Дмитрий Вересов

Знак ворона

Часть первая

Эмоциональное освобождение

“Яко по суху пешешествовав Израиль, по бездне стопами, гонителя фараона видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияще”.

Глас шестый. Песнь первая…

Отель “Тампа-Бэй”

Палм-Бич. Майами. Штат Флорида

1997

Ричард Чивер терпеть не мог жары.

Сказывались уже и годы, и избыточный вес, и гипертония.

А эти шишки из клуба иллюминатов, как назло, все время устраивали явки в самых жарких местах Америки-то в Далласе, штат Техас, то в Лос-Анджелесе, а теперь — во Флориде…

Вот выйдет он — Ричард Чивер — на пенсию, обязательно уедет на самый край Западного побережья, еще севернее Сиэтла, купит ранчо, что-нибудь около миллиона долларов… Сосны, уходящая в озеро песчаная коса, свой катер возле пирса. Обильная рыбалка, оленья охота.

И прохлада…

А пока… а пока приходится подстраиваться под этих нефтяных шишек, под Петти, под Хаммонда, под Макмиллана… А у них так уж исстари повелось, что их все время так и тянет поближе к югу. Хорошо хоть не в Саудовской Аравии явку устроили!

Ладно!

Не долго осталось мучиться.

Годик с половинкой, а там и пенсия.

А пока каждое перебегание из одного оборудованного кондиционерами пространства в другое с постоянным риском подхватить простуду или того хлеще — двухстороннюю пневмонию на старости лет, страшно донимало Ричарда Чивера, портя ему хорошее настроение.

Хорошее настроение вообще-то было с утра.

Биржевые индексы демонстрировали подъем, и брокер, которому Ричард доверял поиграть с некоторым жирком его, Ричарда, сбережений, позвонил сегодня утром и сказал, что купленные на позавчерашнем падении акции российского “ЛУКойла” сегодня поднялись на десять пунктов. И это значило, что всего за два дня Ричард заработал около тридцати тысяч долларов.

Приняли не сразу. Шишки, проявляя свое обычное высокомерие, заставили его ждать.

Правда, недолго, но заставили все же. Показали ему еще раз, напомнили, что он всего лишь слуга. Высокопоставленный, высокооплачиваемый, но слуга, а не равный им член клуба.

Петти, Хаммонд и Макмиллан поприветствовали его, не поднимаясь с мест. Легкими кивками.

Дождавшись, когда адвокаты Хаммонда — Сэмюэль Льюис и Ребекка Майер — выйдут из помещения, Петти выдержал минутную паузу и, кивнув Ричарду, позволил ему говорить.

— Господа, — слегка откашлявшись, начал Чивер, — я привез материалы по интересующему вас предмету. Нам не представилось возможным установить видеоконтроль, но и аудиозапись, которую сделали ведущие наблюдение агенты, представляет несомненный интерес и говорит о больших изменениях в образе жизни нашего объекта.

— Позвольте нам самим делать выводы о том, насколько сильные изменения произошли в жизни объекта, ваше дело изложить факты, и не более того, — сухо заметил Макмиллан.

— Да, сэр, — по-военному ответил Ричард Чивер.

— Тогда не будем тянуть время и давайте послушаем запись, — предложил Петти.

— О-кей, — кивнул Макмиллан, — включайте, Чивер, мы ждем.

Ричард достал из внутреннего кармана летнего холщового пиджака маленький цифровой диктофончик и, поставив его на середину стола, нажал кнопку воспроизведения…

Три минуты все сидели словно зачарованные.

И выражение на лицах у взрослых дяденек, самому молодому из которых было уже за пятьдесят, было словно у тех мальчишек, когда на переменке в туалете они, вырывая друг у дружки из рук мятый глянец журнала, пытались получше разглядеть манящие и распаляющие воображение непристойности…

— Да он же ее трахает, как слон слониху, — первым не выдержал и нарушил молчание Джейкоб Цорес.

— Да не как слон слониху, а, пожалуй, как конь кобылицу, — со своей обычной усмешкой уточнил Макмиллан.

— И вы послушайте, господа, вы обратите внимание — наша вдова-то как хороша, вся в трауре и орет: “За…би меня, за…би меня в доску, в доску за…би меня”, — хохотнул Петти-младший.

— Вот, перекрутите назад, мне особенно здесь понравилось, как наша пафосная Бетриббс Тиранозаврша этому кобельку здесь советы дает, куда и как в нее засовывать, — перебивал товарищей Джейкоб Цорес…

— Хорошенькую запись вы нам привезли, — констатировал Макмиллан, усмехаясь, — молодчина, Чивер, не зря свой хлеб едите, и много у вас еще такой порнухи?

— Трое суток непрерывных охов и вздохов, хлюпаний и прочих неприличных звуков, господа, — ответил Чивер, явно удовлетворенный тем фурором, какой произвели на общество его записи.

— Трое?! Трое суток они трахались?! — ахнул Петти. — Это уже чересчур, господа!

— В том-то и дело, в том-то и опасность, — добавил Чивер, — по данным нашего наружного наблюдения, госпожа Морвен каждую неделю вылетает своим самолетом из Лондона в Кливленд, где потом двое суток практически не вылезает из постели с этим человеком…

— Вы его пробили по своим линиям? — поинтересовался Макмиллан.

— Первым делом пробили, — ответил Чивер, — обычный холостяк — любитель дамочек зрелого возраста — этакий непрофессиональный жиголо, обычный любитель поразвлечься, без какой-либо завязки на разведку-контрразведку, здесь мы все проверили — он чистый!

— Но она на него явно запала! — воскликнул Петти.

— А вы что, милый мой, думали, что баба в самом соку, да при деньгах, будет долго скорбеть по нашему бедному лорду Морвену? — ехидно спросил Макмиллан.

— Я ничего такого не думал, — резко ответил Петти, — я просто полагаю, что такая любовь-морковь в ее возрасте — небезопасна для ее психики, а следственно…

— А следственно — небезопасна для нашего бизнеса, — добавил Цорес.

— Я еще хотел добавить на словах, господа, — вставил осмелевший от успеха Ричард Чивер, — объект, в смысле леди Морвен, каждую поездку в Кливленд сопровождает крупными тратами на подарки этому человеку. У меня есть список перечислений по ее магнитным картам, вот посмотрите…

Оживившиеся от клубнички старики с интересом принялись смотреть выписки из счетов.

— Ага, “Феррари” за триста тысяч, часы “Роллекс” с бриллиантами, домашний кинотеатр за пятьдесят тысяч… — изумился Макмиллан.

— Хорошо же он ее трахает, если на столько натрахал!

— Как просила — “в доску, в доску”! — подхихикнул Петти.

Все это было б хорошо, когда бы не было так грустно, господа, — прервал всех Джейкоб Цорес — словно председатель на сенатском слушании, постучав по столу. — Все достаточно грустно, господа, потому как система становится нестабильной.

— Баба, потерявшая голову, потеряет и ключ от сейфа, как мой покойный папаша говорил, — подтвердил Петти.

— Нам надо принимать меры, — подытожил Цорес. И, посмотрев на Чивера, сказал: — Вы хорошо поработали, Ричард, поезжайте домой, мы переведем на ваш счет ваши премиальные… А теперь идите, мы тут еще поразмышляем над вашими записями…

И Чивер вновь принялся проклинать эту флоридскую жару.

“Точно, простужусь, как пить дать простужусь, вся спина липкая от пота, а кондиционеры наяривают и наяривают…” — думал он, перебегая из продуваемого всеми ветрами паркинга в зал ожидания аэропорта Майами.

Однако мысли о премиальных приятно согревали душу. Он точно знал…

Завтра первым делом он позвонит в банк и ему скажут, что на счету у него прибавилось ровнехонько сто пятьдесят тысяч долларов. Неплохой бонус к зарплате! А? За такие мани-мани можно и пострадать!

Татьяна Ларина-Розен

Лос-Анджелес. Калифорния

1997

Как Татьяна ждала того момента: последний дубль. Самый последний — окончательная точка. “Всем спасибо, съемка закончена!”. Назавтра — прощальная вечеринка, а послезавтра первым рейсом — в Сан-Франциско, к своим милым мальчикам. Как она по ним соскучилась! Как они скучают по ней!

— Мама, а ты скоро приедешь?

— Скоро, мой птенчик. Что тебе привезти?

— Не знаю, мама. Ничего, ты, главное, сама приезжай.

После этих телефонных разговоров в горле застревал какой-то ком. И она, положив трубку, шла к бару. А теми вечерами, когда, несмотря на усталость, на нее вдруг накатывала бессонница, лежа в постели, она вспоминала, как они скакали по ее лос-анджелесской квартире в новеньких ковбойских шляпах, как светились радостью их глаза.

Лизка с мальчиками провели в Лос-Анджелесе несколько дней. А пробыть вместе им удалось в общей сложности меньше суток. Татьяна даже не проводила их в аэропорт, так была загружена работой. Когда они уехали, в доме вдруг стало пусто и мертво. Как будто какая-то тихая, но страшная катастрофа лишила это место всякой жизни, заставила замолчать звучавшие здесь еще недавно голоса. Такое чувство испытала Татьяна, возвращаясь в свою опустевшую обитель после бурного съемочного дня. Наверное, что-то похожее переживает блудный сын, который, вернувшись в отчий дом, не находит там никого, только покрытую пылью фотографию — счастливые лица родителей на фоне голубого безоблачного неба, и он, пятилетний карапуз, обхватил за шею улыбающегося отца.

А Татьяна получалась вроде как блудная мать. У нее тоже была фотография, сделанная здесь, в Лос-Анджелесе, уличным фотографом. Они стоят втроем, вернее — вчетвером. У старшего на плече ручная обезьянка. А младший получился с закрытыми глазами — моргнул, испугался вспышки.

“Внимание, сейчас вылетит птичка!”, — скомандовал фотограф. Все застыли с улыбками на губах — “чи-и-из”, а меньшой не выдержал и моргнул. Снимок стоял в деревянной рамочке на тумбочке у изголовья кровати. Она смотрела на счастливые детские лица, потом выключала свет, и ей начинало казаться, что комната вновь наполнилась веселым беззаботным смехом. И Татьяна засыпала с улыбкой на лице. Счастливый детский смех — лучшее лекарство от бессонницы.

А еще донимали мысли о Пашке. Где-то он теперь? Как складывается его судьба? Доведется ли им снова быть вместе? И неужели он, ее Пашка, такой светлый, добрый, такой хороший ослик-Пашка мог совершить это?

У Татьяны даже в мыслях не поворачивался язык, чтобы выговорить это слово:

ПРЕ-СТУП-ЛЕ-НИ-Е.

Как возможно? Если бы только его увидеть, заглянуть ему в глаза: “Признайся, Паша, чистосердечно признайся — ведь ты меня обманул, обманул всех и меня в том числе. Ведь ты невиновен! И ничего такого не было!”. И тогда, терзаемая неразрешимыми сомнениями, Татьяна ворочалась в кровати до утра.

А назавтра гример сокрушалась: “Танечка, что-то ты опять не в форме. Ну нельзя же так. Я, конечно, синяки под глазами замажу — в кадре будешь как огурчик. Но ты о себе подумай, здоровье свое побереги! Все-таки ты уже не девочка”. Ах, зачем ей об этом напоминать? Зачем наступать на больную мозоль? Впрочем, в каждом возрасте, если его не бояться, есть своя прелесть. Красота, помноженная на женскую мудрость, — не так уж и плохо. В конце концов, она настоящая женщина, достойная любви и уважения. И в этом ее главный козырь перед малолетками-однодневками, выстраивающимися в очереди у постелей знаменитых кинопродюсеров.

Но вот и наступил долгожданный день. Последний кадр запечатлен на пленке.

И Колин всех благодарит.

Вечеринку устроили тем же вечером — зачем откладывать в долгий ящик? Тем более, что Ник Пейдж этой ночью улетал в Таиланд, где его ожидала новая роль и другая съемочная группа.

Пользуясь хорошей погодой, столы накрыли прямо на палубе “Адмирала Захарова”: икра, лососина, водка — посиделки “а-ля рус”.

“Эх, кабы русское простонародье всегда вот так икру ложками хавало — не страна бы была, а земля обетованная!”, — подумала Татьяна. И все-таки чего-то на столе не хватало.

“Простой квашеной капустки, какую они с Лизаветой по-ихнему, по-приблудовски, квасили в деревне, с полевым тмином да клюковкой”, — подумала Таня. В американских шопах и супер-пупер-маркетах этого деликатеса — днем с огнем. А если все же сыщешь, где-нибудь в рашен-шопе в Нью-Йорке на Брайтоне, то попробуешь — не то! “Нет, все-таки Россия и Америка — два далеких берега. И сколько мосты ни наводи, а соединить эти берега не получится”.

Подавали и вино, и чисто в канадо-американском стиле барбекюшных пати обильно подавали и пиво, но Татьяна, русская душою, отклонила предложенный Колином бокал “Дон-Периньона”, и отважно взяла в руки стакан с “беленькой”. Выпили за успешное окончание работы.

Колин даже принялся говорить спич, но его по-индейски заулюлюкали — у-лю-лю-лю-лю…

Все обнимались, как лучшие друзья, вспоминали казусы, без которых на любой съемочной площадке никогда не обходится.

— А помнишь, Таня, как Ник едва не помер, подавился твоим шашлыком, — припомнил Майк. — Я-то думал все: сейчас дубль отснимем и подсяду к костру, наверну мяса пару шампуров. И вдруг наш старпом Кутузов вместо того, чтобы сказать патриотический тост за Ленина и партию, хватается за грудь, потом за горло, а потом начинает синеть, как эти Бивис и Баттхед в той серии, где один из них подавился. Я чуть камеру не уронил! Как это так, думаю, в сценарии ничего такого не предусмотрено!

— Так он и в самом деле подавился и помер бы, кабы Таня его не спасла, — подхватил Колин. — Нику нашему Танины шашлыки едва жизни не стоили. Я тогда в первый момент тоже не понял, что происходит. Только смотрю, Таня вскочила и бежит вокруг костра к Нику. А потом давай его по спине кулаками дубасить. А у того рожа багровая, из глаз слезы градом. Ну не иначе эпилептический припадок. Потом уж я сообразил, что подавился наш Кутузов. Только кто же так делает, чтобы кулаками по спине, а, Таня? Разве у вас в русской школе на уроках по оказанию первой помощи не показывали способ Ремберга?

— Ну я ведь уже объяснила тысячу раз, — возмущенно протестовала Таня, — в России ваших Рембергов не знают, у нас резко бьют ладошкой по спине, вот так, — и Таня сильно шлепнула Колина по спине, типа — это тебе за то, чтобы не приставал к девочке с ерундой.

— Это ваши русские медведи друг дружку кулаками лечить могут, а по-нормальному, по-человечески все совсем по-другому делается! — продолжал наставлять Колин сквозь смех. — А тем, кто у нас приехал из диких стран, я, как ваш начальник, обязан еще раз продемонстрировать позу Ремберга.

И тут Колин поймал Таню сзади и обнял ее обеими руками, сильно прижимая к себе…

Таня визжала, пытаясь вырваться, — ой, люди, на помощь, начальник пристает с сексуальными домогательствами, где мой адвокат!

Колин же тоже кричал, — дурочка, это я тебе позу Ремберга показываю, как твой начальник, дабы застраховаться от несчастного случая, учу тебя технике безопасности при еде шашлыка на съемочной площадке!

— Танька, не верь ему, это он тебя технике безопасного секса учит, — хохоча орал Майк…

— Давайте лучше выпьем за все, что хорошо кончается. За то, что Ник остался жив. За то, что тот длиннющий эпизод мы пересняли по новой с первого дубля. За то, что пока Нику подправляли грим, я успел-таки побаловаться шашлычком!

— А я вот хочу предложить выпить за Татьяну, — вмешался Николас, — за мою прекрасную спасительницу.

— Ну вообще-то прежде, чем спасти, она тебя чуть не угробила. Шашлыком-то ты чьим подавился? — встрял Майк.

— Все, оставим споры. Татьяна, за тебя! Мы все тебя очень любим и ценим, и ты не должна никогда об этом забывать! Мужчины пьют стоя и до дна! — и Колин первым опорожнил свой стакан.

А потом он куда-то ушел. Вернулся через несколько минут, неся в руках морской китель, тот самый, в котором Татьяна жарила шашлыки и потом снималась в заглавной сцене фильма — сцене, где капитан первого ранга Александр Чайковский, которого играл сам Колин, объясняется в любви супруге старпома Кутузова.

— Вот, Татьяна, надень, уже прохладно.

Татьяна, действительно, немного озябла, поэтому с благодарностью накинула на плечи этот мужской наряд: в последний разок покрасоваться — она знала, что китель ей очень к лицу.

Больше споров не было. Смеялись, рассказывали друг другу последние голливудские сплетни. И Таня забыла о том, что недавно сердилась. Она была счастлива: завтра, уже завтра она обнимет своих мальчишек, прижмет их к сердцу и пообещает им, что больше не будет разлук длиною в полгода. А потом они сядут за стол, будут пить чай и разговаривать. Им столько всего надо друг другу рассказать! И она не станет требовать, чтобы в девять вечера они отправлялись спать. В такой день можно нарушить правила и отменить детское время. Разумеется, только на время, только на один раз.

Эти сладкие грезы разрушил Фитцсиммонс. Когда все начали расходиться, он вызвался проводить Таню до машины.

Боже милостивый! Могла ли бедная Таня еще года два-три тому назад подумать, что у нее будет личный пресс-секретарь?

Обвал жаждущих ее комиссарова тела случился полгода тому назад, после скандала с убийством Григория… Тогда ей казалось, что все журналюги всей желтой прессы мира, все папарацци накинулись на нее, как те галки с грачами из классического ужастика Хичкока.

Именно тогда она впервые почувствовала на своей шкуре, что значит быть голливудской звездой.

От них совершенно невозможно было отбиться. Они шумели, галдели, подстерегали на каждом шагу, и стоило ей по неосторожности высунуться куда-нибудь, как накидывались всей стаей и жалили, клевали, долбили клювами своих микрофонов и диктофонов, не оставляя своей жертве никакого шанса.

Трижды она меняла номер своего телефона, и все напрасно. За день аппарат раскалялся до состояния сердитого польского чайника, что со свистком. И даже если звонков какое-то время не было, расслабиться не удавалось — возникало ощущение, что эта пауза — всего лишь затишье перед бурей. Увы и ах, так оно всегда и оказывалось. Звонили журналисты и представители различных издательств, звонили поклонники, звонили странные субъекты, представлявшиеся ее давними знакомыми, и, наконец, самое неприятное — гробовая тишина в телефонной трубке, нарушаемая только прерывистым тревожным дыханием. В такие минуты Татьяна начинала сравнивать себя с героиней дешевого триллера.

Но гораздо больше волновал ее вопрос собственной славы, не дававшей ей вздохнуть свободно даже в стенах собственного дома. Отключить телефон, поменять номер — полдела. Нельзя было, например, подходить к окну, особенно если ты без макияжа и не в парадно-выходном костюме — на улице всегда дежурили профессионалы-фотоснайперы.

Когда Гриша Опиум был еще жив и вся эта катавасия с прессой еще только-только начиналась, двоим репортерам удалось захватить ее врасплох. Они настигли Татьяну, когда она возвращалась со съемочной площадки.

— А это правда, что вы отдали Григорию Орловскому половину своего гонорара за главную роль?

— А ваш муж знает про ваши любовные похождения?

— А кто ваш нынешний бойфренд?

Бойфренд! Как будто они разговаривают с семнадцатилетней соплюхой! Она мать двоих детей, и ей порядком за тридцать. Какой к чертям бойфренд!

Татьяна припомнила впервые увиденный ею в Чехословакии знаменитый фильм о битломании — “Ночь после трудного дня”, где ливерпульская четверка играла самих себя. Татьяна тогда не могла поверить, что при такой истерической, граничащей с безумием популярности, когда едва ты выйдешь из отеля или собственного лимузина, как на тебя накидывается толпа фанатов и папарацци, невозможно продолжать что-то делать, что-то создавать. Ведь даже жить в такой обстановке, по ее мнению, просто невозможно. Но теперь она и сама хлебнула подобного счастья — быть звездой. Звездой, чья личная жизнь, по условиям шоу-бизнеса, является уже общественным достоянием, так как представляет собой самый ходовой товар, пользующийся бешеным спросом.

После случая с теми двумя нахальными журналюгами, заставшими ее врасплох и нагло попытавшимися проникнуть в ее личную жизнь, неприкосновенность которой прописана в Конституции, Таня стала очень осторожной. Она всегда звонила Колину Фитцсиммонсу, спрашивая его разрешения, давать ли интервью той или иной газете или телеканалу. Колин мягко, почти ласково объяснил ей, что паблисити в киношном бизнесе является главной компонентой успеха и что как ни парадоксально, но чем паблисити скандальней и чем грязнее артистическое белье, выставляемое на общественное обозрение, тем выше рейтинг артиста. Так что плакать здесь точно не стоит, лучше отнестись ко всему с юмором. А впрягаться в судебную канитель у них сейчас нет времени, поэтому пусть она выкинет всю эту чушь из головы, а многострадальную пачку некачественной бумаги отправит на помойку.

Потом Колин попросту замкнул Татьяну на своего пресс-секретаря, умненькую, ловкую девчонку со смешным именем Алабама Джонс. Вертлявенькая, юркая, вся в веснушках и вечно в одних и тех же студенческих блю-джинсах, Алабама вертела журналистами, словно шеф-повар на кухне огромного ресторана своими поварятами. В общем, сравнение журналистского цеха с кухней — отнюдь не ново. Скандалы и сплетни пеклись здесь всегда, как те блины на русскую масленицу. Стопками по сорок штук на одном блюде!

Алабама сказала Тане, чтоб та звонила ей в любое время дня и ночи, потому как раскрутка фильма “Красные рыцари Андреевского флага” было теперь делом всей ее — Алабамы Джонс — жизни.

Фильм едва успели запустить в прокат. Так, чтобы поспеть с номинациями.

И тут же критики и сплетники всех мастей схватились за перо. Писали такое, что без юмора переварить все это действительно было бы невозможно. Многие припомнили скандал с продажей русского военного крейсера. Скандал, замять который стоило немалого труда и денег. Теперь появились версии, совершенно отличные от прежней, официальной. Например, о том, что “Адмирал Захаров” все еще находится в ведении российского ВМФ и ведет на территории Канады шпионско-разведывательную деятельность. И что Колин Фитцсиммонс на крючке у русских чекистов. Тане же отводилась роль радистки Кэт в фильме “17 мгновений весны”. Со Штирлицем, правда, возникли сложности. Первым и, пожалуй, единственным претендентом на славную роль был Леня Рафалович.

Правда, для опытного разведчика он слишком быстро вышел из игры. Сначала попал в тюрьму по подозрению в убийстве Гриши Опиума. Затем сразу после того, как с него сняли обвинение, Леня улетел в Россию. Даже не заехал проститься: позвонил, сказал, что срочные дела, поздравил с успехом: “Ты теперь звезда гипермасштаба. Светишь всему миру — от Чукотки до Новой Зеландии”.

Леонид оказал ей услугу и в результате пострадал. Полгода жизни — такова оказалась цена этой маленькой услуги. Несоизмеримая цена. А моральный ущерб — кто его оценит? Все эти свои мысли она как-то изложила Колину. А потом спросила, нельзя ли сделать что-нибудь приятное для этого человека. В конце концов его вклад в успех фильма весьма и весьма велик. И Фитцсиммонс обещал подумать. И ей даже показалось по тому уверенному тону, каким Колин это сказал, что он уже что-то решил, построил в голове какую-то схему. Пусть он ей об этом пока не говорит, но ему можно доверять, можно быть уверенной, что он сделает все наилучшим образом. У Татьяны сразу как будто гора свалилась с плеч.

Что до газетчиков, то были и другие придумки, но уже побанальней. Большая часть публикаций сводилась к стандартному кто, да с кем, да где, да сколько раз. Если всему верить, то получается, что не исторический “экшен” они снимали, а порнофильм какой-то.

Попадались, конечно, и рецензенты-профессионалы, знатоки кинопроизводства. Те писали по делу, о том, какие в фильме лучшие места, в чем талант режиссера и актеров, на что зрителю стоит обратить особое внимание. Но таковые были в меньшинстве и выглядели редкими белыми воронами на фоне охочей до жареного черной стаи.

И когда неуклонный рост ночных звонков перевалил за допустимую красную черточку, Алабама сама подобрала Татьяне пресс-секретаря.

Сперва он ей не понравился. Ну что это за журналист, который шепелявит! С Таниной точки зрения, это был явный признак профнепригодности. Он и свою-то собственную фамилию не мог выговорить как следует, и получалось у него что-то совсем неприличное, Факноумо вместо Макнамары… Смех, да и только.

Таня звала его просто Дэн.

На модный калифорнийский манер с левого бока Дэн носил длиннющую прядь волос, которую, словно русская девица с косой, распускал на грудь, и, разговаривая, имел обыкновение теребить и оглаживать эту крашеную прядку, что вызывающе контрастировала с остальной обритой поверхностью Дэновой черепушки.

“Экий, однако, асимметричный оселедец у него, словно у хохла времен Тараса Бульбы…” — думала Татьяна.

Но Дэн все же сумел растопить ледок, образовавшийся поперву в ее сердце. Это случилось после того, как, редактируя ее интервью для самого престижного лос-анджелесского издания, он ввернул абзац, который стал потом притчей во языцех, и модное словечко, которое придумал по этому случаю шепелявый Факноумо, стало потом наперебой цитироваться всеми киношниками, со смаком повторяться на вечеринках… И словечко это так удачно прилепилось к ее имиджу, будто его только и недоставало ей до полной природной гармонии.

А получилось так.

Тони Сазерленду — главному сплетнику “Лос-Анджелес Тайме” — отказать в интервью было нельзя. Ему даже привередливый Мик Джеггер, будучи на пике своей славы, отписал в своей аженде целый вечер… Но зато и полжурнала тогда получилось этаким джеггеровским бенефисом. А ради этого стоило, наверное, потерпеть и природное хамство Тони Сазерленда, его априорное выспоренное непочтение к статусу звезды любой величины, будь то трижды “оскароносный” кинорежиссер или супермодный гитарист — обладатель десяти платиновых дисков…

Тони Сазерленд славился нелицеприятной агрессивностью по отношению к звездам любого ранга, — но именно в этом и был особый шик его интервью, которые читали миллионы американцев.

И когда Факноумо, поглаживая свой оселедец, заявил Тане, что придется давать интервью страшиле Тони, она заранее принялась пить успокоительные таблетки.

Тони Сазерленд сразу принялся хамить. И на грани и за гранью фола, вызывая Татьяну на срыв эмоций… И когда он спросил ее, мол, сложно, не будучи по возрасту набоковской нимфеткой, — изображать на голливудском рынке нечто новенькое и свеженькое из России…

Таня тогда действительно взорвалась, ответила вызовом на вызов, по принципу: лучший способ защиты — это нападение. “А вам что, чужая слава глаза колет? Сами-то вы хоть что-нибудь полезное за свои — сколько вам, полтинник уже небось, — вы что-нибудь полезное за эти годы сделали? Только и знаете, что сплетничать, да с чужого успеха пенки снимать”. Как говорится, Остапа понесло. Она кидала свои обвинения, даже не глядя в лицо собеседника. А когда, наконец, подняла на него глаза, сразу замолчала, остановилась на полуслове — такая у Сазерленда была довольная мина. Хищник торжествовал победу: он добился именно того, чего хотел — вывел ее из равновесия, заставил жертву метаться из угла в угол, выбрасывать на ветер свою энергию. После чего ее, обессиленную, можно будет без труда придушить и при желании порвать на части. А она даже не помнила всего, что наговорила этому шакалу во время своего страстного монолога. А вдруг сболтнула лишку? Однако даже если это было так, в печать ничего не попало: ни одна реплика взволнованной актрисы. Не было даже упоминания о нелицеприятном инциденте. Читатель мог быть уверен, что Татьяна и Тони расстались лучшими друзьями и теперь регулярно будут слать друг другу на день рождения открытки с дежурным текстом: “Поздравляю с Днем Варенья! Желаю счастья в личной жизни”. И благодарить за такой хеппи-энд Татьяне следовало своего пресс-секретаря, смешного и нелепого Факноумо, ставившего журналистам жесткое условие: перед публикацией материалы присылаются и могут быть им, Факноумо, отредактированы. И даже прославленный Сазерленд не сумел избежать этой цензуры.

Именно тогда Дэн и выдал свою заготовку, которая прозвучала как Танин экспромт.

Таня ответила, что ей нет необходимости изображать набоковскую нимфетку, так как она — Таня Ларина-Розен — представляет собой новый — оригинальный тип женщины, женщины-парфетки, что от французского слова ПАРФЭ — то есть перфектной — совершенной во всех отношениях…

Таня даже написала открывшему в изумлении рот журналисту на оборотной стороне своей визитки: “Une nymphette — une parfette”.

Потом… потом, торжествуя победу, Таня с Дэном решили, что они, как говорится в России, страшилу Тони попросту умыли.

Умыли они Тони Сазерленда.

И умыли не только его, но и всю голливудскую пресс-тусовку.

А за Танечкой так и зацепилось это… парфетка. Совершенная во всех отношениях.

И только один человек не считал Татьяну Ларину-Розен совершенной — ее сестра Лизка. Уже около года она одна тащила на себе весь дом, она кормила Танькиных пацанов завтраком, обедом и ужином, сидела у их постели, когда они болели скарлатиной — сначала заболел младший, а через неделю от него заразился и старший, она рассказывала им по вечерам сказки — про маму-кинозвезду, живущую далеко-далеко за семью морями, за семью горами, так далеко, что уже полгода не может даже на пару дней приехать навестить своих сыновей. И она, Лизка, покупала им солдатиков и мороженое на те деньги, что присылала ускакавшая за тридевять земель меньшая сестренка. Таня не скупилась, отправляла в Сан-Франциско добрую половину своих гонораров. Хотя у самой все чаще возникало чувство, что она от них, от самых близких, самых дорогих для сердца людей, вроде как откупается. И, главное, она знала, что точно такое же чувство испытывает Лизка.

Сестры регулярно созванивались, и голос Лизаветы звучал сухо и неприветливо. Хоть она и не укоряла в открытую, но Татьяна чувствовала: Лизавета затаилась, но внутри вся кипит и вот-вот сорвется. Предчувствие не обмануло.

— Татьяна, мне надо с тобой серьезно поговорить, — Таня представила свою собеседницу. Там, на другом конце провода, стоит с телефонной трубкой в руке пятидесятилетняя женщина, еще не старуха, хотя даже те сорок пять, когда баба ягодка опять, уже позади. И каждый день зеркало напоминает ей: у тебя почти не осталось времени, спеши, завтра будет поздно. И жалость к сестре вытеснила то чувство досады, которое Татьяна испытала, услышав первые слова Лизаветы.

— Я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать.

— Догадываешься? А может, ты лучше объяснишь мне, что происходит?

— Лизонька, ну потерпи еще чуточку, совсем немного. Скоро все это закончится, я обещаю, — Таня старалась говорить мягко и примирительно, взяв за пример Колина, чье спокойствие всегда успокаивающе действовало на собеседника. Но, как принято говорить, это был не тот случай. Лизку уже нельзя было остановить, столько обиды в ней накопилось, столько праведного гнева, который она решилась-таки обрушить на голову своей непутевой сестры.

— Я по горло сыта твоими обещаниями! Они только воздух сотрясают и больше ничего. Съемки давно закончены, а ты не выбрала даже пары дней, чтобы навестить сыновей! Ты вообще-то не забыла, что ты мать?!

“Эх, Лизка, Лизка, если бы ты только могла заглянуть ко мне в душу, если бы могла увидеть, какая там живет тоска и боль. Нет таких слов, что могли бы ее выразить”. Татьяна пыталась придумать, что бы сказать в свое оправдание, и никак не могла этого сделать. А сестрица не унималась.

— Ты знаешь, что я тебе скажу! Я тебе скажу, что никакая ты не мать. Не видывал свет еще таких матерей. Попрыгунья-стрекоза — лишь бы все порхать, голливудским прихвостням головы кружить! Сорокалетняя парфетка, кукушка, подбрасывающая своих детей! — в устах сестры термин “парфетка” прозвучал как оскорбление.

— Лиза, угомонись, давай поговорим по-человечески…

— По-человечески. Ну, давай, говори. Если тебе есть что сказать.

И Таня осознала, что не может ничего сказать, ровно ничегошеньки. Ну как, как объяснить ей, такой родной, близкой и вместе с тем такой далекой сестре, то, что не поддается объяснению. Рассказать ей про звездную жизнь? Про свору журналистов, дежурящих у подъезда? Про то, что борьба за “Оскар” ведется не только на съемочной площадке? Нет, если она начнет расписывать Лизке свою теперешнюю жизнь, это только подольет масла в огонь. Ведь именно она, Татьяна, в погоне за славой и успехом, обрекла свою старшую сестренку на скучную жизнь курицы-наседки при чужих птенцах. Хотя разве не сама Лизка позвонила тогда в Мунлайт-Пикчерз? Разве не она устроила Татьяне кинопробы и буквально силой заставила ее поехать в Голливуд? И она, Татьяна, не виновата, что все так обернулось: так хорошо для нее. Хорошо? Хорошо, да не во всем. Засыпать, вспоминая, как смеются твои дети. Думать о том, что они, наверное, уже подросли, изменились, и она этого не видит, только слышит вечерами их голос, идущий издалека по проводам. А теперь вот старший начал Лизку мамой звать… Теперь у него две мамы, а через какое-то время останется одна, та, которую он будет считать настоящей. И неужели это будет не она, не Татьяна?!

А Лизавета не унималась.

— Молчишь? Правильно молчишь. А хочешь услышать правду? Правда в том, что младший, твой младший, уже начал называть меня мамой. Меня!

У Тани больно защемило сердце. Так больно, что она невольно схватилась за грудь. За что с ней поступают так жестоко? Почему за счастье заниматься любимым делом, за то, что в этом деле к ней наконец-то пришел успех, почему за это надо платить такую страшную цену? И что ей теперь делать — бросить все, отказаться от последнего в жизни шанса?

— Лиза, остановись, что ты говоришь!

— Говорю, что есть! Я рада заменить твоим детям мать. Но я тоже женщина из плоти и крови. И я не монашка, чтобы раньше времени ставить на себе крест. Я не хочу и дальше думать о том, как бездарно уходят последние годы накануне беспросветной старости, уходят на то, чтобы быть сиделкой при детях вертихвостки-сестры, которая тем временем разводит шуры-муры с голливудскими красавчиками! Ты бы почитала, что о тебе пишут! Боже! Да я бы на твоем месте давно от стыда сгорела! И дети, они ведь тоже слышат, что другие об их маменьке говорят! Мало им папаши-уголовника, теперь еще и мама, прости господи, шлюха!

Лизка уже не говорила, она кричала. И, достигнув апогея, выкрикнув в трубку такое обидное, грубое слово, вдруг разрыдалась. А Татьяна сидела, пригвожденная к креслу, не находя слов. Сестра ее задела, и больно задела. И сильно обидела. Не тем, что пошла на поводу у глупых сплетен. Татьяна понимала, что многое Лизавета сказала сгоряча, что, поплакав, она раскается и извинится. Едва ли она и в самом деле до такой степени верит всей этой печатной белиберде. Просто для нее, женщины в последней стадии свежести, все эти россказни о чужих любовных похождениях как красная тряпка для быка. Потому она и злится. Но то, что она назвала Павла уголовником! Ее ослика-Пашку, с которым так не вяжутся предъявленные ему обвинения. Этого Татьяна не могла простить даже родной сестре. А если, чего доброго, она станет настраивать против него детей?!

— Лиза, не смей так отзываться о Паше! Ты же знаешь, что все доказательства его виновности не стоят и ломаного гроша!

На том конце провода раздавались всхлипывания. А потом прозвучало то самое, неизбежное “прости”.

— Прости, я не знаю, что на меня нашло. Я не хочу думать плохо ни о тебе, ни о Павле. Но так дальше продолжаться не может, поймешь ты наконец?!

И тут Татьяну осенило. Решение возникло в мозгу, как яркая вспышка. И оно оказалось простым, как дважды два. “Все гениальное просто, не просто, а очень просто! И почему я до сих пор этого не сделала?”. Сжав двумя руками телефонную трубку, Татьяна прокричала:

— Лизка, я все поняла! И у меня есть план, мистер Фикс! Хватит лить слезы — через неделю мы снова будем все вместе!

Татьяна купила в Лос-Анджелесе дом.

Базироваться далее в Сан-Франциско не представлялось более возможным. Американская киноактриса по статусу и определению своему должна жить в Голливуде. В Лос-Анджелесе.

Мальчишки восприняли переезд как некое ковбойское приключение, и жизнь Татьяны снова наполнилась визгами, криками, вечными разборками между братьями, в которых ей — их матери — надлежало быть теперь ежедневным справедливым судьей… Судьей перманентного действия. Теперь дом ее снова стал настоящим домом. И когда случалось, что дети вдруг затихали, ей, как и положено настоящей матери, становилось тревожно, потому как ей было необходимо знать — а где старший? А где младший? А что вы там делаете? А где вы попрятались? Ау! А не затеяли ли вы какой-нибудь опасной шкоды? Не лопаете ли вы аспирин, играя в голодающих полярников?

И как она могла почти целый год обходиться без этих визгов, без этих вечных разборок — кому первому полезать в машину, кто будет первым давить на кнопки плей-стэйшн, кто будет первый идти в ванну и так далее, и тому подобное…

И Таня снова впадала в задумчивость. Кто она? Женщина и мать? Или она — голливудская актриса со всеми вытекающими?

И снова теснили грудь воспоминания о счастливых деньках в их доме в Колорадо. В Колорадо, где они были все вместе и где у детей был отец, а у нее — ее ослик-Пашка…

Колину она позвонила по совсем неожиданному поводу.

Из “Юнайтед Артистс” она получила уведомление, что в связи с выходом в продажу нового альбома песен Григория Орловского под названием “Дым твоего опиума”, госпоже Розен причитается некая сумма.

И каково было ее изумление, когда она узнала, что за тот диск, над которым они с Григорием работали почти три месяца, ей достанется всего шестьсот долларов, по расценкам девочки на подголосках, что в конце рефрена поет свое “упи-упи-ду”…

Она позвонила Колину, чтобы тот помог своими адвокатами, дабы разобраться с дикой несправедливостью.

— А у тебя самой-то копия контракта с “Ю.А.” есть дома? — прежде всего поинтересовался Колин.

И когда выяснилось, что все документы были у Григория, которому Таня бесконечно доверяла, Колин сказал, не скрывая раздражения. — Ты постарайся забыть и о Грише, и о твоей работе с “Юнайтед Артистс”, мне не жалко, если мои адвокаты, специалисты по авторскому праву, пороются в этом деле, но я, априори знаю, что такая солидная компания как “Ю.А.” Вряд ли станет мухлевать с такими суммами, судя по всему, контракт, который ты подписала с руки ныне почившего в бозе Григория, был составлен в его пользу. Так что, забудь и наплюй!

Однако несмотря на горечь стыдного сознания, что тебя обманули, разговор этот с Колином получился неожиданно приятным и имел мажорное окончание, которое подсластило полынный привкус горечи и стыда.

— Какие планы на послезавтра? — спросил Колин.

— Послезавтра? — переспросила Татьяна. — Послезавтра ничего, никаких планов.

— Тогда поезжай в банк за своими брильянтами и готовься: будешь моей парой на балу у губернатора.

— Где-где? — переспросила Татьяна.

— На ежегодном балу у губернатора штата Калифорния, — медленно и раздельно произнес в трубку Колин Фитцсиммонс.

— Хорошо, я очень рада, хоть это так неожиданно, — сказала Таня в растерянности.

Колин не соврал, когда сказал Татьяне, что идея пригласить ее стала такой же неожиданностью и для него самого.

После второго своего развода с кинозвездой Мелани Д’Аршбоу Колин посещал великосветские рауты, сопровождаемый разными спутницами. Но этикет Голливуда предполагал в каждом таком выборе некий потаенный смысл, который потом тут же на следующее утро выливался в виде метровых заголовков лос-анджелесских газет.

“Новая подружка режиссера Фитцсиммонса? Она получит главную роль в новом фильме?”

Или: “Новая невеста, которая взамен своих прелестей получит миллионы Колина Фитцсиммонса? ”

Именно поэтому Колин частенько приходил на подобные мероприятия с Алабамой Джонс. Про нее — про веснушчатую маленькую девчушку — подобных сплетен никто не распускал.

Но вот пригласить на бал к губернатору Таню Розен!

Сам Колин был занесен в число приглашенных еще полгода тому назад. А пригласить в качестве дамы Таню, идея пришла именно веснушчатой Алабаме. И именно после длинного, в милю, интервью на целых десять разворотов в “Лос-Анджелес Тайме”, где Таня “умыла” Тони Сазерленда своей “парфеткой”…

Колин Фитцсиммонс будет на балу с перфектной женщиной.

В русской литературе был такой штамп — женщина, приятная во всех отношениях. Теперь именно Татьяне предстояло ввести новое понятие о женщине — во всех отношениях совершенной. Она и поет. Она и танцует. Она и умна. Она и музыкальна. Она и красива. Она — просто прекрасна.

Именно так и рождаются “Оскары” — сказал на это Эд Факноумо.

Он и слово-то это — “Оскар” — тоже произносил, смешно шепелявя — “Ошкар”.

Да, именно так и делаются “Оскары”, подтвердила Алабама, которая специально приехала, дабы поглядеть, проверить, как Татьяна приготовилась к балу.

Поглядеть, да и проинструктировать — о чем и с кем говорить.

“Оскары” делаются не столько на съемочной площадке, Таня, сколько в голливудских кулуарах, дорогая моя, и бал у губернатора как раз то место, где решаются многие подобные дела, а твое паблисити — что-то вроде разведки боем, что-то вроде подготовки предполья перед тем, как будет принято окончательное решение…

* * *

Госпожа Бетриббс-Тиранозавр Ордена иллюминатов — Таня Дарлинг — леди Морвен тоже должна была объявиться на балу у губернатора штата Калифорния. Там должно было собраться общество, чуть ли не на треть представленное ее единомышленниками и единоверцами.

Когда верный Лоусон начал зачитывать список приглашенных, Таня кивками головы отметила и Петти, и Макмиллана, и Гейла Блитса… Все они — добропорядочные калифорнийцы, верные дети своего штата!

Но когда Лоусон дошел по списку до фамилии кинорежиссера Фитцсиммонса и прочитал, что сопровождать его будет русская киноактриса Таня Розен, госпожа Бетриббс насторожилась и сказала тихо:

— Мы не будем на балу у губернатора, Лоусон, у нас годовщина…

— Но, госпожа, годовщина смерти лорда Морвена двадцатого, а бал шестнадцатого…

— Мы не будем на балу, у нас годовщина, — сухо повторила Татьяна и жестом показала Лоусону, что он свободен.

Дубойс — Делох

Штат Вермонт. Дача “Солженицыно-2”

1997

Питер почему-то вдруг начал ощущать неуловимую связь со своим английским другом-профессором, связь, какая бывает разве что между родными братьями. И не просто родными братьями, но братьями-близнецами — двойняшками, которых даже советская армия, далекая от тонких метафизических парадигм, и та по своим внутренним правилам никогда не разлучала, а предоставляла им возможность служить в одном подразделении.

Питер не спал ночами.

Он думал о том, что говорил ему профессор Делох: о неразрывности связи двух полюсов — идеалистическом и материалистическом представлении о мирозданье, о слитности “инь” и “янь” в представлении философов древнего Востока, о неразрывной связи материального с “зафизическим” у древних греков, о вульгаризации философии современной западной цивилизацией, утратившей истинную гармонию знания, заключавшуюся в примирении противоположностей, сближении непримиримых полюсов, начала и конца, материи и идеи, слова и дела… Сперва Питер полагал, что Делох представляет собой верный пример сумасшедшего. Он, конечно, пользовался некоторыми находками спятившего старикана, как пользуются в ФБР и КГБ услугами экстрасенсов. Ведь допер же Делох своим умом, кто скрывался за убийством Фэрфакса!

Однако после того, как Питер сам побывал в сумасшедшем доме “Плейграунд”, ему стало казаться, что они с Делохом как два сообщающихся сосуда.

И теперь Питер уже не был настолько уверен, кто из них двоих сумасшедший.

Бессонными ночами Питеру казалось, что он думает дуэтом — вместе с Делохом, как два удаленных друг от друга компьютера, связанных одним модемом… И болезни мозга у них общие…

Сумасшествие.

А разве можно назвать здравыми мыслями о том, что Татьяна… та Татьяна, которую они с Делохом вместе и нашли, когда искали убийцу Фэрфакса, что она — леди Морвен, Таня Дарлинг, Таня Захаржевская — что-то вроде Вечного жида!

Делох порою просто бредил наяву, когда подобно пифии, закрыв глаза, в упоении собственными эзотерическими откровениями, начинал вещевать. Питер и половины не понимал из того, что скороговоркой говорил тогда Дубойс. Он как будто читал некую только ему видимую бегущую строку на небесах, где в небрежно раскрытой ангелами Книге Судеб сбрендившему с ума-разума профессору Делоху удавалось подглядеть некие секретные странички…

А ведь в них есть смысл! А ведь наличие строгой системной связи между явлениями есть в наличии!

Питеру становилось не по себе от этих мыслей.

Либо он и правда сходит с ума, либо они с Делохом стоят на грани чего-то очень и очень необъяснимо важного. Настолько важного, что их знание может обернуться некими изменениями для судеб всего человечества.

Питер лежал на холодной веранде и слушал дождь. Лежал и слушал себя.

Прислушивался к собственному сумасшествию. Вермонтский дождь барабанил по крыше. Было зябко под тонким шерстяным одеялом. Но Питер не вставал, чтобы включить обогреватель.

Он боялся.

Он боялся, что обогреватель засекут со спутника. Нет, он точно сбрендил! Какой еще спутник? Это настоящая паранойя. Как у любимого персонажа из сологубовского “Мелкого беса” — у Ардальона Борисовича Передонова, когда тот перед свадьбой пометил себя чернилами, дабы в церкви его не подменили…

Но отчего бы и не засечь его со спутника? Ведь тепловое излучение от обогревателя видно на инфракрасном экране?

Как Эрнесто Че Гевару в середине шестидесятых в боливийских джунглях поймали? Со спутника — по инфракрасному излучению от костра, возле которого грелись партизаны. Эту хрестоматийную операцию ЦРУ они еще на первом курсе спецпредметом проходили…

Питер все же встал и, прошлепав босыми ногами по холодным, влажным от ночного конденсата доскам, воткнул в розетку шнур обогревателя.

Открыл дверь веранды. Туман. Всю поляну перед дачей заволокло. Как будто облако спустилось с небес и решило переночевать на лужайке. А настанет утро — взлетит облачко и поплывет, себе дальше — в далекие страны.

Питер напялил на себя свитер и снова лег, натянув тонкое шерстяное одеяло на самую макушку.

Все же они с Делохом оба сумасшедшие. И еще не известно, кто из них сумасшедший в большей степени!

Марша Гринсдейл, она же леди Морвен, она же — Таня… Она позволила ему называть ее Таней…

Таня перевезла его в Вермонт, в эту почти сибирскую тайгу, которую за сходство с российским оригиналом так полюбил великий Нобелевский лауреат.

Татьяна и сама, конечно, оперативница и конспиратор, тянущая на девятый класс по десятибалльной шкале, принятой у них в ФБР, но так как дело с нынешним переходом на нелегальное положение было для них обоих вопросом жизни и смерти, место схрона, лежку выбирал сам Питер.

Зная все способы, по каким ФБР может разыскать пропавшего в США человека, Дубойс пошел по отработанной схеме, принятой и опробованной Министерством юстиции в комплексе мер по защите ценных свидетелей.

Они с Татьяной выискали по каталогу продаж недвижимости охотничье бунгало в самом медвежьем углу Соединенных Штатов.

А Георгу Делоху отныне было дано право звонить леди Морвен напрямую, минуя Лоусона.

Татьяна многому научилась у своего покойного муженька, и сведения по искусству конспиративной связи легли на благодатную почву, подготовленную еще первым этой почвы пахарем — Вадимом Ахметовичем. Татьяна вообще была способной ученицей, но что касалось любимых с детства шпионских предметов, то здесь она все хватала с лету, как чайки в Ницце, паря в потоке средиземноморского бриза, хватают на лету кусочки багета, бросаемого им глупыми американскими туристами.

У иллюминатов не было системы связи вроде той, что в России называли “кремлевской вертушкой”. Но Таня дала Делоху такой номер телефона, который никто не прослушивал. Никто, кроме тех, кто и так, безо всяких церемоний мог в любой момент войти в ее — Татьяны — земную жизнь, в любом месте, будь то салон самолета “Транс Уорлд Эйрлайнз” или лифт на станции метро “Лестер Сквер”…

Но Татьяна теперь опасалась не их.

Она опасалась простых земных грешников из ФБР, обслуживающих противостоящую ей в клубе иллюминатов оппозицию.

С Георгом Делохом у Татьяны образовалась странная связь. Георг был единственным человеком, кто не догадывался о двойной сущности леди Морвен, а знал это наверняка. И он сам до этого дошел. Сам.

И если Питер… Питер Дубойс был… или, вернее, как ей очень бы самой хотелось надеяться, становился ее другом, то Питер в силу своего заземленного толстенной несгораемой шиной вульгарного материализма убеждения, что нет в мире иных законов, чем законы Ньютона и Ломоносова — Лавуазье, Питер мог понять и ощутить только половину ее жизни.

Он знал много ее тайн. Почти все. Ему были ведомы все ее земные связи. Но ее — Татьяны — двойственности, амбивалентности ее бытия, дуализма ее сути понять он пока еще не был готов. И Татьяна не торопила его.

А вот Георг…

А вот Георг сам пришел и выложил ей все. Как будто он был свидетелем ее тайных явок, явок с чертом Вадимом Ахметовичем…

Значит, Грегор стал теперь ее самым близким другом и духовником.

Он и Питер. Оба они теперь имели привилегию называть ее по имени.

Татьяна…

— Мне нужно срочно увидеться с нашим другом, — сказал Делох.

— Пока организовать вашу встречу не представляется возможным, — ответила Татьяна, испытывая неподдельное сожаление и неловкость от того, что ее друг может заподозрить ее в неискренности.

— Но это очень нужно нам всем, — настаивал Делох сокрушенно и даже как-то потерянно.

— Потерпите недельку, нам надо перевести нашего друга в такое место, где всем нам будет удобно общаться.

— Но это не терпит отлагательства, даже вы не имеете контроля за реально отпущенным временем.

— И тем не менее, и тем не менее…

Они понимали друг друга с полуслова.

Теперь у нее был духовник и советник. Вернее, у нее были друзья и советники.

Их надо было теперь собрать под одной удобной крышей. Крышей в прямом и переносном значении этого слова.

А дача в Вермонте, которую в память о знаменитом соотечественнике своем они с Питером назвали “Солженицыно-2”, дача эта не была на сто процентов непробиваемой. Не исключалась малюсенькая вероятность того, что ФБР как-то пронюхает… Пронюхает и нагрянет.

Поэтому Таня по плану, разработанному Питером, готовила новую хатку. Новый схрон. Она отныне все делала только советуясь с Питером.

Ах, почему они не повстречались пять лет тому назад?

Отследить перемещения Татьяны в пространстве и по следу этих перемещений найти Питера в принципе не представляло для ФБР никакого труда. Каждый уикенд личный самолет леди Морвен — этакий реактивный летающий офис с салоном на шесть персон, производства “Дасо-Аэрокосмик Спесьяль” — вылетал из лондонского Хитроу, где всю неделю терпеливо ждал свою родовитую хозяйку, и, за восемь часов перелетев Атлантику, садился в аэропорту Кливленда… Чего уж проще — проследить, куда из аэропорта направится молодая леди!

Однако не был бы Питер Дубойс самым лучшим оперативником и разработчиком знаменитой “девятки”, кабы не провел он за нос своих коллег-фэбээровцев.

Пригодилась тут Питеру строго законспирированная и не зарегистрированная в анналах связь. Личная связь, личный агент Питера, завербованный им еще в первый год службы.

На вырост.

Питер тогда как в воду глядел, что пригодится.

С этим агентом они и разыграли якобы бурный роман, что приключился вдруг с молодой вдовушкой! Ведь с точки зрения спецслужб, если у человека нет слабостей — значит, этот человек мертвый.

Неживой.

Агента свели с Татьяной месяц назад в Ниагара-Фоллз, куда леди Морвен якобы ездила просто-напросто отдохнуть от дел — подышать влажным простором радужных брызг перед предстоящим осенью заседанием Капитула. Там, в Ниагара-Фоллз, она специально, по совету Питера, назначила и встречу с Петти и Макмилланом. Для отвода глаз…

Все было разыграно как по нотам.

Агент Питера, выдававший себя за скучающего жиголо, выехавшего отдохнуть на уикенд поохотиться на богатых дамочек, демонстративно подкатился к леди Морвен у Петти и Макмиллана на глазах, когда они с Татьяной лакомились форелью в недешевом ресторанчике “Пуасон де Ниагара”.

В ресторане звучала музыка. Агент подошел к столику, за которым сидела высокопоставленная троица, и пригласил леди на танец.

Татьяна сдерживающим жестом остановила телохранителя из свиты Макмиллана, де, она не прочь развлечься и не видит в том ничего опасного для себя.

Потом был еще один танец, и еще один.

А потом развеселившаяся от пяти демонстративно выпитых бокалов “дю ван роз”, похотливо хохоча, закатывая глаза и пьяно закидывая голову, юная вдова объявила своим спутникам, что намерена покинуть их и заняться личной жизнью.

— Вы видели, как этот жиголо лапал ее за ягодицы, как будто это дешевая деревенская шлюха? — возмущенно говорил своему спутнику шестидесятипятилетний Уильям Петти-младший.

— Я видел, что это несомненно нравилось леди Морвен, она не только не отвела его руку, но еще теснее прижималась, — ответил Макмиллан.

— О темпора, о морес! — воскликнул Петти-младший.

— Но вспомните себя в ее годы, милый Уильям, — сказал Макмиллан, кивая официанту, готовому еще раз наполнить бокалы.

Татьяна теперь добросовестно отрабатывала версию влюбленной самки.

Фэбээровцы, естественно, срисовали агента уже на следующий после их знакомства день.

Там все было чисто!

Судимостей нет.

Приводов нет.

Уроженец Соединенных Штатов.

Занимается бизнесом.

Холост.

Гетеросексуал…

Живет в Кливленде…

Вот отныне Татьяна и принялась летать на уикенды в Кливленд. Словно запавшая на юного любовника пожилая потаскуха.

Для маскировки она проехалась с агентом Питера по кливлендским магазинам и сделала крупные покупки. Подарки юному любовничку.

Часы “роллекс” с бриллиантами, автомобиль “Феррари”, домашний кинотеатр невероятных размеров…

Внешне все выглядело даже чересчур банальным: влюбилась женщина!

Однако, каждый вечер после того, как наружное наблюдение устанавливало прибытие Татьяны на квартиру своего кавалера, леди Морвен уже через час с небольшим, выбравшись по системе канализационного коллектора в соседний с домом гараж, неслась загримированная под старушку, неслась в Вермонт за рулем быстрого и надежного “шевроле”.

Татьяна шутила.

Она всегда теперь была в приподнятом настроении, потому что она приезжала к настоящему, наконец-то обретенному другу.

— Это квайтия ябочего Иванова? — смешно картавя по-русски, спрашивала она из-за дверей. — Если это квайтия ябочего Иванова, то меня нужно сйочно накоймить и спьятать, накоймить и спьятать…

Питер сперва не понял. А потом смеялся, когда Таня объяснила ему что к чему.

Они пили крепкий душистый чай. Чай из русского самовара. Пили чай и обсуждали их дела.

Теперь и отныне все разработки делал новый Танин аналитик — Питер Дубойс.

— С тобой очень хочет увидеться Георг Делох, — сказала Татьяна.

— Этот сумасшедший? Он мне тут каждую ночь снится, — усмехнулся Дубойс, — я тоже хотел бы потолковать с ним.

— Но сейчас привезти его сюда нет никакой возможности, — сказала Таня, — придется отложить вашу встречу до переезда на остров…

— До переезда на остров, — задумчиво согласился Питер, — если нефтяники с прогрессистами не успеют тебя укокошить до осеннего заседания Капитула.

— Они очень озабочены моим романом, — сказала Татьяна, — и я думаю, это может ускорить события, они меня непременно захотят снова выдать замуж.

— Поглядим, — сказал Питер, — поглядим, по-моему, у них есть сейчас два подходящих жениха.

— И ты не ревнуешь, — игриво спросила Таня, подливая густой заварки в чашку своего друга.

— Я не умею ревновать, — сказал Питер и грустно улыбнулся.

Генеральная идея того, как осуществить побег из “Сэнди Плейграунд”, родилась в голове у главного узника хитрого дурдома — у Питера Дубойса. Тем самым, наверное, он еще раз подтвердил существующее мнение о том, что обитатели сумасшедших домов являются лучшими в мире креативщиками.

Леди Морвен, или как ее здесь знали — инспектор Минюста Марша Гринсдейл, лишь добросовестно украсила ствол его основной идеи листвой качественно разработанных деталей.

Татьяна беспокоилась, что будет трудно найти кандидатуру на место “мешка”, но опытный, собаку съевший на оперативных разработках Дубойс подсказал ей, что идеального “мешка” не нужно посвящать ни в какие условности. Идеальный мешок должен быть уверен, что все взаправду, а не понарошку.

Поэтому сперва Татьяна потратила полдня на просмотр резюме частнопрактикующих врачей-психиатров, дабы по фотографии выбрать из них мужчину примерно такого же возраста и комплекции, как Питер. Потом она встретилась с тремя отобранными кандидатами в “мешки”, и остановилась на блондине тридцати пяти лет, докторе Киршеншнайдере.

У Генриха Киршеншнайдера был диплом медицинского факультета Пенсильванского университета и ученая степень. Он искал работу по специальности, а Марша Гринсдейл — инспектор Министерства юстиции — такую работу ему и предложила работу врача-эксперта в постоянно действующей региональной комиссии Минюста. Как объяснила инспектор Марша Гринсдейл, работа эксперта в комиссии заключалась в осуществлении надзора за правильностью содержания в закрытых психиатрических заведениях тех лиц, кому такая мера была определена судом.

Марша предлагала Киршеншнайдеру две недели испытательного срока и затем — постоянную работу в комиссии Минюста в качестве штатного инспектора.

Киршеншнайдеру понравилось все. И зарплата, и условия работы — не каждый день в офисе, и возможность писать отчеты дома… Да и сама начальница — аппетитная Марша Гринсдейл — ему тоже понравилась.

Договорились, что, как только будут готовы все документы — новые идентификационные карты сотрудника Минюста, Марша пригласит господина Киршеншнайдера поехать вместе с ней на первую инспекцию.

— Это что-то вроде работы комиссии по правам человека? — спросил Киршеншнайдер.

— Что-то вроде того, только от Федерального правительства, — ответила Таня.

Ребятки Гейла Блитса — сливки его лучших программистов — в считанные часы сделали идентификационные карты на нового сотрудника Министерства юстиции, и ввели новые сведения в банк департамента кадров.

Снова, как и в первый раз, когда инспектор Марша Гринсдейл ехала на первое свидание с Питером в “Сэнди Плейграунд”, хакеры Гейла Блитса, которые все еще работали на Таню, послали в закрытую психушку извещение о том, что к ним направляется инспектор Гринсдейл в сопровождении специалиста-психиатра, сотрудника специальной комиссии министерства.

И снова Гейловы программисты перехватывали ответный запрос из “Сэнди Плейграунд” и посылали туда подтверждение вместе с прикрепленными файлами, содержащими фотографии и иные признаки идентификации — радужные сетчатки глаз и снимки правых ладоней.

“И в суму ее пустую суют грамоту другую”, — пробормотала Татьяна, когда главный Гейлов программист показал ей результаты своей работы.

А Мешок ничего не подозревал. Как и положено хорошему “мешку”. Поэтому он не нервничал, не потел, не бегал глазками, не заикался, отвечая на вопросы охранников…

Маршу Гринсдейл здесь уже знали. Она была в “Сэнди Плейграунд” в шестой раз, и все дежурные смены охранников узнавали ее — такую симпатягу из Минюста. Тем не менее, порядок всегда оставался прежним — магнитная идентификационная карточка вводится в приемное устройство, охранник задает несколько дежурных вопросов…

Все в порядке.

Можно проезжать.

Они с Киршеншнайдером идут по коридору.

Они внутри. Теперь…

Теперь, по этому коридору они должны будут выйти вместе с Питером.

А на его месте останется Киршеншнайдер.

Мешок.

— У нас будет конфиденциальная беседа с пациентом, — сказала Татьяна главному администратору. И нам бы хотелось, в целях чистоты эксперимента, чтобы беседа велась не в больничном боксе, а в привычном для пациента помещении, лучше если даже в его спальной комнате…

Им предоставили такую возможность, и формально они могли разговаривать с Питером без свидетелей.

Формально.

Если не брать в расчет скрытые видеокамеры, установленные фэбээровцами во всех углах.

Но на всякие ваши ракеты у нас найдутся свои противоракеты, говаривал некогда премьер русского правительства Никита Хрущев.

Новая разработка секретных лабораторий — голографический видеоблокировщик — была создана не для того, чтобы грабить музеи живописи и выносить оттуда полотна Мане и Сезанна, обманывая видеокамеры Лондонской Национальной галереи. Голографический видеоблокировщик вообще-то был для этих целей слишком дорог, потому как стоил пока, как “Мона Лиза” Леонардо с “Мадонной” Рафаэля вместе взятые. Ну, может, чуть подешевле!

Для кражи картин такая система была слишком не рентабельной.

Поэтому и Министерство обороны не торопилось закупать этот прибор, посчитав, что на поле боя дешевле будет пожертвовать лишней ротой морских котиков, чем пускать противнику в глаза столь дорогостоящие солнечные зайчики.

Блокатор обманет видеокамеры на шесть минут. За это время надо будет вколоть Киршеншнайдеру укол морфия, переодеть его в больничную пижаму и уложить в кровать.

И кроме того, за эти шесть минут надо будет переодеться и перегримироваться Питеру.

Плейграундскому беглецу.

Но и это было не все.

Главное заключалось в том, что за те два часа, что шел неторопливый разговор врача-инспектора Минюста с больным Дубойсом, Гейловы программисты должны были ввести в компьютер новые идентификационные признаки — радужку глаз Питера и его ладонь вместо радужки и ладони “мешка”.

Мешок должен будет несколько часов проспать глубоким сном в палате Питера… А проснувшись — очень изумиться той ситуации, в какую он попал.

— Ничего страшного, — говорил Питер Татьяне, когда они уже мчались по шоссе, — ничего страшного, его месяца три подержат в крытке, попотрошат на допросах и, когда выяснят, что он ничегошеньки не знает, — выпустят, взяв подписку о неразглашении, у нас не раз такие штуки случались, и за это в ФБР не расстреливают, так что пусть твоя совесть будет спокойна!

И ее совесть была спокойна. Она не дала нового повода черту по имени Вадим Ахметович пересмотреть сроки их временного соглашения.

Сменив две машины, они мчались по федеральной дороге номер сорок четыре.

Путь их лежал на север. В Вермонт.

И когда они менялись за рулем, Татьяна закуривала свою “Ромео и Джульетту”. И Питер, смешно морща нос, улыбался, наслаждаясь их многословным молчанием.

А потом она сладко задремала.

И Питер так и ехал, боясь стряхнуть ее рыженькую головку со своего плеча.

Анюта — Асуров

Женева, Швейцария — Арденны, Бельгия

1997

Константин Сергеевич Асуров подумал и решил, что жизнь его подошла к тому последнему рубежу, когда необходимо решаться: либо короткое напряжение всех волевых и умственных сил, помноженное на определенный риск свернуть себе голову, но тогда достойные его самолюбия комфортная жизнь и обеспеченная старость, либо прозябание, перебивание с хлеба на квас, в ожидании наплыва старческих болячек, и как результат — перспектива сгинуть где-нибудь в гуманитарном пансионате, задохнувшись от сдавливающей грудь зависти к более удачливым своим товарищам…

Константин Сергеевич долго думал и все-таки остановился на первом варианте.

Все-таки он какой-никакой, а чекист — человек дела. Не должен он уподобляться той лягушке, что перестала барахтаться и подохла в кувшине с простоквашей…

Он выпрыгнет! Он обязательно выпрыгнет, дайте только шанс.

А шансы всегда есть, надо только трезво и адекватно оценить обстановку.

Двигаясь по службе в системе Комитета государственной безопасности, Константин Сергеевич Асуров усвоил главные истины, на которых и строилась незыблемая до поры парадигма философии Лубянки и Литейного.

Во-первых, все люди грешны.

И на каждого можно найти такой компромат, который можно использовать потом против конкретно взятого человека. Имея такой компромат, человеком можно манипулировать. Руководить его поступками, запугивая, что оглашение неких секретных сведений разрушит карьеру этого человека или его личную жизнь.

А компромат берется оттуда, где правят страстишки! Да-да! Вот еще одно правило: людьми правят страсти. Секс, любовь к деньгам, к власти. Картишкам, наркотикам…

И нет такого человека, которого было бы не на чем зацепить. И если не его — бывают же исключения вроде монахов или скопцов, — то ближайших родственников… И дергать тогда за ниточки, играя на любви к сыну или дочери, дескать, не хочешь их гибели — тогда веди себя, как мы тебе скажем.

Собственно, на том основывалась система управления кадрами. Всегда и везде. И во времена монаха Макиавелли, и во времена генсека товарища Сталина…

Именно этому и научился за годы службы в органах Константин Сергеевич Асуров.

Но одно — теоретические посылы, а были в системе сакральных кастовых знаний и практические области ремесла, которые и отличали настоящего практика от рядового пустобреха. И практика заключалась в том, что, если компромат трудно достать, его всегда можно было создать искусственно.

В этом и состояла повседневная практика работы офицеров его управления. За это их и держали.

Только не все методы той работы теперь годились. Это раньше можно было сунуть во время обыска книжки Петра Григоренко и Александра Солженицына — положить на полку незаметно от понятых, и еще несколько купюр долларовых в книжку стихов Анны Ахматовой… А потом зови понятых да предъявляй обвинение!

Константин Сергеевич Асуров подумал-подумал и окончательно пришел к выводу, что жизнь необходимо менять.

Менять кардинально. Рывком. Рывком к богатству.

Да, он умел подбрасывать во время обыска книжки запрещенных писателей, умел вербовать до смерти испугавшихся интеллигентиков, которые от первого предъявления им красненьких корочек с надписью “КГБ” уже пускали в штаны.

Но здесь, на Западе, от этих навыков было мало проку.

Солженицын в России миллионными тиражами в тех же типографиях теперь печатается, где раньше печатались брошюры Юрия Владимировича…

Андропова.

А доллары… А доллар теперь в России так же официален, как и рубль, и даже более.

Вот дожили!

Но тем не менее.

Но тем не менее…

Константин Сергеевич ухмылялся своим мыслям: все же, когда Германия рухнула, американцы и Гелена, и Мюллера к себе взяли.

Методы одни и те же.

Страстишки людьми правят. А отсюда и компромат. Надо только надыбать этот компромат.

И на Западе у очень богатых и очень влиятельных людей случаются неприятности. В этой самой открытости их общества и заключается их слабость. Ведь если у члена Политбюро его сынок попадал в грязную историю, разве эту историю доводили до суда? Асуров вспомнил случай с Кириленко и усмехнулся. Вся контора знала, да что там контора, по “Голосу Америки” на всю вселенную рассказывали, а толку? Система!

А вот здесь никакие связи и деньги не помогут, если сынок в дерьмо влипнет. Вот битл Ринго Старр — один из самых богатых людей в Европе, а когда сынок его попался на наркотиках, сидел родимый, как обычный рядовой англичанин… Разве что в суде адвокат покрасноречивее и подороже был у него. Или вот сынок министра федеральной земли Нижняя Саксония — скандал двухнедельной давности — пьяный задавил своей бээмвухой двоих пешеходов, насмерть задавил… И ведь не замять скандала! Потому как общество открытое.

На этом и сыграет Константин Сергеевич Асуров. На том, что компромат можно создать искусственно, а детки больших шишек на Западе так же подсудны, как и рядовые граждане.

Большие детки — большие бедки… Большие бедки — большие бабки… Не хочешь больших бедок от больших деток, плати большие бабки!

И Мамедов заплатит!

Идея остановиться именно на бывшем своем коллеге Мамедове укоренилась, когда Асуров просматривал фоторепортаж, опубликованный в “Бильде”, Константин Сергеевич листал газету за своим полуденным кофе на террасе (salle de dejeuner) отеля “Бель Эсперанс”, что на улице Балле, откуда открывался превосходный вид на Женевское озеро.

Вообще, что касается здоровья и жизни в швейцарской столице, то Константину Сергеевичу после его парижских туалетных мытарств и берлинской суеты, вспоминалась одесская поговорочка: що бы я так жил… Размеренное неторопливое бытие местных обывателей с их здоровым флегматизмом, выработавшимся за пять веков сытой мирной жизни, влияло даже на итальянских туристов, заставляя тех меньше кричать и размахивать руками.

Женева, куда Асуров две недели тому назад прибыл с Анной на вокзал Корнаван, была совершенно иной, нежели те столицы, где Асурову доводилось работать, страдать, завидовать, любить женщин, пить вино… Жизнь здесь была не менее столичной, чем в Париже, но в то же самое время, она была сытой и даже жирной… Люди на так называемом “левом” берегу, как будто это не озеро, а река, настолько внутренне переродились, что в чудачествах городского своего обихода в корне отличались не то что от русской жизни, но и от парижской и тем более берлинской.

Первое, что прежде всего бросилось ему в глаза: в Женеве, даже не в выходные, а в будние дни, в два-три часа ночи на улицах было полно народу. И отнюдь не туристов, а самых обыкновенных граждан, коих встретишь обычно средь бела дня. Пожилые благопристойные дамочки не торопясь выгуливали своих собачек… И это в три то часа ночи, бессонница, что ли, у них! Вот пожилой мужчина катается на велосипеде… Причем не спешит домой, а именно катается, а вот двое соседей мирно болтают у подъезда о погоде и последних новостях… Рядом машина, в ней полно народу, спрашивают дорогу, как проехать к озеру Ле-Ман? И девушка, одетая, будто только что вышла из офиса, не торопясь и не шарахаясь, объясняет немчикам, как проехать к озеру…

А при этом магазины закрываются в полседьмого…

Спокойно-размеренная атмосфера, источавшая какой-то уэллсовский элойский дух земного рая, раздражала Асурова… Жизнь здесь была дороже, чем во Франции, процентов на двадцать. И за две недели Асуров узнал, что из-за изначальной дороговизны швейцарского франка хитрые французы обожали селиться где-нибудь поближе к границе, а работать в швейцарской фирме.

В первую неделю из чистого любопытства Асуров попробовал все местные вкусности — белые вина из Vaudois, красное Цюрихское, минеральные воды кирш, швейцарский шоколад, расплавленный сыр Фондю, подаваемый в специальной тефлоновой кастрюльке, когда нанизанные на палочки кусочки хлеба макают в расплавленную сырную жижицу… Перепробовал, но про себя отметил, что лучше немецкого “эрбсен зуппе”, что он едал в берлинских гаштетах, — ничего такого в Западной Европе нет…

Впрочем, изо всех газет и журналов, что на трех местных языках плюс не местном английском пестрели во всех газетных киосках, он отдавал предпочтение тому же немецкому “Бильду”…

Константин Сергеевич пил свой кофе, листал толстенный “Бильд” и вдруг почувствовал, как от злобы и зависти начинают пылать его щеки. Грудь вновь стеснило от приступившей ревности, когда под серией фотографий он увидел комментарии с повторяющейся фамилией Мамедов…

Сын российского олигарха Рашида Мамедова — юный прожигатель жизни Юсуф Мамедов — татарским красавицам предпочитает европейских топ-моделей.

И далее более подробно.

Старший сын советника по экономическим вопросам Президента Татарстана Рашида Мамедова — девятнадцатилетний Юсуф Рашидович предпочитает жить не в Казани, а в Берлине, где его отец приобрел в позапрошлом году большой участок земли с дворцом постройки архитектора Шинкеля, что в районе Карлхорст-Глинике на самом берегу Хавела.

Отец Юсуфа Рашид Мамедов является классическим российским олигархом из числа так называемых “назначенных миллионеров”. Бывший генерал КГБ, татарин по национальности, личный друг татарского президента Минтимера Шаймиева и премьера Виктора Черномырдина, в период приватизации Мамедов был поставлен во главе огромной нефтяной компании “Татнефтепродукт”. Его личное состояние, по материалам журнала “Форбс”, оценивается в пятьсот миллионов долларов. Рашид Мамедов один из самых влиятельных людей в Татарстане. Он имеет троих детей. Старшего сына Юсуфа и двух дочерей — Алсу и Фатиму.

Последнее время Юсуф Мамедов проживает в Швейцарии, где ведет самый светский образ жизни.

Его сестра — семнадцатилетняя Алсу Мамедова — тоже любит вечеринки, и если ее старшего брата интересуют гоночные машины, то ее больше привлекают студии звукозаписи, где юная Алсу пытается записать свой первый диск вместе с модным ди-джеем Ральфом фон Дудендорфом, известным под кличкой Кокс…

Под серией живописующих ночную жизнь фотографий значились короткие подписи типа: “Новой подружкой Юсуфа Мамедова стала супертоп-модель Надя Штайнер. Татары предпочитают блондиночек… И это у них со времен Чингисхана!.. Юсуф Мамедов купил себе новый «Феррари» желтого цвета стоимостью двести тысяч швейцарских франков и теперь катает на нем свою белокурую Надю Штайнер… Интересно, кто выбирал цвет машины? Как читатель видит из фоторепортажа, цвет платья и шляпки на очаровательной Наде Штайнер подобран в тон машине… Или машина была подобрана в тон к платью?”

— Тьфу на вас сто раз! — Асуров в сердцах швырнул журнал на стол, едва не сметя блюдечко с бисквитом…

Эти генералы, с которыми он, Асуров, в свое время был “на ты и за руку”, все они теперь шикарно устроились! Имеют яхты, дворцы, владеют компаниями с миллиардным оборотом… А еще буквально вчера они вместе сидели на партийных собраниях в родном управлении “конторы” и изображали внутренние радения за социалистическую родину и ненависть к капитализму!

Эх! Как же так?

Он — Асуров — был таким способным и перспективным офицером и еще подсмеивался над этим чуркой Мамедовым… А теперь этот самый Мамедов превратился в самого богатого в Татарстане капиталиста. Как же так? Разве это справедливо? Разве умный и способный Костя Асуров недостоин лучшей жизни? Ему, Косте Асурову, тоже хочется своего куска от жирного пирога, который стремительно поделили его бывшие сослуживцы, примазавшиеся к приватизационной кормушке, и среди них самым удачливым оказался именно генерал Мамедов.

Злоба… злоба и ревность. А вернее, простая зависть сдавливала жилку в самом сердце. И гулко стучала в висках. Но Асуров не допускал мысли, что это была обычная зависть неудачника.

Нет! По его мнению, в нем клокотала благородная обида… Он жаждал справедливости. Справедливости в его, Константина Асурова, понимании…

И вскоре справедливость должна была восторжествовать. Именно за этим он сюда и приехал.

Бывший офицер госбезопасности Константин Асуров.

И именно за тем он и привез сюда, в эту сытую, обожравшуюся Женеву, свою агентессу… Аню, Нюру, Нюточку…

Из Берлина они с Анной ехали в отдельном купе. И чтобы она не фокусничала, чтобы вдруг не выкинула какой фортель, для верности Асуров пристегнул Нюту наручниками. Прямо к никелированной скобе откидного столика.

Именно в дороге они обо всем окончательно и договорились…

А план был неплох!

За свободу своего любимого сынка Юсуфа Рашид выложит пусть не все пятьсот своих миллионов, но, по-крайней мере, пять миллионов выложит непременно. А пяти миллионов для начала ему, Косте Асурову, хватит!

Теперь ему была нужна помощница. Не он же, Костя Асуров, будет Юсуфу героин подбрасывать! Не царское это дело!

И такая помощница нашлась. Они тогда в поезде окончательно обо всем и договорились.

Как их учили в школе КГБ? Иных вербуют за две минуты. Иных — вербуют за час. На курсах повышения в Теплом Стане Асурову рассказывали о примерах стремительной, буквально виртуозной вербовки агентов.

Склонные к авантюрам люди легче идут на сделку. Анна же… Нюрочка, Нюточка… Она верно имела эту склонность.

На курсах, и потом по службе, Асурову доводилось вербовать агентов. И он их презирал.

Жалкие слизняки!

Их припрешь, запугаешь, посулишь им горы золотые… Да чего там горы? Двести брежневских рублей в месяц дополнительно к жалованью… Или пообещаешь загранкомандировку на научный конгресс. Или посулишь им помочь с поступлением в аспирантуру… Возьмешь их, бывало, за жабры, припрешь к стенке — ага! У тебя в тумбочке Солженицын лежит? Ты анекдот про Ленина вчера в туалете рассказывал? И гаврик полные штаны от страха наложил! Будет теперь, как миленький, на шефа любимого стучать — отчеты левой рукой писать на имя старшего оперуполномоченного Асурова…

Но теперь ему для дела не стукач нужен. Не слизняк-интеллигент, что любого шороха боится! Ему для нового дела нужна помощница такая, что сама кого хочешь напугает!

Такая, что не побоится и пистолет в руки взять, и яд в стакан сыпануть! И чтоб не предала…

И для этого нужна настоящая вербовка. Нужен крепчайший крючок, с которого его агентессе не соскочить — не сорваться.

Тогда в купе берлинского поезда он привел ей все самые сильные свои доводы в пользу их нынешнего сотрудничества. Он убедил эту девчонку, что, если она не будет на него работать, он грохнет, он уроет и Нила, и Северина…

Он ее вконец припер тогда, не оставив Анне никакого иного выбора, кроме как послужить ему — Косте Асурову. Верой и правдой послужить. И тогда он по-честному… по-честному отпустит ее подобру-поздорову на все четыре стороны. И простит ей даже ту подставку с диадемой… Вот ведь какая чертовка! За одну только эту проделку следовало ее так наказать, чтоб помнила всю оставшуюся жизнь.

Но он может быть и великодушным. Он — Костя Асуров.

Он вспомнил купе.

— Will You walk into my parlor? Said the spider to the fly…

Вот он, Асуров, паук… А она, Аннушка, глупая муха-цокотуха…

И как ловко он ее опутал! Никуда теперь не денется. Будет выполнять его волю в этом деле с Юсуфом. Будет!

Иных вербуют за две минуты. Иных — вербуют за час…

Тут весь блеск в верном расчете. В верном психологическом расчете. Как в Теплом Стане учили… Одному надо денег. Другого припугни… А эту можно было взять на чувствительности ее.

В Теплом Стане они внимательно изучали лиозновский фильм по Юлиану Семенову “Семнадцать мгновений весны”. Хихикали над чисто бабскими режиссерскими сопливыми выдумками типа безмолвной встречи Штирлица с женой в кафе “Элефант”… Но в целом… В целом на примере фильма можно было многому научиться.

Вот почему у Биттнера ничего не получилось с перевербовкой радистки Кэт? Ведь у него в руках было самое любимое и дорогое для женщины — ее грудное дитя! А не получилось с перевербовкой и все тут!

Они долго обсуждали с психологами этот сюжет и все же пришли не к тому выводу, что советского разведчика перевербовать нельзя… Среди своих коллег такую пропагандистскую муру они не жаловали. Они пришли к выводу, что Биттнер не смог перевербовать Кэт оттого, что психологически она опиралась на веру в то, что резидент Штирлиц придет и выручит ее. Не будь надежды на Штирлица — от несокрушимой верности Кэт не осталось бы и следа, как только Биттнер раздел ребенка перед раскрытой форточкой…

Вот и в случае с Анной. Он ее потому завербовал, что ей надеяться не на кого… Она теперь сделает ему компромат на сынка.

А уж Асуров — не подкачает, высосет у папаши денег за то, чтоб тот не сидел в Женевской тюряге, а продолжал бы куролесить…

* * *

Анюте нравилось ехать по шоссе. Ей вообще всегда нравилась любая дорога.

Все хорошее впереди. Все плохое позади.

И ехать надо так быстро, чтобы и к ожидающему тебя хорошему скорее добраться, и вместе с тем так быстро, чтобы старое, оставленное позади плохое — не догнало б.

Анюта глядела, как серый аккуратно разлинованный на шесть полос асфальт международного фривея набегает, набегает со скоростью сто пятьдесят километров в час под капот их уютного немецкого экипажа. Она курила и представляла себя колобком.

Я от бабушки ушла, я от дедушки ушла, я от лиса Асурова ушла… Куда вот только теперь приду? Где тот хитрый ротик, что проглотит меня? Нельзя же вечно кататься по Европам, убегая ото всех?

Впрочем, пока все в ее жизни складывалось довольно-таки ловко. Анюта еще не переломилась в том состоянии взросления, когда ребенок безусловно верит в свою неуязвимость.

Как в электронных игрушках, где смерть бывает только понарошку. Убили — ерунда! Перезагрузился и играй снова!

Только если у детей это было ощущение вечной жизни, и эта вера в свою неуязвимость выражалась у них в неистребимой убежденности, что придет мама и спасет…

То у нее…

Да, она думала о матери. Она думала о матери, не могла не думать, но тут же и гнала эти мысли от себя.

Ее вера в собственную вечность основывалась на другом. Она полагала, что вывернется из любой ситуации. Она — Анютка — умнее всех на этой земле, и не родился еще тот серый волк — зубами щелк, что поймает ее и съест.

Так что катится еще колобок — катится по бельгийскому фривею, катится через три страны в четвертую, а впереди уж и Антверпен!

Рядом по левую руку сидел Жиль. Он был хороший. Он умел молчать.

И уже только за это Анюта симпатизировала ему.

С Жилем они познакомились в те три бешеных для нее дня, когда, заметая следы, она, словно зайчик, петляла по альпийским дорогам, сбивая со следа поднятых Асуровым швейцарских ищеек.

А кроме полицейских ищеек за нею гнался и сам старый гэбэшный волчара — Константин Сергеевич… Наверняка гнался, да так, что только слюна капала с высунутого языка.

Как же! Она ж его, словно мальчика, кинула-провела!

В Женеву он ее чуть ли не в браслетах привез, а теперь… Ну как же он думал ее — такую умную-разумную, такую красивую и счастливую — удержать?

Ему такое изначально было не дано!

Асуров даже и не лиса. Он глупый медведь, которого колобок обманул… Как в детской считал очке говорилось: “обманули дурака на четыре кулака!”

Дурак он — этот Асуров.

Но тем не менее лучше ему больше не попадаться.

И вот каждая минута набегающего теперь под серый капот серого асфальта наматывала как минимум два с половиной километра расстояния, и с каждой минутой Асуров и швейцарская полиция оставались все дальше и дальше позади.

А что впереди?

Они ведь ехали к родителям Жиля.

Ах, как это серьезно! Молодой человек еще и неделю не знаком с девушкой, а уже хочет познакомить ее со своими па и ма.

Три дня тому, когда Жиль предложил ей поехать с ним в Бельгию к его родителям, Анюта автоматически, подчиняясь какой-то внутренней идеомоторике, переспросила, де, а удобно ли это?

И тут же все поняла. Что вполне удобно, и более того — что так вообще надо!

Они остановились возле маленькой “оберж”, выполненной в стиле освоения американцами Дикого Запада, где бармен, он же хозяин заведения, носил широкополый стетсон и где из джукбокса слабо слышались скрипочка и банджо…

Яичница “ранчо”, бифштекс, кофе и абрикосовое желе… Все вкусно и обильно.

И Жиль, ловко орудуя приборами, аппетитно лопает свой бифштекс.

— А у моих тебя обязательно накормят уткой, — сказал Жиль, — можешь уже внутренне к этому готовиться, утка у моих — коронный номер.

Нюта ничего не ответила. Она только слабо улыбнулась, десертной ложечкой ковыряя абрикосовое желе.

— А у твоих родаков, у них какое коронное? — спросил Жиль.

Нюта спокойно отправила в ротик очередную порцию абрикосового желе…

— У моих родаков коронное — селедка и водка, — сказала Нюта.

— Они что, в Исландии живут? — спросил Жиль.

— Не знаю, — склонив головку набок, отвечала Анюта, — а что? Твои родители не будут шокированы, узнав, что их сынок — блестящий студент женевского университета — встречается с круглой сиротой?

Жиль посмотрел на девушку с изумлением.

— А ты говорила, что твои родители живут в Америке и что…

— Ладно, все, что говорила, все правда! — Анюта прервала своего визави, положив ладонь на его руку.

— А еще будет домашний бал, — Жиль вернулся к первоначальной теме, — у меня в нашем городке тьма родственников, и родаки непременно должны расхвастаться, что сынок получил свой БАК (диплом бакалавра, после которого для получения диплома магистра надо учиться еще два года).

— Тогда на балу тоже будет утка? Или целая стая уток? — лукаво спросила Анюта.

— Обычно, по хорошей погоде, у нас в деревне устраивают барбекю с жареным теленком…

— Целым теленком? — Нюта изумленно подняла брови.

— Ты не представляешь, сколько будет гостей, одного теленка еще может и не хватить…

И снова серый разлинованный на ровные полосы асфальт набегает под капот.

Нюта курила и думала…

Хорошо, что Жиль такой молчун. Это как встарь в той средневековой Европе муж и жена где-нибудь на хуторе, они целыми днями, а может, и неделями не говорили друг-другу ни слова.

А о чем говорить?

Слова… Что слова? Сотрясенный ветер!

И Нюточка, благодарная Жилю за его молчание, вспоминала теперь боевые события прошлой недели. Упорядочивала их в своей очаровательной головке.

И что Асуров? Да ничего…

Серый асфальт набегал под капот. Жиль вежливо молчал. Они уже сказали друг другу все слова на десять лет вперед… Европейская парочка.

Из-за зеленого склона аккуратненького холма, на котором среди овечек должен был сидеть Маккартниев “fool on the hill”, показались красные черепичные крыши очередного аккуратненького, как и все здесь, городка.

Франкеншамп… Франкийские поля или поля франков. Когда-то так и было…

А теперь здесь живут валлонцы… От франков одно название осталось.

Мелькнули указатели: автодром Спа — пятнадцать километров, музей Дегреля — десять километров.

— А кто такой Дегрель? — спросила Нюта.

— Валлонский рексист, отец идеи последнего крестового похода европейцев на Восток, — не раздумывая, ответил отличник Жиль, — Гитлер сказал про него, что, кабы у него был сын, он желал бы, чтобы сын был непременно похож на Дегреля.

— И вы тут такому человеку музей открыли? — хмыкнула Нюта.

— История не делит людей прошлого на хороших и плохих, история преподносит факты, вот Наполеон, он был хороший? Он три четверти генофонда Франции в походах загубил и в результате все проиграл, а французы теперь поклоняются его могиле в Доме инвалидов… — сказал Жиль, не отрывая взгляда от дороги.

— Поэтому твоя история и не годится в науки, как Шпенглер в “Закате Европы” записал, сам историк, между прочим, кабы была история наукой, дала бы людям обобщенные выводы из миллионов накопленных фактов, а так… Одна хронология, да и только! — усмехнулась Нюта, глядя прямо перед собой. — А французы оттого в Инвалид с цветами приходят, что был для них миг славы, когда была Франция супер державой, чем-то вроде современной Америки, один миг, а приятно вспомнить…

— По-твоему, значит, и немцам надо было бы иметь свою могилу в их Доме инвалидов, чтобы приходили посокрушаться о тех днях, когда под ними почти вся Европа лежала, — буркнул Жиль

— Мне все равно, — отмахнулась Нюта, — вы, европейцы, повернулись на своем объединении, ревнуете к Америке: де, она выскочка, де у вас история цивилизации, Рим и Афины, а Америке всего двести лет… А вот выскочка, да богатая…

— Все вы, американочки, такие патриотки?

Жиль не выдержал и, отвернувшись от дороги, внимательно посмотрел на Нюту.

И снова замолчали.

Долго молчали.

И Нюта опять принялась думать о том, как соскочила с крючка… Соскочила ли? А не едет ли за ними сам Константин Сергеевич Асуров?

Нюта бросила взгляд в зеркало заднего вида. Машины двигались сплошным потоком. “Мерседесы”, “ауди”, “фольксвагены”…

И никому ни до кого дела нет, кто куда едет!

А тогда в Женеве Асуров прокололся на своей упертой самонадеянности.

Был бы хорошим гэбистом, давно бы ездил на “роллс-ройсе”! Его коллеги из первого и девятого управлений, те, кто имел выходы на Запад да языки знал — все при деле! Кто в вице-губернаторах по зарубежным связям в жирных регионах, а кто и повыше — в Кремле, в администрации президента. А этот, как привык шпану на понт брать, так и не перестроился. Поэтому со своим средневековым мировоззрением и шантажа-то приличного организовать не смог.

В его схеме, Анюта сразу поняла, — в его схеме никаких иных наработок, кроме как использовать ее, Анюту, не было. Значит, она должна была достать для умненького Буратины, Кости Асурова, каштаны из огня. А он такой умный и весь во всем белом!

Дуралей… Видала она таких умных. И поумнее в десять раз тоже видала.

Поэтому сразу, как только Константин Сергеевич отстегнул никелированные браслеты, Нюта уже готова была свалить… Слинять. Смыться.

Не верила она ему, что убьет Нила или Северина.

Не верила.

Если и не тонка у этого идиота кишка на такое дело, то у него элементарно нет на это средств.

Единственное, что ее еще удерживало, чтобы смыться от Асурова сразу, это желание элементарно присмотреться к сынку Мамедова. А вдруг и ей, Нютке, чего выгорит с этого знакомства?

Мальмеди, Тье, Лимбург… Не тот ли это Лимбург, про который в Евгении Онегине у Пушкина: “Меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым”?

Городки мелькали и оставались позади.

Красные черепичные крыши, островерхий шпиль с ангелом над городской церковью. С фривея, который обегал населенные пункты, городков этих и не разглядеть. Да что там? В каждом по пять тысяч зажиточных бюргеров, по паре супермаркетов, по паре школ… Мэрия на площади да церковь. Да еще мемориальная доска, де, здесь мальчик Ван-дер-Бойм в годы нацистской оккупации совершил великий подвиг сопротивления, из-за угла показав немецкому офицеру фигу…

— Скоро и наш городок, не доезжая Льежа — направо, как Тру а Пон проедем, там где толл-плаза, и по местной дороге семь километров до нашего Ахена… — Жиль вздохнул.

— Так вы немцы, что ли? — спросила Нюта.

— Немцы — это немцы, — ответил Жиль, — а валлонцы — это валлонцы.

— А почему Ахен? — не унималась Нюта.

— А потому, что в Европе все как в овощном супе в маленьком котелке: морковка с горохом, лук с капустой, картошка с сельдереем… — ответил Жиль, замедляя бег автомобиля.

Они подъехали к тому месту, где платят за скоростной фривей.

Здесь и без того широченное шоссе становилось еще втрое или вчетверо шире, чтобы, по законам гидравлики, не ограничивая грузопотока, дать водителям возможность быстро оплатить очередной участок пути…

Нюта уже привыкла к этой процедуре.

Не выходя из машины, Жиль засунул свою кредитку в автомат и, получив чек, проехал через контроль.

Они свернули направо. Местная дорога, скорее не дорога, а аллея, тянулась по желтому рапсовому полю, отгороженная от сельскохозяйственных угодий линией подстриженных тополей.

Впереди тащился трактор. Жиль погудел ему… Но старик в соломенной шляпе, что сидел за рулем “катерпиллера”, и ухом не повел…

Такая вот здесь в деревне размеренная жизнь.

Это на фривее — там машины мчатся со скоростью сто шестьдесят километров в час. Потому как фривей — что-то от столичной жизни, как жилки, связывающие Париж и Лондон, Женеву и Рим, Берлин и Антверпен… А все эти Ахены, Спа, Лимбурги… Одно название! В России бы они назывались Березовками, Гореловками да Семеновками…

Как и положено хорошему сыну, Жиль несколько раз звонил с дороги по мобильному.

Их ждали.

По-европейски сдержанная формальность объятий…

Седенькая, но подкрашенная маман в очочках, вполне крепкий с пивным брюшком и подкрученными на прусский манер усиками — папаша… Три кузена, две кузины, тетя, дядя и еще, и еще какие-то соседи, Анюта сразу всех не запомнила.

— Вы подруга Жиля по университету? Тоже приехали на каникулы? — с улыбкой спрашивает очередная кузина, протягивая ладошку для пожатия.

— Нет, она не учится со мной, но тоже приехала к нам на каникулы, — отвечает Жиль.

— Добро пожаловать в Ахен, вы американка?

— Вы поедете с нами завтра на ярмарку в Антверпен?

— Вы умеете ездить на мотороллере?

— Вы любите кататься на роликах?

Их всех так много. Они все так шумят.

Дети бегают. Тетки орут на своих малышей:

— Антуан, не туш па! Не туш па, ее ке те ди!

Анну заботливо проводили наверх. Просторная спальня в мансарде с клинически белыми стенами. Свой отдельный туалет и душевая.

Мы ждем вас в столовой, Анна! Через пятнадцать минут!

Нюта вспомнила, что последний раз с таким комфортом она валялась у себя в номере гостиницы “Виктория” на рю Женераль дю Фур, в Женеве…

Тогда она щелкала пультиком кабельные музыкальные программы, курила и думала. Думала, как сорваться с крючка, но чтобы еще и с жирной наживкой во рту… Думала она тогда, думала, да и надумала сперва в дело ввязаться, а потом и сдать Асурова со всеми потрохами.

Ей-богу, кину его!

Нюта набрала тогда номер гостиничного сервиса и заказала пиццу с ветчиной и грибами и бутылку красного вина.

Какой он дурак, этот Асуров! И как он ей омерзителен с его шантажом. Пригрозил, что Нила убьет… Дурак он, дурак! Не на такую напал…

Съев пиццу и запив ее недорогим красным “Кот дю Рон”, Нюта принялась названивать по номерам из своей секретной книжки…

Хорошая задачка, однако, выйти на эту Надю Штайнер и быстро-быстро стать ее бузом герлфренд!

Но на то она и рыжий сорванец, эта непростая девчонка Нюта, которую еще в детстве звали пятнадцатилетним капитаном!

Надо было обзвонить кое-кого из тусовочных ребят.

Где эта Надя сейчас работает? В рекламном агентстве “Рив Гош” (Rive Gauche).

А кто там занимается пиаром? А кому там можно сделать такое заманчивое предложение, от которого никто не в силах отказаться?

Денег и славы хотят все. Если только отмести монахов и монахинь… Но рекламное агентство “Рив Гош” — это ведь не монастырь!

Телефонный разговор, назначенная встреча в кафе “Огюстин”, десять минут на прическу и макияж, полчаса на такси до бульвара Сен Жорж…

Фрицци Хоффнер оказался крашеным блондином. Он прикатил на красивом черном “кавасаки”. Сам весь в коже. Снял мотоциклетный шлем с викинговскими рожками и рассыпал по плечам мелированные кудри… Качок…

Голубой, что ли?

Нюта представилась американской писательницей Анной Бах. Вчера в книжном на набережной Монблан как раз выискала книжки этой Анны Бах с биографиями теннисистки Штефи Граф и супермодели Клаудии Шиффер.

— Я думал, что вы старше, — сказал Фрицци.

— Я что, вас разочаровала? — спросила Нюта кокетливо.

— Нет, что вы, наоборот, это такой для меня плезир, просто я не предполагал, что известная автор бестселлеров о звездах так молода.

— Мне, по правде, двадцать семь, не так уж и мало, я выгляжу моложе своих лет, — ответила Нюта, — меня в университете все считали за младшую сестренку кого-нибудь из студентов или за профессорскую дочку, зашедшую в кампус посмотреть на взрослую жизнь… У меня даже проблемы были с сексом, парни принимали меня за малолетку, вы понимаете мой немецкий?

— Да-да, — рассеянно отвечал Фрицци.

— А ты не голубой? — спросила она вдруг, перейдя на немецкое “ду”.

— А что? — вопросом на вопрос ответил Фрицци.

— Просто я подумала, не придется ли мне с тобой переспать, чтобы ты свел меня с Надей?

— А ты лесбиянка? — спросил Фрицци.

— Конечно, — ответила Нюта, улыбнувшись, — неужели ты не понял, с какой любовью я писала про моих героинь — Штефи и Клаудиу?

— Но ведь Надя Штайнер не лесбиянка, — возразил Фрицци.

— А это и не важно, — ответила Нюта, — мне не обязательно спать с моими героинями, мне необходимо их обожать…

Нюте нравилось мчаться по женевским улицам, сидя верхом на рычащем “кавасаки”. Она обнимала Фрицци за его кожаную талию и робко выглядывала из-за его могучего плеча.

Мотоцикл буквально пролетал сквозь автомобильные пробки, пронизывая их в узких проемах между боковыми зеркалами заднего вида. И водители бесконечных “мерседесов”, “опелей” и “пежо” только с завистливой улыбкой провожали этих нахалов на мотоцикле, которым никакая пробка не помеха!

— Это Анна Бах, а это Надя Штайнер…

Фрицци был воплощением швейцарской воспитанности.

Позади Нади, жуя свою бесконечную жвачку, покачивались на мысочках два выразительных бодигарда… И это здесь! В безопасной Женеве.

Не много ли для нее? Небось до встречи с Юсуфом и без телохранителей обходилась! Это наверное он их к ней приставил, — подумала Нюта.

— Мне бы хотелось побывать с вами на паре вечеринок, посмотреть, как вы отдыхаете, расслабляетесь, — сказала Нюта.

— А это как, это надо? — спросила Надя, посмотрев на Фрицци.

— Конечно, книга будет суперрекламой и для тебя, и для агентства, — кивнул Фрицци.

— Тогда о’кей, и нет проблем, — облегченно рассмеявшись, воскликнула Надя, — у нас тут как раз завтра вечеринка в “Swiss Cottage”, это на улице Barthon, знаете?

— И там будет ваш друг? — спросила Нюта.

— Юсуф? — переспросила Надя. — Конечно, будет!

Все складывалось как нельзя лучше!

Вечером они встретились с Асуровым, и тот сказал ей, где будут лежать наркотики и видеокамера.

“У-у, козел. Так бы и прибила”, — подумала про себя Нюта…

Вечеринку в “Swiss Cottage” устраивали по самому ничтожному поводу — по случаю выпуска рекламного буклета магазинов “Мерседес-Бенц”, буклета, который издало агентство “Рив Гош”, и где Надя снялась во всех видах, от самого благопристойного — в рекламе престижного представительского “лимузин-мерседеса”, и до самого фривольного — в бикини, на глянцевом развороте, представляющем двухдверный кабриолет-купе с откинутым верхом…

— “Мерседес” заплатил кучу денег, — ворковала Надя, — их пиарщик еще шутил, что, к сожалению, у них нет в Штутгарте такой модели, чтобы я снялась топлесс…

— Ты снимешься без лифчика в моей новой “Феррари”, — плотоядно улыбаясь, сказал Юсуф.

Он оглядел Нюту таким взглядом, как будто покупал наложницу в гарем.

— Американка? Писательница? Напиши книгу обо мне!

— А вы разве знаменитость?

— Кто? Я! — Юсуф даже задохнулся от такого возмутительного невежества. — Мой отец владеет половиной Татарстана, а когда Татарстан обретет независимость от России, он станет президентом…

— Да-а-а! А я и не знала! — с интересом протянула Нюта. — Значит, вы настоящий татарский шейх?

— Что-то вроде, — гордо ответил Юсуф. Дважды приносили шампанское.

— А это кто? — спросила Анна, кивнув на серьезного мужчину, обнимавшего Юсуфа за плечи и что-то шептавшего ему на ухо.

— Аслан, чеченец, — ответила Надя, — там в России война с Чечней, ты слышала?

— А какие у Юсуфа с ним дела, ведь Татарстан с Россией не воюет? — наивно спросила Нюта.

— Я в их дела не лезу, — ответила Надя, и взгляд ее приобрел напряженно-отсутствующее рассеянное выражение, потеряв осмысленность, как бывает при испуге или неприятных ассоциациях, — но у Аслана всегда можно хорошего коксу взять, — вдруг добавила Надя.

— Коксу? Снежку, что ли? — переспросила Нюта.

— Ну да, а что? Можно подумать, у вас в Америке вы все целочки, как Белоснежка диснеевская! — вскипела Надя. — Только в книжку свою, если и взаправду будешь писать, эти мои слова включать не надо, — добавила Надя и нервно захихикала…

“Во, блин! В самую точку попала! — подумала про себя Нюта и внутренне аж подпрыгнула от радости. — Наденька-то не дура коксу занюхать!”

— А смешно, Надя, Белоснежка… Бланш-Нэж, у Диснея прям как специально намек на снежок, правда? — примирительно и совсем по-дружески, дотронувшись до руки своей vis-a-vis, сказала Нюта.

Надя в ответ истерически засмеялась, откинув голову и закатывая взоры так, что оставались видны только белки глаз.

— А что до того, что целки мы там в Америке или нет, так давай пойдем в дамскую комнату, я тебя угощу, — сказала Нюта и сделала приглашающий жест рукой.

В дамской комнате Нюта продемонстрировала всю шпионскую ловкость рук. На стерильной поверхности туалетного столика, из одного пакетика она насыпала дорожку из данного ей Асуровым кокаина и тут же, скрытым, едва уловимым движением пальцев подменив пакетик, рядом настелила ручеек из безобидной смеси тонко натертого мела с сахарной пудрой.

— За неимением стодолларовой банкноты, — сказала Нюта, сворачивая в трубочку оранжевую бумажку достоинством в двести франков. И не дожидаясь, пока Надя выберет дорожку, Нюта ловко всосала в ноздри белую смесь сахара с мелом и выжидающе глядела на Надю…

— Ах, что жизнь артистки? — патетически воскликнула Надя. — Секс энд драгз, энд рок-н-ролл…

И с не меньшей ловкостью, чем только что продемонстрировала Нюта, Надя с громким присвистом всосала в себя белую смесь.

— Ну что, подруга, пойдем оторвемся по полной программе? — нервически захохотав, воскликнула она…

В просторной гостиной бубухала низкими частотами кислотная дискотека. Лупил по глазам стробоскоп, чернокожий ди-джей на помосте пилил пальцем свою заевшую пластинку.

Публика, простирая руки, в безумии закатывая глаза, дрожала мелкой дрожью, сотрясаемая дьявольским ритмом модного, экспортированного из Лондона, диск-жокея.

Надя протиснулась среди бившихся в пляске святого Витта тел и вся отдалась танцу, извиваясь, оглаживая руками свое длинное тонкое тело… Нюта встала рядом и тоже принялась трясти кудрями, но при этом ее глаза четко и пристально сканировали углы гостиной.

А вот и Юсуф с Асланом.

Юсуф дружески хлопнул Аслана по спине, как бы прощаясь, и стал протискиваться к танцующей в центре площадки Наде. Он взял ее за руку и что-то громко прокричал ей в ухо. Но сквозь бухание низких частот Нюте ничего расслышать не удалось.

Увлекаемая Юсуфом, Надя поймала Нюту за запястье и сквозь грохот дискотеки прокричала: — Пойдем, подруга, теперь я угощаю!

На лифте спустились в подземный гараж.

— А где твоя знаменитая “Феррари”? — спросила Нюта, когда Юсуф предложил девушкам забраться в просторное чрево длиннющего белого лимузина.

— А это корпоративное авто от “Рив Гош”, — ответил Юсуф, — потому как в моей “Феррари” нам всем не поместиться…

Уселись напротив друг дружки, Юсуф с Надей и Нюта с Асланом.

Мужчины болтали о какой-то ерунде, о машинах, о профессиональном боксе, о сексе, о кокаине, а Надя все хохотала, картинно закидывая голову.

Нюта тоже смеялась, подыгрывая ситуации.

Аслан сделал четыре дорожки.

“Когда ее теперь сломает? — подумала Нюта про себя. — Там, в дамской комнате, она зверскую дозу занюхала, и теперь вот…”

Аслан положил Нюте руку на колено. Нюта не сбросила руку. Тогда он обнял ее за талию и принялся трогать ее грудь.

— А ты ведь не писательница, так ведь?

— Что? — не понимая, переспросила Нюта.

— Ты ведь не писательница? Ты ведь никогда не писала для издательства “Пингвин”? — вкрадчиво спрашивал Аслан, заглядывая ей в глаза. — Я ведь звонил в “Пингвин”, и они сказали, что Анне Бах сорок лет… Тебе что, сорок лет? Ты так хорошо сохранилась, что нюхаешь и отсасываешь по полной?..

Теперь, лежа поверх одеяла в уютной комнатке в мансарде дома родителей Жиля, Анюта наслаждалась тем, что никуда не нужно торопиться.

Через полчаса ее ждут к обеду. Как это прекрасно!

Это не гостиничная свобода, где ты сама себе полная хозяйка, но и в то же время и до тебя никому нет никакого дела.

А тут… Какие они милые. И как прекрасно, наверное, жить в большой семье, будучи окруженной любовью и заботой.

Все последние месяцы Нюта, напротив, казалось бы, наслаждалась полной свободой — свободой ничем не ограниченной, кроме собственных страхов, что есть черта, за которую нельзя переходить, есть предел терпению ангела-хранителя, который до поры бережет-бережет, а в какой-нибудь момент отвернется или зазевается, и полетит Анюта в тартарары… Ведь все время ходит по самому краю.

По самому краю.

В Ахене, в доме Громбергов, потомков валлонских пастухов, что живут тихой зажиточной жизнью, в этой клинически беленькой спаленке Нюта вдруг почувствовала и радость, и зависть. Зависть к Жилю, что у него такое есть… Нет, не богатство — подумаешь, какая ерунда — самый средний европейский достаток! Но у него есть семья, где он настолько востребован и обласкан любовью, что любви его родных доставало даже на нее — на совершенно незнакомую им девушку…

И снизу через окно вновь раздается внешне грозное, но такое милое:

— Antoine, ne touche pas а за, je te dis de ne pas у toucher, Antoine, je vais me fвcher, tu va ktre puni! <Антуан, не трогай, не трогай этого, я тебе говорю не трогай, Антуан, я рассержусь, я накажу, наконец, кончится мое терпение!> — это тетя Жанна незлобливо прикрикивает на своего расшалившегося племянника…

Ее, Анюту, ждут внизу к обеду. Через двадцать минут.

Ах, как это хорошо! Как радостно и приятно ощущать себя частичкой клана, где не каждый за себя, но где и ты за всех, и все за тебя… И где когда по телевизору показывают футбол, то семейные спрашивают друг друга: как там наша команда?

Совсем не то, если футбол смотреть где-нибудь в лондонском пабе. Там вроде как тоже все пришли поболеть за одну команду, и зайди случайно в пивную чужак — ему и нос разобьют чего доброго, если своя команда проигрывает… Но там все совсем по-другому! Там после игры все выпьют еще по одной пинте “Гиннеса” или светлого лагер и разойдутся каждый по своим домам.

А здесь… А здесь все свои… Мама с папой, сестренка и брат…

И даже дяди, тети и кузены с кузинами — и те живут неподалеку, в соседних деревушках, двадцать минут на машине… Вот они — валлонские пастухи… На площадке перед домом стоят два новых “мерседеса”, три гольфа, один поло, две “тойоты” и “мазда”…

Анюта снова задумалась о том, как близка она была к серьезным неприятностям буквально три дня тому назад! Какой же он дилетант и халявщик, этот Асуров! Дилетант и халявщик!

И Анюта еще раз вспомнила прочитанную недавно историю в каком-то немецком журнале, может, и в “Бильде”, где приводились воспоминания сотрудника восточногерманской спецслужбы Штази о том, как совместно с русскими коллегами из КГБ они проводили операцию, целью которой было заполучить данные о новых разработках западногерманской фирмы. Кажется, “Сименса”… Но неважно! Русским, как рассказывал бывший сотрудник Штази, была нужна микросхема или прибор, разработанный инженерами “Сименса”. И они требовали от коллег из Штази в сжатые сроки, за неделю, получить экземпляр прибора, который, кстати говоря, демонстрировался в тот год на выставке в Штутгарте. Сотрудники Штази просили месяц, де, необходимо завербовать новых агентов, подготовить операцию… Однако резидент русских сам решил показать немецким коллегам класс. Он явился на выставку, сунул руку в стенд, где стоял прибор и взял вожделенную микросхему… Все было сделано для того, чтобы не мудрствуя лукаво, посрамить аккуратных педантов-немчуру, проявив русскую лихость и кураж…

Но резидента взяли прямо в дверях с выставки… И выслали из Германии в двадцать четыре часа, так как числился он вторым атташе по культурным связям…

Вот и Асуров — такая же халява! О том, что Мамедов, хитрый татарин, своего сынка без гэбэшного присмотра фиг оставит — об этом Асуров и не подумал! А если и подумал, то решил: пусть завалится Нюта, а он, умный и лихой разработчик операций по новому рэкету, улизнет… Халявщик он и дилетант!

Нюта наконец встала, открыла свой чемодан… Что надеть к обеду?

Осмотрелась в комнатке. Ага, есть утюг! Надо погладить это темно-голубое платьице, и с белыми кроссовочками оно будет очень и очень хорошо! Не ходить же в джинсах с ее-то ножками!

Включила радио.

Диктор по-французски передавал местные новости. Говорили о проблемах коровьего бешенства и о том, что санитарная инспекция сейчас ожидает новых инструкций от правительства, а пока, а пока в Англии огнеметами сожжено почти семнадцать тысяч голов крупного рогатого скота, и страховые компании и “Банк Агриколь” пытаются успокоить бельгийских скотоводов… Фермеры в панике… Падают цены на говядину, и в то же самое время поднимаются цены на рыбу и мясо птицы… Объединенная Европа…

Нюта выключила приемник, надела платье, расчесала волосы перед зеркалом…

Тук-тук-тук…

— Анна! Тебя тут кто-то разыскал по нашему телефону!

Это Жиль, он вошел и с удивлением на лице подал Нюте трубку бескордового телефона… Она взяла ее…

— Але! — Это был Аслан.

— Анна? Мы тут неподалеку…

Не хочешь с нами встретиться?

Нам не хотелось бы беспокоить бельгийцев — они ведь тут совсем ни при чем…

Ай-ай-ай, нехорошая девочка! Заставила нас такой длинный путь ехать! Ай, нехорошо… Подходи одна без бельгийцев на остановку автобуса напротив мэрии, на главной площади в этой деревне. Там нас увидишь…

— Что-нибудь случилось? — спросил Жиль.

— Мне надо уезжать, прости…

Татьяна Ларина-Розен

Лос-Анджелес

1997

— Дамы и господа, мы приветствуем по четных гостей ежегодного губернаторского бала — бывшего губернатора штата Калифорния, экс-президента Соединенных Штатов Америки господина Рональда Рейгана и его супругу госпожу Нэнси Рейган, — нараспев, раскатистым голосом, усиленным киловаттами громкоговорителей, объявил почетный калифорниец Ричард Гир, который вместе с нестареющей Барброй Стрейзанд исполнял сегодня смешанную роль ведущего и мажордома.

— Плох уже старичок, — заметил Колин, — голова трясется, Паркинсон вплотную уже подступает.

— Да, — согласился с ним Рафалович и, перейдя вдруг на русский, на ухо Тане Розен пропел известные ей старые куплеты из Высоцкого: — “Вы не глядите, что Сережа все кивает, он соображает, он у нас все понимает…”

Таня прыснула, но тут же сделала серьезное лицо и легонько шлепнула Леню по руке.

— Нехорошо так про президентов…

Честь и хвала Колину, что именно он, узнав, что Леонида освободили из-под стражи, в Сет-Иль, в Канаде, где почти полгода тот содержался в качестве главного подозреваемого в убийстве Григория Орловского, именно он — Колин, испытывая комплекс вины и ответственности, — пригласил Леню в Лос-Анджелес отдохнуть после канадской каталажки и разбился в лепешку, чтобы Леонида включили в список приглашенных на губернаторский бал.

— О чем это вы там шепчетесь? — спросил Колин, хлопая очередному приветствию, объявляемому Барброй Стрейзанд.

— Так, русские реминисценции, — ответил Леонид.

— Ты погоди радоваться, — вставила Татьяна, — когда вашего-нашего первого россиянского вытащат на подобное шоу, лет через …дцать, у него и не так головка дергаться будет!

— А я вообще с той поры, как оказался на воле, всему радуюсь, — отпарировал Леонид, подхватывая очередной бокал с подноса, проносимого ливрейным лакеем.

— Эта девчонка-следователь, самоуверенная такая и напыщенная, она хоть извинилась? — спросил Колин, попыхивая сигарой и продолжая хлопать, зная, что его все время снимают десятком фото — и видео-камер.

— Мы с ней потом почти подружились, — сказал Леонид, допив вино и ища глазами лакея с подносом, чтобы отдать пустой бокал, — она мне сказала потом, что с самого начала не верила в мою виновность.

— Это они всегда так, все полицейские, когда проколются, потом никогда не признают своей ошибки, никогда, но ты не переживай, наслаждайся жизнью и радуйся… Этой твоей канадской полицейской никогда не попасть на губернаторский бал, разве на вечеринку к мэру деревни Сет-Иль, куда местная знать припрется в джинсах и где под французскую помесь из кантри и дурного шансона, под скрипочку и банджо примется отплясывать, притопывая как у себя в Провансе или Бордо…

— Ты злой, — сказала Колину Таня.

— Я не злой, я адекватный, — ответил Колин.

— Добрые жалеют бедных людей, когда те радуются своим бедняцким глупостям, а ты не адекватен, ты высокомерен, — сказала Татьяна с улыбкой.

— Прощаю только за то, что парфеткам прощают все, — сказал Колин, попыхивая сигарой.

— Парфетка не терпит множественного числа, парфетт — жамэ плюрель, — отпарировала Татьяна, хлопая очередному приветствию.

Зал встречал мэра Нью-Йорка Джулио Каприани вместе с супругой.

— Ну-ну, ладно-ладно, — примирительно запричитал Колин, — вот увидишь, сегодня все будут наперебой искать случая пообщаться с тобой, каждый калифорнийский хлюст-потаскун сочтет за честь потанцевать с нашей парфеткой.

И Колин был прав.

При всей своей эгоцентричности он понимал, что кино не делается в одиночку, что не будь рядом с ним замечательных партнеров — никакими экстра-талантами не добился бы он того, что фильм “Красные рыцари Андреевского флага” продвигался бы теперь сразу по шести номинациям!

Колин не успел пригласить свою спутницу на танец. Как раз в тот момент, когда он открыл рот, собираясь это сделать, рядом выросла могучая фигура Арчибальда Шварцендрэггера.

— Вы не будете против, если я приглашу вашу даму?

— Дама сама вольна решить, с кем она хочет потанцевать, — церемонно ответил Фитцсиммонс. Он сам не знал почему, но ему хотелось, чтобы Татьяна дала этой горе мускулов от ворот поворот. Однако она согласилась. Вложила свою ладонь в железную лапу терминатора.

“Арчибальд не танцует. Он даже ходит с трудом”, — вспомнилась Тане строчка из сборника русских хитов. Диск принес Факноумо, которого она в приступе ностальгии по Родине, каковые редко, но все-таки случались, попросила купить для нее какой-нибудь русскоязычной музыки. И он притаранил пеструю пластинку “Рашен пуперхит”. На девяносто процентов она состояла из песенок в три аккорда с туповатым текстом, где рифмовались любовь и морковь, грусть — ну и пусть, прощай — не скучай, уехал — наехал, целуй — балуй и тому подобное. Создавалось впечатление, что словарный запас модных нынче в России поэтов-песенников не богаче, чем у пресловутой Эллочки-людоедки. Можно только подивиться, как умело выстраивают они из десятка заученных рифм новые комбинации для очередного шлягера.

Например:

Ушла любовь, жую морковь.

Изводит грусть, ну и пусть.

Скажу прощай и не скучай.

Но как только ты уехал, на меня твой друг наехал,

Говорит, меня целуй, а с другими не балуй.

Это была первая композиция. Следом звучала вторая:

Покупал вчера морковь, вдруг почувствовал любовь.

Ну и пусть уходит грусть, ну и пусть!

Ей навек сказал прощай, уходи и не скучай —

Поезд твой уехал. Так я на грусть наехал.

Ты ж, любовь, скорей балуй меня, балуй!

Эй, красавица, целуй меня, целуй!

От прослушивания этих опусов, исполняемых безголосыми юными созданиями, имена которых Татьяне ничего не говорили, ей стало невыносимо грустно. Неужели такая дешевка производится и потребляется на родине Пушкина и Блока? Неужели до такого примитивного уровня сознания докатилась страна Достоевского и Толстого? Неужели русский народ и в самом деле вырождается, догоняя и обгоняя в своей тупости недалеких янки? Только две композиции со всего альбома обратили на себя внимание. Одна была написана на стихи Пастернака. Красивые стихи немного коряво ложились на мелодию, вернее — мелодия была корява для таких стихов. Но на фоне остального эта песня казалась истинным шедевром! И еще запомнилась шуточная песенка про мужиков, которые не танцуют. “Арчибальд не танцует. Он даже ходит с трудом!”

“А ведь правдивая оказалась песня”, — думала Татьяна в то время, как Шварцендрэггер переставлял ее с места на место, обхватив мощными ручищами за торс. Они передвигались по залу какими-то рывками, абсолютно не в музыку. И сколько ни пыталась Татьяна найти в движениях своего партнера хоть какую-то закономерность, ей это не удавалось. И абсолютно не получалось предсказать, когда последует очередной рывок и в какую сторону он будет направлен. “Только бы эта машина не наступила мне на ногу”, — почти молилась Татьяна. Арчибальд тем временем мычал о том, как ему понравилась госпожа Розен в фильме “Красные рыцари Андреевского флага” и что он очень хотел бы видеть ее в качестве партнерши на съемках второго фильма про “Терминатора”. Правда, определиться с ролью, на которую Татьяна могла бы в этом фильме претендовать, они не успели.

Мелодия закончилась, и Таня, пользуясь моментом, выскользнула из железных объятий Арчибальда. Как оказалось, для того, чтобы быть тут же приглашенной Джеком Майклсоном. Этот танцевал очень хорошо. Только периодически хватался то за обвязанное черным платком лицо, видимо, проверял, на месте ли нос, то за ширинку — то ли тоже что-то проверял, то ли многолетняя привычка, переросшая в неосознанный рефлекс. Между прочим, Джек похвалил ее исполнение в альбоме “Дым твоего опиума”.

— У вас, Татьяна, очень красивый голос. Вам надо записать сольный альбом. Если надумаете, я предоставлю вам в распоряжение свою студию и помогу, чем еще надо.

— Спасибо, но боюсь, что карьеру певицы мне начинать поздновато, — ответила Таня, а про себя подумала: “И этот туда же, сам на куски разваливается, а все ему неймется”.

Затем она танцевала с напыщенным бизнесменом по фамилии Пропеллер, еще с несколькими актерами и режиссерами. Она чувствовала на себе завистливые взгляды актрис и супермоделей, более молодых, но менее востребованных на этом вечере. Да, королевой бала сегодня была она, Татьяна. Пригласить ее хотел каждый из присутствовавших мужчин. Она никому не отказывала, не выбирала. В принципе, ей было все равно, кто станет ее партнером на следующий танец. Потому что того, с кем она действительно хотела бы танцевать, в этом зале не было. Ее Паша не появится здесь сегодня в элегантном фраке, его нынешний костюм — тюремная роба. При этой мысли все вокруг начинало видеться каким-то игрушечным, ненастоящим. Застывшие улыбки на лицах, дежурные фразы в качестве комплимента, заманчивые предложения, за которыми скрывалась не доброжелательность, а трезвый и точный расчет, осознание собственной выгоды. Люди, которые правят миром, вдруг начинали казаться ей марионетками. Но кто управляет ими — злой рок, судьба-насмешница?

Каждый из партнеров пытался ее умаслить, каждый рисовал перед ней заманчивые перспективы и строил воздушные замки. У всех на нее были свои виды. Вампирша в киноужастике Хинчока и сестра милосердия в драме про голодающих детей Зимбабве, проститутка в черной комедии “Дырявая панель” и многодетная мамаша в фильме “Мать сорока богатырей”. Каких только ролей ей не предлагали. И хотя Таня потом уже старалась пропускать слова своих кавалеров мимо ушей, в голове у нее все же воцарился настоящий хаос.

Она искала глазами Колина, чтобы он пришел ей на помощь и избавил на время от необходимости общаться с бесконечной вереницей новых знакомых. Но Фитцсиммонс был так увлечен разговором с каким-то напыщенным толстяком, что не замечал красноречивых Таниных взглядов.

Бал у губернатора Калифорнии был одним из главных событий года. Здесь, словно в гигантской кастрюле, собирались все сливки. Приглашения на бал получали избранные из избранных: виднейшие политики, самые богатые бизнесмены, писатели, чьи книги расходились по миру рекордными тиражами, музыканты, чьи пластинки били рекорды продаваемости. Модельеры и дизайнеры, по прихоти которых все вышеперечисленные брились налысо или красили шевелюру в фиолетовый цвет, надевали брюки, в которых невозможно сделать ни шагу и шляпы, не проходящие в дверной проем.

И, разумеется, почетными гостями дядюшки Джулио, равно как и всех губернаторствовавших до него дядюшек Джонов, Джеков и Джимов, всегда были киношники. Потому что вечеринка эта была событием, предшествовавшим “Оскару”. Именно здесь, а не в зрительных залах решался главный вопрос года: чье имя будет вписано в заветный листочек и вложено в заветный, конвертик. Получить приглашение, отпечатанное на гербовой бумаге губернатора Калифорнии, означало, что на красной дорожке славы для тебя включили зеленый свет. И чтобы приехать первым надлежало взять хороший разгон. То есть заручиться нужной поддержкой. А всех, кто нужен, можно было найти именно здесь, на балу, где собирался весь свет и цвет.

Появление на губернаторском вечере нового лица, ничем пока себя не прославившего, было исключено. На девяносто девять процентов. Один процент оставался для сенсаций, которые нужны, ибо без них любое, даже самое помпезное событие вскоре теряет свою привлекательность и переходит в разряд заурядных. Поэтому с некоей периодичностью такие сенсации происходили. Молодой патлатый певец или едва оперившийся желторотый политик неожиданно для себя оказывался в золотом списке. Это значит, что в назначенный час его принесут в жертву, отдадут на растерзание алчущим свежатинки акулам пера. И пройдя через горнило сплетен и домыслов, будучи сотню раз раздетым до последней нитки и растерзанным, он вскоре явится миру преображенным, он станет суперзвездой, взмоет к небесам, которые еще вчера казались ему такими недоступными. И будет сверху вниз глядеть на кусающих локти от зависти бывших друзей и подружек. В следующем году новобранец появлялся на балу уже в числе признанных VIP-персон. И вместе с другими небожителями с превосходством и состраданием взирал на очередного жертвенного агнца, ведомого на священное заклание.

Но сенсации, каковы бы они ни были, не могут происходить регулярно. Иначе они, опять же, перестанут быть сенсациями. В этом сезоне журналистов решили оставить без сладкого. Впрочем, представители второй древнейшей профессии за тысячи лет своего существования века навострились добывать и обжаривать пищу в любых условиях. А предлагаемые были далеко не самыми худшими: добрая сотня знаменитостей под одной крышей. Устраивайся поудобнее и выжидай, кто поссорится, кто напьется, кто кому состроит глазки. Да это ладно! Достаточно увидеть, кто с кем под руку зайдет в просторный мраморный холл. В том году Том Круз был с Пенелопой Крувз, а нынче заявился с Памелой Кривз. Если умело преподнести — скандал неизбежен. Впрочем, давайте подождем, с кем же заявится Крувз. А вот и она! Хороша, чертовка. Хотя нос малость длинноват. Зато какие ножки точеные. А у Кривз-то, признаться, конечности под стать фамилии. Но нас сейчас интересует Крувз: кого это наша носатая прима взяла под руку? Вот это да! Вот это наш ответ Чемберлену! Старина Джим Кенри. Позвольте, а где же его верная боевая подруга супермодель Клава Рубероид? Хорошо подкованный представитель желтой прессы из такого подручного материала мог изготовить бомбу огромного разрывного действия, а то и не одну.

На сей раз самый аппетитный пирог для прожорливых сплетнеядных испекла хитрюга Алабама Джонс. Зная журналистскую кухню как свои пять пальцев, она просчитала все со стопроцентной точностью. Колин Фитцсиммонс и Татьяна Розен, которых бульварные издания сотню раз клали в постель к кому угодно, но только не друг к другу, появляются на балу вместе. Но никакой пошлости, упаси Боже! Никаких поцелуйчиков перед объективами, никаких откровенных взглядов. Хотя сыграть в любовников для двух талантливых актеров не составило бы труда. Но это было бы слишком просто, чересчур тривиально. И к тому же лишило бы мастеров пера, или тех, что считают себя таковыми, возможности заняться любимым делом — досочинить неоконченную историю, дописать начатый сценарий. Ради такой возможности они пожертвуют и длинноносой Крувз и кривоногой Кривз. Разгадать чужую загадку, что может быть приятнее? Я все про вас знаю, от меня шила в мешке не утаишь! Я всегда догадывался, что все именно так и обстоит, только ждал подтверждения.

Загадку следовало сделать притягательной на двести процентов. Перфектная женщина, Татьяна Розен, должна была в этот вечер превзойти саму себя, оказаться супер-пупер перфектной. Она должна стать королевой бала.

Королевский наряд Татьяна выбирала вместе с Алабамой. Несмотря на свою верность любимым джинсам, девушка оказалась в курсе модных тенденций вечернего гардероба. Кроме того, у нее был отменный вкус. Впрочем, как и у Тани. Поэтому споров не возникло. Из сотни предложенных вариантов обе, не сговариваясь, выбрали один. Дав отставку Ив Сен-Барану и Полю Хотье, они остановились на черном платье от Москитно. Длинное облегающее платье с эффектным разрезом. Никаких лишних деталей. Идеальный покрой и красивейшая фактура ткани были самодостаточны. На шею — изящное колье из белого золота с бриллиантами, в уши — две алмазных слезинки. Такие сверкающие, словно их проронила сама Афродита. И, наконец, царственной особе необходима мантия. К счастью, времена, когда любителей натурального меха закидывали тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, канули в прошлое. Красавице в шубке из рыси больше не надо рысью удирать от вооруженной овощами шайки активистов гринписовцев. Венера в мехах вновь стала символом женской красоты и сексуальности.

Татьяна украсила плечи нежным, невесомым мехом шиншиллы — самым дорогим из мехов. На то она и королева.

Все эти приготовления к балу, вся эта суета так вскружила Татьяне голову, что она начала испытывать странное волнение, как студентка перед экзаменом или Наташа Ростова перед первым выходом в свет. Колину, когда они сели в лимузин, даже пришлось ее успокаивать. Лучший для этого способ — переключить внимание человека на что-то другое.

— А я для тебя, Таня, приготовил сюрприз.

— Какой?

— Не скажу. Потерпи, ты его увидишь на месте. Это будет кое-кто, по кому ты очень соскучилась.

“Пашка!”, — пронеслось у нее в голове. “Вот это было бы здорово! Какая бы она была счастливая, если бы увидела, как он, во фрачном костюме и накрахмаленной рубашке, подходит к ней и галантно раскланивается. А потом спрашивает Колина: “Вы позволите ангажировать вашу спутницу на танец?”. И Колин улыбается: “Разумеется”. И они с Пашей кружатся под завораживающие звуки венского вальса. Потом танцуют чувственный фокстрот, затем раздаются волнующие кровь аккорды страстного танго… Он ангажировал ее не на один танец, а на всю жизнь…”. Татьяна с трудом отогнала от себя чудесное видение. Ведь то, что она себе представляла, совершенно невозможно. Павел в тюрьме, там, где балом правят суровые надзиратели, а вместо музыки — лязг железа и звук запираемых замков. Он осужден, осужден на долгие годы. По позорной, грязной статье… Но кто же будет на вечеринке? Что за сюрприз? Может, Леня Рафалович?

— Ты смог сделать приглашение для Леонида?

— Потерпи, скоро все узнаешь, — Фитцсиммонс решил до поры не раскрывать карты или не признаваться в том, что она уже открыла их, вопреки его желанию.

Алабама просчитала все со стопроцентной точностью. Колин и Татьяна прибыли почти одновременно с красавцем Майком Ругласом, шедшим под руку с Наоми Камбал. Экстравагантная парочка удивленно озиралась: куда подевались журналисты, ради которых их продюсеры два месяца вели переговоры и оговаривали детали этого появления на публике. Стоило ли надевать на обнаженное тело чернокожей красавицы Наоми вызывающе прозрачное платье, если на эту натуру не польстился ни один завалящий фотокорреспондент? Все фото — и телекамеры были нацелены в другую сторону. Туда, где Колин Фитцсиммонс знакомил свою царственную спутницу с режиссером Робертом Передрягесом.

Никогда еще Татьяна не видела вокруг себя столько именитых персон сразу: на кого ни кивни, окажется или мультимиллиардер, или суперстар.

— Колин, а кто это в шляпе с черным платком на лице — одни глаза видны, словно у грабителя-налетчика?

— Ну ты даешь, это же Джек Майклсон! Он теперь на людях практически не появляется: перед каждым выходом в свет ему приходится буквально собирать себя по частям. Я не шучу! Во всяком случае, что нос у него накладной, я знаю точно. Мне один знакомый гример рассказывал, он работал с Майклсоном на съемках клипа.

— Надо же! А эта тощая дамочка, с толстым слоем грима на черепе?

— Ну, Татьяна, ты самых знаменитых в мире персон не узнаешь. Так нельзя! А фильм “Теловредитель” помнишь? Кто там главную женскую роль играл?

— Уитни Хвостон. Но она ведь красавица, а это просто какой-то ходячий скелет!

— Тише!.. Наркотики, моя дорогая. В больших количествах они способны творить чудеса, но, к сожалению, чудеса не со знаком плюс.

Официанты разносили на подносах французское шампанское. Основная часть мероприятия не могла начаться, пока не прибудет хозяин торжества. Впрочем, те, кто присутствовал на балу не в первый раз, знали: дядя Джулио всегда появляется одним из последних. Он не любит ждать и предпочитает, чтобы это делали другие. Все давно привыкли прощать ему этот маленький каприз. Чем бы губернатор ни тешился, лишь бы позвал в гости еще разок.

А шишки мирового масштаба продолжали входить в освещенный тысячью свечей зал, сыпались как из рога изобилия. Думала ли Таня восьмидесятых, гражданка нерушимого Советского Союза, что когда-нибудь попадет в одну тусовку с теми, кого она видела на экране телевизора. Даже мечтать о таком казалось верхом безумия. Казалось, что все эти телегерои живут где-то на другой планете, в ином, ирреальном мире. А теперь она, Татьяна Ларина-Розен, стоит с ними рядом. И они подходят, протягивают руку, подносят ее ладонь к губам. Как удивительна жизнь! Как непредсказуема!

На балу Колину представлялся случай поговорить с самыми важными людьми.

С самыми архиважными, с теми, кто еще в период Великой американской депрессии начинал крышевать голливудскую киноиндустрию, а теперь, в сотни и еще в сотни раз преумножив вложенный капитал, решали идеологические вопросы общей голливудской политики.

Колина подвели к Уильяму Петти-младшему. Забавно, но младшему было уже шестьдесят пять или шестьдесят восемь…

— В вашем фильме вложены некоторые средства покойного лорда Морвена? — спросил Петти-младший.

— Да, сэр, — почти по-военному ответил Колин, искоса поглядывая, как Татьяна выполняет элемент аргентинского танго, в просторечии именуемый “дорожкой”, и грациозно фиксирует обязательные резкие повороты головы.

— Эти средства, вероятно, и пошли на приобретение скандального русского авианосца? — спросил Петти.

— Крейсера, сэр, — поправил Колин.

— Неважно, важно то, что нам бы хотелось сделать что-либо приятное в память о нашем покойном друге лорде Морвене, — сказал Петти, — мы бы хотели посодействовать тому, чтобы кино, отчасти снятое на деньги нашего друга, было бы отмечено общественностью именно в той части, в какой оно было профинансировано…

— Сэр? — Колин вопросительно наклонил голову.

— Видите ли, — продолжал Петти-младший, — дать фильму о русских как о героях — главные призы американского киноискусства было бы неверно с политической точки зрения…

Колин нервно сглотнул. Он понимал, что для него сейчас наступил момент истины. Именно эти калифорнийские нефтяные воротилы, главным среди которых и был Петти-младший, — решали вопросы идеологических и политических перспектив американского киноискусства.

Они рассматривали кинобизнес как дорогую игрушку. Как футбольный клуб, который приносит не только деньги, но и гордость, как гордость от обладания красивым автомобилем или красивой женщиной.

— Целесообразно было бы дать вашему фильму приз за лучшие спецэффекты, имея в виду эти скандальные и дорогие плавучие железки, — сказал Петти уже с трудом. У него начиналась одышка. И прежде, чем стоящий рядом с Петти секретарь объявил бы аудиенцию законченной, Колину хотелось услышать еще что-нибудь утешительное. Ведь он надеялся на большее.

— Вы же понимаете, господин Фитцсиммонс, в Голливуде крутятся не только деньги лорда Морвена, светлая ему память, так что целесообразно было бы ограничиться двумя призами: уже названным и еще за лучшую женскую роль…

Секретарь дал понять, что время, отпущенное Колину на общение с Петти-младшим, истекло.

Петти дружески похлопал Колина по плечу и на прощание сказал с астматическим придыханием:

— Идите, дорогой Фитцсиммонс, танцуйте, лапайте девчонок за ягодицы, пока и ноги танцуют, да и все остальное функционирует, а мне вот пора домой на укол и в постельку — баиньки, а вы пока молоды — наслаждайтесь жизнью!

Два “Оскара”! Значит, ему дадут два “Оскара”…

Ему…

Колину Фитцсиммонсу.

Жаль, эх как жаль, что не за лучшую режиссуру и не за лучшую мужскую роль…

Но все равно — фильм-то его!

Надо ли сказать Татьяне? Нет, по этике этого делать нельзя.

Петти — тот, конечно, дипломат, он ведь ничего напрямую не сказал, все формулировки звучали, как справедливо было бы… Или — целесообразно было бы…

И юридически к его словам, даже попади они в газеты, придраться было бы никак нельзя. Подумаешь, высказал свое мнение!

С этой минуты для Колина уже не было той постановочной интриги, которой так славится церемония присуждения главного приза американской киноакадемии.

Сидя в первых рядах овеянного славой зала, когда разряженные в пух и прах оскароносцы прошлых лет примутся разыгрывать игру в конвертики с фамилиями номинантов, он — Колин Фитцсиммонс — будет сидеть на своем стуле ни капли не переживая.

Он уже будет точно знать.

Потому что слово Петти — это слово калифорнийского закона. Как слово шестизарядного мистера Смит-энд-Вессона в те давние далекие годы освоения Западных земель.

Колин взял с подноса бокал шампанского.

Таня танцевала теперь что-то тягуче медленное.

На сцене, сопровождаемый симфоническим оркестром, пел двойник Элвиса Пресли.

Love me tender

Love me sweet

Love me where I go

All my dreams will be complete

And I love You so

Таня танцевала с Леонидом.

Они, именно они сегодня именинники, подумал Колин. И почему-то вдруг заревновал, глядя на улыбающуюся друг другу пару.

Татьяна Захаржевская-Морвен

Морвен-хаус. Англия. Лондон.

Вермонт. США

Петти-младший пафосно вскинул голову, как в те годы, когда начинающим адвокатом, служа в фирме своего отца, он, бывало, вскидывал голову, желая произвести благоприятное впечатление на судей и коллег-адвокатов. В те далекие теперь времена, только что окончив Гарвард, юный, совсем еще желторотый адвокат Поль Петти тяготился славой и богатством отца. Ему — Петти-младшему по присущей едва вылупившимся выпускникам университета инфантильной эгоцентристской убежденности казалось, что он гений и сам всего добьется в этой жизни. Нужно только, чтобы заметили его гениальность, абстрагируясь от возмутительно юной мордашки…

Поэтому свои речи в суде, исполненные почерпнутого из фильмов с Кларком Гейблом пафоса, он непременно начинал со страстного обращения к аудитории и непременно вскидывал голову, дабы публика заметила его глаза, исполненные ума и решимости выиграть любое порученное ему дело. Голова вскидывалась еще и для того, чтобы молодые женщины не замечали его двойного подбородочка, намечавшегося еще в то время, когда ему было двадцать пять…

А теперь… спустя почти пятьдесят лет привычки юности оставались прежними. И уже не двойной, а пятерной в складках ошейник из кожи и сала дрожал и зыбко колыхался при каждом движении Петти-младшего. А голову все равно вскидывал, начиная свое обычное:

— Господа! Господа, я полагаю, что мы готовы теперь приступить к обсуждению самой щепетильной и самой тонкой части нашей сегодняшней повестки…

Аудитория, представленная самыми посвященными в самые сокровенные тайны планеты, шуршащими бумажками молчанием выразила свое согласие.

— Господа, дело в высшей степени щепетильное, но на то мы все и юристы в большинстве своем, чтобы благополучно разрешать самые тонкие дела.

Петти лукавил, далеко не все из собравшихся здесь членов Капитула, были юристами. Макмиллан, к примеру, заканчивал математический факультет, и Петти отлично помнил, как на вечеринках в кампусе Гарвардского университета длинноногий красавец Макмиллан — чемпион факультета по академической гребле, всегда окруженный толпой самых красивых девчонок, — не без деланной аррогантности любил подчеркнуть, де, они — математики — во всем и всегда дадут сто очков вперед никчемным зубрилкам с юридического. Потому как математика с философией — праматери всех естественных наук, и математика — это исполненное внутренней красоты стройное здание, где искусством логики можно, даже не зная какого-то этажа, вывести и восстановить неизвестное по экстраполяции из известного… а юриспруденция — бестолковое заучивание одними идиотами тех правил и параграфов, что выдумали другие идиоты, и если там чего не вызубришь, то логически никогда не выведешь невыученного, потому как юриспруденция не подчиняется законам формальной логики…

И восторженные девчонки, эксайтированные более ростом и статью Макмиллана, нежели его умными речами, бойко смеялись его шуткам, поблескивая глазками и кидая взгляды… Петти все помнил! Хоть и пятьдесят лет уже прошло.

И Макмиллан уж не тот!

Два инсульта перенес…

Но Петти никогда не пропускал случая подчеркнуть, что они — юристы — друг дружку всегда поймут, безо всяких математических экстраполяции…

— …Короче, господа, суть вопроса можно выразить следующим образом, — на каждой ключевой фразе продолжая вскидывать голову, говорил Петти, — мы должны до минимума снизить риски несанкционированного влияния на главный субъект управления…

— Витиевато излагаете, Петти, — встрял Макмиллан с иронической улыбкой, — нам, не юристам, объясняйте как-нибудь попроще, мы ж, математики, — люди умственно ограниченные, и ваш забубенный формализм нас, и без того дураков, приводит в состояние окончательного отупения, — “снизить риски несанкционированного управления на субъект” — это вы в смысле женить нашу Бетриббсу, что ли?

— В самую точку, Макмиллан, попали! — отпарировал Петти. — И тем самым снизить вероятность попадания этой персоны под влияния, связанные с сексуальной зависимостью…

— Э-э-э как вас несет… Вы, Петти, видать, много выступали с речами по бракоразводным процессам, — с той же иронической усмешкой продолжал Макмиллан, — вы здесь проще говорите, мол, баба может втюриться, голову потерять, ну и фаворит или его спонсоры может оказать влияние…

— Именно это я и имел в виду, господа, — подтвердил Петти, — именно это, тем более, что мы имеем такую систему оперативного управления Орденом в промежутки между заседаниями Капитула, что в руках Главного Тиранозавра сосредоточена немалая исполнительная власть, за стабильностью и безопасностью которой мы обязаны…

— Приглядывать, — подсказал Макмиллан.

— Именно… именно приглядывать…

— Система управления Орденом была установлена отцами-основателями, светлая им память, — подал голос Джейкоб Цорес.

— Светлая им память, — эхом подхватили собравшиеся.

— И не нам подвергать систему ревизии, — продолжал Цорес, — однако приложить максимум усилий к стабилизации системы, страхуя ее от внешних воздействий, мы просто обязаны…

— И вы, Цорес, тоже как Петти, за нагромождением слов, как под фиговым листом, стыдливо прячете срамную простоту помыслов — женить нашу Бетриббсу-тиранозавршу и влиять на нее через контролируемого нами мужа, — выпалил Макмиллан.

— Да, все правильно, Макмиллан, но ведь это в наших общих интересах, — вскинув голову, воскликнул Петти.

— И можно было бы даже подумать, что вам, Макмиллан, хотелось бы, чтобы прогрессисты вроде Гейла Блитса раньше нас расчухали опасность и взяли бы леди Морвен под свой контроль, — вставил Цорес.

— Если уже не опередили нас и не взяли, — воскликнул Петти.

— Мне не безразлично, кто и как будет влиять на решения, принимаемые леди Морвен, — ответил Макмиллан, — но мне со всей очевидностью ясно, что господин Цорес уже имеет кандидата в женихи нашей Бетриббсе, и уж он-то, в смысле господин Цорес, мыслит себя именно тем регентом, кто будет держать руку на главных рычагах…

— Поэтому мы и собрались, чтобы договориться об условиях контроля за властью, — сказал Петти-младший, уже не вскидывая головы, а, наоборот, опуская голову на грудь, так что все пять подбородков его вздулись в один сплошной жировой шарф вокруг необъятной шеи.

— Что ж, будем сговариваться, — сказал Макмиллан примирительно.

— Будем оговаривать кондиции, — подтвердил Петти.

Петти, кстати, помнил, помнил, как и положено хорошему адвокату во время затяжного процесса, что Цорес тоже не юрист по своему образованию и вообще учился не в Гарварде, и не в Англии с ее аристократическими Кембриджем и Оксфордом, но еще перед Второй мировой, до оккупации немцами Парижа, окончил курс “Эколь экономик”… И потом едва ноги унес от немцев, спрятавшись в Швейцарии у своего дяди — по линии баронов Ротшильдов.

— Здесь может выйти затруднение, — сказал Петти, — леди Морвен может отказаться выйти за иудея.

— Мой сын католик… Выкрещенный католик, если угодно.

И если угодно, он выкрестится в буддисты или в коммунисты… если это будет выгодно Ордену, — сказал Цорес.

— Без меня меня женили, — по-русски прошептала Татьяна, когда Петти с Макмилланом, прибыв в Морвен-хаус, передали ей текст меморандума.

— Мадам, давайте говорить начистоту, — начал Макмиллан, — вы дама более чем просто умная, вы наделены, безусловно, неординарными интеллектуальными способностями, поэтому мы и апеллируем не к женским струнам и химерам эмоционального свойства, а к разуму…

— И в то же время начинаете с пошлых комплиментов, — отпарировала Леди Морвен.

— Пошлых? Вы находите похвалу вашей сообразительности пошлыми комплиментами? — изумился Макмиллан. — Но разве лучше было бы мне начать с восхищения вашим внешним видом и нарядами? Мадам!

— Бросьте, Макмиллан, все наши отношения настолько заформализованы, что порой я сама себе кажусь существом не живым, а некой механической тварью, железной куклой, которую посадили на трон, дабы она исполняла определенные па, когда часики внутри зубчиком пружину отпустят и органчик заиграет, это, как видели, в средневековых часах, в Праге, когда в полдень все святые выезжают из замка и двигают руками, делают дансе и даже рты раскрывают…

— Вот-вот, — закивал Макмиллан, — вы совершенно правильно ухватили суть вещей, разве что прибегнув к образу, к ассоциации, но суть выразили совершенно ясно, суть в том, что власть, сконцентрированная в одних руках, она формальна, то есть конкретика власти выражается в формальных отправлениях каких-то конкретных действий…

— Например, официального появления королевы перед подданными, со всеми символами: короной, горностаевой мантией, скипетром в руках, — закивала Леди Морвен.

— Именно, именно, — подтвердил Макмиллан, — именно, дорогая Бетриббс, вы ухватили самую суть, и мы хотели бы развить тему…

— Вы полагаете, что я в чем-то нарушила наши соглашения и настала пора вручить мне черную метку? Так?

— Если начистоту, — встрял Петти, — и это хорошо, что разговор у нас пошел начистоту, мы опасаемся, что такой момент может наступить, и так как мы не заинтересованы в крайних мерах, особенно после произошедшей в этом году смены руководителя Капитула, то мы бы хотели договориться…

— А с моим супругом вы не договорились? — спросила Татьяна, глядя Петти прямо в глаза.

— Мы должны соблюдать некие правила и условности, — заметил Макмиллан.

— То есть, предупреждая меня о том, что в случае конфликтной ситуации вы меня убьете, вы в то же самое время хотите, чтобы мы соблюдали формальности в жизненно важном разговоре? — спросила Татьяна, чувствуя что лицо ее наливается кровью.

— До каких бы то ни было кардинальных и радикальных действий и до применения крайних средств еще очень далеко, милая Бетриббс, — поспешил успокоить ее Петти, — в нашей практике почти не было случаев, когда бы стороны не договорились.

— Почти, — хмыкнула Татьяна, — а Кеннеди? А Улаф Пальме? А мой покойный муж, наконец?

— Вам не надо волноваться, дорогая Бетриббс, — вступил Макмиллан, — мой друг-адвокат правильно говорит: любой коллапс и обрушение системы — это следствие непрофессионализма… Рубить гордиевы узлы — не проявление мужской лихости, но — наоборот — проявление слабости интеллекта, компромисс — вот истинное торжество разума и гармонии, диктуемое математикой!

— И вы предлагаете мне компромисс? — спросила Татьяна. — В чем же он?

— Мы предлагаем вам еще больше заформализовать наши отношения, дорогая леди Морвен, — снова заговорил Петти, — мы предлагаем вам некие новые условия сохранения вами власти в Капитуле, при наших кондициях, гарантирующих нам уверенность в вас…

— Конкретно, в чем конкретно будут выражаться кондиции вашего регентства? — скороговоркой, нетерпеливо спросила Татьяна.

— Вы выйдете замуж за человека из нашего круга, и мы совершим обряд по правилам Ордена иллюминатов со всеми исходящими последствиями, но ваш супруг будет только наследовать…

— И вы полагаете, что это компромисс! — перебила Татьяна. — И после недавнего подобного обряда, который был совершен со мной и моим покойным мужем, и после его гибели вы полагаете, что подобная акция прибавит мне уверенности в моем благополучии? Какой, однако, цинизм, господа!

— Вы не выслушали до конца, дорогая Бетриббс, — мягко возразил Татьяне Макмиллан, — формальности брака с близким нам человеком прибавят уверенности нашей стороне, но мы предусмотрели в кондициях конкордата и ваш профит, госпожа…

— Мой профит? — переспросила Татьяна.

— Да, ваш профит, который будет выражаться в следующих статьях и параграфах, изложенных во второй части протокола, приложенной к меморандуму, — сказал Петти.

— А на словах? — спросила Татьяна, совершенно овладев собой.

— А на словах, — ответил Петти, — а на словах это может звучать так: вы представляете всю полноту исполнительной власти, как и было прежде до сегодняшнего дня, и принимаете для себя решение, с кем быть… А брак… А брак с сыном Джейкоба — только акт, подтверждающий ваш выбор…

— И это все? — спросила Татьяна…

— Нет, это только первая часть кондиций, вторая — экономическая, и здесь вам лучше ее объяснит наш математик, — Петти, ухмыльнувшись, кивнул на Макмиллана.

— Те проценты, которые вы с вашим новым супругом станете получать со всех сделок, одобренных Капитулом, вы будете делить на ваши уже персональные счета в соотношении один к полутора, так что ваша, большая часть, которая теперь и отныне станет определяющей компонентой гарантий стабильности наших отношений, она — эта экономическая составляющая — и станет уравновешивающим эквивалентом в системе нашего соглашения.

— Я поняла, — почти перебила его Татьяна, — деньги компенсируют мои страхи и эмоции…

— И послужат лучшей гарантией, потому как деньги суть универсальное мерило и вечный эквивалент всему на земле…

— Бат мани кэнт бай ми лав, аминь — завершила Татьяна, — о’кей, господа, я подумаю, надеюсь, до того, как организовать мне авиакатастрофу, вы дадите мне две недели на размышление?

— Одну неделю, Бетриббс, только одну…

— Итак, у нас всего только одна неделя, — сказала Татьяна, едва войдя в охотничий домик в Вермонте.

— Они тебя хотят выдать замуж? — спросил Дубойс, прочитав бумаги.

— А ты не ревнуешь? — в свою очередь спросила Татьяна.

— Знаешь, если ты не хочешь, мы найдем способ, — начал было Дубойс.

Но Татьяна, вдруг развеселившись, оборвала его:

— Свадьбы — не будет! — воскликнула она. — Такой смешной фильм у нас в России был популярен когда-то, и назывался он “Кавказская пленница”, там герой — Шурик — так и говорил: “Свадьбы не будет! Я ее украл, я ее и верну…” — И Татьяна вдруг поцеловала Дубойса в губы… — И… и давай выпьем чего-нибудь, шампанского, например, а?

* * *

Гребински заговорщицки подмигнул Макгвайеру, когда они вместе поднимались на лифте на десятый этаж.

— Будет интересная рыбалка, друг, — сказал он условную фразу и слегка подтолкнул своего коллегу локтем в бок, выражая тем самым высочайший всплеск эмоций.

Вход на десятый этаж осуществлялся по правилам высшей степени защиты. Сюда возносился только один лифт из двенадцати, работающих в здании. Остальные следовали мимо заблокированного этажа, и сотрудники Главного управления, проезжая закрытый этаж, в шутку напевали припев из последнего хита Элтона Джона: “This train don’t stop there anymore…”

Но для Гребински и Макгвайера этот поезд здесь останавливался. Надо было только засунуть свои электронные идентификационные карточки и подставить под тонкий световой лучик — радужную сетчатку своего собственного глаза…

— Рыбалка будет интересной, — повторил Гребински, на пороге приемной Хэмфри Ли Берча.

Бесполая секретарша кивнула им, и два начальника департаментов без задержки прошли в кабинет директора ФБР.

Полгода минуло, как Хэмфри Ли Берч занял эти апартаменты, но на столе его не прибавилось ни одной из тех “silly little things”, что отличают обычно менеджеров из простых смертных. Только фотография юного Хэмфри Ли с Эдвардом Гувером висела на прежнем месте, как бы символизируя дух новой стабильности, воцарившейся здесь.

— Присаживайтесь, господа, — сказал директор, не поднимаясь из кресла.

Рукопожатия здесь были не в чести. Как и лишняя болтовня. Гребински и Макгвайер выжидающе молчали, соблюдая этикет.

Хэмфри Ли Берч тоже выдержал паузу, как бы собираясь с мыслями, концентрируясь перед тем, как с филигранной точностью изложить суть вещей.

Наконец он заговорил:

— Нашу с вами деятельность, господа, вас, как директоров самых влиятельных департаментов, департамента внутренних расследований, и департамента системных разработок, а также меня, как директора всей системы Федерального Бюро, я рассматриваю как работу некого комитета по гарантии стабильности…

Гребински и Макгвайер молча смотрели прямо перед собой.

— А система стабильна тогда, когда нет утечек информации, — продолжал Хэмфри Ли Берч. Гребински и Макгвайер молчанием своим как бы выражали полное согласие с тем, что говорил шеф. — Итак, учение о стабильности любой системы, будь то Нью-Йоркская биржа или система ресторанов “Макдоналдс”, — основывается на незнании… На незнании лишнего. Гребински и Макгвайер ели глазами своего руководителя. И вся система стабильности американского общества, и вся мировая стабильность основываются на том же самом принципе, на принципе изоляции мира от лишних знаний.

— Меньше знаешь, лучше спишь, — не удержался весельчак Гребински

— Именно, — кивнул Хэмфри Ли, — и даже не то что лучше спишь, а вообще, меньше знаешь, дольше живешь, потому как в дешевых детективах о трупах обычно говорили, он слишком много знал…

— Таким образом, шеф, мы берем на себя большое бремя заботы перед обществом, освобождая его от избытка знаний и принимая эти знания на себя, — хитро усмехаясь, закончил свою шутку Гребински.

Хэмфри Ли Берч скрестил пальцы обеих рук, помолчал, переводя свой взгляд с одного из собеседников на другого, и продолжил:

— Итак, система стабильности общества зиждется на предотвращении сакральной информации от утечки. Ведь, как сказано в Писании, не можно человекам видеть лица Его… И это об информации, потому как в начале было Слово, а слово — оно и есть информация.

— Шеф, вы говорили об этом, — Макгвайер позволил себе некое нарушение субординации, — вы говорили об этом в прошлый раз, когда вы решили учредить комиссию по проверке работы девятого отдела…

Хэмфри Ли снова скрестил пальцы и обвел присутствующих долгим взглядом.

— А знаете! — продолжил он. — А знаете, что русские в конце шестидесятых проводили собственное расследование убийства Кеннеди?

Гребински с Макгвайером синхронно вскинули брови, изобразив удивление.

— Ну и сигуранца вместе с финской контрразведкой могли на здоровье проводить свои независимые расследования, и что? — возразил Макгвайер.

— Русские вам не сигуранца с финской разведкой, — ответил Хэмфри Ли Берч, — русские в конце сороковых увели у нас секрет самого секретного проекта, секрет бомбы, и это тоже было частью сакральной информации, господа…

Снова помолчали, прислушиваясь к тишине.

— Русские проводили собственное расследование, параллельно с Комиссией Госдепа, причем этим занималось здесь по меньшей мере три сотни русских агентов, причем лучших агентов, включая и дипломатов, и нелегалов. И они очень приблизились в своем расследовании к сути…

Хэмфри Ли вывернул сцепленные в пальцах ладони и слегка потянулся.

— Я не знаю, насколько они тогда приблизились к теме, но вы должны знать, что любая развитая скрытая система рано или поздно проявляет себя именно в некоторых движениях, причем убийство Кеннеди было именно того свойства, когда скрытая до поры система проявила себя. И здесь мы снова вернемся к понятию стабильности общества, господа. Комиссия не могла ничего найти, потому что Комиссия сама была частью той скрытой системы, а вот русские…

— Шеф, вы полагаете, что начальник “девятки” работает на русских? — снова проявляя вольность, перебил своего патрона Макгвайер.

— Мы сделаем так, что он будет работать на русских, — ответил Хэмфри Ли, поворачиваясь в профиль и глядя на свою фотографию, где он был вместе с Гувером.

— Мне, как начальнику департамента внутренних расследований, — вступил в разговор Гребински, — было поручено установить наблюдение за начальником девятого отдела, и я уже докладывал вам о его недавних встречах в Майами, сэр.

— Да, в том и беда, господа, что мы одномоментно и часть системы и не часть ее, — сказал Хэмфри Ли Берч, — и если змея сама кусает себя за хвост, как в символе кольца, то мы, как несущие бремя обладания информацией, мы попадаем в ту часть схемы, когда оказываемся той самой кожей, которую змея периодически сбрасывает.

— Вы становитесь философом, шеф, — заметил Гребински.

— Причем китайским философом, шеф, — добавил Макгвайер.

— Недаром Ли — мое второе имя, — усмехнулся Ли Берч, слегка потягиваясь.

Все помолчали, снова прислушиваясь к тишине. Как в разведке вблизи линии фронта. Остановились послушать биение своих сердец.

— Но довольно трепаться, господа, — сказал наконец Хэмфри Ли Берч, — первый вопрос: где Питер Дубойс? И второй вопрос: как нам тихо слить начальника “девятки”?

— В ваших вопросах масса латентной восточной философии, шеф, — снова усмехнулся Гребински. — Восточный мудрец Дядюшка Джо говорил: нет человека — нет проблемы, а у нас наоборот: нет Питера Дубойса, а проблема есть…

— А с начальником “девятки”? — с улыбкой спросил Хэмфри Ли. — А с ним в чем восточная философия?

— А с ним все напрямую, — ответил Гребински, — утопив его, мы заткнем дыру, мы им заткнем дыру утечки, а он и захлебнется…

— Интересная была рыбалка, — согласился Макгвайер, когда они проезжали восьмой этаж.

И оба вдруг в голос пропели куплет:

“This train don’t stop there anymore…”

Татьяна Ларина Розен — Нюта

Эд Макнамара настаивал на своем: интервью новому “Лайфу” давать необходимо, какими бы неприятными ни были вопросы. Таня Розен номинирована на “Оскара”, и теперь она уже не принадлежит себе, ее личная жизнь теперь является общественным достоянием, и поэтому отвечать на вопросы журналистов, копающихся в корзине с грязным бельем, теперь так же необходимо для ее кинокарьеры, как и сниматься на площадках “Мунлайт-Пикчерз”.

А вопросы предстояли самого противного свойства. Татьяну заранее бросало в дрожь.

Нет, не от боязни быть осмеянной миллионами читателей, но от омерзительного ощущения, когда самые низкие и недостойные уважения людишки вдруг готовы выразить тебе сочувствие, что уже ставит тебя даже ниже их… А корреспондент нового “Лайфа” бил именно на жалость. Это была коронка и фишка его материала.

Постный с виду, с бесцветными глазами альбинос, судя по нездоровому цвету кожи, страдающий какими-то трудноизлечимыми болезнями, одетый в похоронный костюм, в каких разве что кладут в гроб, задавал вопросы исключительно по личной жизни номинантки.

Кинематографические нюансы ее артистической жизни, казалось, почти не интересовали читателей того журнала, который представлял болезненный альбинос.

— Вы второй раз замужем?

— Эти двое мальчиков, они от второго брака?

— Ваш муж сидит в тюрьме, осужденный за совращение малолетней?

— Вы общаетесь с мужем?

— Недавняя смерть вашего друга Григория Орловского-Опиума как раз совпала с окончанием съемок, не повлияла ли она положительно на ваше эмоциональное состояние, не помогла ли она натуральнее сыграть потерю мужа, погибшего на корабле, в фильме “Красные рыцари Андреевского флага”?

— И разлука с мужем, попавшим в тюрьму, помогла ли она сыграть потерю мужа в кинофильме?

— А у вашего второго мужа были дети от его первого брака?

— Вы встречаетесь с ними?

Альбинос в похоронном костюме прекрасно подготовился к интервью. Ему не зря платят деньги…

И молодчина Факноумо — если бы не его проработки ответов, ей бы пришлось несладко. А впрочем, осадок в душе после этого интервью остался самый противный.

Татьяна поревела немного, запершись в спальне. Поревела, вспомнив еще раз и Пашку-ослика, Пашку-гадкого-сволочугу, что так привязал ее к себе, а сам… А сам сгинул в тартарары.

После этого мерзкого интервью, она решилась позвонить Колину. Поплакала-поплакала и позвонила:

— У тебя есть влиятельные знакомые в Сенате, помоги устроить свидание с моим мужем…

И Колин на другом конце условного провода на секунду задумался. И решил, что позвонит и Петти-младшему, потому как тот в последнем разговоре отметил, что ему не безразлична судьба того фильма, в который вложены деньги его друга — лорда Морвена. И позвонит для верности самой вдове… У той тоже связи такие, что дух захватывает!

— Я позвоню, Таня, ты только не плачь… Скоро ведь наш праздник, скоро церемония вручения “Оскаров”!

* * *

Анюта увидела “Ридерз Дайджест”. Он лежал, брошенный на заднем сиденье аслановского БМВ. Полистала… Взгляд задержался на интервью с номинанткой на “Оскара” нынешнего года, Таней Розен…

Мама-Таня. Мама-Таня… Слезка горячей капелькой вдруг выбежала из глаз и потекла по щеке. Мама-Таня…

— У моего мужа Павла есть дети, у него… у нас есть еще дочь, Анна, она взрослая, учится в Европе…

Set ecrit…

Так было написано… Так сказала о ней мама-Таня… Это о ней! О Нюте мама-Таня сказала журналистам, что у них есть взрослая дочь, “которая учится в Европе”…

Чему учится? Учится “кидать и разводить лохов”?

Так?

Ах, мама-Таня! Да кабы ты знала! Кабы ты знала, как опротивела эта учеба!

И как хочется теперь вернуться домой! Но как соскочить с Асланового крючка?

Его крючок будет покрепче асуровского! В сто раз!

И почему?

Нюта теперь поняла, как крепко она вляпалась. Как в детской поговорочке, что мама-Таня часто повторяла, говорилось? “Коготок увяз — всей птичке пропасть!” А у Нюточки, бедной девочки, не коготок увяз… А ноги по колено… Да что там по колено? По пояс она увязла в крепко-накрепко держащей ее трясине.

Аслан покруче Асурова в сто раз будет!

Это как про колобка в сказке — от дурака волка и дурака медведя ушел, а хитрая лисица его, колобка, схавала без кетчупа и не подавилась!

Хитра Нюта, и многих она парней в своей короткой жизни развела и облапошила, но Аслан… И Нюта снова всхлипнула совсем по-ребячьи, пожалев себя — такую маленькую и такую хорошую. А ведь игра идет по-взрослому! Здесь не детское кино с обязательным хеппи-эндом… Здесь все запросто может кончиться ее трупом, брошенным в Женевское озеро на корм рыбкам… Эх, какой халява и идиот этот Асуров!

Послал ее — Нюту — разрабатывать Юсуфа Мамедова, начал важнейшую операцию… и не потрудился провести даже простенькой ее подготовки!

И это же элементарно! И не обязательно для этого было заканчивать таллинскую разведшколу КГБ, чтобы сообразить, что министр Мамедов не оставит своего сынка Юсуфа без присмотра контрразведчиков, дабы оградить его от посягательств всякого рода неудачников и халявщиков типа Асурова!

Ах, как она попалась — Нюточка — девочка маленькая! Как она попалась!

И все из-за этого кретина Асурова, который даже и не подумал, чтобы создать Анне правдоподобную легенду!

Точно, был бы Асуров умным гэбистом, был бы уже давно богат и при деле. А не шатался бы по задворкам Европы, щелкая голодной пастью… А Аслан, конечно, был не простым контрразведчиком, приставленным охранять Юсуфа.

Анна теперь поняла это. Поздно поняла. Так поздно, когда надежды выйти из игры живой-невредимой уже и не осталось.

Аслан был из тех чеченских парней, что выколачивали деньги из своих богатеньких единоверцев… Выколачивал деньги на священную войну — газават!

И теперь Анюте уже предстояло поработать на нового хозяина. На Аслана.

И выполнить для него ту же самую работу, что хотел от нее Асуров. Заманить Юсуфа в ловушку, чтобы потом вытянуть из министра Мамедова огромный выкуп.

И по плану Аслана — Асуров должен был стать тем прикрытием, за которым бы спрятался сам Аслан. Как будто это бывший гэбист Асуров шантажирует министра Мамедова… Ловко придумано! Ничего не скажешь!

Асурова точно укокошат… И ей, Анюте, его ни капельки не жалко…

Но при таких рамсах свидетелей обычно не оставляют… И Анна это понимала совершенно отчетливо.

Неужели это ее последнее приключение? Вообще последнее в ее короткой жизни? Мама! Мамочка! Мама-Таня! Приди, приди и спаси! Спаси, ради Бога!

* * *

Колин дозвонился и до Петти-младшего и до вдовы лорда Морвена.

Они обещали что-нибудь придумать, чтобы облегчить страдания бедной номинантки.

А уже через день Татьяне позвонили из Министерства юстиции. Оказывается, Павла перевели в тюрьму в штате Техас. И ей, Татьяне, теперь предлагалось отправиться в Даллас.

Давали свидание. Настоящее свидание, не такое, как в Каунти-Джайл или в Брикстон Призон, где они говорили друг с дружкой по телефону, разделенные толстым стеклом, но свидание продолжительностью в сутки, свидание в отдельном специальном домике… И можно было привезти детей.

Ах, Колин, Колин!

Настоящий друг!

* * *

Нюта совсем по-детски расхныкалась.

— Аслан, отпусти меня домой!

Но Аслан не отпустил. Он был страшным человеком. Единственной святыней, ради которой он подминал все и всех, — была борьба. Борьба его народа с неверными. И ради этой борьбы он был готов танком проехаться и по своему другу Юсуфу, и по его отцу — уважаемому министру республики Татарстан, и по гэбэшнику Асурову… и по ней, по Нюточкиной судьбе. Причем для Аслана в его борьбе не было места таким понятиям, как дружба, верность и любовь. И тем более — не было места для жалости и сострадания. Так что зря Нюта нюни распустила.

— Отпусти меня, Аслан, домой, к маме!

— Сперва отработай, а потом отпущу, — ответил Аслан.

С обреченностью мухи, напрасно бьющейся в паутине паука-крестовика, Нюта, понимала, что от такого человека — легко не соскочишь.

Схема у Аслана была довольно-таки простой.

Сделать все то же самое, что сперва задумал гэбэшник Асуров, только денег срубить с папаши-министра побольше и вместо себя — подставить под удар глупца Асурова… И ее — Нюточку…

Мамедовы обязаны дать денег, на борьбу. А если они не хотят дать денег добром, то придется взять деньги силой.

Юсуф — безвольный, морально разложившийся сибарит и эпикуреец, его не жалко! И если его папаша, присосавшийся к нефтяной трубе, если не дает денег на борьбу чеченского народа — его тоже не жалко!

Эти хоть мусульмане! А Асуров и американская девка — вообще грязь!

— Отработаешь, тогда отпущу. Не строй из себя целку…

Теперь Нюта понимала, что влипла по самые уши.

Главное, чтобы Аслан не узнал про маму-Таню, про премию “Оскар”, иначе он и на нее наедет с шантажом. Шутка ли? Дочка американской кинозвезды-миллионерши у него в руках!

Татьяна Ларина — Павел Розен

После того неудачного конного похода на Форт-Люси, в результате которого казнили ни в чем не виновного человека, Павел как-то отошел от Клэр.

Нет, он не выказал ей какого-либо недоверия или подозрения в том, что она как-то связана с администрацией, во что и сам он не верил, но… После казни программиста Роберта Костаниди, растерзанного акулами в администраторском океанариуме, Павлу не хотелось встречаться с Клэр.

Четыре недели Павел не звонил ей, при встречах в лабораторных корпусах только сухо здоровался и даже расписание утренних своих пробежек сбил так, чтобы не пересекаться….

А Клэр звонила. Пыталась завязать разговор… Но душевным, как прежде, разговор не получался. Павел отвечал на вопросы вежливо, но сухо, формально, без эмоций. Разговаривал со своей Клэр, которую еще месяц назад любил и ласкал, как с товарищем по работе… Не более того. И она, понимая, что настойчивостью своей может только навредить, не стала донимать его своими звонками, лишь изредка справляясь о здоровье.

После смерти Костаниди, которая с такой ужасающей реальностью свершилась у него на глазах, Павел испытал приступ религиозности.

Он никогда не был христианином. Наоборот, в институте, а потом в геологических экспедициях, поднимаясь по ступеням советской карьеры, Павел был примерным марксистом-ленинцем. Он посещал партийные собрания и верил в победу коммунизма. И места для Бога в его вере не было.

Потому как по природе своей Павел был однолюбом. И одновером.

Но некоторым людям достается прожить не одну жизнь.

И в его длинной-предлинной жизни, которой достало бы на троих ординарных обывателей, полюса в магнитике души могли и поменяться, как меняются они даже у старушки-Земли раз в миллион лет, северный на южный, южный на северный.

В местную Ред-Роковскую церковь, более напоминающую железобетонный ангар с приляпанным к нему шпилем, Павел ходить не стал. Фазер Маккензи, прям как специально взятый из битловской песни про Эленор Ригби, не внушал Павлу никакого доверия. Глядя на фазера, похожего на охранника из нацистского концлагеря, Павел вздыхал, сетуя на то, что негодяи из американского агитпропа еще имели наглость что-то клепать на православную церковь, она, мол, в годы Хрущева и Брежнева сотрудничала с КГБ.

А этому фазеру Маккензи исповедуешься, думал Павел, и через час докладная записка уже на столе у главного администратора лежит!

Из какого-то иллюстрированного журнала, поместившего статью о выставке русской иконописи, Павел вырезал Николу-Чудотворца и Иверскую Богородицу. Вырезал, наклеил на кусочки плотного картона и повесил на стену в изголовье. Повесил и глядел на них долгими вечерами.

Глядел… потому что не умел молиться. Однако одну молитву он твердил. Каждый вечер.

— Боже, если ты еще не забыл про меня, и если моя судьба еще не безразлична тебе, сделай так, чтобы Татьяна вернулась ко мне. Татьяна и дети. И чтобы мы снова были вместе.

Павел хотел кое-что добавить, но его религиозного самосознания хватало, чтобы понять: с Богом нельзя заключать бартерных сделок. И он не добавлял к своей молитве никаких “если”…

* * *

Отправляясь в Даллас, Татьяна испытывала глубокое беспокойство. С Лизой решила даже и не советоваться… Нет, на первое свидание после столь долгой разлуки она детей не потащит!

И хоть сердце подсказывало — не виновен, не виновен, не виновен, но до личной встречи, до того, покуда она сама не увидит его лица, его глаз, мальчишек на свидание с отцом она не повезет! Не надо им такой встряски. Ни к чему детям лишние стрессы! Пока…

Верный Факноумо дал ценные советы — как избежать пронырливых папарацци. Бремя славы, бремя известности калифорнийской серфинговой волной уже накрывало ее — нынешнюю “оскарову” номинантку. И инкогнито полететь из Лос-Анджелеса в Даллас было нелегкой задачей. Фильм про красных рыцарей Андреевского флага уже шел в прокате и бил все рекорды посещаемости.

Пришлось сильно поколдовать с внешностью — парик, черные очки, косметика… Таня усмехнулась, припоминая “Ленина в Октябре”, с комичным флюсом… Может и ей флюс приделать? Но нет, женщина, особенно красивая, даже из боязни быть узнанной, никогда не позволит себе стать девкой-чернавкой, девкой-замарашкой…

До Далласа долетела без особых хлопот, воспользовавшись услугами двух опытных бодигардов, что выделил ей Колин… Они профессионально отсекли от Татьяны журналюг, что всегда пасутся в аэропорту Лос-Анджелеса возле стоек с регистрацией. Эл-Эй такой город, что тут плюнь в любого — и в знаменитость попадешь!

Бодигарды лихо провели Татьяну по так называемым “зеленым коридорам” для Ви-Ай-Пи — так лихо, что она очнулась уже в бизнес-классе брюхатого “боинга”.

Долетели — сели…

Сели — прилетели…

Жарко в Лос-Анджелесе, но в Далласе еще жарче. Спасибо Колину — тот позаботился о ней на полную катушку. Накрутил хвост Аарону Фридляндеру, и он все заказал по первому разряду. И “кадиллак” длиной в мерную милю, и президентский номер в отеле “Плаза”…

— А не покажете, где Кеннеди убили? — спросила Таня шофера, опустив кнопочкой стекло, отделявшее салон от водительского места.

— Сейчас туда проедем, мадам, как вам будет угодно…

Она была разочарована. Книжного склада, откуда якобы стрелял Освальд, уже не было. Снесли. А на его месте отгрохали офисный центр цвета коричневого бутылочного стекла.

— Это было здесь? — спросила она шофера.

— Да, мэм, именно здесь Джона Фицджеральда Кеннеди русские подстрелили…

— Почему же русские? — вспыхнула Татьяна.

— А вы разве не читали, что Освальд был агентом КГБ? — простодушно улыбнулся шофер, дивясь такой провинциальной невинности и неосведомленности богатой голливудской дамочки.

Татьяна раздраженно подняла стекло. И вдруг припомнила строчки из Евтушенко:

И звезды — словно пуль прострелы рваные

На знамени твоем,

Америка!

“Идиоты! Какие они все идиоты, в своей безусловной аррогантной напыщенности, уверенные, что они — Америка — пуп земли!” — подумала Таня. Но настроение не испортилось. Она вся была поглощена предстоящей встречей.

* * *

Когда Павла вызвали в административный блок, он внутренне содрогнулся.

Не робкого он был десятка — Павел Розен, но после той акции устрашения, что провела администрация с показательной казнью Костаниди, каждый раз, когда его вызывали в “дом скорби”, как по-уэллсовски, цитируя “Остров Моро”, называли его между собой сотрудники лаборатории, каждый раз он внутренне съеживался.

— Что? В административный блок вызывают? — сочувственно спросил Павла начальник лаборатории высоковольтных разрядов, сидевший за убийство жены.

И когда Павел утвердительно кивнул, профессор-женоубийца кивнул на шутливую выписку из уэллсовского устава зверолюдей: “Не ходить на четырех лапах. Не жрать рылом из корыта”. Кивнул и добавил:

— Ходи прямо, Пол, разве мы с тобой не люди?!

Точно сказано… Разве мы не люди? Мы все зверолюди, исполосованные вивисекторами из административного блока.

Остров профессора Моро. Шарашка в Ред-Рок…

Но чем там у Уэллса закончилось?

Сожрали там зверолюди своего администратора! Схарчили заместо “Педигри”!

“И только мы здесь, наоборот, — думал про себя Павел, — только здесь, в этой шарашке, мы — наоборот — люди, превращенные в зверолюдей. Нас, наоборот, заставляют ходить на четвереньках, свободных от природы людей, бесстрашных от природы — нас запугивают тигровыми акулами в океанариуме!..”

Павел вошел в кабинет и дерзко посмотрел администратору прямо в глаза.

Прям как персонаж знаменитой картины Дейнеки “Допрос комсомольцев-добровольцев в белогвардейском штабе”…

— Администрация довольна вашей работой, мистер Розен, и мы хотим вас поощрить, предоставив вам внеочередное незапланированное свидание с женой, — сказал администратор, жестом предлагая присесть в кресло.

И кресло понадобилось. Понадобилось, потому что ноги подкосились.

Воистину — есть Бог! Он услышал его робкие неумелые вечерние молитвы!

И если великий кенигсбергский девственник вывел четыре доказательства существования Бога, то Павел теперь имел для себя пятое!

Бог его услышал…

— Во время свидания вы будете обязаны соблюдать оговоренные в нашем соглашении правила о сохранении тайны, — напомнил ему администратор, — вы не должны рассказывать вашей супруге, где и над чем вы работаете, вы ограничитесь той информацией, которую мы специально подготовили для вас в брошюрке — что и как можно рассказывать жене. В случае же нарушения этих правил свидание будет немедленно прервано, а вас ждет наказание в виде полного лишения свиданий и ужесточения режима содержания, вплоть до возвращения вас в тюрьму Брикстон Призон…

У Павла пела душа.

Вечером он, сам себе дивясь, вдруг поцеловал изображение Иверской Богоматери.

Видел бы он сам себя, будучи советским геологом или даже уже будучи топ-менеджером “Блю Спирит”… Он бы не поверил, что сможет так измениться и вдруг протянется губами к картонной вырезке из журнала!

Не ходить на четвереньках, разве мы не люди?

Не жрать рылом из корыта, разве мы не люди?

Не бояться администратора и его бассейна с акулами — разве мы не люди?

Я все расскажу Татьяне, разве я не человек?

Я не должен бояться! Они не тронут детей! Она уже слишком знаменита, они не посмеют!

* * *

Тюрьма, где, как ей сказали, теперь сидел ее ослик-Павел, называлась по-испански “Каса де Койот”, а по-английски — “Исправительное учреждение Министерства юстиции штата Техас” в Форт-Джэксон. Это было в получасе езды автомобилем по пустынной местности от крайней оконечности Далласа.

Эрон позаботился, и “кадиллак” был прикреплен за ней на весь срок ее пребывания в Техасе.

Ночь в гостинице была бессонной. Не потому, что Татьяне было некомфортно, или она всегда плохо спала на новом месте. Напротив, для нее был забронирован лучший номер в лучшем пятизвездочном отеле Далласа. А к переездам она привыкла, и обстановка уже давно перестала влиять на ее способность засыпать. Нет, причина была в другом. В том волнении, которое она испытывала: волновалась, как студентка перед госэкзаменом, как молоденькая девочка накануне первого свидания. Завтра был решающий день, судьбоносный день. Она твердо решила добиться от Павла чистосердечного признания в несовершенных им злодеяниях. А если они не были несовершенными?.. Такого она почти не допускала. Ее женская интуиция, шестое чувство, подсказывала ей: не виновен. И завтра, завтра развеются последние сомнения. Завтра…

Как медленно идет время, когда ты ждешь. Кажется, оно специально замедляет темп, чтобы поиздеваться над человеком, чтобы лишний раз доказать ему: ты всего лишь песчинка на дне океана жизни, ни на что не годная, ни на что не способная песчинка. Ты можешь только ждать, лежать на дне и дожидаться нужного тебе течения. Дождешься ли — тоже не тебе решать.

Таня лежала на мягкой кровати. Шелковые простыни сбились, сложились в гармошку. Сон не шел. Она без конца ворочалась. Пыталась считать слоников, чтобы отвлечься от всех мыслей. Но испытанный, известный с детства прием не срабатывал. Примерно на двадцатом слоне она постоянно сбивалась. Вернее, это слон начинал вести себя самым неподобающим образом. Он трансформировался в ослика, смешного мультяшного ослика, а потом вдруг превращался в Пашку. И тогда Таня в очередной раз включала светильник и смотрела на часы. И оказывалось, что стрелка продвинулась всего на несколько минут.

И снова Таня погружалась в пучину своих раздумий: “Может, Павел тоже сейчас не спит? Так же, как я, ворочается с боку на бок и думает, думает, думает. Обо мне, о том, сможет ли он рассказать мне правду. Ах, если бы я могла сейчас телепатическим путем передать ему свои мысли! Я бы сказала ему, что я его люблю. Несмотря на все страдания, сквозь которые по его вине мне пришлось пройти. Страдания очищают, помогают понять истину. И я поняла, я почти уверена, что ты не злодей, ты — жертва… Я бы сказала, что люблю тебя и пожелала бы тебе приятных снов. Самых светлых, таких, какие снятся детям и людям с кристально чистой душой…”. Таня, наконец, заснула. Было уже утро, за окном первые золотые лучи посылали остывшей за ночь земле свое ласковое тепло. Днем солнце будет палить нещадно. Но до той изнуряющей поры есть еще несколько часов.

Татьяне снилось, что они с Пашей стоят на песчаном морском берегу. Стоят молча, не глядя друг на друга, устремив взгляд туда, где тоненькая темно-синяя ниточка сшивает воедино два полотнища: изумрудную ткань океана и багряную материю закатного неба. Время от времени налетает легкий прохладный ветерок. Шуршит вода, набегая на прибрежный песок и отступая, чтобы взять разбег и повторить все сначала. Горизонт постепенно темнеет. И, как будто бросая дерзкий вызов наступающей тьме, все ярче высвечивается на поверхности воды серебристая лунная дорожка.

— Нам пора, — произносит Павел. И Таня не может понять, куда им идти. Вперед, по лунной дороге, рука об руку. Или назад, туда, где, она это знает, они никогда не смогут вновь оказаться рядом. И она продолжает стоять, а Павел все повторяет:

— Нам пора, Таня. Пора. Нам пора…

* * *

Павел тоже долго не мог уснуть.

В “Каса де Койот” он ехал в сопровождении трех дюжих молодцев, с квадратными челюстями и целым арсеналом оружия на поясе. “Шаг вправо, шаг влево расценивается как попытка к бегству и карается расстрелом, — подумал он, глядя в их непроницаемые лица. — Впрочем, почему бы мне не представить себя суперзвездой под охраной бдительных бодигардов? Легендарный Павел Розен. Для него забронирован супер-пупер-люкс-номер в супер-пупер-гостинице. Господа администраторы, позаботьтесь, чтобы к приезду столь важной персоны все было подготовлено должным образом”.

На ночь Павла поселили в отдельную камеру.

Она была похожа на клетку в петербургском зоопарке: три серые стены и решетка вместо четвертой.

— Вот твои апартаменты, заходи, будь как дома! — надзиратель считал, что пошутил весьма остроумно и, видимо, ждал от заключенного соответствующей реакции. Но Павел не рассмеялся, чем больно задел самолюбие упитанного детины в форменной фуражке.

— Имей в виду, меня не волнует то, что ты здесь на одну ночь. Для меня ты обычный зэк, ясно? Если я захочу, то сделаю так, что ты эту ночь на всю жизнь запомнишь! Понял?

— Понял, — вежливо ответил Павел.

Ему сейчас надо быть осторожным. Иначе он рискует все испортить. Поэтому вскипевшую в нем злость Павел запер на замок, только подумал: “Заехать бы сейчас этому ублюдку по сытой физиономии. А впрочем, он того не стоит. Жалкий человечек, нагромождение комплексов. Упивайся своей минутной властью, пока какая-нибудь прожженная горилла-убийца, что сидит в одной из здешних камер, не вырвалась из своего тесного вольерчика и не свернула тебе жирную шею”.

Впрочем, в соседних камерах не было никаких горилл, вообще никого не было. Они были пусты. Царящей здесь тишине, столь не свойственной для подобного места, Павел удивился еще тогда, когда его ввели в этот длинный зал. Он подумал, что, видимо, здешние обитатели дадут знать о себе позже. Но когда “король бензоколонки” в униформе удалился и затихли его тяжелые шаги, в помещении воцарилась мертвая тишина. Павел подошел к решетке: все камеры-клетки, попадавшие в его поле зрения, оказались необитаемы. Остальные, судя по всему, тоже. Зверинец без зверей. Похоже, он единственный живой экспонат в этом зоопарке.

— Эй, есть здесь кто живой?!

— Ой-ой-ой… — отозвалось гулкое эхо.

“Как странно! Неужели они так боятся, что я кому-нибудь проболтаюсь? Или сегодня утром была объявлена всеобщая амнистия? Или американское общество неожиданно переродилось в здоровую духом нацию, полностью искоренив преступность в своих рядах? Ладно, как бы там ни было, для меня сейчас главное — хорошенько выспаться”, — Павел лег на жесткую койку. Но уснуть не смог. Лежал, уставившись в серый потолок, и размышлял.

Как непредсказуемо все в этой жизни. Крах, обвал случается именно в тот момент, когда тебе кажется, что наконец-то все наладилось и перед тобой простерлась залитая светом дорога, конца которой не видно. Именно тогда над головой вдруг сгущаются грозовые тучи и все вокруг неожиданно погружается в беспросветный мрак. И весь твой мирок рушится смертоносными порывами ураганного ветра. Откуда пришла эта гроза? Какой извращенный ум предписал ей обрушиться именно в этот день и в этот час?

Со временем ты привыкаешь к этой тьме. Привыкаешь видеть во мраке и слышать над головой раскаты грома. И только тут тебе дают шанс понять, каким счастливым может сделать тебя один маленький лучик, нежданно-негаданно пробившийся сквозь черную завесу. Сколько надежд и переживаний пробуждает он в душе. Может быть, для того и нагнал ветер эти тучи, чтобы человек научился по-настоящему ценить свет. И носить его в своем сердце. Ведь свет это и есть любовь, высшее проявление любви.

Павел представлял себе Татьяну. Счастливую, смеющуюся, такую, какой она была в день их свадьбы. Как это было давно! А потом снова Татьяна — в глазах испуг и недоверие. И боль. “Это правда?” — “Да, Таня, да…”. И нет никакой возможности взглянуть в эти глаза — столько в них боли.

Скоро, скоро он ее увидит. И все объяснит. Ведь она до сих пор надеется на то, что он невиновен. Иначе не стала бы с ним встречаться, не поехала бы в Даллас. Самое трудное — понять друг друга и простить. Но они справятся, несомненно, справятся.

Морфей наконец соизволил почтить своим вниманием узника “Каса де Койот”. Павел закрыл глаза. И вдруг услышал голос Татьяны, как будто она сейчас находилась здесь, рядом с ним.

— Я тебя люблю!

— И я тебя тоже очень люблю! — прошептал Павел. Он не стал открывать глаз, не хотел, чтобы иллюзия рассеялась. Он засыпал, и ему чудилось, что он слышит тихий шорох морских волн. В его душе впервые за долгое время царил мир и покой.

* * *

В “кадиллаке”, оснащенном хорошим кондиционером, было прохладно и комфортно. А за окном воздух, казалось, плавился от нестерпимой жары. А ведь еще даже полдень не наступил.

Ровно в двенадцать Татьяну будут встречать на проходной. Разгуливать по территории исправительного учреждения без специальных провожатых строго-настрого запрещено. Ее встретят и препроводят куда следует. И там она наконец-то, после разлуки длиною в год, увидит Павла. И спросит обо всем.

А как она его спросит? Если его тогда заставили солгать, наверняка и теперь будут следить, чтобы не сболтнул лишнего, не трепал языком. Надо придумать какую-нибудь хитрость. Писать на бумаге? Чушь! Там, где понатыканы жучки, запросто может оказаться и пара-тройка скрытых видеокамер.

Впрочем, есть один способ. Надо только припомнить…

Во время их медового месяца они с Пашей придумали специальный язык жестов, на котором могли переговариваться втайне от окружающих. Это было такой веселой игрой. Хлопок в ладоши означал: “я тебя люблю”. Два хлопка… Два хлопка значило: “хочу любить тебя”. Забавно бывало: сидят где-нибудь в гостях, и вдруг Паша как будто случайно хлопает в ладоши. А через минуту Таня “вспоминает”: срочное дело, надо бежать! И никто ничего не понимает, никто, кроме двоих счастливых влюбленных.

Были и другие знаки. Надо только припомнить…

Потереть мочку уха означало “за нами наблюдают”, кажется, так. А прикушенная губа — “не могу сейчас объяснить”. Но этого мало.

Ах, да!

Согласие. Кажется, это был щелчок пальцами правой руки? Или левой? Нет, скорее все-таки правой. Он означал “да”, соответственно левая — “нет”. Или… Впрочем, это можно проверить, задав Паше какой-нибудь несложный вопрос. Если только он всего этого не забыл. Тогда мы сможем поговорить.

— У вас случайно нет шариковой ручки? — обратилась Таня к шоферу.

— Сейчас посмотрю, — удивленно ответил тот и открыл бардачок. Танин бодигард, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, насторожился и с подозрением следил за его действиями.

Потом Таня задумалась о том, правильно ли поступила, что не взяла с собой детей. Паша был бы так счастлив их увидеть. Но везти их в тюрьму, не зная толком, как и где будет проходить это свидание. Нет, рисковать не стоило, — детская психика так ранима. Она права, что решила пока не привозить сюда мальчишек.

Погруженная в свои размышления, Таня не заметила, как на горизонте показалось здание тюрьмы. Очнулась она только в тот момент, когда шофер остановил машину и посигналил у запертых ворот. Показались двое мужчин в форме.

— Миссис Татьяна Розен? Добро пожаловать! Мы все вас тут поджидаем.

На лице чернокожего парня сверкала белоснежная голливудская улыбка.

Словно линкор среди утлых канонерок ее “кадиллак” стоял теперь на парковке возле “Каса де Койот” рядом с маленькими “фордами” и “тойотами”.

— Автограф, автограф, миссис Розен, автограф…

Все свободные и не свободные от службы сотрудники тюрьмы выстроились к ней в очередь.

Татьяна не без радости отметила на стене в приемной дежурного постер их фильма — где Колин в роли капитана Чайковского и Ник Кэйдж в погонах капитана второго ранга, ее мужа Александра Кутузова и перед ними, чуть ниже, — она — Татьяна Ларина-Розен — в белом платье в горошек — Наташа Кутузова — верная жена советского моряка!

— Автограф, автограф, миссис Розен, автограф…

Расписывалась и на плакатах, и на флаерсах, и на открытках… И даже на бланках тюрьмы “Каса де Койот”…

— И мне, и мне, и мне для моих дочек, для Сарры и для Анны-Луизы, вот здесь напишите, пожалуйста!

Директор тюрьмы — само воплощенное радушие.

— Не окажете ли честь, госпожа Розен, не согласитесь ли выпить чашечку кофе в моем кабинете, моя жена — миссис Боредом и мои дети — они специально приехали поглядеть на вас, на настоящую знаменитость!

Пришлось уделить десять минут и миссис Боредом с ее выводком.

А сердце стучало в груди… Ведь Павлуша — он где-то совсем рядом! В десяти или двадцати ярдах за стеной этого помещения!

— Ваше свидание пройдет не как у всех прочих людей, миссис Розен, — с елейной улыбкой приговаривал директор тюрьмы, — мы пошли на ряд специально для вас сделанных исключений, мы предоставим в ваше распоряжение квартирку — апартаменты с полным набором всех удобств и кондиционером… Эта квартирка для топ-менеджеров тюрьмы на случай особого положения, когда надо оставаться здесь и ночевать… Теперь она в вашем распоряжении, госпожа Розен…

А сердце тук-тук! Кажется — вот-вот выпрыгнет!

Пашка-то уже совсем рядом!

* * *

Утром Павла разбудил надзиратель. Не тот, что прежде. Этот был уже в возрасте и смотрел усталым, безразличным взглядом.

— Вставай. Препровожу тебя в гостиничный номер.

— А этот что, разве не гостиничный? — Паша попытался пошутить. Но спросонья не очень удачно. Он сам это сразу понял.

— Хочешь остаться здесь, так и скажи. Я передам начальству. Вряд ли у них будут возражения, — скептически заметил тюремщик.

— Наручники будете надевать?

— А как же. Ты, похоже, смирный. Но правила есть правила, их нарушать нельзя. На то мы и тюрьма. А потом, кто тебя на самом-то деле знает… — бурчал надзиратель в седые усы, защелкивая на запястьях заключенного железные браслеты.

Они прошли по коридору, между пустующих камер. Павел специально смотрел по сторонам: ни души.

— Что-то у вас нынче безлюдно?

— А у нас здесь смертники обычно сидят. А сейчас, видать, для таких не сезон. Вот мы тебя как VIP-персону и заселили в свободные апартаменты.

— Выходит, я нынче гостил во владениях старухи с косой?

— А что тут такого? Коли твой срок еще не настал, чего зря волноваться. Койки во всей тюрьме одинаково жесткие. Спал ведь, ничего, кошмары не снились?

— Не снились, — согласился Павел.

Они довольно долго петляли по каким-то запутанным коридорам. Будто это была не тюрьма, а лабиринт. “Ну что, Иван Сусанин, долго ли нам еще тут блуждать?” — подумал Павел.

— Ну вот мы и на месте. Заходи, осваивайся. Через пару часов женка твоя прибудет. Ох, раскрасавица. Прима! И что она в тебе нашла? — надзиратель сокрушенно по качал головой.

— А я ее заколдовал. Зелья приворотного подсыпал, — миролюбиво ответил Паша. Предвкушение грядущей встречи было на столько сильным, что никакие обидные слова не могли уже испортить ему настроения.

— Ну если только и впрямь заколдовал. Желаю хорошо провести время, так сказать… — тюремщик хотел что-то еще добавить, но в последний момент передумал. Только многозначительно улыбнулся и закрыл за Павлом входную дверь. Запер ее на ключ снаружи.

По своим размерам двухкомнатная квартирка напоминала советскую хрущевку. Маленькая прихожая, миниатюрная кухонька, совмещенный санузел. Никаких джакузи. Даже ванны не было, только душ. Спаленка тоже была маленькой: двуспальная кровать занимала почти все пространство. У изголовья, ближе к окну, с трудом втиснулась тумбочка с настольной лампой. Зеленый абажур в тон обоям. Довольно убого, но чистенько.

Гостиная была попросторнее. Диван, два кресла, небольшой стол. В углу примостился телевизор. Обои веселого канареечного цвета. Чтобы не скучно было. А на окне кактус в горшочке. Идиллия советских времен! Если бы только не решетки на окнах.

Павел осмотрелся. Как воспримет Татьяна эту берлогу после шикарных номеров в дорогих отелях? Как воспримет! Да нормально. Ну не “Ройал-палас” тут, понятное дело, не люкс-перелюкс. Но и не нары тюремные. Сутки перекантоваться можно, вполне.

Павел пошел на кухню. Заглянул в холодильник. Тот был забит до отказа: все, что душе угодно. Даже шампанское. Надо же, как о них позаботились! Впрочем, скорее о ней, суперзвезде. Вряд ли черная икра и ананасы были реверансом в его сторону.

Он заварил себе кофе. Потом решил накрыть праздничный стол. Все-таки год не виделись, встречу неплохо бы обставить должным образом. И главное, надо было как-то убить время. Ждать два часа в бездействии, снова и снова покручивать в голове варианты их будущей встречи, придумывать слова, которые он должен будет ей сказать — нет, это было уже невыносимо. И он постарался с головой уйти в готовку. Коронным блюдом, решил Паша, будет столичный салат. Можно с уверенностью поспорить, что она уже почти позабыла, как его делают у них на родине, в далекой России.

* * *

Пашка!

Павел!

Это ты? И она упала-таки в обморок… И свет померк…

И только все забегали-засуетились… Нашатырь, камфару, укол в мягкое место…

Ничего не надо!

— Выйдите все, оставьте нас, — просил Павел, руками, как орел крыльями, прикрывая свою орлицу.

Вот мы и вдвоем!

Ты и я!

Как живешь?

Как ты живешь?

А как я жила без тебя? А как же я жила?

Таня очнулась на диване. Голова ее лежала у Паши на коленях, и он нежно гладил ее волосы.

— Бедная, бедная моя девочка. Как же ты исстрадалась. И как я истосковался по тебе. Светлая моя.

Она открыла глаза и молча смотрела на любимого. Как он похудел, осунулся. Под глазами — синие круги, след накопившейся усталости и долгих переживаний. Но взгляд был живой, не потухший, не такой, как тогда, в тюрьме, когда она приходила к нему на свидание, и он взял на себя вину за то, чего, скорее всего, не совершал.

Встреча получилась совсем не такой, как они оба себе представляли. Не было неловкости, которую так часто испытывают люди после долгой разлуки. И не надо было думать, что сказать, не надо было оправдываться и просить прощения. Они оба только сейчас поняли, как им друг друга не хватало. И никуда им друг от друга не деться, не спрятаться, не скрыться, какие бы козни не строила злодейка-судьба.

— Как я по тебе соскучился!

— И я. Я все время думала о тебе, каждый день! — Татьяна не лгала. Даже тогда, когда ее бурный роман с Гришкой Опиумом был в самом разгаре, она очень часто вспоминала своего ослика-Пашку. В отличие от наглого, грубоватого и нахального Григория, он был олицетворением всего самого светлого и чистого, что было в ее жизни. И, если бы Павел тогда вернулся, она без сомнений дала бы отставку молодому красавчику. В ее отношениях с Гришей Орловским была страсть, разрушительная страсть, которая довольно быстро себя исчерпала. А любви там никогда не было, и не могло быть. Потому что по-настоящему можно полюбить лишь однажды, раз и навсегда. Во всяком случае для нее, Татьяны Лариной, это было так. И сейчас она попросту забыла о Грише Опиуме, будто его и не было никогда рядом с ней, будто та женщина, что творила безумства и готова была стремглав мчаться на край света по первому его зову, была не она. Нет, не она, какая-то другая, чужая женщина.

— Как ты себя чувствуешь? — в голосе Павла звучала тревога.

— На все сто! Лучше и мечтать нельзя.

— Я накрыл стол, хочешь перекусить?

Таня ответила кивком головы.

Павел зажег стоявшие на столе свечи и выключил свет. Ну и что, что сейчас самый разгар жаркого дня. Если задернуть шторы, то в комнате воцарится полумрак. Не помешает даже лампочка, которая почему-то осталась гореть, не выключалась: она не была яркой. Похоже на июньский вечер в далеком Петербурге. Пусть у них будет две ночи. Сначала эта, белая. А потом, когда за окном стемнеет, черная, южная. Они сели друг напротив друга. Павел открыл шампанское.

— За нашу встречу.

— За нас!

— За нас.

Ни один из них так и не притронулся к еде. Они глядели друг на друга и молчали. Но его взгляд говорил: я невиновен, если бы я только мог все тебе рассказать! И Таня так же, без слов, отвечала: знаю, теперь я это знаю. Почти наверняка.

Квартирка была нашпигована микрофонами и мини-видео-камерами.

Но он сказал ей. Он ей все сказал. Глазами.

И все-таки не хватало последнего, самого последнего подтверждения. Но скоро она его получит.

Павел спросил о детях:

— Как там мальчишки? Выросли, наверное?

— Да. Они очень по тебе скучают. Младший недавно болел ангиной, температура была под сорок. Я очень испугалась за него. Но все прошло.

— Это хорошо, что прошло. Я часто о них думаю: пацанам нельзя расти без отца. В доме должен быть мужчина.

— У нас теперь старший — и за брата, и за сына, и за отца. И других мужчин в доме не будет! Пока ты к нам не вернешься, — Танин голос звучал твердо и спокойно. А у Павла тем временем начало щипать глаза, но он строго-настрого запретил себе плакать. “Не хватало только расплакаться. Распустить нюни, как бабе. Бери пример с Тани — каким молодцом она держится”.

— Я бы очень хотел с ними увидеться. Если нам разрешат еще одно свидание — привезешь их?

— Конечно, привезу. А пока у меня для тебя кое-что есть, — и она протянула Павлу фотографию, ту, на которой они все вместе: Татьяна и два смеющихся мальчугана в ковбойских шляпах. У старшего на плече обезьянка. А младший с закрытыми глазами.

— Смешные! — сказал Павел.

— Смешные, — эхом отозвалась Таня, — посмотри там, на обратной стороне, дата, когда сделан снимок. Я уже сама позабыла точную дату.

Таня лукавила, Павел почувствовал это по ее интонации. Он перевернул фотокарточку и вслух, нарочито громко и отчетливо прочитал: “Лос-Анджелес, июнь 1996 года”.

— Не самая новая фотография, но мне она почему-то нравится больше других, — комментировала Таня, пока Павел пробегал глазами текст, который она, хитрюга, мелким почерком набросала ниже. Эта идея пришла ей в голову уже в машине. Хорошо, что шариковая ручка нашлась у водителя.

“Помнишь наш язык жестов? Если да, ответь на нашем языке. А потом скажи: ты виноват — да или нет?!”.

Павел отложил открытку и тут же тихонько прищелкнул пальцами правой руки. Да, он помнил, помнил смешной “птичий” язык, известный только им двоим и больше никому на этой планете.

Теперь Таня выжидающе смотрела на Павла. И он заглянул ей прямо в глаза и щелкнул пальцами левой руки. Левой! Он был не виноват! И как она могла сомневаться? Как могла хоть на минуту поверить всей этой подлой лжи?!

Невиновен!

Невиновен!

Невиновен!

Ох, и осел же ты, Пашка! Ох, и осел!

Она бросилась к нему, обняла и стала целовать: в лоб, в щеки, в виски, в губы. “Миленький, милый! Прости меня, прости меня, дуру набитую. За все прости. Я тебя так люблю, так люблю!”. И она хлопнула в ладоши. Сначала один раз. А потом еще два. Ведь он еще не забыл этот условный сигнал?

— Но… — произнес Павел и потер мочку уха. Для посторонних это выглядело так, как будто хотел что-то сказать и задумался, потерял нить. Но Таня поняла. Он намекал на то, что их видят, за ними наблюдают. Несколько похотливых ублюдков сидят сейчас в комнатке с мониторами, жуют гамбургеры и ждут, в нетерпении ждут, когда же им покажут порнофильм с суперзвездой Татьяной Розен в главной роли. Герои экрана обнимаются. Целуют друг друга. Близится, близится вожделенный момент! И слюнки стекают по измазанным кетчупом подбородкам.

“Темная ночь, только пули свистят по степи”, — пропела Татьяна. Павел щелкнул правой рукой и захлопал в ладоши. “Подождем ночи, до темноты?” — “Да”. И они рассмеялись. Рассмеялись тому, как ловко околпачили этих дурачков с видеокамерами и жучками, и тому, как просто у них получалось разговаривать без слов и договариваться о том, чего не должен знать никто из посторонних. Они смеялись, как дети, маленькие шалопаи, чью проказу не смогли раскрыть их строгие наставники. И Таня напела мотив другой старой песенки: “Даром преподаватели время со мной тратили”. И состроила при этом такую смешную рожицу, что оба снова расхохотались.

— Ненормальные какие-то, — с досадой сказал толстяк с поросячьими глазками по прозвищу Хряк, глядя, как на экране парочка весело хохочет, поет песенки и строит гримасы, причем аккурат в ту сторону, где спрятана одна из пяти установленных в квартире видеокамер. Когда Хряк говорил, от него несло жареным луком. Его напарник, парень со впалой грудью и чахоточным румянцем на щеках, невольно сморщил нос и отвернулся.

— Что ты хочешь — объект под особой охраной. Может, он душевнобольной или еще там чего. А эта суперстар — они в Голливуде все поголовно наркоманы, точно тебе говорю, — авторитетно заявил чахоточный, вперив взгляд в угол конуры. Там, рядом с переполненным мусорным ведром, валялась скомканная бумага с кровавыми пятнами кетчупа.

— А я-то надеялся на клубничку. А тут тухлятина какая-то, скучно смотреть, — сказал Хряк и смачно рыгнул, так что его компаньона аж передернуло.

Им не впервой было выполнять подобное задание: сидеть в маленькой душной комнатенке и следить за тем, чтобы видеокамеры и связанные с жучками магнитофоны бесперебойно фиксировали на пленку все, что происходит на объекте, в данном случае — в этой двухкомнатной квартирке. Их основной боевой задачей было — не заснуть на посту. Вводить этих балбесов в курс дела никто, разумеется, не стал. Впрочем, они и сами не проявляли ненужного интереса, действуя в своей работенке по принципу: меньше знаешь, лучше спишь.

От души нахохотавшись, Таня с Павлом вдруг одновременно почувствовали приступ волчьего аппетита и буквально набросились на приготовленные харчи.

— Надо же — “оливье”! Настоящий “оливье”, как в детстве! — удивленно воскликнула Татьяна.

— Специально для тебя приготовил, — Павел улыбался. Его старания не пропали даром.

— Ты?! — изумилась она.

— А то кто? Было два часа до твоего приезда, дай, думаю, порадую чем-нибудь свою Татьяну.

— Спасибо, спасибо, милый. Так вкусно!

— Только на самом деле этот салат называется “Столичный”. А “оливье” — это совсем другое блюдо. Его француз Оливье изобрел. И включает он в себя компонентов в двадцать раз больше, чем здесь.

— Да ну тебя! Всегда этот салат “оливье” назывался! — встала в позу Таня.

В конуре Хряк громко сглотнул.

— Долго еще будет продолжаться это издевательство? Ни стыда, ни совести у людей! Мало того, что они там всякие деликатесы хавают, так еще и обсуждают, как да что называется. Подумали бы о людях! Нам тут еще почти сутки на голодном пайке куковать! — он пошарил глазами вокруг, хотя и без того прекрасно знал: все гамбургеры, купленные по дороге в расчете на целый рабочий день, давно съедены. Съедены за один присест.

— Надо было больше покупать. Черт! Ведь думал же: что тебе четыре — на один зубок! И правильно думал! Они ведь небось потом еще и ужинать сядут, а я тут буду слюну глотать. Неблагодарная работа! В следующий раз потребую, чтобы обеспечили трехразовое питание, по всем правилам: первое, второе, третье, — Хряк схватил литровую пластиковую бутылку с колой и залпом проглотил почти половину содержимого.

— Да угомонись ты, — пропищал Чахоточный. — Сейчас что-нибудь проморгаем, и не видать тебе ни супа, ни десерта как своих ушей!

А Таня с Павлом все спорили. Еле сдерживали смех, но упорно продолжали стоять на своем. Никто не хотел быть побежденным.

— Нет, нет и нет! В конце концов, кто его готовил, ты или я? Так что не спорь, шеф-повар лучше знает: салат — “Сто-лич-ный”! — для пущей убедительности Паша постучал ложкой по столу.

— Ну ладно! К завтраку я сделаю такой же, и он будет называться “Оливье”! — Таня встала и уперла руки в боки.

— Какая ты у меня упрямая! И хитрая!

— Это я упрямая?! Ну нет, это ты уперся как ослик. Ослик-Пашка!

И она бросилась к нему и стала целовать, целовать… А он вдыхал волшебный аромат ее волос. И думал о том, что сейчас на всей земле едва ли сыщется кто-нибудь счастливее, чем он, Павел Розен.

Эту сцену Чахоточный наблюдал в гордом одиночестве. Не выдержав стонов Хряка, он сам дал ему совет обратиться к начальнику тюрьмы с просьбой похарчеваться. А он, так и быть, посидит немного и за себя, и за того парня. И в данный момент Хряк, еле переводя дух — он страдал одышкой, — мчался по бесконечному лабиринту коридоров. Путь к еде ему подсказывал инстинкт.

Татьяна с Павлом сидели на диване и разговаривали. И никак не могли наговориться. Она рассказывала про свою жизнь с того момента, как ему был вынесен страшный и несправедливый приговор. О том, как она чуть было не поставила на себе крест. Но Лизка, ее дорогая старшая сестричка, позвонила в Голливуд, на одну из крупнейших киностудий, и так вот запросто договорилась, чтобы Татьяна участвовала в кастинге. А потом сестра измывалась над ней, приводила в чувство с помощью холодного душа и заставила-таки Таню снова поверить в себя, в свои силы. И ее взяли на главную роль. А помог Леня Рафалович.

Единственное, о чем Татьяна умолчала, — ее скоротечный и скандальный роман с Гришей Орловским. Ей не хотелось об этом говорить, и она боялась, что Паша сейчас задаст ей вопрос, на который придется отвечать. А что тут ответишь? Что та боль, которую она носила в сердце, не могла найти иного выхода? Что он, Пашка, отчасти сам виноват в случившемся: зачем он ее обманул тогда, при их последнем свидании?

Но вопроса, которого она ожидала с таким ужасом, не последовало. Павел все понял, понял и простил. Посчитал, что это была ошибка, которую лучше всего попросту вычеркнуть из их жизни. Так же, как он вычеркнул Клэр. О которой Татьяна ничего не знала. И слава Богу! К чему ей знать про то, что им самим воспринимается теперь, как сон, наваждение, которое прошло и никогда больше не вернется. Как говорится: кто прошлое помянет, тому глаз вон!

— Так ты у меня теперь голливудская суперстар? — Павел шутливо поднес Танину ладонь к губам: — Мадам, мое почтение! Нижайше кланяюсь, великолепная Татьяна! Вы не будете против, если я посижу немного рядом с вашей особой на этом ничтожном диване?

— Балбес! — улыбнулась Таня. — Будешь паясничать, изгоню с дивана на кресло!

— О, это будет мой трон. Я стану королем, повелителем кресел, и мы будем почти на равных! — Паша предпринял попытку встать с дивана. Но Таня повисла на нем, обняв руками за шею.

— Не пущу! Не нужен мне кресло-король. Я люблю моего ослика-Пашку!

— Ладно, уговорила. Но только при одном условии: когда я вернусь домой, на каминной полке будет красоваться статуэтка “Оскар”.

Таня сразу стала серьезной.

— Откуда ты знаешь?!

— Что знаю?

— Что фильм, в котором я снималась, номинируют на “Оскар”. И меня, как актрису, тоже?

— В самом деле?! Вот это да! — изумился Павел.

— Так ты не знал?

— Нет, я просто так сказал, чтобы тебя подбодрить.

— Ну так ты попал в самую точку, — Таня очень удивилась такому совпадению.

— Так это же просто здорово!

— Я так волнуюсь, я боюсь. Ты даже себе представить не можешь, как я боюсь! — призналась она.

— Все у тебя получится. Ты самая лучшая, поверь моему слову.

Он сказал это так, что она вдруг сразу поверила: никому другому главную кинопремию года дать не могут. Только ей. Потому что она лучшая. Самая лучшая. “Я самая обаятельная и привлекательная!”, — прозвучала у нее в голове фраза из одноименного кинофильма.

— Паш, а теперь ты расскажи о себе. Я понимаю, тюрьма — это должно быть ужасно? И все-таки я хочу знать, как ты живешь?

Татьяна немного отстранилась и пристально смотрела на Павла.

— Все не совсем так, — произнес он и прикусил губу. И снова потер ухо.

“Что значит не так? И почему он показывает, что не может говорить. Разве это тайна, что он сидит в тюрьме? Может, ему просто не хочется рассказывать? Нет, он показал, что нас слышат. А что если… если над ним издеваются или проводят какие-нибудь эксперименты? Вон как он осунулся. Но неужели?!”

Паша заметил тревогу во взгляде любимой.

— Ты не думай, ничего страшного не происходит. Все не так плохо. Мне не хватает только одного — тебя!

За окном смеркалось. Они поужинали. Потом еще немного поговорили. Таня рассказывала о детях, а Паша слушал и улыбался, с нежностью и легкой грустью.

Чахоточный не на шутку перепугался, когда все шесть мониторов вдруг потемнели. Что за ерунда! Неужели камеры отрубились?! Да его за это живым в могилу закопают! Сровняют с землей! Ведь отвернулся всего на пару минут, чтобы достать бутерброд, который заботливая супружница ему с собой завернула. Надо было его съесть, покуда не вернулся Хряк. А то под вечно голодным взглядом этого жирдяя еда в глотке застрянет. Впрочем, если он, Чахоточный, все рассчитал правильно, эта туша еще не скоро сюда ввалится. Повезет, так и вообще не явится.

Но жена… Сколько раз он ей говорил, чтобы не заворачивала еду в салфетку: бумага прилипает к колбасе так, что хрен отдерешь. А жевать клетчато-бумажный сервелат — удовольствие ниже среднего. Вот и допрыгались теперь: пока счищал с бутерброда эти лохмотья, исчезло изображение на мониторах. Замешкался на пару минут — и нате вам!

“Что же делать? Бежать к начальнику тюрьмы? А кто будет здесь сидеть?! Пост покидать нельзя. Эх, не надо было Хряка так рано отсылать. Но находиться рядом с ним — это же хуже, чем в аду гореть”, — думал Чахоточный, хотя в аду он, разумеется, пока что не бывал.

В это время Хряк скрючившись сидел на унитазе. Цвет лица у него был зеленоватый. Хряка мутило, и мутило по-страшному.

“А может, они просто выключили свет? Но ведь мне сказали, что там у них есть невыключающиеся лампочки. Перегорели?”. Чахоточный напряг глаза и различил на одном из мониторов еле видимые очертания предметов в темноте. Потом стал так же вглядываться в соседний экран. И у него отлегло от сердца. Камеры, вроде бы, работали. А в том, что перегорели лампы, он не виноват. Он отвечает за исправность устройств слежения, а раз они в порядке — с него и взятки гладки. Всякие там светильники — не его компетенция. И не в свое дело он не полезет. Может, оно так и было задумано, откуда ему знать? Во всяком случае бросать пост и попусту тревожить начальство он не станет. А если не попусту? Нет, все равно не станет. Инициатива наказуема — это правило он за тридцать два года своей жизни усвоил четко. Не лезь не в свое дело, и все будет о’кей: моя хата с краю, ничего не знаю, — такова была его жизненная позиция.

Таня с Павлом наконец-то остались вдвоем. Те лампочки, что не пожелали выключаться, по одной в гостиной, спальне и на кухне, Паша просто-напросто вывернул, вооружившись для этой операции полотенцем, чтобы не обжечься. И они остались вдвоем. По-настоящему вдвоем, если не считать того, что их подслушивают. Но теперь, по крайней мере, не подглядывают. Павел обнял Таню, нежно поцеловал в мочку уха. А потом дважды хлопнул в ладоши. И Таня в ответ, сделала то же самое.

— Что там у них за хлопки? Ничего не понимаю! — недоумевал Чахоточный, тщетно вглядываясь в темноту экранов.

Теперь они лежали молча. Таня положила голову Павлу на грудь и слушала, как бьется его сердце. Сперва оно стучало быстро-быстро. Потом темп стал замедляться. Вспомнились слова из старого дорогого фильма: “Могу совсем остановить. Вот. Остановилось. Прикажете пустить? — Бог с вами, пустите!”. И Таня вдруг на секунду испугалась: а что, если и это сердце, стучащее у нее под ухом сейчас остановится? Как она будет жить дальше? Нет! Она не даст ему остановиться. Ни за что. “Бог с вами, пустите!”.

А Павел гладил ее спину. Потом приподнялся на локте и начал пальцем рисовать у нее на коже.

— Я! — догадалась Татьяна.

— Правильно! — Паша продолжал выводить буквы.

— Тебя!

— Молодчина!

— Люблю! Да! Я тебя люблю! — она хотела его поцеловать, но он отстранился.

— Подожди, еще не все.

— Хорошо, продолжай, — Татьяне понравилась эта игра. Но слово, которое на этот раз написал Паша было чересчур длинным.

— Не понимаю, давай еще раз.

Паша стал рисовать медленнее.

— Па…пара…парал. Все, дальше не могу!

— Ладно, давай по одной букве.

— П-а-р-а-л-л-е-л-е-п-и-п-е-д! Параллелепипед?!

— При чем здесь параллелепипед? Ерунду какую-то городят, а я — слушай всю эту дребедень! Вместо того чтобы спать рядом с женой в теплой мягкой постели, — Чахоточный зевнул, — да, незавидная у меня нынче работенка.

Тем временем Хряк стоял на коленях, обнимая руками унитаз. Его тошнило. Никогда в жизни его не тошнило так сильно.

— А теперь молчи! — шепнул Павел. И начал выводить букву за буквой. “М-е-н-я о-к-л-е-в-е-т-а-л-и. Я н-у-ж-е-н и-м к-а-к с-п-е-ц-и-а-л-и-с-т п-о и-м-п-а-к-т-и-т-а-м. Д-л-я п-р-о-в-е-д-е-н-и-я с-е-к-р-е-т-н-ы-х и-с-с-л-е-д-о-в-а-н-и-й”.

Таня чуть не вскрикнула. Павел вовремя успел зажать ей рот ладонью.

Они не разговаривали. Сидели молча и взявшись за руки. Как быстро пролетел вчерашний день, а потом ночь, в течение которой они не сомкнули глаз: боялись потерять даже малую толику отведенного им времени. Слова теперь были лишними. И в наступившем молчании им вдруг послышался шепот морских волн. Откуда он долетел: из вчерашних снов? Из далекого, неведомого будущего?

Ровно в 11.55 в дверь постучали. Паша собрался было пойти открыть, но вовремя сообразил: у него ведь нет ключа! И вообще, дверь заперта снаружи. А стук — предупреждение о том, что их время истекает. Пять минут! Осталось пять минут!

И они бросились друг к другу в объятия. И Таня разрыдалась. А Павел ее успокаивал.

— Ну все, детка, все. Не надо слез. Мы скоро снова увидимся. Раз нам теперь разрешают встречаться, мы обязательно увидимся. И мальчишек привезешь. Я по ним жутко скучаю. Не плачь, все самое страшное у нас позади.

Павел сам не очень-то верил собственным словам. Неизвестно, позволят ли им еще одно свидание? А если позволят, то когда? Вряд ли это произойдет скоро. И предательская слеза все-таки скатилась по его щеке. Он осторожно смахнул ее, так, чтобы Таня не заметила.

Чахоточный не ожидал от себя такого. Он смотрел на экран и рыдал, как ребенок на первом просмотре фильма “Белый Бим Черное Ухо”. Рыдал взахлеб и никак не мог с собой совладать.

— Нам пора, — тихо произнес Павел.

Они услышали, как в дверном замке поворачивается ключ. Вошел вчерашний надзиратель и с ним три амбала, те, что сопровождали Пашу по пути в “Каса де Койот”.

— Кхе-кхе, — тюремщик прочистил горло, потом потеребил левый ус. При виде обнимающейся парочки он почувствовал странную неловкость и сам не мог взять в толк почему.

— Павел Розен, вам пора.

— Наручники? — Павел привычным жестом оголил запястья. Таня смотрела с изумлением: ее милый, добрый, ни в чем не повинный Пашка так просто протягивает руки, чтобы их заковали в кандалы. Так, будто это нечто само собой разумеющееся.

— Ладно, обойдемся, — отмахнулся надзиратель, — от этих бравых молодцев все равно не сбежишь.

— Видишь, у меня тоже есть свои бодигарды, — пошутил Паша.

— Прощай. Нет, до свиданья. Только до свиданья! — Таня пыталась улыбаться. Но уголки губ предательски дрожали.

— До встречи! До скорой встречи! — Последний поцелуй. Наплевать, что все смотрят. Какая разница! На них и прежде смотрели, только, что называется, из кустов — через объективы видеокамер.

— Паша! — окликнула Татьяна, когда он был уже в дверях. И, когда любимый оглянулся, громко хлопнула в ладоши. И Павел, подмигнув правым глазом, сделал то же. Амбалы удивленно переглянулись. А надзиратель понимающе и лукаво улыбнулся в усы, словно вспомнил что-то из своей далекой юности.

Татьяна буквально упала в кресло. Упала и разрыдалась. Надзиратель тюрьмы с несколькими подчиненными ждали на лестничной площадке. Никто из них не осмеливался войти в квартиру и потревожить Татьяну Розен, звезду, самую перфектную женщину Голливуда.

А перфектная женщина размазывала по лицу черные от туши слезы. Потом прошла в ванную и минут двадцать приводила себя в порядок.

Начальнику тюрьмы принесли стульчик, чтобы удобнее было ждать.

Наконец она вышла. Суперстар, суперженщина. Никто бы и не подумал, что она недавно плакала: на лице сияет улыбка. И как она красива, как обворожительна.

— Простите, но я вчера забыл взять у вас автограф для дочки моего друга. Она ваша страстная поклонница. Так что не откажите в любезности, — и начальник тюрьмы протянул ей блокнот и ручку.

“Кадиллак” Татьяны Розен отъехал от “Каса де Койот” в 12.45.

Следом за ним из ворот выехала старенькая “ауди”. За рулем сидел парень со впалой грудью и чахоточным румянцем на щеках. Он был очень доволен собой и ехал, мурлыча под нос незамысловатый мотивчик:

“Money, money, money!

Money, money!”.

Только что он получил деньги — за себя, и за того парня. Все правильно: работал за двоих и заработал за двоих.

К счастью, видеокамеры оказались в полном порядке. Утром появилось изображение. Сначала не яркое, когда первые солнечные лучи стали пробиваться сквозь задернутые гардины. Потом оно делалось все отчетливее и отчетливее. Все ночные тревоги растаяли вместе с приходом нового ясного дня.

Хряк не вернулся. Расчеты оказались верными. Впрочем, это была даже не его идея, а жены. Она у него фармацевт. Сара-то и придумала подсыпать Хряку в колу лошадиную дозу адского коктейля из сильнейшего слабительного и препаратов, провоцирующих рвоту.

“Умница моя Сарочка! На выдумки хитра, — рассуждал Чахоточный. — Благодаря ей я в кой-то веки поработал спокойно, без этого воняющего луком обжоры с его вечной отрыжкой. Еще и денег срубил вдвое больше. Надо только ей еще раз сказать, чтобы не заворачивала бутерброды в салфетку!”.

“Money, money, money!

Money, money!”.

В это время Хряк сидел на полу, прислонившись спиной к кафельной стене. Силы покинули его. Он несколько раз пытался подняться, но в глазах тут же темнело, голова начинала кружиться. И главное, ослабевшие ноги отказывались держать тучное тело.

— Кто-нибудь! — причитал он тихим жалобным голосом. — Кто-нибудь, помогите!

Но никто не слышал этих стонов.

Потому что, блуждая по коридорам, Хряк зашел в самый безлюдный, заброшенный уголок здания. И в этот момент у него схватило живот. Ему так приспичило, что он еле-еле дотерпел до ближайшего туалета, благо таковой отыскался неподалеку. Это было накануне, во втором часу дня. С тех пор уже почти сутки Хряк не покидал пресловутый сортир.

Осознав, что звать на помощь бесполезно, он начал молиться.

— Господи, помоги мне выбраться отсюда. Господи, я буду хорошим. Я больше никогда не стану врать. Никогда не стану жрать! Честное слово — не больше одного гамбургера за раз! Только помоги мне, Боже!

Он опять почувствовал схватки в нижней части живота. Откуда? Ведь там, в его измученных кишках, уже должно быть идеально пусто. Хряк на четвереньках пополз к унитазу.

Ровно в час дня через КПП Исправительного учреждения Министерства юстиции штата Техас в Форт-Джэксон проследовала еще одна машина: водитель и четыре пассажира.

— Документы в порядке, можно выпускать! — крикнул Своим коллегам на посту чернокожий страж порядка с ослепительно белыми зубами.

Пассажирами автомобиля были три шкафообразных детины и мужчина лет сорока, с печальной улыбкой на слегка небритом лице.

Иван Ларин

Санкт-Петербург

1997

Алиска была его музой.

Она не только волновала его мужское самоощущение, уже довольно пошатнувшееся за двадцать лет системного пьянства, но и вдохновляла… Инспирировала, как он ей говорил, ласково называя Алиску “своей маленькой Ю-Эф-Оу”…

— Like UFO You came to me, — цитировал Ваня из любимого альбома Джона Леннона “Mind Games”… — Из ничего ты явилась ко мне, явилась, как НЛО, как Unidentified Flying Object, милая Алиска, любимая моя, дающая радость жизни, инспирирующая радость творчества…

Алиска только хмыкала, но целовать и обнимать себя все же позволяла.

К Ванькиному творчеству она относилась утилитарно. Как к некоему чудачеству, на котором в настоящий момент можно заработать.

Тем более, что Лева Брюшной выжимал из издательства максимальные проценты авторского “рояля”, и Ваньке за его сериалы “Золото наших цепей” и “Цена вопроса” платили очень даже неплохо, не только по питерским меркам, но и по московским.

А пока деньги были — жить с Ванькой было можно. Можно было даже и побыть его Ю-Эф-Оу и “мисс Инспирацией”, как он ее называл.

Правда, когда Ванька показал ей фотографию Йоко Оно, сказав, что для него она, Алиска, как Йоко для Джона, Алиска обиделась.

Ни фига себе! Она для него, как та узкоглазая старая кляча с отвислыми титьками?

Алиска взбрыкнула и две ночи не подпускала Ваньку к себе. Покуда тот не исправился и не подлизался, написав ей этакий полусонет типа того, что кавалергардские корнеты в прошлом веке писали в альбомы жеманным красавицам.

Но Алиске недостало образования оценить, что сонет получился недоделанным. Стихи ей польстили, и она несколько раз потом зачитывала их по телефону своим подружкам, только слегка сбиваясь в английском четверостишье…

How dare I

Of simple words on duty

Try glorify

Your lovely name and beauty.

Еще не соткана та ткань стихов,

Достойных стройной стати

И дивных блеска глаз — сонету десять слов

На то едва ли хватит

Сказать,

Как неба синь

Легла ничком так близко

В глазах

И имени твоем,

Алиска.

Алиска была его музой.

Он даже ввел в свой новый роман в качестве архиположительного персонажа девушку по имени Алла. Она была наделена всеми мыслимыми и немыслимыми женскими достоинствами от длинных ног и высокой груди до исключительно глубокого интеллекта, широкого кругозора и необычайной культуры с бойким остроумием.

Алла по сюжету романа была частным детективом и специализировалась на выслеживании неверных жен, выполняя заказы богатеньких и рогатеньких мужичков..

Описывая Аллу-воительницу, колотя пальцами по клавиатуре компьютера, Ванька высовывал язык и ронял на клавиатуру липкую слюнку, так нравилась ему его идеальная Алла — Алиска.

А потом, вечерами, он зачитывал своей музе те места, где было как бы “про нее”… Алиска хмыкала. Но тем не менее была польщена. Ей это нравилось.

Но вчера вечером, на нее что-то нашло. Алиска была не в себе.

— Иван! — крикнула она с порога, с грохотом снимая в прихожей зимние сапоги. — Иван, хватит дурака валять, надо делом, наконец, заниматься…

Иван в это время сидел за клавиатурой и близоруко пялился в монитор новенького ноутбука, перечитывая написанное за день…

— Почему это я дурака валяю? — обиделся он. — Я все же не в “квэйка” тут играл весь день, а роман писал…

— А потому, Ванька, что вся эта издательская дребедень гроша ломаного не стоит, — кричала из прихожей Алиса, — потому что надо играть по-крупному, не за несчастные три или пять тысяч у.е. в месяц, а по полной программе сразу за миллион!

Иван откинулся от клавиатуры…

— Ты в своем уме, Алиска? Ты че говоришь? Я в Питере единственный автор, кто по максимуму гонорары с тиража имеет!

Алиса вошла в комнату и, не надев тапок, стояла на полу ладненькими своими длинными ножками в одних колготках…

— Ваня, ты что, не слыхал про премию Гейла Блитса? — спросила она.

Нет, Ванька ничего про премию не слыхал, да и кто такой Блитс, припомнил не сразу.

— Дремучий ты человек, Ларин! Ваяешь про своих бандюков, а вот канадец Габриэль Дикунли полтора миллиона зелени отхватил за трибьют Тупаку Шакуру…

— За кого? — вновь не понял Иван.

— Ладно, проехали… — Алиска вздохнула и с выражением крайней серьезности продолжила: — Это даже неплохо, что мы в этом году не номинировались, говорят, на будущий год будет уже не полтора миллиона, а целых пять… Пять миллионов!.. Ваня, нам надо получить премию Гейла Блитса по литературе… Ты должен прославить и себя, и меня, себя как писателя, а меня — увековечив мое имя в стихах…

И с этими словами Алиса села к нему на колени…

Весть о том, что владелец Силиконовой долины намерен учредить новую, альтернативную Нобелевской систему премий, присуждаемых за достижения в науке и искусстве, месяц как обсуждалась всеми средствами массовой информации.

Старая добрая Нобелевка навсегда останется ассоциативной вехой и символом того лучшего, что дал двадцатый век. Но в новом веке и в новом тысячелетии людям нужны новые мерки успеха. Такие новые, чтобы они были соизмеримо когерентны с новыми компьютерными технологиями.

И на первое присуждение премий по литературе и искусству комитет Гейла Блитса якобы учредил такие правила выдвижения соискателей, чтобы их творчество было непременно представлено в Интернете.

Новый век, новое тысячелетие…

И компьютер сам, по своим меркам выбирает лауреата…

— Ванька, тебе необходимо создать свой литературно-поэтический сайт в Интернете, — говорила Алиска, гладя своего любимого романиста по редкой и сильно поседевшей шевелюре.

— Хорошо, — отвечал Иван, — я все исполню, милая.

— Но это еще не все, — продолжала Алиса, — надо нагнать популярность, или, как выражаются, “хост”, то есть индекс посещаемости твоего сайта, нагнать его таким образом, чтобы он везде цитировался сносками, по всему Интернету, и я знаю, как это устроить…

Она сидела на нем верхом в позе госпожи, и он покорно внимал ее безумным речам.

— Ты возьмешь и прочитаешь самые популярные теперь романы самых популярных авторов, — говорила Алиса, — и ты напишешь на них дико скандальные разгромные рецензии, мой милый…

— А зачем? — недоуменно спросил Иван.

— Дурачок, — с загадочной улыбкой отвечала Алиса, — чтобы стать скандально знаменитым, и уже потом, когда ты станешь скандально знаменит, мы раскрутим сборник стихов обо мне…

Иван все еще недоумевал…

— Это известный прием, — продолжала его госпожа, — способ раскрутки, когда быстрые слава и известность достигаются за счет эксплуатации уже известных имен.

И тогда до Ивана дошло…

Дойти-то дошло, а вот в дело никак не претворялось. Выходило как-то вяло, беззубо, а главное — неискренне. Что поделать, не был Ванечка рожден Зоилом, не та психофизика. Беззлобен, бесхребетен, бесконфликтен, даже в ЖЭКе поскандалить — и то кишка тонка… К тому же врожденное чувство справедливости останавливало руку.

— Что ты тормозишь? Что ты тормозишь?! — выговаривала ему Алиска. — Вставить не за что? Можно подумать, они все там гении, Гете с крылышками!

— Ну, не Гете, конечно, даже не Шиллеры, только сам я кто? Бандитский Гомер?

— Не Гомер ты, а интеллигент вшивый! Чистоплюй!

— Да не в чистоплюйстве дело! Мне это просто поперек натуры. Все равно как если кролика заставлять мясо есть… Даже раньше, когда по жизни полный облом получался, во всем только себя винил… ну там иногда погоду, правительство. А теперь — теперь я вообще всех люблю и, как “Митьки”, никого не хочу победить…

— Не хочешь? Тогда победят тебя. Ты продолжай любить всех, а пять лимонов пусть достаются другим… Лови, кролик!

Алиса с усмешкой швырнула ему скользкий глянцевый журнал.

— “Эго”, — громко прочитал Иван, — “журнал для тех, кто хочет жить красиво”… И что?

— Поучись, засранец, как это делается.

Иван пролистал многоцветные страницы, добрался до раздела, озаглавленного “Культур-Мультур”, и углубился в критическое обозрение. Начиналось оно так:

“Известный культуртрегер середины XX века по фамилии Розенберг говорил, что когда он слышал слово «культура», он хватался за пистолет.

У нас — критиков пистолетов нет… И при словосочетании «женская проза» нам хвататься не за что, разве что за собственные гениталии. Но и рады бы, может быть, схватиться, да как-то не возбуждает она, проза женская…

Абстрагироваться от факта существования женской литературы было бы так же нелепо, как не брать во внимание наличия в воде и атмосфере болезнетворных бактерий. Ну да, существует в природе гангрена, сифилис и еще ряд пренеприятных явлений, так есть и феномен женской прозы — никуда от этого не денешься. Другой вопрос — как с нею сосуществовать? Принимать ее за литературу как таковую — или нет. Вопрос этот, кстати, и не нов — сколько в свое время шуму наделала одна только мадам Жорж Занд! Но тогда величина нравственного вреда, наносимого социальному сознанию, измерялась только защитой женщинами прав носить штаны и курить в общественных местах. Теперь же вопросы, предлагаемые так называемой женской прозой, выходят за рамки формального равноправия, а идут дальше — пропагандируют откровенную распущенность. Женщинам, научившимся шустро нажимать пальчиками на кнопки клавиатуры, уже нет необходимости биться за равные с мужчиной права. Курить, пить водку, носить штаны, ругаться нецензурной бранью они свободно могут, равно как и голосовать на выборах и размещать свои тексты в библиотеке Мошкова. Поэтому какая нужда защищать не нуждающееся в защите?

Попытки женской прозы утвердиться наравне с традиционной мужской в идейной содержательности своей носят характер привнесения в общественное сознание этакого esperation de maladie.

Я уже как-то писал о женщинах в СИ. И вот вновь прихожу к выводу, что любое присутствие женщины в библиотеке Мошкова дарит пример той или иной социальной аномалии. Это либо амнезия и недостаточность, как в случае с Асей Анистратенко, литературные потуги которой напоминают открывание и закрывание рыбой рта… Рот открывается и закрывается… Глаза выпученно глядят, а ничего не слышно. Нет мыслей.

А вот в случае с разрекламированной некими иногородними поклонниками творчества Елены Стяжкиной, ее повести “Паровозик из Ромашково” — болезнь иная. Слова из-под пера у этой дамы выходят достаточно слышные. И (вот уж прям по заявке еще одной знаменитой на СИ фемины — некоей Джэн) кстати посмотреть на эти слова с позиции опубликованного недавно малого манифеста.

Друганы мадам Стяжкиной в своей рецензии писали о некоем небывалом блеске стиля…

И что мы находим? Претензию на что-то среднее между аббатом де Прево, ранним Львом Толстым и Айрис Мердок — от всего понемножку — этакая messalenia из потока сознания и дневниковых отрывков. Нового здесь ничего нет — открытия в форме изложения мадам Стяжкина никакого не сделала. Парадоксальное кольцо вроде “завтра было вчера” можно прочитать и у Франсуазы Саган. А вот что до нравственных подвигов, то извините — ценность изысканий госпожи Стяжкиной в представлении образа героини нашего времени сравнима разве что с ценностью проникновения бледной спирохеты в здоровый общественный организм. Вообще, общественная ценность вызывания. сочувствия к откровенной нравственной распущенности, преподносимой под соусом ПОПЫТКИ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ БАРЫШНИ ЖИТЬ ПО МЕРКАМ СТОЛИЦЫ, выглядит так же гадко и беспомощно, как и попытка легитимизировать в общественном сознании образ вора или наркомана, что с успехом и делается в нынешней поп-литературе. Вообще, подобные madame Стяжкиной и mademoiselle Джэн провинциалки за то и любят столицы, что там, мол, настоящая жизнь — там можно курить на улице и не быть одернутой за это отсталой дремучей бабулей. Свобода в их понимании — этакая правильная столичная житуха, полная освобожденное™ от рутинной морали и природой заложенной ответственности женщины… В понимании Стяжкиной и Джэн мораль — понятие о необходимой компоненте женской сдержанности — так же мешают жить, как длинная юбка при входе и выходе из общественного транспорта. Этим духом и наполнено сочинение госпожи Стяжкиной.

Имеет ли такая литература право быть?

Вопрос столь же забавный, как и претензия уже помянутого мною возбудителя срамной болезни быть представленным в благородном зверинце наряду с жирафой и слоном на том лишь основании, что спирохета — тоже представитель живой материи.

Должна ли литература быть нравственной?

Обсуждать этот вопрос с дамами, желающими переехать в Питер ради того, что там на улице можно курить, а на заседание кафедры ходить в штанах, полагаю лишенным смысла…

Правда, зависть провинциальных барышень к столичным штучкам очень быстро перерастает в зависть к отъехавшим на ПМЖ. В этом — вершина НОВОЙ ЖЕНСКОЙ СТОЛИЧНОЙ МОРАЛИ. Советую всем мадамам и мамзелям, грешащим пером и клавиатурой, — почитать пьесу «Собака» — там мораль новой героини нашего времени так и определена: самозабвенно выполнять оральный секс за парижскую прописку…”

Покончив с неведомой Ивану Стяжкиной, рецензент в той же непринужденной венерологической манере прошелся по творчеству Укусицкой, Дрынцовой и полковника Алексеевой, а на прощание отмел от себя возможные обвинения в сексизме, пообещав в следующем своем литературном обозрении (“оборзении” — поправил про себя Иван) разобраться с мужской частью списка лидеров отечественной словесности. В список входили звезда мейнстрима Георгий Сенсеев с историческим детективом “Асфодель”, авангардный кумир Петр Левин с романом “Котовский и Вакуум”, молодежно-альтернативный Федя Фак-off с текстом “Гаспачо не херачит” и злободневно-оппозиционный Александр Невжилов с документальным боевиком “Вынос Меченого, или Беловежские Трупоеды”. Себя Иван в этом списке не нашел — и вздохнул с облегчением.

А вот подпись под статьей заставила Ивана вздрогнуть.

— Ни фига себе! Хотя… Он и тогда не упускал свой шанс опустить ближнего…

— Ты о ком? — поинтересовалась Алиска.

— Об авторе этого опуса. Алиска аж подскочила.

— Так ты знаком с Модестом Ломовым? Что ж ты молчал?! Надо немедленно организовать встречу!

Как Иван ни отнекивался, но пришлось уступить любимой даме…

Модеста Карловича Ломова он узнал сразу, хотя со времен буйной Ванькиной студенческой молодости боготворимый многими загадочный и скандальный препод сильно изменился. Погрузнел, обрюзг. Но никуда не делись ни малый, почти детский росточек, ни сутулость, переходящая в горбатость, ни знаменитая всклокоченная борода.

Ивану сразу вспомнилась душная аудитория, до отказа забитая публикой, в значительной своей части пришлой, внешним видом своим вызывающей ассоциации скорее с “Сайгоном”, нежели с родным филфаком. В спертом воздухе витал дух портвейна и нонконформизма, да и название факультативного спецкурса, заявленного молодым доцентом Ломовым, заключало в себе некий завлекательно-диссидентский намек. Непонятно, зато как смело! Оппозитивная семасиология…

Лектор тогда позволил себе опоздать минут на десять, но народ терпеливо ждал — и встретил припозднившегося кумира громом аплодисментов. На бегу выпрастываясь из длинного, не по размеру, пальто, светило просеменил к кафедре и вместо того, чтобы чинно встать за нее, уселся прямо на стол и, болтая коротенькими кривыми ножками в четырехрублевых кедах, простужено выкрикнул:

— Здрасьте, здрасьте!.. Ну что, дебилы, попробуем вас вылечить. Правило первое: забыть все, что понапихали в ваши тупые бошки всякие академические козлы. Правило второе: лекции для неспособных понять с первого раза и вообще тупых читают в других аудиториях, я же не имею привычки повторять…

“А теперь, видно, приобрел такую привычку…” — подумал Иван, издалека, от самого входа в ресторанный зал, заметив красный, цветущий нос Модеста Карловича.

Тот тоже заметил приближающуюся к нему пару, но подняться не соизволил, а только, щелкнув пальцами, бросил официантке:

— Еще два прибора… Ну, с чем пожаловали? Или для начала по соточке?

— Мы за рулем, — быстро сказала Алиса, а Иван многозначительно кивнул.

— Оба? — с сомнением проговорил Ломов. — Что ж, хозяин — барин… А я, с вашего позволения… Голубушка, еще графинчик!

— Нам свежевыжатый сок. Две “Лангустики”, два шашлыка, — деловито распорядилась Алиса.

Себе Модест Карлович велел подать черной икры, стерлядь и двести французского коньяку поверх водки. По выражению лица великого критика Иван понял, что тот даже не допускает мысли о “голландском расчете” — за все должна уплатить приглашающая сторона… Кстати, тогда, в далеком семьдесят четвертом, после столь своеобычного вступительного слова молодой Ломов понес такую премудрую околесицу, что Ивану сделалось будто с лютого похмелья, и больше он на оппозитивную семасиологию не ходил. Да и сам ломовский спецкурс вскоре прикрыли — после того, как “академические козлы” во главе с академиками Левачевым и Стукалиным опубликовали в “Литературке” открытое письмо в ЦК с требованием оградить советскую лингвистику от происков вандалов. Говорят, опальный Ломов нашел приют в университете города Тарту, откуда его вместе с другими “оккупантами” уволили в девяносто первом. Тогда Модест Карлович нашел себя в литературной критике…

— Вы чьи вообще? — допытывался между тем Ломов у Алиски — Издательские? Если от Хромченко, я с ним не работаю… Или журнальские?

— Литературный интернет-сайт писателя Ивана Ларина, — с важным видом напомнила Алиска.

— Иван Ларин — это я, — тихо уточнил Иван.

— Даже так? — Ломов лихо опорожнил стопку, не спеша закусил икрой. — И это замечательно…

— Правда? — обрадовался Иван. — Вам нравятся мои книги?

— Замечательно, молодой человек, то, что коньячок здесь не паленый и икра не лежалая. А нравятся мне чьи-то книги или нет — это, знаете ли, не вопрос… — Критик усмехнулся, показав желтые кривые зубы, и сделался совсем похож на пушкинского “злобного карлу”. — Хотите панегирик — сляпаем панегирик, желаете разнос — разнесем по косточкам. Главное, чтобы спрос был… платежеспособен.

— Хотим разнос! — тут же заявила Алиска.

— Современный подход! — похвалил Модест Карлович. — Нынешняя публика похвалам все равно не верит, считает проплаченной рекламой. А разгром, скандал — это гарантия всеобщего внимания. Да мне и самому, честно говоря, приятней… Про бандитов, значит, пишете? Впрочем, нынче все… про бандитов… Название этакое какое-нибудь… “Апофеоз жлоба”… — Ломов поднял рюмку, задумчиво посмотрел на свет. — “Час быка”… Нет, это уже у кого-то было… Значит, определяем семь критериев низкопробности и выводим уникальность ваших сочинений из того факта, что они удовлетворяют всем семи…

— Не напрягайте напрасно извилины, — с неожиданной резкостью оборвала Алиска. — Вы не про Ларина писать будете?

— А про кого? Про конкурентов? Черный пиар, так сказать?..

— Про самых знаменитых. Вроде того, что вы в “Эго” пишете. Только похлеще, позабористей. Сможете?

— А то! — Ломов самодовольно погладил бороду. — Случалось, и до драк доходило!.. Не сомневайтесь, скандал я вам гарантирую, не было случая, чтобы мое участие не нагнало популярности новому изданию… Теперь, может быть, обсудим гонорарчик…

— Платим мы хорошо, — оловянным голосом крутого босса проговорила Алиска. — Но при одном условии — вы уступаете нам не только имущественные, но и неимущественные права.

— То есть, вы хотите сказать?..

— Все ваши статьи будут подписаны именем Ивана Ларина.

Иван вжал голову в плечи и зажмурился. Вспомнилась реклама одного давно прогоревшего банка: “Случилось страшное…”

— Алиса, может быть, не надо? — жалко пролепетал он.

Подруга обдала его огненным взглядом зеленых очей.

— Как скажете. Только это вам обойдется… — спокойно сказал Модест Карлович. — Скажем, три тысячи долларов?

— Ой! — пискнул Иван. Отчего-то вспомнились годы литературной кабалы у незабвенного Федора Михайловича Золотарева. Конечно, время было другое, но все-таки три тысячи… Или соглашаться?

— Вы себя-то слышите, Модест Карлович? — ехидно осведомилась Алиска. — “Эго” платит вам пятьдесят долларов за разворот, “Ведомости” и того меньше. А мы предлагаем вам сто долларов за страницу одиннадцатым кеглем.

— Сто двадцать. Двенадцатым, — поправил Ломов. — Цикл не меньше пяти статей. И деньги вперед.

— Половину, — сказала Алиска.

На том и порешили. Алиска тут же отсчитала Ломову три зеленых сотни, не преминув взять расписку.

— И все-таки, Модест Карлович, — набрался смелости Иван, — что же такое оппозитивная семасиология?

Жилистая рука с зелеными бумажками на мгновение замерла в воздухе.

— Филфак? — прищурился Ломов. — М-да… Откровенно говоря, запамятовал… Много воды утекло.

И водки немало — они вдвоем еле-еле вывели под руки из зала и запихнули в такси вконец расслабившегося мэтра, потом еще гуляли по набережной, пили кофе в круглосуточном кафе у причала.

— Ну вот, — тоном старшего брата сказала Алиска. — А ты боялась, глупенькая…

Первую статейку мастера они получили уже через три дня:

“РОМАН ТАТЬЯНЫ ГРАФОВОЙ «БРЫСЬ»

КАК ОТРАЖЕНИЕ ФОБИЙ СТОЛИЧНОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ”

Если писатели конца XIX века и вышли из гоголевской «Шинели», то нынешние, в основном, из «Гадких лебедей» братьев Стругацких.

Читая «Брысь» Татьяны Львовны Графовой, все время думалось: вот только стоит там в деталях антуража поменять «склизь» на «бродило», «брысь» на «мокрецов», а «андрон-лукичск» на «болото»… то получится та же самая «Улитка на склоне». Или, скажем, «Пикник на обочине».

С той лишь разницей, что первоисточник был как-то повкуснее написан. И что до невкусного стиля «Брыси», то, жуя и пережевывая это чтиво, начинаешь понимать, почему женщины вяжут на спицах, а мужчины — нет.

И почему мужчины не покупают макраме…

Когда в университете мы изучали прикладную психологию, преподаватель объяснял, что женщины более предрасположены к механически однообразной и рутинной работе.

И вот, оценивая теперь всю трудоемкость создания текста «Брыси», удивляешься усидчивости автора — целых четыре года без устали вязать крючком в псевдостарорусском стиле сказки-лубка и при этом придерживаться жанра социальной фантастики… И все эти временные жертвы принести ради того, чтобы поведать миру всего лишь о своем страхе — потерять тот рай, имя которому Москва конца двадцатого века?

В книгах рекордов Гиннеса зафиксировано много чудаков и чудачек, которые годами отращивали ноготь или складывали из спичек модель Нотр-Дам де Пари. Но ведь натуральный собор, что на острове Ситэ, все равно лучше! Так и стоило ли четыре года вязать в стиле les contes populaires de Russie, чтобы создать эклектическое полотно из данелиевской «Кин-дза-дзы», «Улитки» и «Понедельника, который начинается в субботу»? Тем более… тем более, что по сухому остатку, если пренебречь (не литературы ради, а социального значения для), пренебречь иными художественными ценностями, «Улитка» и «Понедельник» имеют более крепкий идейный базис. Вспомнить даже и ту компоненту восторга от аллюзий, возникавших в юных студенческих душах, когда «Гадкие лебеди» и вторая, якобы «запрещенная» часть «Улитки» ходили по рукам в третьих и четвертых копиях машинописи — ни ксерокса, ни Интернета тогда не было… Зато был КГБ! И как читали и про это «бродило», и про «мокрецов», и как, посмеиваясь, повторяли вслед за главным героем его приговорку-прибауточку — «шерсть на носу»…

А «Брысь»? Если ее выпарить, что в ней останется в сухом социально-критическом остатке? Кроме сожаленья о потерянном рае той Москвы конца века?

О социальной критике хочется говорить потому, что «Брысь» явно и неприкрыто заявлена как памфлет в пока еще модной форме этакой, как ее еще теперь называют, — «антиутопии». Собственно, откуда мода такая пошла? От мрачного журналиста Би-би-си Джорджа Орвелла с его подавляюще-страшным «1984»? Или от совсем невеселого Брэдбери с его «451 градусом»? Или от веселого человека Владимира Войновича с его действительно блестящей «Москвой 2042»? Или от совсем не страшного (и при этом не смешного), но матерого — оттого, что «свой — тусовочный» — Кабакова с его «невозвращенцами»?

Но так или иначе, читая «Брысь», — можно говорить и о традициях, и о тенденциях.

Каковы же традиции?

А в лучших традициях интеллигенции было всегда… бояться. Бояться всего, кроме убитых уже (или самоликвидировавшихся) тигров и драконов. Так вот, нынешние тусовщики столичных литсалонов уже НЕ боятся памятника Дзержинскому на Лубянской площади. И НЕ боятся КГБ, что их поймают и потащат за чтение и обсуждение второй части «Улитки»…

Но все они БОЯТСЯ будущего.

Все им там чудится либо comeback союза коммунистов под православными знаменами и с председателем нового ГБ во главе этого альянса, когда снова все запретят… («и бани все закроют повсеместно», как пел Высоцкий), то снится им постатомное запустение, то привидится им нашествие роботов или клонов-зомби… а то и все вместе взятое, типа коктейля «рыбка», когда после ухода гостей изо всех бутылок все сливается в один сосуд и туда запускается шпротина или килька пряного посола…

Слила ли все свои и чужие страхи в единый сосуд Татьяна Львовна?

Далеко не все, но все же слила.

Налив в тазик от «Кин-дза-дзы» и от Стругацких, от себя лично Татьяна Графова добавила главного своего и типичного для всей столичной тусовки, страха — НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ И НЕ ПИСАТЬ ОТКРЫТО И ПРЯМО.

Ну, писал притчами Евгений Шварц… Но время-то было какое? И вправду могли на цугундер потащить! А эти-то, нынешние? Чего ради наклон пера меняют да левой рукой пишут? Чтобы снова ГБ «не засекло»? Почему пишут сказочки да притчи?

Потому что страшно им. Потому что настоящий страх не в том, что они всерьез верят, будто их внукам придется вместо пива «Хайнекен» склизь болотную хлебать, а в том, что… ах, как бы чего не вышло… Напишу-ка я СМЕЛУЮ, и даже ОТЧАЯННО СМЕЛУЮ сказочку. На всякий случай.

А и публика, которая за 70 лет перманентной боязни просто и элементарно привыкла к такой форме общения, по-прежнему БЛАГОДАРНО ПРИНИМАЕТ ВСЕ ЭТИ УСЛОВИЯ общения «писатель — читатель». И вот еще что удобно! За туманами аллюзий — легко прятать пустоту… отсутствие настоящих мыслей. А публика?

Как в гениальной вещи А.Зиновьева «Зияющие высоты» (вот кому смелости не занимать) описано: жители Ибанска ибанцы ходили в Театр на Ибанке, где смотрели совершенно невинные пиески, но ловили там «между строк» неуловимые иероглифы неких несуществующих смелых мыслей и умилялись собственной догадливости, пужливо гордились своей и авторской смелостью.

Вот и теперь официозная писательская тусовка столицы пытается предложить читателю прежние правила — поиграть в отгадайку: «Я ничего туда не положу, а ты радуйся своим смелым домыслам, зато ни тебя, ни меня не потащат…»

Но надо ли нам это теперь?

Думаю, что не надо. Время теперь другое. Время не притч, а открытого текста”.

<Прим. ред.: везде критические статьи А Лебедева>

— М-да… — сказал Иван, ознакомившись с творением Ломова. — Я, конечно, и сам не большой поклонник “Брыси”, но все-таки… Хорошо еще, тут нет про спирохет, климакс и эякуляцию.

— Что нет про климакс и эякуляцию — как раз плохо, — сказала Алиска, откладывая недоеденный бутерброд. — Дай-ка сюда этот текст…

Минут пятнадцать она сосредоточенно колотила по клавиатуре компьютера, хмурилась, кусала губу. Иван подошел сзади, попробовал приласкаться.

— Ну так и есть! — с неожиданной злобой произнесла Алиска. — Сволочь! Какая же сволочь!

— За что?! — обиженно пролепетал Иван.

— За что? А вот гляди-ка сюда!

На экране монитора светился текст ломовской статьи про “Брысь” в окружении каких-то черных всадников на голубом фоне.

— Сайт фан-клуба Петра Левина, — сказала Алиска. — И точно такой же текст выложен на страничке “Московского литератора” за подписью какого-то Худайбердыева… Слушай, по-моему, этот Ломов просто развел нас, как лохов!.. Ты как хочешь, а я звоню Леве!

Алиска схватилась за телефон.

— Да ладно, — примирительно сказал Иван, чувствуя облегчение и от того, что любимая назвала сволочью не его, и что, похоже, с литературной критикой на этот раз покончено. — Ну его в задницу! Да и нечего с такой мелкой предъявой к Леве соваться. За триста баксов тебя разве что пошлют куда подальше.

— А он еще на сто пятьдесят икры нажрал с коньяком! — не унималась Алиска. — И потом, пусть за кидалово ответит!

— Да чем ответит-то? — убеждал Иван. — Ты его костюмчик видела? Секонд-хэнд от Раскладушкина! Коронки железные! Нет уж, пусть с ним такие же, как он, нищие разбираются, а мы ему по-другому отомстим, по-писательски. Будет он у нас в самых мелких шестерках у самого гнусного политикана бегать, гнилым компроматом приторговывать, а потом его в “Кресты” посадят и там опетушат… — У Ивана даже глаза загорелись, творческая мысль включилась на всю катушку. Он отодвинул Алису, уселся за комп и, открыв новый файл, начал быстро печатать, приговаривая: — Значит, Ломов будет у нас “Долболомов”…

Алиска вздохнула, покрутила пальчиком у виска и тихо вышла…

Алиска не очень-то задумывалась над тем, отчего она живет с Иваном…

Почти вдвое ее старше. Мог бы папой ей быть, запросто! По возрасту. И в постели-то ее Иван был далеко не супер-пупер. Старался, конечно. Даже радел! Но все больше руками, да влажным своим ртом.

И вообще, придавал их соитиям огромное значение, зажигал свечи, ставил Моцарта или сборник медленных “Битлз”… И потом долго-долго мучил ее поцелуями.

Алиска даже и не задавалась вопросом — а почему она с ним?

И если бы задалась, то, наверное, и часа бы с ним не осталась.

Был, разумеется, в ее жизни секс. Навалом его у нее было, хоть отбавляй! И даже на работе.

Разумеется, Ванька об этом не знал.

А узнал бы…

Нет, она его не боялась — он из тех, что скорее сам повесится, чем решится неверную подругу покарать или, тем более — соперника.

Просто жила о ним пока, а по правилам совместной жизни, как она их для себя понимала, негоже было давать информации о ее быстрых перепихах на работе с кем-нибудь из тех красивых мальчиков, что все время менялись в их фирме — об этих “квики” прямо на канцелярском столе, или о пересыпах с лоснящимися от вальяжности папиками, что из клиентурной элиты или учредителей, когда ее полупьяную увозили с очередной презентации куда-либо в сауну или охотничий домик и когда она едва не забывала заплетающимся языком отзвониться Ваньке, чтобы не ждал…

Ему и не следовало обо всем этом что-либо знать. И совсем не потому, что она его жалела или щадила. Просто, по Алискиным разумениям, так было принято… Если имеешь личную жизнь, то не рассказывай о ней сожителю.

Или мужу? Впрочем, мужем Ваньку она никогда не считала.

И все же жила с ним потому, что был он тихим, безобидным и покладистым. Вроде старого пуделя.

Да и потом, все же не стыдно было подругам похвастать, что сожитель у нее известный писатель. Книжками его завалены все прилавки возле станций метро.

Одна подружка Алискина, с которой у нее был некогда опыт лесбийства, не то чтобы от сильной друг к дружке любви, а скорее из любопытства, так вот, подружка та говорила ей, что партнеры-мужики, когда им за сорок и за сорок пять, мол, гораздо интереснее мальчишек… Что взрослые дядьки, те настолько балдеют от молодого тела, что готовы заласкать каждый изгиб, каждый потаенный уголок готовы зацеловать-защекотать…

Алиска так не думала. Просто жила пока с Ванькой, покуда лучшего не было. Пока…

За создание сайта на самом крупном питерском провайдере Алиска отдала полторы тысячи долларов. Разумеется, из заработанных Ванькой на сериале “Звон наших золотых цепей”… Теперь, прежде чем ставить на сайт стихи, посвященные Алисе, оставалось ждать скандальной популярности и нагона “хоста”.

Программист Володя, с которым Алиска тоже сгоняла пару раз по-быстрому прямо на его компьютерном столе, тот сказал ей, что нагон “хоста”, или иначе говоря — посещаемости, достигается организацией системы взаимных ссылок в виде кнопок-переключателей, что обошлось бы Алиске либо в штуку баксарей, либо в десять быстрых перепихов…

А еще она узнала от Володи, что Дикунли, тот самый канадский счастливчик, что отхватил премию Гейла Блитса — не только, как можно было догадаться, негр, но к тому же беженец из Гамбии, слепой и парализованный.

— А у них теперь только так! — авторитетно заявил Володя, закуривая после очередной дозы секса. — Если ты белый мужик, не гомик, не инвалид и не маньяк-убийца, по части премий ловить нечего. Раньше-то хоть могло прокапать, что ты из “совка”, диссидент-страдалец, а теперь это давно уже не катит…

Алиска призадумалась.

И попросила Володю вколотить на стартовую страничку создаваемого сайта, что поэт Иван Ларин — одноногий и неизлечимо больной СПИДом активист движения “Голубая Россия”, при советской власти отсидевший пять лет за гомосексуализм.

То, что эта легенда очень слабо стыкуется с ей же посвященной наглядно-эротической лирикой Ивана, ее не волновало. В конце концов, полет поэтического воображения не ведает границ.

И скандала, который непременно закатит Иван, узнав про ее новации, Алиска тоже не боялась. Пошипит, пошипит, да и заглохнет. Зато будет сделан необходимый шаг к вожделенным миллионам.

Татьяна Захаржевская

Остров Занаду

1997

С нескрываемой радостью Татьяна играла роль хозяйки.

Какое счастье, молча подавать мужчинам кофе, тихо сидеть в углу и слушать. Слушать, о чем они говорят, милые ее сердцу мужчины.

Нил, Питер и такой славный старина-профессор Георг Делох…

Маленький Нил-Ро уже давно спал наверху в своей комнате, и час назад Татьяна со слезами неподдельного женского счастья пожелала ему покойной ночи.

А теперь вот они сидели здесь в гостиной вчетвером — хозяин этого бунгало и всего острова — ее любимый мужчина Нил-старший, второй ее любимый мужчина — Питер Дубойс, их друг, славный-преславный чудак Георг Делох, и она — Таня Захаржевская, совсем уже не чопорная леди, — варила им кофе и слушала… И слушала, о чем говорят эти бесконечно милые и любимые мужчины.

Говорили громко, порой даже резко.

На пользу или не на пользу пошло Питеру полугодовое затворничество в психлечебнице ФБР, но теперь он весь кипел и выплескивал на своих оппонентов весь избыток внутренне распиравшего его информационного пара.

— Глобализм, дорогие мои, родился не сегодня, — громко говорил Питер, обращаясь к Нилу и Делоху, — глобализм родился в результате мирового передела после Второй мировой… Ваши иллюминаты серьезно взялись за перекраивание всей карты современной цивилизации именно после сорок пятого года, причем взялись с не меньшей прытью, чем их усатый оппонент в Кремле!

— Вы обобщаете и в вашем обобщении теряете адекватность, — попытался возразить Нил-старший.

— Ничуть, — отпарировал Питер, — вопрос передела иллюминатами всего нынешнего мира очень хорошо просматривается на Германии: почему страна, где девяносто восемь процентов населения было коренным, теперь оказалась вдруг с пятнадцатью миллионами иностранцев. И фактически такая ситуация грозит теперь перерасти в новое качественное состояние Германии.

Питер отхлебнул из заботливо поданной Татьяной чашечки и продолжал:

— Надо рассматривать вопрос, как случилось, что за сорок лет страна оказалась с пятнадцатью миллионами иностранцев… И на этом примере станет ясно, что ваш орден иллюминатов творит с нынешним миропорядком.

Попробуем тезисно. Во-первых, эта страна имеет ограниченный суверенитет. В сорок пятом году немецкое государство прекратило свое существование, но на его месте ничего не возникло. Возникли некие временные оккупационные зоны, а в итоге получились два государства с ограниченным суверенитетом — ГДР и ФРГ. Причем это не были новые государства, но некие новые формы зон оккупационного режима. В ГДР была советская форма, а ФРГ рабски копировало американскую систему. То есть систему, навязанную именно иллюминатами, но я поясню эту мысль немного погодя…

Питер чиркнул длинной спичкой, специально предназначенной для раскуривания сигары, и, попыхивая, задымил ароматнейшей “Ромео и Джульеттой” ручной гаванской крутки.

— И причем, все пороки этих систем в силу присущих немцам черт характера, — продолжил он, попыхивая, — точность, основательность и даже в некоторой степени — раболепство при оккупации еще и усилились. Теперь известно, что Штази в плане политического сыска даже превзошла свою прародительницу МГБ-КГБ. И тоже самое было в Западной Германии, куда сбежались бывшие наци, которым американцы, а мы подразумеваем иллюминаты, сказали: вы будете нам служить верой и правдой, а мы сохраним вам власть и привилегии. Так образовалось что-то вроде буфера между Востоком и Западом, где, по идее наших друзей — иллюминатов должна была начаться Третья мировая война. Две громадные армии стояли друг против друга, и как другая сторона медали, здесь было постоянное соперничество идеологий — где и у кого лучше жизнь?

— Забавно у вас получается, — ухмыльнулся Нил-старший, отхлебывая из своей чашечки.

Питер не обратил внимания на реплику и увлеченно продолжал:

— Поскольку ГДР копировало советскую модель, она была замкнутой системой сама на себя. Но так как в Западной Германии жизнь всем казалась лучше, из ГДР бежали на Запад пачками. А ФРГ выдавала себя за представителя своих — немецких национальных интересов, чем давала советской пропаганде право называть их националистами и реваншистами, кем они никогда не были. На самом деле — власти ФРГ всегда были верными слугами “американского дядюшки”.

— Читай, иллюминатов, — хором иронично пропели Нил с Делохом.

— Да, да, именно так, — подтвердил Питер, не обращая внимания на иронию, — и поступали они всегда так, как “американский дядюшка” им рекомендовал, хотя все очень условно, “американский дядюшка” — тоже собирательный образ. А бизнес иллюминатов и, соответственно, вся система американского бизнеса — всегда основывались на импорте дешевой рабочей силы, отсюда и корни иллюминатского глобализма, господа!

Татьяна тоже раскурила длинную душистую “Ромео и Джульетту”. Ей нравилось слушать, как говорит Питер.

А он и говорил, и говорил…

— И в Германии в начале 50-х возникла потребность в такой дешевой рабочей силе. Экономика так называемого “германского чуда” развивалась… Чудо, конечно, тоже было американским.

— То есть от ордена иллюминатов? — переспросил Нил-старший.

— Чудо было показным, — не обращая внимания на вопрос, продолжал развивать тему Питер Дубойс. — Надо было показать, как неэффективна экономика в советской зоне, в ГДР. Иллюминатам в лице американцев надо было укрепиться на этой территории и они так называемое чудо инспирировали. За счет предоставления торговых преференций, возвращения части конфискованного капитала и так далее. Но так или иначе — возникла потребность в рабочей силе. И вот до сих пор у них в Германии никто не может найти концы — кто же решил ввозить рабочую силу именно из Турции? Но такое решение было принято. Хотя сначала люди приезжали и из Италии, Югославии…

— Ну и как связать все это с происками мировых заговорщиков? — не унимался Нил Старший…

И в этой возбужденной противоречивости Нила Татьяна вдруг явственно разглядела элементарную ревность… Ревность Нила. Он ревновал Татьяну к Питеру. И спорил. И иронизировал.

А Питер тем временем развивал свою мысль:

— Вопрос сперва стоял так, что они не останутся здесь на веки вечные, но поработают, и через пару лет вернутся домой. То же самое сперва подразумевалось и с турками. Первые турки стали появляться в конце пятидесятых. И в этом была форма экономической помощи, оказываемой Германией. Люди получали возможность зарабатывать валюту, и эта валюта потом переводилась в их слаборазвитые страны, где, предполагалось, экономика тоже поднимется. Люди, получившие в Германии квалификацию, вернутся и станут поднимать национальные экономики.

Людей прибывало все больше и больше, пока в семьдесят третьем году правительство ФРГ не спохватилось. Но было уже поздно.

— Да, да, я очень хорошо помню полемику тогда, разгоревшуюся в европейских газетах, — вставил молчавший до того профессор Делох.

— Сперва прибывавшие иностранцы действительно возвращались домой, — продолжал Питер, — итальянцы и югославы. Но потом — во время правления канцлера Шмидта — было принято решение, что иностранцы могут оставаться.

Вообще надо сказать, что и Гитлер использовал иностранную рабочую силу. И не все было так однозначно — не все они были рабами, многие ехали добровольно, чтобы заработать, это между прочим. В сорок четвертом году в Германии было семь миллионов иностранных рабочих, которые потом стали перемещенными лицами. Так что опыт использования иностранной рабочей силы в Германии уже был. И вообще, это американская система — набирай как можно больше людей, которые не знают языка и местных условий, их легче обманывать и эксплуатировать задешево. А когда они приспособятся, их можно будет противопоставлять своим рабочим. Однако в один прекрасный день обнаружилось, что страна превратилась во многонациональную.

— Круто вы забираете, — усмехнулся Нил-старший, — но продолжайте, это даже интересно, особенно в части мирового заговора.

“Ревнует… точно ревнует”, — подумала Татьяна.

— А дальше — больше. Надо было придерживаться химеры так называемых прав человека, разрешили приезжать родственникам, женам, детям, — продолжил Питер. — А что касалось Турции, она, помимо всего прочего, поставляла не только рабочую силу, но и беженцев. И вот Конституция Германии стала следствием некоей временности, временности во всем: временная экономика, временное разъединение, временное законодательство… Страна жила по временным законам в ожидании объединения двух Германий. И этот Основной закон стал ублюдочным порождением этого временщичества, когда понятия о суверенитете и национальных интересах — откладывались до поры. Потом временная Конституция превратилась в постоянную и была даже официально признана государствами-гарантами. С подачи ваших иллюминатов, кстати говоря. — И тут Питер кивнул в сторону тихо сидевшей в углу Татьяны.

— Моих? — автоматически переспросила она.

— А то чьих же! — торжествующе подтвердил Питер. — И, как следствие, появился Закон о беженцах, мол, в компенсацию гитлеровских злодейств все граждане Европы имеют право искать убежища в ФРГ. Турки, заявившие себя беженцами — попали под действие немецкого законодательства. А это что? А это если человек без работы, он автоматически имеет право получать компенсацию. Если он гражданин или персона, приравненная к гражданину, — беженец, он автоматически имеет право на все социальные гарантии. А это пособия по безработице, медицинская и пенсионная страховки, льготы на квартплату, единовременная помощь на приобретение одежды и даже на культурный минимум. Им даже бесплатно выдавали телевизоры и стиральные машины… чтобы переплюнуть социальные завоевания ГДР, где были бесплатные детские сады и бесплатное образование…

— Это была борьба идеологий, — неуверенно возразил Нил-старший.

— Нет, это была часть невидимой борьбы глобалистов за окончательный передел мира, — отпарировал Питер, развивая прерванную мысль. — В пропагандистских целях беженцам создавали впечатление, что в ФРГ — царит рай. Человек только появлялся, ему сразу давали квартиру, подъемных денег двадцать тысяч марок, и он катался как сыр в масле — вот он, Запад! Постепенно об этом рае узнали везде, и сбежать туда хотели даже из Африки.

— Ну да, борьба между цивилизованным Западом и нецивилизованным Востоком, — воскликнул Нил-старший.

— Не торопитесь, дайте Питеру высказаться, — осадил Нила профессор Делох.

— К началу восьмидесятых, — излагал Питер, — в Германии на рынке труда образовалась излишняя масса рабочих. И плюс к ним — огромная масса беженцев. Власти спохватились и стали проводить границу между политическими беженцами и экономическими, но опоздали. Люди стали просто выбрасывать документы — и поди докажи, что он экономический беженец, ведь Германия — это правовое государство. Прежде чем человека выдворить — надо выяснить, кто он и откуда. В итоге в Германии скопилась уйма всякого народа, порядка пятнадцати миллионов, что у немецкого обывателя вызывает теперь самый неподдельный ужас. И когда произошло долгожданное объединение, стало ясно, что никакого национального государства создано не было. Вместо страны мононациональной получили по объединении массу каких-то алчных и агрессивных инородцев под боком.

— И зачем это нужно вашим иллюминатам и глобалистам? — не унимался Нил-старший.

— А затем чтобы сделать Германию новой землей обетованной, если арабы все же скинут иудеев в море, — вставил профессор Делох.

— Все правильно, но не торопитесь, я еще до этого дойду, — ответил Питер. — Западная Германия проповедовала и исповедовала идеи космополитизма. Как и главный их американский патрон, читай — иллюминаты и глобалисты, что суть одно и то же. Мы — мировая экономика, мы ездим везде, и т. д. и т. п. В Германии наблюдалась некая закормленность. По девизу Черчилля: если человеку не давать свободы, его надо хорошо кормить. В Германии это приобрело черты вседозволенности. Вседозволенность в консьюмеризме, в потребительстве, но политической свободы — нет. Нет национального самосознания в политике.

И вся эта неприкаянная свора иностранного народа, которая до объединения праздно шаталась по Западной Германии, после объединения хлынула на Восток. Все-таки добрые прусские традиции при Хонеккере были — это воздержанность, умеренность…

— Полностью разделяю ваше мнение о немцах, дорогой Питер, — подхватил профессор Делох, — но продолжайте и извините, что прервал вас.

— Интернационализм — он тоже был, но внутри. Он не был приложен. Потому как советские войска в ГДР сидели за проволокой в некоей самоизоляции — солдаты практически не выходили, а офицеры — сами боялись контактов.

В американской же зоне американские войска ходили, где хотели, тратили деньги, и целые районы в ФРГ жили за счет обслуживания американских военных. Это возымело свои результаты — проникновение образа жизни… Пепси-кола, рок-н-ролл и прочее… И обратите внимание, все эти германские кандидаты в государственные лидеры перед своими выборами едут теперь в Вашингтон, где с ними разговаривают, проводят инструктаж и так далее. А после выборов эти счастливцы, которых уже избрали, они снова едут представляться в Вашингтон… И если в экономическом плане они и имеют еще какое-то подобие самостоятельности, то в политическом — его нет и в помине. Вот к примеру вся эта метаморфоза с ультралевыми и зелеными, которые все время кричали — “распустить армию”, “солдаты — это убийцы” и так далее, а надо стало США, пардон, я все время оговариваюсь и говорю США, когда надо говорить — иллюминаты, так вот, как понадобилось иллюминатам — и они беспрецедентно подписали закон и впервые после сорок пятого года послали свои немецкие войска за рубеж страны. И те, кто подписывал — это все были левые — левее коммунистов. Это типичная американская политика, то есть политика ваших, — и Питер снова посмотрел в сторону Татьяны, — ваших иллюминатов — хочешь иметь верного раба, возьми бывшего революционера и подкупи его. Он будет стараться вернее любого консерватора, потому как предал. Так оно и получилось.

Сигарный дым пластами медленно перемещался по гостиной. И было в этом их ночном сидении что-то такое бесконечно мирное. Домашнее.

Татьяна улыбнулась своим мыслям. И вдруг подумала, что наконец счастлива.

Счастлива оттого, что маленький Нил-Ро спит рядом в своей комнате наверху.

Что милые ее сердцу мужчины так забавно спорят, сидя здесь у камина.

И если бы только не отсрочка, данная ей чертом Вадимом Ахметовичем! — то тогда бы она могла сказать, что счастлива полностью…

— Но вернемся к нашим баранам. То есть туркам, — продолжал Питер. — Турки, как представители типично восточной культуры, лишены ощущения времени. Для них все представление о достойной мужчины деятельности — это торговля или выполнение каких-то менеджментских функций. Работа на производстве для турка постыдна и связана с внутренними страданиями. Мужчина в их понимании не должен работать на производстве — он должен руководить, торговать, быть полицейским или военным — то есть представлять власть. И вот из числа тех, кто в первое время был вынужден работать на конвейере, выделился слой менеджеров и своей элиты, которая выполняет природные функции руководить и торговать.

— Забавно, но верно! — подтвердил профессор Делох.

— Да, важный еще момент! — продолжил Питер. — В Германии никто не имеет права работать, если он не гражданин. Ты должен сперва получить вид на жительство и отдельно — разрешение на работу. Беженцам когда-то разрешали работать, потом запретили, потому что право на работу, это автоматически дает права на все социальные гарантии. Так что беженцы сидят в общежитиях, им выдают деньги на пиво и на посещение театров, им даже лечат зубы, что крайне дорого, но им не разрешают работать. Закон о беженцах, он не плох, но все дело в том, что очень сложно отличить, кто есть кто — кто беженец по политической мотивации, а кто приехал за материальными благами. Набежала масса уголовников, скрывающихся от преследований у себя в стране, и они сидят на шее у германского налогоплательщика. И надо бы закон о беженцах отменить, но почему-то его не отменяют. Сейчас готовится закон об иностранцах, по которому Германию собираются объявить страной закрытой для эмиграции. Сейчас ситуация такая, что рабочей силы требуется все меньше и меньше. Предприятия вывозятся в Азию, Африку, в стране заботятся об экологии и экономии на энергоемких производствах. Страна переживает уже четвертый этап постиндустриальной революции, где выпускаемый продукт — это продукт высоких технологий или чисто интеллектуальный продукт. Рабочие в том количестве, когда работали конвейеры, — больше не нужны. “Фольксваген” теперь собирают в Чехии, Бразилии и Словении, “Опель” — в Африке… А турецкие рабочие туда — вслед за заводами — не едут! Они предпочитают оставаться в стране… А есть и другая проблема — культ благосостояния убивает нацию. Немцы предпочитают не размножаться, а хорошо жить в свое удовольствие. Здесь государство предлагает пособия, но никто не заводит детей — это хлопотно и мешает красивой и интересной ночной жизни. Немцы вырождаются. А все эмигранты — наоборот! Они плодятся в геометрической прогрессии.

“А ведь хорошо сидим, как говорили и говорят у нас в России” — еще раз подумала Татьяна и решила, что пора сварить мальчикам еще по чашечке кофе. Ей очень нравилось играть роль хозяйки дома.

Ах, кабы была такая возможность, кабы дала ей шанс Судьба, то и не искала бы Татьяна иного счастья, чем это — сидеть с этими бесконечно близкими ей людьми в гостиной и подавать им кофе и слушать, как они спорят.

— Есть и еще одна проблема — пенсионные фонды, — ораторствовал Питер. — Они истощаются. Раньше, когда пенсионная пирамида строилась на предположении, что немец платит туда всю жизнь, а потом, едва выйдя на пенсию, через пару лет откидывает копыта, и все деньги остаются пенсионному фонду — система работала. Теперь пенсионеры выходят на пенсию в цветущем возрасте и живут до девяноста лет благодаря системе новых медицинских технологий, пенсионные фонды пришли в убыток. И что стало выгодно? А будем по американской, то бишь по навязанной иллюминатами системе нанимать иностранцев. Они будут работать нелегально, и никаких пенсионных отчислений! Это та же система, о которой мы уже говорили: брать на работу несознательные массы иностранцев, чтобы легче заниматься манипуляциями. А американскому, то есть глобалистско-иллюминатскому капиталу совершенно наплевать — кто здесь в Европе будет жить и работать — лишь бы сохранить контроль за оборотом капиталов. Главное, чтобы здесь довольствовались малым и “не качали прав”. И при этом укрощать своих недовольных. Они все время показывают пальцем на Восток, приговаривая: “Глядите, там, в России, работают за одну бундесмарку в день. И довольны. А вы будете недовольны — мы вас выгоним и наймем тех, кто за марку в день работает”.

Таким образом, немецкий предприниматель по американской глобалистской идеологии — предпочитает нарушать закон о найме рабочей силы и, как говорят здесь, — “уводит зарплату в тень”. Такая же проблема сейчас с китайцами на севере Италии. Весь текстиль в Милане производится китайцами — там их уже скопилось десятками тысяч, а итальянцы… Итальянцы выдавлены на обочину. И это при том, что в Италии сейчас самая низкая рождаемость в Европе. А у китайцев?..

— А интересно, что вы скажете про Россию? — спросил Нил-старший.

— Что же касается России, то мне кажется, для нее такая опасность еще больше чем для Италии и Германии. Местные предприниматели предпочтут ввозить малокапризную рабсилу из Казахстана или Азербайджана, и та выдавит русских на обочину… Вы почитайте в сегодняшних российских газетах, что предлагает их новый экономический божок — вице-премьер Барковский!

— Таким, как он, ссы в глаза, ему все божья роса, — вставила вдруг молчавшая доселе Татьяна.

Питер поглядел на нее с нескрываемым изумлением, но продолжил:

— В какой-то момент, кумулятивные процессы накопления масс инородцев в России заставят демократические инструменты изменить проценты национальных представительств во власти. И произойдет тихий захват территории другим народом. И не только в России, но скорее даже во Франции, где уже на сегодняшний день на одного учащегося в школе француза приходится один араб.

— Да, я полностью разделяю ваше мнение, мой друг, — вставил реплику профессор Делох.

— Но хоть формально и существует вроде бы закон, по которому предоставить работу не немцу можно только после того, как на эту работу не найдется охотников из числа немцев… Есть такая контора “Арбайтзамцс”, она контролирует занятость. Но дело в том, что немецкая система выплат пособий по безработице делает невыгодным для немцев — работать… Они не согласны идти на “понижение” качества работы или ее квалификации. И поэтому существуют сотни тысячи рабочих мест, от которых немцы категорически отказываются, предпочитая получать пособия. Безработный немец получает предложение пойти работать полную рабочую неделю за полторы тысячи марок, а думает про себя: “зачем мне это, когда за тысячу двести марок пособия я лучше дома посижу”. А любой турок — только оттого, что его взяли на работу, он уже счастлив!

— Вы все про Германию, а давайте про Россию расскажите, — попросил Нил-старший.

— А что Россия? — удивился Питер. — А разве Россия с премьером Черновырдиным и вице-премьером Барковским, разве она не копирует рабски все болезни, навязанные Европе иллюминатами? В России эти проблемы имеют и будут иметь в перспективе еще более пагубные последствия, чем в Германии, потому что немецкое правительство делает хоть какие-то, пусть даже неловкие, но все же попытки сдержать прирост иностранцев. В России же этот процесс отпущен на волю стихии.

— Так в чем причина проблемы иностранцев в Европе? — спросил Нил-старший, — Почему, обладая уникальными знаниями и технологиями, западный человек не в силах справиться с этой проблемой?

Питер на секунду задумался и ответил:

— В системе существующей конкуренции западная система социальных гарантий, навязанная Америкой…

— Да, да, — опережая Питера, воскликнул Нил, — американская — значит глобалистско-иллюминатская…

— В мусульманских странах везде так: работаешь до старости, пенсий нет никаких — и тебя либо семья, либо община содержит. В западных же странах люди говорят только о деньгах, процентах в пенсионных фондах. Для них — меркантилизм либерального толка является высшим критерием. Поэтому национальное для западных людей и их правительств не играет никакой роли, для них важны только деньги. И опять же — иметь дешевую рабочую силу гораздо выгоднее, чем собственную дорогую и к тому же капризную. Соответственно — свои не плодятся, а только капризничают, что мало денег. Это напоминает поведение старого обкормленного кота. Постепенно происходит вымирание. Как во времена Древнего Рима. И в итоге, как вы помните, произошла полная смена населения и полная смена культур. Сейчас должно случиться то же самое. Национальные элиты даже латентно заинтересованы в этом. И в России, я думаю, в еще более безнравственной и циничной форме все это происходит и будет происходить. Власть предержащим совершенно наплевать, как живут массы — пусть будет хаос на улицах, пусть наркотики, главное — сохранение контроля за потоками капитала. Если раньше шевалье или какой-то барон заботились о том, чтобы их крестьяне не болели, то теперь… Пусть чернь деградирует, лишь бы никто не думал на два хода вперед. Вечно пляшущий негр на MTV — который все пляшет и пляшет и никак не напляшется — это символ той либеральной культуры.

Тут все присутствующие в гостиной расхохотались.

— Здорово! Прекрасно с этим пляшущим негром, вы молодчина, Питер! — воскликнул Нил, хлопая в ладоши. — Думаю и маленький Нил-Ро это бы оценил! Надо будет ему завтра наутро рассказать.

— Вообще, у нас в девятом отделе ФБР складывается впечатление, что власть — это нанятые кем-то приказчики. Они ничего не решают — все эти премьер-министры, президенты, собрания народные и так далее.

Решает кто-то другой. А кто? Истинная власть настолько выше всей этой братии, что у нее нет необходимости кривляться на политической сцене. Истинная власть дает приказчикам общие РЕКОМЕНДАЦИИ идеологического порядка и потом периодически оценивает их деятельность. Цель истинной власти в ее альянсе с приказчиками — это удержание власти ненасильственными методами путем манипуляций. Манипуляций средствами массовой информации, ценами, законами…

— А национальное самосознание все-таки существует в Германии или во Франции? — спросил Нил.

— Мы изучали националистические настроения в США, настроения в Европе, — отвечал Питер. — Есть группировки, слои населения, у которых национальное все-таки как то привязано к материальному. Есть интеллигенция, которая задается вопросом: а что будет с нацией? Но национальное самосознание сперва должно дорасти до понимания того — откуда берет корни истинная власть. Я не имею в виду тех видимых нам клоунов, что кривляются перед телекамерами.

— А в России? — не унимался Нил.

— А можно теперь я отвечу? — встрял вдруг профессор Делох.

— Валяйте, Георг, — кивнул Питер.

Было видно, что он устал говорить и сам готов послушать.

— В России национальное самосознание всегда было увязано с понятием о крепком государстве, — начал профессор. — В России нельзя говорить о национализме — национализм, он замыкается на понятии о мелком крестьянском хозяйстве. Российское национальное самосознание воплощается в крепком государстве, где все народы — киргизы, татары, казахи, калмыки — служат России. И за эту службу возвышаются до уровня русского… Но в принципе, укрепление государства в таком понятии не входит в систему интересов нынешней национальной элиты.

— А что входит? — не удержалась Татьяна.

— Существует несколько параллельно протекающих процессов, — отвечал ей Делох. — Вот если посмотреть на Землю с Марса в телескоп глазами независимого и незаинтересованного стороннего наблюдателя, то станет видно, как постепенно в Европу в поисках сладкой красивой жизни из мусульманских стран мигрируют тысячи тысяч семей… В Европе местному населению это не нравится — оно брюзжит, ворчит, но ничего сделать не может, потому как по лени своей и по наивности уповает на власти — мол, это их забота. А властям-то наплевать! Властям…

— Истинным властям, то есть иллюминатам, — подчеркнул Питер.

— Да, и это в конце концов приведет к закономерному финалу — мягкой смене населения… И естественно — смене национальных элит. В результате, когда арабское население во Франции станет преобладать над галльским коренным, то и депутатов парламента там станет больше арабов. И президент, и премьер будут арабами. И по радио будут больше передавать арабской музыки. А Елисейские Поля станут чем-то похожим на восточный базар. В Германии канцлером станет турок. А в Италии президентом — китаец. И все это произойдет гораздо быстрее, чем вы думаете. Белое европейское население становится заложником придуманной им системы “прав человека”, и пришлые инородцы добьют коренное население их же оружием — то есть придут к власти легально. И уж тогда — берегитесь! Тогда — пощады не ждите. Тогда с них в одну секунду слетит весь приобретенный в Европе лоск, и пробудится природная восточная кровожадность. Будет элементарная резня.

— Вы говорили, что немцы, ввозя дешевую рабочую силу, слепо копировали американскую, иллюминатскую систему, — сказал Нил, обращаясь к Питеру. — А как же сами американцы теперь выкручиваются?

— Я думаю, что в Америке тоже контроль давно потерян, — ответил Питер в задумчивости. — Потому что само американское государство — оно уже в общем и не государство. Реально властвуют транснациональные корпорации. Американская власть в основе своей сформирована из представителей этих корпораций. Тут государство в государстве. Они как бы выедают государство изнутри. А собственно государство — это аппарат коррумпированных чиновников, смысл деятельности которых за деньги корпораций осуществлять определенные формальности… А в России это все приняло уродливые формы, поскольку здесь рухнула одна система, а другой не появилось — нет ничего внятного.

— Кстати, идеологи брежневской эпохи, я имею в виду советских идеологов, — вставил Делох, — хорошо понимали и отслеживали эти процессы. Нынешние в Кремле — мыслят маргинально и элементарно клюют на всякого рода дешевые приманки. У тех — брежневских — работала критическая жилка, они были негативны в том плане, что не могли сформулировать свои идеологические постулаты и перспективы. Идеология, даже если она ложная, должна рисовать обывателю какую-то перспективу, должна объяснить ему — зачем он существует на этой земле. Она, к примеру, может говорить ему — убей соседа и захвати его богатства, или — помоги соседу и вместе с ним построй светлое царство добра и любви… Сейчас идеология говорит — отними у другого и сожри сам. В принципе, и Гитлер говорил: славянам надо позволить грызться между собой и не давать им образования, чтобы они могли только расписаться в ведомости за паек. Все воплотилось, как он и говорил… Советское государство обанкротилось. Причем оно обанкротилось не в силу какой-то исторической неизбежности. Оно обанкротилось искусственно…

— Да, вы поглядите на этого Барковского! — подтвердил Питер. — Мы все ожидали, что будет осуществлен плавный переход, что будет осуществлена какая-то схема, при которой всем людям в России будет обеспечено сносное существование. Не автоматически вы перейдете к Западу — там вас никто не ждал и не ждет, а будут заимствованы какие-то капиталистические элементы и система будет эволюционировать. Тем более, что большинство членов общества хотела работать в координатах экономизма… А по существу — просто были сняты все ограничения, и началась повальная эпидемия. Это государство было ограблено. Кем? Мы теперь знаем. Псевдо-благие намерения всех Гайдаров гроша ломаного не стоили. Потому как ни Гайдар, ни его товарищи, они и в лавочке-то никогда не торговали, они законы капитализма учили по учебникам, изданным в СССР.

— Я с Гайдаром был на соседнем факультете, — вставил вдруг Нил, — я же год стажировался в МГУ в их аспирантуре. Люди, взявшиеся за реформы, просто не умели управлять. Поэтому все рухнуло.

— Сейчас Россию и государством нельзя назвать, — подхватил Питер. — Оно настолько ослаблено, что у него и границ-то охраняемых нет. Любое резкое движение может его окончательно опрокинуть.

— А по существу, Россия была и остается экспериментальным государством, — вставил профессор Делох. — Уже пятый или шестой эксперимент. Теперь — по демонтажу всех социальных завоеваний и прививанию дикого капитализма. Осуществляется мечта Бжезинского — разрушить Россию. Это воплощение именно польской мечты. Польский шанс был в шестнадцатом веке упущен и никогда не вернется. Но почему-то полякам хочется, чтобы и другим было плохо — не только им одним. Поляки рубят сук, на котором сидят. Потому как если рухнет Россия даже в том виде, в каком она сейчас существует, — они будут иметь дело сперва с мусульманами, а потом с Китаем. Соседство католиков с мусульманами станет для первых смертельным, потому как когда мусульмане чувствуют свою силу, они не идут ни на какие компромиссы. Американцы-то думают как раз, что Россию необходимо сохранить, но только в тех рамках и границах, в которых она будет полезна. Надо будет только умертвить — голодом и болезнями — часть ее населения — потому как что с ним делать? А остальных сбить в послушный бастион против поднимающихся новообразований в виде мусульман, Китая и Индии. Сейчас ситуация уже критическая. Американцы стоят уже в Средней Азии — на бывших советских военных базах. Если бы кто об этом сказал пятнадцать лет назад — он бы выглядел предателем национальных интересов и государственным изменником. А сейчас…

— Верно, ситуация в России начинает напоминать ночь у потухающего костра, — подхватил Питер, — когда волки все ближе и ближе подбираются, потому как костер все угасает. И когда он потухнет совсем — волки набросятся. Костер — это, условно говоря, те остатки оружия, которыми еще располагает Кремль. Потому как на самом деле американский ковбой — он только в кино. Они на самом деле трусоваты и всячески берегут себя… Для хорошей жизни. Ему скажешь резко и уверенно “Пошел отсюда” — и он отскочит. Поэтому пока они на Россию не набрасываются. Я повторяю — пока. Пока остается шанс получить по морде — они будут осторожничать.

— Все правильно, дорогой Нил, все так! — подтвердил профессор.

— Ну, а заговоры… Они существуют? Я имею в виду мировые заговоры типа масонских.

— Из самой структуры мирозданья логически вытекает необходимость заговоров, ответил Питер. — Если есть система ресурсов и общность людей — всегда будут образовываться группы, тайной целью которых будет перераспределение ресурсов. А при достижении какой-то стабильности будут возникать заговоры с целью эту стабильность либо сохранить, либо нарушить. И чем дальше, тем секретнее будет деятельность этих заговорщиков. Ведь заговор корпораций — не концерт ансамбля “Рамштайн”, о котором афиши на всех углах…

— И российские правители были марионетками в системе мирового заговора? — сделав наивное лицо, и явно подыгрывая Питеру, спросил профессор.

— Все эти барковские… — поперхнувшись и закашлявшись, начал Питер, — все они за последние пятнадцать лет развалили здесь все, что можно было развалить… Успех политика оценивается не его намерениями, а его достижениями. Они имели намерения что-то построить… А внушающий уныние результат, мы видим. И они все на свободе, а не в тюрьме. Поэтому я не исключаю… В смысле заговора. Не исключаю. Они представляли какую-то силу. Что такое функционирующая демократия? Самоорганизация народа. Не парламент и всеобщие выборы, которые у вас тут сейчас проводить просто невозможно… Миллионы дураков не могут избрать одного умного. Демократия — самоорганизация народа, нации… А теперь? Форма самоорганизации должна быть другая. Зачем было брать формальную демократию греческого полиса, которого давно нет? Значит нужно искать другие формы демократии! У вас была своя демократия, когда выходили на поле и орали, перекрикивая друг друга. Там было ясно — какого князя призывать — все вместе в походы ходили…

А теперь? Ты знаешь этого, которого тебе по телевизору предлагают? Значит, надо другие формы демократии искать. То, что сейчас есть — это навязывание и манипулирование. Ничего больше. Они провалились во всех своих намерениях. Меня поражает — я приехал в Москву для переговоров с коллегами с Лубянки и в метро вижу толпы беспризорных детей. Каких-то спившихся попрошаек — причем повсюду. Не только на вокзале, но на Тверской… Этим властям вообще народ не нужен! Повымрут. Сдохнут сами…

Реформаторы думают, что уедут потом на Запад. Но это их глубокое заблуждение — Западу они без системы не нужны. Они наивно думают, что Запад их назначит надсмотрщиками. Американцы в качестве надсмотрщиков в Россию своих сынков вам пришлют. Незадачливых, из числа тех, у кого там, в Америке, дела не очень. Я видел такое в бывшей ГДР. Они выкинут всех местных и своих назначат. Им своих неудачников надо куда-то пристраивать. Самое остроумное решение — своих оборванцев перенести в Россию. Так оно и будет — увидите. Менеджерами повсюду будут их люди. Вообще, что-то такое просело, я не знаю, что там за кулисами. Но думаю, что-то вот-вот должно произойти.

— Вы думаете, события ускорятся? — спросил Нил, впадая в уныние.

— В Штатах усилилась борьба за власть, — жестко сказал Питер. — Евреи очень активизировались… Многие в Америке понимают, что белым с мусульманами нечего делить — ни те нас не хотят, ни мы их не желаем. Но мы лишены их решимости. Борьба носит объективный характер. Не потому, что евреи плохие или арабы нехорошие. С точки объективности истории кто лучше — покажет результат. Чья возьмет?

— А русские? — настаивал Нил.

— А что русские? Русские превращаются в колониальный народ, — отвечал Питер. — Еще пару лет назад у нас можно было говорить об остаточных явлениях какого-то страха или уважения к русским, а теперь, кроме презрения, ничего не осталось. Причем это презрение обернулось против и всей европейской социал-демократии. Потому как Россия скомпрометировала идеалы социализма. У меня такое впечатление, что все провалилось. И последние полгода в особенности.

— И скоро что-то грядет, — подытожил Нил.

Мужчины все говорили и говорили… А Татьяна блаженствовала…

И на каминных антикварных часах было уже половина четвертого утра.

“И скоро уже маленький Нил проснется”, — думала Татьяна.

— А не пора ли нам идти спать? — вдруг спросила она.

И почему-то подумала, что так и не выбрала для себя… с кем из них?

С Нилом или с Питером хотелось бы ей заснуть, чтобы и вместе проснуться?

Так и дошла она до одинокой своей вдовьей спаленки. Одна.

А ее мужчины, каждый засыпая в своей комнате — и Питер, и Нил, тоже думали о Татьяне.

И волны Средиземного моря бились о берег острова Занаду.

Леди Морвен

Лондон — Занаду

1997

Леди Морвен стояла на вертолетной площадке, и воздушные вихри, поднимаемые несущим винтом старого доброго “хью”, картинно, как в рекламном клипе модного шампуня, развевали ее волосы.

Голова пилота в гарнитуре, надетой поверх форменного кепи, нетерпеливо выглядывала из форточки.

— Ну, мальчики, ведите себя здесь паиньками, не ссорьтесь, скоро прилечу, привезу гостинцев, — поправляя разметавшиеся волосы, говорила Татьяна дежурные слова прощанья.

Мальчики — Нил, Питер и маленький Нил-Ро — выглядели натужно приветливыми. Им тоже было грустно прощаться.

Только улетавший с Татьяной профессор Делох смотрелся неподдельно веселым. За неделю пребывания в Занаду он вдоволь наговорился, и теперь его вновь ждали его кафедра в университете и коллекция старых книг и икон в домике на Беркенсдэйл-стрит. Home, sweet home!

— А может, задержишься еще на пару дней? — без надежды на положительный ответ спросил Нил.

— Нет, дорогой, не могу, дела в офисе накопились, поеду с врагами воевать, — бодро ответила Татьяна и еще раз улыбнулась, обводя прощальным взглядом своих любимых мужчин.

— At the office, where the papers grow, she takes a break, drinks another coffee, and she findes it hard to stay awake, it just another day, doo, doo, doo… — весело и к месту пропел вдруг Нил-старший из старой любимой песенки.

— So sad, so sad, sometimes she feels so sad, — другой строчкой из этой же темы и в тон Нилу пропела Татьяна, не смахивая пробежавшую по щеке слезу…

Гейл Блитс с Вадимом Барковским в это же время только в другой части европейского континента тоже поднимались в воздух в своем фирменном, разрисованном цветами “Свичкрафт Корпорэйшн”, вертолете.

Два дня рыбалки на острове Мэн максимум, что могли позволить себе эти два джентльмена.

Они летели в Лондон, где в Морвен-хаусе должны были встретиться с Ее величеством — госпожой Бетриббс, презентативным и номинальным воплощением верховной власти Ордена иллюминатов.

Встреча предстояла непростая.

Гейл Блитс собирался сделать леди Морвен решающее предложение, и от ее ответа зависела теперь судьба миллионов людей: как они будут жить дальше — бедно или богато, ложиться спать сытыми или голодными, учить своих детей в университетах или отпускать их из дома, не дав им ничего, кроме родительского благословения…

— Предстоит нам драчка, Вадим, хорошенькая драчка за свой кусок жизненного пространства, — задорно подмигнув, сказал своему спутнику Гейл Блитс, — и если рыжая леди окажется на нашей стороне, то все в нынешнем мироустройстве может перемениться в нашу пользу, мы раскачаем лодку и соберем свою прибыль с тех, кто пожелает нам заплатить за то, чтоб мы ее не раскачивали.

— А Петти, Макмиллан и Цорес, ты думаешь, они будут пассивно взирать на то, как ты разыгрываешь карту рыжей вдовушки? — спросил Барковский

— Я так думаю, что они уже предприняли как минимум две попытки взять ее под опеку, друг мой, и особенно радеет Цорес, дабы заполучить свой семейный бонус, если выдаст вдову за своего придурка, сынка недоделанного, — ответил Гейл, перекрикивая вой вертолетной турбины.

Машина пролетала над морем.

Сверху, с высоты трех тысяч футов, высокие волны казались мелкой зыбью, что, бывает, пробегает по уличной луже от свежо подувшего из-за угла ветерка.

А вдали уже маячил белый мел высокого обрывистого берега.

Англия!

— Через полчаса будем в Лондоне, сэр, — просунув голову в приоткрытую дверцу, доложил командир.

Гейл молча кивнул, не отрывая взора от поверхности неспокойных вод, невольно любуясь солнечными бликами миллион раз, в каждом гребне волны отраженного дневного светила.

— Послушай, Вадим, а какие есть хорошие русские писатели? — вдруг спросил своего приятеля Гейл Блитс.

— Ну-у-у, — неуверенно протянул застигнутый врасплох Вадим Барковский, — разные есть хорошие, мне, например, Паустовский нравится, Куприн, Гаршин…

— Ну, так ты дай команду секретарям, чтоб вызвали этого Паустовского с Гаршиным к нам в головной офис, — сказал Гейл, не отрываясь от иллюминатора, — я хочу, чтобы они книгу в России написали про “Свичкрафт” и про наши программы развития вообще…

Вадима взяла легкая оторопь.

— Да вообще-то они померли давно, и Паустовский, и Гаршин, и Куприн, — сказал Барковский, удивленно глядя на своего визави.

— Так чего ж ты мне голову морочишь? — спросил Гейл с легким раздражением в голосе.

— Я не морочу, ты меня спросил, кого из русских писателей я люблю…

Дальше до самого Лондона летели молча…

Леди Морвен принимала гостей в кабинете. Разговор был трудным. Каждое неловко вырвавшееся слово или неверно понятая фраза могли иметь своим последствием судьбоносные изменения мирового финансового климата, измеряемые миллиардами и еще раз миллиардами долларов. Поэтому она принимала гостей в кабинете. Здесь лучше думалось.

Она давно заметила это, что если она сидела за столом своего покойного мужа, то мысль работала лучше. Колдовство? Может, под креслом лорда Морвена лежал камень, взятый из Стоун-Хэнджа? И разве сама она — не колдунья?

— Мы будем говорить прямо, без обиняков и без ненужных прелюдий, сударыня, — начал Гейл Блитс, едва они расселись каждый на своем месте — она во главе т-образного стола, а ее гости по левую и по правую руку.

Татьяна сосредоточенно кивнула.

— Нам известно, что группа нефтяников во главе с Макмилланом и Цоресом склоняют вас заключить с ними итоговый конкордат, закрепленный браком с наследником старого Джейкоба Цореса… И это именно так, мадам, и не пытайтесь отказываться, мы знаем совершенно достоверно…

Татьяна и не пыталась возражать. Она напряженно слушала, как слушала своих оппонентов царица Эсфирь на знаменитом полотне великого голландца.

— Вам предложили конкордат под процент и гарантии вашего пожизненного пребывания в статусе главы Капитула, но это означает полный конфликт и несовместимость с теми обещаниями, что вы здесь же, в этом же кабинете, давали нам с господином Барковским еще полгода тому назад…

Татьяна лишь слегка наклонила набок свою рыженькую головку, но в лице не изменилась.

— Для нас, для клуба прогрессистов, мадам, это означает не то чтобы полный крах, но мы, но наш бизнес, наш бизнес, выражающийся многомиллиардными вложениями наших капиталов, грозит затормозиться в своем развитии на совершенно неопределенное время… И кроме того…

Татьяна наклонила головку в другую сторону.

— И кроме того, мадам, — голос Гейла Блитса в своем долгом крещендо почти достиг верхней позиции пафосного апофеоза, — кроме того, нефтяники заготовили под ваш конкордат проект, предполагающий недопустимые для нас изменения правил игры…

— Что за проект? — прервала молчание леди Морвен.

— Нефтяники намерены ввести в действие антимонопольный закон, по которому принадлежащая нам компания “Свичкрафт” будет разделена между пайщиками как минимум на две части, а это… а это повлечет миллиардные убытки…

— Но я еще не подписывала никакого конкордата, джентльмены, и вообще, разговор наш несколько преждевременен… — сказала Татьяна.

— Преждевременен? — с изумлением на лице переспросил Гейл Блитс, — а когда нас поставят перед фактом, когда Сенат и Конгресс примут закон о разделе “Свичкрафт корпорэйшн”, разговор уже будет несвоевременным!

— Но я еще ни с кем не подписывала никаких соглашений, тем более, брачных контрактов…

Повисла напряженная пауза.

Только старинные напольные часы в углу кабинета вдруг отбили четверть часа.

— Сударыня, нам доподлинно известно, что Джейкоб Цорес устроил катастрофу самолета, в которой погиб ваш муж лорд Морвен, — сказал Гейл Блитс с тем видом, с каким в крупной игре выкладывают последние козыри, — и будет вершиной аморальности, если вы выйдете замуж за…

— Не вам судить и не вам меня учить, мистер Блитс, — резко оборвала его леди Морвен, — мой брак, мое замужество — вопросы не вашей компетенции, и тем более не вам морализировать, мистер Блитс! Разве ваш бизнес, основанный на разорении стран с нестабильной экономикой, морален? И не вы ли используете инструмент политического убийства в строительстве собственной компании? Мне тоже доподлинно известны некоторые детали разорения фирмы “Блю Спирит” и связанная с этим цепь смертей ваших сотрудников, — спокойно и членораздельно выговорила своему оппоненту Татьяна.

В кабинете снова воцарилась тишина.

И снова часы в углу отбили теперь уже две четверти…

— Мы не договоримся? — спросил Гейл Блитс.

— Почему вы так думаете? — переспросила Татьяна.

— Вы должны отказать Цоресу и нефтяникам, — глухо, надтреснутым голосом, почти просипел Гейл.

— Чтобы отказать, мне необходима веская формальная причина, — ответила Татьяна.

— Этой причиной может быть иная помолвка, — с трудом выговорил Гейл Блитс.

— С вами? Вы готовы из-за меня развестись с супругой? — с иронией в голосе спросила леди Морвен.

— С Вадимом Барковским, сударыня, он холост, — сказал Гейл Блитс и нервно хихикнул.

И тут уже вовсю расхохоталась Татьяна.

Она хохотала так, что боялась, как бы ей не стало худо.

Она хохотала, хлопая себя по бедрам, хохотала, раскачиваясь в кресле, перейдя вдруг на русский язык: “Ой не могу, мамочки. Ой не могу, уморили совсем, ой, мамочки, помру сейчас…”

Начал нервно смеяться и Вадим Барковский.

От такого заразительного хохота и Гейл Блитс тоже стал заходиться внутренними рыданиями.

И скоро уже кабинет содрогался общим хохотом.

— Идите, идите, господа, ite — messa est, месса закончилась, — сказала Татьяна, наконец отдышавшись, — идите, я обещаю вам, я подтверждаю вам мое намерение участвовать в вашем проекте с финансированием ГКО, потому как не в моем правиле и не в правилах дома Морвенов вероломно нарушать единожды взятые обязательства, а в остальном, господа, я еще не приняла никаких решений….

После ухода визитеров она испытала громадную потребность кому-либо выговориться.

Ах, если бы была возможность выговориться Питеру!

Питеру Дубойсу…

Но он остался на острове.

И она вспомнила, что здесь, в Лондоне, у нее есть друг. Друг Питера — ее друг!

Профессор Делох. Милый, чудаковатый Паганель в исполнении артиста Черкасова!

Она набрала его номер.

— Можете приехать? Мне необходимо с вами переговорить… У вас нельзя, можно только у меня.

И когда профессор, уютно расположившись на диване в гостиной Морвен-хауса, сделал первый глоток “Баллантайна” двадцатилетней выдержки, она спросила его:

— Профессор, вы все на свете знаете, скажите, как вырулить из ситуации, когда женщину добиваются двое влиятельных женихов?

Они потом снова проболтали всю ночь напролет, как пару дней назад в бунгало на острове Занаду, когда с ними были Нил и Питер.

И профессор рассказывал Татьяне про то, как сорок женихов добивались руки соломенной вдовы царя Одиссея. И как пришел ее муж и перестрелял всех женихов из лука.

А потом долго говорили о мировых заговорах. Вернее, говорил профессор Делох, а Татьяна слушала.

И прислушиваясь к заумным речам чокнутого профессора, она с улыбкой вспоминала Занаду, где остались трое ее любимых мужчин. Нил, Питер и маленький Нил-Ро.

И все-таки она как минимум вдвое счастливее той самой Пенелопы! Только вот когда приедет сюда Питер? И из какого лука перестреляет он всю эту свору нефтяников и прогрессистов?

А Делох хлебал свое виски и говорил, и говорил…

— Милая Танюша, вы говорите “мораль”, “не морально”… В России в последние годы их морального социализма произошло гигантское разрастание теневого хозяйства, которое коммунистические моралисты создали отнюдь не самым честным путем. Потом они поняли, что экономика в их руках, они неподконтрольны, и можно грести из этого котла сколько угодно. Люди вроде вашего Барковского накопили большие средства, и нужно было их как-то легализовать. Социалистическая система стала им мешать. Они были преступниками с точки зрения уголовного права. Они видели, что западные буржуй, то есть мы, разъезжают по всему миру, отдыхают, тратят деньги, как хотят. Но если мы зарабатывали свои капиталы в течение нескольких поколений, в России деньги достались задаром. И в принципе то, что они сделали с Советским Союзом — типичный масонский вариант. Берется фирма, из нее выкачиваются деньги, и потом фирма объявляется банкротом.

— То есть иллюминаты помогли обанкротить фирму Россию и теперь будут “сливать” управленцев. Может такое быть? — спросила Татьяна.

— Да, я думаю, что теперь их так называемые бандиты расчищают путь другим людям. Это напоминает тактику по отношению к индейским племенам: “Продай нам свои земли. Мы дадим тебе много-много огненной воды, стеклянных бус. И даже дадим тебе саблю и ружье”. И тот индеец думает: “Ах, как же любит его белый человек!” Вот его споили, а на его место пришли другие люди. Это такая же ситуация. Партийцы думали, что страна никуда не уйдет, ядерное оружие без конца будет грозить и за счет этого они будут обогащаться. Но вот их споили, из них вытянули средства. И они не нужны.

— То есть ощущается, что нынешний правящий в России клан уже не нужен Западу? — тихо спросила Татьяна, попыхивая своей полуметровой сигарой.

— Когда встречаются вожди на государственном уровне, те же американские и русские, то обмениваются взаимными комплиментами, похлопывают друг друга по плечу… Но если посмотреть телевидение, то 99 % информации о России носит крайне негативный, снисходительно-пренебрежительно-злорадный характер. То же самое было и во времена социализма. Десять лет прошло — и ничего не изменилось. “Вот смотрите, — как бы говорит телевидение, — и с вами тоже такое может быть, если не будете слушаться «папу». Вот эти русские — победители Второй мировой! Это ничтожества, ждать от них нечего”. Причем это говорят те же самые левые журналисты, которые десять пятнадцать лет тому назад клялись в дружбе и, может быть, даже получали деньги от советского правительства, — иронически усмехаясь, сказал Делох.

— Они, наверное, особенно рьяно выступают, — подхихикнула Татьяна.

— Да, — кивнул профессор, — и во-первых, они чувствуют себя обиженными, их “кинули”, и теперь они мстят. Во вторых, они считают, что новый социал-демократический социализм в Европе — тоже, в принципе, комсомольский социализм, номенклатурный. Тони Блэр, Шредер и прочие… на самом деле они проедают капиталы. В этом смысле Европа дезориентирована. Раньше они думали: если мы не сдюжим, придет Советский Союз и нас организует. То есть они готовы были уже в 80-е годы отдаться. В той же Германии столько открылось людей, которые работали за деньги или за какие-то кондиции на разведслужбы СССР и ГДР. Их были десятки тысяч. Причем это были люди из аппарата.

— Да, Вадим Ахметович рассказывал, что даже помощники Вилли Брандта работали на разведку… — подтвердила Таня.

— Там были гораздо более высокопоставленные люди. Сам Вилли Брандт, по-моему, был из тех. Я разговаривал с Маркусом Вольфом, шефом разведки ГДР, конечно, нужно делить на трое все, что он рассказывает, но, я думаю, у него нет смысла врать. Он был достаточно откровенен, когда говорил, что контакты были на достаточно высоком уровне… Его, конечно, пытаются сровнять с землей, ему дали шесть лет условно.

— То есть поэтому его пытались вытащить откуда-то, привести в Германию, чтобы он не наболтал лишнего? — спросила Таня, наливая Делоху минеральной воды.

— Я думаю, что номенклатурой гэдээровской, — продолжал Делох, — там был заключен пакт: ребята, берите все, что плохо лежит… Люди брали партийную, профсоюзную казну в чемоданах наличными и потом стали миллионерами.

— То есть можно так сказать: советская номенклатура подкупала западную номенклатуру, но в свою очередь, западная номенклатура подкупала советскую. Кланы подкупали друг друга. Но в результате выяснилось, что Запад подкупил нашу…

— А это еще неизвестно, — воскликнул Делох — Есть такая теория, высказанная Лениным, что прежде чем объединяться, надо размежеваться. То есть эта капитуляция перед Западом — это своего рода гигантский трюк, чтобы влезть на Запад.

— Запад считает Россию большой фирмой, из которой выкачали наличность, ввели в долги и теперь готовят к официальному банкротству? Похоже? — спросила Таня.

— Я думаю, схема правильная, — подтвердил Делох. — В банкротстве во многом заинтересованы те же правящие круги России. Без них никакое банкротство не могло состояться.

— Барковский! Черновырдин! — воскликнула Татьяна.

— Правильно, они страшно обогатились. Если наводить порядок, их нужно наказывать. А это массовые репрессии, опять Сталин, — кивнул Делох, делая большой глоток.

— То есть Советский Союз нужно было раз валить, потому что его они обокрали. Теперь нужно развалить Россию по той же самой причине, — в раздумье сказала Татьяна.

— В принципе да, наверное…

— А как же объединение России с Западом? Или Запада с Россией? — не унималась Татьяна.

— Русские не против объединиться с Европой, но для этого надо будет пожертвовать массой преимуществ. Такая ситуация была и при Гитлере. Гитлер сказал: допустим, мы создадим десять русских дивизий, а через пару лет от власти всех нас оттеснят. Мы не можем давать им в руки оружие. Поэтому Власова вооружили только в 1945 году, когда не было уже никаких шансов. То же самое и здесь. Российский правящий клан войдет на Запад, создастся объединенная Европа вместе с Россией — сырьевым придатком, как угодно. Но эти люди уже миллиардеры, тот же Черновырдин, Потанин, твой жених Барковский… Некоторых назначили “миллиардерами”: вот тебе партийная касса, работай, а потом мы с тебя спросим.

— Еще сохранились “теневые люди”, и я думаю, что главный здесь не Барковский и не Потанин. Потанин — такой “мальчик”… — со смаком выговаривая слово “мальчик”, сказала Татьяна.

— Он произвел на меня впечатление встревоженного, крайне испуганного, нервного человека. Конечно, у него есть какие-то холуи, но он над ними поставлен. И когда следует “показать мандат” ему становится страшно. — сказал Делох.

— И что? Он производит впечатление клерка или хозяина? — спросила Таня.

— Он начинает разговаривать, как хозяин. Как Хлестаков. Да мы всех шапками закидаем! А после вопроса: “А где деньги?” плавает, держится неуверенно, значит, что-то нечисто.

— Да, мне тоже представляется, что “олигархи” — это доверенные лица, — согласилась Татьяна, — как сынок Цореса, тоже мой женишок…

— Это, Таня, как временные управители, назначаемые во время процесса обанкрочивания фирмы. Они что-то рассчитывают, что-то прячут, а потом все кончается, — сказал Делох.

— В общем, в общем, вы мне не советуете выходить ни за того, ни за этого? Так? — Татьяна с лукавинкой поглядела на профессора.

— Конечно! Они оба ничего не решают! Они оба — и Барковский, и сынок Джейкоба Цореса — ничего не значат без своих закулисных папаш! А вы, Танечка — вы достойны иной доли, вам нужен НАСТОЯЩИЙ, — и Делох выделил голосом это слово, — вам нужен настоящий мужчина, настоящий царь, не фэйк и не подделка, так что ждите своего…

— А Питер? А Питер, он настоящий? — спросила Татьяна, и лицо ее стало серьезным.

— А Питер, Танечка, он настоящий! — ответил Делох. — И я хочу выпить с вами за его здоровье и еще хочу на вашей свадьбе выпить…

И часы на камине пробили четыре утра… “Как они там, в Занаду?” — подумала Татьяна…

Часть вторая

Вавилонские врата

Никита Захаржевский

Замок Мак-Рэшли, Хайлэндз, Шотландия

1997

Когда к нему вернулось сознание и Никита слегка приоткрыл глаза, он обнаружил, что находится в незнакомой ему комнате и лежит на кровати…

Никита тут же снова зажмурил глаза. Наверное, лучше, если он еще немного побудет спящим… Пусть те, кто уложил его в эту кровать, думают, что он еще не пришел в себя, и тем самым дадут Никите время обдумать свое положение.

“И где я? Идея? Идея нахожуся?” — припомнил Никита фразу из старинного, времен Аркадия Райкина, анекдота. Ну, раз уж чувство юмора ему не изменяет, значит, еще не все потеряно, — решил он про себя.

А и правда! Где это он? Последнее, что помнилось, это пьяная компания в клубе “Рэт-Бэт-Блу” что в Белгрэвиа…

Самый пристойный гей-клуб во всем Лондоне, между прочим! По крайней мере, так его отрекомендовали в рисепшн отеля “Маджестик”, что на Кромвель-роуд…

Довольно известная группа играла превосходный ритм-энд-блюз в стиле того Алексиса Корнера, что происходил из самого начала пятидесятых годов. И даже губная гармошка в руках и губах нынешнего вызывающе юного мулата с дюжиной тонких косичек, что был кем-то вроде пэйс-мэйкера, звучала совсем как в руках и губах старика Цирил Дэвиса…

Синий дым стелился пластами. Как перистые облака в горах Гималаев.

Гибкий педик вил свое порочное тело вокруг стриптизерского шеста…

Никита пил свое пиво и болтал с какими-то американцами в черных кожаных фуражках… Как раз им про их фуражки и говорил, де, кабы были они последовательны в своем антиобщественном замахе, то надо было бы идти до конца и прилепить на околыши мертвую голову, а по-над ней — раскинувшего прямые остренькие крылышки орла с венком в когтях…

Американцы вроде как не сразу врубились.

То ли английский у Никиты был недостаточно бегл и лексики у него недоставало, чтобы адекватно выразить тонкую мысль во всей палитре нюансов… то ли американцы были тупыми и пьяными.

Однако, сидеть за столом в шапках, как говорила их домработница Паша, значило для русского человека только одно — в шапках за столом сидят только басурмане.

А теперь вот еще и американские педики, что, по всей видимости, одно и то же!

— Пидорасы вы, вот вы кто, — по-русски говорил Никита американцам.

А те скалились и гоготали, ничего не понимая.

А потом на выходе из клуба кто-то дал ему по голове.

Чем-то тяжелым.

И он еще не сразу потерял сознание.

Он помнил, как его засовывали в багажник.

Кулем.

Тяжелым кулем.

И как бывает в детских кошмарных снах — хочешь закричать, а язык тебя не слушается, и хочешь побежать, а ноги и не бегут!..

Кто-то вошел.

Кто-то так тихо вошел, почти неслышно, но Никита почувствовал.

— Уже не спим? Уже проснулись и притворяемся, мистер Захаржевский! — чисто по-русски сказал чей-то голос.

Молодой голос.

Никита поморщился, изображая естественную реакцию недовольства напрасно потревоженного человека.

— Не спим! — торжествуя, заключил голос.

— Вы кто? — спросил Никита, размыкая глаза.

Над ним склонился один из давешних педиков. Только теперь на нем была не кожаная куртка с заклепками и молниями, а белый больничный халат, надетый поверх добротного костюма и белой крахмальной сорочки, подвязанной модным галстуком.

— А где второй пидорас? — спросил вдруг Никита.

— А второй, как вы изволили выразиться, “пидорас”, уважаемый мистер Захаржевский, его имя, кстати, Дервиш… мистер Дервиш… мистер Джон Дервиш… Оно вам ничего не говорит? — Первый внимательно посмотрел на Никиту. — Его зовут Джон Дервиш, и он сейчас занят кое-какими важными делами.

— А вас как зовут? — спросил Никита.

— Пардон, забыл представиться, меня зовут Роберт.

— Роберт, это первое или второе имя? — спросил Никита.

— Меня зовут просто Роберт, — настоятельно повторил педик.

Никита отвел скошенные на визитера глаза и уставился в потолок.

— Кто вы и зачем меня сюда привезли? — спросил он устало.

— Всему свое время, мистер Захаржевский, всему свой час, а пока — поднимайтесь, вас ждет горячая ванна, бритвенный прибор, легкий континентальный завтрак и процедурная медсестра…

— А медсестра зачем? — поинтересовался Никита.

— Вы больны, уважаемый мистер Захаржевский, у вас серьезные проблемы со здоровьем, и вам необходимы процедуры, которые назначил вам врач.

— Я не болен, и мне ничего не назначали, — возразил Никита.

— Не надо спорить, тем более, что вы не просто не правы, но ваша неправота усиливается отсутствием у вас какого-либо права возражать, здесь никого не интересует ваше мнение, что вы о себе думаете — больны вы или здоровы, здесь решаем мы — здоровы вы или больны…

— Я в сумасшедшем доме? — поинтересовался Никита.

— Хуже, — ответил первый. — Вы в доме Мак-Рэшли, вы у себя дома, мистер Захаржевский…

В детских сексуальных фантазиях Никиты образ “медсестры” отнюдь не фигурировал в ореоле таинственно волнующих и манящих женских воплощений, как у большинства его сверстников, а потому и не ассоциировался с понятием секса. К медицинским сестрам Никита был, мягко говоря, индифферентен.

Но даже если б Никита и носил на себе не смытый к сорока годам грех подростковых вожделений к школьной фельдшерице, то при виде местного медперсонала любым трепетным воспоминаниям тут же пришел бы конец.

В сестрице были все сто девяносто сантиметров роста, и на белоснежном крахмале форменного халата, в том месте, где у женщин бывает грудь, у нее был приколот бадж, удостоверявший, что она — “нерс” и что кличут ее Ингой.

— А вы случайно не служили под началом штандартенфюрера Менгеле? — поинтересовался Никита, уставившись на массивную в пол-лица челюсть и руки, крупные, как у фламандского дровосека.

— Нет, не служила, — ответила Инга, сдирая пластиковую обертку с разового шприца.

— Что будете колоть? — поинтересовался Никита.

— Что доктор прописал, шесть кубиков галоперидола, — деловито отвечала медсестрица, надламывая острую стеклянную горловинку большой ампулы и наполняя шприц.

— Куда? — спросил Никита.

— Ложитесь на живот и приспустите брюки, — ответила Инга…

— Если немного усилится слюноотделение, — сказала она, прибирая за собой обертки и стекляшки, оставшиеся после процедуры, — не пугайтесь, это скоро пройдет… И вообще, все скоро пройдет…

— All things will pass away, — повторил про себя Никита и вдруг почувствовал себя необычайно беззаботным.

— Как мироощущение? — спросил его вошедший в комнату Роберт-Роберт.

Инга все еще топталась в комнате, прибирая в чемоданчик последние следы галоперидоловой терапии.

— Жду повышенного слюноотделения, — ответил Никита, поджидая, покуда выйдет медсестра. — Откуда вы набираете медперсонал? Война с Гитлером уж пятьдесят три года как кончилась, а у вас откуда-то еще берутся такие экземпляры… В каком она звании? Унтершарфюрер?

Роберт-Роберт ухмыльнулся, похлопал Никиту по плечу и сказал, присаживаясь на краешек кровати: — Скоро вам станет совсем хорошо и никакие проблемы не будут вас мучить, а пока… а пока давайте поговорим о вашем блестящем будущем, и, покуда не пришел мистер Дервиш… Джон Дервиш — не забыли? пока он не подошел, я вам кое-что постараюсь объяснить.

Никите, и правда, стало очень покойно на душе. И никуда не хотелось ехать. Никуда не хотелось идти.

— Это очень хорошо, что вы стали интересоваться своей родословной, господин Захаржевский, — начал свой спич мистер Роберт-Роберт.

Никита чувствовал себя чертовски уютно и комфортно. И даже слюни во рту, которые все время приходилось сглатывать, не беспокоили. Ему хотелось свернуться калачиком и лежать… лежать, покуда Роберт-Роберт рассказывает ему свои сказки…

— Но нас, мистер Захаржевский, но нас заинтересовали не ваши, безусловно, замечательные предки, а ваши ныне живущие и здравствующие родственники, — говорил Роберт-Роберт. И слова его доносились как-то глухо-глухо, как если бы у Никиты заложило в ушах.

— Нас с мистером Дервишем, а вот, кстати, и он, нас с мистером Дервишем, интересует ваша сестра… Родная сестра Татьяна Всеволодовна Захаржевская….

— Там она где-то… там она где-то… летает… — вспомнил Никита слова матери. — “Найди ее там, Никита, плохая она дочь, грех ей будет”, — звучало у него в ушах поверх “бу-бу-бу”, что мерно бухтел мистер Роберт-Роберт.

Дервиш подошел к изголовью, достал из кармана халата маленький блестящий фонарик и, оттянув Никите веко, посветил ему прямо в зрачок…

— У нас две недели для того, чтобы подготовить его, — сказал Дервиш.

— Две недели будет достаточно, — ответил Роберт-Роберт.

А Никите уже было совсем все равно.

Он представлял себе, как, размахивая руками, он летает вместе с Танькой по двору их дома на Петроградской стороне.

А мать грозила им пальцем из окна.

А они с Танькой поднимались все выше и выше… В питерское серое небо.

* * *

— Как же мы проморгали возможность такого варианта? — спросил Чивер своего первого помощника. — И почему вообще мы так поздно спохватились с проверкой генезиса этой Морвен?

Дервиш и Чивер сидели в маленькой ситтинг-рум оперативной явочной квартиры ФБР, принадлежавшей Девятому отделу.

Здесь можно было говорить не опасаясь.

Дервиш обычно таскал сюда девок.

И Чивер знал эту слабость своего помощника. Но кто не без греха? Кто осмелится первым бросить камень?

— Как же мы проморгали?

— Нет, шеф, мы не проморгали, — возразил Дервиш, — просто этой линией занимался бесследно пропавший ныне Дубойс, а он вовремя не доложил о раскопанной им золотой жиле!

— Да уж! — проворчал Чивер. — Знай эти ребята — Петти с Макмилланом, — что леди Морвен — это русская проститутка Таня Дарлинг, да еще и с хвостом русских родственников, так не стали бы они городить весь свой огород с Цоресом и регентством-патронажем…

— Точно, нет человека и нет проблемы, — кивнул Дервиш, — леди Таню Морвен — Дарлинг — кхр!.. — Дервиш выразительно провел ребром ладони по горлу, — и этот ее братец станет полноправным наследником всего достояния и состояния вместе с административным ресурсом управления….

— Не торопись, Дервиш, ой, не торопись, здесь нужно все тонко-тонко сыграть, — со вздохом выговорил Чивер. — Петти с Макмилланом совсем не дураки, и у них тоже найдутся свои контрходы.

— Но перспектива, но перспектива, шеф! — улыбаясь говорил Дервиш. — Мы можем с вами на полных и равных правах с Макмилланом и Петти войти в игру, и все через этого Никиту!

— Да, они хотели регентствовать, а регентствовать будем мы…

— Это гениально, шеф, история двадцатого века еще не знала таких скачков, чтобы из обычных, простых госслужащих прыгнуть в первую десятку самых влиятельных людей в мире, вы и я…

— Но смотри у меня, чтоб без фокусов, — пригрозил Чивер.

— Это вы лишнее, босс, мы же с вами не первый год в системе и знаем цену такому слову, как доверие!

— Правильно, когда идешь к другу, держи руку с кольтом в кармане… — сказал Чивер, широко улыбаясь, — а теперь… а теперь Дервиш, покуда братец сидит в замке Мак-Рэшли и за ним присматривает Роберт, вам необходимо заняться подготовкой авиакатастрофы, в которой погибнет наша леди…

— Эта катастрофа случится при любой погоде, шеф, — сказал Дервиш, поднимаясь…

— Партнер, партнер, а не шеф, — поправил Дервиша Чивер.

— О-кей, партнер, — кивнул Дервиш и направился к выходу.

Татьяна Ларина-Розен

Лос-Анджелес. Калифорния

1997

Деньги к деньгам.

Так в семье Приблудовых говорили, кажется?

Татьяна уже потеряла им счет, как они вдруг хлынули к ней потоком неуемной стихии, когда где-то там, в небесном финансовом управлении, вдруг забыли закрыть тот кран, что с бирочкой “Таня Ларина”.

Теперь все самые дорогие торговые марки парфюма, дамских аксессуаров, белья и верхней одежды выстроились в длинную очередь и просто униженно умоляли ее — суперновую звезду Голливуда — сняться в рекламном клипе для “Коко Шанель” или на разворот в журнал “Космополитэн”, что бы продвинуть новую, “дамскую” модель “рено”…

На Таню был повышенный спрос, и умненький Факноумо, который отныне занимался не только ее пиаром, но и выполнял обязанности рекламного менеджера, объяснил, что молоденьких топ-моделей для рекламы в Голливуде хоть отбавляй, но торговля женскими товарами не может ориентироваться только на девчонок… Поэтому модели “за сорок” в деле дамского рынка “консьюмер-гудз” — особенно в высокой цене. Вот Татьяна и оказалась теперь такой сладкой для всех торговых марок, что продают часы и драгоценности, автомобили и бытовую технику, косметику и белье для богатых дам…

Первыми в атаку ринулись косметические монстры. Звонки из “Ledurall”, “Loremal” и “Langnom” последовали один за другим. Предложения были заманчивы: в одном случае обещали двести тысяч “зеленых” за рекламу шампуня. В другом — полторы сотни за то, что она перед камерой намажет лицо суперэффективным кремом от морщин. Плюс доплата борзыми щенками — то есть возможность получить бесплатно неограниченное количество этой самой супермазилки. Третья фирма предлагала прорекламировать целую серию косметических средств для тех, кому за тридцать. И, соответственно, сняться сразу в трех видеороликах. Для начала. А там поглядим. За каждый платили по сотне, что в сумме означало три.

— Фто шкажешь? — прошепелявил Факноумо, изложив Татьяне основные пункты предлагаемых контрактов.

— На первый взгляд самая заманчивая версия — это шампунь. И платят больше, и акцент на возрасте не делают, — как и всякой женщине, Татьяне претила перспектива во всеуслышанье рассказывать о возрастных изменениях своей кожи.

— Фря ты так думаешь. Фампунь, мевту прочим, от фыпатения фолос.

— Что же ты сразу-то не сказал! Изображать из себя лысеющую старуху — ну уж нет, ни за какие коврижки! — Татьяна даже разозлилась на своего недотепу-менеджера.

— Ну давай, выкладывай, какие еще подробности ты от меня утаил? Только не говори, что серия косметических средств предназначена для борьбы с целлюлитом и мне предлагают собрать под свой флаг всех пожилых и не в меру упитанных дам, считающих, что чудо-крем поможет им избавиться от съеденного накануне тортика.

— Нет, ш кремами фсе ф похятке. Только пватят маво. И фообще мне кашется, — Факноумо сделал задумчивую мину и выдержал паузу. Эта его привычка придавать вес своим словам путем предварительного минутного молчания и блуждания вокруг да около действовала на Татьяну, как красная тряпка на быка.

— Ну говори, не томи душу! Что за манера затыкаться на полуслове!

Однако Факноумо еще немного помолчал. И лишь тогда, когда Татьяна уже готова была окончательно взорваться, закончил, наконец, начатую фразу:

— Нам вучше схазу не согвашаться. Я увехен, фто это товко начаво. И будут гохазто бовее фыгодные фахианты. А есви этим ты нуфна, они пофысят стафки, как мивенькие.

— А вдруг нет?

— Фдхуг не быфает. Помяни мое свово!

И ведь прав оказался. Если бы не ее менеджер-пресс-атташе, Таня наверняка бы приняла одно из предложений. И прогадала бы, потому что компании, предлагающие на рынке схожий товар, не станут делать ставку на одну и ту же модель. Но пока перфектная женщина никому из них не дала согласия, они могли вести за нее борьбу, победит в которой тот, кто сделает самое заманчивое предложение. Предложение, от которого нельзя будет отказаться.

Всем трем конторам Факноумо сообщил, что у Татьяны Розен в данный момент есть еще несколько аналогичных предложений, и она делает выбор. Ставки тут же повысились вдвое. К тому же последовали новые звонки. О сотрудничестве с Таней мечтали производители косметики “Vir Hosh”, “Tina Cici”, “Papu”.

И наконец, компания “Best cosmetik” вознамерилась выпустить новую коллекцию, включающую в себя все, что нужно зрелой женщине для того, чтобы выглядеть привлекательно и эффектно — от кремов и масок до туши и помады. Новая продукция будет очень высокого качества и не из дешевых. Элитный товар для элитной публики. “Перфект”. Именно так фирма-разработчик и производитель хочет его назвать. Татьяне предложили стать лицом фирмы. Годовой контракт, включающей в себя съемку в нескольких видеороликах и фоторекламе для плакатов, буклетов и престижных журналов. И еще одно условие — пока длится контракт Таня Розен не должна рекламировать никакую другую косметическую продукцию. За все про все — 3 миллиона баксов. То есть каждый месяц она будет получать “зарплату” — 250 тысяч наличными.

— Вот это класс! Целое состояние! — воскликнула Татьяна.

— Мафо! — отозвался прагматичный Факноумо и за несколько дней выторговал еще треть от указанной суммы.

И снова Татьяна оказалась на съемочной площадке. Правда, как оказалось, сниматься в рекламе — довольно скучное и муторное занятие. Двадцать дублей подряд приходилось вертеть в руках один и тот же опостылевший флакончик с косметическим молочком, повторяя при этом заученную фразу: “Я уже оценила непревзойденный эффект косметики «Перфект». Очередь за вами”. На следующий день то же самое, только в других интерьерах и с новым тюбиком — рекламируем жидкие тени. Каждый вечер Таня возвращалась домой уставшей и опустошенной, а завершение недели, отведенной для съемок, отмечала как настоящий праздник.

Потом последовали другие ролики. Она глотала из стакана кефир, вещая миру о пользе здорового образа жизни и йогуртов, обогащенных какими-то дружественными человеческому организму бактериями. Само изделие, напичканное пресловутыми инфузориями, оказалось таким отвратительным на вкус, что пить его Таня отказалась даже за очень большие деньги. Пришлось администратору бежать в ближайший супермаркет за аналогичным по цвету продуктом, но с приемлемым вкусом и запахом.

А на следующий день “здоровое” питание уступило место гаванским сигарам, и Татьяна в роли эдакой светской львицы манерно выпускала изо рта колечки дыма. Потом был холодильник, вокруг которого Таня-домохозяйка крутилась вместе со всей своей дружной семьей — лопоухий мальчик, конопатая кроха-дочка и их папашка с чуть наметившимся брюшком. И всем не терпелось заглянуть, что же там такое спрятано? Глядя, как ее пузатый “муж” в сто пятый раз отворяет дверцу треклятого рефрижератора, Таня вдруг вспомнила излюбленный прием, используемый в фильмах ужасов: герой открывает холодильник, а там, на полочке, окровавленная голова его возлюбленной. И настолько отчетливо представилась ей эта картина, что она невольно зажмурилась и совсем забыла, что в этот момент ей следует обнять детей за плечи и с плотоядной улыбкой глядеть на муляжный тортик-мороженое, который отец семейства извлекает из недр белоснежного гиганта.

— Таня, ты что там застыла? — раздался за спиной голос режиссера.

С Бобби она работала уже во второй раз. Он был талантливым и востребованным режиссером-рекламщиком.

Начав самостоятельно снимать года три назад, Бобби тут же вызвал зависть и даже ненависть старших коллег, которым неоднократно перебегал дорогу. Его первые работы были малобюджетны и гениальны, насколько это возможно в таком ремесле, как реклама. И к этому молоденькому — по виду так больше двадцати пяти не дашь — пареньку тут же выстроилась очередь солидных заказчиков. Их не отпугивала даже копна волос на затылке этого рекламного Чиполлино, которую он перекрашивал каждый месяц то в зеленый, то в фиолетовый, то в огненно-рыжий цвет. Большинство клиентов Бобби отстегивало большие бабки и выдвигало жесткие требования, оставляя режиссеру минимум свободы творчества. Многие приходили с готовым сценарием, написанным собственноручно, в чем они признавались, кокетливо опустив очи долу.

Бобби, в душе признавая, что это полная дребедень, поначалу предпринимал робкие попытки переубедить бездарных писак. Но те, как правило, вставали на дыбы и начинали проявлять норов. А раз все равно придется снимать так, как хочется им, зачем лезть на рожон? И Бобби стал соглашаться даже с самыми нелепыми идеями: кто платит, тот и заказывает музыку, а его дело — мастерски все исполнить. Результат был безупречен по съемкам и монтажу и, как правило, скучен и пошл по внутреннему содержанию.

Поэтому Бобби до сих пор позволял себе слабость время от времени браться за малобюджетные ролики, при условии, что клиент не станет вмешиваться в процесс и позволит ему выпустить на волю свою необузданную фантазию. Будем делать “дешево и сердито”, — говорил Бобби в таких случаях, и глаза его тут же загорались каким-то хищным блеском.

Но на этот раз снимался клип другой категории: дорого и тоскливо. И Бобби выглядел вялым и сонным, невольно заражая этим настроением окружающих. Даже свой вопрос он задал сквозь зевок, скорее для проформы.

— Ты что там застыла?

— Извини, Бобби, задумалась.

— А? А то я испугался, что тебе нехорошо…

— Да нет, все в ажуре! — улыбнулась Татьяна.

— Давай, соберись, придется еще дубль делать. Все готовы?

Мать-домохозяйка отошла на исходную позицию — у кухонной плиты.

— Дубль двадцать три. Начали! — прозвучал голос режиссера.

Дети вбегают на кухню. “Мама, мы хотим мороженого! Можно мы сходим в магазин?”. Следом вваливается пузатый супруг: “Зачем так далеко ходить? Ведь у нас есть волшебный чудо-холодильник “Гуд-колд”! А ну-ка, скажем дружно «крэкс-пэкс-фэкс…»”.

“Холодильник из Страны дураков, — подумала Таня, — вкладывайте в него свои золотые, господа Буратинки с деревянными мозгами!”. Был уже второй час ночи, а съемки все не могли закончиться. И причиной были дети. Если считать, что дети — это цветы жизни, то в данном случае на их огороде оказались кактусы. Особенно досаждал пацан. У мелкого хулигана все время чесались руки дернуть свою “сестренку” за косичку, задрать ей юбочку или дать щелбан. После чего соплюха заходилась диким ревом, и угомонить ее удавалось только с помощью леденца на палочке. “Хорошо, что я не их настоящая мать”, — решила Татьяна, когда в три часа ночи последний дубль был, наконец, успешно отснят. А ее милые, славные мальчуганы сейчас посапывают в кроватках. И, может быть, младший улыбается во сне, он часто так делает — счастливчик, которому всегда снятся только хорошие сны.

Со временем Татьяна привыкла к рекламным съемкам. Перестала испытывать отвращение к бездарным, на ее взгляд, слоганам типа “С пылесосом «Карветт» я сказала пыли нет!” или “В ресторанчике «Тошнилло» проведем мы время мило”. Иногда работа даже приносила удовольствие. Особенно нравилось ей рекламировать драгоценности, вечерние платья и меховые изделия. Надевать изысканные наряды и украшения и чувствовать себя преображенной, выступая то в роли сказочной Снежной королевы, то знойной восточной правительницы, то роковой Клеопатры, то величественной русской царицы.

Кстати, на Таню имели виды даже в далекой России — в фирме, шьющей дорогие шубы для жен новых русских и носящей ее имя — “Таня”. “Приезжайте, мы вам все устроим на высшем уровне: и шикарный прием, и номера люкс в лучшей гостинице, и самый удобный график работы, и норковую шубку презентуем в довесок к милионному гонорару!”. Заманчиво, конечно, съездить на Родину, вернуться в родные края голливудской звездой. Но Факноумо высказал мнение, что с русскими дела вести опасно.

— Они ше непветскасуемы! Фдвуг натуют? А сами не патуют, так тефовт какой-нибуть у них свучится? Нет, ты, конефно, рефай сама, но я категовифески пвотив этой затеи.

И Таня согласилась, потому что понимала: как это ни прискорбно, но Факноумо прав. Да и недосуг ей сейчас за тридевять земель тащиться, некогда. Здесь бы со всем поспеть. Очередь жаждущих заполучить Танино лицо и тело для наглядной пропаганды своего товара не иссякала. Пришлось даже составить черный список “непригодной” для Татьяны продукции, куда вошли средства для похудения, прокладки с крылышками, без крылышек и прочие средства личной женской гигиены, жевательные резинки, презервативы, нижнее белье, анти-радикулитные пояса. Список ежедневно пополнялся.

Особенно раздражали Татьяну навязчивые предложения сняться в роликах, рекламирующих возрастные изменения и половые расстройства у мужчин. Она строго-настрого наказала Факноумо, чтобы не просто отсекал такие сценарии, но и раз и навсегда поставил в известность все рекламные фирмы и агентства, что Таня Розен снимается далеко не во всякой рекламе.

В конце-концов она вдруг с приятным удивлением обнаружила, что доходы от работы с рекламными агентствами за два месяца после выхода на экран “Красных рыцарей Андреевского флага”, составили почти миллион долларов.

Но еще большее удовольствие доставили ей примерки бальных нарядов, о которых велела позаботиться веснушчато-джинсовая пиарщица Колина — несокрушимая Алабама Джонс.

Надо было готовиться к “Параду планет” — к ежегодной церемонии вручения премий американской киноакадемии.

Татьяна изумлялась непроницаемому спокойствию Колина. Она — номинантка на лучшую женскую роль — волновалась, как та девушка, что собиралась в первый раз в своей жизни отдаться мальчику в конце школьной вечеринки… А Колину — ему хоть бы хны! И по его хитрой мордахе она чисто по-женски чувствовала…

Неужели результаты уже заранее известны?

И неужели все это только театр, рассчитанный на миллионы обывателей, что готовы были провести бессонную ночь у экранов своих телевизоров?

Ну и ну!

Но так или иначе, готовиться к шоу было очень приятно.

Алабама вместе с верным Факноумо придумали ей новый автомобильный имидж этакой дорогой “хонки-тонк вумэн” и раздобыли для нее розовый “кадиллак” пятьдесят шестого года, рулил которым один из ее бодигардов…

Вот тоже!

Не было печали, да купила бабка порося!

Пришла всемирная слава — без личной охраны теперь никуда и шагу нельзя ступить.

На розовом “кадиллаке”, в стильных шляпках и еще более стильных туфельках, Таня всю неделю перед церемонией каталась по городу из одного салона в другой.

Колье за сто пятьдесят тысяч долларов Барклай предлагал ей бесплатно — напрокат, только за упоминание, что колье это из его последней коллекции.

Платья — черные, с декольте для церемонии и белые для ночного бала, — тоже бесплатно, предлагали и Нина Риччи, и Версаче, и Кензо.

Все это было необходимо примерять.

Все это надо было смотреть.

А вообще — все это было частью Голливуда.

Его жизнью.

И все это было тем событийно-надуманным фоном, на котором она общалась с людьми.

Разными и всякими.

Честными и не очень.

А новых людей теперь в ее жизни — было хоть отбавляй!

Попадались и такие, что не прочь бы были поженихаться к соломенной вдовушке с миллионами.

Таня их за версту чуяла.

После Гришки, царствие ему небесное, Татьяна стала стреляным голливудским воробышком и теперь после горячего обжигающего молока на всякий случай дула даже на холодную воду.

— А пофему бы тебе не надеть кхасное? — подал идею Факноумо.

— Зачем? — удивилась Татьяна.

— Самый пехфектный цвет. Цвет победитевей.

— И все сразу вспомнят, что я родилась в Стране советов. Хотя, честь по чести, у меня создается впечатление, что там родился ты, — тем не менее Таня подошла к зеркалу и попыталась представить себя в вечернем платье вызывающего алого цвета. А может, оно и ничего, и даже ничего себе?

— Есви ты хотева снабдить свою биогхафию гхифом “совехшенно секхетно”, об этом надо было позаботиться гохаздо ханьше. А сейчас я увехен: статуэтка “Осках” на кумачовом фоне будет смотхеться потхясающе.

— А если мне его не дадут? Получается, что этой красной тряпкой я только раздразню быков, в роли которых выступит вся журналистская братия.

— Тебе его дадут.

— Ты-то откуда знаешь? — Таня внимательно посмотрела в глаза своему пресс-атташе: неужели ему кто-то сказал? Колин? Он в последнее время как-то странно пытается избегать откровенных разговоров, словно что-то скрывает. Неужели они с Факноумо в сговоре? Но на непроницаемом лице молодого человека она не прочла ответа на свои вопросы.

— Я пхедчувствую. Значит, так и будет. Так что — кхасное?

— Посоветуюсь с Алабамой, — хотя у Тани тоже бывали предчувствия, и в данном случае интуиция подсказывала: Алабама скажет то же, что и Факноумо.

Не один день потребовался на то, чтобы объехать модные бутики, представлявшие новейшие коллекции самых навороченных модельеров. Последние, если только не были заняты другими неотложными делами, старались самолично встретить важную гостью. Ведь по слухам, а в Голливуде слухи распространяются с космической скоростью, у нее были все шансы стать звездой номер один. И тогда акции того модельера, чье платье наденет кинодива, резко подскочат в цене. Поэтому ей не только предлагали все самое лучшее, но готовы были бесплатно дать напрокат или, раз она предпочитает купить, отдать со значительной скидкой. И подогнать по фигуре — тоже, разумеется, совершенно бесплатно. А если слухи обманут — что ж, риск — дело благородное.

— Мадам Розен, чем могу быть полезен? — учтиво раскланивался Пако Кабан.

— Я ищу платье для предстоящей церемонии.

— О, я в курсе, в курсе. Надеюсь на ваш успех, буду болеть за вас.

“Но только при условии, что вы явитесь туда в моем костюмчике”, — мысленно продолжила Таня высказывание знаменитого модельера.

— Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

— Мне кажется, у меня есть то, что вам нужно. Я специально приготовил: синее платье, отделанное алмазными стразами. Вам будет очень к лицу, взгляните, — Кабан жестом позвал свою помощницу, и она вынесла шикарный наряд, переливающийся волшебным светом драгоценных камней. Достаточно взглянуть на ткань — уже дух захватывает. И черт дернул этого Факноумо порекомендовать ей красное. Может, все-таки это? Но нет, решение принято, и отступать она не привыкла.

— Какая красотища! А у вас нет такого же красного?

— Красного?! — Кабан изумленно вытаращил глаза.

— Да, я решила пойти на церемонию в красном.

— Позвольте спросить, почему? — недоумевал модельер.

— Пако, вы суеверный человек?

— В какой-то степени…

— Тогда не задавайте лишних вопросов, лучше покажите мне, что у вас есть из красного.

И тут бутик приходил в движение. Продавцы одно за другим выносили платья: цвета алого мака, советского стяга, кроваво-красные и почти бордовые. Что-то разборчивая покупательница отвергала сразу, что-то примеряла, иногда брала какое-нибудь одно на заметку.

— Спасибо, что потратили на меня столько времени. Вон то красное вроде как ничего, но я хочу посмотреть еще кое-что. А потом, возможно, вернусь к вам.

— Поедете к Дольче Варану? — мина у Кабана была кислая, а в голосе слышались ревнивые нотки.

— Да, к нему тоже заеду, — Татьяна не считала нужным что-то скрывать.

— Новая коллекция у него не самая удачная. Это я вам говорю не потому, что боюсь конкуренции, это, так сказать, мнение профессионала, — модельер наклонился к самому ее уху, как будто то, что он говорил было страшной тайной, которую теперь знали только двое — он, Пако Кабан, и она, Татьяна.

“Утопающий хватается за соломинку. Не поможет, мистер Кабан, надо было красное платье брюликами обшивать. А ваше синее, если получше рассмотришь, не такое уж растакое: фасончик-то там неважнецкий”, — думала в этот момент Таня.

— Спасибо, что предупредили, но я все таки посмотрю. Мы, женщины, народ любопытный. Всего доброго.

И она садилась в розовый “кадиллак”, дверь которого открывал для нее предупредительный Факноумо. В этот раз он, а не Алабама, которую Колин накануне церемонии загрузил делами по самую маковку, сопровождал Татьяну Розен в этих бесконечных экскурсиях по модным салонам, во многом напоминающим музеи с выставленными на стеллажах царскими нарядами. Пако Кабан глядел ей вслед печальными глазами, и лицо у него было такое, будто он только что съел лимон, целиком и без сахара.

Примерно та же история повторялась в следующем бутике. Везде заранее готовились к ее приходу, и везде ей предлагали совсем не то, что она хотела. Дольче Варан планировал нарядить ее в зеленое, Ив Сен-Баран — в черное.

— Спасибо, когда соберусь на похороны какой-нибудь высокопоставленной особы, дай Бог им всем здоровья и долголетия, обязательно обращусь к вам. Всего хорошего.

Поль Хотье торжественно разложил перед ней пышный белый наряд.

— Спасибо, но роль невесты мною уже сыграна, а по новой выходить замуж я пока не собираюсь. Однако буду на всякий случай иметь вас в виду. Чего в жизни не бывает! Всего вам наилучшего.

Церемония приближалась, все самые модные салоны были объезжены, а платья не было. И ведь к костюму надо будет еще подбирать драгоценности, метаться по ювелирным салонам. У Татьяны начиналась истерика. А кто виноват? Факноумо виноват! Она сидела в гостиной и нервно прихлебывала джин с тоником. Факноумо пристроился на краешке кресла, всем своим видом давая понять: он предвидит головомойку и готов стоически ее перенести.

— Я не понимаю, на кой ляд ты мне вбил в голову эту идею о красном платье! Мне что, теперь голой на церемонию явиться? Вот уж точно произведу фурор! — Таня со стуком поставила бокал на столик.

— А это идея, — хитро ухмыльнулся Факноумо, — хотя…

— Что хотя?!

— Есть у меня на пхимете один моводой модевьех, Хико Фазан. У него пока маво кто одевается, но я думаю, будущее за ним.

— Ну так звони немедленно своему юному дарованию! — Таня в нетерпении всплеснула руками.

— Уже. Уже позвонив, и он нас ждет. У него пока нет своего магазина, так что пвимевку пвидется уствоить в мастевской. Это ничего?

— Ничего — это то, что мы имеем сейчас. А если у него есть то, что нужно, то я готова примерять, где угодно, хоть в подвале, хоть на чердаке! — Татьяна схватила сумочку и почти бегом направилась к выходу. Факноумо еле успел проскочить вперед, чтобы галантно распахнуть перед ней дверь.

— Мерси! — бросила она на ходу и стрелой слетела вниз по лестнице.

Рико Фазан оказался тридцатилетним гомосексуалистом, разговаривая, он манерно растягивал слова и делал плавные движения руками, подобно анекдотическому персонажу, коронной фразой которого является: “Фу, проти-и-ивный!”. Внешне Рико был похож на мексиканца. А может, он и был мексиканцем. Татьяна не стала углубляться в его биографию. Ее интересовало только одно — костюм к предстоящей церемонии.

— Факноумо говорит, у вас есть то, что может меня заинтересовать.

— Да, одну минуточку, мадам, — и мексиканец, виляя бедрами в обтягивающих кожаных брюках, удалился в соседнее помещение.

Принесенное им платье было темно-красным. Золотая вышивка, рубиновые стразы, элегантный покрой. Татьяна примерила — сидит так, как будто сшито точно на нее. Это было именно то, что нужно.

— А мне, пожалуй, нравится. Что скажешь, Факноумо?

— Шикавно! — пресс-аташе с восхищением глядел на Татьяну. — Все ваши сопевницы лопнут от зависти.

— Вам нигде не жме-ет, не да-а-авит? Пройдитесь, попробуйте сесть. Может, что-то надо подпра-авить? — Взволнованный модельер мухой вился вокруг своей клиентки, размахивая лапками на манер дирижера симфонического оркестра. “Я его первая по-настоящему знаменитая покупательница”, — догадалась Татьяна. Ей показалось, что на талии можно было бы сделать капельку поуже.

— Сию мину-утку. Если вы можете подож-да-ать, я мигом все испра-авлю. Может, выпьете пока кофе?

— С удовольствием! — видя волнение молодого человека, Татьяна начала испытывать к нему какое-то почти материнское чувство.

“Через несколько лет он будет вести себя по-другому. Факноумо опять попал в яблочко: у этого парня, несомненно, блестящее будущее. А я — тот самый счастливый шанс, который выпал на его долю. Если «Оскар» будет в моих руках, завтра у дверей этой мастерской выстроится очередь”, — размышляла Таня, отхлебывая кофе из маленькой фарфоровой чашечки. Потом она взглянула на своего пресс-атташе. У него был вид человека только что выигравшего крупную сумму на тотализаторе. И вдруг к ней в голову пришла неожиданная догадка.

— Скажи, Факноумо, а ты давно знаком с этим Рико?

— Да нет, не ошень.

— А все-таки? — не унималась Таня.

— Ну, паху-тхойку вет… Может, чуть бовьше, — Факноумо занервничал, значит, она на верном пути.

— Порядочно! Где же вы познакомились?

— Я учився вместе с его бхатом в колледже, быфав у них в гостях. Хико — хохо-ший пахень, вот мы и подхуживись… — тут Факноумо понял, что проболтался, выдал себя с потрохами, и его щеки залились румянцем.

— Признайся, ты все подстроил! — Татьяна попыталась придать своему голосу жесткость, но ей не очень-то это удалось. Что, конечно же, не ускользнуло от чуткого Факноумо. И к нему тут же вернулась вся его самоуверенность. Он лукаво посмотрел на Татьяну, и они расхохотались. Смеялись по-детски, до слез, до ко ликов в животе.

— Но зачем, зачем, я не понимаю, надо было заставлять меня колесить по всем этим бутикам?! Столько времени угроха ли зазря! Зачем вся эта комедия?! — недоумевала Таня.

— А ты фама пофуди, става бы ты пхиобхетать пватье у никому неизфестного Хико Фазана, не убедифшись пхедфахитевьно в том, что ни один знаменитый модевьех не может пхедвожить нифего стоящего?

— Это верно, тут не поспоришь, нифего стоящего они не предложили. Ни фига, — Таня кивнула головой и на несколько секунд задумалась.

— Но тогда получается, что все твои предчувствия — тоже сплошная липа. Просто твой приятель сшил красное платье, и ты, плут, промыл тете Тане мозги? — на сей раз возмущение Татьяны было искренним.

— Фто ты! Пхедфувствие быво. А кхасное оно не свучайно — Хико шив его специавно двя тебя, по твоим мехкам, — Факноумо энергично замотал головой, словно хотел этим жестом подтвердить свои слова.

— Ну ты плут! А мерки-то откуда? — изумилась Таня.

— Пхоще пхостого! Спхосив у костюмеха, котовый хаботав с тобой в фивьме. Это мой давний знакомый.

— Сколько же у тебя давних знакомых! Ну и ну! — других слов Татьяна не находила. Рико захотел подарить Татьяне платье.

— Вы моя счастливая звезда, мне гре-ех брать с вас де-еньги! — нараспев говорил модельер, восторженно глядя на свою гостью.

— Ну, насколько счастливая, мы скоро узнаем, — ответила Таня, имея в виду предстоящее вручение “Оскара”.

— Я буду за вас молиться.

— Тогда я просто обязана буду его получить! И все-таки в это платье вложено столько труда, столько кропотливой работы. Одна вышивка чего стоит. Ты сам вышивал?

— Сам. Почти два месяца ушло.

— Вот видишь! Ладно, я приму твой подарок. Но только при одном условии: если ты, Рико, примешь мой, — она протянула ему чек на 200 тысяч долларов, — это тебе на развитие производства. И в залог нашей будущей дружбы. Возьми, иначе твоя звезда обидится и перестанет тебе светить.

В машине Таня спросила Факноумо.

— А драгоценности ты тоже успел подобрать?

— Есть кое-фто на пхимете, зафтха можем посмотхеть, — хитро улыбнулся пресс-секретарь.

— Просто заговор какой-то! Что, очередной твой давний приятель, начинающий гений ювелирного дела?

— Нет, все на самом высоком общепризнанном уровне!

* * *

— Ну скажи, ну не мучь меня, я же вижу по твоему лицу, что ты знаешь, — затянутой в красную до локтя перчатку, Татьяна тронула Фитцсиммонса за рукав.

Колин усмехнулся краешками губ…

Он это умел делать так красиво, что, когда камера наезжала на его лицо самым крупным планом, сидящие в зале девушки переставали жевать свой поп-корн и, не отдавая себе отчета, мысленно изменяли своим парням и своим мужьям с обладателем этой неуловимой улыбки. Жаль, что нет на свете нового Леонардо, чтобы повесить в Лувре портрет этой улыбки рядышком с Джокондой.

Колин усмехнулся и не ответил.

Они ехали на церемонию.

Впереди, рядом с шофером, отделенный от салона толстым звуконепроницаемым стеклом, сидел старший бодигард Колина. Как и положено бодигарду — в черном похоронном костюме, белой сорочке, повязанной черным галстуком, и в черных светозащитных очках. Бодигард постоянно что-то говорил в свою “воки-токи”, помогая водителю выдерживать график движения. Лимузин с Колином и Татьяной должен был прибыть точно в семнадцать часов сорок четыре минуты. Ни секундой раньше, ни секундой позже, потому как парад прибытия звезд на церемонию выдерживался самым строгим образом.

Машины подъезжали к красной дорожке славы одна за одной, и на выход каждой новой пары звезд по регламенту отпускалось ровно шестьдесят секунд…

Конвейер славы работал как часы, не хуже чем на заводах “Дженерал моторс”, каждую минуту выдавая под вспышки фотографов-папарацци новую парочку — одну другой краше и славней.

Безусловно, в расписании прибытия была своя фишка. Она состояла в том, что более знаменитые прибывали позднее менее знаменитых. Поэтому порой на дорожке славы происходили настоящие скандальные потасовки, ради которых свора толпящихся здесь стервятников-журналистов была готова продать душу черту, лишь бы что-нибудь этакое непременно случилось!

Таня вспоминала, как в позапрошлом году здесь, на этой дорожке, обменялись толчками в могучие груди два кумира киноманов — Арчибальд Шварцендрэггер и Сильвио Ступпоне. А до этого, такими же тычками в грудки, типа “ты чего, а ты чего?!”, обменивались Клодт Дум Дам и Питер Сэйвал…

Но бывало, что и дамочки могли учинить скандал. Особенно выходящие в тираж.

Так, говорили, будто однажды сама Мерилин Монроу получила здесь пощечину от Эмми Смит — бывшей любовницы своего режиссера…

— Колин, я вся дрожу, ты хочешь моей смерти, я… да я просто, как пятилетняя девочка, могу описаться от страха и тебя, между прочим, опозорить, так что ты уж лучше скажи, кто? Лиза Стоунло или Натали Дюре?

Колин снова улыбнулся краешками губ.

— Таня, пока не поздно, давай остановимся возле универсама и попросим Винни сбегать купить для тебя самый большой памперс для взрослых девочек.

Татьяна обиженно отвернулась и надула губки.

Впрочем, бежать или посылать кого-либо за памперсом было уже поздно.

Они подъезжали.

Лимузин медленно вырулил в подъездной рукав и уж было пристроился в хвост такому же блестящему автомобилю, который только-только выгрузил роскошную парочку…

— Перед нами Бен Логгарт и Анетта Барклоу, а за нами — Энгельберт Лоуретти и Милана Смит, — сказал Колин, натягивая белые перчатки…

Он всегда, готовясь к бесчисленным рукопожатиям, надевал тонкие белые перчатки.

Об этом писали.

Винни первым выпрыгнул из машины и, раскрыв заднюю дверцу со стороны Татьяны, встал в сторожевую стойку, по-снайперски поворачивая голову справа налево и обратно.

Мэл Корогэн — популярный ведущий с канала Ти-Би-Эн-Эс, играющий сегодня роль встречающего звезд — подал Татьяне руку…

Миллион вспышек, сопровождаемый пулеметной очередью автоматических фотозатворов, чуть было не сбил с ног…

— Миссис Таня Розен и мистер Колин Фитцсиммонс, — объявил Мэл Корогэн…

Таня почувствовала, как сильная рука Колина уверенно взяла ее чуть повыше локтя…

И-и-и-и…

И-и-и, пошли!

И они одновременно ступили на красную дорожку.

Еще год назад Тане приснился сон: она идет по красной дорожке славы под руку с Колином Фитцсиммонсом. Этот звездный путь кажется ей бесконечным, и вокруг не переставая мигают вспышки фотоаппаратов. И публика истошно вопит, простирая руки в стремлении дотронуться до своего кумира. Если бы не прочные ограждения, толпа разорвала бы кинознаменитостей на кусочки и растащила бы эти кусочки в качестве сувениров на память.

Людям недостаточно просто знать, что они где-то побывали, присутствовали на каком-то знаменательном событии. Им недостаточно помнить о том, как они приобщились к великому, к славе. Каждому хочется иметь при себе вещественные доказательства, которые делают мир воспоминаний материальным, позволяют раз за разом прикасаться к нему не в мечтах, а в реальности, прикасаться рукой к предмету из прошлого. И точно гак же фанату хочется иметь дома что-нибудь, принадлежавшее раньше его кумиру: ручку, браслет. Кусочек одежды, оторванный в тот момент, когда толпе удалось прорвать прочный барьер и хищно наброситься на до смерти перепуганную суперстар.

Фанат будет часами глазеть на этот лоскуток, с гордостью покажет своим друзьям, тем, кому готов доверить самую сокровенную тайну. Эта тайна в том, что он верит: в этом клочке выцветшей от времени ткани, в этой старой ручке живет частичка того, кого он боготворит. И даже когда кумир умирает, эта частичка волшебным образом продолжает существовать. Она нетленна. Она способна пережить и кумира, и даже его фаната, после смерти которого лоскуток продадут на аукционе. Бюстгальтер Мадонны, начальная цена 100 тысяч долларов! Кто больше? Сто пятьдесят тысяч! Сто пятьдесят тысяч — раз, сто пятьдесят тысяч — два! Двести пятьдесят!! Двести пятьдесят — раз, двести пятьдесят — два… Двести пятьдесят тысяч — три!!! Продано! Удар молоточка. И вот лысеющий, страдающий ожирением и одышкой мужчина сжимает в потных от волнения пальцах сардельках нижнее белье женщины-мечты, обладать которой он не осмеливался даже в своих дерзких мечтах. Тем временем аукцион продолжается. Очередной лот — тот самый заветный лоскуток. Джон Смит, бережно хранивший реликвию на протяжении тридцати лет, скончался месяц назад. Теперь этот обрывок ткани станут мять другие руки. До тех пор, пока он не превратится в пыль или пока не канет в Лету память о том, с чьего тела он был когда-то сорван.

Во сне Таня шла по бесконечной кроваво-красной дорожке славы. Впереди, на некотором расстоянии — другая пара: известный актер, герой супербоевиков, со спутницей. Эта спутница — кто она? Кажется, Таня ее знает, но точно утверждать нельзя — ведь Татьяне видна только ее спина. Белая обнаженная спина в платье с вырезом по самую попу. Еще чуть-чуть и будет уже неприлично. В этом умении балансировать на грани и заключается истинный звездный шарм, без которого в Голливуде — никуда.

И вдруг впереди какая-то заминка. Что там такое? Боже! Какой скандал! Супербоец вступает в потасовку со своим вечным киноконкурентом, выскочившим неизвестно откуда, словно черт из табакерки. Похоже, они забыли, что находятся не на съемочной площадке. Но что делать Татьяне с Колином? На пути славы возникла пробка — остановиться, отойти подальше? Татьяна не успевает принять решения. Женщина, та, что сопровождала терминатора, оборачивается и толкает Таню в грудь. Теперь Татьяна видит: да, это она, ее давняя знакомая. А та с ненавистью на лице продолжает идти на нее. И Тане становится страшно. И в этот момент она просыпается…

Тогда этот сон показался ей странной смесью несбыточных мечтаний и смутных опасений. Тогда, летя в самолете из Сан-Франциско в Лос-Анджелес, Таня и предположить не могла, что уже через короткое время станет мегастар. Даже помыслить о таком не осмеливалась. Может быть, поэтому этот яркий сон, имевший так мало общего с реальностью, вскоре забылся.

Но этой ночью, накануне церемонии, она увидела его снова. Тот самый сон. И теперь он никак не выходил у нее из головы. Она старалась отвлечься, думать о другом, и на время ей это удавалось. Однако стоило ей хоть на минуту остаться наедине со своими мыслями, перед глазами сразу появлялась бесконечная кумачовая лента под ногами, вспышки фотоаппаратов, руки возбужденных поклонников и искаженное злобой женское лицо. В последний раз это видение явилось к ней в автомобиле, когда в их разговоре с Колином возникла пауза. И это было уже на подъезде, на подъезде к красной дорожке славы…

Поначалу каждый шаг отдавался у нее в висках, сердце колотилось как ошалелое. “Я сейчас упаду, сейчас ноги откажут мне служить, и я упаду”, — стучало в мозгу. Но Татьяна не упала. Поддерживаемая под локоть Фитцсиммонсом она величественно проплывала мимо нацеленных на нее камер, приветливо улыбаясь истошно кричащим поклонникам. Когда глаза немного привыкли к ослепляющим фотовспышкам, она смогла разглядеть впереди идущую пару. Таню интересовала женщина. “Не она!” — и как будто гора свалилась с Таниных плеч. На женщине было фиолетовое платье с закрытой спиной. “Какая глупость, испугалась какого-то сна. Ведь Колин же сказал, что перед нами — Анетта Барклоу и Бен Логгарт, а на мероприятиях такого уровня в последний момент перестановок не делают”. И уже гораздо спокойнее, уверенным шагом Таня прошла остаток пути.

— Молодец, — похвалил ее Колин, — первое испытание ты выдержала с честью.

— А что, предстоит второе? — Тане снова показалось, что Колин не договаривает.

— Все может быть. Прояви немного терпения. Ждать осталось недолго.

Их места были в шестом ряду, рядом с центральным проходом.

— Удобно будет выходить на сцену, когда вызовут за “Оскаром”, — наклонившись, шепнул ей на ухо Колин.

— Ю киддин, — ты шутишь, — с улыбкой отмахнулась от него Татьяна.

Впрочем, снимать с лица улыбку здесь было нельзя.

Таков был закон Голливуда.

Актер или актриса, если они звезды, должны все время испускать лучи…

“Здесь собрались самые красивые улыбки планеты”, — подумала Татьяна, ловя себя на том, что щеки и губы ее уже затекают от напряжения.

— Леди и джентльмены, медам и месье!

На сцене слева и справа из-за кулис появились две парочки.

В первой Таня признала лауреатов “Оскара” за лучшие мужскою и женскую роли прошлого года — Милу Йолович и Генри Скайдэггера.

А вторые ведущие…

Ой, Татьяна их знала только по учебникам истории Голливуда — Питер Болдуин, да ему уже семьдесят, наверное, и Сара Штакеншнайдер, старая вечно молодящаяся карга, которая перебывала замужем за всеми “оскароносными” режиссерами и актерами со времен Пирл-Харбора и Великой американской депрессии.

— Леди и джентльмены, медам и месье! Мы открываем очередной вечер, посвященный церемонии присуждения премий Американской киноакадемии, этот главный ежегодный праздник Голливуда, штата Калифорния и всей Америки!

Зал разразился аплодисментами…

И Таня вдруг поймала себя на том, что с пионерской искренностью в безумном порыве хлопает в ладоши и тоже кричит что то вроде индейского “у-у-у-у!”…

“Психоз! Настоящий массовый психоз”, — подумала Таня, не забывая при этом об улыбке.

Их снимали со всех точек огромного зала.

Права на прямую трансляцию церемонии куплены ста шестьюдесятью самыми крупными телевизионными компаниями мира.

Во всех странах кроме Ирана, Ливии и Северной Кореи люди смотрят сейчас, как она — Таня Ларина-Розен — сидит по левую руку от легендарного кинорежиссера и актера Колина Фитцсиммонса…

И даже в бывшем СССР по каналу ОРТ и каналу НТВ Плюс люди сейчас смотрят на нее и, может, даже узнают: глядите, да это же наша Танюша из строительного управления, из нашей общаги стройтреста номер пять!

Слезы катились из Таниных глаз.

И это были слезы неподдельного счастья.

Она уже не спрашивала Колина, она или Лиза Стоунло получат “Оскара” в номинации за женскую роль… Пускай он не говорит, она-то сама точно теперь знает, что именно ей — Тане — дадут главный приз киноакадемии! Потому что Таня вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, такой маленькой, когда дети бесконечно верят в высшую справедливость, которая заключается в том, что обязательно придет мама и что ничего плохого — ни с мамой, ни с ней — маленькой девочкой — случиться не может!

Татьяна словно впала в какой-то транс.

На подиум вызывались номинанты… От убывающей крещендо нарастало к апофеозу…

Сперва за анимацию…

Потом за роли второго плана…

Потом за лучшую музыку…

Потом за лучшие спецэффекты… Ба-бах! За лучшие спецэффекты дали их фильму!

Выходил получать “Оскара” их оператор Майк.

Такой смешной в смокинге!

Говорил заикаясь.

Благодарил всю команду, благодарил Колина и… И отдельно поблагодарил русского друга — Леонида Рафаловича…

Таня пискнула и закричала “Браво!”…

Это успех!

Их фильм получил “Оскара”!

Это больше, чем удача!

Она скосила глаза на Колина… Тот хлопал, улыбаясь уголками губ.

— Дамы и господа, — картинно подбоченясь, наверняка зная цену своим голосу и улыбке, начал Питер Болдуин, — в номинации на лучшую женскую роль представляются….

Когда на экране показывали фрагмент из “Красных рыцарей Андреевского флага”, тот фрагмент, где ее героине, Наташе Кутузовой, сообщают, что ее муж — капитан второго ранга Кутузов погиб, спасая корабль и товарищей, Татьяна вдруг разрыдалась.

Она с совершеннейшей отчетливостью поняла, что это ее сейчас вызовут на подиум. Ее!

И когда Питер раскрывал конверт и разворачивал бумажку с именем, она уже все знала…

Татьяна не помнила, как выходила.

В ушах звенел голос Питера Болдуина:

— Леди и джентльмены, Татьяна Розен! Приветствуем нового лауреата!

— С Богом! — Колин тихонько пожал ей руку, как бы напоминая: я с тобой, вся наша съемочная группа с тобой, мы все безумно за тебя рады.

Таня потом не могла вспомнить, как она встала с кресла, как под гром рукоплесканий выходила на сцену. Казалось, ноги несли ее сами, не согласуясь с ее осознанной волей. Все происходящее казалось каким-то нереальным. Даже тот сон, который она видела этой ночью, был наполнен большим ощущением реальности, чем то, что происходило с ней в этот момент.

Фейерверк фотовспышек, рев аплодисментов. Она уже на сцене, в самом центре событий, в центре вселенной. А дома сейчас плачут у телевизора ее сыновья и сестренка Лизка. И где-то в далекой России друзья-приятели ее юности, забросив все свои дела, в изумлении таращатся на голубой экран телевизора. И где-то совсем далеко, в другом мире, расстояние до которого измеряется не километрами, а чем-то иным, куда более весомым, в этом другом мире Паша… Видит ли он ее сейчас? Интересно, в тюрьме есть телевизор? Хотя бы радио? Знает ли ее ослик-Пашка, что она в этот миг переживает? Как ей хотелось верить, что он в эту минуту с ней, мыслями и душой — с ней. Стоит рядом на этой сцене и еле переводит дух, прижатый лавиной нахлынувших чувств и эмоций.

Таня на секунду закрыла лицо ладонями. И только тут поняла, что плачет: щеки были мокрыми от слез. Хорошо, что предусмотрительный визажист накрасил ее суперводостойкой косметикой. Как нелепо смотрелась бы она с “Оскаром” в руках и пятнами размазанной туши под глазами! Но Джо Пэйнтер не зря считается лучшим гримером Голливуда. В таком деле, как вручение “Оскара”, он, что называется, собаку съел. Уже больше 20 лет именно Джо, только Джо и никому другому доверяют свое лицо главные претендентки на высшую награду.

Время вдруг замедлило ход. Каждая секунда казалась Тане почти вечностью. И она думала, что стоит вот так, спрятав лицо в ладонях, уже неприлично долго. И никак не могла решиться убрать руки и взглянуть на окружающий мир. Было страшно: вдруг чудесное видение растает, рассыплется в пух и прах. Вдруг она сейчас проснется и поймет, что ничего подобного с ней никогда не происходило и не может произойти. Эти бесконечно долгие, как чудилось Тане, терзания на самом деле длились всего несколько мгновений. Она отняла руки от лица. Да, это была реальность! Она, Таня Розен, Танька Ларина, стоит на сцене перед сотнями фото — и телекамер, и ей рукоплещут лучшие актеры мира. И ее вчерашние недосягаемые киногерои кричат Татьяне “браво”. И актрисы, которые еще недавно были для нее воплощением предельного счастья и успеха, который может только выпасть на долю талантливой женщины, в душе кусают локти от зависти. Зависти к ней, Таньке Лариной!

Ей посчастливилось получать статуэтку из рук легендарной Барбры Стрейзанд. Какое странное совпадение, что именно эту актрису, которую Таня всегда считала первой женщиной в киномире, выбрали для того, чтобы вручить ей “Оскар”. Или это не совпадение? Или все так и задумано, и ей прочат столь же славное будущее, такую же долгую и успешную карьеру?

— Прими мои искренние поздравления! Я с удовольствием посмотрела фильм “Красные ангелы Андреевского флага” и уверена: это не последний в твоей жизни “Оскар”, — как просто произнесла эти слова великолепная Барбра. Просто и искренне, как будто говорила со своей старой знакомой.

— Спасибо! Большое спасибо!!

Фигурка показалась Тане удивительно легкой, почти невесомой. Она взяла ее дрожащими от волнения руками и сжала так крепко, будто боялась, что сейчас та выскочит из ее ладоней и упадет. И тогда непременно разобьется. Ведь счастье всегда на поверку оказывается таким хрупким.

Теперь надо было по дойти, к микрофону и сказать… Что сказать? Что можно сказать, когда в горле застрял ком и в голове царит совершеннейший сумбур? Накануне, на всякий случай, Таня придумала для себя красивую благодарственную речь. Даже репетировала перед зеркалом. Представляла, как она выходит на сцену, поднимает над головой вожделенную статуэтку так, чтобы всем было видно: всем друзьям и поклонникам, всем недругам и недоброжелателям. А потом говорит много замечательных и важных слов. Ее речь звучит складно и торжественно. Таня попыталась вспомнить хоть что-нибудь из подготовленного текста. И не смогла. Ни одного слова.

Тем временем в зале наступила гробовая тишина, нарушить которую должна была именно она. И тогда Таня, мысленно перекрестившись, стала говорить первое, что приходило ей на ум.

Она держала статуэтку, прижимала ее к груди и не стеснялась своих слез.

Спасибо Колину!

Огромное спасибо моему партнеру и режиссеру, Колину Фитцсиммонсу. Без него, у нас бы ничего не получилось.

А еще спасибо, всем членам нашей большой команды…

А еще…

И Татьяна вдруг сказала то, что совсем не планировала говорить.

А еще, спасибо моему мужу Павлу, за то что он молился за меня….

И ей показалось, что она на секунду ослепла от сияния огней рампы, усиленных маленькими линзочками из ее слезок.

Назавтра газеты написали:

“Татьяна Розен, во время съемок фильма пережившая бурный роман с Гришей Опиумом, к выходу фильма в прокат вспомнила про мужа”.

И еще написали:

“Звезды выбирают живых!”

“Любовник убит, но остался живой муж.”

“Лучше живой муж, хоть и в тюрьме, чем мертвый любовник!”

Но Тане было на все это наплевать!

Среди сотен визиток, что насовали-надавали ей бесчисленные фанаты, Таня с трудом отыскала нужную.

Директор исправительного дома Форт Джэксон штат Техас.

Набрала номер…

Набранный вами абонент не существует, — женским голосом ответил оператор.

Позвонила своему верному Факноумо, чтобы тот связался с министерством юстиции.

— Таня, там какая-то засада, — упавшим голосом сказал ей Факноумо, — в Министерстве сказали, что в Техасе нет никакого исправительного заведения в Форт-Джэксон.

Павел Розен

Ред-Рок

1997

В Ред-Рок приехала какая-то комиссия. Судя по всему, комиссия, наделенная самыми-самыми высокими полномочиями.

Три дня на вертолетной площадке возле административного блока под охраной двух автоматчиков, чего доселе здесь никогда не видывали, стояли сразу аж шесть вертолетов самой разнообразной раскраски — от армейской, с ее скромными белыми звездочками по камуфляжным бортам, до гейл-блитсовской с крикливым логотипом “Свичкрафта”.

Три дня комиссия ходила-бродила по лабораторным корпусам, заседала в административном блоке, вызывала руководителей проектов на собеседование. Ходил на собеседование и Павел, так как совмещал в Ред-Роке немаловажные посты заведующего лабораторией и руководителя самостоятельного проекта. Спрашивали его комментариев по поводу истраченных на изыскания денег. И все пытались получить от Павла определенный ответ: возможен ли положительный результат и уверен ли сам руководитель проекта в положительном результате своей работы?

По всему, Павлу показалось, что комиссия эта представляет нового владельца.

— Уж не собираются ли нас продать? — с тревогой поделился он сомнениями с начальником лаборатории высоких энергий Диего Гарсией, таким же, как он, зэком на условной отсрочке…

— Только бы не вернули в тюрьму, Господи, только бы не назад в тюрьму! — в ответ прошептал Диего, по-католически справа налево крестясь двумя пальцами и целуя пальцы после осенения себя крестом…

Потом кто-то из особо осведомленных сказал, что корпорацию “Свичкрафт” по антимонопольному закону будут делить на три компании и что совладельцы “Свичкрафта” теперь оценивают все движимое и недвижимое имущество.

Это кое-что проясняло.

Но у Павла в груди стала расти тревога неопределенности.

Неужели и правда — опять в тюрьму? А вдруг закончилась вся эта лафа с лабораторией да с импактитами? Вот продадут исследовательский центр в Ред-Рок да и закроют его за ненадобностью…

Комиссия улетела. Лаборатории не закрыли. Но главного администратора на всякий случай поменяли.

И Павел ничуть не удивился, когда новая администрация Ред-Рок довела до сведения всех работников Центра сообщение о том, что в память о несчастном программисте Костаниди в поселке будет открыта часовня Греческой ортодоксальной церкви.

Освящать часовенку приехал маленький кругленький попик — отец Димитриус.

На молебен собрались все, кто так или иначе сталкивался по работе с несчастным Костаниди.

Пришла и Клэр. Они уже два месяца как не спали вместе. Да что там — не спали! Не разговаривали практически. Но после встречи с Татьяной в далласской тюрьме Павел перестал бояться их с Клэр взаимоотношений. Ему все стало ясно.

У него есть жена. У него есть жена и дети. И он сделает все, чтобы вернуться в семью.

Попик кадил кадилом, стлал поклоны, напевая по-гречески псалмы и вознося молитвы.

А когда принялся читать Евангелие, Клэр вдруг подошла к попику и, наклонив голову, повязанную черным газовым платком, подставила ее священнику, и тот продолжал чтение, оперев Священное Писание на голову Клэр.

— Ты разве православная? — спросил ее Павел, когда все стали расходиться.

— Нет, папа и мама были католики.

— А где ты подглядела это? — Павел запнулся, подыскивая слова.

— Как ведут себя православные?

— Ну да.

— Сама догадалась, — ответила Клэр с грустной улыбкой.

Они постояли немного.

— Может, зайдешь как-нибудь? — спросила Клэр.

— Чтобы быть честным, то не обещаю, что зайду, — ответил Павел.

Он хотел теперь быть честным. Честным перед Татьяной…

Из двух имевшихся в его жизни двигательных мотиваций сейчас пока доминировала одна. Работа. А точнее — научный азарт.

Второй жизненный маяк — семья — пока светил тускло. Павел пока не видел реальной перспективы, как он вырвется отсюда из Ред-Рок и как воссоединится с женой и детьми.

Разумеется, последняя встреча с Таней, тайный, шепотом, разговор, их удивительно сладкая близость и ее признание, которое она прилюдно сделала с подиума Американской киноакадемии, — все это возродило в нем угасшую надежду на семейное счастье. Но он пока находился в тюрьме, а сроки и условия его освобождения были очерчены зыбко.

Павел к тому же и не был уверен, что шарашка в Ред-Рок не будет заменена ему на обычную камеру в обычной тюрьме. Или того еще хуже…

Где гарантия, что, заметая следы этой очевидно незаконной аферы с научно исследовательским центром, где работают зэки… причем зэки по сфабрикованным делам… где гарантия, что, заметая следы, опасаясь огласки, организаторы этой чудовищной мистификации не расстреляют и не закопают здесь, в пустыне, всех-всех свидетелей?

И это была не паранойя, а нормальный страх за свою жизнь, основанный на адекватном анализе ситуации. Все-таки Павел всегда оставался ученым. Ученым с рациональной установкой мышления. И поэтому, ощущая в груди две двигательные жизненные мотивации, семью и науку, он выбрал теперь более близкую — науку. Свою научную работу.

И подсознательно Павел чувствовал, что, уйдя с головой в работу, он обязательно приблизится и ко второму маяку. К Тане и к мальчишкам. Сам он пока не знал как, но чувствовал, что приблизится. Вот ведь кто мог подумать, что, начав заниматься импактитами еще в коммунистическом Советском Союзе, он вдруг откроет себе дверь сюда — в фантастический научный центр посреди Аризонской пустыни? И почему не верить, что дорога выведет своего верного странника в иное — счастливое место, где он обретет радость и покой?

Где он вновь встретит свою Татьяну!

Павел затребовал новую установку для экспериментов, включавшую в себя вакуумную камеру, мощнейший пресс и разрядник высоких энергий на миллион электрон-вольт.

Главный энергетик Ред-Рока только присвистнул — придется новую высоковольтную линию из Техаса сюда вести, потому как местные электростанции такой нагрузки не потянут. Или свою мини-атомную электростанцию строить.

Павлу в удорожании проекта не отказали. И он азартно испытывал терпение противника, насколько его хватит?

С энергетикой поступили просто. Вместо того, чтобы строить новую ТЭЦ или тянуть через пустыню демаскирующую секретный центр высоковольтную ЛЭП, в Ред-Рок доставили энергетические установки для атомных подводных лодок.

Павел с головой ушел в эксперименты. Метеоритное железо, свезенное со всех концов света, он давил прессом до немыслимых в естественной тектонике величин, бил его разрядами в миллионы электрон-вольт, нагревая, плавил его и потом резко снова охлаждал.

Он повторял опыты в разных комбинациях смены условий. Давление — температура — разряд. Разряд — температура — давление и охлаждение. Температура — разряд…

Но результата пока не было.

— Намазывать можно, а жрать пока нельзя, — мрачно усмехался Павел, разглядывая отчеты о последних сериях эксперимента.

— А если еще нажать на администрацию и попросить устроить в шахте подземный ядерный взрыв? — спросил Павла его помощник Ален Крюгер.

— Штаты сейчас в состоянии моратория по ядерным испытаниям, — с сомнением ответил Павел, — хотя…

И он написал докладную. И все обосновал, мол, обычными прессами не достичь необходимых значений давления и температуры.

Начальство думало неделю. А потом ответило: готовьте серию образцов для испытаний.

В Конгрессе как раз собирались провести решение о временном выходе США из моратория. Боеголовки на складах требуют выборочных испытаний готовности. Так что интересы нации совпали с научными устремлениями господина Розена.

На испытания в штат Невада Павел, естественно, не поехал. Туда отправили образцы метеоритного железа. А через месяц привезли назад. И в специально оборудованной камере, снабженной дистанционным манипулятором, капсулы вскрыли…

И снова!

Намазывать можно, а кушать — нельзя.

Павел начал ощущать, что заходит в тупик. И прежде всего раздражало, что нет теории. Экспериментальная часть исследования, лишенная теории, — дорога наобум. Дорога слепого в темном лесу.

Павел усмехнулся, припомнив непристойный анекдот. Про то, как одноглазый повел слепцов в деревню на дискотеку… Забавный такой анекдот, хотя и глупый! Концовка там смешная: когда одноглазый единственным оком своим на сук напоролся, он вскрикнул: “Ну все! Пришли, ребята!” А слепцы обрадовались и закричали: “Здравствуйте, девочки!”

В общем, тоже… пришли!

Ничего не получается. Но если в природе существуют природные космические брызги с идеальными гипроскопическими свойствами, то их можно воссоздать? И если так рассуждать, можно воссоздать и человека, и интеллект, и живую клетку из неживой органики, и душу…

Сам факт существования чего-то в природе — еще не основание для того, чтобы утверждать, что человек МОЖЕТ.

И Павел приуныл. И затосковал по Алтаю.

А впрочем, это была мысль: если не получается с общей теорией импактитов и если начальство такое щедрое, что не остановилось даже перед Конгрессом и перед миллиардными затратами, то почему бы не раскрутить начальство на приятный вояж?

И Павел сел писать новую докладную, обосновывая необходимость экспедиции на Алтай.

А через пару недель его вызвали к главному администратору.

Леонид Рафалович

Москва

1997

К Барковскому у Рафаловича было одно дело необычайной важности. Леня не любил просить и быть потом обязанным. Но к воровскому императиву “не верь — не бойся — не проси” относился с ироничным скепсисом. “На все правила в нашей сложной жизни бывают исключения”, — повторял он слова своего первого командира лодки, который на вышколенный в Леониде пятью годами училища пиетет и благоговение перед инструкциями поучал молодого лейтенанта “быть проще”…

Но, тем не менее, просить Леня не любил. Особенно людей не своего круга. Однако на сей раз самостоятельно справиться со своими проблемами Рафалович не мог, поэтому и ехал теперь к Барковскому в качестве просителя. В том, что сам он — Леня Рафалович — с его связями и талантом, безусловно, является для умного и хитрого вице-премьера предметом особенного вожделения, Леонид ни минуты не сомневался. Пожалуй, Барковский выполнит его просьбу и тут же заставит втрое, а то и вчетверо отработать…

Но деваться было некуда! Как говорил их командир учебной роты в училище — капитан-лейтенант Захарченко? Сам погибай, а товарища — выручай!

Теперь вот его, Леонида, товарищи Гай-Грачевский и Забродин полгода как находились под следствием. Ребят надо было выручать. И более высокопоставленных знакомых, чем Вадим Барковский, у Леонида пока не было.

Это именно тот случай, когда надо было нарушить жизненные инструкции и перешагнуть через условность запрета: “ни о чем не просить людей не своего круга”. Придется потом ишачить на этого киндер-сюрприза. И неизвестно еще, под какой монастырь Барковский может Леньку подвести!

Но надо! Надо попросить за Гая и за Забродина. Иначе — край!

Леонид припомнил вопрос, заданный ему Гай-Грачевским здесь, в Москве, полтора года назад: “А нас не посадят, Ленька?” Вспомнил и ответ, данный Гаю за него братишкой Забродиным, де, не сцы, матрос друга не обидит!

А вот — обидел! Сам-то в Канаде отсиделся, когда с делом “Вторчерметутилизации” шухер начался, а ребят прокуратура загребла!

Но, по правде-то, отсиживался он в Канаде тоже не в ресторанах с девочками, а тоже… на нарах! По уголовному делу об убийстве Танькиного полюбовничка. Во девка как его подставила! Правда, не по умыслу, но все же подставила… И благо, нашли все же потом убийцу этого Гришки, по паспорту Абрама Моисеевича Грошмана.

Но это не важно. Важно, что выпустили Леню из канадской каталажки и даже извинились потом на двух языках — по-французски и по-английски, как положено! И эта девчонка-следователь Изабель Бертран… Хотите верьте — хотите нет, но потом, в общем, они с ней провели прекрасный прощальный уикенд, поехав в Ниагара-Фоллз. Изабель хорошей девчонкой оказалась. И это именно благодаря ее стараниям и даже радениям, превышающим служебную необходимость, следствие сравнительно быстро вышло на настоящего убийцу.

Гришку-Абрашку укокошили его кредиторы. Он всем был должен.

Какая, однако, скотина! И с Таньки, с простодушной дурочки, тоже тянул все… Мерзавец!

Вот уж верно ребе Симон говорил, тот, с которым Леня позапрошлый год в Иерусалиме познакомился, что еврейский народ дал миру все экстремумы человеческого характера и способностей. Самый гениальный ученый и музыкант — еврей. Самый святой человек — еврей. Но и самый мерзкий подлец — тоже еврей!

Так что совесть у Леонида перед ребятами чиста!

С Барковским их свел Колин Фитцсиммонс в Лос-Анджелесе, куда Вадим приезжал с частным визитом — пятнадцатилетнюю дочку свою от первого брака выгуливать, как выгуливают породистых собачек.

Они даже сыграли с Барковским в гольф на полях самого дорогого и престижного в Лос-Анджелесе клуба, куда их пригласил Колин. Потом где-то обедали, вроде как в суши-баре, потом ночью ездили в какой-то клуб.

Барковский тогда вел себя с ним без обычного для москвичей барско-высокомерного хамства. Дал Леониду номера прямых московских телефонов, а не формальных — секретарских, по которым хрена-с-два дозвонишься. Говорил по-дружески, де, если надо будет — не стесняйся. Вот и понадобилось. Леонид позвонил Вадиму на его персональный мобильный “для вип-друзей-любовниц” вчера днем, понимая, что с утра, с десяти до двенадцати, в правительстве совещания.

Дозвонился сразу. И Вадим не морщил на том конце условного провода лоб, мучительно вспоминая, что за Леня ему звонит. Сразу узнал и даже как бы обрадовался.

— Я за тобой машину с шофером пришлю, а иначе тебя охрана на твоей машине не пропустит, — говорил Вадим, назначая встречу у себя на даче в Рублево.

И вот Леонид с любопытством оглядывает окрестности знаменитого Одинцовского района, своего рода подмосковных Санта-Барбары и Сан-Диего, где на дачках, общей стоимостью своей превышающих стоимость всего жилого фонда Санкт-Петербурга, летом проживала столичная элита.

“Гелентваген” несся по Рублевско-Успенскому шоссе, и гаишники на постах, все в погонах не ниже майора, завидев номерной знак вице-премьера правительства, вытягивались в струнку.

Перед зелеными высоченными воротами шофер пару раз мигнул фарами дальнего света, и вот машина уже въехала на территорию дачки…

Ничего себе дачка, присвистнул много повидавший в своей жизни Леонид. Вышедший откуда-то сбоку начальник охраны попросил было у Леонида документы, но с высокого крыльца красивой веранды уже махал рукой сам хозяин.

— Это мой дорогой гость Леонид! Добро пожаловать в Рублево!

Леонида слегка озадачил предложенный Барковским тон общения. Они почти по-братски, как старинные друзья, обнялись… Впрочем, подумал Леонид, теперь все бандиты в Москве так здороваются.

Вышла на крыльцо и дочка Вадима от первого брака, с которой Леня тоже познакомился в Калифорнии.

Запросто так в свои пятнадцать лет подает руку и говорит: “Привет, Леонид, как поживаешь?”

Втроем они обошли часть территории, поговорили ни о чем, о погоде, о природе, вспомнили какой-то смешной случай из калифорнийского своего вояжа, Анна, дочка Барковского, рассказала заумный молодежно-тусовочный анекдот про наркомана…

Леонид не понял, но из вежливости хохотнул.

Потом сели ужинать. Стол был накрыт на веранде. На троих. Прислуживали два официанта.

На закуску подавали норвежскую семгу, икру и овощные салаты. На горячее были стерляжья уха и судак под сложным соусом с грибами. Вина не подавали. Тонкий аналитический Ленечкин ум подсказал ему, что это из воспитательных соображений. “Неужто в пятнадцать лет у нее уже проблемы?” — внутренне изумился Леонид, скашивая глаз на Аню Барковскую.

Потом был десерт — садовая земляника и кофе.

А потом Барковский предложил прогуляться по бережку Москва-реки — растрясти съеденное, чтобы жирок не завязался.

Шли по высокому берегу, почти вертикально, на все десять с гаком метров, обрывавшемуся вниз. Противоположный дальний берег выглядел издалека таким же крутым, весь из красного плотного песчаника, продырявленный черными отверстиями гнезд ласточек-береговушек.

На том крутом берегу виднелась красивая беленькая с зелеными куполами церквушка.

— А я и не думал, что Москва-река здесь такая широкая, — сказал Леонид.

— Это потому, что здесь река запружена, с начала тридцатых годов Рублевского водохранилища питьевая вода поступала в Москву, — пояснил Барковский, — здесь и купаться раньше не разрешалось.

— А теперь? А теперь можно купаться? — спросил Леонид.

— Можно, но далеко не всем, — ответил Барковский, — впрочем, Анна с подругами предпочитают бассейн, это как-то более по-европейски, что ли?

Леонид почувствовал, что пора переходить к сути,

— Знаешь, Вадим, а я к тебе вот по какому делу приехал, — начал он не без внутреннего трепета.

Рассказал почти все. Напирал про Колина Фитцсиммонса, про патриотичный фильм, получивший “Оскара”. Напирал на то, что с нашими идиотскими законами гибко вести бизнес невозможно. Говорил опять и про патриотизм, и про идеологическую пользу для Российского государства, что принесли два “Оскара” кинофильму про советских моряков. Поставил акцент и на том, что “Оскара” за спецэффекты дали благодаря экспорту крейсера “Адмирал Захаров”.

Вадим молча слушал. Кивал, как бы подтверждая, что все понимает и все внимательно отслеживает в своей голове.

Леонид еще раз напомнил, что и сам он бывший военный моряк и что пострадавшие Гай с Забродиным — моряки, которые старались ради того, чтобы фильм про российский флот вышел хорошим, развеял на Западе сложившиеся негативные стереотипы.

— Ладно, ладно, старина, оставь идеологические примочки нашим адвокатам, — Барковский снова дружески обнял Леонида за плечи, — мы люди деловые, задача понятна, надо твоих парней из Бутырки вытащить…

Вадим достал из заднего кармана джинсов маленький телефончик и, нажав один раз на невидимую кнопочку, произнес в трубку несколько слов.

— Я завтра займусь этим вопросом и думаю, послезавтра твои парни будут дома, — сказал он Леониду, убирая телефон обратно в задний карман.

Лене вдруг невообразимо сильно захотелось искупаться.

Не в бассейне с теплой стерильной водой без бактерий, а здесь, в Москва-реке.

— Я окунусь? — спросил он Вадима.

— Окунись, коли охота, — ответил Барковский, не без любопытства рассматривая Ленькино тело, покуда тот скидывал рубашку и брюки. По крутой тропинке Леня спустился к воде. Босые, непривычные к сырой земле ноги приятно кололо сосновыми иголочками. Прыгнул с разбегу. И погреб, погреб, как на соревнованиях на первенство факультета…

А черная вода обжигала. Бодрила. Пульс мгновенно с шестидесяти пяти до ста подпрыгнул. Хорошо! Ах, как хорошо!

Перевернулся на спину. Полежал в воде прямо на середине реки, ощущая ее слабое течение. Поглядел в небеса. Над куполами церквушки проплывали белые облака.

“А ведь Левитан тоже евреем был”, — почему-то подумалось Лене.

Наверное, потому… потому что было это Подмосковье ему гораздо милее, чем предместья Иерусалима…

На предложение Вадима заночевать на даче и утром вместе с ним на его машине вернуться в Москву — вежливо отказался.

Вадим крепко пожал Лене руку. И Анечка Барковская не преминула кокетливо сделать с веранды ручкой: “Си ю! Ба-а-ай!”

“Что попросит взамен? Какую услугу потребует?” — думал Леонид, глядя в окно несущегося по Рублевского-Успенскому шоссе “Гелентвагена” с правительственными номерами. А в том, что Барковский непременно потребует взаимной услуги, Леня ни капли не сомневался.

Завтра будет день. Завтра Гая с Забродиным выпустят, дело, судя по всему — вообще закроют… Надо будет подумать, как ребятам моральный ущерб компенсировать… Завтра. Все завтра.

Нюта

Цюрих — Базель — Женева

1997

И на старуху случается проруха. А она — Нюта — она разве старуха? Но и на молодуху, наверное, проруха тоже случается.

Причем чаще чем на старуху… — С горькой усмешкой подумалось Анюте.

When in disgrace with fortune and mens eyes

I all alone beweep my outcast state…

Нюта стала припоминать любимые шекспировские строчки:

When in disgrace with fortune and mens eyes

I all alone beweep my outcast state

And trouble deaf heaven with my bootless cries

And look upon myself and curce my fate

Wishing me like to one more rich hope,

Feachured like him, like him with friends possessed

Desiring this mens art and that mans scope

With what I most enjoy contented least,

Yet in this thoughts myself almost despising,

Haply I think on thee, and my state,

Like to the lark at break of day arising

From sullen earth, sing hymns at heavens gate,

For thy sweet love remembered such wealth brings

That then I scorn to change my state with kings.

<Всем, у кого в доме живут растения, полезно знать, как выглядят вредители и какие растения они предпочитают, уметь диагностировать зараженность растения и разбираться в способах борьбы с вредителями>.

Когда в раздорэ с Нэбам и Судьбой,

Я вэсь сафсэм одын…

Я на сэбя сафсэм прэзрэнно взгляну…

Глухие нэбэса сваэй мальбой

Трэвожна духом жрэбий свой я кляну!

Двадцать дэвятый санэт в пэрэводэ Аслана Русланова…

Боже, какая образованная девочка погибает! Где же справедливость? Нюта снова едва не расхныкалась.

“А какая Богу разница, — Нюта тут же сама себе принялась возражать, — а какая Богу разница, образованная девочка гибнет или игнорантная совсем? Ну, кабы не зубрила я в своей особо хорошей школе Шекспировых сонетов, то была бы менее для Бога ценной?”

И Нюта горько усмехнулась пришедшему вдруг открытию, что Судьба любит замешивать человеческие драмы на контрастах. Уж куда как сексуальнее, если черные дикари насилуют не просто какую-то белую женщину, но самый смак, если эта женщина еще будет и высокообразованной, тонко воспитанной и непременно с порфирогенетной родословной!

Ну, Нюта, конечно, не порфирогенетка, как Софья Палеолог, но все равно себя жалко… Связалась с какими-то мерзкими асланами-русланами! Они и по-французски умудряются здесь с кавказским акцентом говорить, как в старых русских фильмах про добрых, щедрых душой кавказских тамадов… Тамад? Тамадовичей?

Нюта усмехнулась.

Ну, коли внутренне юмор еще не изменяет ей, значит — не все еще потеряно.

Ее везли на стрелку с Асуровым. Теперь она должна будет подыграть Аслану, чтобы Асурова подставить по всем статьям. Подставить, как простой вульгарный “мешок”.

Асурова Нюте было ни капельки не жалко! На роль “мешка” он годился больше всего. Но ведь его убьют! Не эти… Его потом убьют люди Мамедова.

И как же она — Нюточка? Возьмет ли на себя грех мокрухи? И если не прямой грех, то косвенный — соучастный?

Она сидела на заднем сиденье “седьмой” бээмвухи и безучастно глядела, как глупые бельгийские пейзажи, что еще вчера она наблюдала из машины Жильберта, теперь катятся в обратную сторону.

“Вояж-вояж, дан л эспас — у жамэ ревьяндрэ” — неслось из колонок, понатыканных во всех дверцах и углах Асланового авто.

“Как раз про меня поют”, — подумала Нюта и снова усмехнулась. Путешествие туда, откуда нет возврата…

— Аслан, а ты знаешь, где речка Стикс протекает? — спросила Нюта, перекрикивая певичку со странным сценическим именем Дезаерлесс…

— Чего? Стикс? Какой Стикс? Посмотри в карту!

Аслан, не оборачиваясь, вынул из бокового кармашка водительской двери сложенную гармошкой схему дорог Бельгии и бросил ее Нюте.

— Эта речка не в Европе, Аслан, — сказала она устало.

— А где?

— Она в загробном мире, в аду! Ад, он точно не в Европе…

— Ад, он везде, — подумав, сказал вдруг Аслан, — ад и у нас в Чечне, а может быть, и где угодно, если взрывчатки побольше в одном месте собрать…

“Он не такой уж и дурак… И образованность здесь ни при чем”, — подумала Нюта про себя. От умного трудней соскочить.

От глупого Асурова соскочила, а от умного Аслана… Как бы не случилось так, что ей — как знаменитому Колобку — придется еще выполнить смертельные па на носу у этой чеченской лисицы?

Нет, не лисицы, а волка! Они же на зеленом знамени своем — волка нарисовали! А волк и лиса — одного отряда собачьих… Волк и лиса — одна сатана!

Нюта про себя хихикнула.

А кто тогда Асуров? Он и не волк и не лиса. И на медведя мало похож. Скорее на скунса. Или шакала. Но скунса и шакала не было в сказке. Сказка-то была русская.

Грядет теперь битва дракона с тигром… Нюта выдумывала названия своим неизбежно надвигающимся приключениям.

Кто дракон? Аслан? А Мамедов-папа — тигр? Тогда скунсу и хорьку здесь ловить нечего! Скунса и шакала тигр с драконом схарчат в одну секунду за милую душу и не почувствуют! И управу на дракона с тигром можно найти только у Ивана Царевича дураковатого, но бесконечно милого и надежного!

Но где ж царевича теперь взять? Тем более здесь, в глупой Бельгии, по дороге в еще более глупую Швейцарию!

С этими мыслями она и заснула. Свернувшись калачиком на заднем сиденье Аслановой БМВ.

Асуров был слегка ошарашен ее внезапным звонком. Он даже не сразу нашелся, что сказать.

— А я думал, что ты уже никогда не позвонишь, — наконец-то выдавил он из себя.

— Надо срочно встретиться, — сказала Нюта, инстинктивно прикрывая ладошкой трубку.

— У меня в гостинице…

— Нет, кафе “Жасмин” на площади Отель де Билль, напротив Городской ратуши, столик не внутри, а снаружи, на улице под зонтиком… через пятнадцать минут…

Она специально не давала Асурову времени осмотреться и принять какое-то решение. За четверть часа этот тугодум вряд ли что надумает. Она повесила трубку автомата и пошла через площадь к кафе.

Нахальные голуби так и лезли под ноги, совершенно потеряв всякий стыд, по-своему полагая, что хозяева на площади не эти двуногие прямоходящие, а они, сизо-серые двукрылые, прямоходящие двуногие только мешают двукрылым клевать обильно разбросанную повсюду белую булку…

Нюта села за крайний с голик. Задумалась…

— Que desirez-vous Mademoiselle? <Чего желает мадмуазель?>

Вывел ее из транса кудрявый мальчик-официант.

Наверняка — студент. Подрабатывает себе на дискотеку да на таблетки экстази.

— Un cafe sans sucre et un verre d’eau plate <Один кофе без сахара и стакан воды без газа> — машинально ответила Нюта.

Где-то рядом сидят люди Аслана. Страхуют ее. Страхуют не оттого, что Асуров ее убьет, а оттого, чтобы не сбежала.

Где тут они? Может, вон тот арабского вида парень с девушкой скандинавского типа? Или те два чернявеньких южанина-марсельца с бутылкой белого вина? Или они сидят на крыше “Отель де Билль” со снайперской винтовкой?

Все может быть. Все может быть. Площадь отлично просматривалась. Машины здесь не ездят — пешеходная туристская зона.

Откуда Асуров незаметно подкрадется? Этот идиот любит изображать из себя Джеймса Бонда. Дешевка!

А вот и он — моего сердца чемпион!

— Ты уже заказала?

— Воспитанием не блещете, мосье, ни здрасьте девушке, ни коммон сава! — недовольно ответила Нюта.

Асуров щелкнул пальцами и жестом дал понять появившемуся в дверях официанту, что желает пива. Пиво здесь подавали лишь одного сорта — “хэнникен”, да и то бутылочное, естественно.

— Ты куда пропала, я уж забеспокоился? — начал Асуров их трудный разговор.

— Я за тебя всю работу делала, идиот, — сразу резко повернула Нюта.

Асуров даже рот раскрыл от удивления, изумляясь такой наглости своей компаньонки.

— Рот-то закрой, а то ворона залетит, — сказала Нюта, совладав со стартовым мандражом, — наша птаха уже в клетке сидит, и в этом не твоя заслуга, теперь за птаху необходимо бабки с папы заполучить, и это уже твоя часть работы…

— Как? Когда? — изумленно выдохнул Асуров.

— А я не могу тебе полностью доверять, поэтому взяла на себя труд организовать все по-своему и тем подстраховалась, чтоб ты меня потом не того… — Она ребром ладони провела себя по длинной балетной шее.

— Он что, у тебя? — с придыханием переспросил Асуров.

— А тебе необходимо газетное подтверждение факта похищения, что ли?

— Но это совсем все меняет…

— Ни хера это не меняет, это меняет только нашу систему взаимоотношений, где я была у тебя за дурочку, а теперь мы будем равноправными партнерами — ты не знаешь, где сидит фазан, а я ничего знать не ведаю, как папаша Мамед будет слюнявить и стрючить бабуленьки…

— Ты? И это все ты одна?

— Для тебя, мразь, это не имеет никакого значения, ты просто получишь свою треть.

— Треть? — еще раз изумился Асуров.

— У меня есть компаньон, парень мой, и он тебя завалит если что, понял?

По лицу Асурова было видно, что он понял только то, что перед ним теперь сидит иная Анюта, не та, что была давеча — неделю назад, когда они приехали из Берлина.

— Ты серьезно?

Вместо ответа Анюта протянула Асурову сверток.

— Здесь видео. На видео сынок слезно просит папашу дать денег. Передашь это Мамедову и получишь с него бабки. Я тебе дам номер телефона, куда ты позвонишь, когда деньги будут уже у тебя. А потом я дам тебе инструкции, как поступить с моей, с нашей долей.

— Инструкции? — сглатывая слюну, переспросил Асуров.

— Именно, — ответила Анюта, — и не дергайся, дурак, ты сейчас под прицелом, шаг влево, шаг вправо — пуля в лоб или в затылок, а я потом спокойно улизну через задний выход кафе на соседнюю улицу…

Вид у Асурова был самый жалкий.

— Я исчезаю, а ты займись делом, дурень, время уже пошло, мы не можем держать фазана взаперти больше двух недель… Ты меня хорошо понял?

Поднимаясь, Анюта больно ущипнула Асурова за плечо. Повернулась и вышла через кафе на рю де Воль.

А Асуров еще минут пять сидел со своим глупым пивом, пяля в него свое глупое лицо.

То видео, что Нюта передала в кафе обескураженному Асурову, было сделано еще три месяца назад во время сильнейшей попойки с кислотой, кокаином и девочками-лесбиянками… в номерах при очень дорогом закрытом клубе, куда Аслан притащил своего дружка Юсуфа, чтобы порадовать изысканным развратом.

Как же! Две парочки девчонок-близняшек. Одна парочка натуральных блондинок в норвежском стиле, а другая — черненьких смугленьких латинос. Лед и пламень! Никто из нормальных с потенцией мужиков устоять перед таким соблазном — просто не в состоянии!

Тогда, обкурившись, как обкуривались в старые добрые школьные времена, когда юными пионэрами Юсуф и Аслан, один в степной полосе Татарии, другой в родном Надтеречном районе Чечено-Ингушской АССР, каждый порознь, но одновременно, — смачивая ладони слюною, собирали в жарком августе пыльцу, осыпающуюся с высоченных кустов дикой конопли, или “дички”… Так и два месяца назад, обкурившись и ухохотавшись, друзья принялись сниматься на видео…

Это Аслан предложил! А Юсуфу понравилась идея снять смешное кино про то, как они тут развлекаются.

Сперва снимали одних только девочек… Блондиночек. Потом брюнеточек. Потом Юсуфа приковали наручниками к кровати, и девчонки принялись вчетвером ласкать его, а Аслан снимал и снимал… Было смешно.

А потом… а потом решили еще поиграть. Аслан надел себе на голову черные колготки одной из девчонок, достал из барсетки свой “кольт”, с которым никогда не расставался и, приставив его к голове прикованного к кровати Юсуфа, скомандовал: ну-ка, дружище, передай привет своему папуле!

А одна из блондинок тем временем взяла камеру и снимала. Юсуф скорчил лицо в гримасе отчаяния и, придав своему голосу максимум драматической дрожи, запищал: “Папа, дай денег, сколько они просят, потому что это не люди, а звери…”

Этот кусок видеозаписи и был отмонтирован на данной Асурову видеокассете.

Но сам Асуров не знал обстоятельств, при которых она снималась.

Татьяна Захаржевская — Леди Морвен

Занаду — Лондон. Англия

Майами. Флорида

1997

Оттягивать заседание Капитула до бесконечности не представлялось более возможным. И если применить к ситуации ленинскую формулировку, то и низы не хотели отсрочки, и верхи уже не могли более волынить. Впрочем, какие тут могли быть “верхи” и “низы”? Просто Гейл Блитс и его группировка прогрессистов, напуганные решимостью нефтяной оппозиции протащить в Сенате закон о разделении “Свичкрафта” на основании уже имеющегося решения антимонопольной комиссии, напуганные прогрессисты отказались от поддержки госпожи Бетриббс — королевы иллюминатов. А старички-нефтяники, обеспокоенные шустростью нововведенной в Капитул молодежи, и без того уже полгода как требовали отчета и подведения итогов, надеясь на старые проверенные методы подковерных кадровых интриг, сводящихся к обычному вульгарному подкупу.

Все стороны мыслили прибрать Бетриббс-королеву к рукам. Нефтяники — выдать замуж и повязать новым договором, а прогрессисты — соблазнить легкими быстрыми деньгами, вовлечь в большие траты, запутать, подвести под подлог денег, и тем самым повязать на веки вечные.

Понимала ли это сама королева? А сама королева все понимала.

Потеряв главного своего учителя и наставника, своего погибшего в авиакатастрофе супруга, леди Морвен вдруг обрела другого друга и советника. Питера Дубойса. И она слушалась его советов, потому как верила ему. И с испугом ловила себя на том, что Питер Дубойс для нее более чем друг и советник.

А Питер все просчитал. И самое главное — просчитал и предугадал, что обе стороны будут заинтересованы убить ее. Причем одна сторона — убить до заседания Капитула, а другая — после.

Он рассказывал, а она слушала.

— История американских спецслужб, которую я, сама понимаешь, еще не так давно штудировал самым тщательным образом, учит, что нашим парням всегда удавалось решить самые серьезные проблемы и в Тегеране в сорок четвертом году, и в Нормандии в сорок пятом и так далее.

— Ты имеешь в виду покушения немцев на Большую тройку? — спросила Татьяна.

— Да, и этот эпизод, хотя он и не столь характерный, — кивнул Питер, — а вот в Нормандии снайперы из отряда Скорцени три месяца охотились за Айком…

— За маршалом Эйзенхауэром? — еще раз перебила Питера неблагодарная слушательница.

— Да, у вас в русских школах, вижу, хорошо давали историю Второй мировой.

— Прости, перебила тебя…

— Да. Так вот, как сработали спецслужбы?

Питер взял паузу, может, ожидая, что Татьяна сама ответит на вопрос.

Но Татьяна молчала.

— Наша контрразведка прежде всего запустила по тылам американской армии десять джипов с двойниками Айка.

Татьяна понимающе кивнула.

— У Черчилля тоже были двойники. А после покушения в июле появились двойники и у Гитлера. Я уж не говорю про то, сколько двойников было у Сталина!

— В общем, ты хочешь сказать, что вся система безопасности особо важных персон строилась на подставке врагам двойников каждой персоны? — спросила Татьяна.

— Не только строилась, но и теперь активно строится, ты посмотри, у Саддама Хусейна как минимум десяток двойников, у Муамара Каддафи, у Чаушеску, у Брежнева наконец…

— Но тогда скажи, почему ваши спецслужбы не уберегли Кеннеди?

— Кеннеди? — Питер вскинул брови. — А ты уверена, что Освальд стрелял в Кеннеди?

— Что!? — невольно вырвалось у Татьяны. — Ты хочешь сказать, что…

— У нас в ФБР ходит байка, что это был вариант быстрого и дешевого импичмента, причем договорного, Линдону Барри Джонсону передали власть с согласия Кеннеди, а он просто лег на дно — и вышел из игры.

— А как же Жаклин? — не унималась Татьяна.

— А что Жаклин? Жаклин — это неизбежные издержки и реальная возможность дать женщине свободу. В конце концов, Анастасий Онассис не самый плохой вариант, хотя мы с тобой уклонились от темы важного урока — от темы двойников…

— Нет, дорогой, совсем не уклонились мы от этой темы, — воскликнула Татьяна, — просто ты смотришь на тему узко профессионально, исходя из заданного, де, необходимо сохранить жизнь вип-персоны, так?

— Ну, так, а как же еще? — недоуменно переспросил Питер.

— А я смотрю на проблему шире, — с возбужденным блеском в глазах продолжала Татьяна, — противник убивает двойника и на какое-то время он уверен в том, что цели не существует…

— А цель в этот самый момент использует создавшуюся паузу, когда она невидима для противника, и спокойно наносит ответный удар, — опережая Татьяну, договорил за нее Питер.

— Умница, пять с плюсом! — похвалила его Татьяна.

— Ты будешь спокойно наблюдать за всей их возней, когда…

— Когда меня убьют…

— Якобы убьют…

— А так как их возня после моих похорон будет носить вполне открытый характер, все ночные твари повылезают на белый свет…

— И мы их спокойно возьмем тепленькими…

* * *

Об этом разговоре не узнал ни один из обитателей Занаду.

Наутро Татьяна привычно садилась в вертолет, чтобы долететь до Афинского аэропорта, где ее ждал персональный бизнес-джет. На этот раз она улетала не одна, но с Питером. Питер знал технику подготовки двойников и никто, кроме него, не справился бы с этой задачей.

На вертолетной площадке не обошлось без слез.

Нил-Ро чуть не проспал. Накануне вечером все засиделись допоздна в гостиной, спорили, болтали, смеялись… Все вспоминали чудака Делоха, который в уикенд не приехал на остров по причине болезни.

Нил-Ро едва и не проспал проводы своей Та-Та. Прибежал, задыхаясь…

— Ты обещала, что тоже будешь играть с нами в войну, а?

— Ну, в следующий раз, когда мы с Питером прилетим, обещаю, промесс!

— Я уже, между прочим, на первый коричневый пояс все кихоны и ката выучил, вот посмотри, Та-Та, посмотри! — и Нил-Ро прямо на бетоне вертолетной площадки исполнил несколько боевых движений.

— Ой, ну молодец, защитник у меня вырос, мне теперь любая беда нипочем, — воскликнула Татьяна, прижимая маленького бойца к своей груди…

Турбина со свистом начала набирать обороты. Лопасти несущего винта, раскрутившись, образовали прозрачный круг…

И слеза прокатилась по щеке Татьяны… Ведь прочитают в газетах, увидят по телевизору в новостях, что ее убьют — и будут страдать! А сказать им — нельзя! Нельзя по всем законам этой страшной жизни.

Вертолет поднялся над островом и, развернувшись прозрачной своей мордой на северо-восток, быстро полетел в сторону моря.

И долго еще уменьшившиеся до самых малюсеньких размеров фигурки родных ей людей — Нила и Нила-Ро — махали ей вслед…

А в Лондоне их ждал сюрприз.

— У меня есть срочное и важное дело, но я не стану говорить по телефону, — сказал Делох, когда Татьяна позвонила, желая проведать, как у профессора его гипертония, не снизилось ли за выходные давление? Не нужно ли прислать хорошего врача или лекарств?

— Дело срочное? — спросила Татьяна, внутренне напрягшись и ожидая, может, самого плохого, потому как время такое настало, когда хороших новостей ждать не приходилось.

— Дело не терпит отлагательств. Я сам приеду, все расскажу, — сказал профессор.

— Не может быть и речи, вам с вашим артериальным давлением так и до инсульта недалеко, так что лежите, пока не парализовало, я сама сейчас приеду…

Было пол-одиннадцатого. Шофер Морвенов Уоррен, как всегда по старой моде — в традиционном сером мундире, фуражке и высоких кавалерийских сапогах, в ожидании приказов своей госпожи сидел в комнате для прислуги и глядел повтор вчерашнего матча “Лидс” — “Астон вилла”.

— Уоррен, мы выезжаем, — сказала леди, спускаясь в вестибюль.

Лондон рано готовится ко сну. Пабы по закону Ее величества закрываются в одиннадцать. Ее величество заботится о средней британской семье, чтобы мужчина — глава семейства вечером был дома с женой и детьми.

Темно-синий роллс-ройс модели “сильвер спур” несся по почти пустынному мосту Ватерлоо через величественную Темзу. “Такая же по ширине, как и Нева, — почему-то подумала про себя Татьяна, глядя на маячивший вдалеке возле Тауэр-Бридж силуэт плавучего крейсера — музея Белфаст… — И еще этот Белфаст — вроде нашей питерской «Авроры»…”

Делох не лежал.

Расхаживал по квартире как здоровый и молодой.

— Я вас накажу, — сказала Татьяна, вручая больному дежурный пакет со свежими фруктами, — чего по квартире шляетесь? Паралича захотели?

Прошли в кабинет. Уселись в кресла напротив друг друга. Татьяне хотелось сигару, но она опасалась за артериальное давление профессора.

— Ну? — спросила она. — Что за паника на корабле?

— Братец ваш Никитушка объявился в Лондоне, вот что! — ответил Делох. — Приехал шотландские корни изыскивать…

— Ну и что? — спросила Татьяна. — Из-за этого стоило вам, больному, так переживать?

— Это не все, Танечка, — продолжал Делох, — это только полдела, а настоящая беда в том, что пропал ваш братец, исчез…

— Куда исчез? — недоуменно переспросила Татьяна.

— А мы с ним договорились на прошлые выходные вместе посидеть в библиотеке Британского музея, ему-то ведь надо! А он и пропал, в тот уикенд пропал и не звонит…

— Может, бабу или кого еще типа бабы нашел! — размышляя, пробормотала Таня.

— Да нет, — возразил Делох, — я в гостиницу “Маджестик” звонил, они в рисепшн сами обеспокоены — неделю как постояльца нет, номер уже три дня как не оплачен, вещи Никита не забрал из номера, точно что-то случилось!

— Случилось, — кивнула Татьяна.

— Я вот еще что в Никиточкином деле нашел, кстати, — совсем по-старчески причмокивая губами, добавил профессор, — там вдруг в шотландских родовых описях, между страницами, специально уже отобранными для Никитушки, обнаружил листок со стихами, не знаю чьи, но похожи на Бернса, и там строчки такие есть… Вот…

The bluebird was one

When catcher has gone…

And prayer’s been done

Then two ravens where flown…

И написано чернилами, бумага старая, желтая совсем, но что важно. — Посвящение поглядите! — И профессор протянул бумагу Татьяне.

Она глянула на листок и обомлела… Поверх колонки рифмованных строчек было написано: “Таnуа, my sweet…” И далее было:

When I see you again

Your servant am I

And will humbly remain

Just heed this plea, my love

On bended knee my love

I pledge myself to You again

Oh, Tanya my sweet

I wait at your in

The sands have run out

For my lady and me

When love is high, my love

Wedlock is nigh, my love

Life is secure with You my love

Была одна птичка голубая, а вылетят потом две птички — к чему бы это?

Обратной дорогой в Морвен-хаус Татьяна попросилась к Уоррену на переднее сиденье, как ездили когда-то советские бонзы — не на задних сиденьях своих партийных “чаек”, а спереди, рядом с шофером.

Уоррен молча выразил легкое изумление, но пробормотал что-то типа “би май гест” и “май плежер”…

А леди было просто очень одиноко. Да и был уже второй час ночи — в Лондоне пусто! Только бродяги спят в своих спальных мешках возле входов в дорогие супермаркеты, да полицейские парочками в фуражках с околышами в таксистскую шашечку ходят-бродят взад-вперед по Стренду… Так что, кто ее увидит? Как леди Морвен демократично едет рядом с шофером на переднем сиденье!

— Это плохо, что твой брат пропал, — заключил Питер, выслушав рассказ Татьяны, — это очень плохо.

Они сидели в ее маленьком кабинете на женской половине Морвен-хауса, и она наконец-то могла позволить себе сигарный разврат!

— Это очень плохо, и, судя по всему, его похитили… Сто к одному, что его похитили, и они… Скорее всего они готовят его тебе в наследники, а это значит… А это значит, что покушение уже вот-вот… Часики уже тикают!

— А тебе самому не страшно рядом со мной сидеть, ведь я мишень? — спросила Татьяна, улыбаясь сквозь сигарный дым.

Питер хмыкнул и не ответил.

— Я знаю, ты парень конкретный, чуждый мистики и в спецотделе ИКС-файлов с Джулиан Андерсон не служил, — сказала Татьяна.

— Да уж, — согласился Питер.

— А что скажешь об этом? — и она протянула Питеру пожелтевший от времени листок со стихами.

Пауза была долгой. Таня скурила половину длиннющей “Гаваны — Бельведерс”, как Питер наконец прервал молчание.

— Судя по всему — не подделка, а что до птичек, что была одна, а стало две, так это как раз в тему — пора тебе раздваиваться.

— Самая пора, — согласилась Татьяна. Самая пора!

Конец августа в Париже — не самое лучшее время! Во-первых, стоит невыносимая жара, которую могут стойко переносить разве что японские туристы в силу своих природных качеств, из которых по августовской парижской жаре выносливость, терпение и неприхотливость — свойства самые востребованные.

Жара усиливается еще и дурацкой пылью. Ну какой идиот из парижского муниципалитета согласовал посыпать дорожки в садах Тюильри и Жардан де Люксембур — не битым кирпичом, а толченым белым известняком!? Отчего теперь вся обувь у гуляющих по паркам через минуту-другую покрывается белым налетом.

В такую жару коренной парижанин смывается из столицы. Кто куда, у кого насколько хватает денег. Те, кто побогаче, едут в Таиланд или на Багамы. Те, кто победнее, — в соседние Испанию и Португалию. Или даже в приобретающую популярность — бывшую коммунистическую Болгарию. В августе пустеют парижские квартиры. Почти все офисы и учреждения — закрыты. Остаются только те, чей бизнес основывается на японских туристах, — владельцы ресторанчиков, гостиниц, сувенирных магазинчиков…

Питер выбрал именно Париж, потому как у него здесь была своя сильная агентурная сеть, о которой никто в ФБР, кроме него, не знал.

Татьяне не впервой гримироваться! И по чужому паспорту въезжать в страну — тоже не впервой.

Сначала они поселились в “Наполеоне” на авеню Фридланд, поселились по двум совершенно надежным американским паспортам, которые Питер, словно фокусник из волшебного ящика, достал из какого-то только ему ведомого тайника.

Однако в “Наполеоне” Питеру что-то не понравилось. Что-то его насторожило.

— На нелегальном опытный разведчик становится очень суеверным и больше доверяет своей интуиции, — сказал Питер, принимая решение на переезд, — тут лучше перестраховаться.

— А у нас говорят, что лучше перебдеть, чем недобдеть, — по-русски ответила Татьяна.

В рисепшн, когда заказывали такси, Питер сказал, что они едут до вокзала Гар-де-Норд. У вокзала они взяли другое такси. Потом и его поменяли на третье.

— А вотр сервис, месье, же ву-депоз-у? — спросил лысоватый шофер.

— Отель “Лютеция”, — Питер назвал-таки их сегодняшний конечный адрес.

Свободных номеров в гостинице не было. И это в “мертвый парижский август”! Но у Питера была своя предварительная бронь…

— Вам очень повезло, господа, — понизив голос, сказал дежурный, подавая Питеру книгу для того, чтобы тот расписался за получение номера, — у нас в отеле сейчас гостит сама, — и тут дежурный понизил голос до самого тихого шепота, — гостит сама леди Ди, то есть принцесса Диана, так что если повезет, то вы сможете ее увидеть!

— Когда этот дуремар произнес: “а вы знаете, какая леди поселилась в нашем отеле?” — передразнивая рисепшиониста, сказала Татьяна Питеру, едва они вошли в номер, — у меня сердце екнуло, я думала, он сейчас так и скажет, леди Морвен у нас живет, вот!

— А я знал и поэтому специально выбрал “Лютецию”, — ответил Питер.

— Почему? — не удержалась и спросила Татьяна

— А потому, что все внимание шпиков, полицейских осведомителей и журналистов будет приковано к Доди и леди Ди, и мы сможем перемещаться туда-сюда совершенно незаметно.

— Какой ты умный! — воскликнула Татьяна и запечатлела на лбу Питера звонкий поцелуй.

Самый ответственный момент раздвоения — так называемый “спуск на воду рабочего двойника”… В этот момент — двойник становится официальным “тобой”… А ты — становишься “никем”…

И после официального проявления двойника на людях ты — беспаспортная тень, человек из ниоткуда, как в России про таких говорят — никто, и звать никак!

И Питеру было гораздо легче запускать Татьяниного двойника именно в Париже… Здесь у него все было… Как это опять-таки по-русски? Здесь у него все было “схвачено”…

Двойник леди Морвен появится на Северном вокзале, как если бы леди Морвен прибыла в Париж поездом “Евростар”… С этого момента двойник отведет угрозу покушения от реальной леди Морвен…

Но вот вопрос! А долго ли ждать покушения? А вдруг его и не случится? И что тогда?

Увы, Танечка… Увы!

Покушение обязательно состоится. И состоится очень скоро.

А что до этического вопроса — подставляешь ли ты живого человека под убийство?

И не соучаствуешь ли ты в этом грехе лишения человека жизни? То это дело — суть очень тонкое! Философское. Не ты же нажимаешь на курок. И не ты же нажимаешь на кнопку взрывателя!

Агент Питера, еще из тех, старых, зарезервированных в бытность его службы в “девятке”, подогнал машину к заднему подъезду гостиницы.

Папарацци, поджидающие леди Ди и Доди Аль Файеда толпились и здесь, но ни на Татьяну, ни на Питера, никакого внимания они не обратили.

Питер был прав на все сто. Все внимание шпиков и журналистов было сосредоточено на королевской особе, и никакого дела никому не было до двух скромных американцев — рыженькой дамочки и плотного мужчины среднего роста.

На улице шел необычный для августа дождь. “Шестисотый” мерседес в ночи, да под дождем выглядел словно немецкий танк “тигр”. Так же грозно и хищно.

Папарацци загалдели, зашелкали затворами “никонов”.

Вот ведь совпало! Именно в этот момент из этого же подъезда выходит и садится в такую же машину английская принцесса со своим арабским любовником…

— Питер? Ты что? Специально, что ли, так рассчитал?

Питер не ответил ей.

— Гони! Гони к набережной, а там от пляц де ля Конкорд на север! — крикнул он водителю, и сам не слишком вежливо пригнул книзу голову Татьяны.

И тут в окошко что-то тенькнуло и крошка от пробитого стекла брызнула Татьяне на платье.

“Мерседес” помчался с дикой скоростью. Никогда в своей жизни Татьяне не доводилось ездить по Парижу со скоростью превышающей сто пятьдесят километров в час.

— Мотоциклиста того видишь? — спросил Питер водителя.

Водитель, скосив глаз в зеркало заднего вида, молча кивнул.

— Он опять будет стрелять, ты его в тоннеле прижми и не подставляй правый борт, — сказал Питер, глядя назад и придавливая рукой Танину голову.

— Там их три мотоциклиста, — сказал водитель.

— И еще “мерседес” за нами увязался тоже, — добавил Питер.

— Кто кого гонит?

— Не пойму.

— А стрелял в нас?

— Ты помолчи, ты лучше гони и не дай стрелку приблизиться справа!

“Мерседес” мчался, как самолет по взлетной полосе перед тем, как оторваться в небо.

— В тоннеле, если он будет справа подходить, прижми его к стенке и размажь! Размажь его, заразу!

— Ты смотри, ты смотри, что они делают, зачем эти-то на “мерседесе” позади тоже лезут?

— У них своя погоня! Они с журналистами разобраться не могут никак — они тоже в отрыв хотят.

— А, черт!

Новая дырочка появилась в заднем стекле.

— Газу, и рулем, рулем влево!

— Ты смотри!

Выстрела Татьяна не слышала, но отчетливо услыхала характерный раздирающий душу и сердце звук бьющегося о бетонное препятствие автомобиля, ломающегося, катящегося с крыши на колеса и снова с крыши на колеса, разбрызгивающего битый хрусталь стекол и зеркал…

— Их “мерседес” сзади разбился! — запричитал водитель, скашивая глаз в зеркало.

— Ты на дорогу гляди! — прикрикнул на него Питер, вынимая из-за пазухи пистолет с глушителем.

Питер нажал на кнопку стеклоподъемника, и свежий ветер с ревом ворвался в салон.

Два выстрела прозвучали почти неслышно. Одна из стреляных гильз отлетела к Татьяне и застряла у нее в прическе.

— Готов! — сказал водитель.

— Я вижу, что готов, — ответил Питер, выбросив пистолет в окошко и снова поднимая стекло.

— Такой “громкой” операции у нас еще не было со времен выстрела Ли Харви Освальда в Далласе, — сказал потом Питер, поутру разглядывая в газете разбитый “мерседес” леди Ди.

В свое время леди Морвен была представлена принцессе Диане, и она испытывала к ее королевскому высочеству самые искренние чувства глубокой симпатии..

Но, тем не менее, читая в утренних газетах броские заголовки о вчерашней трагедии в тоннеле на набережной Сены, Татьяна вдруг горько усмехнулась, припомнив забавное место из обожаемых в студенческие годы Стругацких: “Бросили супостаты в рыбку золотую бомбу глубинную, а случился рядом корабль подводный — так и тоже затонул”…

Но, тем не менее, двойник уже был выпущен на волю. Дело было сделано. Вернее сказать — было сделано только полдела. И основное действие драмы было еще впереди.

Но лиха беда — начало!

Иван Ларин

С.-Петербург. Россия

1997

Да, несчастье пришло нежданно-негаданно. Ушла от него Алиска…

Как там у Высоцкого было в песне? “Весь год жила-была и вдруг взяла — собралась и ушла. И вот. Такие грустные дела у меня”…

Грустные дела… Как же — грустные! Ужасно несносные теперь у него были дела!

И самое главное Иван не мог работать. Он срывал все сроки. И сроки издательству, и сроки киностудии.

Лева Брюшной уже присылал ребят — бить Ване морду. Но это не подействовало. Пара хорошеньких пощечин да угрозы замолотить его насмерть бейсбольными битами, если к следующему сроку сценарий и рукопись не сдаст не оказали должного действия.

Ваня запил. Запил, как в старые добрые времена.

И если садился теперь к компьютеру, то только для того, чтобы писать стихи или страстно-изнаночно-откровенные эссе… О том, как ему плохо.

Когда Алиска уже “оттуда” и-мэйлом уведомила его о своем намерении остаться на Западе, Иван с корешком-собутыльником забился на то, что если и нашла она там себе кого, то непременно алжирского араба или негра из Французского Кот д’Ивуара… И точно! Именно такого она там и нашла, как потом выяснилось. За бразильца она вышла, проживающего в Лиссабоне.

Эх, видал их Ванька в достатке, когда после первого гонорара за “Золото бандитских цепей” две недели отдыхал на самой западной оконечности Европы в городке с автогоночным названьем — Эшторил. Все они, эти бразильяно-португальцы, казались ему маленького росточка, черненькие, вороватые, вроде наших “лиц кавказской национальности”, что трутся возле Мальцевского рынка…

И Алиска написала ему: “Знаешь, я поняла, что португальцы очень похожи на нас…”

“Не знаю, — подумал про себя Иван, — может, и похожи, когда гадят… Впрочем, ей виднее, она за этим Пуэбло Мария Жу-Жу уже полгода как унитаз драила… Он, кстати, бухгалтером оказался. У него в Лиссабоне аудиторская компания”. Эх! «Бух-гал-тер, милый мой, бухгалтер! Вот он какой — совсем простой…» И хобяк он у нее имеет положительный — программы для компьютера пишет… то-то у них, надо полагать веселье дома! Писать программы в виде домашнего увлечения — это что-то по типу того, как раньше положительные во всех отношениях мужья лобзиком выпиливали или по фанерке выжиганием занимались… Класс! Луис Альберто из сериала! И маму его Чоле, наверное, зовут”.

Гуляя по Авенидо де Либердад в ихнем Лиссабоне, про который еще приснопамятный генерал Чернота у Булгакова говорил: “Не был я в Лиссабоне, но полагаю — скучнейшая дыра!” — так вот, гуляя там, обратил Ваня внимание, что все португальцы невысоки, сто семьдесят — это у них самый рослый, и все поголовно в клетчатых пиджаках.

У Ваньки тоже завалялся в шкафу клетчатый пиджак — он его года три как не носил. И Ванька подумал: “Надо его послать Хосе Жу-Жу — пускай носит в свою бухгалтерию… Правда, пинжак ему будет велик”.

От великого до смешного один шаг. Только великий живет в Питере, а смешной — в Лиссабоне.

Но живет с его Алиской! Вот беда!

Алиска была его Лолитой.

Он помнил, как она рассказывала, что, когда ей было двенадцать, она занималась сексом со своим отчимом. Причем без особого принуждения с его стороны. Как бы сама его соблазнила, соперничая с “маман”. Именно “маман” — так они ее все называли: и младший сводный братец Алиски Петруша, и сеструха Варвара… Маман — это вообще была отдельная история. А что касается романа с отчимом Николаем Германовичем, то Ванька полагал, это был тот редкий случай, когда Алиска рассказала о себе чистую правду.

Вообще, Алиска от природы была неплохой актрисой. И вот с набоковским сюжетом, надетым на ее биографию, у нее тоже получилось неплохо. Про секс с “папой” она рассказывала достаточно много. Как приходила к нему ночами в кабинет, когда тот работал над своей кандидатской, и часами ласкала его лысого молодца, что в трусах…

То-то он кандидатской не написал!

Встав утром в полпервого пополудни, похмелившись заблаговременно запасенной бутылкой пива, Ванька шел в магазин, затаривался… Потом выпивал полбутылки водки и садился к компьютеру.

Писать стихи…

Когда твоя ладошка узкая в моей руке дрожала,

Подобно рыбке золотой,

И нежно пенною волной

Вдоль моего виска бежала,

Я понял — утонуть в тебе удел завидный

Охотнику до редкой красоты —

Поскольку море ты,

Где берегов в глазах не видно

Он перечитывал из того, что было написано ранее. К примеру, на Алискино двадцатипятилетие…

V moem bukete golubie est tsvetyi

V nih neba finskogo pechal

V nih melkogo zaliva dal

Edva smochiv kolenki gde brodila ti

Togda kogda tebya laskat ya smel

No goluboi pechali tsvet

Tvoih pust youbileinih let

Teper ne omrachit

a v serdtce sohranit mesta

Tseluet gde granit volna

Gde po vode hodila ti

I gde tebia laskat ya smel

Друг Харитонов был Ваньке кем-то заместо отца. При том, что природный Ванькин отец ничему реально нужному в жизни его не учил, роль старшего наставника была определена Харитонову самим Провидением.

Именно Харитонов еще на втором курсе универа сформулировал мысль о поколении фарцовщиков и потребителей благ. Об отъезжающих Харитонов сказал: большинство едет не приумножать их цивилизацию, но пользоваться ее плодами. Исключение составляют единицы — вроде жены Синявского… А шлюхи — даже в статусе жен, что их “б” сущности качественно не меняет — цинично уезжают только потреблять.

Алиска именно такая! А он-то ей писал…

Мне светлой радостью освещена душа,

Атласом нежных рук, что не спеша

Рвут вену, сладкой боли зуд глуша.

И как была все ж хороша.

Ночь наша. “На” с тобой и “ша”.

И не дыша.

Алиска!

Гей

Моя

И ша

Да… Ванька выпивал еще полбутылки, валился навзничь на диван и думал…

Есть грубая русская поговорка, очень популярная — все слои населения, независимо от географии и образования, решительно употребляют ее в прямой речи, настолько аксиоматично правильной полагают ее смысл: “Не е… где живешь, и не живи, где е…шь!”

Был у Ваньки в застойные брежневские времена корешок один — Коля. Тоже в университете учился, между прочим… Сам родом с Украины. Гарный хлопец. Высокий, поджарый. С характерным для хохлов острым кадыком на длинной шее и опять же — носом. Притащился он в Питер аж из Ульяновска, где работал на железной дороге диспетчером…

Жил он не в общежитии, а снимал комнату в коммуналке. На Обводном канале.

Соседями у него, кроме прочих, были… Ванька тут даже подивился своей памяти, соседями Коляна были некие Мясоедовы. Вова, лет тридцати, оправдывающий свое фамильное прозвище рыхлый гигант, и его миленькая тоненькая жена с роскошным бюстом и почти белыми волосами. Ей бы в Голливуде сниматься, а она на “железке” диспетчером работала. Кстати, на дороге рабочий график был всегда “двенадцать в день через сутки и двенадцать в ночь — через двое”. То есть — скользящее расписание, позволявшее супругам Мясоедовым каждую вторую ночь добросовестно оставлять друг дружку в одинокой постели.

Но сосед Коля был тут как тут! И получилось так, что красавица Галя Мясоедова принялась спать через сутки со сменным экипажем. Ночь с мужем Вовой, другую с соседом Колей. И наоборот.

Кончилось это хорошей русской дракой. Этакой российской бытовухой коммунальной кухни!

Но разум возобладал. Коля женился на толстой евреечке, диспетчерше Московского вокзала, та получила отдельную квартирку, и зажил Коля с нею припеваючи. А Мясоедовы тоже получили квартиру. Вова свою неверную женку простил… И тем государство преумножилось.

Но в коммуналках жили не только железнодорожные рабочие. Живала в коммуналках и интеллигенция.

Так вот, Алискина “маман” с первым своим мужем-инженером, по которому Алиска и носила свою фамилию, тоже жила не в отдельной квартире. Отнюдь. И был у маман с ее мужем сосед Николай Германович.

Алиска тогда уже все вполне соображала. Как на ее психику подействовало хождение мамочки в комнату к чужому дяде… И соответственно — чужого дяди в мамочкину, когда папочка был на работе?

Подействовало! И полностью потом выразилось в ее “однолюбстве”. Кстати, природная скрытность и любопытство Алиски развились именно оттуда. Ей приходилось скрытничать, потому что таиться приходилось и матери. Мать нервничала, а маленькая дочка боялась ее нервозности — боялась получить ремнем по попе за излишнее любопытство… Мама, сжигаемая желанием улечься с соседом Николаем Германовичем, должна была прежде всего нейтрализовать Алиску. “Если не ляжешь сейчас спать — я тебя накажу!” — кричала похотливая домохозяйка. “А зачем ложиться спать днем?” — не могла взять в толк черноглазенькая Алиска.

Много вопросиков возникало в ее кудрявой головке… Но ответов не было. И более того, мать давала понять, что спрашивать ни о чем нельзя — за каждый вопрос ей будет ремнем… Это было невыносимо. Жизнь превращалась в кошмар. Нервная мать… Вопросы, на которые нет ответов… Страх. Страх наказания за все… За неосторожный вопрос, за неосторожный взгляд… И Алиска нашла выход. Она стала врать. Она стала притворяться.

А как только чуть-чуть созрела, удовлетворила свое любопытство, залезши Николаю Германовичу в штаны.

Ведь в этом была главная тайна: из-за чего мама бросила папу?

Харитонов часто говорил о бабской мимикрии. Они, де, легче приспосабливаются — легче выезжают… Наверное, дело здесь в том, что у баб другая функциональная задача. Заставить себя спать с доминиканцем или португальцем ради тех благ, которыми при этом можно попользоваться, — это то же самое, что и съездить на хату к мальчикам “послушать музыку”… Только “на хату к мальчикам” — временная, дискретная акция, а “отъезд” на так называемое ПМЖ — акция действия непрерывного, перманентного… Долгоиграющая акция… Но суть — одна и та же. На хату — там угостят коньяком. Поесть шашлыка дадут, ну, придется за это взять в рот пару-другую членов… А если хавка и выпивка окажутся хорошими, так оно того и стоит!

А с отъездом на ПМЖ? То же самое. Только вот вечеринку можно прервать. И потом снова стать хорошей девочкой. Но это вопрос того — какая у кого мера ценностей. Если блага в виде ежедневной фирменной еды и коньяка стоят того, чтобы каждую ночь брать в рот черный… значит, такова внутренняя установка.

Алиска растрогала Ваньку описанием страданий родителей ее португальца, в доме которых они ныне проживали. Суть драмы была в том, что те надрывались, строили копили, покупали, а теперь состарились и болели.

Вот незадача! И по их западному обычаю — дети должны были за проживание в родительском доме родителям деньги платить, как квартиросъемщики платят. Вот, лажа!

Алискина маман всегда полагала, что недополучила в жизни по своей красоте и талантам.

Таланты ее причем носили какой-то мифический характер:

“Маман хорошо рисовала”… Но рисунков этих никто никогда не видал!

“Маман прекрасно во всем разбиралась и, работая чертежницей, порой заменяла иных инженеров”… Но, поговорив с этой дамою полчаса, Ваньке хотелось сунуть голову под струю холодной воды, чтобы не сойти с ума от непроходимой глупости.

“Маман — многодетная мать: она воспитала троих детей”… Это точно! Первая из них — неисправимая Алиска. Вторая — глупая и ленивая толстуха Варвара… И третье чадо — сынок Петруша, который с благословения маман в свои двадцать четыре превратился в профессионального косца — пряточника от армии… И на работу не шел — боялся, что военкомы достанут. И учиться не шел — тоже чего-то там боялся… Так все сидит на кухне — пиво пьет да курит… Маман любит рассказывать, какие мужчины за нею ухаживали. Особенно упоминается какой-то архитектор из Риги. Томно закатываются глаза, тонкой струйкой выпускается дым из ноздрей… Архитектор из Риги!.. Теперь, наверное, маман томно закатывает глаза, когда говорит знакомым, что ее старшая дочь живет в Португалии.

А он-то ей писал!

How dare I

Of simple words on duty

Try glorify

Your lovely name and beauty

Еще не соткана та ткань стихов,

Достойных стройной стати

И дивных блеска глаз, сонету десять строф

На то едва ли хватит…

Ах! И Иван наливал себе еще один стакан…

В той самой Португалии, на пляже где-то между Капо Дель Рока и Кашкайшем, из взятого Ванькиным приятелем напрокат автомобиля соотечественники Алискиного Хосе Жу-Жу, по их национальному обычаю, украли Ванькины вещи.

Смешно вспоминать! Среди прочего был и сборник рассказов Довлатова. На русском-то языке! Зачем им? Ванька его творчеством никогда особенно не восторгался, но на днях услышал по радио “Свобода” передачу, где рассказывали о зарубежном этапе литературной деятельности почившего в бозе писателя, ну и читали при этом некоторые письма, где, в частности, Довлатов писал своему другу-издателю: “Посылаю новую вещь — вроде эссе. Тут все негодяи выведены под собственными именами…”

Ваньке тоже хотелось… Руки так и чесались, ну так и чесались…

Он нашел еще такую свою безделицу, что как-то написал для Алиски, чтоб позабавить ее. Написал про себя, каким он себя представлял…

The living beast inside me

Its my cat.

You’d find it lovely

He is a friendly pet!

Me and my cat

The same desire both we have

To lick ones hair,

Bite ones neck

And bend it down

When being round

Touch with the tips ones pretty back

To scratch about masters leg

And after all

To fall asleep on roomy knees

Be tender stroked and slightly teased.

Нашел и еще одно, что написал ей в первый месяц их знакомства:

CONFESSION

Мир этот дан мне в ощущеньях.

Глаза, чтоб восхищаться красотой твоей,

А руки, чтобы знать ничтожество свое —

Пока тебя в них нет.

А мой язык, зачем он?

Что в нем толку?

Петь без умолку

О красоте твоей?

… Но нет!

Чтобы прижавшись близко-близко,

Наутро прошептать “Алиска”,

Когда в окне забрезжит свет.

Ведь в ощущеньях мир мне дан,

Чтоб восхищаться красотой твоей…

Ванька так и не состыковался с нею во времени. Разница в возрасте — не просто разница в возрасте. Это пропасть между несовместимыми культурами.

Алиска — бесстыдница. Теперь время такое, и все они, дети перестройки, напрочь лишены того, что в недавнее время в женщинах еще так явственно проявлялось… С детства Ваньке врезалось из где-то прочитанного: “Если женщина не стесняется перед тобой своей наготы, значит она тебя не любит”… Интересно, в некоторых женщинах это прослеживал он явственно. Но теперь… Но нынче, не знаешь, что и думать. Говорит: “Люблю” и ходит по квартире в чем родила мать… туда-сюда ходит… и говорит “люблю”. Алиска не признавала на окнах занавесок. Ванька ей говорил: “Там же все мужики из соседнего дома к биноклям приникли”… А она только смеялась и с зажженным светом ходила по квартире туда-сюда.

Но ночью… Он оценил. Он по достоинству оценил это окно без штор. С его луною в полнеба. С темно-серыми облаками, несущимися вдаль, как наши грехи несутся в ад, унося последние частицы нашего живого бессмертия.

У нее в постели он помнил не сколько саму — мягкую, послушную и желанную Алиску — сколько ее окно.

На шестую или на седьмую неделю великого Ванькиного пьянства снова приехали ребята от Левы Брюшного. Били бейсбольными битами. Как и обещали.

Ванька попал в дежурную больницу. На отделение травматологии.

Но чувство юмора не изменило, хоть и больно было смеяться, каждое сотрясение организма электрическим током отзывалось в четырех сломанных ребрах.

Ванька не мог удержаться от смеха, когда вспоминал эпизод из гайдаевской “Бриллиантовой руки”, где Лелик говорил: “Не беспокойся, Козлодоев, я буду бить аккуратно, но сильно…”

Эх! До чего же аккуратно бьют ребята Левы Брюшного…

Вот кабы наши бандиты еще умели бы так же аккуратно писать стихи и изобретать компьютеры! Цены бы не было русскому народу!

Нюта — Асуров

Париж

1997

Константин Сергеевич Асуров не долго пялил свое глупое лицо в бокал глупого немецкого пива… Ему все же удалось выйти из оцепенения и взять-таки себя в руки. И более того, может, впервые за много лет ему удалось трезво и адекватно оценить происходящее, а вернее — оценить свое место в создавшейся ситуации.

Итак, козыри вдруг перешли из его рук в руки противника… Или, правильнее сказать, пока еще не противника, но партнера. И Нюточка в одночасье выросла из ведомого звена в ведущее, предлагая ему — Косте Асурову — сыграть на совершенно иных условиях.

Ну и что? И что он потерял и что он приобрел?

Во-первых, все еще не так страшно. Он, Костя Асуров, еще вполне может из дела выскочить, убежать и спрятаться. Но тогда он уже навсегда останется бедняком Костей Асуровым, парижским туалетным работником, чья незавидная участь — радоваться пятидесятифранковой подачке и сглатывать слюну зависти при виде более удачливых мосье и мусью, которые из дорогих баров и клубов тащат в свои роскошные апартаменты в пятнадцатом округе самых дорогих телок, везя их на флэт в дорогущих автомобилях…

А если вписаться в дело, как предлагает ему эта нахалка Нюточка, девочка-припевочка, которую, попадись ему в Советском Союзе конца семидесятых или начала восьмидесятых, он бы в бараний рог скрутил! “Итак, что мы имеем с гуся?” — сам себя спросил Костя Асуров, допивая свое пиво. С гуся мы имеем жир… То есть, нам надо получить с жирного гуся частицу его подкожных сбережений. И тут в этой части операции все в общем-то остается по-прежнему.

Меняется только исполнительская часть. Теперь вместо того, чтобы сидеть в кустах, замаскировавшись под люстру, как в анекдоте про Штирлица, ему, Косте Асурову, самому предстоит ехать на переговоры с боевиками Мамедова и подставлять под их вполне реальные стволы свою драгоценнейшую шкуру. Шкурку. Шкурочку… А те ведь и продырявить реально могут.

И как хорошо было придумано сперва. Нюточка бы поехала на стрелку с людьми Мамедова, сострючила бы бабки, а случись пиф-паф, то шкурку бы попортили не ему, Косте Асурову, а ей — молодой нахалке.

Неожиданно Костя Асуров улыбнулся собственным мыслям. Он вдруг вспомнил куплеты Премьер-министра из телевизионного водевиля “Обыкновенное чудо”, который впервые показали на Новый тысяча девятьсот семьдесят девятый… Куплеты были немудреные, но в блестящем исполнении Андрея Миронова приобретали глубокий смысл…

Пальнул я в девушку,

Пальнул я в милую,

А жить так хочется —

Вот и пальнул.

Смешно! И ему, Косте Асурову, жить хочется. Так что если надо будет, и в эту милую девушку пальнут пару раз, то ему, Асурову, не жаль будет.

Он, как и положено сотруднику органов, постарался выжать из себя человеколюбие вообще и сентиментальность в частности. Холодный ум, чистые руки, горячее сердце! Или лучше — холодное сердце, горячие, жадные до баб и денег руки и чистый, незамутненный разум! Так-то вернее.

И Асуров решил переподставить Нюточку. Перепродать. Раз она со своим неизвестным корешком решила подставить Асурова, то Асуров, не будь дурак, подставит Нюточку. Это еще надо поглядеть — у кого ума побольше да хитрости!

Асуров допил пиво и отправился в отель — “писать оперу”, про всех вообще и про Нюточку в частности, потому как “опер” велел все и вся подробно прописывать.

Константин Сергеевич был разумным и рациональным человеком. Поэтому он решил, что не следует ему ехать в Россию, и тем более в столицу Татарстана город Казань. Для того, чтобы известить бывшего коллегу по Комитету и нынешнего нефтяного магната господина Мамедова о кознях некоей нахальной девчонки, известить нынешнего вице-премьера правительства Татарстана о готовящемся против его сына заговоре — не нужно было ехать в Казань. Достаточно было написать письмо.

Как учили в таллинской школе КГБ, действовать надо по обстановке. И если теперь обстановка изменилась, и Нюточка перехватила инициативу, то меняются не только планы действий, но что самое главное — меняются и конечные цели всей операции. По обстановке!

А цели теперь у Асурова даже более красивые и гладкие, чем были две недели тому назад. Теперь, благодаря умно составленному доносу, он, Костя Асуров, в глазах своего бывшего коллеги, нынешнего мультимиллионера, будет выглядеть не гнусным шантажистом и похитителем людей, но — наоборот — благородным борцом с терроризмом и верным другом, желающим помочь бывшему коллеге — спасти родного сына…

А за такие добродетели Костя Асуров может рассчитывать и на щедрое вознаграждение! Нюточку укокошат мамедовские бульдоги… А Косте Асурову — премия! И почет, как борцу с терроризмом. Гляди — еще назад в “контору” пригласят с повышением в звании!

Константин Сергеевич написал “правильную телегу”, ей точно не дадут залежаться под сукном! Слава Богу, сам почти пятнадцать лет такие “телеги” от разного рода агентуры обрабатывал.

“Резиденту ФСБ при Посольстве Российской Федерации.

(Вниманию генерал-лейтенанта КГБ-ФСБ Мамедова, ныне исполняющего обязанности вице-премьера правительства Республики Татарстан).

Мною, Асуровым К.С., подполковником КГБ в отставке, раскрыт заговор международной банды террористов, имеющей целью из центра, расположенного в Женеве, организовать ряд террористических актов против высокопоставленных лиц в правительстве Российской Федерации и, в частности, против генерала Мамедова и его семьи. Как честный офицер, верный присяге и идеалам ЧЕКИСТА-ДЗЕРЖИНЦА, я считаю своим священным долгом доложить о раскрытом мною заговоре по команде.

В настоящий момент я проживаю в гостинице “Рив-Гош”. Номер моего мобильного телефона — 077-513-432-810.

Подполковник КГБ в запасе

Асуров К.С.”

Конверт с доносом Асуров отнес к посольству Российской Федерации и бросил в ящик для почты с пометкой — cito!

* * *

Аслан со своими боевиками заняли самые выгодные позиции в ключевых точках площади Шарль Мань. В маленький, но сильный бинокль Аслан хорошо видел посетителей открытого кафе-брассери, где Нюте назначили свидание со связником Мамедова.

— Девка пошла, — в оперативном наушнике услышал он голос своего наблюдателя.

— Вижу, пошла девчонка, — ответил он, не отрываясь от бинокля, — глядите, где связной.

— Связного пока не вижу, — отозвался наблюдатель.

Аслан пошарил биноклем справа налево и потом назад — слева направо.

За столиками открытой веранды обычного для европейского городка кафе восседала праздная публика. Американские старушки в возмутительно молодежных шортах и кроссовках, итальянские или испанские студенты, свора японцев с вечными видеокамерами…

— Не вижу связного, — сказал Аслан.

— Девка подошла к кафе, — отозвался снайпер-наблюдатель.

— Вижу, — подтвердил Аслан, наблюдая в бинокль, как Нюточка присела за крайний свободный столик.

Вдруг в кафе что-то произошло. Аслан подкрутил верньеры настройки и приник к окулярам.

— Там какая-то суета, Аслан, — сказал по рации наблюдатель.

Он и сам видел, что суета. Трое мужчин подошли к Нюте, что-то сказали ей, и на протянутые ею руки один из них быстро надел наручники. Другой мужчина что-то сказал в свою “воки-токи”. И тут же где-то рядом завыла сирена полицейской машины.

— Смываемся, — сказал Аслан в гарнитуру и, убрав бинокль в карман, спрыгнул с крыши в тихий дворик, где верхом на “кавасаки” уже ждал его верный нукер.

“Сгорела баба, — подумал Аслан, — и нас теперь сдаст…”

Надо эту девку того… Аслан сделал характерный жест ребром ладони, проведя им по горлу.

— Теймураз, ты этим займешься…

Нил Баренцев

Занаду — Женева

1997

Нюточку Нил увидал в программе последних новостей по каналу “Евроньюс”.

— Бог ты мой, — невольно вырвалось у него, когда на экране показали испуганную девушку в наручниках, под белы рученьки ведомую двумя швейцарскими полицейскими.

— Сегодня в самом центре Женевы, по подозрению в организации похищения с целью шантажа, была арестована молодая женщина, назвавшаяся Анной Бах. Однако, полиция предполагает, что это не настоящее имя преступницы, и в настоящий момент прокуратура кантона Женевы и органы дознания проводят оперативно-следственные мероприятия по выявлению остальных членов преступной группы, — скороговоркой по-французски говорил диктор.

— По некоторым данным, арест молодой террористки стал возможен благодаря сигналу, поступившему в полицию кантона Женевы из посольства России. И более того, по непроверенным данным, назвавшаяся Анной Бах участвовала в похищении сына известного русского бизнесмена и члена правительства Республики Татарстан — Мамедова, с целью получить крупный денежный выкуп. Сейчас подозреваемая находится в управлении полиции, где с ней ведется работа. Следствие возглавляет комиссар полиции Александр Крюгер, следите за нашими репортажами, в следующем блоке новостей — продолжение темы…

Нил еще раз присвистнул. Взял трубку телефона. Постоял пару минут с трубкой в руке. Собрался было набрать лондонский номер, но передумал.

“Самому надо решать такие вопросы, самому! На то ты и мужчина”.

Прежде всего позвонил в российское посольство в Афинах. Там Нилу подсказали, как позвонить в российское консульство в Женеву.

Телевизор с “Евроньюс” не выключался, и по нему как раз снова пошел блок женевской хроники. Нил сделал звук погромче.

— Наш корреспондент получил новые подробности того, как развиваются события в Женеве, связанные с утренним арестом некоей Анны Бах. Подозреваемая дала показания, и теперь по этому делу полицией кантона Женевы произведен еще один арест подозреваемого в связях с преступной группой. Это русский, его зовут Константин Асуров…

— Асуров? Что за черт? Почему Асуров? — непроизвольно вырвалось у Нила.

Он глядел на экран, а там двое крепкого вида полицейских под руки вели именно Костю Асурова — парижского туалетного работника, а диктор продолжал тараторить:

— По не проверенным еще данным, Асуров был офицером черного ордена КГБ и Анна Бах была его агентом. Кроме того, по показаниям, которые дала Анна Бах, полицией теперь разыскивается некий Аслан Бароев — чеченец, имеющий российское гражданство. Итак, дело о похищении и выкупе приобретает скандальную, но, впрочем, привычную окраску — снова КГБ, снова русские, снова Чечня и снова ворованные нефтяные деньги!

Нил уже не слушал болтовню диктора, он уже собирался в дорогу, отдавая указания, как тут без него жить и вести хозяйство.

Он позвонил в аэропорт Солоников, и теперь через полтора часа за ним должен был прилететь вертолет.

— Ты летишь выручать эту девушку? — спросил его маленький Нил-Ро, когда они вместе вышли на вертолетную площадку.

— Да, потому что настоящие рыцари обязаны приходить на выручку к тем, кто нуждается в помощи, — ответил Нил-старший.

— Она тебе нравится? — прямо глядя в глаза, спросил Нил-Ро.

— Да, — ответил Нил-старший.

— А Та-Та, разве ты ее не любишь? — так же прямо глядя в глаза, спросил Нил-Ро.

— Люблю, — ответил Нил-старший, — но выручать друзей надо не по принципу “лайкс-дислайкс”, а по принципу императивной безусловности, как по Канту, — и покровительственно потрепал Нила-Ро по плечу, эта покровительственность вырвалась у него совершенно непринужденно.

И Нил-Ро не воспринял эти напутствия как нечто слизанное с плохого голливудского боевика. Разве не истина, что товарищей надо выручать? Особенно, если этот товарищ еще и красивая девушка!

Так думал маленький Нил-Ро, бредя назад в свое бунгало, когда вертолет с Нилом старшим уже растворился в утренней лазури.

Из Солоников прямого рейса на Женеву сегодня не было.

Можно было лететь через Париж. Это был вполне подходящий вариант, и девушка в сине-белой форменке “Эйр-франс” тихим нежным голоском натуральной Мерилин Монро уговорила Нила окончательно, тем более, что из “Де-Голля” на Женеву его самолет улетал через сорок минут по прибытии самолета из Солоников.

— И я так и не увижу Тур д’Эффель и Шонс Элисе? — с деланым страданием воскликнул Нил, подавая девушке свою платиновую “визу”…

— По вашему виду не скажешь, что вы не бывали в Париже, — проворковала мадмуазель Эйр-Франс.

— Пу-пу-пи-ду, — в тон ее монровскому воркованию пропел Нил…

Но человек предполагает, а Бог располагает. Вместо “Де-Голля” их принял Орли.

Выйдя через гофрированную трубу в терминал, Нил направился к справочной. Первый рейс на Женеву из Орли был через полтора часа, и его билет “бизнес-класса” был действителен.

— Тысячу извинений, месье, авиакомпания приносит вам свои сожаления за доставленные неудобства.

Какой-то толстый америкос, с которым они вместе летели из Солоников, громогласно угрожал разорить “Эйр-франс” судебными исками на возмещение ущерба в сто тысяч долларов за срыв сделки, к которой он теперь вряд ли успеет. “И вообще, жалко, что мы во Вторую мировую мало бомбили этих европейцев”, — добавил америкос.

— Иском на сто тысяч вы вряд ли разорите компанию с полуторамиллиардным оборотом, — заметил Нил, — а что до бомбежек, то вы, наверное, перепутали французов с немцами, французы же входили в коалицию стран-победительниц…

— Так-то оно так формально, — пробурчал опоздавший к своим переговорам американец, — но вы, надо полагать, как и все европейцы, считаете, что мы, американцы, подобно Ронни Рейгану, путаем индейцев с индусами и думаем, что Калифорния по своим размерам больше Китая, я знаю историю и знаю, что Кейтель, когда подписывал акт о капитуляции, увидав среди союзных генералов и француза, ехидно спросил: “А что? Мы разве и вам войну проиграли?” А кроме того, мне хорошо известен и тот факт, что Берлин в апреле защищала дивизия СС “Карл Великий”, вся из чистокровных французов, и на подступах к столице почти целиком легла другая дивизия СС — “Валлония”, тоже вся из франкоязычных парней-добровольцев, так что я не отказываюсь от своих слов про недостаточность бомбового воспитания…

— Бомбовой порки? — переспросил Нил. — Все вам, американцам, неймется кого-либо воспитывать, этакий комплекс несостоявшегося архиродителя, а что до французов из СС, защищавших Берлин… Парадокс, но Берлин защищали латыши, французы, бельгийцы…

— Потому что Сталин, не считаясь ни с какими потерями, так рванул из Саксонии и Силезии в Бранденбургские края, дабы к большевистскому Первомаю взять столицу, что ни Венк со своей армией, ни Кессельринг с полуторамиллионами солдат — к Берлину просто не поспели, вот и собирали на защиту Рейхсканцелярии латышских стрелков да французских добровольцев…

У них был целый час до женевского рейса, и они, как два приятеля, болтали, сидя в баре, болтали, даже не удосужившись познакомиться.

— Причем русские их в плен не брали, всех расстреливали, — сказал американец.

— Не правда ваша, — возразил Нил, — французов из дивизии “Карл Великий” расстреляли свои же, деголлевские…

— Того Де-Голля, что нас с вами не принял, — хохотнул американец.

— Да, и причем там, возле Бранденбургских ворот, где была казнь, там разговор по-французски интересный вышел. Когда деголлевский генерал спросил одного обер-шарфюрера, почему на нем, на французе, немецкая форма, тот непринужденно ответил вопросом на вопрос, а почему на вас американская?

Внезапно Нил прервал их приятную беседу. По “Евроньюс” показывали сюжет из Женевы, и до ушей Нила донеслись комментарии: “…стили, потому что истек срок содержания под стражей, что же касается Анны Бах, ее личность еще требует установления, она пока будет содержаться в тюрьме полицейского управления. Господин Асуров отказался ответить на вопросы журналистов и сразу отбыл на такси в русское посольство. Адвокат господина Асурова — мосье Перголя сказал нашему корреспонденту, что пока господин Асуров дал подписку о невыезде и обязан являться по вызову следователя в качестве свидетеля по делу Анны Бах…”

Дили-дум — диленькнули музыкальные джинглы, после которых объявляли о прибытиях и конце регистрации.

Их рейс.

— Ну, двинули, союзничек! — сказал американец.

— Пошли, любитель американской порки, — ответил Нил.

Из аэропорта Нил сразу поехал именно в Рив-Гош. “Надо будет посмотреть на эту гостиницу, где у Асурова явка была”, — решил он.

Белый “мерседес” — такси старомодной модели “двухсотого” кузова — бодренько и без толчков вез его по холмам женевских предместий.

“На холмах Грузии моей” — вспомнилось вдруг Нилу… Да, Пушкин не бывал за границей! Зато вот ему, Нилу Баренцеву, повезло… Нил постарался все же не отвлекаться от главного — как вытащить Асурова из посольства? Ведь наверняка сидит там и не выходит. Или ему и не велят выходить? Но мысли о Пушкине все же отвлекали.

Зато какая Пушкину досталась доля! Стрелялся. И не раз. А Асурова он стал бы вызывать? Как там у Лермонтова? “Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, подвластный им народ…” Асуров, конечно, не голубой, но мундир. А гэбиста можно было вызвать? Из-за Анны Петровны Керн.

— Nous sommes arrives, Monsieur <Приехали, месье>, — вывел его из оцепенения шофер такси.

— Acceptez-vous les cartes bleus? <Вы принимаете “визу”?> — спросил Нил.

— Desole, on ne prend que les espnces <К сожалению, увы, не принимаю, беру только наличные>, — покачал головой швейцарец, показывая руками, мол, машина не новая и аппарата сканирования “визы” у него нет.

— Je n’ai pas de francs suisses <У меня нет швейцарских франков>, — спохватился вдруг Нил, соображая, что из наличности в карманах у него только доллары, французские франки и драхмы.

— Vous n’en avez pas? Et voila le distributeur juste en face! <Нет? Так вот банкомат на вас смотрит!>

Опытный шофер понимающе показал пальцем на банкомат от “Суисс Кредит”, что дисплейным рылом своим осклабился слева от дверей гостиницы.

“Ну и страна, — подумалось Нилу, когда он отпустил таксиста, — повсюду наружная реклама Свисс арми найфов!” И сам же, оценивая собственное остроумие, наградил самого себя лучезарной благодарной улыбкой: “Как я их!”.

Секретарша в посольстве ответила, что господин Баренцев может, не заказывая пропуска, войти на территорию посольства Российской Федерации по предъявлению паспорта гражданина Российской Федерации, если господин Баренцев таковым является.

Господин Баренцев таковым не являлся. Пришлось выдумывать дело к послу. Например, дело о возвращении утраченного гражданства. Нужно ведь подать заявление, проконсультироваться с юристом, специалистом по международному праву…

Его записали на завтра на одиннадцать.

Ну что ж! Было время сходить в спортивный магазин и подготовиться к завтрашнему визиту.

Таковой нашелся как раз на уличке с характерным названием рю де Шасс. Нил не удержался и спросил приказчика, отчего такое совпадение? Оказалось, что никакого совпадения нет. Магазинчик охотничьих ружей и ножей был на этом месте уже пятьсот лет. Отсюда, именно по магазинчику, и улочка получила свое охотничье название.

Нил приобрел пневматический газобаллонный пистолет Вальтера, под копию знаменитого “Р-38”.

— Отличное приобретение, месье, — одобрил приказчик, — на десять метров две пивные бутылки шариком насквозь — в первой две дырки, а вторую вдребезги, и лицензия не требуется, а на бандитов отличное психологическое действие.

— Именно на бандитов, — подтвердил Нил, пряча пистолет в карман.

Если в посольстве при входе есть рамка детектора металлоискателя, то он извинится и сдаст пневматический пугач охране. Никаких законов он не нарушит.

Рамки при входе в российское посольство не было. Придумывать для Асурова и тех шавок, что его стерегли, нечто слишком сложное, Нил считал не стоящим килокалорий, адекватно затраченных на умственное напряжение. Он решил, что просто вызовет Асурова в холл. Для беседы.

И Асуров, будучи в полной уверенности, что, пока он в посольстве, ему ничего не грозит, непременно выйдет к нему.

— Моя фамилия Баренцев, Нил Баренцев, бизнесмен из Греции, — по-русски представился Нил, показывая секретарю свой паспорт, — я в Женеве проездом и хотел бы встретиться здесь с моим старым приятелем, господином Асуровым, так что, будьте любезны, передайте ему от меня поклон и пожелания скорой встречи.

Ему предложили присесть.

Российские посольства повсюду огромны и расточительны в нерациональности своих пространств. Нил бывал в посольствах СССР в гэдээровском Берлине, в Париже, в Брюсселе… И повсюду в вестибюлях мрамор и габбро. И места достаточно для парада бронетанковой техники.

Тут не только Асурова спрятать можно. Можно сто Асуровых спрятать. Если он им нужен.

— Нил? — удивленно вскинув брови, Асуров робко протягивал руку для пожатия.

— Не стареют душой ветераны парижских туалетов! — ответил Нил, пряча руку за спиной и под шлицей фалды пиджака, за ремнем, нащупывая рукоять пистолета.

Присели за шахматный столик. Ну и затейники тут в посольстве интерьеры придумывали! А нет ли у них здесь площадки для игры в русские городки? Шахматы — они ведь индийские!

Но присели.

— У тебя до меня дело? — Асуров еще раз попробовал начать разговор.

— Есть дело, — ответил Нил, просунув руку под столом и упирая ствол в промежность своему визави.

Девятка. Девять миллиметров.

— Яйца враз оторвет, потом ни одна даже швейцарская клиника не пришьет, — начал беседу Нил с убедительного аргумента. — А меня потом мои адвокаты за мои-то деньги уже через два месяца гарантированно под залог выпустят, потому как аффект, да ревность, да то да се, да права человека, да кризис казуса беллис…. А ты навеки без яиц!

— Чего надо? — прохрипел Асуров.

— Выйдем, — совсем по школьному ответил Нил, — выйдем отсюда, и ты поедешь со мной, у нас с тобой теперь есть одно общее дельце…

Смелость города берет. “Смелость и нахальство”, — добавил бы от себя Нил к этой суворовской поговорке. И не только города берет, но и Асуровых из посольств выводит.

Они, как два неразлучных друга, обнявшись, дошли до поднанятого Нилом такси… Два друга… Тысячу лет не виделись. Вот теперь нежно обнимая друга за талию, один ведет другого к такси, чтобы отвезти его в… Ну, наверное, в ресторан или пивную, чтобы за кружкой пива вспомнить школьные годы или студенческие проделки…

А может… а может, он отвезет друга в лес и там убьет! Что, разве не сюжет?

Нил вывел Асурова из посольства, взяв его за “фук”, как берут дамку в простых шашках.

Они уехали в лес. В горы. Всю дорогу молчали.

А о чем говорить? Все сказано! Будешь кричать — убью на месте.

На семьдесят шестой версте, на границе двух кантонов, такси отпустили. Поднялись в горку. Хвойный лес. Ручей. Водопад. Прям картинка для швейцарского шоколада! Одно удовольствие в таком месте мерзавца подстрелить!

— Вот здесь-то я тебя и расстреляю, — сказал Нил, когда они вплотную подошли к отвесной каменной стене, метров на сорок взметнувшейся по вертикали.

Над ней на фоне синего неба зеленели совсем подмосковные елки. А где-то там внизу под уступом шелестел водопад.

Стенка подходящая. Так что, пожалте бриться, Константин Сергеевич!

Асуров вдруг заорал. Тупо и бессмысленно заорал. Широко раскрыв рот и на одной воющей ноте изрыгая гортанью первую гласную русского алфавита. И очень протяжно…

Нил едва успел отступить в сторону, чтобы не быть сметенным неожиданным порывом Асурова.

Протяжное “а-а-а” прервалось вместе со стуком упавшего тела.

Нил осторожно заглянул с уступа вниз, туда, куда мчался водопад. Метров двадцать будет! Шестой этаж сталинского дома! Мозги врассыпную!

Вот и закончен земной путь человека. Sic transit gloria mundi.

Однако через секунду Нил услышал слабый стон, доносящийся откуда-то снизу, но совсем рядом. Он вытянул шею, внимательнее заглядывая вниз.

Видимо, тот дежурный ангел, что сегодня пас заблудшую овцу — Костю Асурова — подбросил-таки ему под задницу мягкий пучок соломки. А вернее сказать, устроил так, что Константин Сергеевич не слишком шибко разогнался в своем смертельном прыжке и упал не на самое дно глубокого ущелья, как та птичка из знаменитого тоста, которую теперь всем всегда жалко, а на каменный выступ, двумя метрами ниже…

В общем, полет в бессмертие у Асурова не получился. Как не состоялась и вся его бестолковая жизнь!

— Ты даже самоубийством покончить нормально не можешь, дурило, — прикрикнул Нил на стонущего Асурова.

— Пушку убери, — попросил Асуров, садясь на камень и вытирая кровь с разбитого лица.

— Ладно, — ответил Нил. — Думаешь, я тебя сейчас расстрелял бы? — спросил он, протягивая Асурову руку. — Вылезай давай, нефиг притворяться!

— А ты меня не убьешь? — недоверчиво спросил Асуров, вылезая на площадку.

— Если примешь мои условия, то пока не убью, — ответил Нил, — но кабы я хотел сделать себе душевный подарок на день рожденья, то лучше твоего скальпа я бы ничего не смог придумать, однако пока ты мне нужен живым.

— Значит, ты меня не расстреляешь? — спросил Асуров, заискивающе снизу вверх заглядывая Нилу в глаза.

— Если мы договоримся, то не расстреляю, — ответил Нил, — все зависит от тебя, как ты докажешь свое желание жить.

— А чем я могу это доказать? — спросил Асуров.

— Поможешь мне вытащить девчонку, — жестко ответил Нил.

— Но как? — спросил Асуров.

— У меня есть некоторые соображения, — ответил Нил, — главное, ты должен до конца уразуметь ту истину, что бояться тебе сейчас надо не Мамедова, не друзей-гэбистов, не злых чеченов, а меня, меня — Нила Баренцева, ибо именно я твоя реальная смерть… Ты понял меня?

Нил спокойно и властно смотрел Асурову в глаза. Тот не выдержал взгляда.

— Ты понял, кто твой хозяин? Кто хозяин твоей вонючей жизни? — еще раз спросил Нил.

— Да, — ответил Асуров тихо, — понял я, говори, что надо делать, я сделаю…

Уже потом, в самолете компании “Ал-Италия”, что на взлете почти вертикальной свечкой пронизал лазурь неба над Женевским озером, уже сидючи в салоне “бизнес-класса” и потягивая обязательное, входящее в стоимость полета шампанское, Нил с Нюточкой, хихикая над некоторыми персонажами, припоминали подробности их швейцарских приключений…

Перво-наперво, вернувшись в Женеву, Нил позвонил на телевидение и в местное представительство информационного агентства Ю-Пи-Ай. Через час на пресс-конференции господин Асуров делал заявление. Воистину сенсационное, каких давненько не видывали и не слыхивали здесь, в этой самой безмятежной стране благополучной Европы.

Пресс-конференцию давали в прямом эфире по трем телеканалам, включая Евроньюс, и Александр Крюгер, комиссар полиции кантона Женева, прискакал, услыхав, что свидетель по громкому делу о терроризме делает заявления, содержащие дезавуирование всего ранее сказанного и опубликованного.

— Вопрос от радио “Франс-Интернасьонель”: Скажите, господин Асуров, вы, будучи бывшим офицером КГБ, вы завербовали Анну Бах для выполнения секретной акции по плану российских спецслужб?

— Агентство Ю-Пи-Ай: Господин Асуров, при вербовке Анны Бах вы прибегали к запугиванию и шантажу?

— Телевидение России, канал НТВ: Константин Сергеевич, ваши признания не вызваны давлением, оказанным на вас прокуратурой Швейцарии?

— Газета “Либерасьен”: Скажите, а как связана вся эта история с войной России, развязанной против независимой Чеченской республики?

— Эн-Би-Си: Господин Асуров, Анна Бах совершенно невиновна?

— Ти-Би-Эс: Господин Асуров, не собираетесь ли вы попросить политического убежища в Соединенных Штатах как жертва гонения ваших бывших коллег из КГБ?

Прибывшему к шапочному разбору комиссару Крюгеру тоже досталось.

— Комиссар, значит ли все сказанное, что Анна Бах будет немедленно выпущена на свободу?

— Господин Крюгер, будут ли выданы ордера на арест новых подозреваемых в связи с заявлением господина Асурова.

Все произошло как-то очень быстро. Асурова с пресс-конференции увезли в машине комиссара Крюгера. И Анна вышла из полицейского управления буквально через полтора часа.

— А почему ты взял билеты до Рима? — спросила Нюта, еще не веря в свое неожиданное освобождение.

— Я хочу взять в Римини яхту, — ответил Нил, — яхту с капитаном и экипажем, настоящую морскую яхту… И думаю, хорошее трехдневное морское путешествие поможет тебе успокоиться, правда ведь?

— Наверное, — ответила Нюта, отворачиваясь и глядя в иллюминатор на все удаляющиеся швейцарские горы.

Татьяна Захаржевская

Майами. Флорида

1997

Счастлива та женщина, что смолоду привыкла ценить в мужчинах не стать, не грубую физическую силу или еще того хуже — скоромимоходящую красоту лица, с которого не воду пить, но счастлива та, что с юности своей потянулась к мужчинам умным, способным чему-либо в жизни научить.

Татьяне везло на умных мужчин. И гэбэшный черт Вадим Ахметович, и исчадье ада — муженек лорд Морвен многому ее научили. Научили тому, как устроен этот мир, как устроены люди и как людьми в этом мире управлять.

И теперь рядом с нею были мужчины не просто умные, но мудрые. Нил, Питер, профессор Делох…

А умные мужчины рассказывали ей, что на всех этих съездах партии, на всех этих заседаниях Политбюро, на всех Капитулах и прочих высших форумах всевозможных форм человеческой власти во все времена — ничего обычно не решалось. Все всегда решалось заранее, загодя. До и перед. А на самих заседаниях обычно только фиксировалось и заформализовывалось подготовленное решение.

Так называемые исторические съезды и решающие заседания, были всего лишь театрализованными представлениями, имеющими цель драматически подчеркнуть то человеческое и божественное, что есть во всякой власти. Формальность ритуала, когда решение группы людей становится основополагающим законом жизни для миллионов, должна быть торжественной. В этой формальности должно быть много от церковной службы. Потому как закон человеческий и власть — от Бога! Или от черта…

Татьяне было наплевать на иллюминатский ритуал, она в него достаточно уже наигралась, но ей было небезынтересно узнать, как все же легли чашки весов и кто перетянул на себя одеяло мировой экономики, нефтяники или прогрессисты? Толстый противный Петти или Гейл Блитс с его теннисно-спортивным имиджем современного бизнесмена?

Но спроси ее, Татьяну, перед началом заседания Капитула — за кого она? За белых или за красных? И со всею душою призналась бы она, что ни за тех, ни за других, что одинаково они ей противны. Преобладало в ней даже не чисто женское любопытство, а скорее — врожденный авантюризм и склонность к неповторимо своеобразным приключениям с переодеваниями, что само по себе могло бы послужить поводом для пространных комментариев специалистов-психоаналитиков.

Но дело было сделано. Татьяна, переодетая немой прислугой, была здесь, в помещении Ледового дворца Майами, где проходило очередное, много раз откладывавшееся заседание верховного совета самых богатых людей планеты.

А интерес был еще и в том, что Татьяна имела редкий случай наблюдать себя со стороны. Ведь в королевском кресле Бетриббс-Тиранозавра сидела теперь ее двойница… Актриса, специально натасканная и выдрессированная для этой цели людьми Питера Дубойса.

Татьяна, в старинном наряде шоколадницы, списанном дизайнерами клуба иллюминатов со знаменитого полотна, вместе с десятком других немых шоколадниц подавала господам кофе и напитки. Так было заведено.

Так было заведено уже более ста лет, что прислуга для заседаний Капитула, набиралась всегда из одного и того же интерната для глухонемых. Девушкам хорошо платили. Они неслышно ходили между креслами, подавая кофе, воду и меняя пепельницы. И никого потом не следовало убирать по банальной детективной причине, де, “она слишком много знала”…

Таня знала про одно неприятное испытание, которому до заседания подвергали всех девиц. Кто-то из проверяющих, ответственных за внутреннюю безопасность, за спиной у девушек внезапно стрелял из пистолета. В раздевалке или в душевой. Проверяли — вздрогнет кто? Сморгнет?

И Татьяна специально готовилась по методам психологической защиты элиты спецназа ФБР. Она была способной девушкой… По крайней мере, Питер сказал, что в спецшколе морских котиков она получила бы за психологическую устойчивость высший балл. Ее трудно было “взять за фук”. Почти невозможно.

Когда она ловко подменила собой в туалете специнтерната одну из девушек, выбранных для обслуживания Капитула, ее проверяли как минимум четыре раза. И неожиданно окликали по имени, что числилось в ее интернатском Ай-Ди, и роняли рядом с ней поднос с посудой, и опять-таки, стреляли из пистолета почти над самым ухом… Она и глазом не повела!

Всего их было семь девушек. Все хорошенькие. И все глухонемые. За три недели до этого Татьяне пришлось в суперсжатые сроки освоить азбуку сурдоречи. Но опять-таки Таня была способной ученицей.

В автобусе девушки “переговаривались” между собой, хотя им это и запрещалось по инструкции. Переглядывались, показывали иногда жестом, нравится или не нравится тот или иной мужчина — по большей части из охраны. Все так по-женски! Таня, дабы не отличаться, тоже жестом показала пару раз, что с этим бы не стала, а вот с этим можно было бы и пообщаться на ощупь!

Капитул на сей раз заседал на льду большого хоккейного дворца в Майами. Естественно, совершенно пустого, и от этого — торжественно пугающего.

Поверх искусственного льда лежали панели из пластика, накрытые ковролином. Но тем не менее во дворце было очень прохладно. Говорили, что выбор пал на Ледовый дворец еще и потому, что у части нефтяных старичков от палм-бичевской жары не совсем хорошо работали их электростимулируемые, десятки раз шунтированные дряблые сердчишки.

В огромном зале на ледовой арене было и вправду прохладно. И Татьяна оценила качество средневекового трактирного бархатного платья с длинными юбками. Вспомнила и слова домработницы Клавы, де, в наши годы главное чтоб тепло было! С ее просторечным ударением на первом слоге слова “тепло”.

Заседание шло по протоколу. Начали с ритуала приветствий и подтверждения полномочий.

Татьяне достался левый ряд кресел, тех, что ближе к трону Бетриббс-королевы. Поэтому весь ритуал возведения на трон она стояла практически за спиной Джейкоба Цореса и хорошо видела, как тряслась его старческая голова, как выступали красные пятна на его веснушчатой шее, покрытой редкими длинными седыми волосиками.

“Таким же и его сынок будет, мой женишок, лет этак через тридцать пять, — подумала Татьяна, — хотя нет, не будет он таким, сынок лучше сохранится, потому как не станет папашка Джейкоб сынку-недоумку власть и все имущество отдавать в наследство. Старит обитателей райской Санта-Барбары не климат и не образ жизни, но власть и переживания, связанные с властью”.

Загремели литавры с фанфарами. Однако ей — глухонемой Татьяне — литавров с фанфарами слышать было не положено. Она, как и следовало, на звуки не реагировала. Даже не смаргивала, а то, кто его знает? Может, глядит на нее сейчас начальник режима охраны в сильную оптику откуда-нибудь с тридцать пятого ряда пустого зала…

Ее двойница, в горностаевой мантии, в сопровождении двух гарольдов и оруженосца, вошла в зал. Господа члены Капитула поднялись со своих мест и, выстроившись в две шеренги, образовав собою живой коридор, как в детской игре “ручеек”, приветствовали свою королеву, покуда та, проходя по этому живому коридору, на секунду задерживалась возле каждого, даря легким кивком головы.

— Прошу садиться, господа, — сказала королева, утвердившись на своем троне.

Гарольды замерли у подножия. Оруженосец, он же ритуальный палач, замерев, демонстрировал собравшимся сияющую хромированную сталь топора, что зловеще блистал из раскрытого сафьянового футляра.

— Господа, можно курить и угощаться…

Старшая шоколадница подала пальцами сигнал глухонемым официанткам, и те поплыли с подносами в руках.

Татьяна, сделав книксен, предложила кофе старику Джейкобу. Он принял чашку, даже не поглядев на прислугу. А зря!

Татьяна отошла к импровизированной кухне, где стояли холодильник и кофеварка, но ей все было преотлично слышно.

Докладывал Макмиллан. Он говорил, что за период временного правления госпожи Бетриббс, унаследовавшей трон от ее супруга лорда Морвена, Капитулу не удавалось собраться несмотря на то, что в клубе иллюминатов происходили серьезные и опасные процессы.

Макмиллан читал по бумажке, словно Леонид Брежнев в лучшие годы, то утыкаясь носом в текст, то вскидывая шустрые свои очки на собравшихся в тех местах, где предполагались горячие возгласы одобрения и здравицы в адрес родной партии… Сходство было очень сильным.

Макмиллан разводил обычную идеологическую бодягу о великой миссии клуба иллюминатов, о том, что деятельность госпожи Бетриббс едва не привела к тому, что внутренние разрушительные процессы, наметившиеся в клубе, едва не привели к тому, чтобы не стать необратимыми…

“И никакой конкретики, ты увидишь, там не будет никакой конкретики, — вспомнила Татьяна слова Питера, — они все заранее решили, чтобы не перестрелять друг дружку при очных спорах. У кого оказалось в одном месте больше денег, тот и победил, все по Клаузевицу. В экономике — как на войне — необходимо в один момент в одном месте добиться значительного перевеса, только не войск, а финансов…”

Макмиллан закончил. Слово предоставили Гейлу Блитсу.

Тот тоже говорил по бумажке и тоже “накатил волну” на госпожу Королеву, употребил формулировки, что стиль ее руководства не вписался в устоявшуюся схему промежуточного правления в клубе, с госпожой Бетриббс было трудно решать текущие вопросы и Капитул должен принять весь негативный опыт истекшего года правления госпожи Бетриббс и сделать выводы…

“Как на партсобрании, да и только!” — снова подивилась Татьяна.

Старшая скомандовала — надо подойти к шестому креслу, подать воды и сменить пепельницу.

Это было кресло Барковского. Новый кандидат в члены клуба от группы прогрессистов. Второй русский в клубе, если не считать ее — Татьяну.

Она подала стакан воды, сделала книксен и забрала грязную пепельницу.

Так и подмывало озорно сказать Барковскому, де тебе ссы в глаза, тебе все божья роса, помнишь такую поговорку? Но удержалась…

Третьим выступал сам Цорес. Он и должен был по сценарию, после крещендо недовольства, устроенного “товарищами” Макмилланом и Блитсом, стать сметающим апофеозом, за которым и огласят “оргвыводы”.

Цорес тоже говорил о недостатках в стиле руководства.

Говорил нудно, долго, с одышкой, делая большие паузы, чтобы схватить жабрами достаточно кислорода и не запнуться в своем старческом маразме.

— В общем, — подытожил Джейкоб Цорес, — Капитулу предлагается приступить к процедуре тайного голосования по вопросу доверия временно исполняющей обязанности госпоже Бетриббс.

В зале наступила полная тишина.

Теперь после оглашения предложения голосовать специальные секретари должны были внести урну для тайного голосования, куда члены Капитула могли бы бросить свои черные метки… Но ход заседания прервала королева. Вернее ее двойник…

— Господа, прежде чем вы приступите к голосованию, я должна ознакомить вас с одним важным документом…

Гарольд-секретари разнесли по креслам текст документа… Иллюминаты, срочно понацепляв очки и пенсне, уставились в бумаги…

— Но это невероятно! — первым воскликнул Петти.

— Это невозможно! — воскликнул Макмиллан.

— Это херня какая-то, — выругался Гейл Блитс.

Татьяна уже все знала. Она знала, что на листке бумаги сообщалось: власть в Капитуле не имеет никакой действительной силы, так как предшественник нынешней Бетриббс, лорд Морвен, унаследовал трон при живом короле. Была нарушена логическая связь, выражаемая формулой: король мертв — да здравствует король. Тот король, что был предшественником лорда Морвена, не был мертв, о чем и сообщал членам клуба в предложенном документе.

— Мы берем тайм-аут, — первым объявил Гейл Блитс, откланиваясь и удаляясь вместе с немногочисленными членами группы прогрессистов.

— Нам тоже необходимо все обдумать дома, — сказал Макмиллан, беря Петти под руку.

“Да, верно говорил Питер, они ничего не решают на очных форумах!” — подумала Татьяна.

Капитул развалился на глазах. И двойница Бетриббс-королевы, оставшись одна, долго еще сидела на троне. И ни гарольды, ни палач-оруженосец не смели без ее команды уйти и все бросить, дабы забыть об этом мрачном средневековье и, сев в свои “феррари”, оборудованные кондиционерами, поехать поразвлечься.

“Вот он какой, Капитул, со стороны”, — думала Татьяна, смывая грим. Предал-таки ее… Гейл Блитс! Не стал защищать! Сговорился против нее с нефтяниками.

Через час она уже будет в гостинице у своих. А еще через час улетит из Америки в Европу. В Афины, а там — на остров Занаду. Где летают какаду…

Но не знала Татьяна, что и Питер тоже предал ее. И скоро она скажет ему: “И ты, Брут!”

Эпилог

Иван Ларин

Санкт-Петербург

1997

Повестка в прокуратуру занялась мгновенно — и тут же превратилась в пепел, так и не сумев воспламенить ни одного клочка прошлой жизни! Сначала Иван безнадежно загубил китайскую зажигалку, потом извел полкоробка спичек, чувствительно обжег два пальца, а разноцветная куча обрывков так и лежала на серебряном блюде, издевательски сигналя ему — то атласным плечиком Алисы с прошлогодней фотографии, то цифрой “13” с вырванной странички паспорта, то золотистым корешком переплета с уцелевшими буквами, сложившимися в двусмысленную фразу “Золото на…”. Прошлое, со всеми своими взлетами и иллюзиями, упорно не желало уходить в небытие.

— Оно и черт с ним! — горько усмехнулся Иван. — Что толку предавать земному огню этот жалкий хлам? Лучше глянем, как там в ванной…

Мощная боковая струя почти до кромки заполнила пенной водой голубое джакузи, на мраморной приступочке у изголовья было выставлено все необходимое — коньяк, несколько таблеток реланиума. И острая, надежная бритва “Золинген”, которая, собственно, и завершит все.

Вот так. Недовершенное прошлым летом довершится нынешней осенью… Уход философа. Как Сенека, как Гай Петроний…

Иван вздохнул, скинул шелковый халат, сбросил шлепанцы, потрогал босой ногой воду. Пора…

Он на мгновение задержался перед узким, уходящим к потолку зеркалом, и зеркало показало рыхлого седеющего мужчину с потухшим взглядом и вялой порослью редких волосков по всему телу. Зрелище показалось ему настолько непристойным, что он почел за благо задрапироваться оказавшимся под рукой громадным банным полотенцем. Полотенце легло на плечо наподобие римской тоги.

— Сенека, ядрена вошь!.. Петроний Арбитр!.. — Иван выставил руку, словно Цицерон, обращающийся к Сенату, и с патетическими завываниями продекламировал: — Он любил и страдал… Всю жизнь беззаветно любил самого себя — и страдал оттого, что никто более не разделял его любви…

В зеркале отражались кромка белейшего потолка, утыканного галогенными точечками подсветки, стены в мельчайшей многоцветной плитке, шкафчики, вешалки, полочки в позолоте. Мещанская рапсодия в стиле “евростандарт”.

Иван Павлович наклонился, взял с приступочки темную чуть шершавую на ощупь бутыль, вытащил хрустальную пробочку в виде смеющейся кошачьей головы, втянул ноздрями аромат “Мартеля V.S.O.P”, гадливо сморщился. Левины братки вместе с печенкой отбили всякую охоту пить. Хотя за месяц, проведенный на больничной коечке, Иван регулярно надирался в сосиску, а просыпался в холодном поту, в ужасе, треморе и рвотном позыве. Его тошнило даже от запаха медицинского спирта, которым его протирали перед уколами и капельницами.

Но сегодня — особь статья, сегодня это нужно, сегодня уже практически сон…

Иван с остервенением запрокинул голову и от души хлебнул…

Очнулся он от того, что кто-то пощекотал его за нос. Ничего еще не соображая, он выкинул вперед руку, кончиками пальцев ухватил что-то мягкое, пушистое, но это пушистое моментально выскользнуло, а палец ожгла острая боль.

Иван застонал и открыл глаза. Он лежал на кухне на мягком линолеуме, усеянном бумажными обрывками, у самого виска перекатывалась пустая бутылка, причем — это он отчетливо помнил — совсем не та, которую он унес в ванную… Час назад? Два? Вчера? Позавчера?

Из ванной доносилось тихое пение труб. В гостиной позвякивал хрустальными трубочками невидимый отсюда китайский колокольчик. А под столом, забившись к самой батарее, шипел, выгибая спину, совершенно незнакомый черный кот.

Иван Павлович резко сел, опрокинув затылком табуретку, потер виски. Для этого мира картинка была слишком сюрреалистичной и символичной, для мира иного — слишком вещественна, слишком осязаема плотски. Снег, задуваемый в распахнутое окно, был холоден и мокр, свитер, непонятно как оказавшийся на теле, — колюч. А само тело — недвусмысленно и остро отравлено алкоголем.

Не в силах подняться на ноги Иван Павлович на карачках дополз до ванной и завис над голубым финским унитазом.

Ему свезло: после мощного стартового проблева привычных с ранней юности повторных позывов не наблюдалось. С облегчением, переходящим в блаженство, Иван растянулся на полу, виском ощущая прохладу кафеля.

— Мур-р!

На пороге ванной материализовался любопытствующий кот.

— Бред… — пробормотал Иван Павлович. — Откуда он взялся здесь, да еще такой жирный?.. А может быть… может быть, у меня все получилось, и это начинаются те сорокадневные воздушные мытарства, о которых писал этот… как его… Петр Левин. Посмертные…

Такая возможность принесла некоторое успокоение. По крайней мере, более или менее ясной становилась линия поведения.

Иван Павлович приподнялся на локте и пристально посмотрел на кота.

Тот муркнул еще разик и утерся лапой.

— Прекратите прикидываться, Бегемот или как вас там! — отрывисто проговорил Иван Павлович. — Говорите по-русски!

Кот уселся поудобнее, задрал заднюю лапу и принялся нализывать приватные места.

— Ну, так у нас разговора не получится. Прошу вас выйти вон!

Иван дотянулся до валявшегося рядом полотенца, того самого, в котором изображал Сенеку — это еще помнил! — скрутил жгутиком и попытался стегнуть кота. Зверь проворно отпрянул и сбежал.

“В спальню…” — грустно констатировал Иван, услышав характерный звон стекла, сбрасываемого на паркет. Уезжая, Алиска оставила на трюмо почти всю свою выдающуюся косметику, а Иван так и не выкинул ее, должно быть, в подсознательной надежде, что хозяйка когда-нибудь вернется за ней.

— Павиан! — в сердцах закричал он, вскочив, схватил швабру и ринулся в погоню.

Когда Иван вбежал в спальню, гадский кот благополучно валялся на широченной хозяйской кровати и коготками испытывал на прочность шелковое покрывало.

— Вот я тебя!..

Иван с силой обрушил швабру на кровать, но по коту промазал. Зато зацепил антикварный ночник, осыпав покрывало осколками расписных амурчиков. Кот взвился нетопырем, приземлился на туалетный столик, опрокинул любимую Алисину вазу с икебаной из сухих роз и виноградных листьев и между ног Ивана проюркнул в гостиную, где погром продолжился с новой силой.

Еще минут десять Иван гонялся за животным, в энергичном движении и бурных эмоциях пережигая похмелье, пока яснеющее сознание не пробила мысль, в сущности, элементарная: пространство квартиры, хоть и не маленькое, но замкнутое, не считая распахнутого окна на кухне, но ведь зловредный котяра, в отличие от некоторых, не самоубийца и сигать с восьмого этажа не станет… Так что деваться скотине при всем желании некуда. Следовательно, пространство нужно разомкнуть настоящим образом.

Так Иван и поступил — повозившись с замками, цепочками и шпингалетами, настежь распахнул тяжелые створки железной, замаскированной под мореный дуб, входной двери и принялся загонять кота в прихожую. Задуманное удалось наполовину — в прихожую кот отступил, но очень, зараза, ловко забился там под вешалку, куда швабра на длинной ручке никак не пролезала.

Иван остановился, подумал — и пошел за пылесосом.

Возвратился он, волоча красное шведское чудо на колесиках и грозно выставив перед собой гофрированный шланг с нацепленной щеткой.

— Сейчас ты у меня попляшешь!.. — сказал Иван, перевел взгляд в направлении противника и остолбенел.

У вешалки стоял высокий, элегантный незнакомец в черном длиннополом пальто с широкими лацканами, на голове — черное кепи а-ля Михаил Шемякин, на ногах — высокие черные ботинки на шнуровке. В руке, обтянутой черной перчаткой, незнакомец держал черный самсонитовый кейс, в другой — черную тросточку с серебряным набалдашником в виде оскаленной Увидев Ивана, незнакомец лучезарно улыбнулся и мягким баритоном осведомился:

— Господин Ларин Иван Павлович? Вас-то мне и надо…

Действие вновь перетекло в плоскость христианской аллегории.

— Хромает, превращается в черного кота, любимый цвет — черный… — пролепетал Иван и истово перекрестился.

Незнакомец, однако, не вспыхнул адским пламенем, не растворился в клубах серы, лишь кашлянул выразительно и по хозяйски поставил кейс прямо на пол.

— Я, должно быть, не вовремя, у вас приборка, прошу извинить, — в его интонациях ничего извиняющегося не было. — Дело, видите ли, не терпит отлагательства… Кстати, не ваш котик тут на лестницу выскочил?

Не дожидаясь приглашения, незнакомец пристроил на вешалку кепи и расстегнул пальто. Под пальто Иван увидел канареечного цвета пуловер, и сцена тут же утратила мистическое измерение.

— Не мой… С соседнего, наверное, балкона через форточку сюда… Вы извините… — Иван подобострастно улыбнулся. — Повестку вашу мне, конечно, вручили… Но явиться я не мог, не мог, поверьте, я болен, ах, как я болен…

Незнакомец пожал плечами.

— Помилуйте, Иван Павлович, никаких повесток мы вам не вручали… Разыскивали, правда, это было, справки наводили, но чтобы повестки…

— Разве вы не из прокуратуры?

— Избави Боже! Ни малейшего отношения ни к прокуратуре, ни к… инфернатуре. — Незнакомец усмехнулся, сверкнув белоснежными зубами в полумраке прихожей. — Так где нам удобнее побеседовать?

— Побеседовать?.. А, да, конечно… Прошу… — Иван выпустил из рук пылесос и кивком показал вглубь квартиры. — Только у меня беспорядок, вы понимаете…

— Понимаю, понимаю… С вашего позволения, я прикрою входную дверь. А то мало ли еще каких принесет… котиков.

В светлой гостиной Иван сумел наконец разглядеть лицо гостя, вполне, надо сказать, презентабельное — суховатое, четкой европейской лепки, с волнистой, убранной на прямой пробор шевелюрой средней длины. Такому лицу очень хотелось верить, только отчего, отчего же оно казалось Ивану таким знакомым?

— Скажите, а вы… вы случайно в Лениздате не работали? В начале восьмидесятых? — спросил он предательски дрожащим голосом.

Незнакомец непринужденно смахнул с кресла какую-то случайную тряпицу, уселся, прислонил палку к журнальному столику, на столик водрузил кейс и лишь затем ответил:

— Не имел чести… Прежде чем перейти к делу, позвольте, Иван Павлович, представиться. Филипп Корбо, гражданин Франции, хотя проживаю большей частью в Греции. Прибыл в Россию с неофициальной миссией в качестве одного из соучредителей БМФ…

— ВМФ? — в полнейшем обалдении переспросил Иван.

Корбо рассмеялся. Смех его был смехом доброго человека.

— Нет уж, Иван Павлович, увольте!.. У нашей организации задачи более узкие и, смею надеяться, более реалистичные. А название расшифровывается просто — “Битлз Миллениум Фонд”.

— “Битлз”?! И вы — ко мне? Из Греции?! — Иван страшно разволновался, даже покраснел. — Извините, но я ничего не понимаю! Я — и “Битлз”?.. Знаете, вам на Пушкинскую, десять, надо. Вот там битловеды, битлофилы, битломаны. Вася Колин, доктор искусствоведения Мастырка, Володя Граф…

— Иван Павлович, городские сумасшедшие меня не интересуют, — отрезал Корбо, откинулся в кресле, поднял руку жестом античного оратора, призывающего к вниманию, и со вкусом продекламировал:

Мороз

И солнце, словно три копейки,

Тускнит, недоброе, сквозь тучу.

Как в черно-белое кино,

Не интересное совсем,

В почти пустом кинотеатре

Гляжу я в этот мир.

От брани деревянным языком

Надежду — валидол больному сердцу

Меж стиснутых зубов катаю.

Что станет мир цветным и интересным вновь.

И старое вино.

И в грудь удары диффузора

Волшебным ритмом “Битлз”, —

Не грустно мне,

Душа понятия такого не имеет

Уже давно.

Мне только жаль,

Что душу у себя,

Как сердце или глаз,

Я обнаружил лишь недавно

Тогда, когда она уже изрядно оскудела.

О мир, ты так велик

И в то же время ты так мал,

Что тесно душам и сердцам.

Ты полон суеты и скуки,

А чтоб тебя перевернуть

Не хватит ни цветов,

Ни бомб в подземных арсеналах.

Я уверен,

Под силу это только Богу…

Первую строфу Иван выслушал, остолбенев и хватая ртом воздух. Потом вскочил, заходил по комнате в страшном возбуждении, пытался закурить, но никак не мог высечь огня из отказавшей вдруг зажигалки.

— Это же давно… Это же так давно… Откуда вы это взяли?

— Да на вашем же, Иван Павлович, поэтическом сайте, из цикла под скромненьким таким заглавием “Осенний мастер”… Конечно, до миллениума еще далеко, но к событиям такого масштаба надо готовиться загодя… Худо-бедно, альтернатива Нобелевки… Наши специалисты уже начали глобальный сетевой поиск, потом авторитетнейшая комиссия просеет улов, всесторонне оценит…

— А-а… — Иван начал смутно что-то такое припоминать. Вроде бы Алиска в свое время подначивала его на открытие своего сайта, плела что-то такое о какой-то премии… — Это у вас по типу премии Гейла Блитса?

— Это она и есть, только с нынешнего года меняет название. Премия Всемирной Сети, ну, а в двухтысячном году будет Millenium Prize. Мы решили, что будет правильно, если она будет тематически связана с творчеством “Битлз”. Свое согласие войти в оргкомитет уже дали Ринго Старр и Йоко Оно, сейчас ведутся переговоры с сэром Полом Маккартни. Информация эта предварительная, неофициальная и пока что огласке не подлежит. Я могу надеяться на вашу сдержанность?

Иван молча кивнул.

— Вот и замечательно, — продолжил Корбо. — Между тем, ваш цикл про “Битлз” очень, как у вас нынче говорят, в тему. Только вот… На сайте вашем указано, что вы ВИЧ-инфицированный активист движения сексуальных меньшинств, прикованный к инвалидному креслу. Тут уж одно из двух, Иван Павлович: либо подкорректируйте данные, пока они не стали предметом изучения отборочной комиссии, либо приведите действительность в соответствие с опубликованными сведениями. Хотя на последнюю меру лично я не пошел бы и за двадцать миллионов…

— Двадцать миллионов? — Иван встрепенулся. — Какие еще двадцать миллионов?

— Американских долларов, разумеется. Именно такое вознаграждение получит победитель.

— Понимаю… — Иван мрачно, исподлобья посмотрел на гостя и вдруг стукнул кулаком по столу. Пепельница упала на ковер, а черный кейс просто подпрыгнул. — Слушайте вы, господин француз из Греции, вы бы для правдоподобия хоть бы акцентик какой-нибудь изобразили, что ли! Оу, дау, корошоу, русски гут! Вместе бы посмеялись в другое время, глядишь, отвалил бы вам рубликов пятьдесят за изобретательность, а сейчас мне, извините, не до ваших лохотронов…

— Я несколько удивлен вашей реакцией, Иван Павлович, — сказал Корбо. — Насколько я понимаю, вы приняли меня за кого-то другого? Не за мошенника ли?

— Ну что вы! — Иван саркастически усмехнулся. — Вы, разумеется, честнейший, кристальнейший человек, и я ни секунды не сомневаюсь, что настоящая цена красивой бумажки, которую вы сейчас жестом фокусника извлечете из вашего чемоданчика и предложите мне заполнить в качестве соискателя вашей “Битлз-Линолеум”, многократно превосходит те чисто символические пять-десять тонн баксов оргвзноса…

— Простите, — прервал его тираду Корбо. — Тонны баксов? Вы, вероятно, имеете в виду тысячи долларов? Только я не понял — пять, десять или все-таки пятьдесят?

— Нисколько! — Иван тряхнул перед носом Корбо недвусмысленным кукишем. — Нисколько вы с меня не возьмете! Потому как нету! Нетути! И тачка импортная отсутствует! И квартирку эту навороченную отписать не могу-с, ибо не моя-с! А юридически принадлежащая бывшей сожительнице моей, гражданке Михельсон Алисе Яновне, ныне сеньоре Хосе-Мария Жу-Жу! Может быть, угодно принять в уплату мой хладный труп? Я ведь, знаете ли, вчера себе вены резал, да не вышло, ну ничего, в другой раз не лопухнусь, только вы уж, будьте любезны, до завтра обождите, а утречком подъезжайте, забирайте, милости просим…

— Чем-то вы, Иван Павлович, очень расстроены, только я не пойму, чем именно, — задумчиво проговорил Корбо. — Плетете какую-то околесицу… Ей-богу, лучше в другой раз зашел бы, да дело уж больно срочное… Значит, говорите, пятьдесят тысяч?

Корбо набрал на замочке кейса пятизначный шифр, раскрыл и выложил перед ошеломленным Иваном пять пачек новеньких, хрустящих стодолларовых бумажек.

— Собственно, Иван Павлович, я и не собирался предлагать вам выдвигаться на участие в конкурсе. Во-первых, до отбора конкретных претендентов еще ох как далеко, а во-вторых, при всех симпатиях к вашему творчеству и вам лично, шансы ваши, мягко говоря, невелики. Мы, собственно, собирались предложить вам войти в экспертную комиссию от России. В сети, знаете ли, на удивление много материала на русском языке, а компетентных специалистов, считайте, вовсе нет… Если принципиальных возражений нет, мы могли бы обсудить условия, подписать предварительное соглашение, и тогда аванс в пять тысяч долларов — ваш.

— Пять тысяч? Но тут же в десять раз больше…

Филипп Корбо усмехнулся.

— А это уже вторая часть марлезонского балета… Дело в том, уважаемый Иван Павлович, что моя жена — совладелица крупной голливудской киностудии. “Мунлайт-Пикчерз”, слыхали?

— Ну… — Иван неопределенно мотнул головой.

— Их последний фильм, кстати, про русских моряков, в этом году получил два “Оскара” — за спецэффекты и за… — Корбо выдержал паузу и медленно, с напором выговорил: — …лучшую женскую роль.

Его немигающий взгляд уперся Ивану в переносицу. Иван вздрогнул, вновь ловя себя на мысли, что уже где-то видел этого человека, этот взгляд фантастически синих глаз.

— Да я как-то… последнее время… насчет кино не очень… — жалко пролепетал он.

— Ну, посмотрите еще… Так вот, на студии приступают к работе над новым фильмом, часть которого будет про Россию семидесятых годов. И супруга моя убеждена, что автором этой части сценария должны быть именно вы…

— Я?! Я? Но почему я?.. Конечно, опыт сценарной работы у меня есть, но… Постойте, что-то меня колотит… я сейчас…

Иван вскочил, заметался по комнате, распахнул барную секцию белоснежной “стенки”, но кроме пустой литрухи из-под мартини и его собственного загранпаспорта, неизвестно как оказавшегося здесь — и тем избежавшего аутодафе, что постигло прочие документальные свидетельства минувшей жизни, не обнаружил. Паспорт Иван в сердцах швырнул на пол, а дверцы бара с треском захлопнул.

— Черт! Сразу столько всего… Мне надо выпить…

— Ах да, чуть не забыл! — Корбо вновь щелкнул замочками кейса и извлек плоскую бутылку янтарно-желтого стекла. — Кальвадос из Нормандии. Весьма рекомендую… Надеюсь, стаканы у вас найдутся?

— Стаканы?.. Да, да, стаканы, конечно, стаканы…

Иван устремился на кухню, откуда тут же донесся шум воды из-под крана.

Корбо поднялся, подобрал лежащий на полу паспорт, заглянул, спрятал в карман. Потом вынул из кармана мобильный телефон, набрал номер…

— Вот.

Иван дрожащими руками поставил на стол два непарных стакана со следами поспешного прикосновения сырого полотенца. Корбо откупорил бутылку, разлил густую, сладко пахнущую жидкость. Иван сел, придвинул к себе стакан, наклонился, приклеившись губами к стеклянной кромке, резко выпрямился и на том же движении осушил до дна. Корбо успел свой стакан только приподнять и понюхать.

— Ух! — выдохнул Иван. — Знатно!.. Голливуд, говорите?

— Голливуд, говорю. — Корбо улыбнулся. — Коли согласны — все это ваше.

Он показал на соблазнительно новые пачки американских купюр.

Корбо рассмеялся.

— Помилуйте, Иван Павлович, аванс в этом портфельчике и не уместится, это так, мелочь, представительский гостинец в подтверждение серьезности…

Иван зажмурился, ущипнул себя за щеку и, усиленно моргая, уставился на Корбо.

— Нет, все-таки не сон… Простите, а ваша жена, она кто? Я ее знаю?

— Вам что-нибудь говорит имя Дарлин Морвен? Леди Морвен?

— Нет, но… Она-то меня откуда знает?

— Да уж знает. И вы ее знаете, правда, под другим именем. Впрочем, под другим именем вы также знаете, хоть и не столь близко, вашего покорного слугу…

— Вас?! — выкрикнул Иван. — Знаю! Гадом буду, знаю! Вот только откуда?

— Для улучшения памяти.

Филипп Корбо придвинул Ивану свой нетронутый стакан. Иван залпом выпил, отдышался, несколько секунд выпученными глазами буравил Корбо, потом хлопнул себя по лбу и застонал.

— Господи!.. Ну я и мудозвон! Редкостный мудила! Нил! Нил Баренцев! Корешок ты мой! Где ж ты пропадал-то столько лет?

Иван подбежал к Нилу, поднял его из кресла, притиснул к себе.

— Ну все, медведь сиволапый, кости переломаешь… — Нил высвободился из дружеских объятий, отступил, отряхиваясь, к окну. — Все, одевайся давай, поехали.

— Куд-куд-куда поехали? — совсем по-куриному закудахтал Иван.

— В аэропорт. Времени практически не осталось, наш рейс через три часа сорок минут, а нам еще надо заскочить визу тебе шлепнуть вот сюда. — Нил показал Ивану его же паспорт. — С консулом я договорился, пока ты балдометры протирал. — Нил убрал паспорт в кейс, туда же сложил доллары. — На временное хранение… Так, все, на сборы две минуты, время пошло.

— А вещи? Мне надо собрать вещи…

— Зачем, дурья башка? Задницу чем-нибудь прикрой, остальное — по ходу пьесы…

— Нил, а Нил? — спросил Иван. — А все-таки кто у тебя жена?

— Татьяна…

— Которая Татьяна?

— Да прямо по опере: “Скажи, которая Татьяна…” На месте увидишь, которая…

— А которую я увижу? — Иван улыбался хитро, чуть шизовато.

— Обеих и увидишь… — пробурчал Нил, напяливая на Ивана пальто…

Content

Дмитрий Вересов
Знак ворона

Часть первая Эмоциональное освобождение

Отель “Тампа-Бэй”

Татьяна Ларина-Розен

Дубойс — Делох

Анюта — Асуров

Татьяна Ларина-Розен

Татьяна Захаржевская-Морвен

Татьяна Ларина Розен — Нюта

Татьяна Ларина — Павел Розен

Иван Ларин

Татьяна Захаржевская

Леди Морвен

Часть вторая Вавилонские врата

Никита Захаржевский

Татьяна Ларина-Розен

Павел Розен

Леонид Рафалович

Нюта

Татьяна Захаржевская — Леди Морвен

Иван Ларин

Нюта — Асуров

Нил Баренцев

Татьяна Захаржевская

Эпилог

Иван Ларин