларе Стрекалиной было шестнадцать лет, казалось бы, самое начало расцвета после унылого и тоскливого прозябания – словом, возраст, когда гадкий утенок в мановение ока, в один день, превращается в прекрасного белого лебедя. Метаморфозы и игра природы – сколько серых и неприметных девиц переживали подобное! Но здесь был другой случай. Сказочные и внезапные превращения Лару не коснулись, так как прекрасной она была всегда. Ее богатая природа не испросила для себя передышки в три-четыре года, когда даже самый хорошенький ребенок непременно дурнеет.

Итак, Лара Стрекалина. Слишком высокая для девицы тех лет, но опять природа была щедра и милостива – никакой голенастости, угловатости, неловкости и сутулости. Сплошное изящество. Фигура не подростка, а зрелой женщины – бедра, грудь, талия. Стройные, плотные ноги. Дивные волосы – редкий натуральный цвет. То, что называется «пепельная блондинка». Самому злому, самому коварному языку зацепиться не за что: прямой нос, чудесный, яркий рот, громадные серые глаза, широкие, длинные, к вискам, темные брови. И ко всему этому великолепию – легкий, безудержный и веселый нрав. Лара не шла – она летала. Лара не говорила – она пела. А как она смеялась! Хрустальный перезвон. Была мила со всеми без исключения, ни про кого и никогда не говорила плохо.

Жила она в комнате, выходившей на черную лестницу. С одной стороны, бывшая комната прислуги, темная, сырая лестница, туалет в общей квартире, но с другой – сплошные преимущества: у Стрекалиных был свой, отдельный, пусть черный, но вход. И собственный крохотный, двухметровый коридорчик, из которого они соорудили малюсенькую проходную кухню-буфет с плиткой и раковиной, так что общей кухни, основного рассадника сплетен и дрязг, они как бы и не касались.

Жила Лара с отцом, ведущим инженером крупного авиационного КБ, человеком суровым и молчаливым, прощавшим любимице дочери и капризы, и баловство. На хозяйстве была старая няня Глафира, маленькая, горбатенькая, с мелко трясущимися руками и головой, всегда в застиранной темной косынке. Глафира и стирала, и готовила, и прибирала, и ходила в магазин – осторожно, мелкими шажками, постоянно озираясь – очень боялась машин. А вот матери у красавицы Лары не было. Вернее, конечно, в природе она была – живая и невредимая. Только жила мать с молодым мужем, морским офицером в городе Одессе. И к дочери, оставленной ею в двухлетнем возрасте, не желала иметь ни малейшего отношения. С двух лет Лару растила старая няня Глафира.

Отец, по природе немногословный и жесткий, после предательства любимой красавицы жены еще больше посуровел и замкнулся. Из дома навсегда исчезли веселые гости и даже ближайшие родственники. Дочь свою он, конечно же, обожал. Только иногда, когда смотрел на нее, уже подросшую, такую прелестную и так похожую на свою коварную красавицу мать, у него начинало ныть сердце, а из груди готов был вырваться тяжелый громкий стон, который он с трудом сдерживал. О дальнейшем устройстве своей судьбы он не подумал ни разу. Привести в дом мачеху? Упаси бог! Даже родная мать оказалась кукушкой. Рисковать душевным спокойствием Лары? Подвергать ее новым, неизвестным испытаниям? Никогда! Дома, слава богу, благодаря верной Глаше все было в полном порядке, а женщин он будет бояться уже всегда – слишком сильным было едва пережитое им предательство.

Старые соседи, еще видевшие Ларину мать, говорили, что она, Лара, точная ее копия – та же красота, легкая походка, звонкий смех, легкий нрав. Та тоже была веселая и разлюбезная, а вон что змея, прости господи, выкинула – дите малолетнее бросила. Жалели, конечно, и отца, мгновенно постаревшего и потускневшего, и старую горбатую Глафиру, тянувшую на себе весь дом, и ребенка. Ну при чем тут дите? Ведь ни разу за все годы не приехала, стерва этакая! Правда терли все это в первые годы, а потом, как водится, забыли. И разговоры со временем поутихли, всплывали изредка, и то по случаю.

Лучезарную Лару-подростка, казалось бы, вся эта семейная трагедия и вовсе не коснулась, а так, прошла по касательной, мимоходом. Иногда, впрочем, накатывала на девочку мимолетная грусть от мысли, что у нее все не так, как у других. Но жизнь это явно не омрачало.

В школе Лара училась неровно – то пятерки сплошняком, по всем предметам без исключения, то вдруг двойки – и опять по всем предметам, даже самым любимым, например литературе и истории. Что говорит все же о том, что не все было гладко и слаженно в неустойчивой детской душе. Отец за это не ругал – так, мягко журил: «Тебе жить. С чего начнешь свою жизнь, так она и потечет». А в душе, конечно, тревога, такая тревога – все совпало: и Ларины красота, и прелесть, и легковесность. А гены? Уж очень много общего у нее с матерью. Как бы чего не вышло?

С Аннушкой Лера не дружила, а так, общалась по-соседски, два года разницы в этом возрасте – пропасть. Да и Аннушка хоть и славная девчушка, но такой еще ребенок – бантики, гольфы, на уме одна учеба. А она, Лара, естественно, уже в полной мере осознала свою женскую привлекательность. Еще бы! Чего стоили взгляды мужчин-прохожих – самого разного возраста.

Лара уже красила густой, как вакса, тушью «Ленинградская» свои и без того длинные и тяжелые ресницы, предварительно изрядно поплевав в картонную узкую коробочку. Носила капроновые чулки-сетку производства ГДР. Эти чулки не «ехали», а останавливались крохотной дырочкой, которую можно было зашить такой же жесткой, блестящей капроновой ниткой. В десятом классе проколола уши – правда, перед школой серьги снимала.

Аннушка смотрела на нее глазами, полными любви и восхищения, и все норовила пройти мимо низкой, обитой жестью двери, которая вела из квартиры на черную лестницу. Вдруг появится Лара. Иногда (впрочем, редко, под настроение) Лара спрашивала соседку:

– Анюта, ты свободна, можешь зайти?

Бог мой, она еще спрашивает! Аннушка вскакивала из-за стола с учебниками и тетрадками, обязательно роняла что-то на пол, по дороге к двери непременно сносила стул или табуретку и с пылающими от волнения щеками представала перед своим кумиром. Лара смеялась, трепала ее по щеке и заговорщицки подначивала, кивая на дверь. Это означало, что Лара собралась тайно покурить на черной лестнице и ей нужна была компания. На десять-пятнадцать минут, на одну сигарету – дальше соседка ей была ни к чему.

С захолонутым сердцем Аннушка накидывала плащик – на лестнице было сыро – и бросалась вслед за Ларой. Они спускались на два лестничных пролета (не дай бог, увидит вездесущая Глаша), и там, на холодном цементном, заплеванном полу, кутаясь в старый плащик, Аннушка с жадностью ловила каждое Ларино слово. В основном это был обыкновенный короткий треп обо всем. Вскользь о школе (боже, как надоело), о тряпках, о помаде (польская – самая лучшая на свете, а как пахнет!), что-то про соседей – в общем, ничего значительного.

Но однажды десятиклассница Лара поделилась с восьмиклассницей Аннушкой двумя сокровенными тайнами. Первая из них была про то, что поступать Лара хочет только в театральный. Эта тайна Аннушку совсем не удивила. А куда еще, господи, с такой-то красотой, как не в актрисы? А вот вторая тайна была действительно тайной. Тайной с большой буквы. Лара призналась соседке, что уже два года влюблена по уши в соседа Вадима Горлова. И что тот, ну, вроде бы, тьфу-тьфу, не сглазить, отвечает ей взаимностью.

– Но ты же знаешь его мамашу! – прошептала Лара и сделала страшные глаза.

Никогда и ни за что его мать не смирится с их отношениями. Потому что, во-первых, Вадиму нужно поступить в МГИМО, а это будь здоров как непросто, но ее блестящий сын достоин только карьеры дипломата. А во-вторых, в семье Лары плохой анамнез. Это про Ларину кукушку-мать. В общем, Ларина генетика Галину Борисовну никак не устраивала. А когда она узнает про театральный, то вообще от злобы подавится. Разве у дипломата может быть жена-актрисулька? В общем, поведала Лара, все это – страшная тайна, не дай бог, узнает кто-нибудь из соседей и дойдет до Горлихи.

– Ты меня поняла? – с напором спросила Аннушку Лара.

Ошарашенная и событиями, и доверенной ей взрослой тайной, Аннушка, еще совсем ребенок, растерялась, испугалась и тихо заметила:

– Что ты, что ты, Лара, на куски будут резать – ничего не расскажу.

Лара бросила бычок в старую консервную банку и рассмеялась:

– Ну, резать тебя никто не будет, ты мне поверь. А помочь поможешь? – Она опять перешла на шепот.

Аннушка, конечно, кивнула.

Помощь заключалась вот в чем. Общей кухней, где собирались все жильцы, Лара, как известно, не пользовалась, сталкиваться у коммунального туалета влюбленным было неловко. И Аннушка стала почтовым голубем. Лара писала любимому записки, сворачивала их в узкие полоски, Аннушка караулила Вадима либо в коридоре, либо на кухне – и, страшно поначалу смущаясь, быстро засовывала их в вяловатую Вадимову руку. Потом они отработали систему до автоматизма. К семи вечера Аннушка стояла под дверью на «черную» лестницу, дверь приоткрывалась, и Лара передавала уже не записки, а довольно внушительные письма. Вадим выходил в коридор, где в полутьме (вечно горела одна-две лампочки вместо положенных пяти) Аннушка ему быстро отдавала письмо. Вадим шел в уборную, где спокойно читал послание и коротко отвечал, а она томилась в коридоре, ожидая ответа. Он молча выходил из уборной, шел мимо Аннушки и, не глядя, опускал записку в карман ее халата.

Через щелку Аннушка передавала короткое послание подруге. Иногда на кухню или в ванную выходила вредная Горлиха, недовольно оглядывала Аннушку и шипела:

– Что ты все у туалета ошиваешься? Понос тебя пробрал, что ли? Шла бы лучше уроки учить.

Аннушка бледнела, краснела и ничего не отвечала. Все знали, какой у Горлихи язык. Взрослый человек не сладит. Девочка убегала к себе в комнату и думала: «Права Лара, тысячу раз права: никогда это ведьма не позволит им быть вместе. Как она вещала на днях на кухне: «В МГИМО такие невесты, с такой родословной!» Где уж бедной Ларе тягаться с ее семейной историей».

Меж тем наступил июль, и начались школьные экзамены. У Аннушки – переходные в девятый класс, а у Вадима и Лары – выпускные. После экзаменов Елизавета Осиповна отвезла дочь на дачу к подруге в Зеленоградскую – надо побыть на воздухе, отдохнуть, прийти в себя. Аннушка сопротивлялась, но мать была непреклонна.

Себя Аннушка ощущала почти предательницей – как они там без меня, кто поможет бедным влюбленным? Горлиха совсем озверела, провожает сына до уборной, как чует, пасет беспрестанно – как же, впереди экзамены в такой престижный вуз! Выводит его перед сном, как собачку, полчаса воздухом подышать. И все приговаривает: «Ты мне потом спасибо скажешь, когда будешь жить как человек».

Вадим ходил бледный, осунувшийся, чувствовал свою ответственность перед матерью.

А Лара в июле легко прошла все три тура в театральный и поступила с первого раза. Небывалая история! В театральный, да сразу! Правда, председатель приемной комиссии, патриарх и мэтр театрального мира, сказал ей тогда:

– Гордиться талантом тебе особенно не приходится, скажи спасибо родителям за такую роскошную фактуру. В этом году недобор героинь.

Да какая, впрочем, разница, кто и что там сказал! Главное, сбылась мечта, казалось бы, неправдоподобная и неосуществимая. Будет она еще заморачиваться над чьими-то словами!

После экзаменов отец отправил Лару на море в Ригу к двоюродной тетке.

Быстро прошло сумбурное, полное впечатлений лето. И к концу августа все съехались. Вадим тоже поступил – правда, переживали Горловы страшно: конкурс огромный, средний бал высок. У Вадика все на грани, только-только чтобы пройти – а вдруг какого-то блатного пропихнут? Горлиха извелась, похудела и даже пару раз «стреляла» у Лариного отца сигарету, так, в себя прийти.

В сентябре начались занятия. Горловы купили сыну костюм – доставали через десятые руки – чешский, темно-серый. К нему светлых сорочек пять штук плюс три галстука. И за бешеные деньги купили у спекулянтов портфель-«дипломат». Самый писк тех лет. Отдохнувшая и посвежевшая Аннушка опять стала нарочным – и все понеслось, как прежде. Только Вадим стал еще строже, серьезней, а Лара еще больше расцвела. Хотя, казалось бы, куда же больше? И так глазам больно глядеть на такую красоту. А как ей шел легкий прибалтийский загар и выгоревшие слегка на неярком балтийском солнце волосы!

Елизавета Осиповна теперь часто отсутствовала – помогала сыну по хозяйству и сидела с внучкой. Алевтина работать не пошла – к чему ломаться?

Аннушка решила, что уже пора серьезно готовиться в институт, все-таки девятый, предпоследний, класс. Мать оставляла ей обед – суп, второе – на несколько дней. Анюта корпела над учебниками. Поступать решила в педагогический, свято веря, что нет на свете профессии гуманнее и нужнее.

Как-то вечером в дверь ее комнаты постучала Лара.

– Ох, Анька, счастливая ты – полная свобода. А за мной Глаша шпионит, не дай бог. Даже месячные мои отслеживает – числа знает лучше, чем я.

Лара рассмеялась, а у Аннушки запылали щеки.

– Слушай, Анюта, у меня к тебе дело на сто миллионов. Может, выйдем, курнем?

– Кури здесь, – милостиво, по-хозяйски разрешила Аннушка и поставила перед Ларой тяжелую серую мраморную пепельницу. Мама приедет послезавтра, все успею проветрить.

Лара залезла с ногами на диван, заправила за уши волосы, глубоко вздохнула и затянулась сигаретой.

– Анька, мне неловко, конечно, но ты, и только ты, мне можешь помочь в этом важном деле.

Лара замолчала и опять сделала глубокую затяжку.

– Ну, в общем, что я все вокруг да около? Ты же свой человек, подруга!

При слове «подруга» у Аннушки забилось сердце.

– В общем, уступи нам с Вадькой комнату на пару часов.

Выдавив эти слова, Лара побледнела и испуганно посмотрела на Аннушку. Аннушка молчала, пытаясь переварить сказанное.

– Ну, что молчишь? Ты же знаешь нашу ситуацию – не приведи господи. У меня – Глаша, у него – мамаша его безумная, глаз с него не спускает, расписание лекций переписала. Просто Кабаниха какая-то. А здесь мы что-нибудь придумаем. Ну ездит же она к сестре и портнихе, эта чертова Горлиха! А тебе мы билеты в кино возьмем. А, Ань? Ну войди в положение! – почти просила Лара.

Ошарашенная Аннушка молчала. Конечно, предложение казалось ей неприличным и, несомненно, пошлым. Но на кону стояла дружба с ее кумиром, почти идолом. Да и потом, взрослые люди доверяли ей, ей одной, свою самую сокровенную тайну. Мало этого, еще просили о помощи. И от нее теперь зависело их счастье и удача. Господи! Какая ответственность! В голове, правда, промелькнула мысль о маме – боже, если бы только она узнала, на что готова пойти ее благоразумная дочь! Но мама же не узнает. А значит, не осудит.

Лара молчала и тревожно смотрела на соседку.

– Ну! – нетерпеливо спросила она.

Аннушка кивнула:

– Ну, конечно, раз так надо. Конечно. Я согласна. – И повторила Ларину фразу: – Мы же подруги!

– Вот именно! Подруги! – радостно подхватила Лара и вскочила с дивана, опрокинув мраморную пепельницу.

– Ты умница, Анька! Ты теперь моя самая близкая подруга, самый главный человек! С тобой можно иметь дело! Я тебе доверяю, – важно добавила Лара. Будто не было для Аннушки ничего важнее этого доверия.

Договорились на следующий день – чего тянуть? Вадик уйдет с последней лекции, а у Лары вообще две первые пары. А Горлиха с утра собиралась к сестре в Лосинку. Там она просидит часов до трех – это к гадалке не ходи. Ключ Аннушка оставит под ковриком у двери, а сама пойдет в кино или просто прогуляется по улицам – на улице стояли последние яркие дни теплого бабьего лета. Так и повелось: как только совпадали отъезды Елизаветы Осиповны и мамаши Горловой, Аннушка оставляла ключи под ковриком. Поначалу ее терзало то, что она обманывает мать, но со временем Аннушка поняла, что все сходит гладко и Елизавета Осиповна ни о чем не догадывается, и совесть ее успокоилась. Более того, девочка была горда собой – и своей смелостью, и решительностью, и отзывчивостью, и умением дружить.

Меж тем летели, мелькали дни, недели и месяцы. Как ни странно, но роман Лары и Вадима никто не замечал, а ведь события происходили на глазах практически у всей квартиры, и даже бдительные Глаша и Горлиха оставались в счастливом неведении.

Конечно, у Лары появилась бесконечная череда поклонников – телефон обрывали. Соседи злились, а Лара миролюбиво говорила:

– Ну, не зовите вы меня к телефону, мне на все это начхать.

Смеясь, рассказывала Аннушке, как на улице останавливаются машины, если она, Лара, идет по кромке тротуара, как из вагона метро вслед за ней выскакивают обалдевшие особи мужского пола, как преподаватель по искусству речи посылает ей томные взгляды и недвусмысленные записки, кавказские мужчины на рынке бегут за ней следом, пытаясь всунуть ей то гранаты, то букет гвоздик.

– А мне, Анюта, – горячо шептала Лара, – никто не нужен, ну никто, веришь? Только он. – Лара кивала на дверь и делала огромные глаза.

– Знаешь, как у нас с ним?

Аннушка мотала головой.

– Ах, если бы ты знала! – глубоко вздыхала Лара.

Конечно, она видела, что Аннушка страдает, и, как могла, пыталась загладить неловкость: то принесет пачку дефицитных колготок, то маленький флакончик духов «Белая сирень», то купит в кулинарии обожаемые ею безе и при этом ободрит подругу словом:

– Без тебя мы бы пропали, засохла бы наша любовь, ты наш ангел-хранитель.

И тут Аннушку немного отпускало. Конечно, нести бремя обожания и тайны непросто, но ведь за правое дело же, за святое – за любовь. И бедная наперсница, повздыхав, засыпала тревожным и беспокойным сном.

Тем временем у Лары появился постоянный и неустанный поклонник. Вот уж у кого было терпение! Жил он в доме по соседству, и звали его Левушка. Был он мал ростом, тщедушен и красив томной и хрупкой немужской красотой – темные, мягкой волной, с ранними залысинами на лбу волосы, тонкий нос, печальный рот и огромные, невыразимо грустные глаза. Был он вечно в меланхолии, понурый, сумрачный, сокрушенный, но и упорный и настойчивый одновременно. Боялся до дрожи суровой Глаши и звонил в дверь три раза – Аннушке. Та впускала его – и Левушка пристраивался либо на большом, обитом медью сундуке соседки Капустиной, стоявшем в коридоре, либо проходил на кухню и, сидя на Анютиной табуретке, часами ждал Лару, печально глядя в одну точку и тяжело вздыхая.

Появлялась Лара, стремительная, как стрела, веселая, оживленная – как всегда. При виде Левушки она вздыхала, принимала из его рук дежурный букет и на его «минор» говорила строго и укоризненно:

– Лев! Ты – Лев. И это надо помнить всегда.

А потом разражалась легким и веселым хохотом.

– Ну, давно сидим? – интересовалась Лара, небрежно засовывая в молочную бутылку Левушкины гвоздики. Иногда со вздохом выпроваживала его бесцеремонно, а если была в хорошем расположении духа, то стучалась в Анютину дверь:

– Аннушка! Мы к тебе пить чай!

Аннушка влюбилась в Левушку с первого взгляда, отчаянно и безнадежно, с той силой, какая бывает только в первый раз у девицы шестнадцати лет.

Конечно же, она проворно бежала на кухню и ставила на плиту желтый эмалированный чайник, стелила на стол шелковую, с вышивкой нарядную скатерть – ох, если бы видела мама! Доставала лучшие, «гостевые», как говорила мама, кобальтовые чашки с позолотой (бабушкино наследство), вынимала ложечки. Раскладывала по «кружевным» тонким розеткам вишневое варенье. И… сидела молча, пунцовая, взволнованная, и ловила каждое Левушкино слово. За столом он слегка оживлялся, пытался увлечь Лару беседой, рассказывая ей то про новую, увлекательную книжку, то про театральную премьеру, то свежий анекдот. Лару хватало примерно на сорок минут. Потом она поднималась из-за стола и говорила низким поставленным голосом:

– Покидаю вас, дети мои! Будьте послушны и смиренны!

А потом громко смеялась и, обернувшись у двери, бросала:

– Ну-ну! Только без глупостей! – и исчезала.

Аннушка опять мучительно краснела, а Левушка, страдая, кривил рот, нервно ломал тонкие пальцы и закручивал худые ноги в узел. С уходом Лары наступало тягостное молчание. Анюта робела, тихо спрашивала, не хочет ли он еще чаю. Он отрицательно качал головой, сидел в задумчивости еще минут двадцать и, так же молча кивая гостеприимной хозяйке, удалялся восвояси.

– Байрон, мой Байрон, – шептала Анюта. – Как он красив! А умен! Интеллигентен! Глупая Лара! Разве можно сравнить его с жестким, жлобоватым Вадимом! Ведь даже на день рождения Лары и на Восьмое марта он ей не подарил ни единого цветочка. И это все отговорки, что это оттого, чтобы, не дай бог, никто не догадался. Можно было придумать уже что-нибудь – и корзину под дверью, и букет на столе – и, в конце концов, передать его через Аннушку – было бы желание и чуть-чуть фантазии! А бедный Левушка, нищий студент, живущий со старенькой бабушкой, никогда, ну, ни разу не пришел без цветов и коробочки конфет – фундука в шоколаде (любимые Ларины сладости). Как она, слепая, не видит разницы между ними? Ведь Вадима не интересует ничего, кроме карьеры, – ни книги, ни театры, ни выставки. Бедная Лара! Совсем потеряла свою распрекрасную и бедовую голову.

К весне стала чаще бывать дома Елизавета Осиповна – все же дочка готовится к поступлению, такое ответственное время, хотя, положа руку на сердце, за Аннушку она была вполне спокойна. А вот за сына болело сердце: видела она, как несладко живется ему с этой хабалкой Алевтиной, как той вечно мало денег, как устраивает она ему скандалы, что вытерлась котиковая шуба (господи, сама Елизавета Осиповна шестнадцатый год носила старую цигейку!). Да и внучка Светланочка пошла в мать – и капризная, и ленивая, и вечно губы поджатые – всем недовольна. Ох, несладко живется ее мальчику, ох, несладко!

В связи с приездом Елизаветы Осиповны свидания Лары и Вадима стали редки. Кроме того, Аннушка часто видела, что у Лары глаза на мокром месте и не так уже она стала весела и беспечна, как прежде. Иногда вечерами, когда она звала Аннушку на темную лестницу покурить, а вернее, постоять рядом, грустно говорила, что насчет дальнейших планов на совместную жизнь Вадим разговоров не ведет, а если она («А это представить, при моей-то гордости!» – всхлипывала Лара), если она заводила разговор про семью и детей, Вадим злился, замыкался и отмахивался от нее как от мухи – ни о какой женитьбе речи быть не может, пока я не закончу институт.

Лара горевала, а вместе с ней горевала и Аннушка – и о своей безответной любви, и о бедной подруге, с которой, похоже, Вадим только весело проводил время, но ни о чем серьезном не хотел думать. А Левушка все ходил, не изменяя себе, и все страдал, и часами ждал Лару – только бы увидеть, посмотреть на нее, только бы перекинуться парой слов.

Молодость, любовь – страдания, и терзания, и полный душевный раздрай.

Вадима Аннушка теперь почти ненавидела – холодный, надменный, в ее сторону не смотрит, хорошо, если молча кивнет свысока, а то и вовсе забудет, не заметит, мимо пройдет.

А тут в квартире случилось еще событие, взбудоражившее стоячее болото на пару месяцев вперед наверняка.

Как-то в мае, среди бела дня, в воскресенье раздался звонок в дверь – настойчивый, наглый, требовательный. Открыла старуха Капустина, ее комната была ближе всех к входной двери. Высыпали соседи, думая, что что-то случилось – может, почтальон, а может, и милиция пожаловала. Ничего подобного. За дверью стояла высокая, крупная дама в светлом габардиновом плаще, бархатной зеленой шляпке с искусственной розой и туфлях на высоких каблуках на полноватых, но стройных и крепких ногах. Дама была сильно и вульгарно накрашена, но даже самый злоязычный человек не смог бы не отличить ее яркую, броскую, притягивающую взгляды красоту. Дама решительно отодвинула старуху Капустину и прошла в тускло освещенный коридор. Спустя пару минут ее узнала прозорливая Горлиха.

– Явилась не запылилась? – поинтересовалась она, подбочениваясь и одергивая короткий засаленный халат.

Дама усмехнулась и громко ответила:

– Я-то не запылилась, чего не скажешь про тебя, милая.

Соседи остолбенели – так с Горлихой не осмеливался говорить никто. Горлиха от злости побагровела, задохнулась и стала глотать воздух открытым, как у рыбы, ртом. Пробираясь сквозь соседей, как сквозь строй, дама в шляпке быстро прошла на кухню – было видно, что квартира была ей хорошо знакома. На кухне она села на табуретку, сняла тонкие замшевые перчатки, открыла сумочку и достала изящный янтарный мундштук. Закинула ногу на ногу, щелкнула блестящей зажигалкой и красиво закурила длинную, с золотым ободком сигарету.

Растерянные соседи молча стояли в широком проеме кухни. Горлиха, наконец, очнулась и двинулась к своей комнате. На секунду она притормозила у своей двери, раздумывая, что ей делать. Конечно, хотелось, ох, как хотелось на кухню, где сейчас наверняка разгорается настоящая баталия, но в то же время ее сдерживало, что дома, в комнате, был муж, человек строгий и суровый, не терпящий склок и скандалов, и потерять лицо перед ним ей совершенно не хотелось. Но любопытство и женская сущность взяли верх. Горлиха все же подошла к кухонному проему и тихо встала у кого-то за широкой спиной.

Дама вскинула подбородок и тоном, не терпящим возражения, обратилась к старухе Капустиной:

– Моих позови!

Желчная Капустина смотрела на даму, как удав на кролика. А потом, вдруг мелко и покорно закивав головой, двинулась к черному ходу, к обитой жестью двери, в которую забарабанила кулаками и громко закричала:

– Глашка, Глашка, открой дверь, до тебя гости!

Дама громко вздохнула, скривила губы и недовольно произнесла:

– Господи, при чем тут эта старая дура Глафира? Тупые старухи.

А Глаша вместе с Капустиной уже входила в кухню. Увидев непрошеную гостью, Глаша заголосила в голос, по-деревенски:

– Какие черти тебя принесли, господи, явилась окаянная, ни стыда ни совести! Что, людей мучить пришла?

Глаша голосила бы еще и еще, но гостья резко и грубо ее прервала:

– Пошла прочь, дочь позови, Лариску.

От этой наглости Глаша замолчала на полуслове, негодующе всплеснув руками. Но звать Лару не пришлось – та уже стояла в кухонном проеме. Аннушка увидела, как бледная Лара отчаянно кусает губы.

Соседи обернулись. Дама встала с табуретки и, протянув руки, пошла навстречу дочери. Лара отшатнулась и страшным шепотом закричала:

– Явилась? Кто тебя звал?! Уходи отсюда немедленно, пока отец тебя не увидел! Уходи, ни видеть, ни слышать тебя не хочу!

Лара отступила еще на шаг и прижалась спиной к стенке. Женщина остановилась на полпути и тихо и растерянно произнесла:

– Что ты, Ларочка, что ты. Не надо так волноваться. Я же с добром к тебе пришла, я же твоя мать.

Тут Лара закричала во весь голос:

– С добром? А какое может быть от тебя добро? Мало ты зла нам всем принесла? Убирайся прочь, ненавижу! – кричала Лара, бледная, встревоженная, с безумными глазами и побелевшими губами.

Аннушка не на шутку испугалась и прижалась к дверному косяку. Тут вставила свои пять копеек с трудом молчавшая доселе Горлиха:

– Явилась, матерью еще себя называет, совести хватает! Хотя где ее совесть, кто-нибудь видел? – обратилась она к соседям. Тут все очнулись, пошла волна шума.

Ларисина мать подошла к Горлихе и, глядя ей прямо в глаза, зашипела:

– Не лезь в мои дела, курва старая, за майором своим следи, а то я ему напомню кое о чем, если у него память короткая.

И, не глядя на Лару, расталкивая соседей в узком коридоре, она быстрым шагом направилась к входной двери, позабыв сказать дочери покаянные или просто прощальные слова. Громко хлопнула входная дверь. Все постепенно приходили в себя и стали громко и возбужденно обсуждать произошедшее.

Про Лару никто не вспомнил. Кроме Аннушки. Она обняла подругу за плечи и повела к себе в комнату. Лару трясло как в лихорадке. Аннушка уложила ее на диван, укрыла маминым пуховым платком и села рядом, с краешку.

Лара лежала молча, с сухими глазами и смотрела в потолок.

Аннушка держала ее ледяные руки.

– Может, чаю сделать? – спросила она Лару.

Лара резко села на диване.

– А водка у тебя есть?

Аннушка вскочила и открыла дверцу буфета. Там стояла бутылка кагора, который изредка по рюмочке пила Елизавета Осиповна, и в узком стеклянном графинчике на дне плескалось немного коньяка – брат пил понемногу к обеду, приходя к ним в гости.

– Коньяк! – коротко бросила Лара.

Аннушка плеснула коньяк в чашку и протянула подруге. Лара одним глотком выпила полчашки коньяку и даже не поморщилась. Вытащила из кармана халата пачку сигарет и спички и, не спрашивая разрешения хозяйки, закурила и заговорила быстро-быстро:

– Ты поняла, что она сделала?

Аннушка замотала головой.

– Как, ты что же, ничего не поняла?

Аннушка растерянно посмотрела на нее.

– Господи, ну как ты не поняла! – упрекнула ее Лара. – Теперь всё, понимаешь, всё, конец всему, ну, как же ты не понимаешь? Если до этого всего еще была слабая надежда, что Горлиха со мной смирится, меня примет, то теперь этого не будет никогда. Ты это понимаешь?

Анюта кивнула.

– Такую невестку она не допустит ни за что. Скажет, яблоко от яблони. И будет по-своему права. А Вадим ее никогда не ослушается. Понимаешь, никогда! Он же послушный сын. Против мамаши не пойдет. Господи! Какая же она гадина! Какая гадина! Отцу жизнь сломала, у меня детство было… что говорить. И сейчас, сейчас, когда у нас с Вадимом так! Она все испортила, все перечеркнула. Теперь он не женится на мне никогда. Понимаешь, никогда! Опять эта тварь мне всю жизнь поломала.

Лара горько заплакала.

Аннушка обнимала ее, гладила, искала неловкие слова утешения и, наконец, осознала, прочувствовала весь кошмар и ужас произошедшего. От жалости к Ларе сжималось сердце.

В дверь заглянула Глаша и суровым голосом бросила Ларе:

– Ступай домой, хватит дымить.

Лара отмахнулась:

– Отстань.

Квартира кипела и обсуждала эту историю еще пару дней. Особенно старалась Горлиха. Стоя, подбоченясь, в центре кухни, она поносила нежданную гостью последними словами, а когда однажды туда зашла бледная Лара и вежливо, но твердо попросила эти разговоры прекратить, Горлиха бросила ей вслед те самые слова, которые помянула Лара: яблоко от яблони, что от этой-то ждать, когда от такой матери… Кто-то попытался вяло поспорить, но желающих связываться со вздорной бабой особенно не нашлось.

Аннушка все в подробностях рассказала матери. Та поохала, повздыхала, пожалела Лару – но у нее и от своих забот и переживаний болело сердце. Скандалы в семье сына росли в геометрической прогрессии. Алевтина все больше наглела: ей опять было мало денег, хотелось машины, новой мебели – словом, как всегда, всего было мало и все было не так. Герман днями пропадает в больнице, бьется, как рыба об лед, а этой бабе все мало. Елизавета Осиповна начала прихварывать, да и за дочку сильно переживала (как там одна), но сына было жалко больше. У Аннушки все слава богу, она умница, и суп сварит, и приберется, и от учебников головы не отрывает, а если она, Елизавета Осиповна, обед не сготовит, то сын вечером голодный останется, без горячего, без свежей рубашки на утро и без крахмального белого халата.

Летом Аннушка почти на все пятерки сдала выпускные в школе и легко поступила в педагогический. Долго выбирала факультет – колебалась между историческим и филфаком и остановилась на русском языке и литературе.

После поступления Елизавета Осиповна отправила ее на две недели к дальней родне на Азовское море. Городок был маленький, уютный, зеленый. Аннушка много плавала, загорала и даже похудела, решительно отказываясь от ватрушек и булочек, испеченных доброй троюродной тетушкой, и не забывала о Левушке – своей тайной любви.

Вернулась она в Москву в последних числах августа. На вокзале ее встречал Герман, какой-то сильно осунувшийся и похудевший.

– Что мама? – спросила взволнованная Аннушка.

– Хворает, – коротко бросил Гена.

– Что-то серьезное? – испугалась она.

– Был сердечный приступ, но сейчас уже лучше, – коротко ответил брат. А потом добавил тихо: – Я сейчас у вас живу, временно, не волнуйся. От Алевтины я ушел.

Аннушка почему-то очень смутилась и не задала брату не единого вопроса.

Дома в их комнате сильно пахло сердечными каплями, и мамина постель была разобрана. Но Елизавета Осиповна встретила дочь во всеоружии: на столе дымился Анечкин любимый борщ, в сковородке шкворчали котлеты с жареной картошкой, и на блюде, под полотенцем, лежал ее любимый сметанный торт.

– Мамочка, ну чего ты так хлопотала? – засуетилась расстроенная Аннушка.

В углу комнаты стояла раскладушка. Герман уехал на дежурство, а Елизавета Осиповна рассказывала дочери, что у Геры появилась женщина – медсестра из его отделения. Женщина славная и порядочная, она с ней уже знакома. Но Алевтина рвет его на части – хотя и квартиру, и все, что в квартире, он, конечно же, оставил ей и дочери. К тому же еще отдает ползарплаты и набрал больше ночных дежурств. А Алевтине все неймется: и в партком больничный ходила, и в райком заявление накатала. В общем, жить спокойно им не дает и вряд ли скоро успокоится. Да, кстати, с дочерью ему общаться не позволяет, да и ей, бабушке, которая Светочку вырастила, тоже. Ну, ничего, дай бог, переживем. Все равно это счастье, что Гера влюбился и наконец у него открылись глаза и он ушел от этой вздорной бабы. Правда, с жильем проблемы – у его новой возлюбленной только комната в общежитии, так как Нина (так звали эту женщину) не москвичка, а родом из Брянска. Но это все ничего, молодые, все образуется. Главное, чтобы в семье был лад и покой. В общем, поживем пока втроем. Куда деваться?

Тут Аннушка поняла, что Ларе с ее свиданиями можно теперь распрощаться, и почему-то ей стало за это неловко. Словно подвела она ее по своей вине.

С Ларой она увиделась в тот же вечер – та, как всегда, вызвала ее на черную лестницу на перекур. Лара жарко шептала, что еле пережила двухмесячную разлуку с Вадимом – того отправили на практику в Берлин, но сейчас все, слава богу, встретились и она чувствует, как сильно он по ней соскучился.

– Понимаешь? – шептала она, заглядывая подруге в глаза.

Аннушка кивала.

– Ну а ты как отдохнула-то? – наконец соизволила спросить Лара. – Романчик-то хоть какой-нибудь закрутился на югах?

– Нет, – тихо ответила смущенная Аннушка.

– Ну ты даешь, – удивилась Лара, – ты ведь хорошенькая стала, прелесть. – Она потрепала Анюту по щеке. – И там ни разу не влюбилась?

Аннушка молчала, как партизан. Ну не рассказывать же Ларе, что она по самые уши влюблена в ее незадачливого поклонника? Спустя какое-то время она решилась спросить у Лары про Левушку. Та отмахнулась:

– Ходит, а куда денется?

А потом спохватилась:

– Господи, а что же теперь будет? У тебя же сейчас и мать, и брат? Где же мы теперь будем встречаться? – огорчилась Лара.

Первого сентября Аннушка пошла в институт – новая блузка, новая юбка, и еще Гера купил ей в подарок туфельки – не туфли, а сказка, загляденье – черный лак, широкий каблук, блестящая пряжка сбоку. В группе, как водится, были одни девицы и только два молодых человека, похожие между собой, как родные братья, – смешные и тощие очкарики. Девчонки не обращали на них внимания.

В середине сентября в квартире опять появился Левушка – Анюта увидела его на кухне, и у нее захолонуло сердце. Был он по-прежнему молчалив и грустен и, как всегда, поджидал загулявшую где-то Лару. Анюте он обрадовался – всё знакомая душа, есть с кем словом перемолвиться – и даже оживился и стал словоохотлив.

Бедная Аннушка была счастлива. А потом появилась Лара, и Левушка как-то сразу сник и погрустнел. Лара отмахнулась от него, словно от назойливой мухи, и, быстро распрощавшись, ушла к себе. Левушка совсем потух, Анюте почему-то опять стало неудобно.

Вскоре Аннушка познакомилась с медсестрой Ниной – та пришла к ним вечером на чай. За чаем стали оживленно обсуждать будущее и планы на жизнь.

Нина предложила свой вариант устройства их с Герой дальнейшей жизни. В общежитие, конечно, Герман не пойдет, условия там – хуже некуда. Квартиру снять не по карману. Короче говоря, предложила она ехать им вместе с Германом на ее родину, в Брянск. Там только что отстроили новую областную больницу и с удовольствием примут хорошего специалиста, даже помогут с жильем. На семейном совете на том и порешили – вариант неплохой, к тому же возможен хороший карьерный рост.

Елизавета Осиповна была не в восторге: бросать Москву, больницу, где сын был на хорошем счету, ехать в такую провинцию! Но скоро ситуацию разрешили два факта. Во-первых, оказалось, что Ниночка ждет ребенка, а во-вторых, в Брянске пообещали двухкомнатную квартиру в новостройке. К Новому году Герман с беременной женой отбыли в Брянск.

Учеба Аннушке давалась легко, и сессию она сдала на «отлично» и на повышенную стипендию. Ниночка писала из Брянска, что у них все тьфу-тьфу. Германа назначили завотделением. Квартиру дали чудесную, описание ее заняло целых семь страниц. Рядом – цветущий парк. И еще она просила, чтобы Елизавета Осиповна приехала хотя бы на месяц – после родов, которых Ниночка почему-то очень боялась.

Мама засобиралась в Брянск и уехала туда в конце апреля. Как только Аннушка, проводив ее, вернулась с вокзала, в дверь тут же постучала Лара.

– Господи, слава богу! – радовалась она. – Сколько мы мыкались по чужим углам!

От этих слов Аннушка опять густо покраснела.

– Ну, надеюсь, не подведешь, – задорно верещала Лара.

Аннушка вздохнула и покорно кивнула:

– Завтра, ладно?

– Завтра, – торопила ее нетерпеливая Лара. – Понимаешь, в июле Вадька уезжает на месяц на практику. В общем, опять разлука, – вздохнула она. Договорились на завтра.

И опять все вернулось на круги своя. Два раза в неделю, когда Горлиха уезжала к сестре или отправлялась на рынок и по магазинам, Аннушка оставляла ключ под ковриком у двери. Если не было лекций или семинаров, просто шаталась по улицам, забегала в киношку или на лавочке ела свое любимое эскимо.

Сдав летнюю сессию (как всегда, на «отлично»), Аннушка поехала в Брянск навестить родных и познакомиться с новорожденным племянником по имени Максим. Вернулась она в начале августа, и тем же вечером к ней ворвалась перепуганная Лара и поведала свою страшную тайну – она беременна. Вадим об этом ничего не знает. Она ждала его возвращения к концу августа – нервничала и страшно переживала.

– Господи! – шептала Лара. – Как все будет! Что он скажет на это? А его мамаша? А отец с Глашей?

Понятно, причин беспокоиться и переживаний без нее было предостаточно. Аннушка утешала подругу.

– Разве Вадим посмеет отказаться? Вы столько лет вместе, у вас такая любовь!

– При чем тут любовь? – взорвалась Лара. – У него, кроме любви, есть еще карьера и мамаша. И что перетянет, я не знаю. Ты же знаешь Вадима, человек он жесткий и несентиментальный.

А верный паж Левушка продолжал ходить – как «Отче наш», с цветами и шоколадками. В день приезда Вадима Лара побежала в парикмахерскую – уложить волосы, сделать маникюр – встретить любимого во всеоружии.

Аннушка варила на кухне обед. Тут появилась Горлиха – в новом кримпленовом платье, с прической и ярким маникюром – и поставила в духовку пирог.

– Праздник у нас! – довольно сказала она. – Большой праздник. Вадим едет с невестой – знакомить. В сентябре будем свадьбу гулять.

Аннушка замерла – как заморозили. А довольная Горлиха радостно продолжала:

– Девочку не видела, но семья приличная, а это самое главное. На-след-ствен-ность! – по слогам произнесла она и подняла кверху указательный палец. – Мать – врачиха, отец – из дипломатов. Всю жизнь прожили «за пределами», – хвасталась новыми родственниками Горлиха.

«Боже мой! Сейчас ведь придет Лара, с минуты на минуту, – лихорадочно думала Аннушка. – Что делать, господи, как ей это сказать? Бедная, бедная Лара, она не знает, какой сюрприз подготовила ей судьба». От ужаса у Аннушки похолодели руки и ослабели ноги, и она, как старуха, тяжело опустилась на стул.

Лара и Вадим с невестой встретились у порога квартиры. Лара поняла все моментально, избавив бедную Аннушку от тяжелых объяснений. Не видя ничего вокруг, та прошла молча к себе, легла одетая на диван и пролежала так три дня. Ни разговоры отца, ни уговоры Глаши – ничто не помогло. Лара лежала и молчала. А потом поднялась, умылась, переоделась и ушла из дома. Не было ее несколько дней. Потом она расскажет Аннушке, что взяла на вокзале билет и уехала в Питер, где жила ее тетка по отцу. Тетке Лара ничего не сказала, а просто целыми днями до изнеможения болталась по Питеру, зализывая раны, как кошка, – спаслась.

В Москву вернулась бледная, исхудавшая, с черными кругами под глазами, но все же живая – уже хорошо. Коротко отвечала на вопросы и с трудом и отвращением проглатывала чай и бутерброды, приготовленные Глашиной заботливой рукой. А в Москве меж тем в жизни Аннушки тоже произошло событие, перевернувшее ее жизнь, – как оказалось, раз и навсегда.

В один из дней, когда Лара была в Питере, в очередной раз появился горе-кавалер Левушка. В первый раз – сильно подшофе. Таким своего тайного возлюбленного Аннушка видела впервые. Вредная Горлиха и старуха Капустина стали Левушку выгонять.

– Нечего здесь сидеть выпимши, да еще смолить на чужой кухне.

В общем, с горем пополам выставили бедолагу за дверь. А спустя два часа, ближе к ночи, он опять вернулся в надежде увидеть Лару – уже окончательно и вдрызг пьяный. Слава богу, отпирала ему дверь Аннушка, иначе, увидев такую неприглядную картину, соседи непременно вызвали бы милицию.

Аннушка быстро втащила его в свою комнату, положила на мамин диван и пошла на кухню варить кофе. Когда она зашла в комнату, Левуша крепко спал, раскинув руки, и похрапывал во сне. Она сняла с него ботинки, укрыла одеялом, а сама прилегла, не раздеваясь, на свой диванчик.

Ночью ее разбудили горячие Левушкины губы и нетерпеливые руки. Отказаться от него не было ни сил, ни желания. Любовником он оказался неутомимым – мучил бедную Аннушку до самого утра. А утром, окончательно прозрев и протрезвев, бросил ей коротко: «Извини», оделся и – был таков.

Она долго не вставала с кровати – не было сил – и совсем не могла понять, оценить то, что с ней произошло. Что это было? Счастье или несчастье? Ведь она взяла чужое, ей не принадлежавшее и не предназначавшееся. Просто случай, глупый, банальный случай. Вовсе не повод, чтобы чувствовать себя счастливой или победительницей. Но рядом с ней был любимый человек, тот единственный, о котором она грезила несколько лет и которому не изменяла даже в мыслях. Как она могла отказаться от него? Да и потом, перед Ларой она была и вовсе не виновата – Лара не имела на Левушку ни малейших видов. И все-таки мучила, мучила совесть, болела душа и кружилась голова от бессонной ночи, тревог, сомнений, вороха растрепанных мыслей – от всего, что разом навалилось на нее, неожиданно и оглушительно. И она так и не решила, чем все это считать для себя – счастьем или большой бедой.

Когда вернулась из Питера Лара, Аннушка почему-то боялась смотреть ей в глаза. Та позвала ее на лестницу, закурила, морщась от дыма, и объявила:

– Я все решила. Собралась. Дохнуть из-за этого скота я не собираюсь. А может, бог меня отвел от этой семейки. А? По-моему, застрелиться легче.

– Сделаешь аборт? – испуганно спросила Аннушка.

– Что ты? – испугалась Лара. – Вспомни Инночку.

Аннушка кивнула.

Помолчав и затянувшись, глядя в стену, Лара спокойно сказала:

– Просто я выйду замуж за Левушку!

Бедную Инночку Аннушка не помнила, вернее, не знала. Они с матерью въехали в квартиру уже после ее трагической смерти. Но про эту страшную историю еще говорили много лет на кухне шепотом. Потому что была жива Инночкина молчаливая мама – тихая Бася. А дело было вот в чем. Инночка вдруг внезапно и тяжело заболела. Диагноз был поставлен редкий и неутешительный – болезнь Верельгофа. Проявлялось это так: на теле бедной девушки появились синяки, поднялась температура, она отказывалась от еды и совсем перестала вставать. Попала в больницу она слишком поздно – спасти ее не удалось. А дело было и вовсе не такое сложное – ах, если бы Инночка не побоялась и сказала врачу всю правду! Правда заключалась в том, что она сделала неудачный подпольный аборт, «вычистили» ее плохо, что-то осталось – и вышла такая вот история. Мать ее о тайной связи дочери с женатым человеком ничего не знала, а признаться Инночка не решилась, за что и поплатилась своей молодой жизнью. После вскрытия, когда открылась вся горькая правда, врачи сказали бедной матери, что спасти ее дочь не составляло труда, если бы та им все рассказала. А какие в те годы были вспомогательные исследования? В общем, поверили на слово, что интимной жизни у нее не было, может быть, не повезло с врачом (более опытный и внимательный наверняка бы докопался до истины), но случилось именно так, а не иначе. И бедная Бася похоронила свою двадцатипятилетнюю дочь. Умницу и красавицу. Гордость и надежду.

Спустя пару лет она обменяла свою темную восьмиметровую комнату в Москве, в центре, на большую и светлую в Киеве, где жила ее двоюродная сестра. Бася уехала, но историю не забыли. Все слышали ее не раз и даже видели фотографии красавицы Инночки. Конечно же, она произвела на девушек неизгладимое впечатление – и не было страшнее слова «аборт»!

Семейство Горловых активно готовилось к свадьбе. Почти каждый день Вадим появлялся с невестой. Бедная Лара! Один раз она столкнулась с ними в коридоре. Побледнела и прислонилась к стене. Вадим ей кивнул, и они прошли в свою комнату. А Лара осталась стоять в коридоре.

Невеста Вадима была никакая – ни уродина, ни красавица, в общем, из тех, кого увидишь, а на завтра пройдешь мимо на улице, не узнаешь. «Таких сотни, но зато хорошая родословная», – твердила на кухне счастливая Горлиха.

Свадьбу сыграли в ресторане «Будапешт» – две минуты от дома, аккурат напротив их парадной. Лара стояла у окна и смотрела на Вадима в строгом темном костюме и на его невесту, уже жену – в узком белом платье с кружевами и короткой, по моде, фате. После свадьбы молодые уехали к родителям жены – у тех была отдельная квартира. Ну не в коммуналке же им жить? Возбужденная и счастливая Горлиха рассказывала на кухне соседям, в какое богатство попал ее сын – и мебель полированная, и люстры хрустальные, и домработница имеется, и машина, и дача. Да и сам сынок не промах, собираются за рубеж. Конечно, тесть влиятельный помог, а что тут такого? Дело обычное, поедут они в хорошую страну, посмотрят Европу.

Лара на кухню не выходила – во-первых, ее тошнило от кухонных запахов, а во-вторых, чтобы, не дай бог, ни встретиться с Горлихой и не слышать ее сладких песен о счастливой Вадюшиной жизни.

Елизавета Осиповна уехала в Брянск к сыну, а Лара, зажав в коридоре Аннушку, попросила дать ей ключи от ее комнаты.

– Срочно, понимаешь, это надо делать срочно, – нетерпеливо шептала Лара, – сроки, понимаешь, поджимают. Еще немного – и я не смогу ничего придумать, не смогу скрыть обман. Мне надо это провернуть быстро – иначе ничего не выйдет.

– Что «это»? – одними губами спросила Аннушка.

– Господи! – раздраженно ответила Лара. – Да как ты не понимаешь? Уложить Левушку в постель. Что тут непонятного? И женю его на себе. Срочно причем. Пока все это не открылось. Глаша, старая чекистка, и так уже носом водит, – нетерпеливо объясняла Лара бестолковой подруге.

Аннушка молчала.

– Ну что, спасешь меня? – тихо спросила Лара.

Аннушка молча кивнула.

Через три дня обалдевший от счастья Левушка просил Лариной руки у отца и Глаши.

От свадьбы Лара отказалась – просто расписались и посидели втроем: Лара, Левушка и Аннушка в кафе на улице Горького.

– К чему эти лишние траты, кому это надо? – говорила Лара, а счастливый и ошарашенный всем случившимся и до сих пор не верящий в свое счастье Левушка со всем соглашался. Ему ли было спорить?

Жилищная проблема тоже была решена. Жить молодые стали у Левушки в соседнем подъезде, разделив его довольно большую комнату старой ширмой пополам – половина их, половина Левушкиной глуховатой старой бабушки.

Слава богу, Аннушка теперь их встречала совсем редко, только случайно, всего пару раз. Один раз столкнулась с Ларой у подъезда и удивилась, как сильно она подурнела всего за какой-то месяц: распух нос, появились коричневые крупные пятна на лбу и щеках, она как-то потяжелела и упростилась, что ли, – словом, это была уже вовсе не та тонкая, притягательная и гибкая красавица Лара. Поговорили минут пять ни о чем. Аннушка сказала, что сильно торопится, – видеть Лару ей было невыносимо. А с Левушкой она столкнулась в булочной на Сретенке.

– Привет.

– Привет.

И выскочила как ошпаренная прочь, забыв купить хлеба. Спустя месяц, даже при всей ее неопытности и слабой осведомленности, в один миг, проснувшись утром, она поняла, что дело плохо. Вырвало ее прямо у кровати на пол. Перепуганная и обалдевшая, она не сразу поднялась, чтобы умыться и прибрать за собой. Потом встала, на подгибающихся ногах дошла до ванной, взяла тряпку и принялась вытирать пол. От запаха мокрой мешковины ее опять замутило. Аннушка села на пол и горько заплакала.

– Господи, что же теперь будет?

Лучше участь бедной Инночки, чем весь этот страшный позор и ужас. А мама, а Герман, а правда, которую она не посмеет открыть никому и никогда? Слава богу, мама теперь безвылазно жила в Брянске – жена брата ждала второго ребенка и чувствовала себя неважно, да Максимка, племянник, был отъявленный сорванец – трое взрослых справлялись с ним с трудом. А на носу были госэкзамены, распределение. В общем, надо было что-то срочно решать. Кому рассказать всю эту ужасную, давящую огромной каменной глыбой на сердце правду? Ларе? Конечно, исключается – просто потому, что видеть ее невыносимо и поделиться невозможно. В институте близких подруг Аннушка не нажила – так, приятели. Чтобы помочь ей в этой беде, нужен взрослый и опытный человек.

Отчаячшись, она поехала к первой жене брата в Алевтине.

Алевтина открыла дверь хмурая, неприбранная, недовольная и с удивлением спросила:

– Господи, какие черти тебя принесли?

Аннушка прошла на кухню и удивилась грязи и горе немытой посуды. Раньше Алевтина такой распустехой и грязнулей не была.

– Чаю хочешь? – нелюбезно бросила бывшая золовка.

Аннушка отказалась.

Алевтина плеснула себе в стакан коньяка и закурила.

Аннушку затошнило, и она бросилась в туалет.

Алевтина открыла дверь в туалет и, усмехаясь, произнесла:

– Ясно все с тобой. Влипла. Тоже мне, девочка-ромашка. Ну, что делать думаешь?

– Помоги мне, Аля! – умоляла Аннушка. – Ну должны же быть у тебя знакомые врачи? Мне просто не к кому больше идти. Ни маме, ни Герману я сказать ничего не могу. Помоги мне, Аля, пожалуйста!

Алевтина выпила залпом еще полстакана коньяка и сказала:

– Помогу, не дрейфь, дело бабье, житейское. С кем не бывало. Что я, не человек, колода бесчувственная? Это только братец твой, сволочь, так считал, да и мамаша твоя с ним соглашалась. А кто мне в душу смотрел, кто туда заглянул хоть раз? Ладно, с тебя взятки гладки, ты еще соплячка была. А семейка твоя паскудная, так и знай. Но тебе я помогу. Ты человек, Анька, безобидный. Только дура, видимо, непролазная. Ну, ладно, это твои дела. Свяжусь с нужным человеком и дам тебе адрес. Это в Медведках где-то, точно не помню. Хотя была один раз. Делает она хорошо, грамотно, только без укола – потерпеть придется. Боль, конечно, ужасная, но короткая, переживешь. Да, и еще: сдери с умельца, кто тебе это замастырил, пятьдесят рублей. Пусть хоть деньгами ответит, козел.

Аннушка сидела молча и только кивала. Проглотила все – и наветы на мать и брата, – даже якобы соглашалась с советами по поводу денег на аборт. Да-да, Аля, ты во всем права. Только бы помогла, только бы не отказала!

В дверях она горячо поблагодарила Алевтину. А выйдя на улицу, расплакалась. Как все гнусно и противно, ей-богу! И общаться с этим чужим человеком, и поддакивать ей, и слушать гадости про любимых людей. Но понимала, что все это надо пережить, больше идти не к кому. На Левушку зла не было – сама виновата. А вот Лару Аннушка почти ненавидела: устроилась, прикрыла грех – так говорила про кого-то Капустина. Этот дурень Левушка так ничего и не узнает – и со сроками она его вокруг пальцев обведет. И свадьба у нее была, и ребенок будет законный. И будет у этого ребенка отец, который будет любить его больше жизни. А у нее? И еще из головы не выходила бедная Инночка. А если? Господи, не дай боже. От этих мыслей умереть хотелось тут же и сразу. Вот бы лечь и не проснуться! Господи, какие страшные мысли лезут в голову!

Вдруг Аннушка почувствовала, что ей безумно хочется жареной рыбы! Ну просто если не съесть сейчас, то… В общем, рыбу надо съесть немедленно. Она припустила к метро и по дороге зашла в кулинарию – занюханную, крошечную, при какой-то грязноватой столовке. На белых эмалированных подносах лежала нехитрая снедь: страшного вида серый студень, крупно порубленный винегрет и горкой – мелкая жареная мойва.

Аннушка взяла немного рыбы, выскочила на улицу, зашла в соседний двор, села на лавочку и дрожащими руками развернула жесткую серую бумагу. Рыбу она ела жадно, с внутренностями и хвостами, беспощадно отрывая лишь голову. За десять минут умяла все. Вытерла жирные руки и в блаженстве откинулась на спину скамейки. Жизнь показалась не такой трагичной и ужасной. «С кем не бывает?» – правильно сказала Алевтина. Ничего, всё образуется. Из всех ситуаций, как говорила мама, находится выход. И почти успокоившись, она побрела домой.

Алевтина объявилась на следующий день – не обманула. Сухо продиктовала по телефону адрес, пожелала ни пуха ни пера, сказала, что надо взять с собой тапочки и простынку, и напомнила про пятьдесят рублей.

– Не опаздывай, – предупредила она, – там все по времени, строго.

Аннушка твердила ей одно:

– Спасибо, спасибо.

Ночью Аннушка, конечно же, не спала – думала о том, что, слава богу, нет дома мамы, опять со страхом вспомнила бедную Инночку, перед глазами стояла Лара с округлившимся животом и опухшими губами – в общем, ночка была еще та.

В семь утра она собралась и поехала в Медведково. В метро опять тошнило и кружилась голова. «Ничего, – уговаривала она себя, – скоро все это кончится, уже завтра ничего не будет. Забуду, как страшный сон. Всего-то потерпеть десять минут!» Потом долго ехала в автобусе – почти на конечную остановку, с трудом нашла нужный дом – серую, мрачную пятиэтажку. С захолонутым сердцем поднялась на пятый этаж и нажала кнопку звонка.

Дверь ей открыла низкая, полная, с невыразительным лицом женщина лет пятидесяти, в ситцевом несвежем халате. Молча кивнула:

– Проходи.

В квартире пахло вареной капустой. Аннушку опять замутило. На кухне сидел небритый мужчина в серой майке и трениках – ел яичницу со сковородки. С Аннушкой он не поздоровался. Женщина провела ее в комнату и вышла, бросив короткое: «Обожди».

Аннушка увидела кухонный стол, покрытый старым ватным малиновым одеялом, детскую кушетку у стены, пыльные, серые тюлевые шторы и старый полированный шкаф с полуоткрытой дверцей, висящей на одной петле. Она присела на кушетку и почувствовала, как ее бьет внутренняя дрожь невыносимой силы. Внезапно резко разболелась голова, и она стала тереть виски совершенно ледяными пальцами.

Женщина зашла минут через десять. Поверх все того же халата на ней был надет клеенчатый фартук, в руках она несла большую кастрюлю, в которой что-то позвякивало.

– Стели свою простыню, – кивнула она, – не ори, терпи молча, стены здесь как газета, хлипкие. Не бойся, я тридцать лет акушеркой в роддоме проработала, у меня таких, как ты, табуны прошли, – деловито рассказывала она. – Ну, ложись, чего телишься? Через час про все забудешь. В первый раз, что ли? – удивилась она Аннушкиной медлительности.

Та обреченно кивнула.

– В первый, да не в последний, – хохотнула хозяйка и прикрикнула: – Ну, пошевеливайся! Мне еще обед доваривать, и внук скоро из школы придет. Некогда мне тут с тобой канителиться.

Дрожащими и холодными руками Аннушка пыталась расстегнуть пуговицы на юбке. Пуговицы не поддавались.

– Ну! – грозно произнесла хозяйка. – Намудохаешься с вами.

Аннушка раскладывала на табуретке чулки, юбку и блузочку – аккуратно и медленно. Тянула время. Потом неловко забралась на шаткий стол и закрыла глаза. Звякнули инструменты, и женщина резко и больно развела ей ноги. «Инночка! Инночка! – пронеслось в Аннушкиной голове. – Боже мой, что я делаю!»

– Нет! – закричала она громко.

Женщина в испуге отпрыгнула. Аннушка соскочила со стола и стала лихорадочно натягивать юбку и чулки. Женщина с силой швырнула что-то металлическое обратно в кастрюлю и зло прошипела:

– Вали отсюда, истеричка чертова! Будешь еще в дверь колотиться – на порог не пущу.

Кое-как криво нацепив юбку и перекрученные чулки, Аннушка натянула кофту и бросилась к двери. Она никак не могла открыть замок – ей показалась, вечность. В коридор вышел хозяин. Грубо отпихнув Аннушку, он резко открыл дверь и толкнул ее в проем.

– Вали отсюда, сучка! – крикнул он и захлопнул дверь.

Аннушка опрометью сбежала вниз по лестнице, захлебываясь слезами, громко, в голос, с подвыванием. На улице она притормозила и поправила свою одежду. «Скорее, скорее от этого ужасного дома!» – дробью стучало у нее в голове.

Она пробежала несколько кварталов и, наконец выбившись из сил, почти упала на скамейку в каком-то дворе. Сидевшая на скамейке старушка в белом платочке посмотрела на нее с жалостью:

– Обидели тебя, дочка?

– Нет, бабушка, я сама во всем виновата, – всхлипывая, ответила Аннушка.

– Ой, сколько в жизни всего было, – вздохнула старушка, – а все прошло. И жизнь тоже, – добавила грустно она. – Перемелется все, доча, и не так страшно будет, как сейчас тебе кажется. Жизнь все по местам разложит – сама, без тебя. – Старушка опять тяжело вздохнула и замолчала.

Аннушка встала со скамейки и побрела домой. Дома она согрела себе чаю, легла на кровать, укрылась тяжелым зимним одеялом и – странно – уснула крепко, без сновидений, лишь слегка опасаясь следующего утра и абсолютно не понимая, как жить дальше.

А утром приехала жена брата Ниночка. Приехала, понимая, что скоро ей это будет не под силу, купить что-нибудь будущему малышу – в Брянске это было очень сложно, а в московском «Детском мире» нет-нет да и выбрасывали.

Нина выпила чаю, перевела дух и отправилась в «Детский мир» в надежде купить еще Максимке цигейковую шубку на зиму.

– Я на целый день, только бы выдержать, – говорила она.

Аннушка лежала, то проваливаясь в некрепкий сон, скорее дрему, то просыпаясь – голова была пустая, ни одной мысли.

Ниночка пришла вечером уставшая, замученная, но абсолютно счастливая – удалось достать и шубку на вырост, и сапожки, и ползунки для младенца, и чепчики. Счастливая, она перебирала все это богатство, возбужденно рассказывая Аннушке, что почем и сколько она за всем этим стояла. Аннушка взяла в руки белый чепец с тонкой полоской кружева по краю и вдруг разревелась, выплеснув разом всю свою боль и терзания. Ниночка испугалась и, ничего не понимая, принялась вокруг нее хлопотать. Тут Аннушка все рассказала золовке как на духу – и про Лару, и про Левушку, и про Алевтину, и про акушерку в Медведках. Нина обнимала ее и гладила по голове:

– Бедная ты моя, девочка, как же ты со всем этим одна? Господи, а если бы я не приехала? И какое счастье, что ты оттуда сбежала. Аня, ты ведь могла бы себе всю жизнь перекорежить, ну разве так можно? Спасибо этой Инночке покойной, это она тебя с небес остановила. Все, Анна, – решительно говорила Нина, – успокойся, от всех этих слез и страданий только ребеночку мученья. Будешь рожать – другого выхода нет. А Евгению Осиповну и Геру я беру на себя – ну не звери же они в конце концов, должны понять.

И опять причитала без конца:

– Девочка ты моя бедная, девочка бедная!

Нина пошла на кухню, пожарила картошки, открыла банку сайры и банку соленых огурцов, и две беременные сели пировать. В первый раз за много дней Аннушка поела с удовольствием и аппетитом.

Потом Ниночка поделила свои драгоценные покупки на две кучки:

– Это, Анюта, твоему будущему малышу.

Они вместе дружно поревели и обнялись, а потом легли спать – позади был очень тяжелый для обеих день.

А утром Аннушка проснулась почти счастливая, с твердой уверенностью, что у нее все наладится и, что самое главное, не надо принимать страшное и ужасное решение.

Ниночка уехала дневным поездом, взяв на себя разговор с мужем и свекровью, а Аннушка решила жить обычной жизнью, повседневными делами – поехала в институт, получила справку на распределение и отправилась в школу на Соколе – свое первое место работы.

Школа ей понравилась – старая, из темного кирпича, трехэтажная, она стояла в тихом месте, в поселке художников, окруженная старым яблоневым садом.

Директриса оказалась милая, пожилая женщина, принявшая ее вполне дружелюбно.

– Замуж не собираетесь? – лукаво спросила она Аннушку.

Аннушка смущенно пролепетала:

– Нет, нет, такого в планах не предвидится.

– Ох, милая моя, – вздохнула директриса, – это сегодня не предвидится, а завтра… Дело молодое, житейское. Потом и до декрета рукой подать. А мне до зарезу нужны молодые специалисты, трех сотрудников проводила на пенсию. Так что смотрите, не подведите, – улыбнулась она.

Аннушка молча вышла из кабинета директорши. Было невыносимо стыдно. «А что делать? Не устраиваться на работу? Значит, она не получит декретных. А как без этого выжить?» За всю жизнь ей не приходилось обманывать сразу столько хороших людей – маму, Германа, директрису. Настроение было хуже некуда.

Через два дня приехала мама. Зашла в комнату с плотно сжатыми губами и сведенными к переносице бровями. У Аннушки упало сердце – поняла сразу: мама все знает. Мама молча села на диван. Аннушка пролепетала:

– Сделать чаю?

Помолчав, мать глубоко вздохнула и сказала:

– Ладно, Аня, дело сделано, что обсуждать. Я сама виновата, бросила тебя, уехала к сыну. За тебя была спокойна, ты девочка разумная. А вот как вышло. Обе виноваты и расхлебывать будем вместе. Какой у тебя срок?

Елизавета Осиповна говорила обо всем спокойно, но было видно, что убита, раздавлена этой вестью и пытается справиться с собой.

– Что Гера? – пролепетала Аннушка.

– А что Гера? – удивилась мать. – У него своих забот полон рот, что ему до этого? Где он и где мы? В общем, будем жить. Жизнь, Анюта, не кончается.

На том и порешили.

А в квартире на Петровке меж тем текла жизнь и происходили перемены. К старухе Капустиной, например, приехала из деревни племянница Райка – тридцатилетняя вдовица. Райка была горластая, крутобокая, с большими некрасивыми руками. В деревне она работала телятницей. Но там не заладилось: муж напился и заснул с папиросой – сгорел вместе с домом. Жить стало негде. У родни дом полон под завязку: два брата с семьями, куча племянников, батя пьющий и тяжелый на руку и почти слепая мать. Со снохами Райка не ладила. На ферме работа была тяжелая, грязная. И решила она податься в Москву, вспомнив про отцову сестру.

Старуха Капустина ее приняла настороженно и без удовольствия. Но Райка ее убедила:

– Я тебе родня, ты старая, ходишь плохо, живешь на копейки. Я пойду торговать и тебя прокормлю. Буду стирать, щи варить, а ты меня пропиши. Ну что тебе, жалко? Все одно комнате пропадать, а в старости кто тебе в аптеку сбегает, портки постирает?

В общем, недоверчивую и опасливую тетушку она убедила. Устроилась на Дзержинке в большой гастроном. Стала в дом носить и колбасу, и сыр, и всякий дефицит. Старуха Капустина так отроду не ела. Правда, с племянницей жили как кошка с собакой, крик стоял – мама не горюй. До драк доходило. А потом ничего, мирились. За бутылкой портвейна под закусочку. И так до следующего раза.

Райка понимала – и угол у нее есть, и работа непыльная, а замуж выходить все равно надо. Жизнь свою бабью устраивать. Не вечно же этой старой гадине портки вонючие стирать. Бабий век он ох какой короткий.

Только женихов что-то не предвиделось. Сошлась с грузчиком в гастрономе – тоже пьянь, спасибо, таких видали-перевидали. Наелись досыта. Тот как протрезвеет – в подсобку ее тащит собачью свадьбу справлять. А потом еще трояк на опохмелку требует. Райка с ним намаялась. Хватит, нахлебалась такого дерьма по уши.

А вечером как-то пошла в ванную, душ принять, а дверь на щеколду не заперла. И входит тут сосед, майор Горлов, увидел Райку во всей ее деревенской молодой красе и обмер на пороге. Тут у них все сразу и случилось. У Райки кровь молодая, да и он мужик еще хоть куда. И начались у них свидания по вечерам в душной ванной с облетевшей старой плиткой – только теперь они дверь на щеколду закрывали, не забывали.

Горлиха узнала обо всем последней – вся квартира уже гудела, как улей. Горлиху не жалели – ее никто не любил, но и за Райку не радовались – приехала паскуда, увела чужого мужика. Поняла все Горлиха спустя четыре месяца, напоровшись в коридоре на крупный Райкин живот, – и вечером ее увезли в больницу с инфарктом. Из больницы Горлиха уже не вернулась. Похоронили. Сын Вадим из Лондона на похороны не приехал. Райка въехала в комнату Горловых еще до смерти хозяйки и стала перешивать себе Горлихины наряды. Чего добру пропадать?

Родила она сына, крупного мальчика с красным сморщенным личиком и рыжими волосами, точную свою копию.

Майор Горлов, здоровый и крепкий мужик, вдруг потерял сознание и упал в той самой ванной, где еще недавно так упоительно грешил. Хлопнул его инсульт – и сразу из крупного и здорового мужчины он превратился в трясущегося старика. Райка орала на него день и ночь, била мокрой тряпкой по лицу – а он плакал и проклинал жизнь, вспоминая себя недавнего и свою покойницу жену. Вот уж кто служил ему верой и правдой! Младенца он не полюбил, Райку возненавидел, по старшему сыну тосковал, за смерть жены себя казнил.

Райка вскоре сошлась с участковым, тот был ей пара – молодой, здоровый деревенский парень. Приходил вечерами, и Райка выкатывала кресло с парализованным мужем в коридор, где тот сидел часами, и по лицу его текли бесконечные слезы. Соседи проходили мимо и опускали глаза. И жалко старика, а что поделаешь? Да и вообще, поделом ему, кобелю старому.

Еще женился Ларин отец, инженер Стрекалин. Вот за кого соседи радовались! На своей секретарше, миниатюрной и милой красавице Маргарите, которая была тут же прозвана Дюймовочкой. Славная, тихая, доброжелательная. На кухне со всеми здоровается, у всех спрашивает, как дела, нужно ли чего. Маргариту полюбили. К мужу она относилась нежно – жизнь обоих побила, никого не пропустила. Поговаривали, что она восемь лет ухаживала за лежачим мужем, бывшим альпинистом, повредившим на своих отчаянных виражах позвоночник. Досталось бедной женщине по горло, под завязку. Но сама она про свою прежнюю жизнь ничего никому не рассказывала, ни слова, ни жалобы – а это всегда люди способны оценить. Старая Глаша совсем одряхлела и почти ослепла. Помощница из нее уже была никакая. Теперь Дюймовочка-Маргарита мыла Глашу в ванной в большом эмалированном тазу, выводила к подъезду подышать воздухом, варила обеды, стирала белье. И опять не роптала.

Аннушка вышла на работу. Дали ей два шестых и два седьмых класса. Директриса ее пожалела: куда ей сразу, без опыта, старшеклассников, съедят ведь девчонку, потрохов не оставят.

К концу третьего месяца токсикоз постепенно отступил, правда, все время хотелось спать и есть – и, стесняясь и краснея, она брала в школьной столовой два вторых и еще пару пирожков с повидлом.

Как-то с ней за столик присела учительница физики Светлана Петровна, дама лет сорока пяти. Она с удивлением взирала на тарелки, стоявшие перед Аннушкой, а потом не выдержала и сказала:

– Ну, девка, ты даешь, у меня столько муж за ужином не съедает. А он медведь будь здоров, сто двадцать кэгэ. А ты при таком питании еще ничего, счастливица. – Потом вдруг поставила стакан с компотом на стол и всплеснула руками: – А ты часом не беременная, а, девица?

Аннушка мгновенно залилась краской, выскочила из-за стола и выбежала из столовой.

На следующий день ее вызвала директриса. Посмотрела на нее внимательно, тяжело вздохнула и спросила:

– Ничего сказать мне не хотите, Анна Брониславовна?

Аннушка затравленно молчала.

– Ну, все ясно, – опять тяжело вздохнула директриса. И жестко добавила: – Негоже жизнь свою с вранья начинать.

В апреле Лара родила близнецов – двух мальчиков, довольно крепких для двойни, по два с половиной килограмма. Рожала долго и тяжело, но мальчишки оказались крепкими и здоровыми, слава богу. Левушка был на седьмом небе от счастья.

А в начале августа родилась девочка у Аннушки – слабенькая, маленькая, болезненная. Из роддома их встречала Елизавета Осиповна – одна. Гера приехать не смог – в феврале у них с Ниночкой тоже родилась дочка – назвали Лизонькой, в честь бабушки. Дома Елизавета Осиповна все подготовила к приезду дочери – кроватку, коляску, приданое. Девочку назвали Милочкой.

В квартире шушукались по углам про Анюту. Кто ждал от такой тихони подобного? Вот от Лары – пожалуйста, сколько угодно. Но от скромницы Анюты? Чудеса, ей-богу. Но поговорили и забыли. Людей больше увлекала другая важная новость: поговаривали, что коммуналку будут расселять и всем дадут отдельные квартиры. Правда, черт-те где, на выселках, в новостройках, в Бабушкине. Но зато это будет своя, отдельная квартира, с чистой ванной, туалетом и только своей, личной кухней. Радовалась в основном молодежь. Старики недовольно скрипели, не хотели уезжать из центра, где прожита вся жизнь, где все близко, понятно и знакомо и все под рукой. А там, говорят, хлеб бывает в магазине два раза в неделю.

Как-то забежала Лара на минутку – посмотреть на Анютину дочку (своих мальчишек она оставила на старенькую бабушку). Поохала-поахала:

– Ах, Анька, счастливая! У тебя девка, не то что у меня два пацана – намаюсь с ними, ох, намаюсь!

Говорила, что сидеть дома не собирается, а собирается идти служить в театр. Левушка, конечно, психует, ревнует к каждому столбу, беснуется. Но кто же его будет слушать! Не выйдет у него ни черта – не запрет в четырех стенах.

– А мальчишек? – спросила Анта.

– В ясли, в ясли, куда же еще, – бодро ответила Лара.

– А не жалко? Болеть ведь начнут, – удивилась Аннушка.

– Ну, знаешь ли, – почти возмутилась Лара, – хорошо тебе говорить, у тебя мать на подхвате. А у меня два спиногрыза, бабка восьмидесятилетняя и вечно хандрящий Левушка. Нет уж, хоронить я себя не собираюсь. Не дождетесь! – привычно легко рассмеялась Лара.

Елизавета Осиповна была счастлива, что они переезжают в отдельную квартиру.

– Меньше глаз, – приговаривала она, пакуя вещи.

К Новому году все стали разъезжаться. Не суждено было пожить в отдельном жилье старухе Капустиной – она тихо умерла ночью. От чего? От старости.

Не доехал до Бабушкина и майор Горлов. Его молодая жена Раиса уехала на три дня в деревню к родне, оставив беспомощного мужа одного. Сутки был Горлов за закрытой дверью. Выл страшно, волком. Соседи пытались открыть дверь – не получалось. А когда вскрыли, было уже поздно. Майор Горлов сидел, вцепившись побелевшими пальцами в ручки своей коляски с открытым ртом, застывшим в крике о помощи.

В новую квартиру Райка въехала с участковым. Не дожила до новой квартиры и старенькая Глаша.

Ларин отец, инженер Стрекалов, въехал в новую «трешку» с женой Маргаритой и удочеренной девочкой Дашенькой.

Лара и Левушка с детьми поселились в соседнем доме. Лара служила в театре оперетты. Увы, на вторых ролях. Примы из нее не вышло. Она похудела, осунулась и была очень недовольна жизнью. Хозяйство, старуха-бабушка, рефлексирующий муж с крошечной зарплатой, двое вечно орущих и дерущихся детей, обеды, стирка, уборка… Разве о такой жизни мечтала красавица Лара? Ну разве это все по справедливости? Дети и муж ее раздражали, хозяйство она не выносила. На работе не клеилось: интриги, зависть – словом, помойка.

Анюта с Милочкой и Елизаветой Осиповной с удовольствием обживали новую квартиру. Конечно, они скучали по центру. Но здесь, на окраине, они пытались найти положительное – воздух, например. Что уж говорить об отдельной, сверкающей белоснежным кафелем ванной? А кухня? Своя, только своя – новый гарнитур, современный светлый пластик, новый холодильник. Своя плита – не нужно ждать, пока кто-то освободит конфорку. Красный уютный абажур над столом. Светлые шторы на окне. На подоконнике – фиалки в горшках фиолетовые, бледно-розовые и белые. У Елизаветы Осиповны – своя комната, у Анюты с Милочкой – своя.

Когда Милочке исполнилось год, Анюта вышла на работу – новая школа была в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Однажды встретила в магазине Лару – та была возбуждена, болтала без умолку. Вышли на улицу – Лара начала рассказывать ей, что у нее сумасшедший роман с режиссером. Ну просто безумство какое-то. Конечно, она бы ушла от Левушки не раздумывая, но режиссер прочно женат. Жена – пьющая истеричка, он не решится никогда, нет. Ну, и бог с ним, главное – африканская страсть, любовь. Да и роли тоже. Теперь у нее появились роли. Лара была опять очень хороша – волосы по плечам, горящие глаза.

Анюта морщилась и порывалась уйти. Слушать все это ей было невыносимо. Бедный, бедный Левушка! Замученный, затурканный, и дети на нем, и бабуля, и щи сварить, и постирать, и погладить, и денег в дом принести… А дома вечно недовольная и раздраженная Лара, сопливые малыши и почти беспомощная старуха. Интеллигентный, тонко чувствующий романтик Левушка!

Аннушка сослалась на дела и быстро свернула этот невыносимый для нее разговор.

Доходили слухи и о Вадиме Горлове. Карьера сложилась – спасибо влиятельному тестю. А вот покоя и счастья нет, да и детей тоже бог не дал. Жена строит из себя светскую даму – гости, тряпки, посиделки с подружками. А в доме пустота и холод.

Алевтина, жена Германа, почти спилась, дочка Светочка жила сама по себе – странные компании, выпивка, сигареты. Елизавета Осиповна и Анюта звали ее к себе – Светочка приезжала, нервная, вздрюченная, колкая, как еж, в общем, несчастный ребенок. Елизавета Осиповна часами разговаривала с Алевтиной, просила отдать им Сеточку. Та ни в какую.

– Грехи замолить за своего сыночка хотите? Нет, не выйдет. Я не живу – мучаюсь, и вы помучайтесь. Вы у нас совестливые!

У Германа с Ниночкой в Брянске было все, слава богу, хорошо. Только часто болели дети и, как всегда, не хватало денег. Что там зарплата врача?

В конце семидесятых Аннушка стала завучем младших классов. Работу и детей обожала, только переживала за Милочку – дочка было по-прежнему слабенькой, часто болела, и учеба давалась ей с трудом.

Мать Аннушку утешала – не страдай, она же не мужик, в конце концов, армия не грозит. Ну получит какую-нибудь тихую специальность – портниха, библиотекарь, – не всем же иметь высшее образование. Главное, что девочка тихая, послушная, хлопот с ней никаких. Елизавета Осиповна тоже сильно сдала – мучила гипертония, сильно болели ноги. Но из последних сил вела дом, полностью освобождая от домашних дел Анюту. Той и так хватает – уроки, тетради, педсоветы, родительские собрания.

Как-то однажды Анюта встретила у метро Левушку – понурого, раскисшего, с тяжелой авоськой в руках.

Остановились, разговорились. Анюта увидела и плохо выглаженную рубашку, и кое-как подшитые поношенные брюки, и лысину, уже вполне обозначившуюся на голове. А главное – потухший, несчастный и потерянный взгляд. Левушка долго рассказывал, что Лару выгнали из театра, что был жуткий скандал, жена ее любовника-режиссера их уличила и расправилась с соперницей.

– Ты знаешь? – изумилась Анюта.

Он обреченно махнул рукой.

– А что, ты думаешь, она скрывала? Знает ведь, что никуда от нее не денусь, мальчишек люблю до смерти. Все буду терпеть и прощу все. – Левушка тяжело вздохнул и отвел взгляд.

– Ну как же ты так со своей жизнью? – возмутилась Анюта. – Ты же еще совсем молодой мужчина. И такая обреченность! – У Анюты выступили на глазах слезы. – Это же мука – так жить, Лева. Что же ты делаешь?

– Я? – усмехнулся он. – Что я делаю? – Он замолчал и вздохнул. – Ничего, Аня, не делаю. Просто люблю ее больше жизни. И все прощаю заранее. И жалею ее, ей-то хуже, чем мне. Я ведь с любимой женой живу, а она всю жизнь мучается. Ей-то каково, Ань? Она же меня ни минуты не любила. Так что не меня жалеть надо, а ее, Анют!

Он махнул рукой и медленно пошел к дому.

Вскоре Анюта узнала, что Лара с Левушкой собираются в Америку. Причин было несколько: Левушкину лабораторию прикрыли, слишком много его коллег поднялись, видя полную бесперспективность, и разъехались. Левушка остался без любимой работы. Лара тоже сидела без работы, в театры ее почему-то не брали. Мальчишки росли драчливыми. В школе учились неважно. Бабушку они к тому времени уже похоронили. В общем, здесь их ничего не держало, но были надежды, что вдруг там, в Америке, жизнь еще и наладится. На шумные проводы Анюта, естественно, не пошла.

Елизавета Осиповна старела, дряхлела, помощница из нее уже была никакая – и Анюта с Милочкой взяли все домашние хлопоты на себя. Милочка с трудом окончила десятилетку, и Анюта ее устроила к себе в школу библиотекарем. Деньги крошечные, но дочь на глазах и вполне довольна работой.

Как-то Анюта встретила Маргошу – жену Лариного отца. Маргоша рассказала ей, что Лара тяжело заболела – онкология. В Америке, конечно, медицина, что говорить, тянут Лару, как могут, но на хорошее надежды мало. Левушка сходит с ума, носит Лару на руках в буквальном смысле слова. Ребята вроде получились приличные – один стоматолог, другой – адвокат, – но эгоисты страшные, и до родителей им нет никакого дела.

Умерла Елизавета Осиповна, и Анюта с Милочкой остались одни. Ни о какой личной жизни за все эти годы Анюта, Анна Брониславовна, и не думала. Она уверенно знала, что всю жизнь любила одного мужчину, чужого мужа Левушку. Мужа своей подруги Лары. Любила преданно и беззаветно и считала себя вполне счастливой – ведь ребенка она родила от любимого человека. Любимая работа, любимая дочь, уютная квартира. Нет, ни на минуту она не задумалась о том, что жизнь ее обошла, обделила.

«Бедная Лара! – часто думала она. – Блестящая, прекрасная, необыкновенная! Сначала роман с Вадимом, беременность, измена. Дурацкий брак с нелюбимым, несчастным Левушкой – кто от этого выиграл? Вот они, сделки с совестью. Равнодушные, холодные дети – кровь Вадима, ничего не попишешь. С природой не поспоришь. Ларина страшная болезнь, такие муки – не приведи господи. Бедная Лара! В чем она виновата! Только в том, что хотела любить и быть любимой. А что получилось? Бедный Левушка! Страдал ведь всю жизнь».

У Милочки никакой личной жизни не было. Какая личная жизнь у тихой библиотекарши из районной школы? Но это как будто ее не печалило. Реальную жизнь вполне заменяли любовные романы. Тихая, молчаливая, грустная девушка. С матерью жили душа в душу. В общем, обычная жизнь обычных людей. В которой радости куда меньше, чем хлопот и печалей.

Левушка позвонил ей после смерти Лары. Говорили долго про их жизнь, Ларину долгую болезнь, ее тяжелый уход. Про сыновей – коротко, односложно: все на ногах, не бедствуют, хорошая работа, дома, машины, семьи, дети. Все сложилось. Но – чужие люди. И опять Лева плакал. Говорил, что совершенно один. И тогда Анна Брониславовна ему сказала:

– Приезжай. Москву не узнаешь – красавица. Сходим на кладбище, поклонимся родителям, бабушке. Походим по театрам. Погуляем по Москве, что тебе там одному?

Он растерялся, сначала отказывался, опять плакал. А потом, повеселевший, позвонил и сказал, что едет.

И Анна Брониславовна начала готовиться к встрече. Бегала по театральным кассам, доставала билеты. Тщательно продумывала и расписывала по часам программу дня. Закупала продукты. Прибрала квартиру, отдраила кастрюли, купила два комплекта постельного белья, переклеила обои на кухне. В Милочкиной комнате, где должен был остановиться гость, сделали перестановку. В кредит взяли новый телевизор.

Наконец, наступил час икс. Итак, бульон янтарный, прозрачный из рыночной курицы. Кулебяка с капустой, тесто, слава богу, хорошо поднялось! Говядина с черносливом – пальчики оближешь, клюквенный морс в двухлитровой банке на балконе.

Молча с Генкой доехали до Шереметьева. Анна Брониславовна сухо ему кивнула и сказала:

– Спасибо, можешь меня не ждать. Обратно поймаю такси.

Генка радостно кивнул и дал по газам.

Войдя в здание аэропорта, Анна Брониславовна распахнула пальто и сняла с шеи косынку. Ей показалось, что там нестерпимо жарко.

«Волнуюсь, – подумала она. – Еще как волнуюсь, старая дура».

Потом она подошла к цветочному киоску, удивляясь ценам, но все же купила три белые гвоздики, ругая себя, что не сделала этого раньше, в городе.

Наконец на табло высветилась информация о посадке рейса номер триста четыре Нью-Йорк – Москва.

Анна Брониславовна поспешила к объявленной стойке. Она увидела его сразу – невысокого, сухого, измученного, с редким венчиком седых волос, в черной кожаной куртке, джинсах и кроссовках, везущего большой темный чемодан на колесиках. Увидела своего Левушку. Того, которого она любила всю жизнь – и любила сейчас, да, да, точно, все еще любила, потому что шумно забухало сердце, перехватило горло и стали ватными ноги.

Он вышел в зал и стал растерянно озираться.

«Не узнал, – пронеслось у нее в голове, – не узнал! Да и как узнать – толстая, старая тетка в очках и с седым пучком на затылке».

Вдруг Левушка остановился на ней взгляд, растерянно улыбнулся и махнул рукой. Они двинулись навстречу друг другу.

– Анька, милая! – всхлипнул он и неловко прижал ее голову к своему лицу.

Потом они долго торговались с зарвавшимися таксистами, и Левушка возмущался московскими ценами. Наконец, сторговавшись, они двинулись в путь.

В машине Левушка удивленно крутил головой и никак не узнавал изменившуюся до неузнаваемости Москву. Анна Брониславовна смеялась и гладила его по руке.

Дверь им открыла Милочка – смущенная и взволнованная. Левушка принял душ, переоделся, достал подарки. Очень расстроился, что не угадал с размерами. И наконец, все сели обедать.

Дальше все сложилось, как и запланировала Анна Брониславовна: днем они много гуляли, потом ехали домой обедать и отдыхать. Вечером шли в театр или на концерт. Пару раз посидели в кафе. Съездили на кладбище. Купили подарки Левушкиным внукам. Вечером пили чай на кухне и говорили, говорили без конца.

Левушка опять плакал, опять рассказывал про Ларину болезнь, говорил про детей – с горечью и отчаянием.

– Сколько я вложил в них, Аня, да что считать – просто чужие люди, абсолютно чужие. Стопроцентные американцы – все коротко и по делу. Деловито обсуждают вопрос о моем переезде в дом престарелых. Да, там, конечно, в этом нет ничего унизительного – да и заведения эти в Америке прекрасные, минимум казенщины, медицина, уход, питание. Но у них же роскошные, большие дома, они не бедные люди – но ни на минуту, ни на секунду в их головах не заводится мысль, что меня можно просто забрать к себе. Да, я понимаю, там так принято, но ведь у них один отец. Страшно, Аня, ах, как страшно. Такое одиночество, Аня! Такое страшное и безмерное одиночество! Как быстро прошла, Анюта, жизнь, и так мало меня в ней любили! – Левушка опять заплакал.

Анна Брониславовна помолчала, а потом твердо сказала:

– Немало, Левушка! Совсем немало! Я вот, например, любила тебя всю жизнь. – И она смущенно и растерянно улыбнулась.

Он удивленно вскинул брови и внимательно посмотрел на нее:

– Ну, фантазерка ты, Анюта, какая была, такой и осталась. Когда это было, ну, твоя влюбленность в меня? Почти лет пятьдесят прошло? Да, где-то так, лет пятьдесят. – И он засмеялся. – Ну, какое это имеет отношение к реальной жизни?

Анна Брониславовна посмотрела на него долгим взглядом, вздохнула и тихо сказала:

– Да, ты прав, Левушка. Какое это имеет отношение к реальной жизни?

Он улетел через десять дней – рано, в шесть утра, за окном еще было совсем темно. Заказали такси. Анна Брониславовна, конечно, вызвалась его провожать. Заспанная Милочка растерянно чмокнула в дверях его в щеку. В такси ехали молча. Потом Левушка сказал:

– Чудная у тебя Милочка, Аня. Чудная девочка. Спокойная и теплая. Хорошо ты ее, Анюта, воспитала. Родной человек. Мне от детей за всю жизнь столько тепла и внимания не досталось, сколько от твоей девочки за десять дней.

Анна Брониславовна молчала, отвернувшись к окну. За окном вяло просыпалась серая, хмурая Москва.

«Сказать ему. Вот сейчас сказать. Всю правду. Всю. Про мою жизнь. Про Лару. Про Милочку. Сказать все наконец, – подумала она. – Лару она не подведет. Лары уже давно нет. Мама ее простит – мамы тоже давно нет. Есть она. Есть он. Есть Милочка. Впереди есть еще жизнь. Кто знает, сколько им отпущено? Она одинока. Всю жизнь. Он один. Никому не нужный. Одинокий, несчастный старик с перспективой на дом престарелых. Прекрасный, сытый американский – но дом престарелых. Все еще можно изменить, если сказать правду. Ведь правда – это всегда хорошо. Так ее учила ее мать. Так она учила своих учеников и свою дочь. И эта правда может изменить ее жизнь. Его жизнь. Их жизнь. Если только хватит сил на эту самую правду. Если хватит сил».

Такси медленно притормозило у здания аэропорта. Левушка занервничал и засуетился. Стали искать нужную стойку. Он без конца вынимал билет и паспорт, проверял застежку у чемодана. Торопился. Анна Брониславовна видела, что он уже совсем не здесь. Он чмокнул ее в щеку и стал торопливо прощаться и благодарить.

– Левушка! – сказала Анна Брониславовна.

Он остановился, замер и посмотрел на нее.

– Левушка! – повторила она.

Он вскинул брови.

– Оставайся! – непослушными губами прошептала она. – Оставайся! Что тебе там?

Он снял очки, растерянно протер их салфеткой, покачал головой и тихо сказал:

– Что ты, Анюта, что ты! Там мой дом. Мои дети. Мои внуки. – И, помолчав, добавил: – Там Ларина могила. Ничего не исправишь, Анюта. Да и потом, я не герой, Анечка. Ты все придумала. Я не умею принимать решения. За меня всегда это делала Лара.

Анна Брониславовна махнула рукой. Сейчас надо было сказать одну фразу. Одну-единственную: «Милочка – твоя дочь». И произнести еще несколько слов. И все бы встало на свои места. Лара бы, наверное, сейчас посмеялась над ними обоими.

Он прощально махнул рукой и двинулся вперед, ведя за собой тяжелый чемодан на колесах, в котором лежали подарки внукам.

Анна Брониславовна долго смотрела Левушке вслед, пока он не исчез из ее поля зрения. Вышла на улицу. Застегнула пальто, надела косынку и, посмотрев на небо, раскрыла зонт. Мартовский снег сыпался мокрой, острой крошкой. Она подняла руку и остановила машину. В машине она закрыла глаза и почувствовала, что безумно устала. Отпуск кончился, и завтра будет обычный рабочий день. И все войдет в свою колею – тетради, уроки, родительские собрания, педсоветы. Обычная жизнь. В которой вряд ли что-нибудь можно изменить. Да и нужно ли? Жизнь уже, считай, прошла. У каждого своя. Кто какую выбрал. Добровольно, между прочим. И к чему сетовать? К чему ворошить? Ничего не исправишь. «В общем, живем дальше», – вздохнула Анна Брониславовна. Посмотрела на часы – девять утра. Значит, магазины уже открылись и надо купить к обеду курицу или рыбу и еще овощей.

Она остановила машину у магазина, расплатилась с водителем и вышла на улицу. Небо неожиданно просветлело, и выглянуло неяркое прохладное солнце.

«В конце концов, у меня есть его телефон и адрес, – подумала Анна Брониславовна. – И писем еще никто не отменял. Да и в письме иногда проще сказать то, что невозможно сказать в глаза».

Она улыбнулась и пошла к дому. Обед на сегодня отменяется. Доедим то, что есть. Просто буду валяться на диване и читать книжку. Она поняла, что за эти дни очень и очень устала. Все-таки возраст, ничего не попишешь.

Да, именно так. Валяться и читать книжку. И ждать Левушкиного звонка. Он же обязательно позвонит, чтобы рассказать, как долетел. И она обязательно скажет ему правду. Обязательно. Соберется с духом и скажет. Если хватит сил. Пусть он, Левушка, слабый. Но она-то сильная. А кто-то из двоих должен быть обязательно сильнее. Тот, кто берет на себя. Это она знала наверняка.

Легкая жизнь

Отца мать прозевала из-за своего патологического для женщины нелюбопытства, ни разу не задержавшись после работы с бабами у подъезда. Бабы за это считали ее высокомерной и слегка недолюбливали, хотя и уважали. Мать работала старшей сестрой в районной поликлинике. И, конечно, в доме многие к ней обращались: выписать рецепт, померить давление да просто пожаловаться на какую-то хворь, безусловно, тайно ожидая совета. Мать была человеком строгим, даже сухим, но с чувством юмора и без занудства. Проходила как-то вечером мимо соседок на лавочке, кто-то ее окликнул: Лида, мол, посиди, переведи дух. Мать шла с работы и по дороге купила мяса и большого, еще живого сома – сумка была тяжелой, но это была все равно удача. Мать же не притормозила, а бросила:

– Не могу, семью надо ужином кормить.

Ехидная и зловредная Нинка Уварова прошипела вслед:

– Семью, а где она, семья-то?

Мать остановилась, резко развернувшись, и спросила Нинку:

– Ты о чем, Нина?

– Иди-иди, Лида, – засуетились бабы. – Кого ты слушаешь?

– Нет, Нина, погоди. Что ты имеешь в виду? – настаивала мать.

– Что имею? А то, что твой уже год к Ритке-балерине бегает. Вот что имею!

Мать побелела, а бабы смущенно зашушукались и отвели глаза. Никто информацию не опроверг. Мать медленно, пешком поднялась по лестнице и зашла в квартиру. Отец уже был дома.

– Это правда, Гоша? – спросила мать.

– Что правда? – растерялся отец.

– Про тебя и про Ритку?

Отец молчал.

– Собирай вещи, Гоша. Ужин отменяется. Я тебе помогу, – устало сказала мать.

Он кивнул. Вещи быстро собрали и сложили в клетчатый матерчатый чемодан – да и какие там вещи, а потом ведь человек не на Северный полюс уезжает, а всего лишь на два этажа выше.

– Иди, Гоша, – кивнула мать. – Разговоров не будет, что тут обсуждать!

Мать вышла курить на кухню. Когда Ладька вернулся вечером со двора, мать все еще курила на кухне.

– А чего поесть, мам?

– Ну да, поесть, – повторила мать и тряхнула головой. – Открой банку шпрот, или ветчины, или еще чего там есть.

«Чего там есть» – это нижняя полка в комнате в буфете, куда складывались «дефициты», как говорила мать. Все, что удалось отхватить в очередях тех скудных лет, и еще заначки из продуктовых заказов. Все береглось на праздники и даты – дни рождения, Новый год, майские и октябрьские.

Ладька не поверил своему счастью и рванул в комнату, пока мать не передумает и не отварит вермишель или разжарит картошку в мундире.

Радость, наверное, какая-то, мелькнуло у Ладьки в голове. Он лихорадочно перебирал отложенные баночки. Либо бате премию дали, либо вообще ордер на отдельную квартиру, хорошо бы в Черемушках, куда уже переехал закадычный дружок Толик Смирнов.

Ладька нахально выбрал большую банку колбасного фарша и еще венгерское лечо в томате. Мать по-прежнему стояла на кухне лицом к окну. Он торопливо сорвал с банок крышки и ложкой стал выковыривать бледно-розовый фарш.

– Хлеб возьми, – не оборачиваясь, бросила мать.

Когда первое чувство голода прошло, Ладька буркнул матери:

– Сама-то поешь.

Она махнула рукой:

– Иди спать.

Ладька икнул, довольный, и пошел к себе в комнату. Уже на пороге он крикнул:

– А что, праздник, мам, какой?

– Праздник, – кивнула мать. И, помолчав, добавила: – Твой отец от нас ушел. К Ритке на четвертый этаж. Вот и весь праздник.

– Ну и шутки у вас, боцман! – разозлился Ладька.

Заснул он быстро и легко, но почему-то ночью проснулся, тихонько подошел к смежной родительской комнате, аккуратно приоткрыл дверь и увидел сидевшую на кровати мать в белой и длинной ночнушке, с распущенными по плечам волосами. Отца рядом не было – и тут до Ладьки дошло, что все это самая настоящая и страшная правда. Он почему-то побоялся окликнуть мать, тихонько забрался к себе в кровать и начал кое-что припоминать. Как, например, на Восьмое марта отец, думая, что Ладька спит, спрятал маленькую бархатную красную коробочку под диванный валик – ночью Ладька валик приподнял и открыл коробочку: там лежало тоненькое золотое колечко с розовым камушком, похожим на леденец. Еще тогда Ладька засомневался, что колечко влезет на крупную материну руку, но за мать был рад, да и за отца тоже – что тот сообразил. Но на Восьмое марта отец подарил матери букет мимозы и зефир в шоколаде. А вот подарка в виде бархатной коробочки почему-то не было.

«Наверное, решил, что все равно матери мало будет, и отнес обратно в магазин», – промелькнуло тогда у Ладьки в голове. Промелькнуло – и тут же из этой головы и выветрилось. Еще вспомнилось, как отец мерил новую нейлоновую рубаху и галстук с переливом, а на галстуке – павлин какой-то. Мать усмехнулась тогда и покачала головой:

– Пошлость какая, совсем на старости лет чокнулся.

– Какая еще старость? – обиделся тогда отец.

А еще с зарплаты без материного спроса купил себе новые туфли, «Цебо» называются. Мать это тоже не одобрила и даже обиделась:

– Говорили же про зимние сапоги, а то ведь пятый год в старых хожу.

И еще отец стал поливаться одеколоном и стричься коротко, а чуб – подлиннее, как на фотографии у мужика в окне парикмахерской.

А вот мать – мать не менялась. Носила гладкий пучок на голове, а на затылок втыкала резную коричневую гребенку. Красила только губы – бледной, почти бесцветной помадой, а глаза и ногти – никогда. И одежду носила какую-то серую – серую юбку, серую кофту. А зимой – вообще дурацкий большущий мохнатый берет на голове. Ладька этот берет ненавидел. И даже стеснялся матери в этом берете. Просто совсем бабка какая-то. А ведь еще не старая, а очень даже молодая бывает. Особенно когда волосы распустит и смеется.

Припомнив эти мелкие подробности, Ладька понял, что все это похоже на самую страшную и противную правду. Тут он подумал, похолодев, что будет твориться во дворе от этой новости, и у него заболел живот. Ладька скривился и застонал. Вот стыдоба-то, мало того, что бросил их с матерью, да еще и в их же подъезде, просто на пару этажей выше поднялся.

Хотя, если быть честным, в душе Ладька отца понимал. По-мужски. Ритка-балерина была тайной мечтой всего двора. Всех мальчишек от десяти до двадцати лет. А про других Ладька просто не знал. Ритка-балерина жила одна в крохотной семиметровой комнате и работала в театре Станиславского, как говорили соседки, на задних ролях. Ясно, что не на передних, жила бы она в этой комнатухе! Не носила бы высокие лаковые вишневые сапоги с черными пуговицами с сентября по май. Была она тощая, слегка рыжеватая, с конопушками на маленьком красивом носу. И было что-то неуловимое, притягательное во всем ее непонятном и нездешнем облике. Шла она по двору, высоко перебирая своими «цапельными» ногами, и пушистые волосы, перехваченные яркой шелковой косынкой, развевались на ветру. И еще у Ритки были зеленые длинные глаза, которые, не скупясь, она подводила черным карандашом стрелками, к вискам.

Она не зазнавалась – даром что артистка. Всегда рассеянно кивала и бабкам у подъезда, и ребятам во дворе. Но вместо того, чтобы яростно не любить ее за неземную красоту, отрешенность и одиночество, почему-то все ее даже слегка жалели. Вот и отец пожалел, гад, подумал Ладька и заплакал.

Утром пили с матерью чай. Мать была бледная и с синевой под глазами.

– После школы в буфете поешь, на тебе рубль, и в кино сходи, если хочешь, а если отец зайдет, с ним ни о чем не говори, понял меня? – повысила голос она. Ладька молчал. – Он тебе отец, а остальное – мое с ним дело.

Ладька кивнул – мать всегда была главным авторитетом в Ладькиной жизни. После уроков вместо обеда Ладька взял в буфете три сосиски и коржик с орехами, а потом сгонял в кино на исторический фильм «Даки», который он смотрел уже раз шесть. Когда он пришел домой, дома был отец. Не поднимая глаз, он перебирал какие-то книжки, и на столе стояли его вещи – подстаканник и бритвенный прибор.

– Такие вот дела, сын, – вздохнул отец.

– Знаю, – бросил Ладька. Ему хотелось поскорее вырваться во двор.

– Не обижайся, сын, потом поймешь.

– Да ладно, дело ваше. – Ладька торопился на свободу.

– На вот тебе. – И отец протянул Ладьке три рубля – невиданное богатство. – Если что, заходи, я тут в семьдесят третьей, – рассеянно бормотал отец.

Ладька выскочил во двор. Стыдно было признаться, но он как-то не проиграл от этого дела. Отцу теперь будет не до уроков и дневников, а мать вообще про это забывает, и деньги подкидывают оба – жалеют, наверное, и чувствуют свою вину. И обеды мать перестала варить – надоели эти щи и макароны до смерти. И в кино среди недели пустили. «Да нет, ничего такого в этом нет, – подумал Ладька, гоняя по двору мяч. – Все даже совсем неплохо складывается».

Но щи и макароны с котлетами появились уже через три дня, а мать еще больше посуровела и взяла на работе еще полставки. Дома теперь ее почти не было.

Жизнь у Ладьки шла вроде бы и неплохая, вполне даже вольная и хорошая, пока однажды не увидел он, как через весь двор, наперерез, взявшись за руки, направляется Ритка-балерина, грациозно перебирая ногами в вишневых сапогах, смеясь и щурясь от весеннего солнца, а рядом – его отец в новых туфлях «Цебо», в расстегнутом по-молодежному плаще и сам какой-то незнакомый и молодой, даже на прежнего отца непохожий. Двор замер, и замерло Ладькино сердце, застучавшее где-то в горле. А они так и прошлись, смеясь и взявшись за руки, и всем стало как-то немножко неловко, как будто все они, весь шумный двор, подсмотрели что-то, что им и не собирались показывать. Когда те двое зашли в подъезд, бабки зашушукались, оборачиваясь на Ладьку, а Ладька еле сдерживал рыдание в своем маленьком детском сердце.

– Айда к метро за мороженым! – крикнула умная Алька Соткина и дернула Ладьку за руку. Она спасла тогда Ладьку от позора – разреветься в голос перед всем двором.

У метро купили цитрусовое за девять копеек и пирожки с повидлом. Алька шепнула ему на ухо:

– Не обращай ни на кого внимания, – и мудро, по-женски, вздохнула. – Все пройдет, Ладька, не б…

Отец заходил редко и всегда старался, чтобы матери не было дома. А однажды позвал Ладьку к себе. Ладьке было, конечно, интересно, как у них там все, и, смущаясь, он поднялся к отцу в его новое жилище. Комната у Ритки была крохотная, но какая уютная!

Занавески зеленые с ромашками и такой же абажур – низкий, над маленьким круглым столиком. В углу комнаты стояла тахта, Ладька почему-то отвел от нее взгляд. Ритка-балерина приветливо кивнула и вышла в коридор. А потом зашла с подносом. На подносе стояли коричневые керамические чашки, желтые внутри. На блюдце лежали сыр с большими дырками и маленькие печенья, пахнувшие корицей.

– Давай, Владислав, пить кофе! Любишь кофе?

Голос у Ритки был низкий, хрипловатый. И называла она его не домашним именем – Ладька, а по-взрослому – Владислав. И кофе предлагала тоже по-взрослому.

– Георгий сказал, что ты кофе не пьешь, но не лимонад же идти тебе покупать, – тихо рассмеялась она.

Ладька не сразу понял, кто такой Георгий, потом дошло – отец. Отец был какой-то чудной, молодой, рот до ушей – чудик, ей-богу. Ладька даже хмыкнул от пренебрежения. Кофе Ладьке не понравился, горький. Вот мать дома пила вкусный и сладкий кофе из высокой жестяной баночки с надписью «Напиток «Летний»». А вот печенья с корицей были хрустящие и нежные, прямо распадались на языке. Выпив невкусный кофе (слава богу, хоть чашка маленькая), Ладька встал, сказал «спасибо» и «мне пора».

– Дела ждут? – насмешливо осведомилась Ритка-балерина.

Ладька, смущаясь, кивнул.

– Заходи, сын, – как-то просяще сказал отец.

Ладька выскочил из квартиры с облегчением и твердо решил: ему там больше делать нечего. Во-первых, все, что надо, он увидел, ничего интересного, а во-вторых, и мать может на такие вот заходы обидеться. У них своя жизнь, у нас – своя. Вечером мать спросила:

– У отца был?

Откуда узнала? Ладька кивнул. Других вопросов мать не задала.

– Больше не пойду, – коротко бросил Ладька.

– Что, так не понравилось? – усмехнулась мать.

Ритку-балерину и отца вместе Ладька видел еще всего один раз. Шли они, уже не держась за руки, и почему-то уже не смеялись. Бабы на лавочке слегка поговорили, опять, мол, глаза мозолят, но уже как-то вяловато. Эта история постепенно потеряла свою актуальность. А мать – мать совсем замкнулась, здорово похудела, теперь юбки и пиджаки на ней болтались, Но почему-то она этому совсем не радовалась, а ведь раньше как мечтала похудеть! Зато курила еще больше и уже совсем не красила губы. Ладька смотрел на нее и тяжело вздыхал, думая о том, что вообще-то понимает отца, да и Ритка-балерина… Да что там говорить. Однажды у подъезда Ритка окликнула Ладьку с укором:

– Совсем к нам не заходишь.

Ладька пожал плечами.

– Пойдем, отца нет, он в командировке в Омске, я одна. Вот бублики купила и колбасы «Любительской», идем чай пить!

Ладька сглотнул слюну! Бублики с колбасой! Да еще с «Любительской»! Эх!

В маленькой комнате было все по-прежнему, только прибавился магнитофон «Комета» – несбыточная Ладькина мечта. Колбасу Ритка нарезала толстыми кусками, а бублики просто разломила пополам. Кивнула – лопай, не стесняйся. Была она какая-то грустная и поникшая. «По бате, видать, скучает», – решил Ладька, наворачивая колбасу.

Ритка пожевала немножко и откинулась на диванную подушку. Потом сказала:

– Вот так-то, Владик, такие дела.

Что это значит, Ладька не понял, но на всякий случай жевать перестал. Ритка помолчала, затянувшись тонкой сигаретой с золотым ободком, а потом произнесла:

– Не понимает меня твой отец, Владик. – А потом еще раз по слогам: – Не по-ни-ма-ет.

Ладька замер, на откровения он как-то не рассчитывал.

– Ну не могу я сейчас рожать, понимаешь?

Ладька кивнул.

– Не могу, да, лет мне немало, не девочка, но впервые появился какой-то шанс, пусть крошечный, но шанс, понимаешь?

Ладька в волнении сглотнул слюну и опять послушно кивнул. Первый раз взрослый человек доверял ему свою, да еще какую важную, тайну!

– Вот такие дела, Владик. А он ничего слушать не хочет. Он не понимает, что я прежде всего артистка, а уж потом все остальное. А он не понимает, говорит, что ему дико все это слышать. – Ритка горько усмехнулась и помолчала. – Не понимаю, чего ему еще надо? Есть же у него один сын – ты, правда?

С этим нельзя было не согласиться. И Ладька опять, как болванчик, кивнул.

– Ладно, иди, – негостеприимно закончила Ритка. Она встала, всхлипнула и ладонью стерла потекшую тушь.

Через неделю отец зашел к ним с матерью. Принес вафельный торт и деньги в конверте, сел и замолчал.

– Чаю хочешь? – спросила мать. Он кивнул. Ладька тоже пристроился, выпил две чашки чаю с вафельным тортом, а потом ушел к себе – делать уроки.

Сначала родители молчали, а потом начали вполголоса говорить – сперва отец долго, сбивчиво. Мать молчала. Потом заговорила мать. Ладька слышал обрывки ее фраз:

– А ты чего хотел? Так не бывает, любишь – терпи. – И еще что-то в этом роде.

Потом отец спросил:

– Ну скажи мне, что это за женщина, которая не хочет иметь детей?

– Женщины разные бывают, – уклончиво ответила мать.

А потом Ладька уснул.

Беда с отцом стряслась спустя полтора года, в Рязани, куда он поехал в командировку на опытный завод. «Уазик» врезался в столб – водителя занесло на скользкой после дождя дороге. Водитель и пассажир на переднем сиденье, главный инженер завода, погибли сразу. Отец выжил, но повредил позвоночный столб. Было еще много всего – да что говорить.

Привезли его в Рязанский военный госпиталь, там были лучшие специалисты – помог завод. Мать с Ладькой выехали в тот же день, как узнали о случившемся. Мать говорила с врачами, спорила, ругалась, но от нее не отмахивались. Ритка-балерина приехала через неделю – у нее были спектакли. Она громко, навзрыд, рыдала в коридоре больницы, причитала, подвывала – в общем, раздражала всех, а толку никакого. В палату к отцу заходить боялась, вцепившись побелевшими пальцами в халат врача. Мать ей сказала, поморщившись, жестко: «Лучше уезжай побыстрей». Ритка оказалась сговорчивой и уехала тем же днем.

Через месяц отца перевезли в Москву, в Бурденко, мать взяла отпуск и жила практически в больнице. Ладьке вечерами сухо докладывала: динамики нет! Ладька не понимал, что это, но точно чувствовал, что плохо.

Потом мать повеселела и сказала, что отец заговорил и заработала правая рука, и еще – что это очень и очень большие сдвиги. И слава богу, динамика уже положительная. От этой вот динамики, как понял Ладька, теперь и зависела дальнейшая отцова жизнь. Когда он пришел к отцу, то не сразу его узнал – отец был похож на сморщенного старичка. Но Ладьке обрадовался и долго его гладил по руке. Мать кормила его с ложки киселем.

Вечером, когда Ладька уже почти засыпал, клюя носом над «Графиней де Монсоро», он услышал в комнате матери приглушенный разговор. Вылезать из-под одеяла страшно не хотелось, но любопытство взяло верх, и Ладька тихонько подкрался и осторожно приоткрыл скрипучую дверь. В комнате за столом сидели мать в старом байковом халате и Ритка, тоже в халате, похожем на стеганое одеяло.

Ритка плакала, что-то доказывая, стучала длинным ногтем по столу. Мать отвечала ей резко и сурово, но все это почти шепотом. Разговор их был яростный и горячий, и обрывки фраз, что услышал сонный Ладька, не объяснили ему ничего. Правда, ему показалось, что Ритка просит у матери прощения и повторяет без конца одну и ту же фразу, что чего-то она не может сделать, и еще просит мать не губить ее молодую и несчастную жизнь.

Наконец их спор утих, и мать сказала, что она ставит одно условие: чтобы ее, Ритки, в их доме больше не было.

– Меняйся, съезжай, – говорила решительно она.

Из больницы отца перевезли к ним.

– Теперь мы будем с тобой в одной комнате, сын.

Бывшую Ладькину комнату оборудовали под отца – стул с дыркой посередине, кровать со съемной доской, чтобы ночью не упал, резиновые ремни, чтобы отец мог самостоятельно на этой кровати садиться, и еще маленькая шведская стенка – для лечебной физкультуры. Теперь мать приходила с работы и, выпив чаю, занималась с отцом: заставляла сжимать и разжимать резиновые мячики, делала отцу массаж, разводила черное вонючее мумие, настаивала травы в банках. Брила отца, мыла в старой желтой коммунальной ванне. Через год отец уже ходил потихонечку с палочкой по длинному коридору. Настроение у него улучшилось, теперь он подолгу курил с соседом Петровичем на кухне и нетерпеливо ждал с работы мать. Во время ужина отец старался сказать что-то остроумное, торопился неловко помогать матери убрать со стола и почему-то часто повторял ее имя – «Лида, Лида». И еще приезжали к отцу коллеги с завода, долго с ним о чем-то говорили. После их ухода отец был очень возбужден и даже плакал, приговаривая:

– Все-таки я там нужен, Лида, все еще нужен!

И уже совсем отец пошел на поправку, когда с завода домой ему стали привозить чертежи и он смог работать.

А в августе мать пришла с работы веселая, с цветами и сказала, что с понедельника у нее отгулы и они с Ладькой поедут смотреть новую квартиру, которую ей выделил райздрав. Квартира была и вправду чудесная – две комнаты, кухня и свой, отдельный, туалет. На улице Ладька оживленно тараторил и спросил у матери, знает ли об этом отец. Вот, наверное, уж он-то обрадуется?

– Отец? – жестко усмехнулась мать. – А при чем тут твой отец? Здесь будем жить мы с тобой вдвоем.

– А отец? – еще раз растерянно и тупо повторил Ладька.

– Отец твой уже почти здоров, мы с тобой свое дело сделали, и теперь пусть уж он как-то сам. Теперь мы заживем каждый своей жизнью. Мы – своей, а он – своей.

– Мы его с собой не возьмем? – чего-то все-таки не понимал Ладька.

– А предателей с собой не берут, – спокойно и твердо сказала мать, и они с Ладькой спустились в метро.

Всю неделю, пока мать собирала их вещи, Ладька сквозь сон слышал разговоры родителей, вернее, бесконечные монологи отца.

Но ничего не изменилось, и Ладька с матерью уехали на Академическую. Кстати, Новые Черемушки и закадычный дружок Толик Смирнов были совсем рядом, минут пятнадцать пешком.

Мать замуж больше не вышла, Ладька ездил к отцу примерно раз в месяц – ведь у него, у Ладьки, была теперь своя, полная впечатлений, новая жизнь. Отец так и жил бобылем, много работал, ходил на улицу с палочкой и сам научился себе варить первое и гладить рубашки.

Ладька женился рано, на первом курсе своего автодорожного. И свою юную, белокурую, уже беременную жену Зою привел к матери на Академическую. Там мать поднимала их с Зоей двойняшек – Мишку и Валюшку.

В середине девяностых уже не Ладька, а Владислав Георгиевич, человек солидный по возрасту и положению, начальник отдела логистики большой торговой компании, и его белокурая и верная жена Зоя отдыхали в Египте. Мать осталась дома с мальчишками. Владислав Георгиевич с удовольствием так бы и валялся на пляже и пил бы свое пиво, а потом уходил бы спать в прохладный номер до самого ужина, если бы не любознательная Зоя. Она обожала всяческие экскурсии и путешествия, и Владислав Георгиевич, конечно, нехотя ей поддавался. Выезжали из отеля рано, в семь утра, по дороге забирая туристов из других отелей. Ехали к известным пирамидам.

– Быть в Египте и не видеть это чудо! – восторженно восклицала Зоя.

Наверное, она была права. Владислав Георгиевич в автобусе задремал, но вскоре проснулся, и ему показалось, что слышит он чей-то отдаленно знакомый хрипловатый голос. Он обернулся и увидел сильно пожилую и очень худую, ярко накрашенную даму в белых брюках и открытой белой рубашке. Дама сидела в компании молодых людей и, видимо, рассказывала что-то остроумное и увлекательное, так как периодически раздавались взрывы хохота. Потом он услышал, как молодой человек обращается к даме Марго. И тут окончательно узнал ее. Владислав Георгиевич напрягся и услышал квинтэссенцию ее повествования и то, что и определяло ее саму, и, видимо, всю ее жизнь, и все его воспоминания и впечатления от встреч с этой женщиной в его далеком детстве. Марго кокетливо наставляла молодежь, что никто никому ничего в этой жизни не должен, и еще что-то о своем благодатном одиночестве и отсутствии долгов – человеческих, разумеется. И что-то о том, что главное, главное – это понять и не переусердствовать, так как жизнь, в общем-то, легкая и приятная штука, если уметь к ней правильно относиться. Потом он вспомнил, как эта женщина прошла однажды по жизни их семьи, походя и невзначай, оставив за собой, собственно, руины, и еще подумал, что своим установкам она, видимо, действительно не изменяла всю жизнь. А потом ему все это стало неинтересно, и он опять заснул, мечтая о том, чтобы путь к пирамидам был неблизкий.

Ева Непотопляемая

В семье говорили про Еву многое. И все – разное. Чтобы столько говорили об одном человеке! Столько суждений и мнений! Хотя понятно, семья с годами разбухла, разрослась. Все женились, разводились – образовывались новые ветви, а там тоже дети, внуки, сводные братья и сестры, бывшие жены и мужья.

Конечно, все люди разные, и мнения тоже у всех свои. Итак, говорили всякое. Например, что Ева – блестящая женщина, несгибаемая, как стальной прут. Сумела пережить страшный удар судьбы: двадцать лет, самый пик карьеры блестящей спортсменки-фехтовальщицы, – и травма. Что-то с голеностопом. Да такая травма, что не то что о спорте не могло быть и речи, молили бога, чтобы просто ходила не хромая. Ева научилась и ходить, и не хромать. Год по больницам, три операции. Два года после костыля репетировала походку легкую, летящую – с носка. Карьера не задалась, а выживать надо было. Стала учиться ювелирному делу. Купила в долг инструменты – штихель, пуансоны, ригель, фальцы, фильеры. Работала с поделочными камнями – яшмой, малахитом, бирюзой. Любила серебро, изделия ее были крупными, массивными, слегка грубоватыми, но имели свою прелесть, оригинальность и шарм. Раскупали все с удовольствием. Да и сама Ева была наглядным примером, как их нужно носить. И ей действительно все это очень шло – подвижная, суховатая, гибкая, длинное, узкое лицо, крупный породистый нос, темные, чуть навыкате, глаза с широким и красивым верхним веком. Крупные, ровные зубы. Гладко затянутые в тугой узел волосы. Шелковый шарфик на длинной жилистой шее. В ушах – малахит в черненом серебре, крупный, неровный; к нему бусы, браслет, кольцо. Узкие брюки, свитерок в облипку, талия – предмет всеобщей зависти. Садилась в кресло и закручивала в узел длинные ноги. В длинных сильных пальцах – тонкая сигаретка. Безукоризненный яркий маникюр.

Кто-то говорил, что Ева – большая эгоистка. В тридцать лет сделала аборт, от мужа, между прочим. Громко заявила:

– На черта мне дети? Посмотришь на всех на вас – и расхочешь окончательно. Бьешься, рвешься на куски – сопли, пеленки, – а в шестнадцать лет плюнут в морду и хлопнут дверью. Нет уж, увольте.

С этим можно согласиться, а можно и поспорить. Но спорить с Евой почему-то не хотелось. Суждения ее всегда были достаточно резки и бескомпромиссны.

– А как же одинокая старость? – вопрошал кто-то ехидно.

– Разберусь, – бросала Ева. – Были бы средства, а стакан воды и за деньги подадут. Зато проживу жизнь как человек. Без хамства, унижений, страха и обид.

Еву, конечно, все кумушки тут же осудили: что это за женщина, которая не хочет детей? Холодная и расчетливая эгоистка. И все ей аукнется, никто не сомневался. Муж ее, кстати, человек незначительный, мелкий во всех смыслах, какой-то чиновник средней руки, ничего примечательного, точно не Евин калибр, на эту историю обиделся, собрал вещи и ушел к своей секретарше. Дальше про него неинтересно.

А замуж Ева так больше и не вышла. Говорила, что все поняла и ничего привлекательного в этом нет. Что ж, в это вполне верилось. Хотя мужиков вокруг нее всегда крутилось достаточно. Спустя несколько лет ювелирное дело свое она забросила. Говорила, что сильно упало зрение. Да и реализовывать это с годами стало все труднее и труднее.

К середине жизни она оказалась в школе. Правда, не совсем обычной, а английской, элитной, лучшей в районе. И очень престижной. Считалось большой удачей устроить туда свое дитятко. Работали либо регалии, либо важный звонок сверху, либо весомое подношение. Должность ее называлась секретарь директора. Вроде и должность – ерунда, никакая, что с секретарши возьмешь? Но тут надо учитывать некоторые обстоятельства.

Во-первых, директриса была из старой гвардии, дама почтенного возраста, ярая коммунистка и сталинистка, интригами и прочими вопросами не интересовавшаяся вовсе. И тут Ева вовсю развернулась. Ее энергия била ключом – она точно оказалась на своем месте: сводила нужных людей, выстраивала сложные цепочки отношений, без стеснения выделяла наиболее выгодных родителей, без смущения пользовалась их услугами и связями. Доставала лучшие билеты на лучшие премьеры, ей были открыты двери в закрытые ателье Литфонда и ВТО, известная секция в ГУМе была к ее услугам постоянно, продуктовые заказы с финской колбасой, икрой и крабами, французская косметика, югославские плитка и обои, японские телевизоры, индийское постельное белье, Булгаков и Цветаева, изданные крохотными тиражами и продающиеся исключительно за валюту, лучшая медицина Москвы, путевки в самые недоступные санатории… Словом, балом в школе правила исключительно Ева, умевшая интриговать, дружить и «подруживать». Часами висела на телефоне и устраивала чьи-то судьбы. Иногда вполне бескорыстно – ей нравился сам процесс.

Короче говоря, царствовала и правила уверенно и с удовольствием. Когда она шла по школе, расступались притихшие дети и склоняли голову в почтении учителя. Решала Ева вопросы любой сложности. Так к ней приклеилось еще одно определение – «Ева Ловкая и Всемогущая». Кто осуждал (а таких было множество, впрочем, не брезгавших ее помощью), называли ее совсем коротко – Деляга… Было много завистников. А чему завидовать? Это тоже талант – суметь так организовывать и использовать людей. Наверняка деньги Ева тоже брала. По крайней мере, перехватить у нее можно было всегда – и довольно крупную сумму. В долг она давала легко и никогда не напоминала о нем забывчивым должникам. В общем, она была еще и Евой Благородной. Сидела она в своем предбаннике, именующемся канцелярией, покачивая крупными серьгами и дымя сигареткой (это ей тоже разрешалось непосредственно на рабочем месте), и разруливала вопросы почти мирового масштаба.

Была она по-прежнему формально одинока, то есть не замужем, хотя любовники были у нее всегда. Но на семейные сборища Ева неизменно приходила одна. К себе звала один раз в год – на свой день рождения в середине февраля. В маленькой однокомнатной квартирке не было обеденного стола – только журнальный. И Ева накрывала фуршет – многослойные канапе, безжалостно проткнутые насквозь яркими пластмассовыми шпажками, крохотные маринованные корнишоны, паштет и оливье в тарталетках, малюсенькие, на один укус, пирожные, сделанные на заказ.

– Ко мне приходят не жрать, а общаться, – объясняла она.

И это была правда. Конечно, некоторые активистки бурно обсуждали после, какая Ева нерадивая хозяйка. Но все легко ей это прощали. Слишком многие попадали в зависимость от ее возможностей. С ней было выгодно дружить.

Времена изменились, сталинистку-директрису ушли на пенсию. На смену пришло новое молодое начальство, которое попыталось справиться с Евой. Но не тут-то было. Сдавать свои позиции она явно не собиралась, правдами и неправдами оставалась на своем месте и в том же статусе – хозяйки школы. Она стала еще более популярной и, как говорили теперь, раскрученной. Правда, теперь, вследствие отсутствия дефицита как такового, потребность в блате практически отпала. Но в связях – отнюдь. Знакомства, хорошее имя и репутация по-прежнему имели приличный вес. Благодарность отныне выражали исключительно в денежном эквиваленте – собственно, только это и изменилось. Новая директриса не была бессребреницей, как ее предшественница, но все же вела себя осторожно, потому поручила решать эти тонкие и вязкие вопросы опытной Еве. И та опять стояла у руля, уже фактически легально. С новой директрисой у нее установились крепкие деловые и даже приятельские отношения. Обе зависели друг от друга, и обе ценили друг друга. В общем, этот дуэт состоялся и был вполне успешен.

Еве было уже слегка за пятьдесят. Годы, конечно, не обошли стороной и ее, но она по-прежнему выглядела как сухая, поджарая, энергичная и еще очень и очень интересная дама. Теперь она появлялась на семейных торжествах в роскошных, до пят, шубах, периодически меняя их и опять раздражая окружающих. Ей опять мыли кости, обсуждая и ее наряды, и сумочки по триста долларов, и дорогие косметички, и круизы по морям и океанам.

Теперь ее называли Ева Непотопляемая. Все так же она была в курсе последних книжных новинок и театральных премьер, знала лучшие рестораны Москвы, делилась впечатлениями о поездке по скандинавским фьордам и святыням Земли обетованной. Любила общаться с молодежью – жажда жизни и интересы их вполне совпадали. Кастрюли, дачные участки и внуки не были Евиной темой. И к тому же у молодежи к ней не было зависти, а были только восхищение и восторг. Да и чему завидовать? Стройной фигуре? Мы и сами еще вполне стройны. Деньгам? Да и мы зарабатываем совсем неплохо. Путешествиям? Так у нас вся жизнь впереди. Это вам не кумушки-ровесницы, замученные болезнями, мужьями, нехваткой денег, вредными невестками и непослушными внуками. Они – все вместе, а она, Ева, – отдельно, особняком. Но разве она лучше нас? А вот ведь сумела. Выходит, права по всем пунктам. Признать это было нелегко. Признать – это значит перечеркнуть свою жизнь. Бились-колотились – а ни сил, ни здоровья, ни благодарности. И Еве опять завидовали.

Но тут случилось непредвиденное. Ева вдруг как-то выпала из плотного круга частых семейных торжеств, стала игнорировать юбилеи и даты. Перестала часами висеть на телефоне – говорила коротко и отрывисто, явно нервничая. Все поняли – что-то случилось. И вскоре опасения подтвердились. Наша железобетонная леди смертельно и безоглядно влюбилась. Лебединая песня. Понять можно, а вот принять это было сложновато. Все дело было в объекте.

Объект был явно недостойный. Звали его Анатолий, но его тут же окрестили Толяном, и это звучало как кличка. Был он учителем физкультуры в Евиной школе. Лет ему было слегка за тридцать. Внешне классический физрук – высок, широкоплеч и довольно красив простой, примитивной и лакейской красотой. Туп Толян был непроходимо. Дурацкие прибаутки, идиотские, пошлые анекдоты, смех без видимых причин, понятный только ему. Ева, конечно же, все понимала, но справиться с собой, видимо, не могла. Толян был легализован и вскоре введен в широкий семейный круг.

В общем, случилось то, чего Ева не делала никогда. И общественность опять оживилась. И забурлил вокруг Евиного имени океан слухов, осуждения и порицания. А ей было на все наплевать. Отлично понимая, что все отнюдь не комильфо, она постаралась и, что смогла, поправила. Толяна пообтесала, приодела, сняла толстую золотую цепь с могучей шеи, отвела к хорошему парикмахеру, научила есть с ножом и вилкой. Вся эта нелепая конструкция по-прежнему выглядела как мать и сын, но теперь смотрелась более благопристойно.

Была ли Ева влюблена в него? Или это была просто последняя женская блажь, нелепый и неудобный последний всплеск гормонов, нереализованные, дремавшие покуда материнские чувства, боязнь неумолимо приближающейся старости и одиночества? Кто знает, но факт оставался фактом – Толян был приведен в относительный порядок и признан официально.

На свой пятидесятипятилетний юбилей Ева собрала гостей. Подтянулись, конечно же, все – то-то будет развлечение. Вот повеселимся! Ева выглядела помолодевшей и смущенной. Гладкая голова, тщательно подведенные глаза, темный лак на ухоженных руках, крупные серебряные кольца в ушах, черная шифоновая туника поверх узких атласных брюк, сигаретка в углу рта. Толян услужливо раздевал гостей в маленькой прихожей, видимо, был хорошо проинструктирован. С праздничным столом Ева, как обычно, не заморачивалась – жареные куры, красная и белая рыба, икра в хрустальной розетке, овощи, фрукты. К чему возиться, тратить время, портить маникюр? На десерт Ева подала апельсины, нарезанные колесиками и присыпанные сахарной пудрой и корицей. Кофе и конфеты. Физические затраты минимальные, а черт возьми, вполне изысканно.

Иногда, отвлекшись от беседы с кем-то из гостей, Ева бросала тревожные взгляды на Толяна. Ее беспокойство было понятно. Толян, уже сильно набравшись, развлекал по праву хозяина молодежь. Рассказывал пошлые анекдоты, от которых сам ржал громче всех, травил утомительные байки об армейской жизни, прихватывал за талии гостей женского пола, интимно обращаясь к ним «лапуль». Это был своего рода аттракцион. Все веселились, а Ева явно страдала.

Постепенно схлынул народ постарше – тяжело вздыхая. А вот молодежь продолжала веселиться. В центре веселья был неутомимый Толян. Ева сидела в кресле, устало прикрыв глаза. А спустя пару часов она обнаружила в темной ванной комнате – просто зажгла свет и дернула дверь – свою двадцатилетнюю племянницу Лариску с Толяном в весьма однозначной и недвусмысленной позиции.

Ева била Толяна по морде узкой и сильной рукой – наотмашь. Пьяная Лариска сидела на краю ванной, икая и рыдая. Скандал, конфуз, а вы чего хотели? У Евы начались истерика и сердечный приступ, кто-то из родни даже вызвал «Скорую». Поднялась суета. Чудес на свете не бывает, из хама не сделаешь пана, свинья грязь найдет и так далее и тому подобное. Конечно, умом понимала, что расплата неизбежна и отчаянием, и стыдом, но…

Все пошло прахом – репутация, имидж, ее солидное положение. Сначала Еву жалели, а спустя время начали злорадствовать. Но она взяла себя в руки и попыталась «держать лицо» – напился молодой мужик от волнения, с кем не бывает. Виновата, конечно, Лариска. С этой б…ю давно всем все ясно. Все ждали финала. А финала не было. Толян по-прежнему жил у Евы и был тих, как украинская ночь. Мыл посуду, пылесосил и подавал кофе Еве в постель. Она была с ним строга, но спустя какое-то время простила – видимо, ничего с собой поделать не могла.

В общем, наступило затишье. Перед бурей. Буря явилась в образе бестолковой шалавы Лариски. Спустя три месяца. Поддатая Лариска колотила ногой в обитую дорогим дерматином Евину дверь. Соседи грозили милицией. Но той все было нипочем. Ева открыла ей дверь. Лариска села на кухне в грязных кроссовках и куртке – раздеться ей не предложили. Рыдая, рассказала Еве про свою неприятность: она была беременна. Толян трусливо прятался в комнате. Ева молча курила.

– Чего ты хочешь? – наконец спросила она.

Лариска зарыдала еще громче. Ева вышла в комнату, открыла секретер и достала деньги. Потом она зашла на кухню и протянула Лариске пятьсот долларов.

– Уйди с глаз долой и сделай аборт в хорошей клинике, – брезгливо сказала Ева.

Лариска тупо смотрела на деньги, а потом заверещала в голос:

– Откупиться от меня хотите? Как бобику дворовому, кость кинуть? Не выйдет у вас ни черта. Рожу вам назло. Сама бездетная и хочешь, чтобы и я такой осталась? Хрена вам, а не аборт! Буду рожать, чтобы вы все усрались!

Лариска гордо развернулась и хлопнула дверью. Посыпалась штукатурка.

Ева устало опустилась на стул. Потом она зашла в комнату и кивнула Толяну:

– Ну что, папаша недоделанный? Поспешай жениться. Семью создавать.

Толян испуганно молчал.

– Собирай вещи! – крикнула Ева. – И вали к невесте. Достал, придурок!

Деваться ему было некуда – у Лариски была своя комната на Соколе. Все лучше, чем общага в Одинцове, пять коек в комнате. Хотя у Евы, конечно, было сытнее.

Как у них там с Лариской сладилось, Ева знать не хотела. Ей надо было вытаскивать себя. Она взяла отпуск и укатила в круиз по Европе. Теперь ее опять зауважали. И снова называли Евой Непотопляемой.

Вернулась она аккурат к Ларискиным родам – так получилось. Лариска родила девочку – недоношенную, слабенькую. Прогнозы врачей были далеко не оптимистичны. Толян появился в роддоме однажды – и, услышав про проблемного ребенка, свалил тут же, одним днем, прихватив с собой в Ларискином чемодане весь свой гардероб, с любовью составленный Евой.

Забирать Лариску из роддома было некому. Отец ее, двоюродный Евин брат, давно умер, а мать жила в Минске с новой семьей. Желающих участвовать в этой истории не нашлось, да и сочувствующих Лариске – тоже. Кроме Евы. Она и купила приданое ребенку, и забрала Лариску из роддома. Ева прикипела сразу и всем сердцем к Ларискиной дочке. Что тут было – чувство вины, любовь к отцу ребенка, жалость к ней и к ее непутевой матери, женская тоска? Видимо, всего понемножку – а в результате Ева наезжала к Лариске через день, часами торчала в детских магазинах, скупая мешками ползунки, шапочки, пинетки, бутылочки и игрушки.

Лариска принимала все как должное. Да и сам ребенок интересовал ее слабо.

– Ты, все ты! – кричала она Еве. – Ты должна была заставить меня сделать аборт от своего ублюдка. Вы сломали мне жизнь, сгубили молодость, лишили свободы. А сейчас замаливаешь грехи, добренькая какая! На черта мне это говно! – пинала Лариска ногами тяжелые пакеты с продуктами, стоявшие в прихожей.

Ева не отвечала. Она молча разворачивала мокрую девочку, гладила худые бледные ножки, протирала маслом складочки, стригла крохотные ноготочки и мягкой гребенкой соскребала корочку с головы. Делала она все это с тайным восторгом и упоением – боялась обнаружить свою страсть к младенцу. А Лариске было все равно. Пару раз она не явилась ночевать, и Ева, пристроившись на узком диване, клала возле себя спящую девочку и смотрела на нее с умилением и нежностью, боясь шевельнуться, тихо дотрагиваясь до нежной кожи ребенка и вдыхая молочный аромат новорожденной.

Развивалась девочка плохо, какое уж там по возрасту! Головку почти не держала, погремушку не хватала, сосала из бутылочки кое-как – быстро уставала. Ева вызывала профессоров из Семашко, оплачивала лучших массажисток. Толку чуть, слезы. А к году был поставлен страшный диагноз – ДЦП. Ходить будет вряд ли, дай бог, чтобы сидела и держала ложку.

Отчаяние и горе Евы были беспредельны. А беспутная мать и вовсе вскоре сбежала, написав прощальную записку – от ребенка она отказывается, и Ева может распоряжаться им по своему усмотрению. Хочешь – сдай в Дом малютки, хочешь – мудохайся сама.

Но для Евы случившееся стало абсолютным и безграничным счастьем. Она воспряла, оживилась и, как всегда, начала действовать. С бумажной волокитой была куча проблем, а главная – Евин возраст. Но тут сработали мощные связи и, конечно, немалые деньги. Вопрос был решен. Еву опять обсуждали: кто-то объявил ее окончательно сумасшедшей, а кто-то – святой. Видимо, дело было не в том и не в этом. Просто раскрылась нерастраченная женская сущность и отогрелась одинокая душа.

Ева ушла с работы и в помощь наняла опытную няню из медсестер. Теперь она знала лучшие центры по лечению ДЦП, часами сидела у компьютера и изучала то, что делалось в профильных центрах и больницах за границей, списывалась с опытными матерями больных той же болезнью детей, знала наперечет лучших специалистов и светил. Биться она решила до конца – денег и сил, слава богу, пока хватало. В каждой оправданной борьбе есть безусловный смысл и победы.

Сначала сдвиги были крошечные, миллиметровые, заметные только Еве и ее верной помощнице. А к пяти годам девочка начала ходить сама, покачиваясь на тонких, неустойчивых ножках, чистила зубы, ела вилкой, надевала одежку на куклу и складывала немудреные пазлы.

А потом Ева решительно и твердо переиначила свою жизнь. Сделала, как она считала, необходимый и единственно правильный шаг. В июне она уехала в Крым, в маленький приморский городок, каких оставалось совсем мало. Тщательно обследовала условия и местность, нашла крепкий небольшой кирпичный домик в три комнаты с палисадником и виноградником недалеко от моря. Оставила задаток и вернулась в Москву. В Москве она тоже разобралась со всем лихо и быстро – квартиру свою продала, а мебель и посуду отправила в Крым медленной скоростью. Простилась со всеми и укатила с девочкой в Крым. Сумасшедшая Ева, Гениальная, Непотопляемая Ева! Говорите что хотите. Так круто поменять свою жизнь!

Я бы так не смогла. У меня бы нашлось как минимум десять причин, чтобы не совершать решительных действий. У нее получилось. Она умела подстроить эту жизнь под себя. Меня же подстраивала сама жизнь. Впрочем, не меня одну.

Увиделись мы через четыре года. Сама Ева изменилась мало – только почти совсем поседела и чуть-чуть поправилась. Мы сели за темный дощатый стол в саду, и Ева налила нам прошлогоднего вина. Потом она резала в керамическую миску крупными ломтями огромные розовые помидоры и сладкий бордовый крымский лук. Я смотрела на ее руки – по-прежнему сильные, прекрасные, с хорошим маникюром. Ева поставила на стол тарелку с брынзой, зелень и ноздреватый серый местный хлеб. Что может быть вкуснее? Девочка сидела с нами за столом, ела крупный персик, с которого капал сок, и ладошкой вытирала подбородок. Потом она слегка спорила с Евой, кто будет накрывать чай. Затем девочка вздохнула, рассмеялась и пошла на кухню.

– Какая красавица! – сказала я.

– Что ты! – горячо подхватила Ева. – А какая умница! Мы с ней уже Чехова вовсю читаем, – с гордостью и блеском в глазах ответила она.

Девочка и вправду была хороша – тоненькая, но какая-то крепенькая, сильно загорелая, синеглазая, с легкими пепельными короткими кудрями. Чуть прихрамывая, она принесла на стол чашки, печенье и фрукты и так же важно удалилась опять на кухню.

– За орехами, – объяснила она.

– Чудная какая! – похвалила я ребенка. – Не жалеешь, что уехала? – спросила я Еву.

Она покачала головой:

– Ни минуты, да и потом, ты же видишь. – Она кивнула в сторону летней кухни.

Кстати, девочка называла ее Евой. Просто Евой и на «ты».

Вот так. И какая, в принципе, разница, кто кому кем приходится и кто кого как называет. Разве дело в этом? Дело совсем в другом. И мы с вами это знаем наверняка. И меня посетила мысль, что я вижу перед собой довольно редкое явление – двух абсолютно счастливых людей. Что и требовалось доказать.

Симка-Симона

Эта безумная Симка появилась в нашем доме года три спустя после всеобщего заселения. Кооператив наш считался блатным и престижным, в хорошем тихом месте, у большого старинного и, естественно, заброшенного парка – бывшей графской усадьбы. Контингент в основном был достаточно однороден – молодые ребята с маленькими детьми из обеспеченных и приличных семей. Квартиры были построены нашими родителями, по горло насытившимися житьем с молодыми и их народившимися детьми. Трем поколениям вместе было уже трудновато. Да и дело это было вполне доступное и несложное в те годы – не чета времени нынешнему, когда отделить уже взрослых детей для основной массы обычного люда стало чем-то недоступным и даже фантастическим.

Мы были молодыми и счастливыми, слегка одуревшими от свалившегося на нас счастья – просторные кухни, собственные спальни, отдельные детские, а главное – полная самостийность и свобода. Часов до трех ночи хлопали двери – мы бегали в гости друг к другу. По любому поводу – посмотреть обои, новую детскую кушетку, только что купленные шторы. Хотя и повод особенно не был нужен – просто расслабиться, потрепаться, перекурить очередную сплетню – сил на все это тогда еще было предостаточно. Дружили все и со всеми, это потом, спустя некоторое время, начались интриги и сплетни, кто-то с кем-то переругался, кто-то перестал общаться, поняв, что бывают просто чужие тебе люди. В общем, после дрязг и распрей все постепенно встало на свои места, и уже образовались прочные дружеские союзы по интересам и общности духа. Словом, те, что, скорее всего, до конца жизни.

Итак, Симка возникла в нашем «курятнике» на детской площадке, где в песочнице копошились наши дети, а мы чуть поодаль тренировались в остроумии и делились основательным, как нам казалось тогда, багажом жизненного опыта.

Она чуть притормозила, цепко оглядев нашу компанию, и уверенно направилась к нам – тощая, слегка пучеглазая, с небрежным хвостом на затылке, в затертых джинсах и какой-то невнятной старой куртешке. За руку она держала маленькую девочку лет трех, а за ней шествовали два подростка лет по четырнадцать, оба красавца – брюнет и блондин. Решительно подрулила к нам и представилась.

Мы приняли ее настороженно и, пожалуй, не слишком дружелюбно. Но через несколько минут уже молчали все – говорила одна Симка. Солировала она без остановки минут сорок. За это время она нам рассказала, по-моему, все про всю свою жизнь. Про то, что воспитывал ее отец, а позже – недобрая мачеха, поскольку родная мать бросила ее еще в раннем детстве, про три своих не очень удачных брака, про своих детей – старшего сына от первого брака, с чьим отцом она разошлась по причине его мужской слабости, про второго мужа – вдовца с ребенком, выпивоху и гуляку, и про то, как после их развода сын ее второго мужа отказался жить с родным отцом, а она, Симка, усыновила и полюбила его накрепко, сразу всем сердцем, и считает своим вторым сыном. И также про третьего мужа, Пузана, как неуважительно назвала его она. Сказав еще пренебрежительно, что мужичок он так себе, херовенький, но жить-то надо, на шее-то два подростка, да вот еще и девочку родила. От него, от Пузана, да нет, не от любви, но не аборт же делать – грех-то какой.

Трещала она как пулемет с нескончаемой лентой, громко смеялась, закидывая голову назад и показывая крупные, ровные, белые зубы. Мы были слегка обескуражены: во-первых, такая решительно никому не нужная откровенность, во-вторых, какие уж там манеры – абсолютная, даже слегка шокирующая простота. Да и вообще чудная какая-то, малость чокнутая тетка, которая к тому же была старше нас лет на десять.

Промоноложив и совсем не интересуясь нашей реакцией, она посмотрела на часы и вытряхнула из песочницы свою расплакавшуюся дочку. А потом махнула рукой, подзывая своих мальчишек, мирно трепавшихся на лавочке недалеко от детской площадки. Небрежно кивнула нам и гордо удалилась с высоко поднятой головой. Мы молча переглянулись, переваривая этот громкий визит, пока одна из нас кратко не прокомментировала:

– Ку-ку. Ну полное ку-ку.

– Даже хуже, – добавила другая.

– Отмороженная на всю голову, – согласилась третья.

– Без чердака, – подтвердила четвертая.

И мы все дружно с этим согласились. Но постепенно к Симке привыкли, и нас уже не так коробило от ее откровенностей. Правда, нас все же слегка шокировали ненужные подробности ее семейной жизни. И когда я встречала их на улице с Пузаном, мне даже казалось, что он мой старый знакомый, даже слегка родственник, про которого я знаю почти все – про привычку храпеть перед телевизором, закрыв лицо газетой, про пачку макарон с маслом на ужин, про брошенные в ванной грязные носки на полу и даже про неохотное исполнение супружеского долга – редко, коротко и скучно. При встрече с ним я почему-то опускала глаза – как-то было неловко. Думаю, такие чувства испытывала не одна я.

Однажды Симка позвала нас на день рождения – муж был в отъезде. Квартира оказалась ужасно захламленной, в неразобранных тюках и коробках: ни уюта, ни чистоты – ни боже мой. На столе стояли разноцветные невпопад тарелки. Салат был порезан, скорее порублен, на скорую руку: картошка – на четыре части, помидоры-огурцы – пополам. Тут же было выставлено и горячее, ставшее уже холодным, – котлеты величиной с ладонь. Симка опять бесконечно солировала – ведь это был ее официальный бенефис. Мы выпили вина, и нам почему-то стало очень весело – расслабились на полную катушку, перекрикивали друг друга, громко пели песни и даже танцевали. У Симки был звонкий и сильный голос, пела она чисто и правильно – еще бы, дирижер-хоровик.

Спустя пару лет пошли в первый класс наши дети, и мой сын и Симкина дочь оказались в одном классе. После уроков мы встречали их у школы. Симка была какая-то потухшая, грустная, тихая, совсем не похожая на себя.

– Хреново у меня все, – сказала она.

И пояснила: с Пузаном хреново, мальчишки его на дух не переносят, и это у них взаимно. У мальчишек возраст сейчас – не приведи господи, а он, болван, ничего знать не хочет. Да и сама Симка его уже еле терпит – все раздражает, и все противно. Вот тебе и брак по разуму, грустно заключила она. В общем, где у любимого родинка, там у нелюбимого бородавка.

– Какой же выход? – сочувственно спросила я.

– Да никакого, – грустно ответила Симка, – куда я с тремя детьми и с моей профессией? Да и возраст, сорок – это не шутка.

– Что ж теперь, до конца жизни маяться? – удивилась я, пожалев бедную Симку.

Она не ответила, а посмотрела вдаль и только пожала плечами. Я взглянула на нее и увидела усталую и неухоженную немолодую тетку с воспаленными печальными глазами и длинным унылым носом. Больше всего тогда (как, впрочем, и сейчас) я жалела людей, живущих в отсутствие любви. Потом Симка грустно добавила, что печалится о том, что ушла от своего второго мужа, человека пьющего, но остроумного и веселого, пусть даже с загулами и страстишками, но там была жизнь, по крайней мере, а здесь – одно вязкое и тягучее болото.

– В общем, променяла счастье на несчастье, – грустно заключила она.

Потом мы не виделись долго – пару месяцев, кажется, сильно болел мой ребенок, а когда он вернулся в школу, Симкину девочку после уроков встречали старшие братья – по очереди. И каждый внимательно и заботливо проверял, завязаны ли шнурки на сапожках, и плотно подтягивал ей шарфик.

Симку я встретила случайно в центре, абсолютно не узнав и почти пройдя мимо – это она окликнула. Передо мной была прежняя бодрая Симка, громкая и веселая. Хотя нет, какая там прежняя! Передо мной стояла роскошная и стройная красавица в шикарной, до пят, норковой шубе, с дивно подведенными крупными глазами, длиннющими ресницами, тонким носом и прекрасно уложенными блестящими волосами. Передо мной стояла записная красавица.

– Ты? – растерянно пробормотала я.

– А кто же? – довольная произведенным эффектом, громко рассмеялась Симка, дожевывая пончик и посыпая глянцевую норку сахарной пудрой.

– Господи, да тебя не узнать, – продолжала дивиться я, – что с тобой произошло?

Теперь я понимала Симкиных мужей и поверила в несметное количество поклонников.

– Стимул! – смеялась Симка. – Просто на все нужен стимул! – коротко объяснила она чудесные метаморфозы.

– Верю! – радовалась за Симку я. И добавила: – Ты и не Симка вовсе, ты теперь ни больше ни меньше – Симона!

Симка опять смеялась и закидывала голову назад.

А очень скоро наш дом потрясло одно удивительное и странное событие. Симка исчезла. Ну, или сбежала, так будет точнее. Прихватив всех своих троих детей, разумеется. Сбежала не только от Пузана, но и из страны вовсе. Версий было множество, и все, разумеется, разные. Так бывает, когда истинную правду не знает никто. Сбежала она с детьми и вещами в два дня, когда Пузан отъехал в очередную командировку. Как уж она решила с документами на детей, до сей поры неизвестно. Известно было только, что Пузан вернулся из командировки, а дом пустой – ни Симки, ни детей, ни вещей. И еще какая-то записка – не ищи, все равно не найдешь. Он, видимо, Симку знал хорошо и сразу в это поверил.

Дня через два, ночью, мы услышали страшный, душераздирающий крик, от которого, естественно, проснулся весь дом. Я выскочила на балкон – уже светало – и увидела человека, стоявшего на бортике балкона и державшегося за оконные рамы. Кто-то тут же вызвал какие-то службы, приехали и милиция, и пожарные, быстро развернули брезентовый квадрат под окном, а он, Пузан, все дико и неистово кричал. Кто-то выломал в квартире дверь, и его наконец втащили внутрь.

Дом до утра, конечно, уже не спал, мы перезванивались и обсуждали весь этот кошмар. Коварную Симку, естественно, все осуждали. Мне тоже, конечно же, было до слез жалко бедного, нелепого Пузана, но почему-то в голове все время вертелась мысль о Симке – одна с тремя детьми, где она? Где носило эту авантюристку, в каких нездешних краях? Ходили разные слухи, и один из них – что убежала она со своим предыдущим мужем, тем самым гулякой, перед отъездом вновь сойдясь с ним.

Прошло время. Все успокоились и про Симку почти забыли, но, встречаясь у подъезда или в магазине, все же спрашивали друг у друга: ну что там о Симоне (с моей легкой руки), ничего не слышно? Не слышно было ничего. Ничегошеньки. Как испарилась или в воду канула.

А Пузана теперь видели часто – он уже нигде не работал по причине перманентного пития, ходил обрюзгший, заброшенный, беззубый, с отекшим синеватым лицом. Ходил челноком: магазин – дом, в сетке – бутылки, пустые или полные. Как-то я видела, как из черной служебной «Волги» вылезла грузная, хорошо одетая женщина, бывшая Симкина свекровь – Пузан был из номенклатурной семьи, – и водитель понес за ней в подъезд тяжелые, полные продуктов сумки. Скоро у несчастного Пузана появилась подружка – бестелесная, серая и замызганная, за километр видно – пьющая, и сильно. Теперь они ходили в винный на пару.

А потом я уехала из этого дома – произошли перемены в моей жизни. Просто кончилась одна любовь, и началась другая. И с этим надо было что-то решать. Я и решила, как мне казалось, единственно правильно. И жизнь, слава богу, показала, что я не ошиблась. Потому что самое страшное было бы – пожалеть о сделанном, а этого, к счастью, не произошло. Несмотря ни на что.

Однажды в Москву из Америки приехала бывшая соседка по старому дому, оставшаяся близкой подругой… Мы встретились, вспомнили Симку.

– Знаешь, – сказала подруга, – как слышу о какой-то многодетной матери или училке музыки, тут же спрашиваю, как ее зовут – эмигрантский круг так тесен, – но нет, опять не она. В общем, никаких следов.

– Да, может, она и вовсе не в Штатах, а в какой-нибудь Бразилии или Южной Африке? С нее станется, она же такая, с чертями, – предположила я.

Подруга со мной согласилась.

Однажды мы с мужем оказались в Европе. Это был самый конец девяностых, преддверие нового века. В Германии встретились с близкими друзьями и решили прокатиться – Голландия, Бельгия. В общем, сказка и потрясение – что все это происходит со мной и наяву!

Заночевали еще в Германии, а утром рано ехали уже по Голландии, вылизанной и игрушечной, ни на минуту не переставая восхищаться и удивляться сказочной красоте. Изумрудным, в голубизну, лугам, стерильным кудрявым коровам, белоснежным изящным козам, словно игрушечным мельницам, стоящим по обочинам дорог, ясному, без единого облачка, небу и зеркальным, гладким дорогам.

Мы заскочили в какой-то крошечный городок выпить кофе. Была суббота, базарный день. Сам базар (в основном рыбный) расположился на маленькой круглой ратушной площади – легкие сборные металлические конструкции собирались на полдня. Над площадью витал запах свежей рыбы, огурцов и горячего хлеба. Мы объедались свежайшей селедкой – очищенной до состояния филе с маленьким оставленным хвостиком – для удобства. Есть ее надо было так: запрокидываешь голову, двумя пальцами держишь селедку за хвостик и отправляешь в рот. Божественный вкус! Тут же на решетке печется только что выловленная камбала и подается на белой горячей булке. Сверху – очищенная половинка сладчайшего огурца.

Заспанных и хмурых лиц не видно, хотя еще очень раннее утро. Мы умылись в крохотном фонтанчике, объевшиеся и осоловелые, присели на резной чугунной скамеечке и стали глазеть по сторонам.

– А вечером, – сказал наш приятель, живущий в Германии, – здесь будут танцы, гулянье и море пива, разумеется. Но никто не надерется, не набьет соседу морду, все будут веселиться, радоваться жизни и друг друга любить, – почему-то мрачно добавил он, видимо, вспоминая нашу с ним общую родину.

Мы направились к стоянке по узкой торговой улочке. И тут в витрине магазинчика, похожего на сувенирный или антикварный, я увидела роскошного фарфорового попугая – фиолетово-розового, с зеленым хохолком, на изящной деревянной веточке.

– Очень хочется птицу, – жалобно проблеяла я и заискивающе посмотрела на мужа.

– С ума сошла, как ты повезешь его в Москву? – ужаснулся он.

– Ну, просто зайду, спрошу, сколько он стоит, ну пожалуйста, – гундосила я.

Муж тяжело и глубоко вздохнул. Отказать мне ему всегда было трудно. А я уже живо представляла, как будет смотреться эта славная птичка на тумбочке рядом с телефоном. Я нырнула в мрачноватую прохладу магазинчика – внутри он оказался совсем крохотным – метров восемь-девять, не больше. За прилавком в полумраке копошилась женщина, видимо, хозяйка. Я стояла к ней спиной и рассматривала старые вещи, которые всегда завораживают, – фарфоровые часы, потемневшие бронзовые статуэтки, маленькие традиционные фруктовые голландские натюрморты в золоченых, темноватых, слишком тяжелых рамах. О своем попугае я почти забыла. Лавочка меня совершенно очаровала – сладковато пахло старой, затхлой бумагой, слегка пылью и, конечно же, временем. Я развернулась к хозяйке и обратилась к ней: «Мадам!»

Бог мой! Сколько прошло лет – десять, пятнадцать? Или больше? Передо мной стояла Симка – почти не изменившаяся, худенькая, ненакрашенная, с тем же самым хвостом на затылке.

– Боже мой, Симка, это действительно ты? – растерянно бормотала я.

Симка молчала с глазами, полными слез, и тоже ошарашенно качала головой. Она выскочила из-за своего прилавка, и мы крепко обнялись. И заревели в два голоса.

– А если бы я не запала на твоего дурацкого попугая? – без конца повторяла я.

В лавку заглянул раздраженный моим долгим отсутствием муж и увидел картину маслом: в крохотном голландском городишке, посреди замшелого антикварного магазинчика, стоит в обнимку с хозяйкой его жена, и обе рыдают в три ручья.

– Это моя соседка по… – я назвала свой прежний адрес.

Муж улыбнулся и качнул головой – вот как оно бывает. И чтобы не мешать нам, вышел на улицу покурить.

Мы наконец оторвались друг от друга.

– Ну что ты, как ты, как ты здесь?

Господи, да как ответишь на все эти вопросы?

Потом, естественно, забарабанила Симка. И я услышала историю про то, как сначала она оказалась в Америке, что мальчишки совсем взрослые, они остались там – оба тьфу-тьфу, один – программист, другой – дизайнер. У одного дом в Коннектикуте, жена, двое детей, у второго – квартира на Манхэттене, свое бюро. Правда, семьи нет по причине его «голубизны», но есть чудесный бойфренд, радостно сообщила она и засмеялась, откинув голову назад. Они оба успешны и вполне счастливы – а это самое главное. А все остальное – дерьмо, добавила Симка, было бы счастье и любовь. Вот с этим я была полностью согласна. Но на всякий случай не стала уточнять, у кого из двух ее мальчишек какая судьба. Потом она рассказала, что жила с молодым индусом в Нью-Йорке, но что-то не сложилось, потом какое-то время жила одна, давала уроки музыки, а потом снова вышла замуж. Теперь уже за голландца – кто-то познакомил, что ли. И вот уже несколько лет она здесь. Сначала жили в Амстердаме, но там дороже, а потом отец ее мужа умер, оставив в наследство эту вот лавочку, и они перебрались сюда, на родину мужа. Бизнес, конечно, идет, мягко говоря, плоховато, но все-таки у нее есть дело, да и здесь остался хороший дом, тоже наследный, у мужа приличная пенсия – на скромную жизнь хватает.

– Да и вообще в моем возрасте главное – покой, – серьезно и грустно сказала Симка. – Хватило мне страстей и беготни по горло, – добавила она. – Или нет?

– Ну, с тобой я ничему не удивлюсь, – ответила я, и мы снова обнялись.

Потом она показала фотографии дочки – та училась в Гааге на адвоката. Я внимательно рассматривала уже взрослую девушку и отметила ее явное сходство с отцом. Про свою прежнюю жизнь Симка не вспоминала и про бывшего мужа не спросила ни слова. А я, естественно, ничего не сказала. Даже если бы она и спросила. Думаю, эта правда была ей вовсе ни к чему.

Потом я извинилась, сказав, что моя компания, наверное, уже озверела. И мы стали прощаться.

– Ой, а попугай! – рассмеялась я. – Скидка-то будет по старой дружбе?

– Господи, какая там скидка? – заверещала Симка.

Она схватила из витрины попугая и принялась его упаковывать в высокую и узкую коробку.

– Так ты точно довезешь, – сказала она, протянув мне коробку. – Будешь смотреть на него и вспоминать меня. Ни за что теперь не забудешь, – хлюпнула носом Симка.

– А я тебя и так никогда не забывала, – откликнулась я. – Хотя как-то неловко, ей-богу… Ну спасибо тебе.

– О чем ты, господи! – обиделась Симка и снова хлюпнула носом. Потом рассмеялась: – Слушай, а я здесь и вправду Симона. Ну помнишь?

Я кивнула. Мы расцеловались, и я пошла к выходу. Почему-то я боялась оглянуться.

– Я тоже ничего не забыла, – сказала она мне в спину тихо-тихо.

Адресами мы почему-то не обменялись – ни ей, ни мне это не пришло в голову.

Фарфоровый попугай благополучно переехал три наземные границы и одну воздушную. А вот дома, в Москве, я его все-таки грохнула – с битьем посуды у меня всегда было на «отлично», неловкие руки. Вдребезги он не разбился, но отлетел важный хохолок зеленого цвета.

Его я приклеила – почти незаметно. Зная примету, что склеенные вещи в доме держать нельзя, я выкидывать его почему-то не решаюсь. Все-таки память. О странной, яркой и до сих пор непонятной Симке. Хотя, наверное, память не в вещах, а где-то глубоко в сердце. О ком-то – хорошая, а о ком-то – не очень. Но о Симке – точно хорошая. Несмотря ни на что. Все, конец сюжета. Хотя, наверное, это и не сюжет вовсе. Но есть так, как оно есть. Ни больше ни меньше.

Вполне счастливые женщины

Всем хороша была Настя Емельянова. Рост – метр семьдесят, не дылда по нынешним временам. Не из тех мутантов под два метра, рядом с которыми нормальный мужчина чувствует себя ущербным карликом. Под ее рост любой мужчина подойдет. Фигура – все при ней. Бедра на месте, и в лифчике без пустот. Шея длинная, запястье тонкое, ступня узкая. А про лицо и говорить нечего. Волосы светлые, легкие, глаза голубые, нос – что в фас, что в профиль. А по остальным пунктам? Тоже не придерешься. Образование высшее, работа приличная – язык, компьютер, чистый офис в центре. Квартира своя однокомнатная – родителям спасибо. Да и сама и вяжет, и печет. О ресторанах и ночных клубах не думает. С работы – домой. Бархатные брючки с маечкой, тапочки с собачьей мордой – и на диван, к телевизору – спицы, клубки. Не жена – мечта. Тихий причал. Вот только замуж никто не предлагает. Не везет просто. Ходил три года один женатик – ныл, жрал и спал. А к ночи бегом домой. На часы взглянет – и трясется от страха, как бобик. Трясся, трясся, а потом и вовсе слинял. Даже не объяснился. Если посчитать, сколько на него денег потрачено… Тут и рубашки к празднику, и одеколоны французские. А деликатесы! Икра, севрюга… Все зря! Обидно было до слез. Плакала не от горя, а от злости.

А потом появился Игорь. Все, думала, здесь повезет. Холостой, тридцать лет, фактурный, работает в солидной фирме. Не жадный. Никаких бывших жен и алиментов. Костюмы сидят как влитые, галстуки дорогие, машина приличная. Бери голыми руками. Не тут-то было. Второй год ходит. Правда, с цветами и конфетами. А толку? Она его ждет – халатик шелковый, стол под кружевной скатертью. Приборы, свечи, тихая музыка. В духовке – рыба по-польски, белое вино охлаждается, на десерт взбитые сливки с фруктами.

Он заходит, чмокает в щеку, в кресло садится, очки снимает – переносицу трет. Устал. А Настя молчит, все понимает, в душу с разговорами не лезет. Может, в душ, Игорек? Он соглашается. А она ему в ванную халат махровый голубой и тапочки в синюю клетку. Это потом уже и рыба, и вино. Все по схеме. Как мама учила. А мама у Насти – будьте любезны, авторитет! Папашу-инженера быстренько задвинула и замуж за депутата. Это в пятьдесят-то лет! Живет сейчас – говорить нечего. Сама себе сказку устроила, своими руками.

Да, так вот, Игорек после ужина уже расслабился и улыбаться начал, а она его не в койку тянет, а на диванчик к телевизору – новости эти дурацкие смотреть. Такое все мужчины любят. А сама рядом, с краешку. Спицами звяк-звяк. Ничего, мы терпеливые. Это мы вам позже покажем, на что способна умная и тонкая женщина.

А он, гад, второй год ходит, ест, нахваливает, газетки листает. А про замуж – ни-ни. Настя ждет каждый божий день, а он как воды в рот набрал. Потом Настя, конечно, от злости и обиды плачет, но он этих слез не видит. Ему одни улыбки. Ну что ему еще надо? Настя искренне не понимает. Но в руки себя берет и борьбу продолжает. Что поделаешь, вся жизнь – борьба. Так учила мама.

В мае как-то вдруг сказал: «В субботу, Настюш, на дачу поедем. Там уже сирень цветет». Какая сирень, там мамаша его живет! Так, значит, лед тронулся! Мамаша для него – первый человек. Так ей Игорь объяснял. А она его мамашу хоть и заранее терпеть не могла, но на Восьмое марта конфетки и цветочки регулярно отправляла.

Вечером Настя расстаралась: пирожков с капустой напекла, каждый с мизинец, курицу с яблоками в духовке зажарила. Все в корзиночку сложила, льняной салфеткой прикрыла. Волосы зачесала гладко, косметики никакой. Джинсы, свитерок в клеточку, белые кроссовки. В машину впорхнула – не женщина, свежий морской ветерок. Настроение замечательное. Думает, вот сейчас ситуация переломится. Конечно, в ее, Настину, пользу. Всю дорогу в машине напевала: «Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом». Тихонько так напевала, но слова-то не пустые. Пусть задумается, куда он без Насти долетит. Улыбалась – да, милый, хорошо, милый.

А в душе тревога. Какая она, его мамаша? Представляла себе ее крупной, ярко накрашенной, с сигаретой и громким голосом. В общем, вся властная такая. А оказалось, старушка – божий одуванчик. Букольки седые, синькой подкрашенные, очки на носу. Низенькая, полненькая – чистый колобок. Ну, эту мы быстро обезвредим, подумала Настя. Из машины выпорхнула – ангелица без крыльев. И здравствуйте, добрый день, и как здоровье, и какой у вас тут воздух – прямо пьешь, и сирень какая – мои любимые цветы. Бабка покивала и в дом пошла, а Настя осталась причитать у крыльца.

Время к обеду, бабка сидит, не шелохнется, сериал дурацкий смотрит. Но Настю так просто голыми руками не возьмешь. Вздохнула поглубже и корзиночку свою плетеную вытащила. И опять защебетала – где стол накрывать, Игорек? Ах, аппетит на воздухе будь здоров! Мамаша его со стула не встала, только на буфет кивнула – посуда там. Ничего, переживем. Настя волчком закрутилась. Овощи на салатные листья разложила, брынзу нарезала, базиликом присыпала. Пирожки на блюдо, курочку на куски, кружками ананасов украсила. И голоском таким мелодичным, звенящим – всех к столу! За обедом Игорь с мамашей разговаривают, вроде Насти и нет рядом. У нее комок в горле. Но на лице улыбочка – курочки еще положить? Мамаша ест, а слова доброго не скажет – ни про пирожки, ни про красоту на столе. Настя посуду собрала, в тазу моет, маникюр не жалеет, а у самой слезы из глаз от такого приема. Потом гулять пошли по поселку. Игорек оживился, про детство свое рассказывает. Здесь в футбол гоняли, здесь яблоки обрывали, здесь по ночам костры жгли. Очень интересно! А Настя идет рядом, головой кивает, а сама думает: все тебе припомню и мамаше твоей. Все до копеечки. Подожди, время придет.

Вечером в Москву засобирались – ни тебе посиделок, ни чаев вечерних, ни разговоров. Мама сыночка расцеловала, а Насте кивнула сухо, небрежно. Какое там «Была рада познакомиться» или «Приезжайте еще». Настя в машине молчала, песен уже не пела. Настроение – хуже некуда. А вот Игорек радовался – воздухом подышали, с мамой повидались, детство вспомнили. Настю от этих радостей затошнило. Так обиделась, что в первый раз его зайти не пригласила.

– Извини, дорогой, голова разболелась.

– Это у тебя от воздуха, – почему-то обрадовался он и укатил, всем вполне довольный.

Дома Настя выпила рюмку коньяку, сигарету выкурила и наревелась вдоволь. Больше всего она не любила, когда что-то шло не по плану. А потом взяла себя в руки и сказала твердо и громко, глядя в зеркало:

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого.

Следующим тактическим ходом был Настин день рождения. Все продумано до мелочей. Наряд – нежный, небесно-голубого цвета, под Настины глаза. Стол – никаких салатов с тяжелым майонезом. Руккола с помидорами и моцареллой, семга под соевым соусом, слоеный пирог с пармезаном. А главное – компания. Две семейные пары, Настины коллеги. Успешные, молодые, красивые. Настя готовила свой будущий круг.

Разговоры крутились вокруг нянь и домработниц, летнего отдыха на Сицилии или на Ибице, последних коллекций дизайнеров, новых марок машин. Женщинам этим, уже замужним и устроенным, Настя, конечно, завидовала, с удовольствием находя в них изъяны. Но сейчас ее волновало другое. Они выполняли свою функцию – своим присутствием и благополучием должны были подтолкнуть бестолкового Игоря к действиям. В подарок Игорь принес банальные бордовые розы на длинных стеблях, которые Настя не выносила, и дежурный флакон французских духов. А так хотелось увидеть маленькую бархатную коробочку с тоненьким изящным колечком! Что же, терпение и еще раз терпение. Настя загадочно улыбалась, плыла по квартире и красиво разливала кофе в изящные маленькие чашки.

После кофе решили потанцевать. Настя положила голову Игорю на плечо и обняла его за шею – легкими, невесомыми руками. В дверь раздался настойчивый, долгий звонок.

– Кто это? – удивился Игорь. – Мы еще кого-то ждем?

Настя пожала плечами, подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стояла Лолка – соседка с пятого этажа. Дурацкая и вульгарная девица, навязчивая, как цыганка. Больше всего на свете Насте хотелось приоткрыть дверь и послать эту Лолку куда подальше. Но за спиной у нее стоял Игорь. Пришлось открыть. И изобразить нечаянную радость. Лолка стояла в красном платье с распущенными по плечам черными густыми кудрями, в босоножках на высоченных каблуках и, конечно, с сигаретой в зубах.

– Настька, я только сейчас вспомнила, что у тебя день рождения, – радовалась Лолка.

«Этого-то я и не предвидела», – с ужасом подумала Настя. Лолка сунула ошарашенной Насте в руки пакет с подарком, плечом отодвинула Настю и зашла в комнату.

– Всем приветик! – бросила она.

Все неловко замолчали.

– Чего-то у вас невесело, – удивилась Лолка. Она плюхнулась на диван и томно произнесла, обращаясь к Игорю: – Шампанского, пожалуйста!

Игорь почему-то засуетился. Настя вышла на кухню. Надо было взять себя в руки. Когда она вернулась в комнату, Игорь уже танцевал с Лолкой, плотно прижав ее к себе.

Настины гости растерянно попереглядывались и вдруг засобирались по домам. Все стояли в прихожей и благодарили Настю за чудесный вечер. В комнате Игорь с Лолкой продолжали свой бесконечный танец.

– Игорь! – хриплым голосом крикнула Настя. – Ребята уходят!

Не сразу и с некоторым усилием он оторвался от Лолки и вышел в прихожую с отрешенным лицом и отсутствующим взглядом. Проводили гостей. Вернулись в комнату. Посреди комнаты стояла Лолка и раскачивалась в такт музыке. Увидев Игоря, она протянула к нему руки, и они снова вцепились друг в друга.

Настя растерялась, она не понимала, что делать. Да нет, конечно, надо было взять эту стерву за космы и выкинуть за дверь. А выдержка, самообладание, мудрость, наконец? Устроить непотребный скандал? Нет уж, извините. Тогда все коту под хвост, все усилия. Я – тонкая и нежная. А хабалкой пусть остается Лолка. Настя стала мыть посуду. Чего ей это стоило, знал один бог. В комнате весело щебетали Игорь и Лолка.

– Лолик, – прошипела сквозь зубы Настя, – извини, мы устали.

– Да? – удивилась Лолка. – Ну я пошла. Утром приходите ко мне на кофе.

– Что?! – не смогла сдержать свое возмущение Настя. Ну не железная же она, в конце концов.

Она захлопнула дверь за Лолкой и повернулась к Игорю.

– Ну, как все прошло? – мягко спросила она.

– Отлично, малыш. А сейчас спать, я действительно жутко устал.

Настя ожидала и ночи любви, и милых семейных сплетен по поводу вечера. Ничего подобного. Игорь клюнул ее в щеку и отвернулся. Позевывая и пытаясь скрыть свое явное любопытство, спросил у Насти:

– А что, эта твоя соседка правда испанка?

– Слушай ты ее больше, цыганка наверняка. Наглая и назойливая. Парикмахерша, между прочим.

– А-а… – протянул, зевая, Игорь, никак это не прокомментировав.

Утром он уехал без завтрака. Настя целый день провалялась на диване. Ей казалось, что жизнь опять показывает ей кукиш. Игорь не появился в положенную пятницу, сказав, что у него бронхит, и старательно кашляя в трубку. А в субботу они столкнулись в подъезде. В руках у него был большой букет белых лилий.

– Ты поправился? – удивилась она.

– Да, в общем. Почти, – смутился он.

В этот момент подошел лифт. Настя зашла в лифт и посмотрела на Игоря. Он почему-то стоял как столб, как бы раздумывая, стоит ли ему туда заходить. Потом вздохнул и все же вошел. Настя нажала на кнопку, а Игорь тихо и внятно сказал:

– Мне на пятый, Настя.

Те доли минуты, пока они ехали в лифте, показались Насте часами. Дверь лифта открылась, Игорь вышел.

– Как это может быть? – одними губами спросила Настя.

Минуту Игорь молчал и смотрел в пол, а потом произнес:

– Сам не знал, что вот так может быть. Просто землетрясение какое-то. Прости, если сможешь.

– Не прощу, – ответила Настя.

– Ну как знаешь. В общем, не блины с тапками главное.

– А что? – еле слышно спросила Настя.

– Дай бог тебе самой это узнать, тогда ты меня поймешь. Объяснить невозможно.

Настя нажала на кнопку шестого этажа. Дома она не плакала, а просто сидела в кресле – два, три часа. Времени она не замечала. А потом встала и сказала громко:

– Ну, этого я так не оставлю.

Она собрала вещи Игоря – голубой махровый халат, синие клетчатые тапки, зубную щетку, пену для бритья «Жиллетт», пару носков и рубашки – все, что оставалось. Положила в пакет и взяла зажигалку. Спустилась на пятый этаж. У обшарпанной Лолкиной двери она вывалила вещи из пакета, щелкнула зажигалкой, посмотрела, как разгорается огонь, и медленно поднялась к себе.

Соседи вызвали пожарных и милицию. Деревянная Лолкина дверь выгорела почти дотла. Милиция хотела составить акт, но Игорь с Лолкой убедили их, что к поджигателю не имеют никаких претензий.

Настя взяла больничный и неделю лежала дома. Не ела, не пила. Потом приехала мать и увезла ее к себе. Мать убеждала Настю, что ничего страшного не произошло, жаль, конечно, потраченного времени, но жизненный опыт неоценим. Вообще этот козел не стоит ни единой Настиной слезинки. И сказала, что она, Настя, не там ищет и что теперь спутника жизни мать подберет ей сама. На примете уже имелся коллега ее мужа, тоже депутат. Правда, слегка женатый, но это дело поправимое. В глубинке, на родине жениха, осталась его семья – жена, провинциальная квочка, и ребенок. История прошлая, и везти эту самую жену – ни кожи ни рожи – в Москву не было никакого резона. Теперь ему была нужна красивая, молодая и образованная москвичка. Почему не Настя? Мать считала, что дело почти решенное, оставались только технические моменты.

Настя вернулась домой через месяц, изрядно подустав от деятельной матушки. А через три дня, когда она вышла на балкон покурить, увидела длинный белый лимузин у подъезда, Лолку, затянутую в шелковый корсет, с веночком из мелких цветов на буйных кудрях, и Игоря, который подхватил эту самую Лолку на руки и понес к машине. Настя бросила недокуренную сигарету вниз – жаль, что окурок отогнал ветер и не вспыхнул тонкий атлас пышной невестиной юбки.

А через две недели, в дождь и мерзкую ноябрьскую промозглость, Настя ловила машину после работы. Машина остановилась. За рулем сидел здоровый молодой парень. Машину он вел уверенно и даже лихо, громко подпевая радио «Шансон». Настя посмотрела на его крупные руки и почему-то, неожиданно даже для себя, пригласила его к себе – выпить кофе. Он рассмеялся, весело посмотрел на Настю и сказал, что кофе не пьет, а пьет чай и пиво.

Звали его Денис, и переехал он к ней через месяц. Сразу починил кран в ванной, поправил карниз на кухне и принес в дом странные продукты, которые раньше у Насти не приживались, – свинину, картошку, селедку. Играючи пожарил отбивные и картошку и попросил Настю на завтра сварить борщ. Но главное не это. А то, что, кажется, Настя уже почти поняла, засыпая ночью на широкой груди Дениса и с нежностью слушая его довольно мощный храп. Ну, в смысле поняла, о чем ей тогда говорил Игорь. Ну, когда пожелал ей понять что-то такое, о чем он раньше не догадывался сам.

Вот такие метаморфозы случаются с человеком. Не часто. Но все же бывает. И жизнь иногда разворачивается самым неожиданным образом и для окружающих, и для нас самих. А спустя год Настя родила дочку, такую же крупную и щекастую, как и ее отец. Гуляя с коляской во дворе, столкнулась как-то с Лолкой – та была тоже с коляской. Настя посмотрела на испуганную Лолку и рассмеялась. На следующий день они гуляли уже вместе, конечно, вдвоем веселее. Обсуждали, естественно, свои женские дела – памперсы, соски, обеды, ужины, мужей.

В общем, все то, что обычно обсуждают вполне счастливые женщины.

Ивочка

Милая моя Ивочка! Такая прекрасная и такая душистая. И сегодня, когда прошло столько лет, я слышу твой тихий, слегка приглушенный смех, помню запах твоих чудесных волос и аромат твоих духов, один и тот же – всегда ландыш. Господи, сколько прошло лет, а я помню так ярко и отчетливо три коротких звонка в дверь – и я лечу, лечу сломя голову навстречу тебе. Вот сейчас я открою дверь и увижу тебя – в темном пальто, платок уже на плечах, и ты отряхиваешь снежинки с густых коротких волос.

– Соскучилась? – смеешься ты.

Я? Боже мой! Да я скучаю по тебе всегда и жду тебя тоже всегда. Как я ошеломительно рада тебе! Это знает только мое детское встревоженное сердце. Оно гулко колотится, и я висну на Ивочке. Она смеется: тяжелая какая! Из кухни появляется мама, брови сдвинуты к переносице: ревнует, уже понимаю я. Понимает это и Ивочка и, снимая пальто, чуть отстраняет меня.

Мама дежурно клюет Ивочку в щеку, и они проходят на кухню. Но я точно знаю, что через пару часов они вдоволь наговорятся и Ивочка придет в мою комнату. У нас с ней будет уйма времени, ведь уйдет она поздно вечером, когда дождется с работы отца, все вместе мы сядем ужинать. И позже, когда недовольную меня все-таки отправят спать, она обязательно зайдет ко мне, сядет на кровать, и мы долго будем прощаться, и я все буду удерживать ее за руку и просить посидеть, ну еще хотя бы десять минут. Эту «лавочку» прикроет моя строгая мама: с укором скажет Ивочке, что мне завтра рано вставать. Ивочка смутится, засуетится и быстро соберется уходить.

Отец, как бы он ни устал, вызовется провожать ее до метро. Идти они будут медленно, под руку, и эти полчаса им уже точно никто не будет мешать. Брат и сестра. Близкие люди. Ближе нет.

Итак, Ивочка – моя родная тетка, младшая сестра отца. Они рано остались сиротами, отцу было девятнадцать, Ивочке – пятнадцать. Отец, правда, вскоре женился – мама была из провинции – и привел в дом молодую и строптивую жену. Мать ревновала – хотела, чтобы отец принадлежал только ей. Хмурилась, обижалась – у них свои секреты, свои шутки, свои условные знаки. Брат и сестра понимали друг друга не то что с полуслова – с полувзгляда. Ивочка уступила молодым свою комнату, сама перебралась в проходную. Все еще тогда были студентами. Вечерами Ивочка возилась на кухне, стараясь что-то выкроить из скудного студенческого бюджета и отцовских подработок. Полностью освободив невестку от кухонной рутины, она же убирала квартиру, стирала, гладила, ходила в магазины. Старалась почаще улизнуть в кино или к подружкам – оставить молодых одних. Мама вредничала, капризничала, жаловалась отцу, что не чувствует себя хозяйкой в доме, но при этом спокойненько передала бразды домашнего правления золовке. И мечтала об отдельной квартире.

Вскоре родилась я, и Ивочка опять рьяно бросилась помогать молодым. Бегала по утрам на молочную кухню, лишь бы любимый брат поспал лишние полчаса, стирала, гладила пеленки. По выходным часами гуляла с коляской во дворе – в любую погоду.

– А ты поспи, Лара, – говорила она матери.

Мать с удовольствием ложилась поспать, забывая сказать Ивочке простое человеческое спасибо. Отец злился и говорил сестре, что ей уже давно пора устраивать свою женскую судьбу и рожать собственных детей. Попрекал мать, жалея сестру. Мать обижалась и плакала, и твердила одно – что больше всего на свете она хотела бы жить отдельно своей семьей. Мать все-таки добила отца – и был внесен первый взнос за однокомнатный кооператив, в долг, естественно. На другом конце Москвы, в Измайлове. Для Ивочки. Хочет ли она уезжать из квартиры, где родилась и выросла, где жили ее родители, где были ее подруги и ее работа, да просто вся ее жизнь, Ивочку не спросили.

Она собрала свои вещи и переехала в новый дом. До работы теперь она добиралась с двумя пересадками, больше часа. Не роптала. В общем, как всегда, всем была довольна.

По субботам отец привозил меня к ней. С ночевкой. И это было счастье. С утра в субботу я пораньше будила отца – скорее, скорее. Отец завтракал, а я дергала его за рукав:

– Ну долго ты еще будешь копаться?

– Господи, чем тебе дома плохо, чокнутая, ей-богу, – вздыхала мать.

А я уже топталась и потела в шубе у двери и ныла:

– Ну скоро ты, пап?

Ехали мы через всю Москву, и отец обязательно покупал Ивочке цветы. По сезону: мимозу – ранней весной, гвоздики – зимой, георгины – осенью, а ранним летом – ландыши, любимые Ивочкины цветы. Уже при выходе из лифта мы слышали слабый запах корицы и ванили – Ивочка пекла печенье. Отец выпивал чашку чаю, о чем-то шептался с сестрой на кухне, а я уже хозяйничала в комнате – листала журналы, включала телевизор, копалась в палехской шкатулке, где лежали брошки, бусы и колечки. Наконец отец уезжал, и начинался мой праздник.

Теперь Ивочка целиком принадлежала мне, и только мне. Она не кормила меня супом, мы пили чай с хрустящим ореховым печеньем, болтали обо всем на свете и ехали гулять в центр. Сначала была обязательная культурная программа – Пушкинский или Третьяковка, – потом мы бродили по старой Москве и, наконец, заходили перекусить и заказывали что-нибудь необычное и совсем взрослое – шашлык или куриную котлету в сухарях с кудрявым бумажным сапожком на косточке и, конечно, мороженое в высокой стеклянной вазочке: три шарика – два шоколадных и один сливочный. Потом мы ехали домой, и в метро я, усталая и счастливая, засыпала на Ивочкином плече. Дома Ивочка не гнала меня спать и разрешала смотреть телевизор сколько угодно, пока я не засыпала в кресле. А в воскресенье утром я долго спала, и будил меня сладкий запах оладий – с изюмом и яблоками. После завтрака мы шли гулять в Измайловский парк и кормили орешками с рук белок. А потом за мной приезжал отец, и сказка кончалась. Я слышала, как он благодарил Ивочку за меня, а она только тихо смеялась:

– Господи, да за что? Это же для меня такая радость.

– Лучше бы у тебя были другие радости, – вздыхал отец. – Все с чужим ребенком возишься.

– С чужим! – охала с испугом Ивочка и обиженно добавляла: – Ну как ты можешь так говорить?

– Замуж тебе давно пора, – напоминал отец.

– Ну если так складывается, – смущенно оправдывалась она.

Ивочка была определенно красавица. Невысокая, приятной, чуть начинающейся полноты, темноглазая и темноволосая, очень белокожая, с прекрасными ровными белоснежными зубами. Любила темные облегающие платья с нешироким поясом – талия позволяла – и глубоким вырезом на красивой пышной груди. На шее – неизменная нитка крупных жемчужных бус – память о матери. Красила она только губы – довольно яркой помадой, все остальное – и брови, и ресницы, и прекрасная кожа – дополнительных усилий не требовало. Зарабатывала вполне прилично – ведущий инженер в Моспроекте. Кафе, театры, отпуск в Прибалтике, каракулевая шуба, маленькая кокетливая норковая шапочка-таблетка, грильяж к чаю, рокфор к кофе – денег вполне хватало. Обожала поэзию, не пропускала ни одного вечера поэзии в Лужниках, в Политехническом, доставала у спекулянтов билеты в «Современник», выписывала все толстые журналы. Приучала к этому и меня. Не сетовала на свое одиночество и бездетность. В общем, жизнью своей была вполне довольна и безгранично доброжелательна и независтлива.

Было ей уже хорошо за тридцать, когда в ее жизни появился Яшка. Так его все и звали – просто Яшка. Тощий, невысокий, длинноносый, с роскошной копной темных кудрей, балагур, весельчак, выпивоха и бабник. Юнцом он попал в последний призыв и вернулся с фронта с осколком в позвоночнике, по этой причине тянул правую ногу. Яшкина жена Раиса, фронтовичка, медицинская сестра, которая выходила его в госпитале, была старше его на добрый десяток лет. Простая, добрая деревенская тетка, она любила мужа безоглядно и, конечно, спускала ему все его пьянки и загулы. Росла у них дочка Маринка, которую Раиса родила уже после сорока. Про жену Яшка говорил:

– Райка – человек! Ее никогда не брошу. Она друг, а дружба важнее любви.

А вот Маринку – тощую, носатую, точную свою копию – Яшка любил. Любил, как мог.

Яшка мог пропасть на неделю, две – уехать в Питер к друзьям, в Севастополь – поплавать в море, в глухую деревеньку – попариться в русской бане или просто потерять голову на пару недель от какой-нибудь новой знакомой, у нее и остаться. Раису он никогда ни о чем не предупреждал, да она и не ждала. А когда блудный муж возвращался, трезвый ли, пьяный, потрепанный и в помаде, пахнувший другой женщиной, она его обстирывала, пришивала пуговицы к пиджаку, крахмалила рубашки, стригла буйные Яшкины кудри – и ничем и никогда не попрекала. Лишь изредка вздыхала:

– Господи, когда же ты, чертяка, угомонишься, дождусь ли я этого светлого дня?

– Не дождешься, Райка, не рассчитывай! – радостно кричал из ванной Яшка, намыливая свое тощее тело мочалкой и сбривая опасной бритвой многодневную щетину с узких высоких скул.

Периодически он устраивался на работу – то экспедитором, то курьером, то грузчиком в булочную, но долго нигде не задерживался. Иногда на недели застревал дома, не пил, ходил с авоськой за хлебом, играл с дочкой и ночами запоем читал. Тогда для Раисы наступали счастливые дни. Но ненадолго. Вскоре Яшка опять исчезал. Странно, но женщины его обожали. Он так плавно и перетекал – из романа в роман. Харизма – так, наверное, сказали бы сейчас.

Жил он по соседству с Ивочкой и однажды (на ее беду, как говорила мама) они повстречались. На улице. Яшка хромал за ней от метро, бесконечно что-то болтая о ее женской прелести и декламируя Мандельштама и Пастернака. Напросился на чай. Она почему-то его пустила. Пожалела, что ли? И начался их безумный роман. Теперь Яшка был постоянен: жил легально на два дома – то у Ивочки, то у Раисы. Пить стал меньше, но все равно, конечно, срывался. Раиса знала про Ивочку и звонила ей вечерами.

– Наш у тебя? – волновалась она.

Сначала Ивочка страдала и гнала Яшку домой, а потом привыкла. Моя мать ругала Ивочку последними словами – и в глаза, а уж тем более за глаза:

– Дура, идиотка, связалась с шаромыжником, пьяницей! Так и промыкается с ним до конца своих дней. А о старости подумала? Кто стакан воды подаст?

Отец тоже страдал, но молчал. Но, видимо, это была любовь. Даже наверняка. Ивочка устроила Яшку вахтером в свой проектный институт. Там он точно не скучал – веселился и острил, отпуская пышные и витиеватые комплименты всем особам женского пола. Всерьез его никто не воспринимал, но все равно было приятно. Теперь он был на Ивочкиных глазах, под присмотром, как радостно говорила Раиса, без конца за это благодарившая Ивочку. Еще Раиса носила Яшке на вахту котлеты в стеклянной банке. Иногда Яшку начинала, как он говорил, грызть совесть, и он съезжал на неделю к Раисе. Там он мучился, страдал и пил – у Ивочки пить стеснялся. Теперь уже Ивочка звонила Раисе и узнавала, дома ли Яшка.

– Дома шалопут, – успокаивала ее добрая Раиса, – спи, не волнуйся.

Уходить из семьи насовсем Яшка как-то не собирался, да и это никому, в общем-то, не было нужно. Так и жили.

Моя мать, человек деятельный, смотреть на это все спокойно не могла. Да и отец наверняка страдал и переживал за свою умницу и красавицу сестру. В общем, решили они Ивочку просватать. Нашелся и жених – коллега отца, некий Генрих, старый холостяк. Был он очень сдержан, высок, худощав, вполне хорош собой, занимал приличный пост. Словом, полная противоположность Яшке. Два полюса. Мама, как ей казалось, все удачно устроила.

Ивочка пришла к нам в дом – Яшка в это время был на передержке у Раисы после очередного запоя. Генрих галантно ухаживал за Ивочкой, наливал ей вино, прекрасно вел беседу, был вполне осведомлен о культурной жизни Москвы. Ивочка была безучастна. Мать вытащила ее на кухню и яростно шептала ей:

– Дура, приличный мужик, холостой, непьющий, с зарплатой, чем он тебе не хорош?

– Всем хорош, – смеясь, отвечала Ивочка, – всем хорош, но не мне, – каламбурила она.

– Господи, какая же ты идиотка, – возмущалась мать. – Ну что ты в этом ханурике нашла? Губишь свою жизнь, а сколько осталось бабьего века? Это шанс, и хватать его надо обеими руками.

– Не умею, – отмахивалась Ивочка. – Спасибо тебе за хлопоты, но у меня все хорошо.

– Хо-ро-шо? – делала круглые глаза мать. – И вот это все ты называешь «хорошо»? Ну, живи, как знаешь, а вообще, ты слабоумная, – спокойно заключила мать.

– Нет, – тихо возразила Ивочка, – просто я его люблю. Да что ты знаешь о нем? Он – личность, яркий и талантливый человек.

Мать не ответила и только со вздохом безнадежно махнула рукой:

– О чем с тобой говорить?

Отец, правда, упросил Ивочку встретиться с Генрихом еще раз. Вдруг… Ничего подобного. Они прошлись по улице, сходили в кино, а потом Ивочка извинилась и уехала домой.

Что же, каждый видит свое счастье по-своему. Ее, Ивочкино, счастье – пьющий и маргинальный Яшка. Теперь он приводил к ней в дом дочь – тихую долговязую Маринку, и Ивочка заботилась о ней. Водила по музеям, покупала ей книжки и вязала мохеровую кепочку с жестким козырьком, модную в то время. Но годы не проходили мимо.

Ивочка постарела, пополнела, и в ее чудесных волосах уже вовсю блестели серебристые нити. Теперь я ездила к ней нечасто – во-первых, почему-то стеснялась Яшки, во-вторых, слегка ревновала к молчаливой и угрюмой Маринке, да и просто закрутила меня собственная молодая и пестрая жизнь. Но Ивочкиной любви хватало на всех – и когда у меня случалась очередная сердечная драма, мы болтали часами с ней по телефону.

Потом к Ивочкиной жизни все привыкли и перестали это обсуждать. На свой пятидесятилетний юбилей Ивочка накрыла роскошный стол – сациви, пироги, холодец, заливное. Собрала гостей – коллеги по институту, соседи, вся немногочисленная родня. Я прибыла с кандидатом в мужья и тщательно скрываемой ото всех двухмесячной беременностью. Мы поцеловались с Ивочкой в тесной прихожей, и меня впервые замутило от ее духов – конечно, все того же ландыша. Яшка сидел во главе стола в белой сорочке, в галстуке и в новом костюме. Тамадил он изо всех сил и прочел стихи, посвященные Ивочке, удивительно трогательные и глубокие. Его дочь Маринка таскала на кухню посуду и грела горячее. Было шумно, весело, сытно и плотно накурено.

Я все время выходила на балкон, накинув шубу, – подышать свежим морозным воздухом. Ивочка вышла ко мне, накинув на плечи шаль.

– Какой срок? – тихо спросила она.

Я ответила.

– Ну дай-то бог, парень, по-моему, славный, – благословила она. – А знаешь, я сегодня действительно счастлива. Здесь самые близкие и родные мне люди. – Ивочка почему-то грустно вздохнула и замолчала. Потом, словно отряхнув с себя грусть, она спросила: – Ну как тебе Раисины пироги? – И добавила: – Печь она большая мастерица.

К концу вечера Яшка, конечно, напился и заснул прямо в кресле с открытым ртом, откинув назад голову с уже сильно поредевшими кудрями. Потом пили чай и пели песни – про улицы Саратова и про того, кто спустился с горочки.

По дороге домой мать не умолкая сокрушалась по поводу загубленной Ивочкиной жизни. А мой любимый удивился и сказал, что Яшка ему вполне понравился и что он колоритная и яркая личность.

– Личность? – возмутилась мать и обиделась на моего жениха дня на три. Отец долго молчал, а потом мягко возразил, что его сестра, конечно, заслуживает лучшего. Мать не задержалась и ответила, что каждый имеет то, чего заслуживает. Такой фактор, как любовь, она обычно не учитывала. Я в разговоре не участвовала – у меня кружилась голова, и меня здорово мутило.

Все это продолжалось еще какое-то время, пока Яшка не умер. Несколько дней он не появлялся ни дома, ни у Ивочки. Встревоженные женщины бросились его искать. Нашли. В судебном морге спустя неделю. Как потом выяснилось, подобрали его на улице уже мертвым, с пробитой головой где-то в районе Пироговки. Ничего, конечно, выяснять не стали. И оставалось только гадать, что, скорее всего, этот вечный Дон Кихот с кем-то связался или вступил в неравный спор, а может, защищал свои незыблемые принципы или женщину, в конце концов. А может, просто порезвилась шпана – могло быть все, что угодно, в нашем неспокойном городе. Да и какая разница?

Хоронили его и Раиса, и Ивочка, естественно, сидевшие на табуретках по обе стороны гроба. Поминки собирала Раиса – таким странным образом мы попали к ней в дом. И я впервые увидела Яшкины картины – это была графика, что-то черно-белое, иногда уголь разбавляла рыжая сангина. Сюжеты были странные и притягивающие – почему-то католические, устремленные в небо шпили грациозных костелов, старые московские дворы и странные портреты – одинокие мужские фигуры с нечеткими, будто смазанными чертами лица. Потом Яшкина уже взрослая дочка Маринка достала толстую общую тетрадь в коричневой дерматиновой обложке. Это были Яшкины стихи. Оказывается, он писал их всю жизнь. Ивочка тихо, вполголоса начала их читать. Все притихли. Мы были ошеломлены. Это была истинная поэзия – глубокая, трепетная, сильная и печальная, раскрывающая все закоулки такой таинственной и яркой Яшкиной души. Теперь нам стало многое понятно. И уже вполне реально мы представляли масштаб его личности и трагедию его нелепой жизни. Хотя, если вдуматься, почему же трагедию? Ведь он был любим двумя достойными женщинами – широкой, открытой, по-простому мудрой и всепрощающей Раисой и тонкой, трепетной и интеллигентной Ивочкой. Да нет, какое там, разве поскупилась судьба, определенно выбросив ему два туза – двух прекрасных и любящих женщин? И теперь мы понимали, что любить его вполне было за что. Хотя вряд ли любят «за что-то».

Маринка окончила университет и вышла замуж за аспиранта с мехмата. Такого же тощего, носатого и молчаливого, как она сама. Были они похожи, как брат с сестрой. Вскоре они укатили в Америку. Там у них, безусловно, были перспективы. Раиса много хворала, и Ивочка помогала ей. Вместе они ездили к Яшке на могилу. Вдвоем. Крепко держа друг друга под руки.

Потом Ивочка похоронила и Раису. Вышла на пенсию, стала седой как лунь, но по-прежнему оставалась красавицей – те же темные платья с пояском, только уже без декольте, а со стойкой, та же нитка жемчужных бус на шее, тот же запах ландыша.

Маринка звонила ей регулярно. Там, в Америке, у них было все хорошо. Два прекрасных программиста, зарабатывали они замечательно, родили двух девчонок-близняшек и очень звали Ивочку к себе в гости. Она все отнекивалась, а мне признавалась, что просто страшится такого долгого путешествия. Но мы ее уговорили. Вместе с ней мы покупали дежурный набор сувениров – гжель, хохлому, льняные скатерти, мельхиоровые ложки. Я отвозила Ивочку в Шереметьево и, конечно, не думала, что прощаюсь с ней навсегда.

Из Америки Ивочка не вернулась – Маринка уговорила ее остаться. Насовсем. Ивочка звонила мне, плакала, советовалась, рассказывала, как чудесно приняла ее Маринкина семья – и муж, и девчонки. Говорила о том, какой чудесный у Маринки дом – в лесу, где ходят под окнами косули и огромные дикие индюки и куда однажды даже забрел маленький бурый медвежонок. Она много плакала и смеялась и говорила, что очень скучает по Москве и по своим книгам, но все же было очевидно, что Ивочка счастлива и наконец не одинока. Да нет, даже больше – у нее была большая и дружная семья. На фотографиях она стояла рядом с Маринкой, еще больше ставшей похожей на своего отца – такой же худющей, длинноносой, с густыми темными кудрями, небрежно разбросанными по плечам. Ивочка сменила темные строгие платья на джинсы и свободные светлые рубашки. Теперь она была вполне американской пожилой леди – белые кроссовки, темные круглые очки. Чужая немножко, но, по-моему, абсолютно счастливая.

А потом наша Ивочка вышла замуж. Да-да, именно замуж. За отца Маринкиного мужа. Вдовца, но крепкого и вполне симпатичного старикана.

«Совсем не успеваю читать», – жаловалась мне в письмах Ивочка. Они с мужем много путешествовали – Париж, Амстердам, Лондон, Тель-Авив. Отовсюду присылала мне снимки – Эйфелева башня, Биг-Бен, Кельнский собор, а рядом она сама и ее славный муж. Глядя на эти фотографии, я с усмешкой вспоминала, как моя мать пророчила Ивочке невеселое будущее и одинокую старость. И еще о том, что никто ничего не знает и даже не может предположить. И про метаморфозы жизни, и про ее непредсказуемость, и про удивительные витки судьбы.

Я попала в Америку уже после Ивочкиной смерти – встретиться при жизни нам, увы, уже не удалось. Приехала к Маринке, и та отвезла меня на тихое и чистое американское кладбище – безукоризненно стриженный газон и абсолютно одинаковые строгие, без помпезности, гранитные плиты. Мы долго и молча стояли у могилы, а потом Маринка повезла меня к себе. Ее дом оказался стандартным – обыкновенный американский дом, очень скромный на вид и функциональный внутри. Было видно, что в доме живут математики. А вот сад был прекрасен. Вернее, не сад, а настоящий дикий лес, только слегка облагороженный – у дома небольшие клумбы каких-то неведомых мне желтых цветов и невысокие, почти круглые, кусты с ярко-алыми бусинами ягод. Горели красно-оранжевым цветом невысокие клены с узкими длинными листьями.

– Канадские, – объяснила Маринка.

Осенний день был на излете – по-летнему теплый и тихий. Маринка ловко разожгла на террасе барбекю и стала жарить большие плоские куски мяса. Я сидела в плетеном кресле и смотрела на лес. Мы обе молчали. Потом приехал с работы Маринкин муж, и мы сели ужинать. Накрывала она уже в доме – к вечеру стало заметно прохладнее. Выпили вина – помянули ее непутевого отца, терпимицу мать и, конечно же, Ивочку.

– Знаешь, – задумчиво сказала мне Маринка, когда мы вышли покурить на террасу, – а она ведь нам очень украсила жизнь. Просто украсила одним своим присутствием, понимаешь?

Я кивнула.

– Был в ней какой-то глубокий, мощный положительный импульс, энергетика такая, что ли. Или просто ее человеческая суть, и такт, и тихая мудрость. И девчонкам моим она сколько дала! Здесь ведь с развитием личности в школах не очень-то. Просто всем было рядом с ней как-то спокойно. Хорошо, одним словом.

Я опять ей кивнула.

После кофе Маринка позвала меня в свою спальню и вынула из палехской шкатулки нитку жемчужных бус.

– Это тебе, – сказала она и протянула мне жемчуг. Я взяла его в руки и почувствовала, что он теплый. Я поднесла нитку к лицу, и мне показалось, что она пахнет ландышем.

Умная женщина Зоя Николаевна

Зоя Николаевна считала себя умной женщиной. Если говорить начистоту, даже очень умной. Судите сами: всю жизнь проработать в торговле, от продавца до директора магазина, и ни разу не иметь крупных неприятностей. По-настоящему крупных. Тьфу-тьфу. Конечно, всякое бывало – и ночей не спала, от ужаса тряслась, и взятки давала, да по молодости не только взятки. Все было. Но худо-бедно все разруливала. Все потому, что есть масло в голове. И еще потому, что никогда не зарывалась. Всем жить давала. Но и про себя не забывала, что говорить.

А про дочку? Все опять сделала своими руками. Хоть дочка и сама по себе куколка, ничего не скажешь. Но куколок вон сколько, и что, у каждой жизнь сложилась? Да еще так! Как? А вот так: всех Лидусиных кавалеров строго отслеживала. Всех в дом пускала, со всеми чаи распивала, про семью выведывала, про планы на жизнь.

Один раз, правда, испугалась всерьез – Лидуся влюбилась. Да в такого неподходящего – бандана с черепом на голове, косуха черная с заклепками, и все «это» на мотоцикле. Рокер, короче. Или байкер – Зоя Николаевна путалась. Лидуся на заднее сиденье – прыг, а Зоя Николаевна ночи не спит, валокордин литрами глотает. Чует, дело далеко зайдет. Если не вмешаться.

Вмешалась. Старые связи помогли. Все по пунктам объяснили, как надо действовать. Что Лидусе говорить, чем кого припугнуть, ну и так далее. Нелегко было, но чего для родной дочки не сделаешь. В общем, вынудили того рокера-байкера убраться по месту прописки в город Волжский. Лидуся плакала, убивалась, за ним вдогонку собралась. Но Зоя Николаевна ее быстренько в Сочи отправила, в «Жемчужину», между прочим, а по приезде шубку норковую на плечи накинула – шоколадную, с отливом. И Лидуся собой в зеркало залюбовалась.

– Ты, мамуся, лучше всех!

Рыдать стала пореже. Если в миноре, губки дрожат, Зоя Николаевна после работы – еле живая, ноги гудят, рухнуть бы на диван всеми восьмьюдесятью пятью килограммами – предлагает: Лидуся, хочешь, в ресторанчик пойдем, твой любимый, грузинский? А потом по магазинам прошвырнемся, может, чего интересненькое присмотрим. Лидуся минут десять головкой помашет, носиком похлюпает – и идет одеваться. А потом и вовсе успокоилась.

Тут Зоя Николаевна взялась ей жениха искать. Была одна клиентка – дочь у той в Германии жила, за немцем. Жила, как царева племянница. И дом в три этажа, и бассейн, и прислуга. На «Мерседесе» рассекает, муж в ней души не чает. А она как пирог непропеченный – белая, рыхлая. Разве с Лидусей сравнить? Если у той, «непропеченной», бассейн, то у Лидуси должно быть как минимум два. Вот с той клиенткой и начала она шуры-муры: вырезка парная, сервелат финский, кофе гранулированный из самой Бразилии. Чайку попить в кабинете, по сигаретке под ля-ля. Так фотографии Лидусины ей и подсунула. Та как раз к дочери в гости собиралась. На фотографиях Лидуся то в шубке, то в купальнике. Как есть куколка. Клиентка женишка подобрала. Правда, вдовца и не первой свежести. И даже не второй. Жаба небось задушила получше что-нибудь Лидусе подобрать. Ну да ладно. И так сойдет.

Женишок собрался быстро, не терпелось на Лидусину красоту поближе посмотреть. Через три недели в Москве нарисовался. Похож он был на румяного резинового пупса. Зоя Николаевна стол накрыла, постаралась. На столе – икра, севрюга, лососина, пироги. У немца глаза на лоб полезли. Из подарков привез то, что в самолете не доел, – печенье, сырок, сливки, все кукольное, игрушечное. У Лидуси от этих подарков началась истерика. К себе ушла, сначала даже за стол садиться не хотела. А потом ничего, пришла в себя. Вечером пошли с ним по Москве гулять.

На следующий день «пупс» пришел с цветами и колечком в сафьяновой коробочке. Предложение сделал. Лидуся долго колечко в руках вертела, колечко-то пустяковое, брильянтик – как комар писнул, слова доброго не скажешь, а потом важно так бросила: «Подумаю».

У Зои Николаевны гора с плеч. Боялась, что дочка этой дешевкой в женишка швырнет. И всю ночь напролет Лидусю увещевала да уговаривала, все объяснила: про дом, про «Мерседес», какая жизнь там и какая здесь. Лидуся все плакала и говорила, что ей и здесь неплохо, а под утро согласилась – очень хотелось спать.

И что теперь? На свою жизнь там не нарадуется. Муж в Лидусе души не чает. Дом новый купили, больше прежнего, бассейн, прислуга и садовник. Лидуся целый день в шезлонге полосатом сидит, ногти полирует. Потом вздохнула, настроилась – и дочку мужу родила. Копия он, тоже как гладкий розовый пупс. Немец от счастья совсем ошалел, нанял няню, а Лидусе подарил новый «БМВ», с открывающейся крышей – «кабриолет» называется. Вот и мотается Лидуся по городу – массаж, парикмахерская, кофе с яблочным штруделем. Дома прислуга с садовником стараются. Ребенок одет и накормлен, обед готов, везде порядок, газон подстрижен, просто как шелк под ногами, гортензии круглым ровным кустом. Плохая жизнь? А все она, мама, низкий ей поклон.

Теперь муж. Вот здесь сложнее. Полюбила его Зоя Николаевна с первого дня – как увидела. Он и вправду был собою хорош: высокий, длинноногий, пальцы тонкие, изящные, шевелюра густая, с ранней проседью, глаза голубые, брови у переносья срослись. Не мужчина – снежный барс. Ходил он почти год к Зоиной соседке студентке Маринке. По ней, Маринке, сох. Та – тоненькая, как прутик, глаза черные, зрачков не видно, и коса по пояс. И все зубрит, зубрит. Врачихой хочет стать. А он вечером после работы придет, сидит со стаканом бледного чая, курит на кухне – Маринку дожидается. А Зоя как раз котлеты с картошкой жарит. Он смотрит, слюну сглатывает. Зоя ему – хотите котлетку? Он слюну сглотнул и кивнул. Она на тарелочку разложила – справа картошечка, румяная, с корочкой, слева пышная котлетка, сбоку по кромочке огурчик соленый, тонко так, на просвет, нарезан. Барс ест и от умиления головой качает. Так и стала она его вечерами прикармливать, пока Маринка о науку мозги точила.

Однажды в комнату свою пригласила, телевизор посмотреть, время скоротать. Он в кресле расположился, а она ему на столик под правую руку – чаю свежайшего с чабрецом и лимоном, печенья домашнего, еще теплого (яйцо, маргарин, сметана, мука – все через мясорубку). Он чаек прихлебывает, печенье одно за другим в рот отправляет – во рту тает. И по комнате глазами. А там – чистота, придраться не к чему. Занавески накрахмалены, пол натерт, подушки взбиты. Вот он на эти подушки и прилег.

Утром посмотрел на Зою – лицо длинное, лошадиное. Зубы крупные, желтоватые, задница – с какого боку обойти? Вздохнул, вспомнил талию Маринкину и косу по пояс, а пока вспоминал, Зоя ему омлетик пышный соорудила, оладушек напекла, кофе в турочке – все на жостовском подносе и в постель.

Он опять тяжело вздохнул и позавтракал с аппетитом. А Зоя ему рубашечку с вечера выстиранную, утром выглаженную предложила и носки свежие. Он от удовольствия крякнул и поцеловал ее в щеку. По-дружески и с благодарностью. И стал теперь к ней на ужины захаживать. А там и до завтрака не бог весть сколько. Ночь всего. Соседка Маринка удивилась: «Ну, ты, Зойка, даешь». И опять за свои учебники.

Это уже потом, спустя месяцев семь, Зоя Барсу объявила, что она в положении. И твердо добавила, что рожать будет непременно. Невзирая на его планы на жизнь. Даже если он этого ребеночка и не думает признавать. Барс замолчал и исчез. На три месяца. А когда появился, Зоя была уже с большим животом, опухшая, с коричневыми пятнами на лице. Увидел все это Барс – такую некрасивую, громоздкую и гордую Зою, – совесть и жалость поднялись со дна его души и мощным камнем придавили все сомнения, которыми он мучился последние месяцы. Где наша не пропадала! В конце концов, жена из нее будет замечательная, а он при этом останется приличным человеком. А с любовью потом разберемся.

С любовью он начал разбираться сразу после свадьбы, через пару месяцев. С Зоей ему и так все было ясно. Разве он обещал ей любовь? Сначала он вернулся к Маринке-медичке. Зоя быстренько разменяла квартиру. Маринка переехала в Измайлово, а они отправились в Беляево. Разные концы света. Не наездишься. Маринка отпала сама собой. Потом появилась другая, третья – и далее со всеми остановками. Зоя всегда была точно (ну, почти точно) в курсе того, что происходит. Не ленилась съездить на соперницу посмотреть, все про нее в подробностях узнать. Да и кто ей, Зое, соперница? Только у Барса взгляд застывал, она ему хлоп – новые «Жигули». Была третья модель, стала шестая. Так и до «Волги» дошли, а потом и до иномарок. Как начнет по ночам ворочаться, шумно вздыхать – она ему дубленку новую в шуршащем пакете. Шапку ондатровую на норковую поменяет, магнитофон последней модели на стол, видик на телевизор сверху пристроит. Он и притихает.

Все эти хлопоты ее, конечно, не красили, что там говорить. Постарела здорово – морщины, второй подбородок, в бедрах еще больше раздалась. Теперь и вовсе стала похожа на старую ломовую лошадь. Ни модная стрижка, ни импортные тряпки ее не спасали. А работа? Лошадь она и есть лошадь. Это барс и в старости остается барсом. Хотя с годами и он пообтрепался. Теперь это был седовласый барс с усталыми глазами и больной простатой. Но всегда найдутся желающие и на такую фактуру. Жизнь у него, прямо скажем, была не самая тяжелая – всю дорогу дурака валял в своем НИИ, о деньгах ни разу не задумался – для этого была она, Зоя. А был ли счастлив? Покой и комфорт на одной чаше, а на другой?

В перестройку она свой магазин выкупила и названа его в честь себя – «Зоя». Заслужила. Стала завозить туда деликатесы и салаты в пластиковых баночках. Дела пошли еще лучше, чем в «застой». Хотя покоя как не было, так и нет.

Купила своему Барсу синее кашемировое пальто в пол, клетчатое кашне и подержанный «Мерседес». Он уже почти успокоился и даже смирился, что жизнь его прошла так, а не иначе. Но однажды вдруг случилось с ним непредвиденное. То, чего и сам он уже перестал ждать. Пришла к нему любовь. Вот что случилось. Не увлечение, не влюбленность, а именно любовь.

И почувствовала Зоя Николаевна сразу: беда! Глаза у Барса засветились нездешним огнем, и отчетливо обозначились на помолодевшем лице скулы. Теперь он поднимал гантели по утрам, бегал трусцой и перестал есть копченую грудинку с яйцами. Зоя Николаевна быстро стала вычислять «предмет». «Предмет» этот обнаружился довольно быстро и даже слегка Зою Николаевну разочаровал. Это была замужняя школьная учительница английского тридцати восьми лет по имени Татьяна. Худенькая, маленькая, белобрысая – в общем, среднестатистическая училка. Таких – миллионы. Но Барсу была нужна только одна конкретная эта. Ни тебе фигуры, ни километровых ног, ни волос по плечам. Джинсы, куртешка, кроссовки. С собачкой вечерами гуляла. Зоя Николаевна курила у подъезда, разглядывала ее. Тонким голоском звенит: «Керри! Ко мне!» Пуделька своего зовет. Проходит в подъезд на своих легких ногах, здоровается, хоть и незнакомы. Воспитанная. Учительница. Это вам не полукопченка и яйцо первой категории, не грузчики пьяные в магазине, не вороватые продавцы, не вымогатели из ОБХСС. Здесь все по-другому. Дети, родители, цветы к Восьмому марта. Тетради и учебники. Рук не замараешь. Стихи ему, наверное, читает. По ней видно. А что Зоя? Старая рабочая лошадь, которой давно пора на списание или на мясокомбинат на переработку. Отойди, подвинься. Не мешай людям красиво жить.

Приехала домой на больных, отекших ногах, налила себе коньячку в стакан и подумала: «А ведь бросит он меня». Сердцем чуяла. И за что боролась? Всю жизнь ему дорожку ковровую расстилала, забегала вперед – а он по ней в грязных ботинках. Да ладно бы по дорожке, а то ведь по ней, Зоиной душе. Натоптал – не выметешь, столько грязи. Дочку свою единственную, кровиночку, за пузатого немца отдала. В чужую страну. И где теперь она, дочка, в тяжелую минуту? Внучку свою, опять же, единственную, кудрявую и розовую, сколько раз на руках держала? И внучка ее не понимает. По-русски – ни гу-гу. Ни одной колыбельной ей не спела, ни одной сказки не рассказала. Ковры эти, горки, хрустали – для кого старалась? Кому все это надо? Никому. И бороться уже сил не осталось. Вроде бы хлипенькая эта училка, нищая, а вот чувствовала Зоя, что ей с ней не сладить.

Барс пришел в ночи, она не спала.

– Долго шастать будешь? – грубо так спросила.

А он ответил просто, без вступлений:

– Ухожу я, Зоя.

– Ну и вали, – махнула она рукой.

Хватит, гирька до полу дошла.

– В хрущевку пойдешь, с чужим ребенком уроки делать?

Он счастливо кивнул.

Она достала из шкафа чемодан:

– Собирайся, уйдешь сегодня. Хватит. Точка.

– Куда я в ночь? – возмутился Барс. – Да и некуда мне сейчас уйти, у нее там муж.

– Не мои проблемы. Хватит, отрешалась. Теперь сам попробуй. А я одного хочу – покоя.

Барс собрал чемодан и вышел в морозную ночь.

– Вот тебе и умная женщина! – горько усмехнулась Зоя Николаевна.

Утром позвонила Лидусе в Германию. Та взяла трубку и растянула свое «хэллоу».

– Чего хэллокаешь? – зло спросила Зоя.

– А что? – испугалась Лидуся.

– Папаша твой слинял, вот что, – ответила Зоя.

– Куда слинял? – тормозила Лидуся. В Германии была середина дня – Лидуся еще не совсем проснулась.

– К училке, – бросила Зоя.

– Насовсем? – удивилась Лидуся.

– Ага, я ему и вещички собрала.

– Ты что, мать, спятила? – возмутилась Лидуся.

– Да надоело все до смерти, всю жизнь бьюсь, а что толку, как волка ни корми…

– Значит, плохо кормила, – заволновалась Лидуся.

В ее голове уже выстроилась ясная картина: мать одна, всеми брошенная, – значит, надо брать к себе, а это в Лидусины планы не входило. Все комнаты в доме распределены – столовая, гостиная, комната няни, прислуги. Последняя без окна. Мать туда не поселишь, обидится. И няню не засунешь – тут же в профсоюз настучит, здесь с этим запросто. Дом большой, а не развернешься – все спланировано.

В общем, нужно самой в Москву лететь, с папашей, старым козлом, разбираться. Лидуся собралась быстро. Два чемодана своих плюс один – для матери подарки. Хоть порадуется. И дочку с собой взяла – все для бабки утешение. И через три дня в Москве нарисовалась.

Зоя даже не обрадовалась – видеть никого не хотелось, так и лежала бы на диване лицом к стене. А тут – лишние хлопоты. Но деваться некуда. Поднялась, поехала на рынок, притащила неподъемные сумки, встала к плите. Два дня варила, жарила, пекла. На третий поехала в Шереметьево. Лидусю сразу не узнала. Та поправилась и коротко постриглась. Как-то опростилась. Типичная немка. Внучка стояла не мигая и жевала резинку. В глазах ни одной мысли. Круглая, толстая. Ребенок, а живот торчит. В машине Лидуся тарахтела, отца поносила на чем свет. Да и матери досталось.

– Всю жизнь его, козла, поила-кормила, по курортам возила, а теперь, на старости лет, стакан воды подать некому? – Себя Лидуся из этой конструкции исключила заранее.

Зоя отмахивалась – сил не было.

Дома дочь начала метать из чемодана матери тряпки. Зоя покорно мерила, но ничему не радовалась. Не человек – автомат. Снимет, другое наденет и стопочкой на стул кладет.

Зоя накрыла стол в столовой. Лидуся ела за обе щеки, постанывала – соскучилась по холодцам и пирогам. А внучка ничего даже не попробовала. На все Лидусины уговоры отвечала одно – «найн». Лидуся откинулась в кресле, закурила и сказала:

– Надо было ей макарон сварить.

– Какие еще макароны, когда столько еды? – удивилась Зоя.

– А она только их и жрет, – спокойно ответила Лидуся.

К чаю Зоя Николаевна подала торт-суфле с ягодами и взбитыми сливками. Девочка слегка оживилась, деловито взяла ложку и стала снимать с торта верхний слой – суфле, ягоды и взбитые сливки. Лидуся не обратила на это никакого внимания, а Зоя Николаевна поперхнулась и впала в ступор. Потом Лидуся с дочкой пошли спать. А Зоя долго убирала со стола, мыла посуду, потом села на стул на кухне, налила себе чаю и посмотрела на торт – от него остался пустой песочный корж. «Вот это и есть моя жизнь, – подумала Зоя, – кому-то сливки и ягоды, а мне, как всегда, пустой сухой корж». Она горько заплакала, вспоминая Барса и нелегкую свою жизнь. Жизнь прошла, прошелестела, от забот огрубели руки, да что там руки, загрубела душа, сплошные рубцы, с чем осталась? А потом зло разобрало: пусть помучится в «хрущобе», на зарплату поживет, почует наконец, что почем в этой жизни.

Утром дом перевернулся вверх дном. Лидуся моталась по квартире с сигаретой и телефонной трубкой – отдавала приказы прислуге, развесила везде свои тряпки, орала на дочку. Немецкая внучка сидела перед телевизором с непроницаемым лицом. Зоя сварила манную кашу, накрошила туда банан и натерла яблоко. Поставила тарелку перед внучкой, а та посмотрела на бабку, как смотрят на сумасшедших. Утром девочка ела чипсы, в обед – макароны, а на ужин – чипсы с макаронами. Зоя была в ужасе, а Лидуся беспечно махнула рукой: «Не бери в голову, мам, они там все такие». Потом Лидуся начала обзванивать московских знакомых – надо же было кому-то продемонстрировать два чемодана нарядов. О своей миротворческой миссии она явно забыла.

Барс позвонил своей любимой и сообщил, что он ушел из дома. Она удивилась и спросила, что теперь будет дальше. Этого он не знал. Он вообще-то не очень умел принимать решения. Этим всегда занималась его бывшая жена Зоя. Вообще-то, надо было бы сказать: «Не волнуйся, любимая, я все устрою и придумаю». А что тут придумаешь с его зарплатой? Предложить временно пожить в машине? Устроиться на другую работу? Да кому он нужен в свои пятьдесят шесть? Панельная хрущевка его возлюбленной с мужем в придачу на две квартиры никак не делилась. Неделю он жил у старого приятеля, но тот предупредил – только неделя, через семь дней приезжает из санатория жена, и жилплощадь нужно освободить.

Хрупкая, но сильная духом учительница в тот же день объяснилась с мужем – жить во лжи ей было невыносимо. Муж, человек интеллигентный, все понял и принял без скандала, полки в холодильнике и в кухонном шкафу поделили. Это – твои, это – мои. Культурные люди. Теперь она спала в комнате с дочкой, а муж занял детскую. Все чинно-благородно.

Подали на развод. Барс теперь жил у другого приятеля, там жена была на месте, но с удовольствием Барса приняла, торжествуя, что тот бросил наконец-то эту наглую торгашку Зойку, которой она в душе всю жизнь завидовала. Встречались Барс и его возлюбленная каждый день, теперь их домом стала машина. Ездили гулять на Воробьевы горы, целовались, как подростки, и он грел своим дыханием тоненькие озябшие пальчики любимой. Все это было мило и очень романтично, но надо было еще и как-то выживать. А этого он делать не умел. Учительница смотрела на него печальными глазами и каждый раз спрашивала: что же дальше?

– Что-нибудь придумаем, – отчаянно врал Барс.

Сколько так могло продолжаться?

Просто Чехов в чистом виде.

Учительница развелась и поделила лицевые счета. Теперь они с бывшим мужем назывались соседями. Можно было позвать Барса жить к себе. Неэтично и неэстетично, но жить-то человеку где-то надо. О размене квартиры Барса с бывшей женой она не упоминала – была благородна. За это он ее и полюбил. Здесь – нежная фиалка, там – ломовая лошадь. Почувствуйте разницу.

Барс собрал чемодан и пришел в ее дом. С бывшим мужем договорились – в семь завтракает он, в восемь – они. Так же с ужином. Установили расписание в ванной. С туалетом расписания не составишь. Хуже всего было в субботу и в воскресенье, когда все терлись друг о дружку задницами. На работе Барса сократили, и любимая устроила его в школу преподавать ОБЖ (основы безопасности жизнедеятельности). Звучит красиво, но предмет самый идиотский – как себя вести в случае атомной войны.

Лидуся в Москве задержалась. В доме общих знакомых встретила своего рокера – и совсем пропала. Теперь он был никакой не рокер, а вполне успешный и респектабельный бизнесмен в строгом костюме и галстуке от Армани. Закрутился сумасшедший роман – они яростно наверстывали упущенное. Возвращаться в Германию Лидуся не собиралась. Написала своему адвокату письмо, чтобы он там все поделил чин-чинарем без нее, Лидуси.

Зоя Николаевна ушла с работы и сидела дома со своей молчаливой внучкой. Отдирала ее от телевизора и читала русские народные сказки. Постепенно у девочки появилось осмысленное выражение лица, и она начала улыбаться. Когда внучка заплакала над «Мертвой царевной», Зоя Николаевна поняла: вот где ее ягоды и взбитые сливки. Ездили в зоопарк, катались на пони, гуляли по Кремлю, а на ночь она ей пела про серенького волчка и подтыкала под ноги одеяло. А однажды утром девочка попросила испечь ей оладьи с яблоками. Так у Зои Николаевны появились внучка, родная душа, и вполне счастливая, помолодевшая, влюбленная дочь.

Барс ушел от учительницы через год после того, как двадцать минут бился в дверь коммунального туалета. Собрался за пятнадцать минут. Учительница стояла лицом к окну и не говорила ни слова. Ей и так все было ясно. Барс завел машину и поехал к Зое. Дверь открыла толстенькая кудрявая девочка в джинсовых шортах и крикнула в глубь квартиры: «Ба, к тебе тут какой-то господин».

Зоя вышла в прихожую в переднике и с поварешкой в руке. Она посмотрела на потрепанного Барса, глубоко вздохнула и сказала внучке:

– Подай деду тапки.

Растерянный Барс стоял в прихожей и глупо и счастливо улыбался.

– Иди мой руки, – сказала ему Зоя, – блины еще горячие.

Барс надел свои клетчатые тапки и сразу почувствовал себя дома.

А летом поехали все вместе на море, в Турцию. Барс с Зоей и внучкой и счастливая Лидуся с бывшим рокером. Большая и счастливая семья. Где все, в общем-то, любили друг друга. Пусть каждый по-своему, кто как умел, но все же любили.

В общем, звание свое – умная женщина – Зоя Николаевна полностью оправдала. С этим не поспоришь.

Хозяйки судьбы,

или Спутанные богом карты

Лильку Михайлову легко можно было бы возненавидеть. Было бы желание. За тонкую талию, стройные, загорелые и длинные ноги, за большие зеленые глаза. За рыжеватые пушистые волосы. За белые и ровные зубы – без всяких там дурацких пластинок. За школьную форму из магазина «Машенька», не такую, как у всех – прямую, с грубым фартуком с «крыльями». Магазин-ателье «Машенька» предлагал другую: платье с юбкой-гофре, шерсть тонкая и мягкая, а фартук – с узенькими лямочками и открытой грудкой. Если к советской школьной форме можно было притянуть слово «изящная», то это, несомненно, была она, форма из «Машеньки». Такие формы были у девочек из «хороших семей». С приличными зарплатами.

Да, еще Лильку можно было бы спокойненько возненавидеть за сиреневую дубленку. Вы вообще такое видели? Мало того что дубленка, так еще и сиреневая. Просто извращение какое-то. В школе Лилькина бабка ее не оставляла – еще бы, сопрут. Провожала Лильку до школы, не ленилась, и упиралась домой с дубленкой. А потом с ней же и приходила Лильку встречать. И каждый раз громко и скрипуче спрашивала Лильку: «Сколько сегодня – пять или шесть?» В смысле, уроков. Когда назад с дубленкой тащиться.

Да, кстати, еще у Лильки было полно сказочных полупрозрачных ластиков всех цветов с картинками и запахом клубники, банана и еще какой-то неземной вкусноты. Один болван даже этот ластик стащил и попытался сожрать. Конечно, оказалась гадость.

Еще были ручки с перламутровым корпусом, пенал с веселыми мышами в платьях и шортах и многое другое, заманчивое и таинственное. Мелочи, в общем, но они почему-то очень волнуют в детстве.

Но больше всего хотелось ненавидеть Лильку за шарики и канатики. Канатики чередовались с шариками. День в косицы или хвосты вплетались цветные ленточки-канатики, день так же ловко держались на густых рыжеватых волосах цветные, прозрачные, с искринками внутри, шарики. С орех или даже с небольшую сливу величиной. Невероятная красота. Всех расцветок. Хватило бы на весь класс, да что там – на всю школу, сколько бы девчонок были счастливы! А так это все было у одной-единственной Лильки. Дома девчонки распускали старые шарфы и шапки и из скрученных и застиранных ниток пытались сплести подобие этой красоты. Страхота и смехота.

Но Лилька ничего этого не замечала. Она была хорошей девочкой. Во всех смыслах. В учебе почти первая (самых первых, кстати, не любят). Первое место занимала важная и грудастая Андронова, похожая на женщину средних лет. Вот ту точно не любили. А Лилька и списывать давала, и подсказывала со своей первой парты. И не выскочка, и не общественница. Просто родилась с золотой ложкой во рту. Где таких делают? Может, от того, что предки не достают каждый день? Так как находятся эти предки в загранкомандировке. В Бразилии, между прочим.

На лето они не засылали Лильку в лагерь или в деревню комаров кормить. Летом она ездила в Рио. Вот так! Просто в Рио. Видали? Все обсуждают дурацкие лагеря с их линейками и холодными сортирами, несносных бабок с их огородами и, опять же, несносных младших братьев и сестер.

– А ты, Лилька?

– А я, девчонки, к родителям, очень соскучилась, – говорила она, слегка смутившись. – Целый год их не видела. Знаете, как плохо без родителей?

Девчонки вздыхали: не-а, не знаем, отдохнуть бы от них, родимых, месяц-другой – достали!

Конечно, учителя Лильку обожали. Мамаши тоже. Все мечтали, чтобы их дочурка с Лилькой поближе подружилась. А Лилька – со всеми одинаковая. Ровнее не бывает. Лучшие мальчишки (если такие бывают в школе) были, конечно, в Лильку влюблены. Все поголовно. Ну и как после этого Лильку не возненавидеть? А почему-то не получалось. Увы! Даже не хотелось.

В десятом, на выпускной приехала Лилькина мать. Точная копия Лильки, то есть наоборот. Только посмуглее (Бразилия!). С такими же зелеными глазами и стройными ногами. А вообще она была похожа на Кармен – цветастые шелковые юбки, огромные серьги в ушах, яркая помада и гладкая, блестящая голова. Она шла по улице, благоухая какими-то горьковатыми духами, и казалось, что сейчас на нее сядет бабочка – на такой яркий, ароматный и диковинный цветок.

На выпускном все смотрели не на сцену, а на Лилькину мать. Пялились мужики – они такого и не видали, пялились тетки – кто злобно, а кто с интересом, разглядывая ее всю – от ярких вишневых ногтей на руках, и далее, со всеми остановками, до таких же вишневых ногтей на маленьких ножках в очень открытых босоножках.

Лилькина мать ни с кем не общалась, а смотрела без улыбки на сцену, где стояла ее дочь – тоже куколка, в голубой, крупными цветами, юбке, в голубых лаковых босоножках и карменистых серьгах, только поменьше размером. Вылитая мать! Клонированная Кармен. Даже сразу не скажешь, кто лучше. Лилька посвежее, а мать покарменистее.

На сцене Лилька что-то спела, ей вручили грамоту. До медали она чуть-чуть не дотянула. Казалось, и медалисткой ей было быть просто неудобно. Ведь она была скромница.

Медаль дали грудастой Андроновой. И когда она вышла на сцену, представитель роно растерялся и не понял, что это вышла десятиклассница. Андронова была в кримпленовом платье с маками и высокой «халой» на голове. На вид ей было около сорока. Только без морщин и отпечатка прожитых лет в глазах.

Верке Большовой было на все наплевать. Ну, почти на все. На школу уж точно. Ее даже к доске не вызвали – понимали, что ни черта не знает. На родителей, стыдно признаться, было тоже наплевать. Ну, почти. А что тут странного? Отец был хам и пьяница, торговал рядом в магазине. В мясном отделе. Морда злющая, особенно с похмелья, ручищи – не дай бог! Верка знает. Все к нему на поклон, заискивают. Всем жрать охота. А он над людьми глумится. Этому – дам, этому – не дам. Не мужик – сорока-ворона. А мать… мать Верка, конечно, жалела. Но не уважала. Мать была тихая и забитая – убирала аптеку в соседнем доме. Платок повяжет по глаза и машет тряпкой целый день, и в аптеке, и дома. Или котлеты тазами жарит. А летом в деревне в огороде раком целый день стоит, опять же в платке.

Кому такая жизнь нужна? С таким папашей-гамадрилом? Верка ее спрашивала, жалела, а она – «Ты, доча, его не знаешь, он хороший, а бывает и ласковый». Точно, видать, бывает. Иногда Верка слышала ночью (стены-то тонкие): папаша рычит, а мать тихо так постанывает. Ей было противно, и она быстро засыпала. А утром на мать смотреть почему-то не хотелось. «Ну живи, убогая, – вздыхала Верка. – У меня-то так не будет». А как будет?

Верка понимала, что надо учиться, чтобы не шваброй шкрябать, а в чистом месте сидеть с маникюром отращенным и бумажки перебирать. Где? Да где угодно. Лишь бы был стол с табличкой «Администратор», а за столом – она, Верка. Хотя чего учиться, если все в этой стране решают связи. А их у папаши – будьте любезны. Только бы не подох от пьянки раньше времени.

Но оказалось, что на администратора нигде не учат, да и вообще это не профессия, а должность. Вот где папаша и пригодится. И учиться на нее не обязательно. Ее надо получить. Если не через папашу, то есть еще пара способов. Но способы были все какие-то трудоемкие. Или быть чьей-то любовницей, или, на худой конец, просто красавицей. То есть администратор – лицо фирмы. Но красавицей быть непросто. Если не все, как у Лильки. Так, бог не обидел, но и не одарил. Лицо – ничего особенного, нос, рот, глаза, волосы – все среднестатистическое. Фигура – без особых изъянов, но грозящая к тридцати годам сильно ухудшиться.

Всё среднее. Со всем надо работать. С лицом проще – косметики побольше. Можно, в конце концов, стать яркой блондинкой или брюнеткой. С фигурой – хуже. Вот пожрать Верка любила. А как удержаться? У всех ничего нет, колбасу режут на просвет, а у Верки на шестиметровой кухне два холодильника, и оба – еле дверцы закрываются. Тут тебе и колбаса трех сортов, и отбивные на косточке, и компоты персиковые – папаша старается. Как удержаться?! И грызет целый день Верка бутерброды, запивая дефицитным растворимым кофе, не котлеты же со щами есть, в конце концов. И увы, совсем не худеет.

Школу окончила так, на троечки. Сама никакая, и аттестат такой же. Правда, на выпускной пришла – свои не узнали. Постриглась накануне, причесочка «сэссон» называется, у нее, у первой. Платье джинсовое надела – папашина клиентка-мясоедка постаралась. Не бальное, конечно, но выглядит лучше всех. И босоножки джинсовые на платформе к платью прилагаются. Как Верка не хотела, чтобы папаша в школу тащился! Но он два дня не пил, костюм «с искрой» нацепил и приперся. Мать сидела счастливая (у самой семь классов образования), сняла свой дурацкий платок, сделала укладку – маленькие кудрявые букольки, и Верка увидела, что она еще совсем молодая и даже хорошенькая, и глаза у нее большие и серые. И сама она тоненькая и славная. Даже сердце сжалось.

Потом родители ушли, и детки зарезвились кто как смог. Пошли выпивать втихаря принесенную кем-то водку в физкультурную раздевалку. Кто целовался, кто пел, кто базарил. Словом, привет тебе, взрослая жизнь!

Лилька честно со всеми пила – отказываться и отставать было неудобно, но все это ей совсем не нравилось и хотелось скорее домой, выпить чаю и заснуть под родным и уютным клетчатым пледом. Завтра – завтра мечтать об институте, о новой жизни, конечно, такой долгой и, безусловно, счастливой. Это Лилька знала точно. А вот Верка сомневалась. У нее жизненный опыт был побогаче. Выпивала и курила она с удовольствием и еще громко орала матерные частушки. Домой точно не торопилась.

Под утро рванули в Кунцево, сели в электричку и поехали на дачу к Митьке Шаталину, на Николину Гору. Тогда еще про это место знали немногие. Но Верка, когда увидела прозрачную речку с мелким белым песочком и розовые на восходе сосны, сразу оценила красоту этих мест.

Купались, конечно, голые. Все, кроме Лильки. Ей было плохо от выпитого, болела голова, и она вынужденно улыбалась и проклинала про себя всю эту гулянку. Волосы у Лильки потускнели, под глазами были синячищи – ну, в общем, Кармен после тяжелой смены на табачной фабрике.

Вот тогда и увидели они Митькиного соседа, лучшего мальчика поселка, теннисиста и горнолыжника, синеглазого Андрюшу Лавренева. А он заметил Верку, совсем даже не потерявшую лицо после бессонной ночи и водки с шампанским. Верка хрипловато пела Окуджаву, красиво курила, и на ней обалденно сидело джинсовое платье, делая ее тоньше и стройнее. Роман их закрутился немедленно.

Верка теперь пропадала на Николиной Горе, а Лилька сдавала сложные экзамены в медицинский. Разве есть для женщины профессия лучше и интеллигентнее? Не считая учительницы музыки и английского. Но английский Лилька знала и так, а что до музыки – вполне хватило и музыкальной школы.

Веркина же жизнь на Николиной шла своим веселым чередом. Они с Андрюшей купались, жарились на солнце, ели бесконечные шашлыки. И любили друг друга. Везде. Под любым кустом. Какие экзамены?

Но в августе Верка спохватилась, правда, так, слегка. Мать переживала, что дочка болтается без дела, а отец гаркнул: работать пойдешь! Вот как раз работать-то Верке совсем не хотелось. В институтах экзамены кончились, и пошла Верка в медучилище – чтобы предки не доставали. Работать медсестрой она не собиралась. На ее языке это называлось «уродоваться». Администраторы тогда в больницах не предполагались, и Верка решила, вздохнув, жить как получится, надеясь на лучшее, а главное – получать от жизни удовольствие.

С Андреем осенью как-то все пошло на спад, но она не очень-то огорчилась. Завязался роман с доктором из второй хирургии, потом – с доктором из третьей. Дома было все по-прежнему. Отец пил, мать опускала глаза долу. Но за дочку радовались. Медсестра в их представлении – это почти врач, белый халат, который мать теперь крахмалила Верке, внушал почти благоговение.

А вот у Лильки, у той самой Лильки, у которой, казалось, впереди был виден весь ее радостный и светлый жизненный путь, такой ясный и предсказуемый… вдруг что-то дало страшный сбой, и стали случаться ужасные и непоправимые вещи. Почти сразу. Да, сразу, без перерыва (а разве год – это перерыв в масштабах жизни?). Так вот, в течение трех лет у Лильки умерли все. Первой во сне умерла красавица Кармен, Лилькина мать. Пропылесосила квартиру, сварила суп, выпила чаю и прилегла днем отдохнуть. Заснула. И не проснулась. Легкая смерть. Но не в сорок лет. В сорок она, по меньшей мере, нелепая. Через год вслед за дочкой умерла Лилькина бабка, та, что таскала дубленку к пятому уроку. Еще через год спился и умер Лилькин отец, за два года превратившийся в согбенного и трясущегося старика.

Лилька всех похоронила. Была семья из четырех человек, а стала из одного. Всем троим поставила памятник из белого мрамора. И продолжала учиться. Пыталась варить обед – для себя одной, хотя есть почти не могла. Но если в доме есть обед – значит, есть дом и семья. Так ей казалось. Этой семьей сейчас была одна Лилька. Ее жалели, а она пыталась улыбаться – получалось плохо, одними губами.

Верка теперь знала точно: будет она не администратором, а косметичкой. Это даже еще лучше. Хотя похоже на название большого кошелька для косметики, но не одно и то же. Уже профессия. Врач – косметолог, а медсестра – косметичка, ничего, переживем. Главное не название, а суть вопроса. Суть Верке нравилась. Суть была вот в чем: белый халат, свой личный кабинет плюс холеные клиентки. И та же схема. В смысле блата. В хорошей косметичке все заинтересованы. Так что папашина конструкция (ты – мне, я – тебе) сохранялась. Только все было более эстетично.

А еще можно было и кремы мешать. Ланолин, спермацет, масло какао, чуть-чуть французских духов для запаха – и баночка пять рублей. Вот и считайте. Но путь в косметички долог и труден. Сначала – уборщицей в салоне красоты (здравствуй, мама, где твоя косынка?) или, что лучше, кассиршей там же. Можно еще кастеляншей – белье грязное с пола собирать. Лет через пять – направление на вожделенные курсы этих самых косметичек. А вот уже потом…

Но этот сложный путь Верке пройти не пришлось. Сгодился папаша, вернее, его очередная клиентка, любительница парной вырезки, и ее муж, большая шишка в бытовых услугах.

Через год Верка приплясывала на каблуках вокруг клиенток в собственном кабинете, вбивая свой же крем в лица нужных и не очень дамочек. Жизнью была довольна вполне. В любовниках у нее теперь ходил заведующий парикмахерской – невысокий, сутулый и худосочный еврей Ефим Львович. Верку он обожал. Но и жену тоже, по-своему. Верке доставались яростные ласки в бельевой, а жене – все остальное. Остальное было: четырехкомнатная квартира в Сокольниках, «двадцать четвертая» «Волга», дача в Ильинке и неплохие фамильные цацки Фиминой мамы.

Верке, конечно, было обидно. Ведь это она такая молодая и стройная, а ей – только Фимины вздохи, признания в любви и полные слез глаза (Фима был сентиментален). Но еще Фима был покладист и совсем не скуп. Верка изменила свое представление о богоизбранном народе в корне – сколько бы папаша ни старался. Фима построил ей однокомнатный кооператив в Чертанове, в уши надел не фамильные, но вполне сносные бриллиантовые «малинки» и подарил открытку на третью модель «Жигулей».

Верка научилась делать фаршированную рыбу и рубленую селедку, а еще, полюбив всех евреев в Фимином лице, с участием спрашивала обо всех родственниках: что у тети Розы с почками, как отдохнул в Кисловодске дядя Веня и как назвали сына Фиминой племянницы Риточки? Словом, заботилась обо всей большой Фиминой мишпухе.

Фима влюбился в Верку не на шутку и даже пару раз испугался своих мыслей по поводу возможного устройства их совместной жизни. Но мысли эти тут же прогнал и страшно их устыдился.

Все ему нравилось в Верке – и красота (он обожал белокурых славянок), и здоровье (Фимина жена все время хоть чем-то, да болела), и хватка (все та же Фимина жена не умела даже заполнить квартирные счета). Не нравилось только одно. Видимо, это была наследственность, решил он: Верка любила выпить. К девяти вечера в пятницу двери парикмахерской закрывались, и девчонки накрывали стол. Доставалась немудреная закуска и водка. И так они могли просидеть до полуночи. Во главе с Веркой. Фима горестно смотрел на эту картину и, вздохнув, уезжал в Сокольники. Верка с горя напивалась и оставалась ночевать в бельевой на кушетке, Фима страдал у себя в Сокольниках на роскошной кровати из гарнитура «Рижане», а рядом спокойно похрапывала его жена, уставшая от житейских забот. У нее сегодня был трудный день – массаж и немного мигрень.

У Лильки все, слава богу, пошло на лад. В институте она была, как всегда, одна из лучших. Из страшного отчаяния и одиночества она постепенно стала выползать. Тяжело, урывками, но молодость брала свое. И еще помог Максим – почти сказочный принц. Мгимошник и красавец. Познакомились у кого-то на вечеринке, ей почему-то понравился его коротко стриженный ежик волос – захотелось немедленно провести по нему рукой. Это внезапное и странное чувство как-то смутило и взволновало неискушенную Лильку и вызвало смутное беспокойство. Наверное, дремавшее в ней слегка застоявшееся желание как-то сразу, резким толчком поднялось из глубины, и его уже невозможно было остановить.

С вечеринки ушли вдвоем. И больше уже не расставались. Шатались по Замоскворечью, сидели на последних рядах в киношках, ездили гулять в Архангельское, до изнеможения целовались в подъездах. Потом поженились. У нее опять появилась семья – его родители сразу безоговорочно приняли и, конечно, полюбили Лильку. И опять, слава богу, у Лильки было все хорошо. И это было так естественно, как и должно было быть в ее, Лилькиной, судьбе. Как и должно быть у такой толковой, разумной, красивой и доброжелательной девочки. Только так – и не иначе. Если есть высшая справедливость, то Лилька свою страшную чашу уж точно выпила. До дна. Теперь все будет по-другому. Да так оно и было: госы она сдавала уже сильно беременная, а в августе родила красавицу дочку и, конечно, назвала в честь своей матери.

Свекровь девочку обожала – отпустила сразу Лильку на работу, полностью взяв ребенка на себя. Мужа Лилька любила неистово, свекровь уважала, над дочкой замирала, отдавая им всю нерастраченную любовь и преданность.

Через полтора года Лилька с мужем уехали в командировку, в маленькую азиатскую страну, немного разочарованные, но понимавшие, что для «взлета» это хорошо. И потом, страна интересная и дешевая – а в чопорной и дорогой Европе еще насидимся. Девочку уговорили оставить в Москве хотя бы на год – так советовали детские врачи, но и Лилька, сама врач, понимала, что везти в такой влажный климат ребенка опасно. Страдала ужасно. Утешала себя, что разлука только на год, – это помогало жить.

В маленьком посольстве их приняли настороженно – молодые, красивые, яркие, – но быстро разобрались: славные ребята. Чтобы не сойти с ума, Лилька работала на полставки посольским врачом, целую не дали: жена консула тоже была врач. Но разве это работа? Кто-то чихнул, у кого-то чирей вскочил на заднице – спасибо и за это. Днем иногда моталась с тетками по магазинам, пили кофе в маленьких кофейнях, ели острую и безумно вкусную китайскую еду, сплетничали. Мужикам было легче – те работали целый день. Женщины сетовали, как портится в тропиках кожа, и завидовали молодой Лильке.

Вечером от тоски по дочке, по Москве, от отчаяния и внутреннего недовольства собой и жизнью, которая, как ей казалось, опять ее обманула, забиралась в кресло, под полотняную ткань легкого покрывала, тосковала, плакала, жалела себя. Муж приходил поздно. Конечно, много работы: его, молодого, загрузили по полной программе, потом расслаблялся – пил пиво, играл в преферанс. Видеть тоскующую Лильку было неохота. Начались разборки и недовольство друг другом. Соседка по дому посоветовала простой и легкий путь – полстакана джина, немного тоника, льда и еще выжать туда апельсин. Получалось так вкусно! Лилька выпивала свою нехитрую смесь – и вправду помогало. Становилось легче, отступала тяжесть, давящая на грудь, и потом Лилька быстро и легко засыпала. И спала до утра. Это точно было счастьем!

Муж, поняв, в чем дело, пытался разобраться с Лилькой, скандалил, а потом увидел, что ей так легче, и махнул рукой. В конце концов, ерунда, а ему-то точно стало жить спокойнее. Дома ждет веселая и румяная Лилька, не угрюмая и вечно недовольная, а то, что чуть под хмельком, – на это мы закроем глаза. Перемелется, устаканится. Точно – устаканилось. Лучше не скажешь. И хуже тоже. И вечером как-то попросил: «Лиль, намешай мне свою болтанку!» – у него, в конце концов, был трудный день.

Через месяц они за вечер выпивали бутылку джина. На двоих.

Фима с семьей засобирался в Америку. Длинный и чуткий Фимин нос почувствовал грядущие перемены, понимая, что хорошего от них ждать нечего, – история это подтверждала. Собрал все свое многочисленное семейство, мучаясь и страдая от чувства вины перед Веркой. Но загладил вину наследным браслетом с аметистом, а главное – правдами и неправдами посадил Верку на должность заведующей парикмахерской.

Это была головокружительная карьера. Верка стала администратором с большой буквы и к тому же строгой начальницей. Она считала, что это главный выигрыш в ее жизни, фантастическая удача. Вот теперь-то можно было отрастить длинные ногти и сделать маникюр. Каждый день, сидя у себя в кабинете, она холила и красила свои ногти – от бледного перламутра до темно-фиолетового.

Кончились танцы вокруг капризных матрон. Фиму она поминала только добрым словом. Спасибо тебе, Фима, спасибо за твое острое чутье, за твои спешные ласки, за отцовскую опеку, за деловую заботу. За то, что твои предки научили тебя отвечать за своих женщин и немножечко просчитывать наперед. Вот так, с годами, у Верки появилось все то, о чем она мечтала: квартира, машина, престижная должность, связи. И оставались красота и молодость. И еще тоска – тягучая, давящая, наваливающаяся на нее тяжелой и сырой медвежьей шкурой по вечерам. По ее одиноким вечерам. Как странно! Если раньше она считала Фиму немного обузой, с его распорядками и ревностью, то теперь сильно по нему тосковала. Так и коротала вечера с сигаретой и бутылкой хорошего армянского коньяка. По чуть-чуть, слегка, а к ночи – бутылка почти пустая. Почти. Утром болела голова и припухали веки. Она долго стояла под контрастным душем и запивала мочегонное крепким кофе. К рабочему дню она была вполне готова.

Ветреный Фима черканул пару строк из Италии, немножко – о красотах, но больше – о ценах. На базаре он торговал фотоаппаратами и янтарем.

Фима улетел в январе, а в июле Верка познакомилась с грузином. Сломалась машина, она голосовала. Грузина звали Зурик, он был длинный, худой, с вечной щетиной на синеватых щеках. Одевался элегантно – черные джинсы, черные свитера и изысканные пиджаки из кожи и замши.

Был Зурик каталой. Верке нравились мужчины с деньгами, но все же… Все же хотелось, чтобы он слегка работал. Что поделаешь, советское воспитание. Ну, скажем, директором магазина или завскладом. Или что-то в этом роде. Чтобы солидно и при деле. Пусть с долей риска. То, чем занимался Зурик, было еще рискованнее. Сначала Верка страшно нервничала, потом ничего, привыкла.

Зурик был щедрый, грустный и вечно простуженный (Вайме! Климат шени, дедо!). Она уже жалела его, научилась ждать до утра и еще научилась печь хачапури «лодочкой», с яйцом внутри, делать сациви из индейки и горячее лобио из красной фасоли. И уже знала все про его грузинских родственников. Тете Манане доставала дефицитный церебролизин для «работы головы», дяде Гиви высылала теплые югославские свитера.

Зурик привязался к Верке, ценил ее независимость и ненавязчивость, и даже та малая доля презрения и недоверия, которую он испытывал в разной степени к каждой русской женщине, куда-то отступала, когда он думал о Верке. И он, такой беззаботный и молодой разгильдяй, порой стал подумывать о женитьбе, но как-то сразу начинал нервничать, вспоминать о своей непримиримой родне, даже немного потел и гнал от себя эти внезапные мысли. Вспоминал только тогда, в тот момент, что в Кутаиси уже с тринадцати лет ждет его возвращения просватанная невеста Натэлла. Зурик забыл ее лицо, в памяти остались только потупленные глаза и заусенцы на пухлых и коротких пальцах. Но до Натэллы и Кутаиси было далеко, а Верка была здесь – прекрасная, белокожая, светловолосая, в легком шелковом халатике с драконами.

Зурик денег не жалел – когда они у него были. Но деньги имели свойство быстро кончаться – кабаки, тряпки, цацки для Верки, – а потом Зурик сидел неделями дома, пил, кряхтел и ждал своего часа. В эти дни он был совершенно невыносим. Злился, придирался к Верке, изнурял ее мелочами, занудствовал. Нервничал. И когда вечером уставшая после работы и бесконечных Зуриковых придирок Верка выпивала пару рюмочек «Мартеля», с удовольствием думал, что все же он прав. Если жена – то уж точно Натэлла. Пусть и с заусенцами. В этом он был уже уверен.

Исчез он года через полтора, сразу и без всяких намеков и возможностей его найти. Верка в меру убивалась, но не заявила, конечно, понимая, что с его «делами» лучше туда не соваться. И понимала то, что с Зуриком могло случиться всякое. Даже самое худшее. И где он сейчас – на дне Москвы-реки, в мерзлой подмосковной земле или в теплом родном Кутаиси с молодой и покорной грузинской женой, – Верка не ведала. А просто тосковала и выла от одиночества, завернувшись в старый теплый клетчатый плед, с рюмкой и сигаретой, думая про то, как несправедливо с ней обходится судьба. И почему такая тоска?

Лильку с мужем отправили в Москву чуть раньше окончания командировки, попросив замену. Разговоры по душам ни к чему не привели. Все понимали, чем это кончится. Было жаль этих красивых и умных ребят. Но… когда не борется ни один из двоих, а оба катятся вниз плавно и равномерно, не сопротивляясь, оба идут ко дну.

В Москве Лилька работу не искала, просто пошла в поликлинику рядом с домом. Ходила по вызовам, сидела на приеме. На утреннем – еще нормальная, а к вечернему приходила уже с блестящими глазами и без конца жевала кофейные зерна. Больные смущались, жалели ее, но «наверху», конечно, быстро обо всем узнали и по-хорошему попросили уйти. А муж ее на работу уже не вышел, да и куда? Анкета перспективного мгимошника была безнадежно испорчена. Он теперь сидел дома и пил, пил, пил.

Девочку, красивую, складненькую, похожую на Лильку и очень пугающуюся своих странных родителей, свекровь им уже не отдала. Привезет на час, а девочка плачет и рвется обратно. Свекровь ее от Лильки отдирает, и все втроем ревут. Лилька звонила, кричала, требовала вернуть девочку. Но свекровь однажды тихо и внятно ей пообещала, что вообще лишит родительских прав. Лилька испугалась.

Пока свекровь разрывалась между разбитым от инсульта мужем и маленькой внучкой и собиралась лечить сына, спасти хотя бы его, уговаривая себя, что женский алкоголизм не побороть, сын, когда-то умница и красавец, умер в одночасье от инфаркта дома, сидя с Лилькой за столом, покрытым липкой клеенкой. У него оказалось слабое сердце. Лильку на похороны свекровь не пустила, считая ее виноватой во всем. И видеть ее не хотела, и слышать о ней больше не пожелала. Над девочкой оформила опекунство.

Как-то под Новый год Верка покупала что-то на Черемушкинском рынке. Ее окликнули – оказался Митька Шаталин, бывший одноклассник. Как всегда, веселый, с наглой «котярской» улыбочкой на круглом усатом лице. В огромной енотовой шапке с хвостом и расстегнутой дубленке до пят. Они болтали долго обо всем и обо всех, охали, вздыхали, смеялись, вспоминая. Митька рассказал, что живет теперь круглый год на Николиной, что, как всегда, ни черта не делает. Дед, известный советский драматург, оставил наследство, еще он сдает двухсотметровую квартиру на Горького кому-то из посольства и имеет за это огромные деньги – на них дурью и мается, ни в чем себе не отказывая.

Веркой, уже шикарной женщиной, он восхитился. Она рассказала, что у нее свой салон в приличном месте, старом, тихом центре – залог успеха. Верка успешно вела дела – опыт и все же немного удача. Шаталин со смехом рассказал ей, что тогда, в школе, он был влюблен в нее, а она рассмеялась: все это враки, иначе она бы уж точно заметила. Выяснили, что предложений встречать Новый год много, но как-то ни с кем не хочется, и, решив, что это судьба, поехали на Николину встречать Новый год вместе.

Весь день тридцать первого Верка лепила хачапури, делала сациви и фаршировала рыбу. Искренне удивленный и пораженный Митя наблюдал за этим действием, сидя в кресле с трубкой у камина, сравнивая ее со своими бесчисленными пустыми и длинноногими девицами. Наблюдал. И увидел в Верке сразу и жену, и хозяйку, и мать своих детей – в перспективе, конечно. И в ту же новогоднюю ночь (боже, как романтично!) при свечах сделал ей предложение.

Они не открыли двери на стук и вопли соседей – просто задули свечи и, обнявшись, заснули. В доме пахло камином, корицей и плавленым воском. Так за одну ночь у Верки появились муж, дом на Николиной Горе – теперь об этом месте знали все – и прозрачная речка с мелким, светлым песком, и розовые сосны на закате. Да и еще, кстати, неплохая квартира на теперь уже Тверской, временно оккупированная кем-то важным из израильского посольства. «Ну, с этим я быстро разберусь», – подумала Верка.

Немного угнетало ее все же, что Митя – только богатый наследник, а вообще, положа руку на сердце… Все-таки она уважала мужчин при должности. Но и на нем еще рано ставить крест. Зато Митя был веселым и не занудным – легкий человек. И Верка (торопилась, слишком долго она этого ждала) родила подряд двух парней. Оба – вылитые Митька, с котячьими хитрыми физиономиями. Жили они на Николиной круглый год – воздух! – с тихой сероглазой бабушкой, Веркиной матерью, похоронившей пять лет назад своего пьющего и грубого, но любимого мужа.

Тем временем Верка развернулась на Тверской. Все как положено. Поставила тройные деревянные стеклопакеты – шумно, кондиционеры – центр! Ванна под римские термы. Евро!

О том, какого числа и во сколько хоронят Лильку, Верке сообщила та самая Андронова, разыскав ее чудным образом, через Митю. На похоронах Верка с трудом узнавала своих одноклассников: на улице прошла бы – не узнала. Все негромко пересказывали друг другу страшную историю о том, что в последний год жизни Лильку видели у магазина с алкашами, в резиновых сапогах на худых и голых ногах, с вечным фингалом под глазом и разбитой губой. С бомжатником в ее квартире бедные соседи ничего поделать не могли и бедную Лильку уже не жалели, а ненавидели. И их можно было понять. Еще говорили страшные вещи: что пролежала она, мертвая, почти неделю, и все, что было когда-то зеленоглазой и смуглой Лилькой, собирали пластмассовой лопатой в большой черный пластиковый мешок. И закрыли крышкой. Свекрови и Лилькиной дочери, уже взрослой девочки, на похоронах не было.

Верка видела, как всех потрепала жизнь, как все постарели и изменились, за исключением, пожалуй, Андроновой, та выглядела так же, как и двадцать лет назад, – в костюме с бортами и «халой» на голове. И ей все так же можно было дать сорок лет. Впрочем, теперь ей почти столько и было. Андронова говорила какую-то речь, и было видно, что для нее это дело привычное. Она организовала похороны и прибытие одноклассников, а также скромные поминки в кафе у метро, на которые сразу же принялась собирать деньги.

Верка дала двести долларов (Андронова присвистнула), но на поминки не пошла. Задержалась у могилы, положив на свежий холмик белые лилии с нестерпимым ароматом, и, медленно уходя с кладбища, думала про Лильку, самую красивую и благополучную девочку их класса, с такой, казалось бы, ясной и предсказуемой судьбой, такой надежной, как когда-то была сама Лилька. «Это ведь именно ей должен был выпасть счастливый билет», – почему-то с испугом подумала Верка. Ну по всем законам логики, если, конечно, логика была в этой жизни. И еще она подумала, что же такое страшное сотворил кто-то в их роду, какой смертный грех совершил их далекий или близкий предок, за что в течение двух десятилетий была так трагически истреблена эта большая и красивая семья?

В машине Верка покурила, посидела с полчаса, а потом, стряхнув с себя воспоминания, поспешила в центр, на Тверскую. Там все еще шел ремонт, и рабочих без присмотра, конечно, нельзя было оставить ни на день.

Честное слово

Конечно, на эту затею совершенно не было денег. Понятно, что две стипендии, наполовину уже опустошенные, были не в счет. Но эта восхитительная, как им казалось, идея срочно требовала какого-то решения. У родителей брать не хотелось. С ними еще предстояло решать самые трудные вопросы. Но выход, как, впрочем, всегда бывает, нашелся. В который раз выручила Юлька, верная подружка. Она поджидала их на старом, облупленном крылечке травматологии Первой градской. На халат была наброшена курточка – Юлька стояла и покуривала. Посмотрела на них – счастливых, вздохнула, улыбнулась и протянула двадцать пять рублей:

– Ну, с богом, дети мои.

И они помчались на вокзал.

Вечером ей предстоял разговор с матерью. Непростой разговор. Понятно, мать – человек другого поколения, другой формации, но все же времена меняются. Конечно, мать заверещала, заголосила: как это, боже мой, на каком основании, что скажут родственники, какой у него статус и, вообще, как ты посмотришь в глаза тете Томе!

С тетей Томой было как раз проще всего. Она набрала теткин номер и просто спросила, можно ли ей приехать в гости на пару дней. Да-да, я, конечно, буду не одна, нет, не с подружкой – она смущенно рассмеялась.

Мать выхватила трубку и опять заверещала. Но разговор быстро свернулся, и мать растерянно опустилась на стул.

– Ну?! – нетерпеливо спросила дочь.

– Она сказала, чтобы я оставила вас в покое, – тихо произнесла мать.

– Вот видишь! – торжествовала дочь. И уже в дверях бросила: – Да и билеты уже куплены, так что не сотрясай воздух понапрасну. Мы уже взрослые люди. – С этими словами она пошла собирать в дорогу сумку.

Поезд отходил вечером. На перроне вкусно пахло снегом и угольком. Осторожно падали крупные и редкие, похожие на тополиный пух снежинки.

В купе было чисто и сильно натоплено. Счастливые, они уселись у окна, предвкушая большое путешествие. Вскоре в купе зашел попутчик, дядька средних лет, видимо, командированный. Поезд тронулся. Сосед достал плоскую фляжку коньяка и предложил выпить. Она отказалась, а ему было неловко отказать. Она вышла в коридор, он спустя пять минут за ней.

– Обиделась? – спросил он.

Она мотнула головой.

– На что, господи? – не понимал он.

Она молчала.

Потом, конечно, она перестала дуться, они помирились и долго стояли обнявшись и смотрели в окно, где мелькали редкие, одинокие полустанки и темные островки лесополосы.

Когда они зашли в купе, сосед уже спал и прилично похрапывал. Они засмеялись, впрочем, тогда их могла рассмешить любая, самая незначительная ерунда.

– Пропала ночь, – вздохнул он.

Они забрались на верхнюю полку и крепко обнялись.

– Как хорошо, что здесь совсем нет жизненного пространства! – Он прижал ее к себе еще крепче. – Никуда ты от меня не денешься. – И вздохнул: – Хотя бы эту ночь.

Потом они крепко уснули, и разбудил их стук в дверь – проводник принес чай. За окном было светло и, к их удивлению, очень снежно. Картинка изменилась – уже не было темных, мрачноватых российских изб и раздолбанных полустанков. Теперь они видели аккуратные хуторки, чистые будочки обходчиков на переездах, редкие остроконечные башенки костелов, да и лес за окном был прозрачней и реже.

Таллин встретил колючим, похожим на дождь снегом. «Прибалтика», – вздохнули они. На автобусе доехали до тетки – отдаленный новый район, похожий на все новостройки. Тетка уже ушла на работу, ключ, как и договаривались, лежал под ковриком. На столе на кухне лежала записка – ешьте все, что в холодильнике! Она открыла холодильник и рассмеялась: там лежали упаковка сыра, пачка масла и яйца. Тетка верна себе – старая холостячка. Она пожарила яичницу и сварила кофейник кофе. Кофе у тетки всегда самый лучший. Сказывалась ее долгая жизнь в Прибалтике.

Квартира была крохотная, но уютная – диван, два кресла, журнальный столик, много керамики, свечей, льняных салфеток. Во второй комнатке, почти каморке, без окна, стояли гостевой диван и платяной шкаф. Они бросили свои вещи и поехали в центр.

Она водила его по знакомым с детства улицам. Заходили в маленькие кафешки, ели взбитые сливки, пили кофе. Пахло корицей, тмином и воском. Потом они забредали в крохотные лавочки и покупали себе яркие вязаные варежки и носки, какие-то кожаные кошельки и брелоки в подарок, керамические пепельницы и фигурки ангелочков. В рыбном увидели янтарную копченую салаку, дефицитную в Москве, и купили целых два кило.

– Обожремся! – испугалась она.

Потом они набрели на какой-то погребок, где кисло пахло вином, которое наливали прямо из бочки. Вообще, это была явная забегаловка, но все же они сели на темные деревянные лавки, и по соседству расположились люди маргинального вида.

– Как-то здесь… – поежилась она.

– Экзотика все равно, – весело откликнулся он.

Потом они вспомнили, что поздно приходить неудобно – тетке рано на работу, да и надо же с ней пообщаться. Они поймали такси и полетели домой.

Тетка была, как всегда, сурова и немногословна – такой человек. Они сварили картошку и положили на блюдо вожделенную салаку. Тетка достала початую бутылку водки.

– Ничего не ела вкусней! – восторгалась она.

– Тебе сейчас все вкусно, – усмехнулась тетка, – возраст такой.

Ночью они долго не спали – она рассказывала ему про тетку, сестру отца, старую деву. Про то, что та кого-то сильно любила в молодые годы, да не сложилось, и замуж она так и не вышла. Сделала большую карьеру – заместитель директора какого-то комбината.

– Это от отчаяния, – добавила она.

А потом они долго любили друг друга. Сами понимаете, молодость.

Утром понеслись в Пириту. Она помнила ее летом (яхты, солнце, сосны, неласковое, холодное, серое море), но даже сейчас, в декабре, Пирита была прекрасна: мрачноватый минимализм Прибалтики – пустые пляжи, свинцовое море и такое же небо, как отражение моря. Сидели в ее любимом баре – стеклянные стены, выходящие прямо на залив. Редкие посетители, холодная учтивость бармена, опять наивкуснейший кофе. Прошлись по пустынному берегу – ноги утопали в мокром, вязком песке. Поднялся пронзительный ветер с моря, и им захотелось в город.

В городе позволили себе роскошь – ужин в охотничьем ресторане. На стенах – охотничьи трофеи, в меню – то, что от них осталось.

На улице встретили трубочиста, одетого в черный сюртук и цилиндр. Это их страшно умилило, и они преследовали его три квартала – пока не надоело. Набрели на какой-то собор – с улицы был слышен орган. Слушали мессу, сидя на жестких-жестких деревянных скамьях. Вышли на улицу задумчивые и притихшие. Потом поднялись по узким обледеневшим ступенькам в Вышгород. Было совсем темно, фонари были редки и тусклы, только узкие окошки квартир светили неярким, приглушенным занавесками светом.

– Здесь не любят яркий свет, все на полутонах, – сказал он.

Она пыталась заглянуть в окна квартир – в чужую жизнь.

– Любопытная! – улыбнулся он.

– Ой, знаешь, чего бы я хотела сейчас больше всего?

Он покачал головой.

– Очутиться в одной из этих квартир – посмотреть, как они там живут, как все устроено, ну, понимаешь? – тараторила она.

– Думаю, что там все не так сказочно, как ты себе рисуешь, – вздохнул он. – Домам этим точно сотня лет, условий, уж извини, никаких. Дай бог, чтоб вода была, да и то холодная. Отопление, наверное, печное, видишь – сплошные дровяные склады во дворах. Все наверняка мечтают о современных квартирах в новых районах.

Он еще раз вздохнул и улыбнулся:

– Извини, если я тебя разочаровал.

Она и вправду как будто расстроилась. Он обнял ее и прижал к себе. Она откинула голову, и с нее слетела ее смешная вязаная шапка с красным помпоном.

Он долго целовал ее, а потом тихо сказал, нет, скорее попросил:

– Дай мне слово, поклянись, что никогда и ни с кем ты не приедешь в этот город, кроме меня. Это наш с тобой город, слышишь? Только наш.

Почему-то ей захотелось заплакать, и она кивнула, сглотнув тугой комок в горле. А потом прошептала тихо и торжественно:

– А ты поклянись, что будешь любить меня всю жизнь.

Он смотрел на нее долго, строго и внимательно, а потом кивнул и сказал:

– Да, клянусь.

Через три дня они приехали домой. В Москве стояли дикие морозы – в квартирах лопались батареи. Мать встретила ее, закутанная в одеяло. Она прошла в свою комнату, достала из шкафа чемодан и начала собирать вещи. За эти три дня им стало совершенно ясно, что друг без друга они не проживут и часа. Мать наблюдала за ней в проеме двери.

– А по-людски никак нельзя? – спросила наконец мать.

– Что ты понимаешь? – бросила она.

Они прожили вместе три года. Первый год было страшно, невозможно расстаться даже на полдня. Он уходил на работу, а она стояла у окна и плакала, глядя ему вслед, пока он не скрывался за поворотом. На второй год она сделала аборт – почему-то им обоим было ясно, что это единственно правильный выход. Даже ничего не хотелось обсуждать. В конце концов, она всегда сама принимала решения, когда происходило какое-то важное и жизнеопределяющее событие. После этого как-то все постепенно стало разлаживаться, хотя она не очень понимала почему. Теперь она не плакала, глядя ему вслед, и вечером могла уехать к подружке или просто по своим делам. Это тоже стало нормальным. Они еще проскрипели пару месяцев, хотя обоим уже стало ясно – это агония.

А однажды в субботу она собрала вещи и уехала к матери. Его не было дома. Она понимала, что это не совсем комильфо, но так было легче и проще.

Его мужского духа хватило на то, чтобы не выяснять отношений. Однажды она увидела его в толпе на улице и свернула в магазин – не потому, что не хотела видеть, а потому, что не хотелось задавать пустые и общие вопросы.

А дальше была, собственно, сама жизнь, в которой столько всего было – и хорошего и плохого, к сожалению, вовсе не поровну. Она сделала неплохую карьеру, вышла замуж, родила двух дочерей. Про него она слышала за эти годы что-то отрывистое и отдаленное. Впрочем, из этих отрывков и обрывков было ясно, что у него тоже все неплохо – карьера, семья, сын. Слава богу.

Она сдержала свое слово – больше никогда, ни разу она не была в том городе, как бы ни скучала по нему, ни тосковала. Впрочем, сколько еще городов было в ее жизни! Прекрасных, утонченных, величественных, шумных, провинциальных, тихих, убаюкивающих, сонных.

Он тоже сдержал свое слово.

И любил ее всю жизнь.

Прелесть

(О странностях любви)

Гриша называл ее: «Моя прелесть». Вообще, все это выглядело так: счастье пришло – и вот я наконец тебя встретил! Можно ждать всю жизнь и не дождаться, а тут, можно сказать, несказанно и неслыханно повезло. Это если про половинки двух яблок…

Хотя с тем, что повезло, согласиться всем окружающим было трудно. Гриша уже в ту пору набирал силу. Точнее, начал набирать. Гонорары еще были весьма скромные, а известность уже появилась.

До «моей прелести» у Гриши лет семь была жена Надя. Ну, не жена, сожительница, женщина малопривлекательная, довольно унылая, но вместе с тем приличная. Какой-то корректор в издательстве. Круглая покатая спина, пучочек из серых волос, очки, на среднем пальце – мозоль от ручки и темное пятнышко от чистки овощей. Жили они тихо и мирно – но до поры.

Пропал Гриша сразу, в одночасье. Сначала все одобрили – ну какая может быть Надя рядом с таким ярким и талантливым Гришей? Правда, довольно скоро поклонников у «прелести» поубавилось. Хотя вроде ничего плохого она никому не сделала, но люди-то не дураки. Что-то мешало ее полюбить и принять в свой круг. Решили просто смириться. В конце концов, Гришу все обожали и не смели не считаться с его чувствами.

Была «прелесть» приезжей, вроде откуда-то из Средней России. Что-то вроде милого уездного городка с пятачком колхозного рынка в самом центре, старой, обрушенной пожарной каланчой, реанимированной церковью на окраине, покосившимися, но еще крепкими домишками в один этаж с удобствами во дворе и милыми палисадниками, заросшими густой сиренью или жасмином.

Представлялось это так: чудная тихая семья – истинная провинциальная интеллигенция. Папа – учитель в средней школе, мама – детский врач. Скромнейшие люди, скромнейшая обстановка. Нет даже телевизора, только книги, книги. И старое пианино «Красный октябрь», купленное по объявлению. Вечерний чай с малиновым вареньем и ванильными сухарями, на ночь – Бунин, «Темные аллеи», или, скажем, Куприн. До десятого класса – коса по пояс. Кружевные воротнички, любовно связанные мамой. Валенки, варежки с рисунком. Общечеловеческие ценности – с молоком матери. И так далее.

Но что-то не срасталось. Ну, понятно – приехала в Москву выстраивать свою судьбу. Для начала надо бы получить образование. Кому, как не ей? Например, институт культуры или областной педагогический. Но нет, устроилась в театральные кассы. Опять же вопрос: как? Каким образом? В те-то годы? Наиблатнейшее место – связи, деньги. Словом, не надо объяснять, как работала эта схема.

Кстати, там ее Гриша и увидел. Сначала – гладкий пробор, блестящие волосы цвета спелого ореха, чистый лоб. Потом подняла глаза – и он обомлел. Глаза у нее действительно были необыкновенные – темно-синие, с фиалковым отливом, с плотной щеткой недлинных, но чрезвычайно густых черных ресниц. Широкие темные брови. Это действительно удивляло. В принципе, при таком раскладе и рот, и нос в ответ не входили. Достаточно было потрясения от верхней части лица. Но справедливости ради надо сказать, что не было и там ничего такого, что могло бы испортить картину. И все же красавицей «прелесть» не была. Даже странно почему? Видимо, маловато эмоций. А может быть, мимики. Все слишком статично. Маловато жизни.

Но Грише было все равно. В двадцать ноль-ноль он, съежившись, стоял у будки театральной кассы – головной убор он не носил никогда. Тощий, сутулый, длинный, со своими прекрасными черными глазами-маслинами, хлюпая длинным носом и держа в тонких пальцах букет подмороженных белых гвоздик. Шел крупный снег. Ровно в восемь она вышла из будочки – маленькая, тонкая в талии, как оса, пальтишко перехвачено широким кожаным поясом с круглой пряжкой. Оренбургский платок на гладкой головке, скромные ботики. Сельская учительница на экскурсии в столице. Гришу это умилило. Он проводил ее до дома. Жила она на Речном – снимала угол у дальней родственницы. От предложения зайти в кафе, погреться, выпить чаю отказалась. Устала. Он опять умилился.

Месяца три он встречал ее после работы. На четвертый сделал предложение. До этого, кстати, ни разу не поцеловав. Ему казалось, что это может ее оттолкнуть. Ему, нормальному, здравому мужику, в самом соку (кроме корректора Нади, были постоянные романы и интрижки, не сомневайтесь). Слово «в койку» было вполне в Гришином духе, инвалидом половой сферы он точно не был.

«Прелесть» закусила нижнюю губу и попросила три дня подумать.

В мае сыграли свадьбу. Невеста была, как водится, вся в белом. Кружевные перчатки, фата, глаза долу. Все почему-то заволновались. Хотя понятно почему – не из нашего болота, не нашей группы крови, не нашего круга. Впрочем, какой там круг? Вечно пыхтящая и рефлексирующая интеллигенция.

Короче говоря – не наша. Это почувствовали все. И слегка обиделись: даже не старается нам понравиться. Она и вправду ни с кем не пыталась найти общий язык – ни с многочисленными Гришиными друзьями-единомышленниками, ни с многочисленными его подругами, умными, милыми, нелепыми тетками, часто несчастными – из музейных работников, художниц или врачих. Многие из бывших, кстати, Гришиных любовниц. Все они ей были по барабану.

На свадьбе, кстати, была и отправленная в отставку корректор Надя. А как иначе у интеллигентных людей? Кстати, о самой свадьбе. Разве, будучи в уме и трезвой памяти, умница Гриша пошел бы на все это? На пороге сорокалетия? В смысле – пир на весь мир, ресторан «Будапешт», заливное, оливье. Черные лаковые ботинки, «кис-кис» на шее, невеста в кружевах. Ну просто сгореть со стыда.

В лучшем случае накрыли бы у друга Леньки в мастерской – там кубатура, центр, палисадник. Любимое место для сборищ. Ну, еще винегрет, селедка, картошка. Джинсы и мокасины. Короче, все понятно. Ночная кукушка дневную перекукует. Но от Гриши такого не ожидали. Кто подобрее – посмеивался. Обиженные шушукались по углам, дескать, пропал хороший мужик.

На следующий день все собрались у Гриши и с удовольствием продолжили. После третьей бутылки пошли разговоры об искусстве – те, что предшествуют разговорам «за жизнь». И опять что-то не срасталось: наша «прелесть» в разговоры как-то не включалась. Ни про русскую классику, ни про современную прозу. Ничего в лице не дрогнуло. При словах «Улицкая», «Токарева» и «Петрушевская» – чуть бровь наверх и работа мысли в глазах. Не попасть бы впросак! Понимала ведь, что ее «прощупывают». Элегантно начала собирать чашки на поднос. Типа «хозяйка при деле». Чашки сбросила в раковину и долго курила у окна. Потом пошла тема театральная – ну, здесь-то она проявиться могла бы. Себя показать. Один из самых заядлых Гришкиных друзей начал сыпать вопросами. Она скромно потупила взор:

– Я билеты продавала. Покупать их у меня не хватало средств.

Логично. Цены в приличные театры известны. Этим всех и заткнула.

Гости стали расходиться. Корректор Надя домывала на кухне посуду. Аккуратно вытерла тряпкой стол. Перетерла вилки и ножи, проверила бокалы и рюмки на свет. Все чисто. Умаявшись, села на табуретку. В кухонном проеме возникла «прелесть». Внимательно оглядела чистейшую кухню, кивнула Наде: «спасибо» и посмотрела на часы. Надя вскочила и засуетилась, сняла передник, повесила его на батарею, с тяжелым вздохом обвела свое бывшее пристанище печальным взглядом и пошла в прихожую одеваться.

Пьяный и счастливый, Гриша спал в кресле, закинув лохматую голову на спинку, открыв рот и обнажив острый кадык.

– Надо бы его раздеть и в спальню, – робко предложила Надя.

«Прелесть» посмотрела на нее тяжелым, неподвижным взглядом. Надя покраснела, схватила плащ и выскочила на улицу. На улице она горько плакала и шла, спотыкаясь, – от расстройства и слабого зрения. Было жалко Гришу. Жалко до боли в груди. Впрочем, все всё понимали, но что это меняет?

После свадьбы «прелесть» с работы была уволена. Гришей. Теперь она была не кассирша, а жена писателя. Деньги появлялись редкие, но большие. Гришины тиражи росли. Гонорарами «прелесть» распорядиться умела. У скромной девушки из провинции оказался совсем не самый скромный аппетит. Шубку захотелось одну длинную – для выхода, одну короткую – на каждый день. Еще пальто из «козлика» – легкое и теплое на межсезонье. Кожаную парку из кожи ягненка, пропитанную специальными маслами, ну, если моросящий дождь. Жемчуг из галантереи был срочно заменен на натуральный. В общем, понятно. Жена писателя. Стиль ее, кстати, остался прежним. Теперь – училка из приличного лицея. Или банковский работник среднего звена. Или опытная секретарша большого босса. Гладкая голова, ровный, в ниточку, пробор. Светлый верх, темный низ. Лодочки на умеренном каблуке. Только блузки были не турецкие из ацетата, а вполне себе итальянские или французские, из настоящего батиста или натурального шелка. И юбки из тонкой шерсти, мягчайшей на ощупь. Летом – все то же, только в облегченном варианте, никаких вольностей. Дома она по-прежнему ни черта не делала – наняли домработницу. Словом, жена как украшение дома. Хотя что там украшать? Приятели и подруги, так любившие заваливаться к Грише-холостяку (повод был не нужен, а корректор Надя – не в счет, она никому и никогда не мешала), постепенно отвалились. Желающих наблюдать «прелесть» все убывало.

Но Гриша! Каков Гриша! Ему все это было до фонаря! Гриша был абсолютно, по-идиотски счастлив и безмятежен. Деньги профукивались за несколько дней, а потом он обзванивал знакомых и просил взаймы. Он, ненавидящий брать в долг! Затеяли ремонт – стеклопакеты, мозаика на полу, мойдодыр, джакузи. Раньше он и не слыхивал подобных слов! Гриша, обожавший свою раздолбленную халупу и не терпящий не то что никаких перемен, а даже генеральных уборок! «Прелести» была куплена машина – хорошенький «опелек-корса». Она активно перекраивала Гришину жизнь. А он, представьте, был по-прежнему счастлив. Улыбка не сходила с его лица. Блаженная улыбка идиота. Писать, кстати, он стал полнейшую чушь. И это Гриша! Серьезный, как считалось, писатель! Человек, не терпящий халтуры и конъюнктуры! Почти современный классик – из непризнанных, но это только пока! Не идущий на компромиссы с совестью. Оракул интеллигенции. Адепт хорошего вкуса!

Но интересная история. Произведения его, ставшие более легковесными, вполне вписались в концепцию потребления современной литературы. Гришины тиражи удвоились. Или даже утроились. В общем, выросли в разы. И это не могло не отразиться на гонорарах – что естественно. Однако скорость написания Гришиных текстов (а сейчас это были именно тексты) все же не поспевала за аппетитами его любимой женушки. Его «прелести». Гриша увяз в долгах не по пояс – по подбородок. Работать теперь ему было некогда. В доме звучала другая музыка – дрель и отбойный молоток. Достойная смена классике. Впрочем, Гриша был всем доволен. Да что там доволен! Гриша был по-прежнему счастлив.

Потом выяснилось, что у «прелести» легкая форма астмы. Посему ей нужен, да нет, просто необходим, свежий воздух. Стали подыскивать дачу. Где там! То, на что «прелесть» обращала свой взор, было не просто недоступно, а заоблачно. Космически нереально.

Конечно, ей хотелось в старые дачные места – на Казанку или Ярославку. Но там стояли насмерть прежние владельцы – остатки не съехавших с любимой проклятой родины, наследники прежних титулованных владельцев – актеров, академиков, писателей и партийных бонз. Впрочем, со всех сторон на них лезли, напирали, давили богатством и основательностью особняки нуворишей – окружение и захват. Но они держались изо всех последних сил, подпирая ветхий штакетник бревнами и латая ржавым железом текущие дырки на крыше. Они упорно сажали петрушку и редиску, которая, естественно, не всходила, обрезали бурно разросшиеся волны белоснежных гортензий и жасмина, похожие на сказочные сугробы, и аккуратно срезали заржавевшими ножницами разноцветные флоксы – в букет на летнюю террасу. Цветок бледно-розовый, с малиновым ярким глазком посередине, густо-фиолетовый и нарядно-белый – в старый, с отбитым носиком керамический кувшин. Красиво. Флоксы божественно пахли и украшали скромный обеденный стол, застеленный ветхой липковатой клеенкой.

Но натюрморт был прекрасен – жизнеутверждающего цвета яркий свекольник с белоснежным пятном сметаны, салат из огурцов и редиски, купленной утром на станции у местных бабулек, котлеты в эмалированной мисочке – тоже травмированной – с черным глубоким глазком отбитой эмали. Все это еще так напоминало прежнюю, счастливую жизнь. Если не оглядываться вокруг. Но нет, враг не дремлет! И враг действительно не дремал. Хотелось заткнуть уши и закрыть глаза.

Эти участки почти не продавались. Но у Гриши сладко щемило сердце, когда он видел через редкий штакетник такую жизнь. Вспоминалось детство, обычное детство московского мальчика из интеллигентной семьи. И снятая в Загорянке дача – всего-то комнатка и терраска. Керогаз на высокой табуретке, и бабушка в фартуке, снимающая пенку с земляничного варенья, и усталая мама в легком сарафане, читающая в гамаке.

Гриша жалобно звал хозяев, те подходили к забору и отчаянно качали головами – нет-нет, не продается. При этом они пугались и расстраивались, видимо, чувствуя, что придется, придется расстаться со своим добром. Вынудят. Нет, конечно, не этот носатый интеллигент, от него опасности никакой. А вот другие… Гриша вздыхал и прощался с хозяевами. Кое-кто, впрочем, его даже узнавал и предлагал чаю. И опасливо бросал взгляд на его странную, строгую и молчаливую жену. Впрочем, на жену «старая рухлядь» наводила черную тоску. «Прелесть» сводила брови к переносью и поджимала губы. Ей нравились другие дома и другие заборы. Но они не тянули, не тянули. Сколько бы Гриша ни занимал, ни одалживал, ни договаривался, зависая часами на телефоне по вечерам. Ничего не срасталось.

Гриша мрачнел и чувствовал себя полным ничтожеством. Все его, конечно, почти презирали. Почему «почти»? Потому, что в сердцах еще оставались любовь и жалость. А жалость и презрение – чувства вполне совместимые.

«Прелесть» хмурила бровки и дула губки. Она была недовольна Гришей. Видимо, рассчитывала на большее. Гриша страдал, что не мог обеспечить любимой светлое настоящее и будущее.

Но тут проявился один неожиданный вариант. Выяснилось, что корректор Надя давным-давно, лет эдак пятнадцать назад, получила дачный участок. Точнее, садовый. Но в приличном месте, не знаковом, конечно, но вполне, вполне. Верст пятьдесят от Москвы. Поехали смотреть. Участок оказался чудным – крайний у леса, всего один общий забор с соседями, десять соток. Но главное, благодаря Надиной безалаберности на нем не успели вырубить березы и елки. Лакомый кусок по нынешнем временам. Тут же представили небольшую уютную избушечку в русском стиле, камин, дорожку в гравии, сирень у забора. Гриша деликатничал с бывшей любовницей и верным другом. Надя мотала головой, как заведенная, и горько рыдала, когда ее просили обозначить цену. В общем, участок этот она Грише подарила.

– Тебе надо работать! – твердила Надя, громко сморкаясь в несвежий клетчатый платок. Препирались бесконечно, пока «прелесть» не прекратила усилием воли эту интеллигентскую бодягу.

– Спасибо, – молвила она. С большим, надо сказать, достоинством.

Прения по делу прекратились. Начали строить дом. Опять были нужны деньги. Брать было уже практически не у кого: кому-то Гриша был и так должен, кто-то был обижен, а кто-то просто не любил давать в долг.

Очень медленно, но дело пошло. Скрипя колесами и с пробуксовкой. Гриша от безысходности все же уселся работать. А «прелесть» моталась на «опельке» на участок, строила рабочих. От соседей доходили слухи, что она открывала такой милый ротик – и работяги остолбенело затыкались и выстраивались шеренгой. Милая девочка из тихой провинции. Дочь учителя и врача. Пианино «Красный октябрь», Бунин и Чехов. Пастернак и Ахматова. Чай с вишневым вареньем. Шаль на плечах, коса по пояс. В общем, все ясно.

Первый раз издательство не взяло новый Гришин роман. Посоветовали изменить концовку, подсократить и выпуклей выписать главного героя. Гриша впал в депрессию. Лежал днями на диване, лицом к стене – одетый. Не брился. Не ел. Не разговаривал. Корректор Надя подмешивала ему в чай антидепрессант – по совету подружки-психолога. Помогало плохо. Точнее, не помогало и вовсе.

Стройка встала. Остатки стройматериалов гнили под октябрьским дождем. Проследить за этим было некому. «Прелесть» исчезла. Не буквально, не испарилась, конечно. А спокойно собрала вещички и свалила на «опельке». Бросив на Гришу испепеляющий, полный ненависти и презрения взгляд фиалковых, щедро опушенных прекрасных глаз. Не оправдал доверия. Он пополз за ней к двери – именно пополз. Идти не было сил. Она хлопнула входной дверью, случайно не прищемив Гришиного длинного печального носа.

Корректор Надя забила тревогу. Конечно, поохав, сбежались все и сразу. Начали действовать. Были приглашены лучшие врачи. Друзья пытались объяснить Грише, что случившееся есть абсолютное благо. У Гриши не было сил противостоять. Он плакал и соглашался. Кормили его через зонд. На подоконнике стояли в ряд майонезные баночки с заваренными Надей разными травами.

Приходила массажистка, разминала тощие Гришины ноги, пыталась вернуть мышцы. Надя варила протертые овощные супы и вливала их Грише по ложке. Выжимала через марлю гранатовый сок. Мыла Гришу в душе. Стригла ему ногти. Подравнивала отросшую бороду. Через два месяца вывела Гришу на улицу. Он увидел чистый, только что выпавший снег, ясное синее небо и заплакал. Но это были слезы живого человека. Надя теперь от него почти не уходила. Работу брала на дом. Гриша лежал на белоснежной простыне в вязаной шапочке, укрытый двумя одеялами – форточка была постоянно открыта, – и слушал Вивальди.

Однажды он попросил жареной картошки. Надя заплакала от счастья. К весне Гриша совсем окреп. Друзья приезжали строго по графику – график составляла Надя. Чтобы Гриша не утомлялся. Все его близкие опять были рядом с ним. Гриша лежал, и слабая улыбка иногда озаряла его тонкое и бледное лицо. В мае он уже сел за письменный стол, положил перед собой листок бумаги и взял любимый «паркер». Долго смотрел в окно. Потом написал полстраницы и решил погулять, сел во дворе на лавочке, до вечера смотрел на шумно галдящую в песочнице детвору.

В августе справляли Гришин день рождения – решили ехать в лес на шашлыки. Было замариновано немыслимое количество мяса. Поехали на трех машинах. Кто-то прихватил с собой новых знакомых – тогда Гриша впервые увидел Наташу.

Наташа пела под гитару. Все подпевали. Эти песни все знали наизусть. Это были их песни. Гриша курил, прислонившись к багажнику приятельских «Жигулей», переплетя ногу за ногу, и смотрел на Наташу. Ей было слегка за тридцать – серые глаза, вздернутый нос, челка, волосы по плечам. Через два часа они целовались под большой березой, уйдя от всех глубоко в лес. Все заметили их уход и молча красноречиво переглядывались, в глазах читалось: «Дай-то бог!»

Это была своя девочка: из понятной среды, биолог, умница, с неудачным и оттого ценным опытом за спиной. Понятная девочка. Очень подходящая. Господи, не сглазить бы! Мысленно плевали через плечо. Когда Гриша со спутницей вышли на поляну, где уже догорал костер, все сделали вид, что ничего не заметили. Но все увидели в прекрасных Гришиных глазах если не блеск, то отблеск.

Наташа всем понравилась. Мама – инженер в КБ, конечно, шестидесятница: самиздатовский Солженицын и перепечатанный на машинке альманах «Метрополь» до сей поры лежали в ее тумбочке. Дочку растила по всем канонам: фигурное, музыкалка, английская школа. В отпуск собирали рюкзак и ехали в Карелию – сплавляться на байдарках. Объездили всю Россию – на пароходике по Волге от Астрахани до Казани; «Золотое кольцо» на автобусе; в Питер на белые ночи – все музеи, естественно; побывали даже на Камчатке в долине гейзеров. Экономили на тряпках до последнего – пока не отваливалась подошва на сапогах и на локтях не начинала просвечивать умело поставленная заплатка. Экономили на еде – картошка, селедка, винегрет, чай и подушечки с вареньем. Те самые, копеечные, без обертки. Но палатку доставали польскую с окошком и лыжи чешские, легкие – из пластика.

Наташин отец официальным мужем ее матери никогда не был – бородатый геолог, одержимый своей профессией, человек проезжий в прямом и переносном смысле. Матери казалось, что она его любила, но все произошло слишком быстро: влюбились, подержались за руки, погуляли по набережной, попили вина, послушали Визбора, легли в постель. Через две недели он сорвался и уехал. Она на него зла не держала, понимала, он не из тех, кто «осядет». Нет, она, конечно, ничего не имела против размереной семейной жизни – тихих вечеров по будням, шумных гостей по выходным, совместных путешествий, походов в театр и на выставки. Ну а коли сложилось так, значит, надо радоваться тому, что есть. Ребенка она хотела безмерно. Гладила живот и разговаривала с дочкой – почему-то была уверена, что будет девочка. Вообще, она была славная и несчастная баба. С дочкой отношения сложились так, как она мечтала. Лучшие подружки. Всюду вместе, все пополам – и радости, и проблемы.

В девятнадцать Наташа повторила судьбу матери – родила от заезжего молодца. В подробности не вдавались – не хочет дочь подробностей, значит, обойдемся. Родилась девочка Катя. Бабье царство.

Наташа жить к Грише не переехала. Ну, во-первых, он не звал. А если бы и позвал – дома немолодая мама, дочка в пубертатном возрасте, пока, правда, тьфу-тьфу, без проблем, но если оставить ребенка сейчас, непонятно, как обернется дело. Приезжала к Грише в пятницу, уезжала в субботу к вечеру. Гриша, пожалуй, совсем пришел в себя. Ерничал, острословил – все, как прежде. Только одна Надя видела застывший Гришин взгляд. И такую тоску в нем, такую тоску!

Надя, кстати, по-прежнему была у него на хозяйстве. Хотя какое там хозяйство, смешно сказать. Отказной Гришин роман она подровняла, подкроила – и его взяли. Гриша пытался разобраться с долгами. Кто-то из самых близких и вовсе простил, кто-то терпеливо ждал. Во-первых, Гришу все любили, а во-вторых, опять в него поверили. Это придавало терпения. И все, конечно, все были несказанно рады такому повороту его жизни. Опять его дом был полон людей – опять все шумно спорили, шумно ссорились, а потом так же шумно мирились, пели песни, пили водку. Слава богу, все вернулось. Все встало на свои места.

Конечно, Наташа в Гришу влюбилась. Для нее он был герой и знаковый человек. Эту встречу она воспринимала как подарок судьбы. Она была нежна, трепетна, понятлива, заботлива. Появлялась, когда в ней была нужда. Удалялась, когда он хотел побыть один. Вязала ему свитер – Грише так шел белый цвет. Неуклюже пыталась испечь пирог с капустой – старалась, но вышло кое-как. Доставала редкие антикварные книги – Гриша радовался от души. На день рождения купила ему кожаную куртку – дорогущую, из нежнейшей кожи. В долги залезла по уши. Дочку в его дом не приводила – боялась напрягать. Мечтала поехать с Гришей в Париж или Прагу, но он не предлагал. С полученного аванса зашли в магазин.

– Выбирай, – сказал он, зевнул и отвернулся.

Она тогда чуть не разревелась и быстро выскочила на улицу. Он ее догнал и удивился:

– Ты чего?

Она мотнула головой. Он опять не понял:

– Не понравилось, что ли, ничего?

Она кивнула. Он протянул:

– А, понятно. – И опять зевнул.

Как там в песне из хорошего старого фильма: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает…» Хорошие слова, мудрые – Наташа их вспомнила и заплакала.

Может, еще сложится, вздыхала украдкой Надя. Ей было жалко всех – и хорошую молодую женщину Наташу, и себя, старую, некрасивую и одинокую. Но больше всех ей было жалко Гришу. Все понимала. Такая вот сила любви.

Наташа очень хотела родить Грише сына. Даже в церковь сходила, свечку поставила и помолилась неумело, своими словами.

В марте, в самом конце, Наташа поняла, что беременна. Хотела, правда, сделать анализы, УЗИ – все-все, чтобы уж точно. И тогда сказать Грише. Хотя сама она не сомневалась.

А в первых числах апреля, рано утром, в Гришиной квартире раздался звонок. Какая-то женщина с ужасной, просто чудовищной дикцией, грассируя и проглатывая окончания в словах, пыталась втолковать сонному и непонимающему Грише, по какому поводу, она, собственно, звонит. Гриша тряс головой, тер нос ладонью, громко шмыгал и все повторял:

– Подождите, подождите!

Потом наконец они кое-как поняли друг друга, и он повесил трубку. На стуле возле телефона Гриша просидел минут сорок, уставившись в одну точку, и все никак не мог прийти в себя. Потом вскочил, бросился в ванную, умылся и побрился, молниеносно оделся в то, что первое попало под руку, и выскочил из дома. На следующий день он привез свою «прелесть» из больницы домой.

С «прелестью» случилась большая беда. Двумя месяцами раньше она попала в аварию, «опелек» пошел на списание, а ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле. Впрочем, в подробности этой истории Гриша никогда не вдавался. В квартиру он внес ее на руках. Теперь он часами висел на телефоне, обзванивая друзей. Нужны были лучшие нейрохирурги, неврологи и массажисты. Исчез потухший Гришин взгляд, безвозвратно ушли вялость и апатия. Гриша был полон энергии и сил.

– Прелесть моя, – шептал он ей. – Все будет хорошо, ты увидишь. Скоро ты пойдешь ножками. Сама. – И целовал ей руки.

Она отворачивалась к стенке.

Когда прошел первый шок от случившегося, все попытались с этим смириться. Значит, такая судьба, вздыхали друзья. А от нее, как известно, не уйдешь.

Гриша опять влез в долги и попытался достроить дачу. Он мечтал: светлые, ровные бревна с капельками застывшей смолы, раскрытое окно, капли дождя стучат по подоконнику, темные, мокрые елки за окном, крепкий чай в больших глиняных кружках. В камине потрескивают дрова. Тихая радость на сердце. Мир и покой в душе. Он был уверен – в точности так и будет. Он даже не сомневался. Дом был готов к июлю. Гриша перевез туда свою «прелесть». Получилось именно так, как он представлял.

Надя варила суп с фрикадельками, Гриша сидел на маленькой скамеечке, той, что стоит обычно у печки, и, высунув кончик языка, старательно и осторожно ярким лаком красил ногти на желтоватых и сухих ногах своей жены. Наверху, в маленькой мансарде с узким окном, на письменном столе лежал недописанный роман. Лучший Гришин роман за всю его жизнь. Были широко распахнуты окна, и дождь весело и яростно барабанил по жестяным отливам. В камине оранжевыми и синими звездами, шипя и ворча, вспыхивали сухие березовые поленья.

В Москве, недалеко от дачи, всего-то полчаса на электричке, тоже грозно потемнело небо, пугая случайных прохожих редкими вспышками слепящих и коротких молний и недобрым грозным гулом сварливого грома.

В типовой панельной девятиэтажке грустного серого цвета, на улице Болотниковской, той, что на Варшавке, на восьмом этаже, в двухкомнатной «распашонке», на пластиковом кухонном столе, покрытом старым вытертым байковым одеяльцем (бело-синяя клетка) молодая мать и хорошая женщина Наташа, коротким и резким движением руки отбросив упавшие на лицо волосы, меняла подгузник своему сыну Петьке. Петька, сверкая румяными щеками, гулил и пускал пузыри, вполне довольный жизнью. Раскаты грома его не пугали. Мать целовала пухленькие и крепкие ляжки и тоненькой струйкой, вытянув губы в трубочку, дула на довольную и румяную мордашку. Петька жмурил черные, как маслины, глаза, морщил курносый нос, смеялся и вертел головой.

Все были счастливы.

Здравствуйте, Пушкин!

Здравствуйте, Пушкин! Здравствуйте, Александр Сергеевич! Хотя, понимаю, вам мое «здрасте» – как собаке пятая нога. И все же вы всегда были благосклонны к хорошеньким женщинам и почти всегда терпеливы к женской болтовне – хотя иногда, впрочем, зевали.

Вам не очень везло, Александр Сергеевич. В жизни, да и в любви, пожалуй. Да что там «пожалуй». Наверняка. Сначала вам не слишком повезло с родителями. Отец – человек беспечный и праздный, правда, прекрасный актер и декламатор. Любил легкую, полную удовольствий жизнь. Впрочем, кто ее не любит? А средств не хватало. Словом, обычная история. Надо было надзирать, ревизировать хозяйство, Болдино описывали пять раз. Одалживал деньги у детей. Не возвращал. Человек был слезливый, душевно фальшивый. Очень скупой. Бранился за разбитую рюмку. Согласился шпионить за ссыльным сыном, это уже не слабость характера, а большая низость. Потом, правда, шпионить отказался. Между отцом и сыном была практически ненависть. Отец считал, что сын виноват перед ним всей своей жизнью и ждет от него прощения. Позже, удивленный его успехами и положением среди людей, искал с ним близости. Поздновато, батенька! После смерти сына картинно рыдал и изображал горе. Впрочем, не нам судить, даже такого человека. Не приведи Господи! Думаю, что, конечно же, страдал. Просто мера страдания у всех разная. Как и мера душевной глубины. Трудно простить его дурацкую, пустую жизнь, но прощаю ему его дурацкую и пустую старость (влюбленности, стишата, сплошные слюни). Не прощаю отношения к сыну. И не надо про пророка в своем Отечестве. Речь не об этом. Свое дитя надо просто любить! Оценят другие. Просто отдай ему свое сердце. И, уверена, жилось бы сыну чуть-чуть легче.

С матерью тоже дело обстояло не лучшим образом: «Дети для того и существуют, чтобы не давать нам покоя». Была она вспыльчива, гневлива, властна. Домашнее хозяйство ненавидела. В доме грязно, неуютно, пьяная дворня. Всегда не хватает денег.

С детьми была сурова, обожала только младшего, Левушку. Вообще, имела садистские наклонности: за провинности сажала детей на хлеб и воду, била по лицу, не разговаривала с ними месяцами. Сетовала, что успешен старший сын, а не младший, любимец. Так что с maman тоже не сложилось.

Брат Левушка, бездельник и тунеядец, – достойный сын своих родителей. Правда, человек умный, одаренный, с прекрасным литературным вкусом. Подводил брата частенько. В салонах читал его еще не опубликованные стихи – их переписывали и передавали по рукам. Как следствие, книги не покупали. Материальный ущерб. Переданные братом долговые деньги Вяземскому промотал. Так же, как и деньги на выкуп его рукописей. Правда, похоже, что Левушка брата хотя бы ценил и любил. Но тому от этой любви было не легче. К тому же Лев и пил, и блудил, и буянил. Жил на широкую ногу. Пушкин оплачивал его долги – ресторанные, карточные. Правда, младший брат об умершем старшем горевал сильно. Но жизнь его точно не красил, только усложнял.

С сестрой Ольгой в детстве была близость. Все большое семейство – отец, мать, дядья, тетки – чужие люди. А потребность в родственной любви точно была. В противостоянии Пушкина родителям Ольга была на его стороне. Жизнь ее, справедливо заметим, тоже была несладкой – и родители, и неудачный брак. Но общие проблемы сестру и брата почему-то не объединили. Близкие отношения не сложились. Может, виной тому стали назойливые письма ее мужа о долях Ольгиного наследства? Она эти письма брату передавала – мужа поддерживала. А Пушкин гневался. Впрочем, когда в отношениях замешаны деньги, правых найти сложновато. Но факт остался фактом – близким человеком Ольга ему не стала.

Нет-нет, конечно же, были верные товарищи. Любимец всех лицейских, увалень Дельвиг, туповатый и ленивый добряк, но с живым воображением и душевным благородством; смешной чудак Кюхельбекер, добрейший человек; Чаадаев, верный друг, убедивший Карамзина заступиться за Пушкина перед императором; Жуковский, «хрустальная душа» (это он написал высоко ценившему его Пушкину «Ученику от побежденного учителя»). Собратья писатели, сумевшие оценить его, – например, уже дряхлый Державин в восхищении обнял Пушкина и сказал:

– Я не умер, вот кто заменит Державина.

Льстил себе, конечно, но простим старика – оценил.

Гнедич, «Илиаду» которого Пушкин ценил очень высоко, Грибоедов (один из самых умных людей России, по признанию Пушкина), Боратынский – поэтическую деятельность которого Пушкин ценил восторженно, Мицкевич, Гоголь.

Но я говорю о любви. Конечно, в салонах Пушкина обожали, его ценили, и им восхищались – всем было лестно получить его к себе на вечер. Но я говорю о любви.

Да, была няня – теплое, доброе сердце. Вот она-то его любила. Жалела. Лишенный материнской любви, он относился к няне с сыновней нежностью. Наверняка это скрасило его нелегкую жизнь.

Теперь о женщинах.

Бесконечные романы. Вспомним самые яркие. Катенька Бакунина. Первая платоническая любовь. «Безмятежная тоска» и «счастье тайных мук». Первые прекрасные стихи о любви. Она, судя по всему, к нему равнодушна – он младше, приятель ее брата. Пылкий, некрасивый, влюбленный мальчик. Не будем ее осуждать.

Богачка и красотка Елизавета Воронцова. Кокетка, широкого ума, с прекрасным характером. Любила повеселиться, отказала императору – смела, однако! Стихи – «Талисман», «Ангел», «Желание славы». Подаренный ею перстень с древнееврейскими письменами. Могущественный и неоднозначный муж точно ревнует: «Не упоминайте мне никогда об этом мерзавце!»

У Пушкина, как всегда, в Одессе много романов. Думаю, ей было лестно внимание поэта – его стихами она зачитывалась почти каждый день. И это продолжалось многие годы. Но мы говорим о любви.

Амалия Ризнич. Высокая, стройная красавица с косой до колен. Полуитальянка-полуеврейка. Держалась и одевалась эксцентрично. Увлекалась картами. Он ревновал:

«Зачем же любишь ты всегда пугать мое воображенье?»

«Не знаешь ты, как тяжело я страдаю!»

«Да-да, ведь ревности признаки болезни так точно, как чума!»

Предпочла его богатому пожилому помещику. Какая уж тут, простите, любовь.

Впрочем, в Тригорском Пушкин, судя по всему, обласкал вниманием всех девиц обширной семьи – и Машеньку Осипову, дочь Прасковьи Александровны от второго брака, и ее падчерицу Алину, Александру Ивановну Осипову – «Я вас люблю, хоть я бешусь, хоть это труд и стыд напрасный…»

Но там у Пушкина был явно счастливый соперник – Алексей Вульф, роман которого с Александрой был явно «наслажденьем не платоническим».

Но это эпизоды, эпизоды. Безусловно, барышням было все это лестно, что говорить. Такая известная личность. Но мы говорим о любви.

После деревенской ссылки Пушкин беспокойно ищет женского общества. Ищет ту, с которой отношения были бы глубоки и серьезны. В Москве – Софья Пушкина, сестры Урусовы, сестры Ушаковы, Александра Римская-Корсакова, Натали Гончарова. В Петербурге – Россет, Оленина. В деревне – Евпраксия и Нетти Вульф, Катенька Вильяшева. Всех не перебрать.

Отношения с сестрами Улановыми легки, беззаботны и интимны. Семья музыкальна и интеллигентна. Сестры учатся пению у известных учителей. Обе красавицы и почитательницы Пушкина. Пушкин увлекается старшей – семнадцатилетней Екатериной. Она блондинка с синими глазами и косами по колено. Резвая, игривая, лукавая и насмешливая. Пушкин влюблен. Но это – общая молва. Когда ее нет на балах – он скучен и грустен. Уезжая в Петербург, пишет ей:

В отдалении от вас

Я с вами буду неразлучен.

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен…

В Петербурге он беззастенчиво увлекается и Россет, и Олениной. Вроде даже сватается к Олениной, но получает отказ. А Катенька Ушакова тем временем помолвлена с князем Долгоруким. Пушкин воскликнул:

– С чем же я остался?

Она насмешливо ответила:

– С оленьими рогами, – намекая на отказ Олениной.

Пушкин собирает сведения о женихе – они столь неблагоприятны, что свадьбу расторгают. Пушкин опять становится постоянным посетителем Ушаковых. Опять смех, шутки, заигрывания. Хмель влюбленности. Они, сестры, знают об отказе Олениной, об увлечении Гончаровой, высмеивают Пушкина в карикатурах.

«Прочь, отвяжись, руки недостойный». Жестоко.

Вы говорите о любви?

После смерти поэта Ушакова выходит за вдовца, коллежского советника Наумова. По его требованию она уничтожила девические альбомы с рисунками и записями Пушкина. Ревнивец Наумов сломал золотой браслет – подарок Пушкина.

Когда она умирала, то просила дочь подать ей шкатулку с письмами Пушкина. Сожгла их. Дочь просила не жечь. Она ответила:

– Наша сердечная тайна умрет с нами.

Утраченные альбомы пояснили бы сведения точнее. Мы бы знали о ней больше. Любила ли она Пушкина? Непонятно. Но ценила точно. Не перейди ей дорогу Гончарова… Не было бы придворного плена, не было бы пистолета Дантеса.

Может быть, может быть… Но это только наши догадки.

Скорее всего, жаль. Она – точно не пустышка. Но, как говорят сейчас, «не склалось!». Увы!

Керн. Поначалу на Пушкина не обратила никакого внимания. Жила с мужем очень несчастливо. Писала о том, что ненавидит его, мужа. Муж поощряет ее любовные связи и даже низко сводничает. Она его бросает. Заводит любовника. Восхищается Пушкиным как поэтом. Она в полном расцвете, жаждет любви и всем кружит головы. Пушкин влюбляется безумно. Заезжают из Тригорского, где Керн гостит у родни, в Михайловское. Идут по темным аллеям. Назавтра написано «Я помню чудное мгновенье…». Она уезжает в Ригу и начинается страстная, сумасшедшая переписка. С его стороны. Она восхищается им как поэтом, но свою человеческую страсть отдает другому. Читает страстные письма Пушкина, полные страдания, ревности и любви. И тешит свое тщеславие. Спит с другим. Потом, по приезде в Петербург, у нее начинается бесконечная череда романов. Пушкин в череде – один из многих. Она не корыстна, ни в коем случае. Нуждалась сильно, всю жизнь. А тут овдовела и получила хорошую пенсию за мужа. Но опять влюбилась. Он был младше ее на двадцать лет. И это была любовь. Повенчалась с ним, несмотря на то что теряла при этом пенсию на мужа-генерала. Ей было на это наплевать. В страстной любви они прожили тридцать лет. Ей было суждено испытать большую любовь. Но, увы, не к Пушкину. Такая судьба.

Софья Пушкина. Дальняя родственница. Одна из первых московских красавиц. «Очень умная и милая девушка». Он без ума в нее влюбился. «Нет, не черкешенка она» – это ей. Был застенчив и неловок – как всегда, когда был влюблен. Больших надежд Софья ему не подавала. Он уехал к себе в деревню. Страдал. Написал ее зятю и просил посодействовать – сосватать за него.

– Могу ли я не быть самым счастливым человеком с нею! Жени меня! – просит он зятя.

Когда он возвращается в Москву, Софья Федоровна уже вышла замуж. Такие дела. А вы говорите о любви!

Александра Россет-Смирнова. Умница, красавица, обожает поэзию, язвительна, но сердечна, образованна – «придворных витязей гроза». Поклонников – море. Сватался Жуковский. Воспевал Лермонтов. Восхищался Белинский.

Романа, правда, не было: «Ни я не оценила Пушкина, ни он – меня». Он в то время влюблен в Оленину. Сблизились, когда Пушкин был уже женат. Наталья Николаевна ревновала сильно, на что Россет отвечала Гончаровой:

– Ревнуешь? А мне все равно.

Жуковский, Пушкин, Плетнев. Ей было не до Пушкина – надо было устраивать свою жизнь. Когда решила выйти за Смирнова, человека недалекого, но богатого, Пушкин ей сказал:

– Делаете глупость, он не сумеет вам создать положения в свете.

То, как она ответила, меня зацепило:

– К черту, Пушкин, положение в свете. Сердце хочет любить, а любить совершенно некого.

Вот так. То есть кандидатура Пушкина не рассматривалась – «ни я его не оценила…». Хотя при чем здесь кандидатура, если речь идет о любви? Любовь – веление сердца. В Бадене Россет встретила свою любовь – дипломата Киселева, но мужу не изменила. Бог с ней.

«Мюнхенская красавица Крюднерша». Мила, жива, хороша собой. Пушкин женат, но увивается за баронессой. Натали опять ревнует. Дома дает ему пощечину. Он радуется ее ревности. У Крюднерши в поклонниках Бекендорф и сам император. Что ей Пушкин?

Екатерина Андреевна Карамзина. Необыкновенная красавица, умна, образованна, ее литературный салон – один из культурнейших центров Петербурга. В салоне собираются лучшие умы тех лет – Пушкин, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Тютчев, Сологуб. Говорили, что это единственное место в Петербурге, где общество собирается не для пересудов, а для обмена мыслей. Лицеистом Пушкин был в нее влюблен. Послал любовное письмо. Она показала его мужу, и они поговорили – очень жестко. Опять не оценили его порыв.

Анна Алексеевна Оленина.

Выросла в блестящем кругу писателей и артистов. Семнадцати лет назначена фрейлиной. Выдающаяся красавица, обладающая блестящим умом и «любовью ко всему изящному».

В 1828 году Пушкин увлекается Олениной. Ежедневно с ней встречается, гуляет в Летнем саду. Писал о ней много стихов:

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила.

Но Вяземский писал жене: «Пушкин думает, что влюблен, и играет ревнивого».

Это не мешает ему ухаживать и за Россет, и за Закревской. Неудачно сватается к Олениной. Ему отказывают. По другим сведениям, Оленины дают согласие, и на помолвку не является сам жених. А мы ведь говорим о любви!

Оленина выходит замуж крайне поздно – тридцати двух лет. Более сорока лет живет в Варшаве и умирает в глубокой старости.

Дарья Федоровна Фикельмон. Жена австрийского посла. Умна, образованна, красива. Имела блестящий салон в Петербурге. У нее была прекрасная репутация. Они с Пушкиным полюбили друг друга. Были любовниками. Она дрожала за свое честное имя – вполне понятно. Больше всего, зная нрав и язык Пушкина, опасалась за свое реноме. Видимо, это было для нее важнее всего. Отношения она прервала. Но ведь мы говорим о любви.

Прасковья Александровна Осипова, в первом браке Вульф. Невысокая, хорошо сложенная, с почти красивым лицом – его портила лишь выпяченная нижняя губа. Жизнерадостная и образованная. Муж нянчился с детьми и варил в шлафроке варенье, а она читала римскую историю и гоняла на корде лошадей. Следила за литературой и Пушкина сумела должным образом оценить.

После высылки из Одессы в Михайловское Пушкин дружески сошелся с ней и все дни проводил в Тригорском. Поговаривали, что будто бы она в Пушкина влюблена и даже имела с ним связь. Для такого утверждения, правда, сведений маловато. Но дочь ее, Анна Николаевна Вульф, была уверена, что мать держит ее в тверском имении Малинники будто из ревности. Но, кажется, больше оснований думать, что между Анной Николаевной и Пушкиным таких отношений, от которых всякая мать старается уберечь свою девственницу-дочь, не было. Да и вообще, в ровных и нежных, ничуть не взволнованных письмах Осиповой к Пушкину нельзя было бы усмотреть адюльтера – только хорошая дружба и взаимная симпатия. А мы говорим о любви.

Была Осипова к тому же великодушна и добра: половиной наследства, завещанного ей отцом, поделилась с сестрой, лишенной этого самого наследства из-за строптивости – брак ее с Ганнибалом, дядей Пушкина, одобрен и благословлен не был.

Промотала к старости свое хозяйство вовсе, и закат ее жизни был довольно печален.

Анна Николаевна Вульф. Старшая дочь Осиповой, ровесница Пушкина. Полногрудая, круглолицая, с томно-грустными глазами и прехорошенькими (по отзыву Пушкина) ножками.

У Пушкина с ней был самый вялый и прозаический роман. В письмах к ней он называл себя «прозаическим обожателем». Начало их отношений неясно, но после высылки Пушкин оттолкнул от себя всех соседей и часто бывал только в Тригорском. Правда, привлекала его туда одна мать – Прасковья Осиповна. «Я часто видаюсь только с одною доброю, старою соседкой – дочери ее не привлекательны во всех отношениях». И дальше – сестре: «Твои троегорские приятельницы – несносные дуры, кроме матери». «С Анеткой бранюсь, надоело», – значит, были какие-то отношения? И скоро пришли к концу? Все время в Михайловском эти отношения продолжаются – «холодные, нудные и бескровные» (Вересаев).

Потом, в письмах, она намекает ему, что вовсю кокетничает, называет его «безнравственным человеком», «гадким». «Недостойны вы, чтобы вас любили!», «Много счетов нужно свести мне с вами». На ее вопрос «Что вам больше нравится, запах резеды или розы?» отвечает: «Запах селедки». Ответишь ли так любимой женщине?

Увлечение Анной Николаевной не мешает Пушкину увлекаться и Нетти Вульф, и Анной Керн. Он не раз позволяет себе злые шутки – «будьте ветрены с друзьями-мужчинами!». Замуж она не вышла и надолго пережила Пушкина. Вела типичную жизнь старой девы – толстея и скучая.

Правда, он ей посвятил стихи, цинично-озорные, «Имениннице» – но мы говорим о любви.

Зизи – младшая сестра Анны. Хорошенькая, златокудрая, с пышными белыми плечами, с тонкой талией – «полувоздушная дева». Он, шутя, ухаживает за Зиной, она капризничает, рвет стихи. «Зизи дуется и очень мила».

Он уезжает в Петербург, кружится в вихре столичной жизни, влюбляется, изредка наезжает в деревню, и там они снова встречаются. Отношения становятся ближе. Ее имя стоит в его обильном «донжуанском списке» – в первом его отделе. Там шестнадцать имен женщин, которых он точно любил сильнее и глубже, – Бакунина, Ризнич, Воронцова, Ушакова, таинственная NN, Гончарова и другие. Но слухи о любви Пушкина к Евпраксии (Зизи) дошли в 1831 году до его молодой жены Натали: он садится с ней рядом, ласков, танцует с ней (Зизи) – мать ее сердится, а Евпраксия отчего-то плачет. Пушкин при ней выносит женский портрет и восхваляет его красоту. Ревнует? После смерти Зизи дочь ее, по завещанию матери, сожгла все письма Пушкина к ней.

Пушкин в любви то дерзок, то застенчив до смешного, то рыцарь бедный. Короче говоря, Зизи знает об интимной жизни Пушкина подозрительно много – на правах друга? Скорее всего, больше друга. Или возлюбленной?

Евпраксия выходит замуж за барона Вревского. Толстеет, рожает детей – пятерых подряд. Из «полувоздушной девы» превращается в «дебелую жену». Впрочем, обычная история. Правда, исследователи утверждают, что Зизи послужила для Пушкина в «Онегине» оригиналом Татьяны или Ольги. Однако художественный образ – не фото. Можем только предполагать. Но вряд ли речь идет о любви.

Той, которую мы имеем в виду. Любви, а не кокетстве, переписке, редких встречах и взаимных претензиях.

Он очень хотел семью. Уже за тридцать – пора, пора. А все не складывалось.

А тут – Натали. Простите, Александр Сергеевич, но ваш брак с Натали был точно ошибкой. Утверждаю. Детство ее было непростым: шизофреник-отец, деспот-мать. Обстановка в семье была жуткая – девочек держали в черном теле. Романы читать запрещали, за провинности били по лицу. Вставали с зарей, усердно ходили на службы.

Младшая из трех дочерей, Натали, была сказочно хороша. В шестнадцать лет ее впервые вывезли в свет. И свет остолбенел. Она стала первой московской красавицей. Пушкин ее увидел – и потерял голову. Стал бывать в их доме. Она же, Натали, в то время Пушкина не читала, да и всю жизнь была к поэзии равнодушна. Что могло быть общего у образованного, зрелого мужчины и малообразованной, шестнадцатилетней девочки, обученной только танцам?

А он был влюблен, как в первый раз. Видел, что не нравится ее матери, но все же сватался. Получил отказ – не напрямик, дескать, надо подождать. Может быть, рассчитывали на более выгодного жениха? Пушкин тут же уезжает на Кавказ. Объясняет, что гонит его невыносимая тоска. Возвращается, посещает Гончаровых вновь. Натали опять молчалива, холодна и невнимательна. Опять уезжает, теперь в Петербург – «со смертью в душе». Клянет свою робость. Позже, в Москве, мать и дочь вдруг отнеслись к нему благосклонно. И он делает вторичное предложение.

Почему они изменили к нему отношение и поторопились выдать замуж красавицу дочь с такими блестящими возможностями – непонятно. Но предложение принимается. Казалось бы, Пушкин должен быть счастлив. Ан, нет, на душе одна смута и беспокойство. Он сознает, что Натали не влюблена в него. Сознает, что они не пара – ей все равно, чем он живет. Что это? Равнодушие ее натуры или она просто покорная дочь? А у него? Тщеславие, что его жена – первая красавица света? Усталость от беспутной холостой жизни, жажда покоя, тихого пристанища? Тревога – а ну как она не сможет устоять перед искушениями, соблазнами, поклонниками? Не будет ли смотреть на него как на препятствие? Не почувствует ли к нему отвращения? Его охватывает страх. И его друзьям кажется, что он был бы рад, если бы свадьба вдруг расстроилась. Но все же его неотвратимо к ней влечет – красота, молодость, чистота. Жажда обладания. Это оказывается сильнее сомнений и тревог.

Перед свадьбой он опять тоскует. На свадьбе на пол падает кольцо. Тухнет в его руке свеча. Но дело сделано. Началась семейная жизнь. Пушкин страстен – она холодна и спокойна. Он, видимо, докучает ей плотской любовью – она, вздыхая, исполняет свой долг.

Стыдливо холодна восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемля ничему.

Наверное, она тяготилась этой стороной жизни. Он бежит от ее постели, где она рожает детей. Убегает. Впрочем, так бы сделали многие мужчины. Поддержки в этом ей нет. А наверняка хочется. Он продолжает увлекаться. Она ревнует. Любит? Или просто претендует на свое? Череда его увлечений и связь с ее родной сестрой. Некрасивая история. Поди выдержи это.

Творческая жизнь мужа ей и вовсе неинтересна. Пушкин при ней зевает и, естественно, ищет более интересного общества.

– Господи, до чего же ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!

Она просто не в силах осмыслить, с кем она живет. Не ее вина. Понимает, что замужество оказалось скучной штукой. Но распахнулся новый мир – общество, поклонники ее красоты, столбенеющие перед ней, высший свет, где она, бесспорно, королева.

И понеслось – празднества, балы, увеселения.

«Ее стремление блистать перекрывало остальные долги перед мужем. Он старался, как мог, соответствовать. Не всегда удавалось. Невежественна, поверхностна, моментами слепа. Душевно тупа».

Возвращалась домой в пять утра, в восемь обедала – и опять давай блистать. Одной выезжать было не принято. Муж выезжал с ней. На балах он скучал и зевал.

Друзья горестно отмечали, что поэт транжирит свою жизнь. К тому же эта жизнь требует денег, денег. Деньги он зарабатывает – они даются непросто. Труды требуют уединения.

«Нет у меня досуга вольной, холостой жизни, необходимой для писания!»

Жене нужны наряды, выезд, квартира, дача. Он мечется по кредиторам, должен друзьям и знакомым, должен в магазины. До творчества ли тут? Жена ни о чем не печалится – живет, как жила.

«Какая из тебя помощница!» – горестно сокрушается он.

Он мечтает уехать в деревню – чтобы там спокойно писать. Она ни в какую. Ни разу не была ни в Михайловском, ни в Болдине. Хозяйством не занималась. Детьми – тоже. Он был неприкаян, запущен. Дома жил беспризорно. Знакомец рассказывал, как резало ему глаза, что на старенькой бекеше Пушкина сзади, на талии, недоставало пуговки: «Отсутствие этой пуговки меня каждый раз смущало, когда я встречал Пушкина и видел это. Ясно, что около него не было ухода».

Конечно, ее можно оправдать – что поделаешь, не любила. Но то, что не смогла устроить ему более или менее сносную жизнь…

Потом, видимо, влюбилась крепко – это был Дантес. Потеряла голову – а Пушкин невыносимо страдал. К тому же к ней проявляет интерес сам император. Над Пушкиным откровенно смеются. Дантес ведет себя все более нагло. Наталья Николаевна его поощряет, а вот страдания мужа как бы не замечает. Умные люди ее предупреждали, что до беды недалеко, зная, какой Пушкин ревнивец. Она беспечно отмахивается. В ней нет не только ума, но и интуиции. Передает мужу все пошлости и каламбуры, сказанные Дантесом. Дура или стерва? Если дура, то не настолько же.

Когда ее мужа, уже раненного, внесли на руках в квартиру, она стала падать в обморок и истерить. Внимание переключилось на нее. В его последние дни ей было не до ухаживаний за умирающим мужем. Все заботились о ней самой. И он в том числе. Он умирает, а она всем твердит, как попугай, что ему лучше. В общем, и на смертном одре она не стала ему ни поддержкой, ни опорой. После его смерти ей только и надо было оправдаться, и, заламывая руки, она твердила, что была ему верна. Не любить его право она имела, а вот не оценить… И так провоцировать!

Кстати, гроб с его телом в Святые горы она тоже не сопровождала. Говорят, была плохая погода. Покойник еще лежал в доме, а она торопливо укладывала вещи к отъезду – видимо, подальше от людской молвы и осуждения. Да бог с ней. Судьба ее в дальнейшем сложилась неплохо – царь ее опять приметил и приблизил ко двору. И снова потекла-побежала прежняя жизнь, полная утех, увеселений и женских побед. Об умершем муже она не печалилась.

Карамзин писал: «Я желал ей от всей души утешения, но не думал, что мое желание исполнится так скоро».

Сестра ее, Александрина, горевала о Пушкине больше его вдовы. Вскоре Натали вышла замуж за генерала Ланского. Видимо, прикрыв этим браком прежние отношения с императором. Кстати, материальная сторона ее жизни тоже была вполне устроена – по приказу царя были уплачены все долги Пушкина, выдано пособие и назначена пенсия. Велено было за казенный счет издавать сочинения Пушкина в пользу вдовы. Речь сейчас не о ней. Речь о любви.

Ах, Александр Сергеевич, что-то не сложилось, не срослось, не совпало. Так часто бывает. Впрочем, не везло не только вам – а Тургеневу, а Чехову… Больше повезло Достоевскому, правда, на закате жизни. У Бунина была прекрасная и верная жена. Правда, говорят, и он был несчастлив. Видимо, Муза не может быть обстоятельной и пресной. Муза всегда ветрена, лукава, кокетлива, непостижима, переменчива. На то она и Муза. А ведь так хотелось покоя. Уютной, чистой квартирки, мирных бесед у огня. К чему проливать кровь? Все это глупости, что творить можно, только страдая. Творить можно, когда не терзается душа, когда надежны тылы и нет заботы о завтрашнем дне.

Уехать бы в деревню, где звенит прозрачный воздух, звонко поют птицы, зреет малина, пахнет свежим хлебом. Высоки травы, темен и таинствен лес. Уютно трещат в печке дрова. И нет лишних, ненужных людей, нет сплетен и наветов, жизнь проще и дешевле. И сладко просыпаться по утрам, и сладко пить кофе, и смотреть на речку Сороть, и слушать соловья. А потом надеть уютный, старый халат, сесть в любимое скрипучее кресло и писать, писать, писать…

Я бы поехала с вами, Пушкин. Ей-богу, поехала бы. Без долгих раздумий. Потому, что я люблю природу и люблю тишину. И женой была бы я вам, Пушкин, неплохой.

Во-первых, я хорошая хозяйка. Мне только тогда спокойно, когда все прибрано и есть вкусный обед.

Во-вторых, я неплохая мать. И это признано не только мной.

В-третьих, я равнодушна к нарядам. Ну, почти равнодушна.

В-четвертых, я не люблю шумных увеселений. Это только отнимает время и пронизывает душу сквозняком.

В-пятых, я никогда бы не унизила вас возможностью меня ревновать. Зачем нарочно причинять кому-то душевные страдания? А вам-то и подавно.

И в-шестых, я обожаю поэзию. Я бы точно знала, что живу с гением. Даже в семнадцать лет я бы – уверена – это поняла. Даже если бы у меня не было мозгов, я бы почувствовала это сердцем. Но мы разминулись в веках. Какая банальность! Я скорблю и печалюсь. Я ревную вас, Пушкин.

Я бы носила вам чай с молоком в серебряном подстаканнике – к черту прислугу, мне было бы гораздо приятней сделать это самой. Укрывала бы ваши ноги пледом. Тихо вязала бы подле вас – просто, чтобы быть рядом. Впрочем, какая из меня вязальщица! Ставила бы на ваш письменный стол прозрачную вазу с красными маками. Проверяла бы, хорошо ли застегнуты пуговицы вашего кителя, перед вечерней прогулкой.

И заботиться о вас было бы радостью для меня. Поверьте, Пушкин! Я бы переписывала ваши рукописи. Хотя почерк у меня… Но я бы старалась. Я бы терпела ваших родных. Ей-богу, терпела бы! Я бы любила и ценила ваших друзей. А их было за что ценить и любить. Ревновала бы вас. Это точно. Но скрывала бы свою ревность. Наверное, это гордыня. И что в ней плохого? Какой такой это грех? Скорее защита в щекотливых положениях.

И прожили бы мы с вами, Пушкин, долгую и, наверное, счастливую жизнь. Конечно, не без забот и болезней. Но я говорю в целом. В общем, не повезло вам, Пушкин. Вы точно не из везунчиков.

И я, наверное, тоже. А когда везло хорошим людям? Ведь я говорю о любви.

Родная кровь

Последний четверг каждого месяца – Ляля чтила это свято – она ехала на кладбище. Каждый месяц, так было заведено еще при жизни мамы (папа ушел на два года раньше). Пропуск по уважительной причине мог быть только один-единственный – высокая температура, точно больше тридцати семи и пяти, или высокое давление. Сто пятьдесят на сто не принимались.

Зимой, конечно же, было совсем тяжело – неблизкий путь до метро по скользким, как всегда не чищенным дорогам, потом ставшие с возрастом почти неприступными высокие и крутые ступени автобуса, далее собственно автобус, как правило, набитый до отказа приезжими людьми с объемными кошелками, и, наконец, сама дорога к могиле – местами по сугробам или, опять же, по коварному, припорошенному поземкой льду. Могила, увы, находилась в глубине кладбища, даже скорее ближе к концу его, и немолодая, крупная и неуклюжая в тяжелой старой шубе, Ляля с трудом пробиралась между высокими прутьями чугунных оград. Охая и ворча, она вновь обнаруживала новые памятники, втиснутые на первые, более престижные ряды вдоль дорожек, непозволительно теснившие друг друга и напиравшие своей помпезностью и дороговизной.

Памятника на могиле родителей было два. Первый, поставленный еще мамой отцу, был из черного габбро с овальным фарфоровым медальоном и довольно большим, по мнению Ляли, текстом – последним материнским признанием мужу в любви. Когда ушла мать, добить фамилию и даты на невысоком камне было уже практически негде, но Ляля вышла из положения просто – возле пышного цветника к подножию отцовского камня была прибита на бронзовых болтах дощечка из белого мрамора. В общем, получалось, что и после жизни мать была у отца «в ногах», что, впрочем, вполне соответствовало ее земному существованию и мировоззрению. Правда, дощечка активно Ляле не нравилась; постоянно точила мысль, что надо бы сделать один общий камень. Она даже подобрала их общую фотографию, так любимую когда-то матерью. Молодые и смеющиеся родители в обнимку в Кисловодске. Мать – совсем еще худенькая, легкая, светлые кудряшки и цветное крепдешиновое платье. Отец – уже полысевший, но еще крепкий, о-го-го, в белой тенниске, обтягивающей широкую грудь, в полосатых пижамных штанах, с бадминтонной ракеткой в крупной руке. Но, как всегда, денег на памятник не хватало, да и предстоящее общение с кладбищенскими барыгами вызывало брезгливость и ужас – и, мучаясь, Ляля опять откладывала эту проблему до будущей весны.

Был ранний апрель, солнце уже припекало, и даже слегка, самую малость, запахло весной. Но все же это было еще такое нестойкое и обманчивое тепло, и практичная Ляля все еще ходила в старой мерлушковой шубе и тяжелой норковой шапке-чалме, зато сапоги предусмотрительно надела резиновые, предвидя распутицу и грязь на кладбищенских дорожках. Иногда, правда, в более щадящее время года, компанию ей составляла соседка и подружка давних лет Розка-Резеда, но это бывало, только когда окончательно сходил снег и выскакивали узкими острыми стрелками первые крокусы. У Розки-Резеды на том же кладбище лежал муж.

Тогда их поход удлинялся: сначала – Лялины родители, потом – неблизкий путь к Розкиному Гаяру. Ляля всегда просила Розку: «Иди, догоню». Хотелось постоять одной в тишине и поговорить про себя с мамой, а Розка не умолкала ни на минуту. Сейчас Розка лежала дома с бронхитом, и Ляля поехала одна, чему, честно говоря, была несказанно рада. Настроения общаться не было никакого, да и с утра (впрочем, как обычно) было приличное давление.

В автобусе, идущем от метро к кладбищу, слава богу, нашлось место, и Ляля тяжело плюхнулась с краю, подобрав полы длинной шубы. У окна сидела немолодая женщина со скорбным выражением лица в маленькой черной старомодной шляпке из белесого уже бархата. Ехать до места было минут пятнадцать, и через несколько минут женщина в шляпке обратилась к Ляле. За пятнадцать минут пути словоохотливая спутница со скорбно поджатыми губами успела конспективно сообщить о себе почти все – что она девять лет как на пенсии, бездетна, вдовеет уже четырнадцать лет и сегодня святой день – день рождения покойного мужа. Хоть и жизнь она с ним прожила – врагу не пожелаешь, не дай бог, тьфу-тьфу, никому, но все простила и скучает по нему сильно, хотя только вот сейчас, после его смерти, обрела наконец долгожданный покой. Ляля морщилась, но кивала, она не любила случайных знакомств, а уж тем паче не ждала подобных откровений.

Из автобуса вышли вместе. Случайная соседка, мелкая и сухая, легко выпрыгнула первая и услужливо протянула Ляле узкую, мелкую ручку. «Не отстанет», – с тоской подумала Ляля. Шла она тяжело, медленно, осторожно пробуя скользкой подошвой дорогу. Случайная знакомая шустро семенила рядом и бесконечно говорила, говорила. Потом она сочувственно прихватила Лялю за локоть, как бы поддерживая, на что Ляля сухо и резонно заметила, что если рухнет она, то обязательно потянет за собой и ее – услужливую и добровольную помощницу, но та беспечно махнула рукой, продолжая без умолку трещать. Ляля искоса с раздражением глядела на нее, и тут в голову пришло: Пуговица. И вправду, лицо ее – плоское, белесое, с маленькими глазками без ресниц и курносым носом с открытыми крупными ноздрями – было похоже на старую стертую бельевую пуговицу.

Росту она была маленького, легкая и сухая, чему Ляля, набравшая за последние годы килограммов пятнадцать лишнего веса к своему предыдущему, тоже вполне лишнему, искренне позавидовала. Все это непременно и тут же сказалось на здоровье – одышка, больные ноги. Но бороться с полнотой Ляля уже перестала, смолоду поняв неравность этой схватки. А какие радости сейчас на пенсии, господи! Еще отказать себе в таком любимом черном хлебе, пирожном, шоколаде? У телевизора или под книжечку.

Пуговицу она почти не слушала, думая о своем и мечтая только о том, чтобы навязчивая попутчица поскорее свернула на одну из аллей. Но им оказалось по пути, чему Пуговица оказалась несказанно рада. Совсем, видимо, одинокая, подумала с жалостью Ляля, включаясь в ее болтовню. Смешно закатывая маленькие круглые глазки, Пуговица теперь рассказывала, каким красавцем был ее покойный муж:

– Бабы гроздьями, гроздьями всю жизнь, до самой смерти. А у гроба? Да что творилось у гроба, – причитала она, – налетели как мухи на мед!

– Сравненьице, – усмехнулась Ляля.

– Да, именно как мухи, и у гроба устроили представление, – продолжала со вкусом Пуговица. Было видно, что вспоминать ей нравилось. – И рыдали, и на гроб бросались, и даже две сцепились, почти подрались. Поскорбеть не дали. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза платком.

Ляля, тяжело дыша, остановилась, ища глазами скамейку.

– Посидим? – обрадовалась ее спутница.

Ляля вздохнула. Опустилась на сырую скамейку и расстегнула ворот шубы. «Пальто надо было стеганое надеть и платок, вечная манера напялить на себя черт-те что», – с раздражением подумала она.

Пуговица не останавливалась ни на минуту:

– Я их понимаю, им досталось все лучшее – его мужская сила, молодость, красота, ну и все остальное. – Тут она многозначительно замолчала и уставилась на Лялю: – Вы понимаете, о чем я?

Ляля кивнула.

– Мужчина он и вправду был феерический.

«Ну идиотка! – с отчаянием подумала Ляля. – Господи, феерический! Апофеоз глупости. Вечером с Розкой посмеемся».

– А вообще-то… – Тут Пуговица замолчала и уставилась в одну точку. А потом продолжила: – А вообще-то он был вор.

– Как – вор? – переспросила слегка растерявшаяся Ляля.

– Так, обычно. Обычный вор-рецидивист, отсидел четыре срока. – Она опять замолчала, скорбно поджав сухие губы.

«Нет, дикость какая-то, – раздраженно подумала Ляля. – Мало того, что приклеилась ко мне намертво, так тут еще страстями нешуточными задушить решила, просто сериал какой-то дурацкий. Или все врет, все придумала, с такой овцы станется. Скорее всего. Как всегда, на мою бедную голову».

– И что же он воровал? – с издевкой поинтересовалась Ляля.

– Кражи. Квартирные кражи, – четко ответила Пуговица. – Иногда у своих же богатых любовниц. Как получалось. Некоторые на него даже не заявляли. Как когда.

Она опять замолчала, но Ляле послышалась даже какая-то гордость в ее словах.

– А вы что же? Все знали и терпели? И баб этих бесконечных, и отсидки? – спросила Ляля.

– И передачи, и свидания в Мордовии, и поселение. Тринадцать абортов от него сделала, два выкидыша.

– Любили? – уже почти с сочувствием спросила Ляля, теперь почему-то окончательно поверив ей.

– До смерти, – тихо произнесла Пуговица. Потом подвинулась к Ляле вплотную и страстно зашептала: – Об одном бога молила – чтобы он его инвалидом сделал, безногим или безруким, чтоб только мне одной, только мне бы достался. Грех, конечно. И горшки бы выносила, и в туалет бы на руках носила, только чтобы я одна и никого больше, понимаете?

Ляля кивнула. Они несколько минут молчали, а потом Ляля со вздохом поднялась, надеясь наконец распрощаться со своей невольной попутчицей. Где там! Пуговица продолжала мелко семенить за Лялей.

– А участок, участок у вас какой?

– Сорок третий, – буркнула Ляля.

– Господи, ну надо же! – обрадовалась Пуговица. – А у меня – сорок второй.

Потом они свернули с центральной аллеи, и Ляля опять попыталась распрощаться с ней. Но новая знакомая продолжала восхищаться уже вслед уходящей Ляле, что ее (она так и сказала: «моя») могилка на границе Лялиного участка: «Вон, через три ряда, ну, мы с вами оказались еще и соседями».

– Окажемся, возможно, – бросила Ляля через плечо. Ляля прибавила шагу, но Пуговица нагнала ее и настойчиво потянула за рукав:

– Пойдемте, покажу вам памятник, в прошлом году поставила, полторы тысячи долларов, – настаивала Пуговица.

«Ну что за навязчивость такая, ну ни такта, ни ума, ни понятия! – со злостью подумала Ляля. – А ведь не отвяжется ни за что. Таким ведь все нипочем. Только о своем». И Ляля покорно поплелась за ней.

Жидкая грязь, перемешанная с подтаявшим снегом, чавкала под ногами. «Нет, хорошо хоть резиновые надела, вот отмывать только потом», – мелькнуло в Лялиной голове. Они завернули за высокий, почти двухметровый памятник из белого мрамора с нелепым бронзовым вазоном в изголовье, и тут Пуговица остановилась.

– Вот, – гордо сказала она и кивнула на серую гранитную стелу с нечетким барельефом мужского лица. Ляля скользнула взглядом. «За эти деньги я бы поставила другое», – мелькнуло у нее. Цены она знала хорошо. Потом она прочла текст, нелепую и пошловатую эпитафию в стихах, и увидела фотографию в узком металлическом багете, стоявшую у подножия памятника. У нее перехватило дыхание и гулко и часто забухало сердце. На минуту Ляле стало нехорошо, слегка качнуло в сторону, и она схватила рукой чугунный шар ограды.

«Вот и встретились, – пронеслось у нее в голове. – Ну здравствуй, моряк-подводник, каперанг, твою мать. Господи, просто бразильское кино».

Пуговица продолжала хвастаться памятником. Ляля с трудом взяла себя в руки и твердо, слегка осипшим от волнения голосом распрощалась с ней, сославшись на время и жестко сказав, что на кладбище ей хочется побыть одной. Пуговица растерянно и обиженно замолчала и заморгала, а Ляля решительно развернулась и стала пробираться между тесными оградами.

Дрожащими руками она открыла длинный металлический ящик с кладбищенским инвентарем – веником, совком, полупустыми банками с краской для ограды, – вытащила складной стульчик и плюхнулась на него. Хлипкие металлические ножки стульчика глубоко ушли в раскисшую землю. Она расстегнула шубу и понемногу стала приходить в себя.

В середине семидесятых молодая замужняя Ляля уезжала на юг. Горящую путевку предложили в профкоме. Это была неслыханная удача и нервы, разумеется: кто-то отказался от путевки в последний момент, в предпоследний перед отъездом день, и у Ляли как раз был только что оформлен отпуск. Все случайно совпало. Встревоженная и возбужденная, она боялась, что не достанет билет на поезд: конечно, ведь самый сезон. Но помогли связи отца, и вечером она спешно кидала в чемодан летние вещи, сетуя, что не успела купить новый купальник, и со слезами разглядывала оторвавшийся ремешок на старых босоножках. Муж был, как всегда, спокоен и невозмутим, тормозил Лялю и выделил из заначки на румынскую стенку сто рублей. Мама жарила курицу в дорогу, а отец подбивал набойки на выходных туфлях. Ночью Ляля спросила у мужа: «Не сердишься?» Он искренне удивился и сказал, что рад и счастлив такой удаче. Поплакав от волнения, Ляля под утро уснула.

Замужем она была уже шесть лет. Брак был ровный и спокойный, четкий и размеренный, как и сам Лялин муж. В общем, их брак без ярких вспышек был вполне… дружественный. Работал муж в ФИАНе – крупном и известном свободными нравами физическом институте, был старше Ляли на восемь лет. Она уже почти смирилась с устойчивой скукой и однообразием их жизни, убедив себя, что это и есть покой и надежный оплот, что, наверное, не всякая женщина имеет в семье, но наверняка именно об этом и мечтает.

Жили с Лялиными родителями, жили дружно, вернее, спокойно, уважая привычки и волю друг друга. Мать с отцом относились к зятю почти тепло, главный материнский критерий оценки был таков – «приличный человек». За этим стоит очень многое. Даже почти все. Он и вправду был приличным человеком – уравновешенным, неприхотливым в быту, нежадным, уважающим чужое пространство. А что до скуки, так кому особенно весело, думала Ляля про близких и дальних подруг. У одной муж погуливал, у другой попивал, у третьей был жаден и не давал ни копейки. В общем, сложилось мнение, что Ляле повезло больше остальных, пришлось в это поверить и ей. Правда, точила и беспокоила мысль, что не получается с детьми, но поход к врачам и долгие обследования она все откладывала, убеждая себя, что годик-другой еще вполне можно подождать. Бывает же и так.

На вокзал с ней поехал муж, отпросившись с работы. Ляля опять нервничала, без конца проверяла то билет, то путевку, опять всплакнула и загрустила – первый раз они расставались на долгих двадцать четыре дня. Муж благородно уговаривал: «Ни о чем не заботься, отдыхай, набирайся сил». Они расцеловались, и он вышел из вагона. Поезд дернулся и тронулся, и Ляля уже махала в окно. Потом достала из чемодана халат и шлепанцы, переоделась и сразу успокоилась, даже повеселела. И спустя два часа уже с удовольствием грызла куриное крылышко.

Попутчиками Ляли оказалась веселая студенческая пара молодоженов, беспрестанно занимавшаяся на узкой верхней полке бог знает чем. И когда раздавались очередные усиленные сопение и возня, Ляля тактично удалялась в коридор и стояла долго у окна.

Ночью в Курске в купе зашла пожилая дама и тут же улеглась спать. Ляля тоже уснула, а утром, когда открыла глаза, с радостью обнаружила за окном совсем другой пейзаж. Уже не было темных и густых хвойных лесов и светлых прозрачных березовых рощ. В основном поля, поля, редкие мелкие пролески и белые светлые хатки – вместо темных, рубленых, мрачных российских изб. И обязательно яркие палисадники у крыльца – круглые георгины, пестрые астры и высокие острые гладиолусы. Проснулась и новая попутчица, которая оказалась учительницей музыки да и просто дамой, приятной во всех отношениях. На юг она ехала к своей старинной школьной приятельнице. Попутчица торжественно извлекла из дорожной сумки банку настоящего бразильского кофе, а Ляля принесла от проводника кипяток.

Молодожены безмятежно спали на одной полке, и никакая сила не могла бы их растащить.

– Молодость! – мило улыбнувшись, доброжелательно прокомментировала дама.

– Любовь! – почему-то вздохнула Ляля.

Дама, прищурившись, внимательно посмотрела на Лялю.

– Завидуете? – усмехнувшись, спросила она.

– Да господь с вами! – смущенно отмахнулась Ляля. – Я замужем, – поспешно добавила она.

– Ну при чем тут это? – усмехнулась дама.

На станциях Ляля выбегала к газетному киоску, покупала у торговок первые южные фрукты. Валялась, читала, грызла любимые «каменные» груши.

На перроне тетки разных возрастов мигом обступали сошедших с прибывшего поезда пассажиров. Ляля решительно пробилась сквозь плотную толпу и вышла на привокзальную площадь.

На такси до санатория ехали восемь минут – по московским меркам просто смешно. Здание санатория – колонны, гипсовые балясины, огромные холлы в красных ковровых дорожках – утопало в густой зелени пышного парка. Номер оказался роскошным – высоченные потолки с лепниной, массивная двуспальная кровать под шелковым покрывалом, телевизор, графин с водой, свой, автономный, душ и туалет. В ванной сиротливо висели два тонких вафельных полотенца. Ляля приняла душ, разобрала чемодан, надела легкий цветастый сарафан, шлепки, схватила полотенце и побежала на море. На улице было уже темно – ранняя южная звездная ночь. На берегу она скинула шлепки и осторожно пошла по мелкой, уже успевшей остыть гальке к морю. Море было теплое и шелковистое. По воде, мерцая, серебрилась тонкая лунная дорожка. Ляля замерла от восторга. Так выглядит счастье, подумалось ей. Наплававшись, она вернулась в номер и вытянулась на широкой кровати.

Ее сон в эту ночь был легок и безмятежен. Вмиг отпустили все московские заботы – вечная нехватка денег, интриги сотрудниц, зудящие мысли о новом зимнем пальто (старое износилось до непотребства), периодически дающий о себе знать гастрит, постоянно ноющая косточка на правой ступне, незалеченная дырка в зубе мудрости, увеличивающаяся не по дням, а по часам, страдания по поводу первых морщин в уголках глаз – тех самых гусиных лапок, которые Ляля называла гнусиными.

А с утра началась бурная санаторная жизнь. Плотный завтрак – каша, котлета с пюре, сок, булочка господи, как можно все это съесть! «Ничего, справилась», – с удивлением подумала Ляля. Потом визит к врачу – осмотр, жалобы, назначения. И понеслось: ванны, витаминные уколы, электросон, душ Шарко – до обеда ни секунды свободы. А как же море, пляж? Дали обед – тоже лукуллов пир, дневной сон, боже, что будет с моей талией! А вечером, после ужина, – кино, танцы, прогулки – в общем, обширная программа.

Ляля ярко накрасила губы, сильно подвела глаза, распустила свои роскошные волосы, подкрашенные хной, – благородная медь. В уши перламутр (чешская бижутерия, купленная у цыганок в переходе), шелковое платье в ярких цветах, каблуки – и осталась довольна собой. В двадцать восемь лет это еще возможно.

– Хороша! – подмигнула она самой себе в зеркало. И это была истинная правда; она вошла в тот самый благодатный женский возраст, когда еще есть здоровье и силы, яркие краски, упругость, манкость, свежие веки по утрам, когда природа еще отвечает тебе взаимностью, а главное, еще есть желания и надежды – все то, что привлекает и притягивает, когда еще блестят глаза и хочется попробовать на вкус эту жизнь, про которую, к счастью, еще знаешь не все.

Вполне довольная собой, Ляля прошлась по территории санатория. В душный кинозал идти не хотелось, подошла к розарию – вдохнула упоительный вечерний запах чайных роз – и пошла к танцплощадке, поглазеть – тоже развлечение. Старательно и слегка старомодно играл небольшой оркестрик, и надрывно пела немолодая, полная, ярко накрашенная блондинка.

– Позволите? – Ляля вздрогнула и обернулась.

Он был очень хорош собой, это сразу бросалось в глаза – рост, разворот плеч, густая темная шевелюра, карие, почти черные, глаза. Ляля растерянно пожала плечами. Незнакомец уверенно взял ее за руку и вывел на середину танцпола. Он положил свою крупную руку на Лялину талию и умело повел в танце. Когда музыка смолкла, он наклонил голову и поцеловал Лялину руку.

– Вы прекрасны, – произнес он и внимательно и долго посмотрел ей в глаза.

Ляля смутилась, как девчонка. Новый знакомец предложил прогулку по городу. Сначала они шли молча, а потом он представился и рассказал о себе. Оказалось, что он моряк-подводник, уходит на полгода в плавание, живет в маленьком военном городке под Мурманском, был женат, но жена сбежала, не вынеся Севера и тягот военной жизни. Сбежала вместе с маленькой дочкой обратно в Питер к родителям, там снова выскочила замуж и видеться с дочкой не дает. А он тоскует по дочке, да, в общем, не очень счастлив и очень одинок. Он замолчал и остановился прикурить, и Ляля увидела у него в глазах слезы.

– Словом, денег много, а счастья нет, – смущаясь, грустно рассмеялся он.

Потом на набережной они зашли в кафешку и выпили бутылку сухого шампанского, и в Лялин фужер он крошил горький плиточный шоколад. А потом на абсолютно темной окраинной улице под огромным платаном он долго и бесконечно нежно целовал Лялино лицо и волосы, и она совсем потеряла свою бедную молодую голову. Такое случилось с ней первый раз в жизни. Когда она на мгновение приходила в себя и пыталась вырваться, он крепко брал ее за плечи и разворачивал к себе лицом. Потом он довел ее до корпуса, она закрылась в номере и долго стояла под холодным душем, а когда вернулась в комнату, то услышала легкий стук в балконную дверь. Если бы не первый этаж, то Лялино падение, возможно, произошло бы не так быстро, не в первую ночь. Так, по крайней мере, ей хотелось думать. Несколько минут она простояла за тяжелой плюшевой шторой, а потом резко открыла дверь.

Той безумной ночью они совсем не спали. И это было лучшее из того, что случилось в ее жизни. Утром он ушел, а она крепко уснула, и только к обеду ее разбудил стук в дверь – это медсестра забеспокоилась из-за ее неявки на процедуры. Ляля сказалась больной, и ее оставили в покое.

Сумасшедший карнавал продолжался еще две недели – до самого отъезда ее пылкого любовника. Ляля поглощала раблезианские обеды и при этом невероятно худела. Кожа покрылась легким загаром, волосы чуть выгорели и порыжели, талия была узка, и ноги легки, как никогда. Она провожала его на перроне и плакала так горестно и громко, как будто провожала на войну мужа. Адрес свой она ему не оставила, а договорилась о переписке на Главпочтамт до востребования.

Остаток отпуска, десять дней, Ляля провела в тоске и унынии: одиноко сидела в кинозале, умываясь слезами над старыми мелодрамами. В день отъезда сходила на базар и купила крепких зеленых груш и огромных розовых помидоров. В поезде под мерный стук колес думала только об одном: о возможности их встреч. Где? У кого? Или ей лететь к нему на Север? Брать дни за свой счет, а дома придумать командировку? Потом опять плакала, отвернувшись к стенке, и была счастлива и несчастна одновременно, и непонятно, где проходила эта самая грань.

В Москве было довольно прохладно и шел дождь – излет скупого московского лета. Муж стоял на перроне и держал Лялин дождевик. Увидев его, Ляля громко, в голос, разревелась. Муж обнимал ее одной рукой, другой держал большой черный зонт и приговаривал:

– Ну-ну, успокойся, все же хорошо, ты уже дома, просто соскучилась.

Ляля плакала и кивала.

Дома ее ждали мамины пироги и букетик любимых белых хризантем у кровати. Первые дни Ляля металась по дому, что-то роняла, раздражалась на мужа, кричала на растерянных родителей, часто и громко плакала, и ей казалось тогда, что это не ее жизнь, что к этой жизни ее принуждают, а быть она должна не здесь, а в далеком военном городке, возле серого холодного моря. Мать с отцом обижались, ничего не понимая, а вот муж, умница, понял все сразу и ушел через два месяца, в тот же день, когда смущенная и бледная Ляля сказала ему о том, что беременна. Они не объяснились, но и удерживать его она не посмела.

Когда все разрешилось и родители наконец все поняли, они гневно осудили Лялю, назвав ее безумной, и полностью встали на сторону ее теперь уже бывшего мужа. Особенно неистовствовал отец, бросив Ляле в лицо короткое и емкое «шлюха». Он не разговаривал с дочерью вплоть до самого рождения внучки. Мать Лялю, конечно, жалела, но ни о чем с ней не говорила. Просто заходила в комнату и ставила на тумбочку миску соленых черных сухариков – Лялю ужасно тошнило. В апреле она родила девочку – очень крупную, темноглазую, с не по-детски крутыми и жесткими темными колечками волос. Дочку Ляля назвала Жанночкой.

Еще долго, лет пять-шесть, Ляля бегала на Кировскую, на почтамт, проверить корреспонденцию. Потом успокоилась и бегать перестала. В тридцать семь лет у нее начался вялотекущий роман с начальником – без особой радости и перспектив, но тянулся он долго, лет тринадцать. Ляля как-то резко погрузнела, расплылась, но все еще была женщиной яркой, как говорили, со следами былой красоты.

На пенсию вышла точно в срок – уже стала прилично прибаливать. Жанночка росла умницей и красавицей – не дочка, а сплошное материнское счастье. Воистину где-то бог дает, а где-то отнимает, думала Ляля. Потом один за другим ушли старики с перерывом в два года.

Жанночка окончила Ленинский пед, а в начале 2000 года появилась оказия, и она уехала в Америку к подруге по гостевой визе, но там каким-то образом зацепилась, нашла работу няни в богатом доме и все мечтала о браке – но с этим пока как-то не очень складывалось. Звонила Ляле часто – раз в неделю, звонки ей обходились очень дешево.

Ляля сильно тосковала по дочери, понимая, однако, что здесь той делать нечего и что, конечно же, нужно устраивать свою жизнь там – раз уж так повернулось. Постепенно привыкла к одиночеству, учась понемножку получать даже удовольствие от своей абсолютной свободы, радуясь тому, что отгремели любовные бои, улеглись страсти и терзания и жизнь вошла уже в свою спокойную и смиренную колею.

А спустя три месяца после странной и мистической встречи на кладбище позвонила Жанночка и, плача, сказала, что хочет вернуться в Москву, что вся эта Америка ей до смерти надоела и что жизнь там тоже далеко не сахар.

Ляля сначала растерялась и расстроилась и только потом, когда Жанночка вернулась домой, она узнала, что все еще, слава богу, хорошо закончилось и обошлось, а могло бы быть куда хуже и страшнее. Как-то ночью дочь ей призналась, что украла у своих работодателей кольцо и серьги, оставленные беззаботной хозяйкой в спальне. Пропажу обнаружили сразу, сказав, что шум поднимать не будут, если Жанночка цацки вернет. А так – полиция, обыск, депортация, Жанночке напомнили о ее нелегальном положении и гостевой просроченной визе без права на работу. Уже и этого бы вполне хватило. Жанночка во всем созналась, и ее пожалели – хозяйский ребенок ее обожал – и поступили благородно, купив ей билет в Москву.

Ляля выслушала дочь молча и даже спокойно. Она укрыла плачущую Жанночку одеялом и ушла к себе. Чему было удивляться? На ночь она выпила реланиум, в своих горьких мыслях стала тяжело засыпать, подумав о том, что кровь не вода. Разве мало она заплатила своим одиночеством за несколько дней сумасшедшего счастья? «А может быть, еще обойдется?» – горько вздохнула Ляля, не очень, впрочем, поверив себе.

Уроки Музы

Итак, было куплено пианино – громоздкое, ставшее сразу каким-то нелепым предметом в нашей и без того маленькой комнате, еще остро пахнувшее деревом и лаком. Пианино было взято в рассрочку, и мои бедные родители, видимо, предвкушали счастливые семейные вечера, когда милая дочь с косой, в плиссированной юбочке подкрутит круглый черный металлический стул и, расправив на коленях складки юбки, опустит руки на клавиши.

Оно вызвало у меня мимолетный, сиюминутный интерес – пальцем по блестящим клавишам, да и бог с ним. Я ушла читать. Это не требовало никаких усилий и труда. Это просто было абсолютным счастьем. Всегда. И до сей поры.

Вскоре через бабушкиных знакомых была найдена учительница, конечно, частная, жившая недалеко – в районе Боткинской больницы. На смотрины (или просмотр) мы поехали с моей героической бабушкой. Дом был солидный, сталинский – пожалуй, единственное положительное, что оставил после себя этот изувер. В отличие от меня бабушка заметно волновалась и у подъезда спешно смолила очередную беломорину.

Дверь открыла высокая, хорошо пахнувшая дама в брюках и широкой шелковой кофте с драконами. Она сухо кивнула и предложила нам войти.

Комната была, видимо, гостиной. В ней стояли красивые кресла с синей бархатной обивкой, большой круглый стол на гнутых резных ножках, небольшой коричневый рояль и пузатый сервант с шелковой обивкой внутри. Этот сервант и приковал накрепко мое детское внимание. Кого там только не было! И дамочки в шляпках и кружевных юбках с кавалерами, и такие же дамочки с собачками на поводках, и пастушки с тонкими свирельками, и стройные скрипачи, прижимающие к щекам изящные скрипки, и хрупкие балерины в полупрозрачных пачках. Это был целый дивный мир, невиданный мною раньше.

– Нравится? – улыбнулась дама. – Мейсен и немного Севр, – произнесла она непонятные мне слова.

Я сглотнула слюну и кивнула.

– К делу! – Жестом она пригласила меня к роялю. – Итак, зовут меня Муза Александровна.

– Вам подходит это имя, – дрогнувшим от волнения голосом вякнула я.

Потом она наигрывала простейшие мелодии и предлагала мне их повторить, стучала крепким пальцем по крышке рояля и опять просила меня повторить такты.

Затем тяжело вздохнула и повернулась к бабушке.

– Слуха нет! – сказала она жестко.

– Это приговор, вы отказываетесь? – растерянно пролепетала бабушка.

– Кто же отказывается от денег? – разумно заметила она. – А слух можно и развить.

И начались мои мучения.

Два раза в неделю, как «Отче наш». Занятия музыкой я ненавидела, а вот встречам с Музой Александровной была почему-то рада. Если б не надо было еще играть скучные гаммы и назойливые этюды, а просто разглядывать саму хозяйку, необыкновенные кольца на ее руках, вдыхать запах кофе и терпких духов, если бы… Она не была особенно требовательна – сразу раскусила меня – и просто честно выполняла свой долг.

Спустя пару лет я и вовсе научилась манкировать уроками и даже придумывала себе вывихи пальцев и якобы растяжения руки, в чем мне усердно помогала подруга Лорка, перевязывая бинтом мои совершенно здоровые конечности. Уроки продолжались года три, а потом мы переехали на другой край Москвы, ездить на Беговую было уже несподручно – и мои мучения закончились сами собой.

– Не мучьте ее больше, – внятно попросила Муза Александровна мою бабушку.

Спустя несколько лет через общих знакомых мы узнали, как нелепо и страшно погиб муж Музы Александровны – скрипач Большого симфонического оркестра. На гастролях в Италии вечером в горах попросил остановить автобус, вышел по малой нужде. Больше его никто не видел. Видимо, оступился. Тело не нашли, и хоронить бедной Музе его не пришлось. Осталась она совершенно одна – ни детей, ни родни. Говорят, до глубокой старости жила уроками.

Спустя лет тридцать на Арбате в расплодившихся там антикварных лавках я что-то разглядывала – не с целью купить, а просто так, из обычного женского любопытства. Мое внимание привлекла опрятная и даже нарядная старушка в черных кружевных перчатках, предлагавшая что-то оценщику. Я подошла ближе и увидела, как трясущимися от старости и волнения руками она разворачивала ворох газет и наконец извлекла из него статуэтку балерины, крутящую фуэте. Оценщик предлагал свою цену, она долго молчала и, наконец, вздохнув, согласилась. Старушка сняла перчатки, и я узнала на ее руке кольцо – тусклую, сероватую крупную жемчужину в оправе из мелких бирюзинок.

– Послушайте! – вдруг вырвалось у меня. – Я куплю эту вещь! Но что вам, в самом деле, ждать, пока она продастся, и ехать снова сюда за деньгами! Это именно то, что я хотела, мне очень нужна эта вещь, у меня скоро день рождения! – тараторила я без умолку, лихорадочно вспоминая, с собой ли у меня деньги, отложенные на покупку новой дубленки.

Старушка благодарно улыбнулась и произнесла:

– Вы очень облегчили мне жизнь, спасибо вам, деточка.

Я быстро отсчитала деньги, и продавец начал упаковывать уже мою балерину. Старушка тщательно пересчитала деньги и, благодаря, вышла из магазина.

Почему я не обратилась к ней, ведь я ее узнала и прекрасно помнила ее редкое имя и несложное отчество. А что бы я ей сказала? Да и разве она вспомнила бы одну из своих нерадивых учениц?

Да и потом, бедность не любит свидетелей.

Танцующую балерину я обнародовала семье не сразу, а ближе к своему дню рождения, спустя полгода, сообщив мужу, что это мечта моего детства.

И разве я его обманула?

Пончики для Азнавура

Почему-то ей вдруг вспомнилась история, случившаяся с ней лет этак тридцать назад. Впрочем, и историей это можно было назвать с большой натяжкой. Так, случай, встреча. Без обильных прилагательных. Сколько их, случайных и странных встреч, случается в каждой человеческой судьбе? А может, всплыла она так, как всегда, – ассоциативно. Так бывает нередко. «Вот оно, ключевое слово», – подумала она. И тут же сообразила. Пончики. Конечно, они. Любимое лакомство из детства. Смешно. Но факт остается фактом. Такое вот смешное и вкусное слово. И эта чепуха вновь всплыла в ее бедной голове, напичканной проблемами до отказа. Иногда казалось, что будь у бедной головы крышка, то она бы точно не закрывалась и вываливалась бы оттуда всякая ерунда, вроде этой, например. Периодически, но непременно.

В конце семидесятых ей было восемнадцать. Хорошенькая, в меру стройная девица. Нерадивая студентка, но вполне себе умница. Полная планов и надежд – как водится. Неистребимая оптимистка (с годами это безвозвратно уйдет, и она превратится в стойкого реалиста с уклоном в явный пессимизм). Что поделать – гнет жизненного опыта.

Итак, вечер, сумерки. Ранняя, но холодная осень. Выход из метро на улицу. Пустой, свободный вечер. Домой идти неохота – там вялая перебранка с бабушкой и просмотр очередного совдеповского телевизионного шедевра, что-то из жизни доярок и металлургов.

У метро ее поджидает ежевечерний стыдный кошмар – забегаловка под названием «Пончиковая». Мимо пройти почти невозможно. Иногда, если это был зачаточный период очередного романа, она презрительно отворачивала голову и гордо проходила мимо. И очень уважала себя. Худела. Хотелось выглядеть стройнее. А теперь подумала: «Да черт с ним, в конце концов! Для кого стараюсь? Состояние же фигуры еще не критическое. Имею же я право на слабости, в конце концов?» И джинсовая, узкая донельзя юбка еще вполне застегивается на тугую верную металлическую кнопку – четким и громким щелчком. Короче говоря, слаб человек.

Она тянет носом, вздыхает и заходит в маленький, чахлый павильончик. Три шатких пластиковых стола. Когда же тебя, наконец, уберут, снесут с моей дороги?! Прилавок, где тетка в не очень свежем халате деревянной спицей ловко насаживает готовую продукцию, медленно выпрыгивающую из аппарата и, явно экономя, халтурно посыпает эту продукцию комковатой сахарной пудрой. Большой титан с кофе. Три человека в очереди. Она четвертая. Сглатывает слюну. О, привет тебе, гастрит! Тетка смотрит вопросительно.

– Три, пожалуйста, – говорит она.

А так хотелось сказать «пять» или хотя бы «четыре»! Она загордилась собой. Чуть-чуть. Самую малость. Еще она взяла граненый стакан так называемого кофе. Кто не из того времени – объяснение: жидкость светло-бурого цвета, сладкая до невозможности.

Она забирает свой заказ и направляется к влажному и липкому столу. Ну, наконец-то, вот сейчас… И тут замечает на себе пристальный взгляд. Впрочем, нет, не на себе. Надо быть честной. На своей тарелке сероватого цвета с надписью «Общепит». Она видит невысокого худощавого мужчину, скорее всего, кавказского типа, небритого, явно замерзшего, зябко кутающегося в черное длинное пальто. Потирающего красные озябшие руки. «Азнавур», – тут же мысленно называет она его и в первый раз видит взгляд голодного человека. Тогда, в застойные времена, так порицаемые сейчас, поверьте, это было редкостью. Это ее потрясает. Она перестает жевать, думает пару минут и возвращается к продавщице.

– Полкило, пожалуйста! И два кофе, – говорит она.

Потом она приносит все это на стол и жестом предлагает мужчине присоединяться. Он судорожно сглатывает слюну и подходит к столу. Благодарно кивает ей – и начинает жадно есть. Она видит, что на нем хорошее, дорогое пальто из тонкой шерсти – тогда такие вещи бросались в глаза. Мятые, но явно не из дешевых, брюки, вполне приличные ботинки – тоже из разряда дефицита. И крупные, точно импортные, часы. В них она разбирается хуже. Он, обжигаясь, пьет крупными глотками кофе, греет руки об стакан. Тонкие, красивые руки пианиста, с аккуратными и ровными ногтями. Оба молчат. Ей вдруг почему-то совсем не хочется есть.

– Неприятности? – спрашивает она.

Он кивает:

– Ну, это если очень мягко говоря, – и улыбается ей.

Он наедается быстро – свойство очень голодного человека. Чистым носовым платком тщательно вытирает руки. С достоинством кивает:

– Большое спасибо.

Она машет рукой:

– Какая ерунда, господи. Мелочи.

– Это не мелочи, – серьезно говорит он. – Накормить голодного человека – это не мелочи.

Достает пачку золотого «Мальборо» и предлагает ей. В пачке всего пара сигарет. «Ого! – думает она. – Тут не так все просто». Такой атрибут, как золотое «Мальборо», в те годы говорил о многом. Или, по крайней мере, наводил на размышления.

Они выходят на улицу и закуривают.

– Вы позволите себя проводить? – галантно осведомляется он.

– Господи, какие церемонии! – смеется она.

– Были бы сапоги со шпорами, обязательно бы звякнул, – в тон ей отвечает он.

До ее дома они идут неторопливым прогулочным шагом. Молча.

– Знаете, как бывает, – говорит наконец он. – Теряешь все и сразу. Сразу и все.

– Не знаю, – крутит головой она.

Что она могла потерять в свои восемнадцать лет? Девочка из хорошей, благополучной семьи. Не подверженная никаким порокам. Пока еще с крепким здоровьем. Обожаемая и опекаемая всей родней. Балованная по мере сил – частные врачи, спецшкола, отдых на море, дача, джинсы, дубленка. Ее любили, опекали, гордились ею. Бабуля прибирала за ней постель, гладила юбки, готовила завтрак. Что она знала тогда о потерях? Любых – моральных, душевных, материальных. Нет, она была благополучна и благоразумна. До определенного времени. Все испивают свою чашу. Но до этого было еще далеко.

Он улыбнулся и хмыкнул:

– Ну, дай вам бог никогда этого не узнать! – Он поежился и поднял воротник пальто.

– Вы, наверное, южанин? – спросила она.

– Да нет, я москвич. Но отчасти вы правы. По происхождению я грек. Из крымских греков. Балаклава, помните?

Она кивнула.

– Родители приехали в Москву в конце тридцатых, так что я родился уже здесь. Но холод действительно переношу с трудом.

– Гены, – кивнула с пониманием она.

Они дошли до ее подъезда.

– Еще покурим? – с надеждой спросил он. Торопиться ему явно было некуда. – Знаете, сегодня я потерял все – деньги, квартиру, машину. Любимую женщину.

– Она умерла? – с испугом спросила она.

– Хуже, – ответил он, – она меня предала. Впрочем, я ее понимаю. Мою жизнь выдержит не всякий.

– Вы шпион? – Она упражнялась в остроумии.

Он усмехнулся:

– Хуже, я игрок. Ну ладно, я краду ваше прекрасное, молодое время. Вы и так были слишком добры. – Он поцеловал ей руку, бросил окурок и направился к метро.

– Послушайте!

Он обернулся.

– Вам есть где переночевать?

Он посмотрел на нее с удивлением.

– О чем вы? Не беспокойтесь. Я, конечно же, что-нибудь придумаю.

Ей показалось, что он пытается убедить скорее себя.

– В конце концов, есть вокзалы, их еще никто не отменял. – Он попытался улыбнуться.

– Бросьте, какие вокзалы! – в сердцах сказала она. – У нас три комнаты, родители в Питере. Дома одна бабуля – она прекрасный человек. Пойдемте, ей-богу. А завтра будете решать свои проблемы. Утро вечера мудренее.

Господи! И куда ее понесло?! Ну сделала доброе дело, которое к тому же ничего не стоило, – и успокойся, крепко спи и смотри хорошие сны. Когда совесть чиста.

Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Что вы, это неудобно, – нерешительно сказал он.

– Бред! – горячилась она. – Все вполне удобно. И вполне нормально. Так меня воспитали родители: протяни человеку руку, если ему плохо. Мимо пройти несложно. Сложнее будет дальше с этим жить.

Он стоял, поеживаясь и зябко кутаясь в пальто. Она подошла к нему и решительно взяла за руку. Он слегка упирался и продолжал отказываться и отговаривать ее, неразумную. Они поднялись на седьмой этаж и позвонили в дверь. Она услышала, как бабуля медленно шаркает тапками, и нетерпеливо еще раз нажала на кнопку звонка.

– Я на вертолете не летаю, – услышала она бабулин голос. Коронная фраза в ответ на ее нетерпение.

Наконец, она открыла дверь, и брови ее удивленно поползли вверх. Такого у них еще не было. Кавалеров на ночь ее благочестивая внучка не приводила. Да и кавалер был весьма сомнителен – староват, небрит. Смущен.

– В общем, так, – забарабанила она. – Это мой хороший знакомый. Туськин дядька из Балаклавы.

– Откуда? – изумилась бабуля старинному слову.

Она махнула рукой:

– Неважно. Ему негде ночевать, и, как следствие, он переночует у нас.

– А у Туськи? – уточнила бабуля. В логике ей не откажешь.

– У Туськи нет места. У них же двушка и семеро по лавкам.

Короче говоря, Азнавура она уложила в гостиной на диване. Она долго не могла уснуть: а ну как «обнесет» он сейчас всю квартиру? Да ладно, если просто «обнесет», а если заодно и нас прирежет? Чтобы без свидетелей? Так, на всякий случай. «Дура, идиотка», – корила она себя. Благородный порыв, видите ли.

Слушала бабулины вздохи в соседней комнате. Одна надежда на бабулину бессонницу. Ее начало клонить в сон – молодость брала свое. На всякий случай она тихонько встала и придвинула к двери кресло. Но только она начала засыпать, вспомнила про «видик» в гостиной – папину гордость и мечту – и про песцовую мамину шубу в коридоре. Да уж, ночка была та еще! Она то засыпала, то просыпалась и прислушивалась к звукам в квартире. Но было тихо.

Ни свет ни заря – что ей было совсем не свойственно – она вскочила, накинула халат и бросилась в гостиную. Там никого не было. Постель сложена стопочкой. На столе записка: «Вам зачтется. Спасибо». Видик и шуба на месте. Бабуля спит. Так, можно перевести дух. Она свободно вздохнула. А если он сделал слепок ключей? Нет, это уже паранойя, определенно. Вышла из комнаты, охая и кряхтя, бабуля. Подозрительно оглядела ее.

– Ну, где твой квартирант?

– Да, свалил уже, – беспечно отмахнулась она.

– Как же ты отпустила человека без чашки кофе и бутерброда? – удивилась бабуля.

В общем, к вечеру она отошла, а через пару дней и вовсе забыла эту историю. Ах, как сказочно легко можно в молодости выбросить из головы все лишнее!

Прошло месяца два. Зима наконец развернулась вовсю – снег, метель, морозы. Но она любила зиму. Зимой легче дышалось. Отряхивая снег, она торопливо вбежала в подъезд и – увидела Азнавура с большим букетом белых гвоздик.

Здесь надо притормозить и опять кое-что объяснить. И напомнить, что в те годы даже банальная красная гвоздика была сказочным везением. А что говорить о белой? Ее тогда просто, кажется, не существовало в природе.

Азнавур был тщательно выбрит, аккуратно подстрижен, кофейная дубленка, голубые джинсы. Терпкий запах нездешнего одеколона. Для женщин за сорок – мужчина из волшебного сна конца семидесятых. Он делает шаг навстречу и протягивает ей букет. Дальше больше – он приглашает ее в ресторан.

– Выбирайте любой, – говорит он.

– Да я в них как-то не очень, – почти робеет она.

Догадывается: «клеит». Но мужского интереса в его глазах не видно. Увы! Она смущается и отказывается – он настойчив.

– Я человек игры и долги возвращаю. Дело чести, – объясняет он.

Тут она понимает, что ее отказ его обидит. Да почему бы и нет? Почему бы не сходить в ресторан? По букету она догадывается, что это будет явно не шашлычная «Риони» и не чебуречная «Ингури». Она поднимается в квартиру, переодевается и чмокает бабулю. На улице его ждет такси. Судя по счетчику – не час и не два.

Они едут в «Прагу». По тем временам – более чем круто. Впрочем, и по этим вроде бы тоже. В «Праге» его встречают как родного. В зале помпезно, богато и золотисто. Тугие, накрахмаленные, кипенные салфетки, блестящие приборы, хрустальные пепельницы. Заказывает «скромненько» – икра, белуга, семга. А ей очень хочется плебейского оливье.

Они переходят на «ты». Курят, естественно, «Мальборо голд». Отговаривает брать котлету по-киевски – лучше кусок свежего мяса. Он мажет ей икру на свежий огурец (и это в конце февраля!).

– Попробуй икру на огурец, – советует этот эстет. – Хлебом не увлекайся. Ты склонна к полноте.

Она обижается: вот гад, оговаривает! Прозорливый какой! Склонна к полноте! С годами убедилась – точно, прозорливый. Но тогда стало обидно. И верить не хотелось. А предпосылки все же были, были, уже тогда.

Она выпила шампанского и разговорилась. Болтала обо всем (а ведь не болтушка). Он откинулся на спинку стула и, улыбаясь, смотрел на нее.

– Эх, – крякнул он, – если бы мне было лет двадцать пять, а не сорок два, да если бы я был дипломат или, скажем, начинающий ученый или доктор, а не то, что я есть… Если бы жизнь моя была устойчивой и надежной… – Он замолчал. – Если бы, если бы… Эх, зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать…

– Что «если бы»? – кокетливо спросила она.

– Я бы сделал тебе предложение, – серьезно ответил он, – предложение руки и сердца. Но у меня не хватает наглости. – Он улыбнулся, а потом добавил: – На тебя можно положиться. А это в жизни главное.

Она ответила ему:

– За таких, как вы, не выходят. С такими только путаются.

Он от души развеселился.

– И откуда в такой хорошенькой головке столько мозгов? И это в восемнадцать-то лет?

Она соглашается:

– Что есть, то есть. – И добавляет: – Я предпочитала бы выйти замуж по любви.

Он почему-то грустнеет:

– Нет, не так уж много мозгов. Все-таки возраст есть возраст. Иллюзии – пока еще твои верные спутники.

– Посмотрим, кто окажется прав, – уверенно отвечает она.

Он смотрит на нее долго и внимательно.

– В конце концов это принесет тебе сплошные разочарования, но поможет выстоять в жизни. Ты – настоящая. А настоящих сейчас немного осталось. Я очень-очень желаю тебе любви, девочка. Счастливой любви. Но, увы, шансы невелики. Такова жизнь!

– А вы похожи на Азнавура. – У нее слегка заплетается язык, и она снова говорит ему «вы».

– Знаю, – кивает он, отчего-то определенно-грустный.

Они допивают кофе и спускаются по белой мраморной лестнице в холл. Он помогает ей надеть дубленку, целует руку, и они выходят на улицу. Там он сажает ее в такси.

– Побольше здорового эгоизма, – на прощание напутствует он.

Машина плавно двигается с места.

Она оглядывается и видит его худощавую одинокую фигуру. Он машет ей рукой. И ей почему-то становится жаль этого человека. На улице идет красивый, крупный, «киношный» снег. Все.

Они не виделись больше никогда. К чему? Все точки над «i» были расставлены. Слишком разные люди, слишком разные судьбы. Разные пути и ориентиры. Что, кстати, не исключает взаимных симпатий и взаимопонимания. В ее жизни, собственно, было много из того, что предсказал этот худосочный, мерзнущий «пророк»: большая любовь, большие иллюзии, большие разочарования.

На нее вполне могли положиться и друзья, и близкие. С годами ушла жестокая конкретика – о, как мы бескомпромиссны в молодости! Появилось желание, нет, не желание – способность примерить на себя чужую шкуру и понять чужую, чью-то, непонятную правду. И еще появилась способность оправдать, а не осудить или хотя бы понять вектор чужих побуждений и поступков. Рассталась ли она к середине жизни с иллюзиями? Вряд ли. Не до конца – воспитание…

Что касается любви, то любовь в итоге помогла ей выстоять. Тогда, когда почти уже не было сил – ни на что. Даже на саму жизнь. Было и такое.

И еще когда – иногда – ей встречаются редкие по нынешним временам палатки с вывеской «Пончики» и она отчетливо слышит запах подгоревшего масла и аромат сахарной пудры, в голове тотчас возникает смешной и нелепый словарный ряд: пончики, Азнавур, Балаклава.

«Господи, сколько в голове ерунды!» – с раздражением думает эта уже немолодая женщина. Она глубоко вдыхает знакомый с детства запах и ускоряет шаг. Только бы не остановиться! Ну не по возрасту эти соблазны и не по здоровью. Потом она замирает и останавливается. Резко разворачивается и, почти ненавидя себя, подходит к палатке. И несколько секунд мучительно думает: три или два? И опять не верит в победу здравого смысла над слабой человеческой натурой.

Content

Мария Метлицкая
То, что сильнее

То, что сильнее

Легкая жизнь

Ева Непотопляемая

Симка-Симона

Вполне счастливые женщины

Ивочка

Умная женщина Зоя Николаевна

Хозяйки судьбы, или Спутанные богом карты

Честное слово

Прелесть (О странностях любви)

Здравствуйте, Пушкин!

Родная кровь

Уроки Музы

Пончики для Азнавура