Иэн Макьюэн

Суббота

Уиллу и Грегу Макьюэнам

Конкретно? Вот конкретно: что представляет собой мужчина? В городе. В этом веке. В переходный период. В общей массе. Преображенный наукой. Подвластный учреждениям. Всецело подконтрольный. Среди торжествующей механизации. После недавнего краха радикальных надежд. В обществе, которое перестало быть сообществом и обесценило личность. Ибо возобладала множественная сила большинства, не принимающая в расчет единичное. Тратящая миллиарды на борьбу с внешним врагом, оставляя без денег домашние порядки. Допустившая дикость и варварство в крупнейших своих городах. При этом добавьте давление человечьих миллионов, познавших силу согласованного образа действий и мыслей. Как мегатонны воды формуют организмы на дне морском. Как приливы шлифуют гальку. Как ветры выдувают утесы. Прекрасная сверхструктура, открывающая новые горизонты перед неисчислимым человечеством. И ты пошлешь их работать и голодать, а сам будешь лакомиться старомодными Ценностями? Да ты сам чадо этой массы и брат всем остальным. В противном случае ты неблагодарный человек, идиот и дилетант. Вот, Герцог, думал Герцог, ты просил конкретности — получай ее.

Сол Веллоу. «Герцог» (1964).

Перевод с англ. В. Харитонова

Глава первая

Задолго до рассвета Генри Пероун, нейрохирург, просыпается, но это необычное пробуждение. Он открывает глаза уже после того, как отбросил одеяло, а возможно, и после того, как слитным привычным усилием поднялся с постели: он не помнит, в какой именно момент проснулся, да это и не важно. Прежде с ним такого не случалось, но он не встревожен, даже не удивлен: движения его легки, каждое доставляет радость, мышцы ног и спины приятно напряжены. Встает у кровати обнаженный — он всегда ложится спать голым, — ощущая прикосновение воздуха к коже, размеренное сонное дыхание жены и холодок зимней ночи; все эти ощущения ему приятны. Часы на тумбочке показывают 3.45. Он не понимает, что его разбудило: мочевой пузырь не лопается, кошмаров он сегодня не видел, а житейские проблемы и миропорядок как таковой его мало волнуют. Стоит во тьме, словно материализовавшись из пустоты, готовый к действию, ничем не обремененный. Несмотря на ранний час и трудный день накануне, он не чувствует усталости и совесть его спокойна. В голове ни единой мысли, лишь нечаянная бодрящая свежесть. Генри беспричинно, бесцельно направляется к ближайшему окну, шагая легко и размашисто, так что возникает подозрение: а вдруг он лунатик? Или все это сон? Если он все еще спит, очень жаль: грезы его не интересуют, явь таит куда больше возможностей. Но нет, он уверен, что проснулся, и он в здравом уме, ибо только трезвый рассудок способен провести грань между сном и явью.

Спальня огромна и почти пуста. Генри движется как в немом кино; мелькает секундное сожаление о том, что это ненадолго и скоро пройдет. Встает у окна, осторожно, стараясь не разбудить Розалинд, раздвигает деревянные ставни. Он заботится не столько о ней, сколько о себе: придется объяснять ей, зачем встал, а момент будет упущен. Отодвигает вторую ставню — она складывается гармошкой — и приподнимает раму. Окно очень высокое, но благодаря свинцовому противовесу рама уходит вверх легко. Морозный воздух обжигает кожу, февраль все-таки, но Генри холода не боится. С высоты второго этажа он смотрит в ночь: залитый матово-белым сиянием город, остовы деревьев в сквере, внизу — черный частокол ограды. За окном один-два градуса мороза, и воздух чист. Поверх уличных огней видны звезды — над ампирным фасадом, что через площадь, еще горят остатки созвездий. Этот классический фасад — новодел, реконструкция: от немецких бомбежек району Фицровия тоже досталось. Сразу за ним — башня почтамта: канцелярски-унылая днем, ночью, умело подсвеченная, она бодро напоминает о годах оптимизма.

А сейчас годы чего? Неразберихи и страха, порой сам себе отвечает Генри, когда в еженедельной круговерти ему случится над этим задуматься. Но не сейчас. Сейчас он подается вперед, опираясь о подоконник: простор и четкость линий восхищают его. Зрение обострено до предела. Он видит слабый слюдяной блеск на тротуаре — застывший голубиный помет, на расстоянии он так же радует глаз, как свежевыпавший снег. Ему приятна симметрия черных чугунных прутьев ограды, их мрачных теней и решеток водостока. Переполненные урны напоминают скорее об изобилии, а не о грязи, пустые скамейки в парке ждут не дождутся обычных своих седоков — жизнерадостных клерков, вышедших на обеденный перерыв, студентов из индийского общежития, листающих толстые учебники, тихих и буйных влюбленных, угрюмых наркоторговцев и ту полоумную старуху, что часами кричит: «Пошли вон! Пошли вон!» — протяжно и сипло, как хищная болотная птица.

Застыв у окна этаким невосприимчивым к холоду мраморным изваянием, он смотрит на Шарлотт-стрит, на теряющийся вдали ряд разномастных фасадов с резкими зигзагами крыш и думает о том, что этот город — на самом деле совершенная конструкция, шедевр природы: миллионы существ лепятся к наслоениям цивилизации, как на коралловом рифе, спят, работают, развлекаются; при этом большинство из них действуют слаженно, заботясь о функционировании системы в целом. Взять хотя бы ту часть города, где обитает сам Пероун. Триумф соразмерных пропорций; в центре безупречного квадрата площади, разбитой самим Робертом Адамом, идеально круглый парк, мечта восемнадцатого века в современнейшем обрамлении: сверху — сияние фонарей, снизу — оптоволоконные кабели, по трубам струится свежая вода, а нечистоты мигом уносятся прочь.

Привыкший анализировать собственные ощущения, он задумывается, чем вызвана столь длительная и неуместная эйфория. Может, пока он спал, на молекулярном уровне произошел химический сбой — включились допаминовые рецепторы, активируя цепную реакцию на внутриклеточном уровне; или все оттого, что сегодня суббота, или просто сказывается переутомление? Он и правда вымотался к концу недели. Вернулся в пустой дом и лег в ванну с книгой, радуясь, что ни с кем не надо разговаривать. Начитанная, и даже чересчур, дочка Дейзи прислала ему биографию Дарвина, имеющую какое-то отношение к роману Конрада, который он тоже обещал прочесть, но еще не открывал: мореплавание, даже в виде назидательных историй, его не интересует. Уже несколько лет Дейзи пытается исправить его, как она считает, вопиющее невежество: рекомендует ему книги, упрекает за дурной вкус и нечуткость к художествам. Отчасти она права: из школы — прямиком в медицинский институт, рабский труд интерна, затем — нейрохирургия вперемежку с судорожным, урывками, воспитанием детей… словом, лет пятнадцать он вовсе не открывал книг, разве что медицинские справочники. С другой стороны, смертей и страданий, мужества и отчаяния он сам повидал столько, что хватило бы на дюжину литератур. Но он послушно читает книги из ее списка: дочь уже совсем взрослая, живет в пригороде Парижа, видятся они раз в полгода, и книги помогают ему поддерживать с ней связь. Кстати, она приезжает сегодня вечером — вот и еще один повод для эйфории.

Дейзи приезжает, а он не прочел еще и половины из списка, — и вот, лежа в ванной, время от времени поправляя ногой регулятор теплой воды, моргая слипающимися от усталости глазами, читал он о том, как Дарвин создал «Происхождение видов», а затем — краткий пересказ заключительных страниц, опущенных в последующих изданиях, и в то же время слушал новости по радио: беспристрастный мистер Бликс[1] снова обращается к ООН… предотвратить войну… Тут Пероун понял, что ничего не понимает, выключил радио и снова взялся за книгу. Местами эта биография вызывала у него приятную ностальгию по старой зеленой Англии, Англии дилижансов и высоких устремлений; местами — легкую горечь оттого, что вся человеческая жизнь, словно домашний соус в бутылке, умещается на нескольких сотнях страниц. И оттого, с какой легкостью наше существование — мечты и надежды, родные и друзья, тысячи любимых мелочей, таких вековечных, таких незыблемых, — исчезает без следа. Потом он прилег на кровать, чтобы подумать, чем бы поужинать… и дальше не помнил ничего. Должно быть, Розалинд, придя с работы, укрыла его одеялом. Должно быть, поцеловала. Сорокавосьмилетний мужчина в пятницу вечером, в половине десятого, надает на кровать и спит как убитый — что ж, такова современная жизнь. Он работает, не щадя себя, как и все вокруг; а эта неделя выдалась тяжелее прочих, поскольку половина больничного персонала слегла с гриппом и список операций на этой неделе у него был вдвое длиннее обыкновенного.

Генри сам не понимает, как ухитряется работать в таком режиме: одновременно он проводит в одном помещении сложную операцию, в другом — рутинные процедуры, в третьем — надзирает за старшим из своих интернов. Интернов-нейрохирургов у него двое: Салли Мэдден — почти мастер, на нее вполне можно положиться, и младший, Родни Браун из Гайаны — парень способный и трудолюбивый, но ему недостает уверенности в себе. У Джея Стросса, анестезиолога, постоянно работающего с Генри, свой интерн — девушка по имени Гита Сиал. Три дня, с Родни на хвосте, Пероун метался из одной операционной в другую, из другой в третью — стук собственных башмаков по начищенным полам коридора и разнообразные скрипы и взвизги дверей служили ему аккомпанементом. Взять хотя бы пятничное расписание. Оставив Салли зашивать прооперированного, Пероун мчится в соседнюю операционную, чтобы избавить пожилую пациентку от тригеминальной невралгии, вызывающей болезненный тик. Небольшие стандартные операции всегда доставляют ему удовольствие — ему нравится действовать быстро и аккуратно. Просунув палец в перчатке в рот пациентки, он нащупывает на нёбе нужную точку и, едва взглянув на экран увеличителя, протыкает ей щеку длинной иглой — прямо в узел тригеминального ганглия. Джей заходит с порога посмотреть, как Гита на краткий миг приводит женщину в сознание. От электрической стимуляции кончиком иглы женщина морщится и сонным голосом подтверждает, что положение правильное — Пероун попал в цель с первого раза. Ее снова усыпляют, а больной нерв «поджаривают» радиочастотной термокоагуляцией. Фокус в том, чтобы, убрав боль, оставить чувствительность к легким прикосновениям, — и с этой задачей Пероун легко справляется. Пятнадцать минут работы — и три года невыносимой, изматывающей боли остались в прошлом.

Затем Пероун зажимает шейку аневризмы центральной мозговой артерии — в этом искусстве он настоящий мастер — и проводит биопсию опухоли в таламусе, где оперировать невозможно. Пациент — двадцать восемь лет, профессиональный теннисист, уже страдает от потери памяти. Пероун извлекает из глубин его мозга иглу и с первого взгляда видит, что ткань аномальна. Устное сообщение из лаборатории подтверждает его правоту. Остается слабая надежда на радио- или химиотерапию… и еще — нелегкий разговор с родителями парня.

Следующий случай — краниотомия: менингиома у женщины пятидесяти трех лет, директрисы начальной школы. Опухоль разрослась над двигательным центром — четко очерченная, она легко отделяется от здоровой ткани несколькими движениями «ротона». Неплохо, очень неплохо. Пока Салли зашивает пациентку, Пероун мчится в соседнюю операционную, где ждет многоуровневой лумбарной ламинэктомии мужчина сорока четырех лет, садовник из Гайд-парка. Садовник безобразно толст, водянистые телеса его, распростертые на столе, колышутся и трясутся от манипуляций хирурга; чтобы добраться до позвонков, Пероуну приходится прорезать добрых четыре дюйма подкожного жира.

Затем — услуга старому приятелю-отоларингологу, попросившему вскрыть слуховой проход у семнадцатилетнего пациента (интересно, почему ухо-горло-носы такие нерешительные?). Пероун вырезает прямоугольный участок кости за ухом; это занимает больше часа, и на пороге, разъяренно жестикулируя, приплясывает Джей Стросс, которому не терпится покончить с собственным списком. Наконец обнажается для операционного микроскопа опухоль — небольшая вестибулярная шваннома, в каких-нибудь трех миллиметрах от улитки. Поручив справляться с ней приятелю ухо-горло-носу, Пероун бежит в соседнюю операционную на процедуру. Процедура рутинная, но неприятная — крикливая дамочка слезливо-скандальным тоном потребовала, чтобы спинальный стимулятор ей переставили на живот. Она уже была здесь месяц назад, просила поставить стимулятор на спину, а то с ним неудобно сидеть. Теперь же обнаружилось, что, когда он на спине, невозможно лежать. Пероун делает длинный разрез на животе, битый час копается в дамочкиных внутренностях, разыскивая провод от батарейки, — и, главное, зачем? Ведь через месяц опять придет!

Обедает он бутербродом с рыбой и огурцом, запивая его минералкой из бутылочки. В тесной комнате отдыха, где запахи тостов и пиццы из микроволновки живо напоминают об операционной, он садится рядом с санитаркой Хизер, разбитной кокни, любимой всеми в отделении, и выслушивает пространную повесть о том, как ее зятя по ошибке арестовали за вооруженный грабеж. А у него ведь алиби безупречное, во время преступления он был у зубного врача, где ему выдирали зуб мудрости. В другом конце комнаты идут разговоры о гриппе: сегодня слегли еще одна медсестра и стажер Джея Стросса. Посидев четверть часа, Пероун возвращается в операционную. Пока Салли за соседней дверью сверлит череп старика, дорожного инспектора на пенсии, чтобы облегчить давление внутреннего кровоизлияния — у него хроническая субдуральная гематома, — Пероун делает краниотомию для иссечения правой фронтальной глиомы, и в этом ему помогает последнее слово техники — компьютеризированная система слежения. Следующую субдуральную гематому он поручает Родни.

Кульминацией дня становится удаление пилоцитозной астроцитомы у четырнадцатилетней Андреа Чепмен — девочки из Нигерии, живущей в Брикстоне в семье дяди, викария англиканской церкви. До опухоли удобнее всего добираться сзади, из сидячего положения, с местной анестезией, а это создает Джею Строссу дополнительные сложности — может случиться, что пузырек воздуха попадет в вену и вызовет эмболию. Андреа Чепмен — тяжелая пациентка, да и племянница не из легких. В Англию она приехала два года назад, удрученный викарий и его жена показали Пероуну фотографию: милая девчушка в кружевном фартучке, с тугими лентами в косичках и застенчивой улыбкой. Но брикстонская средняя школа разбудила в ней что-то такое, что в нигерийской провинции предпочитало не проявляться. Музыка, манера одеваться, уличный жаргон, уличные «понятия» — все это она быстро усвоила. Ее стало не узнать, жаловался викарий, пока его жена суетилась вокруг племянницы в приемном покое. Прогуливает школу, пьет, принимает наркотики, ворует в магазинах, хамит и ругается «как матрос». Может быть, все это оттого, что опухоль что-то придавила в мозгу?

Но Пероун не мог его этим утешить. Опухоль располагалась далеко от лобных долей — в верхней части червя мозжечка. Девочка уже страдала от утренних головных болей, «слепых пятен» и атаксии — расстройства координации. Но и эти симптомы не разубеждали ее в том, что против нее составлен заговор: опекуны, врачи, полиция — все сговорились и объявили ее больной, чтобы не позволить ей больше тусоваться в клубах. Не проведя в больнице и нескольких часов, она успела поругаться с медсестрами, старшей медсестрой и престарелой соседкой по палате, сделавшей ей замечание за мат. Да и самому Пероуну объясняться с ней было нелегко. Даже в относительно спокойном состоянии Андреа трещала без умолку, словно рэпер на МТУ, раскачивалась, сидя на койке, жестикулировала с неожиданной плавностью, раскрытыми ладонями словно гладя воздух перед собой, — быть может, пыталась успокоить собственные внутренние бури. И все же Пероуну она понравилась — ее неукротимый дух, пламенные темные глаза, белоснежные зубы и стремительно мелькающий между ними розовый язычок. Посреди самых безобразных сцен она вдруг улыбалась весело и лукаво, словно проверяла, удастся ли ей и на этот раз выйти сухой из воды. Укротил ее Джей Стросс: лишь американец сумел найти нужное сочетание тепла и прямоты, как видно недоступное англичанам.

Операция Андреа длилась пять часов и прошла успешно. Пациентку посадили, наклонив голову вперед и уложив лбом на специальную подставку. Вскрывать приходилось очень осторожно — на затылке, прямо под костью, проходят крупные сосуды. Родни стоял по левую сторону от Пероуна с биполярным каутеризатором наготове — на случай, если начнется кровотечение. И вот наконец перед ними предстал намет мозжечка — бледный, хрупкий, прекрасный, почему-то напомнивший Пероуну танцовщицу под покрывалом. Под ним лежал мозжечок. Осторожно проведя разрез, Пероун позволил мозжечку опуститься вниз — усилий здесь не требовалось, хватило одной силы тяжести — и заглянул вглубь, туда, где, придавленное огромной красной массой опухоли, лежало шишковидное тело. Астроцитома была четко очерчена и только частично инфильтрировалась в окружающую ткань. Пероун сумел вырезать почти все, не повредив ни одной важной функциональной области.

Пероун дал Родни несколько минут повозиться с микроскопом и вакуумным отсосом, затем позволил зашить разрез. Забинтовал сам. Выйдя наконец из операционной, не чувствовал ни малейшей усталости. Операции никогда его не утомляют: в замкнутом мирке операционной, среди жестко упорядоченных процедур, поглощенный красочными картинами в линзе операционного микроскопа, он чувствует себя почти богом, и работа доставляет ему наслаждение.

И утренний прием накануне, как и в прочие дни недели, был не сложнее обычного. Пероун слишком опытен, чтобы впускать в себя разнообразные человеческие боли и беды: его задача — помогать. И обходы, и еженедельные собрания разных комитетов его не утомляют. Нет, по-настоящему вымотала его послеобеденная бумажная работа: гора запросов, ответы на запросы, тезисы для двух конференций, письма коллегам и издателям, неоконченное сравнительное исследование, а кроме этого — административные предложения, и правительственный проект реформы фонда, и ревизия учебных программ. А помимо всего этого, пора — давно пора — коренным образом пересмотреть план действий в случае ЧС. Понятие «чрезвычайная ситуация» давно уже не ограничивается простой железнодорожной аварией: слова «катастрофа», «массовые человеческие жертвы», «химическое и биологическое оружие», «ядерная атака» в последнее время стерлись от повторения. Весь прошлый год множились разные комитеты и подкомитеты, а сейчас их циркуляры, входящие и исходящие, вышли за пределы медицинской иерархии, достигая далеких высот Гражданской службы и министра внутренних дел.

И Пероун диктовал, долго и монотонно, а когда секретарша ушла домой, стал печатать сам, сидя в тесном жарком кабинете на третьем этаже. Работу задерживало непривычное отсутствие беглости. Он привык гордиться легкостью в подборе слов, гладким суховатым стилем. Ему не приходится долго думать над текстом — пока пальцы набирают, нужные слова приходят сами. Но сегодня он начал спотыкаться. Нет, с профессиональной терминологией — а уж ее-то он знал великолепно — у него по-прежнему было все хороню. Но отдельные слова вдруг вставали поперек дороги — как будто он на ходу натыкался то на велосипед, то на шкаф, то на вешалку для пальто. То он, составив предложение и начав его печатать, забывал, что дальше, то загонял себя в грамматический тупик, так что приходилось стирать написанное и начинать заново. Над тем, было ли это причиной усталости или ее следствием, он не задумывался — просто упрямо довел работу до конца, в восемь вечера разослал последние электронные письма и встал из-за стола, за которым горбился с четырех. По дороге домой заглянул к своим сегодняшним пациентам в отделение интенсивной терапии. Все было нормально. Андреа спала, и, судя по мониторам, у нее все было в порядке. Меньше чем через полчаса он вернулся домой, принял ванну — и вскоре уже спал.

Две фигуры в темных пальто пересекают площадь по диагонали, к Кливленд-стрит, удаляясь от него под дробный перестук каблучков, — наверняка медсестры возвращаются домой, хотя сейчас не время для пересменки. Они идут молча, хоть и не в ногу, но очень близко друг к другу, по-родственному, плечом к плечу. Проходят прямо под окном и, перед тем как уйти с площади, делают четверть круга по парку. Как трогательно: за каждой в воздухе повисает облачко пара, как будто эти взрослые женщины играют в паровозики. Вот они подходят к дальнему углу площади; Генри смотрит на них с высоты, и не просто смотрит, но следит за их перемещением, как всеведущий, но далекий бог. Вот они шагают в ночи, в промозглом холоде — теплые биологические моторы, снабженные сложным механизмом ходьбы, пригодным для любой местности; тела их начинены бесчисленным множеством нервных сетей, подводящих вглубь, к костям, мышцам, теплые нити, по-своему разумные, позволяющие живой машине самой выбирать свой путь.

Он стоит у окна уже несколько минут; возбуждение понемногу проходит, и он начинает дрожать от холода. Под парковыми платанами, замкнутыми в кольце ограды, на темных пригорках и впадинах лежит изморозь. Машина «скорой помощи» с отключенной сиреной, сверкая голубыми огнями на крыше, выруливает на Шарлотт-стрит и, прибавив скорость, направляется на юг — должно быть, в Сохо. Он отворачивается от окна, чтобы надеть толстый шерстяной халат, висящий на стуле. И в этот самый момент в его поле зрения появляется что-то новое — какая-то яркая бесцветная точка то ли на площади, то ли между деревьями. Но он не сразу поворачивается к окну. Он замерз и хочет накинуть халат. Он поднимает халат, просовывает одну руку в рукав, на ощупь находит второй и только тогда, шагнув к окну и затягивая пояс, — видит.

Сперва он не понимает, что это такое, то есть ему кажется, что понимает. Его первая мысль — радостная, — что это космическое явление. Метеорит пылает в лондонском небе, двигаясь слева направо, низко над горизонтом, хотя и выше самых высоких домов. Но нет: падучие звезды гаснут мгновенно. Вспыхнула — и сгорела, и нет ее. А эта движется медленно, даже величественно. Пероун сразу же пересматривает свое представление о расстоянии: нет, этот огонь не в сотнях, а в миллионах миль от Земли, огибает Солнце по вытянутой орбите. Это комета — чуть тронутая золотом по краям, с ярким ядром, оставляющим за собой хвост. Он видел комету Хейла-Боппа: они с Розалинд и с детьми наблюдали ее с травянистого пригорка в Озерном крае, и сейчас он снова испытывает тот же всплеск благодарности за то, что ему позволено на миг соприкоснуться с чем-то неземным, поистине безличным. И на этот раз все еще лучше — ярче, быстрее, еще поразительнее оттого, что ничего подобного он не ожидал. Должно быть, пропустил новости. Совсем заработался. Он уже готов разбудить Розалинд — ей интересно будет посмотреть, — но понимает, что, пока она встанет, пока подойдет к окну, комета исчезнет. Тогда он тоже все пропустит. Но и не поделиться таким зрелищем невозможно.

Он уже делает шаг к кровати, как вдруг слышит тихий, ровный, постепенно нарастающий механический гул. Только теперь он понимает. Оглядывается через плечо, ища подтверждения своей догадке. Да, конечно: комета с такого расстояния казалась бы неподвижной. В ужасе он бросается назад, к окну. Под нарастание механического гула снова переоценивает расстояние, на сей раз в сторону уменьшения, от космической ледяной пыли — к земному. Три или четыре секунды прошли с тех пор, как он увидел огонь в небесах, и за это время он дважды менял свое мнение. Все верно: огонь летит по тому же маршруту, которым он сам много раз возвращался домой — поднимал спинку сиденья, смотрел на часы, откладывал бумаги и принимался вглядываться в иллюминатор, тщетно пытаясь различить в огромном, серо-желтом, почти красивом облаке смога свой дом; с востока на запад, вдоль южного берега Темзы, в двух тысячах футах над землей, на подлете к Хитроу.

Теперь самолет точно на юге, примерно в миле отсюда; скоро он пролетит над верхушками самых высоких деревьев, а затем скроется за почтамтом. Несмотря на яркое городское освещение, контуры самолета теряются в предрассветной мгле. Горит, должно быть, ближнее крыло, в том месте, где оно соединяется с фюзеляжем, или один из моторов под крылом. Передний край огня образует приплюснутую белую сферу, сзади он вытягивается в красно-желтый конус, совсем непохожий ни на метеор, ни на комету — разве что в изображении какого-нибудь современного художника. Мигают посадочные огни — словно притворяются, что ничего страшного не происходит. Но рев мотора выдает их обман. На фоне обычного глубокого, спокойного гула нарастает другой звук, прерывистый, кашляющий, жуткий, — то ли визг, то ли сдавленный крик, нечистый, смешанный звук, выдающий предельное напряжение металла; он нарастает, он закручивается, он растет и растет, как аккомпанемент к жуткому аттракциону. Сейчас что-то произойдет.

Он не станет будить Розалинд. К чему ей видеть этот кошмар? И действительно, чем-то все это напоминает давно забытый сон. Сидя в кресле, перед едой на пластиковой тарелочке, убаюканный, как и большинство пассажиров, монотонностью полета, он порой позволяет себе подумать и об опасности. Снаружи, за стенкой из стальных листов и светлой пластмассы — минус шестьдесят градусов и четыре тысячи футов до земли. Когда летишь через Атлантику со скоростью пятьсот футов в секунду, приходится полагаться на случай, потому что все так делают. Другие пассажиры не боятся, потому что смотрят на тебя, а ты делаешь вид, что не боишься. С одной стороны, если взять статистику, то под колесами автомобилей люди гибнут куда чаще, и это успокаивает. В конце концов, как иначе попасть на конференцию в Южной Калифорнии? Полет — как фондовая биржа, все держит лишь хрупкий союз ожиданий. Пока ни у кого не сдали нервы, пока на борту нет ни бомб, ни бандитов — все прекрасно. Но при малейшем сбое рискуешь всем. И если взять другую статистику — число смертей на число поездок, эти цифры не утешают. И биржа давно лопнула бы.

Порой, замерев с пластмассовой вилкой в руке, он пытается представить себе, как это бывает: женский визг, приглушенный салонной акустикой; торопливое копание в багаже в поисках мобильников; стюардессы, в ужасе цепляющиеся за обрывки заученных действий; все уравнивающий запах дерьма. Но и снаружи, с точки зрения праздного зрителя, эта картина тоже ему знакома. Почти полтора года прошло с тех пор, как полпланеты смотрело на невидимых пленников, несущихся по небесам к неминуемой катастрофе, — а невинный силуэт летящего самолета все еще вызывает неприятные ассоциации. Все сходятся на том, что аэролайнеры в небе теперь выглядят как-то по-другому — то ли хищно-зловещими, то ли обреченными.

Генри кажется, что на темном фоне небес он различает еще более темную тень — очертания самолета, но он понимает, что это лишь обман зрения. Вой горящего мотора все пронзительнее. Так и ждешь, что вот-вот внизу, в спящих окнах, один за другим зажгутся огни или на площадь высыплют местные жители в ночных рубашках. За спиной у него Розалинд поворачивается на другой бок — шум ночного города ей никогда не мешает, этот вой, должно быть, звучит для нее не страшнее полицейской сирены на Юстон-роуд. Белая сердцевина пламени и красно-желтый хвост становятся все больше. Там, где горит, в центральной части, пассажирам не выжить. И это тоже знакомая часть кошмара — ужас, которого не видишь. Катастрофа, за которой следишь с безопасного расстояния. Видна смерть, но не видны те, кто умирает. Ни крови, ни криков, ни самих человеческих фигур — только пустота, подстегивающая воображение. Смертельная схватка в салоне — несколько смельчаков противостоят вооруженным фанатикам… В какую часть самолета бежать, чтобы спастись от невыносимого жара? Наверное, к пилотам — рядом с людьми как-то легче. Задержаться в салоне, чтобы достать с полки свой багаж, — что это, жалкая глупость или необходимый оптимизм? И попытается ли тебя остановить та густо накрашенная дама, что совсем недавно подавала тебе джем и круассаны?

Самолет летит над верхушками деревьев. В просветах меж голых ветвей празднично мелькает огонь. Пероуну приходит в голову, что надо бы что-то сделать. Но пока он дозвонится до службы спасения, все будет кончено. Наверняка они уже все знают от самого пилота — если он жив, конечно. Может быть, уже заливают пеной посадочную полосу. Спускаться вниз и одеваться, готовясь к срочному выезду, тоже бессмысленно. По плану ЧС аэропорт не в их районе. В других кварталах, к западу, в темных спальнях сейчас одеваются другие врачи, они ни о чем не подозревают. До земли еще миль пятнадцать. Если взорвутся топливные баки, врачебное искусство не понадобится.

Самолет выныривает из-за деревьев, пересекает пустое пространство и скрывается за почтамтом. Будь Пероун склонен к мистике, к поиску сверхъестественных объяснений, он мог бы задуматься о своем избранничестве, — зачем-то он проснулся, встал у окна, наверняка внешний разум решил сообщить или показать ему что-то важное. Но город по самой своей природе плодит бессонницу и сам не знает отдыха: провода его поют не умолкая; и наверняка каждую ночь миллионы людей стоят у окон и таращатся в пустоту, хотя им полагается спать. Причем каждую ночь это другие. То, что в эту ночь не спящим оказался он, — чистая случайность. Антропный принцип, только и всего. Готовность усматривать в случайностях сверхъестественный смысл напрямую связана с тем, что его коллеги-психиатры именуют проблемой, или идеей, отношения. Избыток субъективности, желание упорядочить мир в соответствии со своими нуждами, неспособность примириться с собственной незначимостью. С точки зрения Генри, подобный образ мыслей относится к тому спектру, на краю которого зловещим покинутым храмом высится психоз.

Возможно, подобные рассуждения и разожгли пожар на борту самолета. Какой-нибудь истинно верующий с бомбой в каблуке. Среди перепуганных пассажиров многие, должно быть, молятся (еще один случай «идеи отношения»), каждый своему богу, умоляя его вмешаться. А потом, на похоронах, их родные будут обращаться за утешением к тому самому богу, что погубил их близких. Для Пероуна это еще один повод для изумления, свидетельство сложности человеческой натуры, выходящей за рамки нравственности. Как получается, что бок о бок с безумием и резней существуют достойные люди, благородные дела, прекрасные соборы, мечети, кантаты, поэмы? Даже отрицание Бога, как Генри с изумлением и негодованием услышал как-то от священника, — это духовный опыт, форма молитвы; выходит, не так-то просто вырваться из когтей религии. Нет, лучше надеяться, что самолет загорелся по самым простым, механическим причинам.

Вот он показывается из-за башни и плывет по открытому участку западного неба, чуть отклоняясь к северу. Кажется, огонь гаснет, но это всего лишь меняется угол зрения. Теперь виден в основном хвост с мигающими огнями. Вой раненого мотора стихает. Выпущены ли шасси? Генри надеется на это, хочет, чтобы было так. Молитва? Нет: он никогда ни у кого не просил одолжений. Вот и посадочные огни растворяются во тьме — а он все смотрит в западное небо, не в силах отвернуться, страшась, что сейчас увидит взрыв. Хоть и в халате, он совсем замерз; на стекле застыл пар от его дыхания, и Генри стирает его ладонью. Вспоминается беспричинное радостное волнение, поднявшее его с постели, — теперь оно кажется таким далеким. Наконец он выпрямляется и тихо закрывает ставни, чтобы не видеть неба.

Отходя от окна, он вспоминает знаменитый мысленный эксперимент, о котором слышал когда-то на уроке физики. Кот — Кот Шредингера — скрыт от взгляда в закрытом ящике, закупорен вместе с емкостью, наполненной ядовитым газом. Молот внутри либо не разбивает, либо разбивает емкость; соответственно, кот либо жив, либо мертв. Пока наблюдатель не откроет ящик, обе возможности — мертвый кот и живой кот — существуют бок о бок, в параллельных вселенных, равно реальных. Едва мы откроем ящик и взглянем на кота, одна из реальностей исчезнет. Генри это всегда казалось бессмыслицей. Еще один пример «идеи отношения», неправомерное применение антропного принципа. Он слышал, даже физики сейчас от этого отказываются. Для него очевидно: результат существует сам по себе, независимо от наших о нем знаний, и только ждет, чтобы мы его открыли. Открытие уничтожает лишь наше незнание — больше ничего. Каков бы ни был счет — он уже подведен. Какова бы ни была судьба пассажиров — жизнь или смерть, — она неизбежна.

На первой консультации многие украдкой косятся на руки хирурга. Будущие пациенты надеются увидеть в них чуткость, уверенность или, быть может, незапятнанную белизну. Именно из-за рук Генри Пероун каждый год теряет немало пациентов. Обычно он сразу понимает, что больше они не придут: по учащающимся косым взглядам вниз, по запинкам на заранее подготовленных вопросах, по торопливым и преувеличенным благодарностям на пути к выходу. Уходят, конечно, не все — некоторые больные просто не знают, что имеют право пойти куда-то еще, других успокаивает его репутация, или же им просто наплевать; многие ничего такого не замечают и не чувствуют; а есть и такие, что и видят, и чувствуют, только сказать об этом уже не могут.

Самого Пероуна это не смущает. Пусть трусливые бегут в соседний кабинет или едут в другую клинику — их место займут другие. Море нервных заболеваний велико и пространно. А руки у него сильные и уверенные — просто очень большие. Будь он пианистом (когда-то играл, но совсем чуть-чуть), такая растяжка ему бы очень пригодилась. Большие, жилистые, узловатые, с выпирающими костяшками, с рыжеватой порослью на первых фалангах пальцев, подушечки которых широки и сплющены, словно присоски у саламандры. Большие пальцы слишком длинны и изогнуты наподобие бананов; даже когда они не двигаются, кажется, что они гуттаперчевые, и человеку с такими руками самое место на арене цирка, среди клоунов и акробатов. К тому же руки Пероуна — как и почти все остальное — густо, почти до самых ногтей, усеяны коричнево-рыжими веснушками. Многих пациентов это смущает, даже пугает; не хочется, чтобы такие руки — пусть и в перчатках — копались в твоих мозгах.

Руки эти принадлежат высокому, жилистому человеку, слегка отяжелевшему и ссутулившемуся с годами. Лет двадцать назад твидовый пиджак болтался на нем, как на вешалке. Рост его — если он выпрямится — шесть футов и два дюйма, а легкая сутулость придает чуть виноватый вид, что, как многие пациенты считают, только придает ему обаяния. Эта сутулость, вместе с неторопливо-раздумчивой манерой речи и улыбчивыми морщинками в уголках светло-зеленых глаз, успокаивает их и помогает расслабиться. Лет до сорока к этому добавлялась еще веселая россыпь мальчишеских веснушек; но в последнее время веснушки на лице начали блекнуть, словно сообразив, что почтенному доктору не к лицу легкомысленный вид. А вот о его рассеянности, пожалуй, пациентам знать не стоит. Дело в том, что доктор Пероун любит помечтать. В самые неожиданные моменты, иной раз прямо во время консультации, в ход его размышлений, подобно сообщениям о пробках в авторадио, врываются нежданные мысли, и он охотно отдается им, не забывая, впрочем, кивать, и хмуриться, и сжимать губы в полуулыбке, словно по-прежнему слушает и слышит. Его собеседники ничего не замечают, и сам он, вернувшись несколько секунд спустя из своих мысленных странствий, неизменно обнаруживает, что ничего важного не пропустил.

Сутулость его в каком-то смысле обманчива. До последнего времени Пероун считал себя человеком спортивным и сейчас не спешит расставаться с этим мнением. На обходах он меряет коридоры таким широким шагом, что свита с трудом за ним поспевает. Он более или менее здоров. После душа, если есть свободная минутка и желание взглянуть на себя в зеркало, он замечает небольшой жирок — легкую, едва ощутимую выпуклость на талии, под ребрами. Стоит выпрямиться или поднять руки — она исчезает. Все остальное в порядке, мышцы — и грудные, и брюшные, — хоть и довольно скромные, выглядят вполне прилично, особенно при выключенной люстре, когда свет падает сбоку. Нет, он еще совсем не старик. Волосы его, хоть и поредевшие, сохраняют изначальный рыжевато-коричневый цвет и лишь на лобке подернулись первыми нитями седины.

По возможности он старается бегать по утрам — в Риджент-парке, мимо восстановленных садов Уильяма Несфилда, мимо Лайон-Таза, к Примроуз-Хилл и обратно. На корте обыгрывает в сквош[2] коллег помоложе себя: стоя в центре поля, широким размахом длинной руки он посылает партнеру высокие мячи, которые не так-то легко отбить. Своего анестезиолога-консультанта он по субботам обыгрывает через раз. Но если противнику удается выгнать его из удобной центральной позиции и заставить побегать, то минут через двадцать Генри выдыхается. Прислонившись к стене, чтобы передохнуть, он порой рассеянно щупает пульс и спрашивает себя, бывает ли вообще у сорокавосьмилетних сто девяносто в минуту? Был однажды случай: только он успел сыграть две игры с Джеем Строссом, как их вызвали — в Паддингтоне поезд сошел с рельсов, тогда вызвали всех, — и двенадцать часов они простояли в операционной, натянув зеленые хирургические костюмы поверх шорт и футболок. Каждый год Пероун в благотворительных целях бежит полумарафон; ходит слух (неверный), что его подчиненные должны делать то же самое, иначе не видать им повышения. В прошлом году он пробежал дистанцию за час сорок одну минуту — на одиннадцать минут больше его личного рекорда.

Мягкость и нерешительность — черта чисто внешняя, принадлежность стиля, а не характера: нерешительных нейрохирургов не бывает. Естественно, студентам и подчиненным докторского обаяния достается меньше, чем пациентам. Студент, который, описывая в присутствии Пероуна результаты томографического сканирования, скажет «небольшое снижение слева», получит нагоняй и будет отправлен учить термины. В операционной Пероун считается молчуном: ни потока брани в опасные моменты, ни яростного шипения, от которого стремглав вылетают за дверь неуклюжие сестры, ни шуток и прибауток, призванных снять напряженность: «Так, ребята, а теперь поиграем на скрипке!» — от него не услышишь. Напротив, Пероун считает, что в трудные минуты напряженность необходима. Поэтому предпочитает молчание или краткие отрывистые приказы. Если стажер слишком долго возится с ретрактором или медсестра вкладывает ему в руку пинцет под неудобным углом, в дурной день у Пероуна может вырваться: «Черт!» — и это так непривычно, что молчание становится еще напряженнее. А вообще он любит работать под музыку, прежде всего под фортепианные произведения Баха — «Вариации Голдберга», «Хорошо темперированный клавир», партиты. Слушает Анжелу Хьюитт, Марту Аргерич, иногда Густава Леонхардта. Под настроение может послушать и вольную интерпретацию Глена Гулда. В комитете Пероун — сторонник пунктуальности и внимательно следит за тем, чтобы все вопросы обсуждались и решались в отведенное для них время; в этом смысле он хороший председатель. Шутки и анекдоты старших коллег, которые большинство воспринимает как развлечение, заставляют его поглядывать на часы; по его мнению, работа — дело серьезное, а шутить лучше в обеденный перерыв.

Так что, несмотря на виновато опущенные плечи, на мягкие манеры и на склонность грезить наяву, нерешительностью Пероун вовсе не отличается, и ему не свойственно замирать посреди комнаты так, как замер он сейчас, не зная, будить ли Розалинд. Спрашивается, зачем? Смотреть уже не на что. Чисто эгоистический импульс. Будильник прозвонит в половине седьмого, а выслушав его рассказ, заснуть она уже не сможет. В конце концов, она все равно когда-нибудь узнает. А день ей сегодня предстоит нелегкий. Только теперь, стоя в темноте перед закрытыми ставнями, Пероун осознает всю силу своего смятения. Мысли разбегаются — ни одну не удается додумать до конца. Почему-то он чувствует себя виноватым и беспомощным. Казалось бы, эти чувства несовместимы — но не совсем, где-то они соприкасаются, оборачиваются разными сторонами одного и того же, и ему хотелось бы понять, где и как это происходит. Виновен в том, что беспомощен. Беспомощно виновен. Тут он теряет мысль и снова вспоминает о телефоне. Что скажет он себе днем? Может, пожалеет, что не позвонил в службу спасения? Будет ли при свете дня так же очевидно, что помочь было уже нельзя? И все же он преступник — потому что, стоя у окна и кутаясь в шерстяной халат, смотрел со стороны, как гибнут люди. Да, надо было позвонить — хотя бы для того, чтобы услышать чужой голос, чтобы соразмерить свою реакцию с реакцией незнакомца.

Вот зачем ему хочется разбудить ее — не просто чтобы сообщить новость: дело в том, что он растерян, он в смятении, не может собраться с мыслями. Ему нужно вцепиться в точные детали увиденного, расположить их по порядку под ее пристальным взором, в свете ее приземленного, юридического ума. Нужно прикосновение ее рук, маленьких, гладких, всегда прохладных. В последний раз они занимались любовью пять дней назад, в понедельник утром, перед шестичасовыми новостями; за окном бушевала гроза, из-за двери ванной сочился тусклый свет; тогда-то им и удалось, как они часто говорят в шутку, вырвать из пасти работы двадцать минут. Таков средний возраст — иногда кажется, что, кроме работы, ничего и нет. Он должен быть в больнице не позже десяти, возвращается порой в три часа ночи, а в восемь вставать — и снова в больницу. Работа Розалинд состоит из серии медленных крещендо и внезапных бравурных финалов — когда ей удается уберечь свою газету от судебного иска или выиграть процесс. Бывают дни, даже недели, когда работа заполняет каждый час; они живут по ней, словно по лунному календарю. И порой кажется, что, не будь работы, Генри и Розалинд Пероун не существовало бы вовсе.

Генри не может пренебрегать срочными вызовами, как не может отрицать и эгоистическое наслаждение своим мастерством, и тот душевный подъем, все еще свежий и значительный, когда, выйдя из операционной, он является родственникам больного — как бог, как ангел, несущий добрую весть: жизнь, а не смерть. Розалинд, быть может, испытывает нечто подобное у дверей суда, когда могущественный истец сникает под неотразимым напором ее аргументов или, реже, — на заседании, когда суд решает дело в ее пользу и удостоверяет законом ее правоту. Раз в неделю, обычно в воскресенье вечером, Генри и Розалинд кладут свои записные книжки рядом, словно спаривающихся зверушек, как будто какой-то инфракрасный луч может перенести их записи из одного ежедневника в другой. Воруя время для любви, они никогда не выключают телефон. По какой-то извращенной логике, часто он звонит, стоит им начать. Розалинд вызывают не реже, чем Генри. Если ему приходится вскакивать, торопливо одеваться и бежать прочь из комнаты, порой с проклятьем возвращаясь за ключами или за мелочью, то на прощание он бросает долгий взгляд назад и спешит к больнице — десять минут быстрым шагом — наедине со своей ношей, с угасающими отзвуками желания. Но, едва пройдя сквозь двойные вращающиеся двери, едва ступив на вытертый клетчатый линолеум в приемной «неотложки», едва взлетев в лифте на третий этаж, где расположены операционные, и в умывальной, с мылом в руках, слушая торопливый отчет ординатора, он забывает обо всем; последние отзвуки желания сами собой покидают его. Ни тяжести, ни сожаления. Ничто не помешает ему внести еще один случай в свой послужной список — более трехсот пациентов в год. Некоторым помочь не удается, иногда улучшения незначительны, но большинство пациентов поправляются, ко многим даже возвращается работоспособность — а что такое работоспособность, если не главный признак здоровья?

Вот почему он не станет будить Розалинд — из-за работы. К десяти ей ехать в Верховный суд на внеочередное слушание. Ее газете не разрешили публиковать подробности о запрете распространения информации, наложенном на другую газету. Могущественная партия, добившаяся первого запрета, представила судье убедительные аргументы в пользу того, что сообщать о нем вообще не следовало. Речь идет ни больше ни меньше как о свободе прессы; только вчера на исходе дня Розалинд удалось добиться нового слушания. Теперь перед заседанием ей предстоят брифинги в кулуарах, а затем — быть может, при некотором везении — удастся перекинуться в коридоре парой слов с ответчиком и выяснить кое-какие подробности. А потом совещание с издателем и редакторами, где она изложит возможные варианты действий. Вчера она, должно быть, вернулась глубокой ночью, уже после того, как Генри провалился в сон, так и не успев поужинать. Наверное, попила чаю на кухне, листая бумаги. И потом, наверное, долго не могла заснуть.

Конечно, это неправильно, но все же ему отчаянно хочется с ней поговорить. Генри останавливается в изножье кровати, глядя на очертания Розалинд под одеялом. Она спит как ребенок, поджав колени, и в темноте на огромной кровати кажется совсем маленькой. Он прислушивается к ее дыханию: еле слышный вдох, чуть погромче — выдох. Вот она тихонько причмокивает во сне. Много лет назад он влюбился в нее, увидев в больничной палате, среди ужаса и горя. Едва ли она тогда отличала его от остальных — просто еще один «белый халат», снимающий стежки с внутренней поверхности ее верхней губы. Три месяца прошло, прежде чем он впервые поцеловал эти губы. Хотя к этому времени знал о ней — точнее, видел — больше всякого возможного и невозможного любовника.

Он подходит ближе, наклоняется и целует ее в теплый затылок. Затем выходит из комнаты, тихо прикрывает за собой дверь и спускается на кухню послушать радио.

Общее мнение и современной генетики, и современной педагогики: родители не могут — или почти не могут — повлиять на характеры своих детей. Никогда не знаешь, кто у тебя получится. Учеба, здоровье, культура речи и хорошие манеры — все это в родительской власти. Но что за человек будет жить рядом с тобой, зависит от того, какие карты выпадут из двух колод, как они перетасуются, снимутся и лягут в миг зачатия. Добряк или злюка, щедрая душа или скупердяй, весельчак или зануда, оптимист или невротик (а также все, что между этими крайностями) — все определяют неповторимые качества сперматозоида и яйцеклетки. Звучит довольно обидно для родителей, особенно если вспомнить, сколько сил они угробили на воспитание отпрыска. Но с другой стороны, это позволяет расслабиться. В сущности, родители сами понимают эту истину на практике, родив второго ребенка: при более или менее одинаковых исходных данных на свет появляются два совершенно разных человека. 3.55 утра, мрачноватая кухня в подвальном этаже: в приятной полумгле, освещенный, словно на сцене, единственной настенной лампой, откинувшись на стуле и водрузив на край стола ноги в черных ботинках из мягкой кожи (купленных, между прочим, на собственные деньги), отдыхает от трудов праведных Тео Пероун, восемнадцати лет, давно завершивший свое образование. Трудно представить себе двух более непохожих друг на друга людей, чем он и его сестра Дейзи. В одной руке у Тео стакан с водой, другой он придерживает музыкальный журнал. Проклепанный кожаный жилет валяется на полу. К буфету прислонена гитара в чехле. На чехле уже немало багажных наклеек: Триест, Окленд, Гамбург, Валь-д'Изер — и есть место для новых. Из переносного стереоплеера на полке, над сборниками кулинарных рецептов, тихо льется журчание круглосуточной поп-станции.

Порой Пероун спрашивает себя, мог ли в юности хотя бы предположить, что однажды станет отцом блюзового гитариста. Сам-то он без малейших колебаний шел по накатанной дорожке: школа — медицинский институт — стажировка — практика: Лондон, Саузенд-он-Си, Ньюкасл, больница Белльвью в Нью-Йорке и снова Лондон. Как они с Розалинд, оба исполнительные и законопослушные, сумели дать жизнь такому свободолюбцу? Парню, который, как назло, одевается в стиле богемы пятидесятых, книг не читает, школу бросил, валяется в постели до полудня, интересуется только блюзовой традицией — Дельта, Чикаго, Миссисипи, — изучая ее с таким рвением, словно надеется открыть в ней ключ к тайнам бытия, и беспокоится лишь об успехе своей группы New Blue Rider? Лицом он пошел в мать, только черты покрупнее; глаза материнские по форме, но не по цвету — не зеленые, а темно-карие, с легкой экзотической раскосостью; о таких говорят: «миндалевидные». И взгляд как у матери — открытый, доброжелательный. А фигурой, долговязой и жилистой, Тео пошел в отца, хотя выглядит, пожалуй, более сильным и подтянутым, чем Генри в его возрасте. Руки у него тоже отцовские, что для его дела немаловажно. Знатоки и любители британского блюза возлагают на Тео большие надежды, говорят о «зрелости» его стиля и что в один прекрасный день он встанет наравне с богами — богами британского блюза, разумеется: Алексисом Корнером, Джоном Майаллом, Эриком Клэптоном. Кто-то где-то написал однажды, что Тео Пероун играет как ангел.

Отец, разумеется, согласен, хоть и не без оговорок. Блюз ему нравится, даже очень; собственно говоря, именно он и показал девятилетнему Тео, как играть на гитаре (дальше обучением внука занялся дедушка). Но всю жизнь посвятить трем аккордам и двенадцати ладам? Может, это и есть микрокосм, в котором заключен целый мир? Как расписная тарелка Споуда. Или одна-единственная клетка. Или (как говорит Дейзи) роман Джейн Остин. Когда и слушатель, и исполнитель прекрасно знают правила игры, вся суть — в отклонениях и неожиданных поворотах. В одной песчинке — целый мир. То же самое (так убеждает себя Пероун) испытывает он всякий раз, когда оперирует аневризму: неизменность темы — и бесконечное разнообразие вариаций.

В игре Тео, в легкости и властности, с какой он движется по давно изведанному пути, в самом деле есть что-то такое, что оживляет для Генри необъяснимое обаяние блюза. Тео — из тех гитаристов, что играют словно в трансе, не двигаясь, даже не глядя себе на руки. Лишь иногда он позволяет себе легкий задумчивый кивок. Или, окончив композицию, встряхивает головой, словно сообщает: «Я снова с вами». На сцену он выходит так же, как вступает в беседу, — тихим, осторожным шагом, защищая свое «я» щитом вежливого дружелюбия. Если ему случится увидеть родителей в толпе, он на секунду отпускает гриф и приветствует их быстрым взмахом левой руки, коротким и застенчивым, словно не хочет, чтобы остальные заметили. При этом Генри и Розалинд вспоминают одно и то же: на рождественской елке в детском саду, возле картонных яслей, серьезный пятилетний Иосиф в чалме из полотенца, держась за руку перепуганной Марии, заметив наконец во втором ряду своих родителей, так же робко, украдкой им машет.

Эта сдержанная, холодная манера подходит блюзу, по крайней мере в интерпретации Тео. В начале импровизации на тему размеренного стандарта типа «Sweet Home Chicago», с его унылым пунктирным ритмом — Тео устал, по его словам, от всей этой блюзовой классики, — он, внезапно стряхнув усталость, упругой поступью плотоядно лоснящегося хищника вырывается из засады на просторы октав нижнего регистра. Постепенно крадется все выше — напряжение нарастает. Затем — кинжальная синкопа перед возвращением к теме — внезапно уменьшенный аккорд, намеренно затянутая ассонансная нота, умышленно пониженная квинта, искаженная чувственными обертонами септима. И вот он — мимолетный, берущий за душу диссонанс. Чувство ритма у Тео превосходит все ожидания — вплоть до россыпей триолей поверх скоплений половинных и четвертых долей. Его пассажи — в них стать бибопа и акцент бибопа. Это какой-то гипноз, соблазн без усилий. Генри никому об этом не рассказывает, даже Розалинд, но порой, когда они с ней слушают игру Тео в каком-нибудь баре Уэст-Энда, в груди у него становится тесно и дыхание перехватывает — то ли от музыки, то ли от гордости за сына. Нет, блюз, по своей сердечной сути, вовсе не печаль, а некая странная, почти телесно испытываемая радость.

Музыка Тео потрясает его еще и потому, что несет в себе упрек, напоминание о глубоко запрятанном недовольстве собственной жизнью, о том, чего ему самому недостает. Это чувство не проходит и после концерта, когда ведущий нейрохирург, попрощавшись с сыном-музыкантом и его друзьями и выйдя на улицу, решает вернуться домой пешком, поразмышлять. В его жизни нет ничего от этой спонтанности, этой внутренней свободы. Музыка вызывает в нем непонятную тоску, грусть, чувства, которых сам он не приемлет, но песни все об этом. Может, в жизни есть еще что-то, кроме спасения чужих жизней… Суровый распорядок врачебного труда, высокая ответственность, вдобавок ранняя женитьба — и на большей части всего этого тусклый налет усталости; он еще достаточно молод, чтобы мечтать, и достаточно зрел, чтобы понимать: круг возможностей с каждым днем сужается. Неужели ему суждено стать одним из тех мужчин, тех современных молодящихся кретинов, что часами торчат у витрин, разглядывая саксофоны и мотоциклы, или заводят любовниц, годящихся им в дочери? Дорогую машину он уже купил. Музыка Тео наводит его отца на невеселые мысли. Но в конце концов, это же блюз.

В знак приветствия Тео опускает свой стул на все четыре ножки и машет рукой. Показывать удивление не в его правилах.

— Что, не спится?

— Я только что видел горящий самолет. Летел в Хитроу.

— Да ты что?

Генри подходит к плееру, чтобы найти новости, но Тео берет со стола пульт и включает маленький телевизор, который они держат на кухне, над камином, как раз для таких чрезвычайных случаев. Терпеливо ждут, пока не кончится претенциозное вступление к четырехчасовым новостям: пульсирующая светомузыка, яркие пятна, спирали, сияющая компьютерная графика — все здесь должно наводить на мысль о быстроте, глобальности и высоких технологиях. Заставка окончена, и диктор с квадратной челюстью, должно быть ровесник Пероуна, принимается перечислять главнейшие события часа. Сразу становится понятно: горящий самолет еще не попал в планетарную матрицу. Пока он — событие чисто субъективное. Однако отец и сын продолжают слушать список.

«Ханс Бликс — причина войны?» — вопрошает диктор, и в голосе его слышатся раскаты тамтамов. На экране — французский министр иностранных дел, мсье де Виллепен, выступает в ООН. Слышатся аплодисменты. «„Да“, — отвечают США и Великобритания. „Нет“, — отвечает большинство».

Далее следуют приготовления к антивоенным демонстрациям, которые пройдут сегодня в Лондоне и во многих других городах мира, и чемпионат по теннису во Флориде, куда прорвалась женщина с кухонным ножом…

Генри выключает телевизор и спрашивает:

— Как насчет кофе?

И пока Тео послушно встает и варит кофе, Генри рассказывает ему все, что видел, — главную новость часа. При этом обнаруживает, что, как ни странно, и рассказывать-то нечего: горящий самолет появился в ноле зрения, пролетел слева направо, мимо деревьев, мимо почтамта, и скрылся на западе. А все остальное словами не выскажешь.

— Ага… хм… а что ты делал у окна?

— Я же сказал. Проснулся и не мог заснуть.

— Ну и совпадение.

— Вот именно, — твердо отвечает Генри.

Их взгляды встречаются — здесь может зародиться спор, — но в следующий миг Тео отворачивается и пожимает плечами. Сестра его, напротив, любит поспорить. Эта страсть у них с отцом общая, Розалинд и Тео считают ее чудачеством. В подростковом хаосе спальни Тео, среди музыкальных журналов, грязных рубашек и носков и пустых бутылок, валяется несколько едва пролистанных книг об НЛО и их загадочных пилотах, которых сейчас предпочитают расплывчато называть «пришельцами». Насколько понимает Генри, взгляды Тео сводятся к тому, что все в мире как-то таинственно и интересно связано и что власти (прежде всего правительство США), контактирующие с внеземным разумом, прячут от всего остального мира это удивительное знание, к которому современная наука, нудная и безнадежно приземленная, даже подступиться не способна. Само это знание разбросано по разным журнальчикам, которые Тео тоже покупает, но почти не открывает. Его любознательность, пусть и поверхностная, уведена на неверный путь изготовителями эзотерической стряпни. Но что за беда, если он играет на гитаре как ангел и верит хотя бы в это свое таинственное знание, и, в конце концов, у него еще полно времени, чтобы передумать?

Этот красивый парень, с девичьими ресницами, с огромными, бархатными, чуть раскосыми глазами, считает споры пустой тратой времени. Взгляды их встречаются, и он отводит глаза, охраняя свои мысли. Вселенная показала его отцу знак — но он предпочел не всматриваться. Что же тут можно сделать?

Чтобы вернуть сына на землю, Генри говорит:

— Видимо, разбился он через несколько минут после того, как исчез из виду. Как думаешь, когда это попадет в новости?

Тео — он стоит у стойки, наливая кофе, — оборачивается и задумчиво трогает нижнюю губу, полную и чувственную. В последнее время, должно быть, ему не так уж часто случалось целоваться. Со своей последней девушкой он расстался так же, как и с предыдущими: тихо, без сцен, даже, кажется, почти без разговоров. Минимализм в словах и жестах, в приветствиях, похвалах, прощаниях, даже в благодарности — таков современный этикет. Кажется, не видя лица собеседника, молодые люди чувствуют себя свободнее: Тео может висеть на телефоне часа три без перерыва.

Отвечает он, словно успокаивает нетерпеливого ребенка, с самоуверенностью гражданина нового электронного века:

— Будет в следующих новостях, папа. Через полчаса.

Ничего удивительного. В одном халате — униформе больных и стариков, с всклокоченными редеющими волосами, с голосом, от пережитого потрясения потерявшим ровную врачебную баритональность, Генри в самом деле напрашивается на утешение. Вот так он и начинается, долгий путь, в конце которого ты становишься ребенком собственных детей. Того и гляди, услышишь: «Папа, если опять начнешь реветь — отправишься домой!»

Тео придвигает к отцу чашку кофе, присаживается сам. Себе он не наливает — вместо этого открывает новую полулитровую бутылку минеральной воды. Чистота юности. Или похмелье? Давно прошли времена, когда Генри чувствовал себя вправе задать вопрос или высказать свое мнение.

— Как ты думаешь, это террористы? — спрашивает Тео.

— Может быть.

Сентябрьская трагедия стала для Тео первым международным событием — помогла осознать, что существует нечто помимо семьи, друзей и музыки, способное повлиять на его жизнь. Шестнадцать лет (столько ему тогда было) — пожалуй, поздновато для подобного открытия. Пероун, родившийся за год до Суэцкого кризиса, не помнит ни ракет на Кубе, ни Берлинской стены, ни убийства Кеннеди, но помнит, как рыдал над погибшими в Аберфане в шестьдесят шестом: сто шестнадцать маленьких мальчиков и девочек, таких же, как он, молились вместе на школьном собрании, готовясь разойтись на каникулы — а вместо каникул оказались погребены под слоем грязи.[3] Тогда-то он заподозрил, что доброго любящего Бога, о котором рассказывала учительница в школе, может быть, и нет. В дальнейшем новости из разных уголков мира только подтверждали это предположение. Но для безбожного поколения Тео такой вопрос даже не стоит. В суперсовременной, сияющей стеклом и сталью школе никто никогда не просил Тео помолиться или спеть гимн. Ему просто не в чем сомневаться. Рушащиеся башни на телеэкране поразили его; но он быстро с этим сжился. В газетах он просматривает новости так же, как листает музыкальный журнал, его интересуют лишь достижения. Международный терроризм, кордоны безопасности, подготовка к войне — все это вещи неизменные, как погода, а значит, и думать о них нечего. Таков мир, где взрослеет Тео Пероун.

Состояние мира не беспокоит его так, как отца, просматривающего те же газеты с каким-то болезненным вниманием. Читая о войсках, переброшенных в Залив, о танках в Хитроу, о штурме мечети в Финсбери-Парке, о ячейках террористов по всей стране, о бен Ладене, обещающем устроить в Лондоне «атаки смертников», Пероун некоторое время цеплялся за мысль, что все это — случайное отклонение, что скоро мир успокоится и все станет по-прежнему; что для любой проблемы существует решение, ведь разум — могущественнейшее орудие, и противостоять ему невозможно; или что этот кризис постепенно рассосется сам собой, как многие до него, уйдет дорогой Фолклендов и Боснии, Биафры[4] и Чернобыля. Но в последнее время такие мысли кажутся ему чересчур оптимистичными. Сам того не желая, он приспосабливается — так же, как приспосабливаются к внезапной слепоте или параличу его пациенты. Возврата нет. Девяностые кажутся сейчас невинным десятилетием: можно ли было представить себе такое еще пять лет назад? Теперь мы дышим иным воздухом. Он купил книгу Фреда Холл идея и прочел начальные строки, звучащие и приговором, и проклятием: атака на Нью-Йорк — предвестие глобального кризиса, разрешение которого, если повезет, займет всего лишь какую-то сотню лет. Если повезет. Все оставшиеся Генри годы. Вся жизнь Тео и Дейзи и их детей. Столетняя война.

Тео по неопытности заварил кофе раза в три крепче, чем следовало. Но Генри, любящий отец, пьет все до дна. Теперь он готов к наступающему дню.

— Ты не видел, что за самолет? — спрашивает Тео.

— Нет. Слишком далеко было, и слишком темно.

— Просто сегодня утром Чес прилетает из Нью-Йорка.

Чес — саксофонист из группы Тео, великан с сияющей улыбкой, родом с острова Сент-Киттс, ездил в Нью-Йорк на неделю, на мастер-класс под номинальным руководством Брэнфорда Марсалиса. Эти ребята знают подход к знаменитостям. В Окленде Тео слушал сам Рай Кудер. В спальне у Тео наклеена на зеркало пивная этикетка с дружеским пожеланием от маэстро. Если приглядеться, на синем фоне, под пивными пятнами, можно различить подпись и слова: «Так держать, малыш!»

— Думаю, беспокоиться не о чем. Утренние рейсы прибывают не раньше половины пятого.

— Да, наверное. — И, помолчав: — Думаешь, это джихадисты?

У Пероуна вдруг начинает кружиться голова, и кажется, что лицо сына куда-то уплывает. В первый раз он слышит от Тео это слово. Правильное ли? Звучит оно нестрашно, почти безвредно, особенно когда произносится легким тенором сына. К тому, что Тео говорит взрослым мужским голосом, Генри, кажется, так и не привык, хотя голос у него начал ломаться лет пять назад. В устах Тео — он как-то особенно мягко произносит это «дж» — слово звучит невинно, словно звук восточного струнного инструмента, взятого в группу ради экзотики. В идеальном исламском государстве, при строгих законах шариата, хирургам место найдется. А вот блюзовым гитаристам придется менять профессию. Но может быть, такого государства никто и не требует. Может быть, требований нет совсем. Только ненависть, в чистом виде. Невольно чувствуешь ностальгию по ИРА. Тогда ты, по крайней мере, знал, что тебя разрывают на части ради объединения Ирландии. Которое все равно близится, стараниями Иана Пейсли. Еще один кризис, длившийся тридцать лет, уходит в прошлое. Но теперь не тот случай. Исламисты-радикалы — не нигилисты: они мечтают об идеальном обществе, исламском. Они носители системы ценностей, о которой Пероун имеет лишь общее представление: их утопическая цель оправдывает любые средства, любую жестокость. Ради всеобщего вечного счастья не грех и вырезать миллион-другой…

— Ничего я не думаю, — отвечает наконец Пероун. — Поздно думать. Подождем новостей.

Тео вздыхает с облегчением. Как послушный сын, он готов поспорить с отцом, если без этого не обойтись, но вообще-то в четыре двадцать утра предпочитает молчать. Несколько минут оба не произносят ни слова, и молчание их не смущает. В последние месяцы они часто садятся вместе за стол и разговаривают обо всем на свете. Раньше такого не было. Даже странно: где же подростковый бунт, где хлопанье дверью, молчаливая ярость, без которой, как уверяют, немыслим переход к взрослению? Неужели все ушло в блюз? Говорят они, конечно, об Ираке; затем — об Америке, о власти вообще, о том, почему Европа не доверяет США, о мусульманах, их положении и претензиях, об Израиле и Палестине, о диктаторах, о демократии и о том, что больше всего интересует мальчишек, больших и малых: о ядерном оружии, спутниковой фотосъемке, лазерах, нанотехнологии. За кухонным столом — меню двадцать первого века: ну, что у нас сегодня на десерт? В прошлое воскресенье за ужином Тео изрек афоризм: «Важнее всего не думать о важном». Что это значит, объяснил так: «Знаешь, когда думаешь о больших важных вещах — ну там, о мировой политике, глобальном потеплении, голоде в бедных странах и так далее, — все выглядит просто ужасно, и понимаешь, что дальше будет только хуже, так что надеяться не на что. А когда думаешь о чем-нибудь маленьком и неважном — скажем, о девушке, с которой вчера познакомился, о новой песне, которую мы сейчас репетируем с Чесом, о том, что через месяц поедешь кататься на сноуборде, — понимаешь, что все замечательно. Так что это будет мой девиз: думай о неважном».

Вспомнив об этом сейчас, за несколько минут до новостей, Генри спрашивает:

— Как концерт?

— В основном были старые вещи. Отыграли почти все номера Джимми Рида. Ну, знаешь… — И он напевает несколько тактов; левая рука его при этом сжимается и разжимается, словно перебирает невидимые лады. — Народ с ума сходил. Не хотели слышать ничего другого. Немного обидно — мы вообще-то не для этого все затевали. — Однако он широко улыбается при этом воспоминании.

Настало время новостей. Снова всполохи, цветные спирали, мощные электронные аккорды и бессонный диктор с квадратной челюстью. А вот наконец и самолет: стоит на взлетной полосе, целый и невредимый, вокруг пожарные машины разбрызгивают пену, солдаты, полиция, мигалки, машины «скорой помощи» стоят наготове. Перед тем как перейти к рассказу, диктор воздает должное оперативной работе экстренных служб. Только после этого все объясняется. Самолет грузовой, российский «Туполев», летел из Риги в Бирмингем. Когда он пролетал к востоку от Лондона, загорелся один из моторов. Пилоты радировали на аэродром, запросили разрешения на посадку и попытались перекрыть доступ топлива к горящему мотору. Диспетчер провел их над Темзой и посадил в Хитроу. Посадка прошла нормально, оба пилота не пострадали. Какой был груз, не уточняется, но часть его — по-видимому, почта — уничтожена. Вторым по важности сообщением были антивоенные протесты, которые начнутся через несколько часов. Ханс Бликс отступил на третье место.

Кот Шредингера все-таки выжил.

Тео подбирает с пола куртку и встает. Двигается он скованно, словно в смущении.

— Вот видишь, — говорит он, — ничего такого страшного.

— Да, все обошлось, — отвечает Генри.

Ему вдруг хочется обнять сына — не только от облегчения, но и оттого, что Тео в конце концов получился таким славным парнем. Даже преждевременное прощание со школой идет ему в плюс: он смело шагнул туда, куда не осмелились заглянуть его родители, в неполных восемнадцать взял на себя ответственность за собственную жизнь. Но теперь они с Тео позволяют себе обняться, лишь встретившись после недельной разлуки. В детстве он любил ласки — и даже в тринадцать лет не стеснялся на улице держать отца за руку. Но этого уже не вернуть. Только Дейзи, когда она приезжает домой, имеет право на поцелуй перед сном.

Тео идет к дверям, и отец спрашивает:

— Пойдешь сегодня на этот марш?

— Мысленно поддержу. Мне еще песню учить.

— Тогда спокойной ночи, — говорит Генри.

— Ага. И тебе.

Открывая дверь, Тео говорит: «Приятного сна»; несколько секунд спустя, уже на лестнице: «Увидимся утром»; а еще через несколько секунд, уже с верхней площадки, доносится его мягкий голос с вопросительной интонацией: «Доброй ночи?» На каждую реплику отец отвечает — и ждет следующей. Тео всегда прощается так — по четыре, даже по пять раз, из какого-то суеверного желания оставить за собой последнее слово. Словно медленно-медленно разжимает сжатую ладонь.

Пероун всегда подозревал, что кофе может оказывать обратное действие. Похоже, так и случилось: не только нынешняя ночь, но, кажется, и вся неделя, и много-много предыдущих недель наваливаются на него, когда он тяжело поднимается из-за стола и идет выключать свет. По ступенькам поднимается с трудом: колени дрожат, и приходится держаться за перила. Вот так он будет чувствовать себя после семидесяти. Генри проходит через холл, прохлада каменных плит пола под босыми ногами чуть-чуть бодрит. Прежде чем подняться на второй этаж, останавливается перед двойными входными дверями. Они выходят прямо на тротуар, на улицу, примыкающую к площади; усталого Пероуна двери вдруг поражают своей неприступностью: три массивных бэнхемских замка, два чугунных засова, старые, как сам дом, две стальные цепочки, глазок, прикрытый медной пластинкой, коробочка, напичканная электроникой, — домофон, красная кнопка тревоги, сигнализация с мягко мерцающими во тьме цифрами. Сколько рубежей обороны, сколько приготовлений к битве: берегитесь, обитатели дома, нищие, грабители и наркоманы идут на вас войной!

Снова во тьме, стоя у кровати, он сбрасывает халат на пол и по холодной простыне подвигается ближе к жене. Она лежит на левом боку, спиной к нему, по-прежнему поджав ноги. Он прижимается к ней, обнимает ее за талию и притягивает к себе. Он целует ее в затылок, и она что-то бормочет сквозь сон — что-то ласковое, но нечленораздельное, как будто слово — тяжелый камень и его не повернуть. Восхождение на три лестничных пролета взбодрило Пероуна: глаза его широко открыты, незначительное повышение кровяного давления вызвало местное возбуждение в сетчатке, и перед ним, как по черной бескрайней степи, плывут пурпурные и ярко-зеленые туманные пятна, — плывут, но, стоит ему сосредоточить на них внимание, рассеиваются, раздвигаются, уходят на периферию, подобно театральному занавесу, открывая простор для новых сцен, новых мыслей. Думать ему ни о чем не хочется, но спать расхотелось. И он увидел предстоящий день — как тропинку в степи: после матча в сквош, который за него уже проиграла бессонница, предстоит поездка к матери. Он не может вспомнить, какое у нее лицо теперь. Почему-то представляет себе чемпионат графства по плаванию — сорокалетней давности, он видел только фотографии — и купальную шапочку в цветочек, в которой мама похожа на тюленя. Генри гордился матерью, хотя житье ней было нелегко. Зимой она таскала его в шумные муниципальные бассейны, где на бетонном полу раздевалок в холодных лужицах плавали оторванные лейкопластыри в розовых и сиреневых разводах; в самом начале лета возила его с собой на мрачные зеленые озера или к серому Северному морю. «Это же другая стихия!» — говорила она так, словно при одной мысли об этом Генри должен запрыгать от радости. Но он-то вовсе не желал никаких других стихий! Больше всего угнетал его сам момент погружения, острое и болезненное ощущение холода, поднимающееся все выше по втянутому, покрытому пупырышками веснушчатому животу, когда он послушно, на цыпочках, заходил в воду. Мать бросалась в волны и надеялась, что сын последует ее примеру. Ежедневное погружение в иную стихию, ежедневное чудо — вот чего она хотела и для себя, и для него. Что ж, теперь он с этим отлично справляется, вот только «иная стихия» уже не вода.

Воздух в спальне свеж и прохладен; Пероун чувствует легкое возбуждение и подвигается ближе к Розалинд. Вдалеке, на Юстон-роуд, тихонько шелестят первые автомобили — спешат на работу те бедолаги, которым надо быть на службе в субботу в шесть утра. Обычно эта мысль действует на него усыпляюще — но не сейчас. Сейчас он думает о сексе. Если бы мир был устроен так, что все его желания сразу бы исполнялись, он бы сейчас занялся любовью с Розалинд — без промедлений, без объяснений, с жаркой и любящей Розалинд, потом он бы заснул спокойным и чистым сном. Но даже древним царям, даже античным богам не удавалось всегда получать то, что хочется. Только ребенку — нет, только младенцу — желание и исполнение желания даются одновременно; быть может, поэтому в тиранах столько ребячливости. Они тянутся к тому, чего получить больше не могут, и, обнаружив тщетность своих желаний, разражаются убийственными истериками. Взять хотя бы Саддама: он ведь не похож на громилу. Нет, он выглядит как мальчишка-переросток, с угрюмой физиономией вечного двоечника, и в темных глазах его — недоумение оттого, что не все почему-то ему подчиняется. Абсолютная власть и наслаждение ею вечно ускользают, дразня его своей недосягаемостью. Можно бросить в пыточную камеру непокорного генерала, можно пристрелить подозрительного родственника — но это не приблизит тебя к давно утраченному младенческому счастью.

Пероун устраивается поудобнее и утыкается носом в затылок Розалинд, вдыхая легкий запах душистого мыла, шампуня и теплой кожи. Какое же это счастье — когда любишь собственную жену. Но как легко его мысли скользнули от эроса к Саддаму, а виной всему раздерганность, совместное влияние волнений и перегрузок. В предутренние бессонные часы мы кутаемся в собственные страхи. Должно быть, когда-то это служило защитной реакцией: пережив возможные опасности и отработав обходные пути во сне, мы избегали гибели наяву. Готовность к худшему — наследие естественного отбора в полном опасностей мире. За последний час Пероун столько ужасов мысленно пережил, а оказалось, все это игра ума. И его не утешает то, что любой на его месте, стоя там же у окна, пришел бы к аналогичным выводам. Непонимание — общая беда людей. Можно ли после этого доверять себе? Теперь он ясно видит детали, которые, поддавшись страху, не стал принимать в расчет: самолет летел по обычному курсу, снижался медленно, равномерно сбрасывая скорость, и никакие многолюдные здания не стояли у него на пути — словом, нетрудно было догадаться, что все под контролем. Он говорил себе, что есть две возможности: мертвый кот и живой кот. Но сам проголосовал за мертвого кота, хотя должен был понять, почувствовать: это обычное происшествие. Не катастрофическое.

Почувствовав его во сне, Розалинд поводит плечами, прижимается к нему теснее, закидывает ногу ему на ногу. Возбуждение растет, и Генри чуть отодвигается — его эрекции становится тесно. Но Розалинд по-прежнему спит, дыша глубоко и ровно. Генри лежит неподвижно в ожидании сна. По современным — да что там, по любым стандартам он просто извращенец: никогда ему не надоедает заниматься любовью с собственной женой, никогда его не соблазняли те возможности, что щедро предоставляет медицинская иерархия. Думая о сексе, он думает только о ней. О ее глазах, ее груди, ее языке, ее щедрости. Кто еще так изучит его тело и душу? Кто еще полюбит его так беззаботно и весело, со всеми его недостатками? У кого еще столько общих с ним воспоминаний? Невозможно за одну жизнь дважды встретить женщину, с которой тебе так легко, которой ты способен подарить блаженство. По какой-то странности характера знакомые пути в сексе привлекают его больше нехоженых троп. Он даже подозревает в себе какой-то порок — то ли недостаток воображения, то ли тайную робость. Сколько друзей бросаются очертя голову в интрижки с молодыми любовницами, сколько крепких с виду браков заканчиваются вспышками взаимных упреков! Пероун смотрит на все это со смущением, опасаясь, что ему недостает какой-то мужской жизненной силы, здоровой и смелой тяги к экспериментам. Где его любопытство? Что с ним не так? Но он ничего не может с собой поделать. На случайные вопросительные взгляды привлекательных женщин он отвечает вежливо-безразличной улыбкой. Можно считать такую верность добродетелью, можно — упрямством, но на самом деле у него просто нет выбора. Так уж он устроен: ему необходимо безраздельное обладание, повторение, постоянство.

Розалинд свела с ним беда: вот у нее действительно случилась жизненная катастрофа. Впервые он увидел ее со спины, в женской неврологической палате, в жаркий августовский день. Его сразу поразила огромная копна длинных, до талии, золотисто-каштановых волос и при этом маленькая хрупкая фигурка. Сперва ему показалось, что перед ним ребенок. Она, еще одетая, сидела на койке и разговаривала с ординатором, и по голосу было понятно, что ей очень страшно. Часть истории Генри услышал тогда же, остальное узнал из медицинской карты. Она никогда ничем не болела, только в последний год время от времени бывали головные боли. Она коснулась головы, чтобы показать, где болело, и он поразился тому, какие у нее маленькие руки. Лицо — нежный овал, и огромные зеленые глаза. Еще месячные стали нерегулярными, и иногда из груди выделялась водянистая жидкость. А сегодня, когда она сидела в университетской библиотеке, читала о гражданских правонарушениях — она специализируется в этой области, — вдруг, рассказывала она, перед глазами появился какой-то туман. Все гуще и гуще. Через несколько минут она уже не различала цифр на наручных часах. Она бросила книги, схватила сумку и поспешила вниз по лестнице, крепко держась за перила. Уже у дверей пункта неотложной помощи мир вокруг начал темнеть. В первый миг она подумала о солнечном затмении и удивилась, что никто не смотрит на небо. Из неотложки ее направили прямо сюда. Сейчас она с трудом различала полосы на рубашке ординатора, а Когда он поднял руку, не смогла сосчитать пальцы.

— Пожалуйста, — говорила она тихим, сдавленным от ужаса голосом, — я не хочу ослепнуть. Пожалуйста, помогите мне.

Возможно ли, что эти огромные прекрасные глаза не смогут больше видеть? Когда Генри отправили искать хирурга, которого никак не удавалось вызвать по пейджеру, он ощутил мгновенный укол совершенно непрофессионального чувства: ему не хотелось уходить и оставлять это чудное создание наедине с лощеным красавчиком ординатором. Он, Пероун, хотел спасти ее сам, хоть и очень смутно представлял, что с ней произошло и как этому помочь.

Хирург, мистер Уэйли, оказался на важном совещании. Это был огромный, внушительного вида человек в неизменном костюме-тройке в полоску, с карманными часами и пурпурным шелковым носовым платком, выглядывающим из нагрудного кармана. Пероун не раз видел, как в серых больничных коридорах мелькает яркое пятно докторского платка, и не раз слышал, как стажеры передразнивают громыхающий докторский бас. Генри попросил секретаршу зайти в кабинет и сказать мистеру Уэйли, что он нужен срочно. Пока ждал, репетировал в уме, что ему скажет. Надо подобрать такие слова, чтобы он сразу поверил: дело серьезное. Появился хмурый Уэйли, и Генри начал торопливо рассказывать о девятнадцатилетней пациентке с головными болями и внезапной острой потерей зрения, в анамнезе — аменорея и галакторея…

— Господи, парень, говори по-человечески: нерегулярные менструации и выделения из сосков! — рявкнул Уэйли и помчался по коридору, придерживая рукой полу пиджака.

Принесли стул, чтобы доктор мог осмотреть пациентку сидя. Пыхтя и отдуваясь после быстрой ходьбы, он заглянул ей в глаза. Розалинд замерла, запрокинув прекрасное бледное лицо. Черт лица хирурга она уже не различала; все, что ей оставалось, — голос и прикосновения. Диагноз Уэйли поставил быстро.

— Ну что ж, милочка, похоже, у вас опухоль гипофиза. Это такая железа в центре мозга, размером с горошину. Вокруг опухоли произошло кровоизлияние, и сгустки крови давят на зрительные нервы.

Он сидел возле высокого окна, и, должно быть, Розалинд различала очертания его фигуры — почти невидящие глаза ее напряженно вглядывались в его лицо. Несколько секунд она молчала. Затем тихо, с каким-то детским удивлением спросила:

— Значит, я действительно могу ослепнуть?

— Нет, если мы вас прооперируем немедленно.

Она кивнула в знак согласия. Уэйли приказал ординатору быстро провести томографию, а потом — сразу в операционную. Затем, наклонившись к ней, мягко, почти нежно объяснил, что опухоль выделяет пролактин, гормон, связанный с беременностью, поэтому у нее нарушен менструальный цикл и из груди выделяется молоко. Сказал, что опухоль, скорее всего, доброкачественная и за операцией последует полное выздоровление. Главное — все сделать быстро. Для подтверждения диагноза бросив беглый взгляд на грудь (Генри ничего не видел — все загородила широкая спина хирурга), Уэйли встал, громогласно отдал несколько распоряжений и ушел менять свое расписание на остаток дня.

Генри сопровождал ее из рентгенологии в операционную. Она лежала на каталке и умирала от страха. А он, третьекурсник, не мог даже сделать вид, будто знает, что ей предстоит. Вместе с ней он ждал в коридоре анестезиолога. Они немного поговорили: она сказала, что учится на юридическом, что родных в Лондоне у нее нет. Отец живет во Франции, мать умерла. Любимая тетя — в Шотландии, на Западных островах. В глазах у Розалинд стояли слезы, но голос почти не дрожал. Указав на огнетушитель на стене, она сказала, что, может быть, последний раз в жизни видит красный цвет. Не может ли Генри подвезти ее поближе? Тогда она запомнит. Жаль, опять только мутное пятно. Он говорил: все будет хорошо, вот увидите, такие операции всегда проходят успешно. На самом деле он, конечно, ровно ничего не знал; во рту у него пересохло, и колени дрожали. До профессиональной беспристрастности медицинского работника ему было еще далеко. Должно быть, тогда-то он ее и полюбил. Открылась дверь, и они вошли в операционную вместе: санитар толкал каталку, Генри шел рядом; а Розалинд комкала в пальцах салфетку и смотрела в потолок так, словно хотела запомнить его на всю жизнь.

Болезнь набросилась на нее внезапно, в библиотечной тиши, и она осталась один на один перед лицом неизвестности. Она пыталась успокоиться, дышала медленно и глубоко. Пристально всматривалась в лицо анестезиолога, вводящего ей в вену тиопентон. Затем она заснула, а Пероун поспешил мыть руки. Доктор велел ему остаться и посмотреть, как проходит операция. Транссфеноидная гипофизэктомия. Когда-нибудь придется самому. Даже сейчас, много лет спустя, он любит вспоминать, как храбро держалась Розалинд. И как этот кошмар обернулся счастьем для них обоих.

Что еще мог сделать юный Генри Пероун, чтобы вернуть зрение прекрасной деве, страдающей от гипофизарного кровоизлияния? Помог переложить ее бесчувственное тело с каталки на операционный стол. Закрепил на рукоятях операционных ламп стерильные покрытия, как подсказал ему ординатор. Убедился, что все три зажима прочно удерживают голову. Под руководством того же ординатора (Уэйли на несколько минут вышел) промыл пациентке рот антисептиком, отметив при этом безупречные зубы. Несколько минут спустя, когда мистер Уэйли, сделав разрез на верхней губе, раскатал в стороны ее лицо и открыл носовые проходы, Генри помог установить громоздкий операционный микроскоп. Экрана не было — видеотехнология в те годы была в новинку, и в этой операционной видеосистему еще не установили. Но во время операции Генри смотрел в микроскоп довольно часто — каждый раз, когда от объектива отходил ординатор. Он видел, как Уэйли движется по клиновидной пазухе, сняв ее переднюю стенку. Затем он ловко подцепил и отодвинул в сторону костяное основание гипофизной ямки — и меньше чем через три четверти часа от начала операции взору Генри открылась тугая, вздутая пурпурная железа.

Не отрываясь, смотрел Пероун на решительный взмах хирургического скальпеля и на то, как охряно-желтая опухоль и темные сгустки крови исчезают в недрах отсоса. При внезапном появлении прозрачной жидкости — спинномозговой, понял Генри, — хирург решил залатать отверстие абдоминальным жиром. Он сделал небольшой поперечный надрез в нижней части живота Розалинд, хирургическими ножницами отделил кусочек подкожного жира и положил его в кювету. Затем очень осторожно продел жировую ткань через нос, поместил в то, что осталось от клиновидной пазухи, и закрепил назальными тампонами.

Вся процедура поразила Генри своей парадоксальностью. Сама операция проста и элементарна, как пломбирование зуба: вырезать опухоль, удалить сгустки крови, давящие на зрительные нервы, — и зрение вернется. Но путешествие в этот отдаленный и укромный участок мозга требует высочайшего мастерства и предельной сосредоточенности. Вскрыть лицо, удалить опухоль через нос, вернуть пациента к жизни — без боли, без инфекции, с полным восстановлением зрения: все это казалось чудом человеческой изобретательности. За этой процедурой лежало почти столетие неудач и частичных успехов, множество испробованных и отвергнутых методов, десятилетия поисков и изобретений — вплоть до таких, как изобретение микроскопа или оптико-волоконной подсветки. Эта процедура была и дерзкой, и человечной: рискованная смелость средств сочеталась в ней с благородством цели. До сих пор Пероун мечтал о карьере нейрохирурга как-то теоретически. Он выбрал мозги, потому что в мозгах копаться интереснее, чем в мочевых пузырях или коленных суставах. Теперь же его планы на будущее определились окончательно, он увидел, к чему должен стремиться. Когда Уэйли начал зашивать разрез и чудное, нежное лицо Розалинд вновь стало таким, как было, — без единого шрама, без единой уродующей царапины, — Генри едва не прыгал от восторга при мысли о том, что скоро, совсем скоро научится делать то же самое. Тогда-то он и влюбился в жизнь. И в Розалинд, конечно. Для него это было одно, нераздельное чувство. В восторге готов был даже оставить чуть-чуть любви для самого маэстро, мистера Уэйли, шумно пыхтящего из-под маски. Убедившись, что опухоль и кровяные сгустки удалены полностью, мистер Уэйли отбыл — его ждал следующий пациент, — оставив красавчика ординатора собирать заново прекрасные черты Розалинд.

Быть может, не вполне профессионально повел себя Генри и после операции, когда загодя явился в реанимационную палату и выбрал такое место, чтобы, очнувшись, Розалинд увидела его первым? Неужто в самом деле надеялся, что, открыв затуманенный морфием взор, она сразу его заметит и полюбит с первого взгляда? Так или иначе анестезиолог со своей командой оттеснил Пероуна к стене. Ему велели выйти и заняться делом. Но он не послушался. Он стоял в двух шагах от ее головы, когда она зашевелилась и наконец открыла глаза, и по растерянному взгляду на еще неподвижном лице он понял: она пытается вспомнить, что произошло, а потом слабо, болезненно улыбнулась, когда осознала, что зрение к ней возвращается. Сейчас она еще видела все как в тумане, но знала, что через несколько часов все будет хорошо.

Несколько дней спустя он помог ей уже по-настоящему — снял швы с верхней губы и извлек носовые тампоны. И каждый день после смены заходил в палату, чтобы с ней поговорить. Она казалась очень одинокой: бледная после пережитого, обложенная толстыми юридическими учебниками, с волосами, по-школьному стянутыми в две толстые косы. Навещали ее только две девушки — соседки по квартире. Говорить ей было больно: она разговаривала короткими фразами, в промежутках отхлебывая воду из стакана. Розалинд рассказала, что мать ее погибла в автокатастрофе три года назад, когда ей было шестнадцать; а отец — Иоанн Грамматик, знаменитый поэт, живет в собственном замке в Пиренеях. Генри не помнил поэта Иоанна Грамматика, и Розалинд процитировала ему стихотворение «Гора Фудзи», которое входит во все школьные сборники. Честно говоря, стихотворения Генри тоже вспомнить не смог. Но Розалинд это не смутило, как не смутило и его куда более скромное происхождение: тихая пригородная улочка в Перивейле, единственный ребенок, не помнящий своего отца.

Много месяцев спустя, когда они, уже возлюбленные, ветреным вечером плыли на пароме в Бильбао, Розалинд шутливо заметила, что Генри очаровывал ее по старинным правилам — неторопливо и основательно. Блестяще спланированная осада увенчалась успехом, сказала она. На самом деле темп и стиль задавала она — он подчинялся. Почти сразу он понял, как легко ее спугнуть. Она действительно была очень одинока — и не только в больничной палате. Была в ней какая-то настороженность, какой-то молчаливый испуг, не позволяющий открыто и беззаботно радоваться жизни. Внезапное приглашение на пикник, неожиданный приезд старого друга, билеты в театр на сегодняшний вечер — все это ее не радовало, а смущало, почти пугало. В конце концов она могла поблагодарить и согласиться, но первая реакция всегда была хмурой, настороженно-недовольной. Только среди юридических талмудов, погрузившись в давно оконченное, вдоль и поперек изученное дело Донахью против Стивенсона, она чувствовала себя в безопасности. Генри понимал: стоит ему сделать что-то неожиданное — и это недоверие распространится и на него. И еще понимал: чтобы завоевать доверие дочери, нужно узнать и полюбить ее погибшую мать. Ему приходилось ухаживать и за призраком.

Дочь Марианны Грамматик не столько оплакивала свою мать, сколько не позволяла ей уйти. Этим и объяснялись замкнутость и осторожность Розалинд: за плечом у нее стояла покойница. Смерть Марианны была настолько нелепой, что в нее трудно было поверить, — пьяный водитель возле вокзала Виктория выехал на красный свет, — и даже три года спустя дочь не могла смириться с потерей. Она молча беседовала с воображаемой собеседницей. Все, что с ней случалось, сопоставляла с матерью, которую всегда, с раннего детства, называла по имени. И с Генри часто говорила о ней — не только рассказывала о прошлом, но и пыталась угадать ее реакцию на настоящее. «Марианне этот фильм тоже понравился бы», — говорила она, выходя вместе с ним из кинотеатра. Или: «Это Марианна научила меня варить луковый суп, но так вкусно, как у нее, у меня никогда не получается». Или о Фолклендской войне: «Знаешь, странно, но, мне кажется, против этой войны она бы не возражала. Она просто ненавидела Гальтьери». Много недель спустя после начала их дружбы — именно дружбы, осторожной и целомудренной, ничего более — Генри осмелился спросить, что ее мать сказала бы о нем. «Она бы в тебя просто влюбилась», — без колебаний ответила Розалинд. Генри увидел в этом добрый знак и в тот вечер, на прощание, поцеловал ее смелее обычного. Она тоже ответила чуть раскованнее, чем раньше, но все же не страстно и всю следующую неделю с ним не встречалась — была слишком занята. Одиночество и работа не угрожали ее внутреннему миру — в отличие от поцелуев. Он понял, что участвует в состязании. По логике природы, победа останется за ним — но только если он сдержит свое нетерпение и будет продвигаться по-старомодному медлительно, со скоростью зверька лори.

Все разрешилось на пароме, в крошечной кабине с уходящим из-под ног полом, на узкой койке. Розалинд это далось нелегко. Любовь к Генри означала для нее начало разлуки с верной подругой — матерью. Утром, проснувшись и вспомнив, что накануне перешла черту, Розалинд заплакала — нет-нет, от радости, неубедительно объяснила она. Счастье казалось ей предательством; но счастье было неизбежно.

Они вышли на палубу, чтобы посмотреть, как солнце встает над портом. Чужой, неприветливый мир расстилался перед ними. По крышам приземистых бетонных зданий таможни лупил дождь; ветер, пронзительно воющий в проводах, подхватывал дождевые струи и уносил их в сторону, к серым стальным вышкам. Мокрая пристань была пуста, лишь какой-то старик обвязывал вокруг швартовой тумбы толстый канат. На нем была кожаная куртка и рубаха с открытым воротом, во рту — огрызок сигары. Он закончил свое дело и медленно двинулся к эллингам, словно не замечая дождя. Спасаясь от холода и ветра, они сбежали по трапу вниз, в душные глубины парома, и снова занялись любовью в тесноте, а потом лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как корабельное радио призывает пассажиров покинуть судно. Снова она заплакала — и на этот раз объяснила почему: она забывает, как звучал голос матери. Предстояло долгое прощание. Генри знал: это лишь первая из многих предстоящих им прекрасных минут, омраченных тенью прошлого. Уже сейчас, когда они лежали, сплетясь телами и прислушиваясь к шуму и топоту пассажиров в коридорах, он понимал, как серьезно то, что сейчас начиналось. Он встал между Розалинд и ее призраком: это ко многому обязывает. Они заключили негласный договор. Грубо говоря, переспав с Розалинд, он все равно что на ней женился. Любой нормальный мужчина на его месте мог бы испугаться ответственности; но так уж устроен Генри, что эта мысль доставила ему только радость.

И вот, почти четверть века спустя, она сонно шевелится в его объятиях, словно почувствовав во сне, что будильник ее вот-вот зазвонит. До восхода еще часа полтора; впрочем, в городе восход — чистая абстракция. Хоть на дворе и суббота, город мчится на работу. В шесть утра Юстон-роуд уже забита до отказа. Над ровным гулом автомобильного потока время от времени взвивается, как рев бензопилы, визг мотоциклетных моторов. Взвыл и затих вдали заунывный хор полицейских сирен: как видно, преступникам тоже не лень вставать в такую рань. Наконец Розалинд поворачивается к нему, от нее исходит теплая волна. Они целуются, и, даже закрыв глаза, он видит ее сияющий взгляд. Что за блаженство — изо дня в день засыпать и просыпаться в темноте под одним одеялом с любимым существом: белая, мягкая грудь, сближение лиц в ежеутреннем нежном приветствии, краткое самозабвение в тепле, уюте и ласке, в тесных объятиях, еще сильнее сближающих, — простое ежедневное счастье, почти банальное, о котором так легко позабыть в дневной суете. Интересно, писал ли об этом хоть один поэт? Не об одном-единственном утре, а о тех, что повторяются изо дня в день? Надо будет спросить у дочери.

— У меня такое чувство, — говорит она, — что ты всю ночь не спал. То вставал, то опять ложился.

— В четыре часа спустился вниз и немного посидел с Тео.

— У него все в порядке?

— Мм…

Сейчас не время рассказывать о самолете, тем более что случай оказался пустяковым. А ту эйфорию, что подняла его с постели, он едва ли сможет описать. Позже. Все позже. Она просыпается — а его, наоборот, клонит в сон. Однако эрекция не проходит. Возможно, усталость обострила его чувства, а может, дело в пяти днях воздержания — или, быть может, в том, каким знакомым движением она прижимается к нему, подогревая его теплом своего тела. Сейчас он не готов проявлять инициативу — предпочитает положиться на удачу и ее желания. Если этого не случится — так тому и быть. Тогда он просто заснет.

Она целует его в нос.

— Постараюсь заехать за папой сразу после работы. Дейзи прилетает в семь. А ты к этому времени вернешься?

— Мм…

Дейзи, стройная, с бледной, как у матери, кожей, интеллектуальная, чувственная и безупречно корректная. Только представьте: подающая надежды поэтесса — в деловых костюмах, в белоснежных блузках, почти не пьет и лучшие свои стихи пишет до девяти утра! Маленькая дочка ускользнула от него во взрослую парижскую жизнь: в мае выходит из печати ее первый сборник. И не где-нибудь, а в почтенном издательстве на Куин-сквер, прямо напротив больницы, где он прооперировал свою первую аневризму. Даже ее привередливый дед, презирающий современную поэзию, прислал из своего замка почти нечитаемое письмо, в котором по расшифровке обнаружились бурные похвалы. Сам Пероун в таких вещах не специалист: он, конечно, рад за Дейзи, однако ее любовная лирика раздражает его, почти причиняет боль: как может его маленькая дочка так много знать, как смеет так живо мечтать о телах мужчин, которых он в глаза не видел? Кто этот тип, у которого «из белизны восстает чудесный цветок»? А этот, другой, который ноет в душе, «как Карузо», намыливая при этом «обе свои бороды»? Генри сам стыдится такой своей нелитературной реакции. Старается отбросить отцовские собственнические чувства и читать стихи просто как стихи. И все же ему больше нравится, когда Дейзи пишет не о страсти. Вот, например: «Яд на шипах у этой розы…» Юная бледная девушка с розами уже очень давно не была дома. И сегодняшний ее приезд — как свет в конце предстоящего долгого дня.

— Я тебя люблю.

Это не просто слова, ибо в ответ Розалинд протягивает к нему руку и сжимает в ладони его тугое напряженное естество, а другой рукой пытается дотянуться до тумбочки и выключить будильник: от резкого неловкого движения мышц подрагивает матрас.

— Правда? Я так рад!

Они снова целуются, и она говорит:

— А я, между прочим, не спала. И чувствовала, как ты ко мне прижимался.

— Ну и как, понравилось?

— Мне сразу захотелось тебя, — шепчет она. — Только давай поторопимся. Мне нельзя опаздывать.

Вот так предложение! Его желание исполнилось, и пусть завидуют ему теперь все древние боги и деспоты! Генри сжимает ее в объятиях и страстно целует. Да, она готова. Так заканчивается его ночь, так начинается его день, с мыслью о том, что именно в этом суть брачного компромисса: в шесть утра, в темноте, без лишних слов, в спешке. Но это внешнее. Зато теперь он свободен — от мыслей, от воспоминаний, от бега минут и состояния мироздания. Секс дает нам возможность забыть про время и окружение, это биологическое гиперпространство, находящееся так же далеко от нашего сознания, как мечты. Это как воздух и вода. Другая стихия, говорила его мать. Это другая стихия, Генри: стоит в нее окунуться — и весь день пойдет по-другому. Этот день, Генри, будет не похож на другие.

Глава вторая

«В подобном взгляде на жизнь есть величие». Он просыпается — или думает, что проснулся, — и слышит эту фразу, звучащую вновь и вновь под жужжание фена; позже, снова задремав, слышит, как открывается с легким щелчком ее гардероб — огромный встроенный шкаф, один из пары, с автоматической подсветкой и сложным интерьером из лакированных поверхностей и благоуханных углублений; еще позже она ходит по спальне босиком, почти неслышно шелестя шелковым халатом — должно быть, тем, черным, с тюльпанами, что он купил для нее в Милане; затем слышится деловой стук каблучков по мраморному полу ванной, где она совершает последние приготовления к выходу — красится и причесывается перед зеркалом; а пластиковое радио в виде голубого дельфинчика, закрепленное на двух присосках на мозаичной стене душевой, все повторяет и повторяет эту фразу, пока Генри не начинает улавливать в ней глубокое, чуть ли не религиозное содержание: «В подобном взгляде на жизнь есть величие», — вещает оно снова и снова.

В подобном взгляде на жизнь есть величие. Когда два часа спустя он просыпается по-настоящему, Розалинд уже нет и в комнате тихо. Ставня неплотно закрыта, и на пол падает полоска света. День за окном кажется яростно белым. Генри откидывает одеяло, перекатывается на другую половину кровати, не укрываясь, поскольку в комнате тепло, и ждет, пока фраза обретет контекст и смысл. Ну конечно же, Дарвин, вчера в ванной, последний абзац великой работы, которую Пероун так и не прочел толком. Добрый упрямый Чарльз, смиренно приплетающий все, от земляных червей до планетарных орбит, к своим последним выводам. В первом издании, желая смягчить результат, он призвал на помощь Творца — но душа его к этому не лежала, и из переизданий Творец исчез. Эти пятьсот страниц заслуживали лишь одного заключения: все бесконечное разнообразие дивных жизненных форм, которое можно найти под любым забором, в том числе и столь удивительные существа, как мы сами, возникло благодаря физическим законам, как следствие естественной борьбы, голода и смерти. В этом — величие. И некое горькое утешение в том, что на краткий миг нам дано это осознать.

Однажды на прогулке вдоль реки — Эскдейл в красноватых закатных лучах, чуть присыпанный снегом, — Дейзи процитировала ему начальную строфу из стихотворения своего любимого поэта. Филип Ларкин — для девушки довольно необычный выбор. «Если бы я был призван / создать религию — / я бы создал ее из воды». Дейзи сказала, ей очень нравится это лаконическое «призван»: оно заставляет задуматься — кто и как может призвать человека создать религию? Они остановились, чтобы попить кофе из термоса, и Пероун, трогая пальцем мох на перилах моста, сказал: если бы меня призвали создать религию, я бы создал ее из эволюции. Где найти лучший миф о творении? Бесчисленные миллионы лет великое множество живых существ, постепенно и незаметно перерождаясь, создавали многообразную красоту, исходя из неизбежной необходимости, подстегиваемые слепой яростью случайных мутаций, естественного отбора и изменений окружающей среды, и все это сопровождалось трагедией вымирающих видов; и в итоге рождается главное чудо — сознание, а с ним — мораль, любовь, искусство, города… Причем у этой версии есть дополнительное достоинство: ее истинность ничего не стоит доказать.

Когда он окончил эту не вполне шутливую проповедь — они стояли на каменном мосту над слиянием двух потоков, — Дейзи рассмеялась и даже, поставив чашку, захлопала в ладоши.

— Действительно, настоящая старозаветная религия! Особенно когда ты говоришь, что ее истинность ничего не стоит доказать!

В последние месяцы он по ней скучал — а сегодня она приезжает. Отличная суббота. Тео обещал посидеть дома, по крайней мере до одиннадцати. Пероун собирается приготовить тушеную рыбу. Значит, предстоит поход в рыбный магазин — и это едва ли не самая простая из сегодняшних задач: рыба, устрицы, мидии, неочищенные креветки. Именно этот список конкретных дел на сегодня, список покупок, заставляет его наконец встать и отправиться в туалет. Почему-то считается, что мужчине стыдно справлять малую нужду сидя — это, мол, женская привычка. Чушь! Струйка журчит, и последние остатки сна покидают Пероуна. Он пытается найти причину другого, неопределенного ощущения то ли стыда, то ли вины, то ли еще каких-то смутных переживаний, как от случайно допущенной неловкости. Оно возникло пару минут назад, и причина его остается неясной. Как будто вчера он сказал или сделал что-то смешное. Выставил себя дураком. И теперь даже не может себя разубедить и успокоить, потому что не помнит, что же стряслось. Ладно, какая разница? Прозрачная пленка сна еще окутывает его, замедляя движения: Пероуну она напоминает мозговые оболочки, которые ему приходится прорезать скальпелем. Величие. Должно быть, эта фраза приснилась ему под жужжание фена, а потом слилась с новостями по радио. В полусне человек имеет право на то, что средь бела дня сочли бы опасным симптомом. Однако сегодня ночью, подходя к окну, он не спал. В этом Пероун сейчас абсолютно уверен.

Он встает и спускает воду. Если верить глупому журнальчику, кем-то забытому вчера в больничном кафетерии, одна молекула утренней мочи в течение дня должна упасть ему на голову в составе капли дождя. Так говорит статистика; но статистическая вероятность — одно, а реальность — совсем другое. «Мы снова встретимся — когда и где, не знаю». Напевая эту песенку сороковых годов, он идет по бело-зеленому мраморному полу к раковине, чтобы побриться. Сегодня выходной, однако без этой привычной процедуры он чувствует себя неуютно. Надо бы взять у Тео пару уроков по расслаблению. Но Генри нравится бриться — нравится пенящийся крем, и кисточка из барсучьей шерсти, и бритва с тройным лезвием и удобно изогнутой ребристой ручкой насыщенно-зеленого цвета: прикосновение этого великолепного промышленного образчика к собственной плоти отлично прочищает мозги. Что бишь там Уильям Джеймс[5] говорил о забывчивости: когда забываешь вещь или имя, на ее месте в сознании остается пустая форма, вполне определенная, пусть и не воспроизводящая в точности исчезнувшее содержание. Даже мучительно и тупо припоминая, ты продолжаешь точно знать, чем забытая вещь не является. Да, Джеймс умеет по-новому взглянуть на самое простое и обыденное; на взгляд Пероуна, его проза куда более точная по сравнению с многословием его брата — тот никогда не скажет прямо, а все ходит вокруг да около. Дейзи, строгий арбитр его литературного вкуса, наверняка с этим не согласилась бы. В университете она написала большую работу о Генри Джеймсе и даже сейчас может процитировать отрывок из его «Золотой чаши». Еще она помнит наизусть десятки стихов, выученных в детстве, — за это дед щедро давал ей карманные деньги. Да, училась она совсем не тому, что ее отец. Неудивительно, что они так любят спорить. И вкусы у нее странные. По ее настоянию он взялся читать тот роман, о маленькой девочке, тяжело переживающей скандальный развод родителей. Казалось бы, тема многообещающая; но бедная Мейзи скоро исчезла в тумане слов, и на сорок восьмой странице Пероун, по семь часов выстаивающий у операционного стола, неизменный участник Лондонского марафона, не в силах больше мучить себя и закрывает книгу. Другая история, где главная героиня — тезка его дочери, тоже его не порадовала. Какие выводы сделает взрослый читатель из рассказа о Дейзи Миллер, печальная судьба которой неудивительна? Что мир не всегда к нам добр? И все? Он наклоняется, чтобы сполоснуть лицо. Кажется, кое в чем он становится похож на стареющего Дарвина, который, как известно, даже Шекспира считал скучным до тошноты. Одна надежда на Дейзи: может, она вернет ему чувство прекрасного?

Окончательно проснувшись, он возвращается в спальню: вдруг захотелось поскорее одеться и избавиться от сумятицы, связанной с этой комнатой, со сном и бессонницей, с ночными размышлениями, с сексом. Воплощение всего этого — развороченная постель, верх неприличия. Когда желание проходит, возвращается ясность мысли. Все еще голый, он расправляет одеяло, поднимает с пола упавшие подушки и кладет их в изголовье, затем идет в гардеробную, в тот угол, где хранит спортивную одежду. На старте субботнего утра его ждут маленькие удовольствия — чашка горячего кофе и старый костюм для сквоша. Дейзи, аккуратистка, говорит, что он снял его с пугала. Синие шорты в бледных неотстирываемых пятнах пота. Поверх серой футболки — старый свитер, местами изъеденный молью. Поверх шорт — тренировочные штаны с веревочным поясом. Белые носки с желто-розовой каймой напоминают о детстве. От них исходит уютный запах прачечной. А вот от кроссовок пахнет резко, чем-то синтетическим и звериным одновременно: этот запах напоминает ему о корте, о чистых белых стенах и красной разметке, о неписаных правилах гладиаторской схватки, о победах и поражениях.

Бессмысленно притворяться, что результат его не интересует. На прошлой неделе он проиграл Джею Строссу; но сейчас, пружинистым шагом проходя по спальне, Генри чувствует, что сегодня выиграет. Он вспоминает, что ночью шел тем же путем, так же открывал ставни, — кажется, сейчас он вспомнит, что же за глупость сделал ночью… Но тут в лицо бьет блеклый зимний свет, и внимание Пероуна переключается на то, что происходит на площади.

Сперва ему показалось, что это девушки-подростки — обе хрупкие, с бледными лицами, слишком легко одетые для февраля. Сестры, наверное: стоят у ограды, безучастные к снующим вокруг прохожим, погруженные в какую-то семейную драму. Затем Пероун понимает: тот, что стоит к нему лицом, — парень. Трудно понять сразу, ибо лицо полускрыто велосипедным шлемом, из-под которого выбиваются густые каштановые кудри. Однако Пероун понял это по его позе, по тому, как он расставил ноги, по толщине руки, лежащей на девичьем плече. Девушка сбрасывает его руку. Она взволнована, она плачет, жесты ее выражают смятение: вот она закрывает лицо руками, но, когда парень придвигается ближе и пытается ее обнять, начинает, словно в старых голливудских фильмах, театрально колотить его кулачками по груди. Вырывается и отворачивается, но не уходит. Тонкое лицо ее напоминает Пероуну лицо дочери: тот же маленький носик, тот же острый эльфийский подбородок. Привлеченный этим сходством, он начинает смотреть внимательнее. Она хочет этого парня — и ненавидит его. У него в лице что-то хищное, какой-то звериный голод. Тоже хочет ее? Он не дает ей уйти, ни на минуту не закрывает рта — улещивает, умасливает, говорит не переставая, старается ее успокоить или в чем-то убедить. Она снова и снова заводит руку за спину, сует под футболку и почесывается. Чешется судорожно, машинально, словно не сознавая, что делает, продолжая плакать и отталкивать парня. Амфетаминовый зуд — зуд там, где почесать невозможно: призрачные муравьи ползают по ее артериям и венам. Или экзогенная гистаминовая реакция, обычная у опийных наркоманов на ранней стадии. Бледность, рыдания, истерические жесты тоже занимают свое место в общей картине. Эти ребята — наркоманы. И ее горе, и тщетные утешения ее спутника вызваны не семейной трагедией, а пропущенной дозой.

На этой площади люди часто разыгрывают жизненные драмы. Очевидно, улица им не подходит. Для страстей нужно зрелищное пространство наподобие театрального зала. Может быть, думает Пероун, утренняя свежесть и солнце направили его мысли в привычное русло, — может быть, тем и привлекательна иракская пустыня: плоское и, в сущности, пустое пространство на военной карте, где очень удобно выпустить нары гнева. Говорят, пустыня — мечта стратега. В каком-то смысле то же можно сказать и о городской площади. В прошлое воскресенье какой-то парень два часа расхаживал здесь взад-вперед, выясняя отношения по мобильнику: он орал в трубку, и голос его утихал, когда он отходил дальше, и вновь нарастал в послеполуденной тишине, когда он возвращался назад. А на следующее утро, по дороге на работу, Пероун видел, как какая-то женщина выхватила у своего мужа телефон и шваркнула его об асфальт. А с месяц назад у ограды стоял на коленях какой-то тип в черном костюме и с зонтиком, в такой позе, словно голова у него застряла меж прутьев. На самом деле он, привалившись к ограде, рыдал. И та полоумная старуха со своими воплями — попробовала бы она так покричать где-нибудь посреди улицы, да еще три часа подряд! Сама публичность площади охраняет приватность этих интимных драм. Парочки приходят сюда поговорить или тихо поплакать на скамейках. Здесь, вырвавшись из тесных квартир, вдали от переполненных улиц, среди зелени, под щедрым небом и высокими платанами, люди вспоминают о том, чего им недостает.

Однако и в радости здесь нет недостатка. Перейдя к другому окну и растворяя ставни, чтобы впустить в спальню побольше света, Пероун замечает в дальнем конце площади, ближе к индийскому общежитию, веселое оживление. Там творится что-то необычное. Двое азиатских парней в тренировочных костюмах — он их знает, они работают в газетной лавке на Уоррен-стрит — сгружают из кузова машины на тележку всякую всячину: толстые стопки плакатов, сложенные транспаранты, картонные коробки со значками и свистками, рожки и трещотки, карнавальные шляпы и резиновые маски политиков: карикатурные физиономии Буша и Блэра тупо глядят в небеса, яркий свет придает им какую-то призрачную белизну. В нескольких кварталах к востоку Гауэр-стрит — одна из отправных точек марша; оттуда выплескивается возбуждение, доходящее даже до этого тихого местечка. Вокруг тележки с товаром уже собрались покупатели. Пероун не совсем понимает, чему они все так радуются. Здесь целые семьи, одна — с четырьмя детьми разных возрастов: все они в ярко-красных пальтишках, и все, видимо по строгому родительскому наказу, держатся за руки; и студенты; и седеющие дамы в стеганых куртках и прочных ботинках. Наверное, из какого-нибудь женского общества. Под напором покупателей продавцы сдаются: один из парней в тренировочных костюмах шутливо поднимает руки вверх, второй начинает распродажу прямо из кузова грузовика. Голуби, согнанные шумом со своих мест, мечутся, заполошно хлопая крыльями. Внизу, на скамье возле урны, поджидает их краснолицый человек, закутанный в какую-то серую попону; на коленях у него хлеб, нарезанный мелкими кусочками. Для детей Пероуна «кормить голубей» — синоним сущего идиотизма. Вокруг тележки, терпеливо улыбаясь, собрались кругом коротко стриженные ребята в кожаных куртках. Они уже развернули первый транспарант, гласящий: «НАМ НУЖЕН МИР, АНЕ ЛОЗУНГИ!»

Все вместе несет на себе отпечаток какой-то невинности и легкого, чисто английского безумия. Пероун, уже одетый для схватки на корте, на миг воображает себя Саддамом: вот он с какого-нибудь багдадского министерского балкона наблюдает эту сцену — добросердечные избиратели западных демократий ни за что не дадут своим властям развязать войну. Но он ошибается. Одно о войне Пероун знает точно: она будет. С армией ООН или без нее, но будет. Войска уже стоят на позициях — осталось вступить в бой. С тех пор как он купировал аневризму иракскому профессору древней истории, увидел его шрамы и выслушал его рассказ, Пероун не знает, что думать о предстоящем вторжении. Мири Талеб — уже старик, без малого семидесяти лет, с хрупким, почти девичьим телом и нервным, визгливым смешком, который, кажется Пероуну, как-то связан с его тюремной одиссеей. Он защитил докторскую в Лондонском университете и прекрасно говорит по-английски. Его область — цивилизация шумеров, и более двадцати лет он преподавал в университете в Багдаде и занимался раскопками на берегах Евфрата. Однажды, зимой 1994 года, его арестовали у дверей аудитории, где он должен был читать лекцию. Студенты ждали его, но не дождались. Они так и не узнали, что произошло. Трое мужчин показали ему удостоверения службы безопасности, попросили проследовать с ними в машину. Там надели наручники. С этого начались его мучения: наручники были слишком тугие, и шестнадцать часов, пока их не сняли, он не мог думать ни о чем, кроме боли в руках. Оба плечевых сустава пострадали. Следующие десять месяцев профессор путешествовал по тюрьмам Ирака. Он не знал, с чем связаны эти перемещения, и не мог сообщить жене, что жив. Даже после освобождения он так и не узнал, что за обвинения против него выдвигались.

Пероун разговаривал с ним у себя в кабинете, а потом еще несколько раз в палате, после операции, к счастью прошедшей успешно. Для человека, приближающегося к семидесятилетию, Талеб выглядел отлично: по-детски гладкая кожа, длинные ресницы и аккуратно подстриженные черные усы — наверняка крашеные. Живя в Ираке, он не интересовался политикой и, когда ему предложили вступить в партию Баас, отказался. Возможно, из-за этого все и случилось. Или, может быть, дело в том, что один из двоюродных братьев его жены, давно умерший, в свое время был коммунистом; или в том, что другой кузен получил письмо из Ирана, от старого друга, изгнанного из страны из-за своего якобы иранского происхождения; или в том, что муж племянницы, уехав в Канаду преподавать, отказался возвращаться. Или, быть может, все оттого, что сам профессор ездил в Турцию как археолог-консультант. Сам он не слишком удивился своему аресту, и жена тоже. Оба они знали — да и кто в этой стране не знал? — людей, которых вот так же хватали, сажали, мучили некоторое время, а потом отпускали. Люди просто исчезают, а через некоторое время появляются снова; они ничего не рассказывают, и никто не осмеливается спрашивать, ибо вокруг полно стукачей и любопытство может довести до беды. А некоторые возвращаются в закрытых гробах, которые строго-настрого запрещено открывать. Часто можно слышать о друзьях или знакомых, которые обходят больницы, полицейские участки и правительственные учреждения в поисках новостей о своих близких.

Мири сидел в душных, непроветриваемых камерах: в комнатушку шесть на десять футов набивали по двадцать пять человек. Что это были за люди? Профессор безрадостно рассмеялся в ответ. Думаете, как в романах — уголовники вперемешку с интеллектуалами? Нет, по большей части самые обычные люди: вели машину без водительского удостоверения, или поспорили с человеком, который оказался партийным чиновником, или собственные дети, поддавшись на уговоры учителей, сообщили об их критических высказываниях в адрес Саддама. Или отказались вступить в партию во время очередной кампании. Или — еще одно распространенное преступление — кто-то из их родных дезертировал из армии.

Еще в камерах было полно полицейских и сотрудников госбезопасности. Многочисленные и разнообразные службы безопасности в Ираке живут в постоянном нервном соперничестве друг с другом; каждый офицер работает изо всех сил, чтобы не навлечь на себя подозрение. Порой под подозрение попадают целые отделы. Пытки — дело обычное. Мири с товарищами часто слышали за стенами камеры крики и ждали, что придет и их черед. Заключенных избивают, пытают электротоком, насилуют, суют головой в корыто с водой, бьют палками по ступням. Все — от могущественных чиновников до уличного дворника — живут в тревоге, в постоянном страхе. Генри видел шрамы на бедрах и ягодицах Талеба: его хлестали, судя по всему, чем-то узловатым и колючим. Его били без ненависти, но с усердием, из страха — за палачами надзирал начальник тюрьмы. Тот тоже боялся — боялся лишиться должности из-за побега заключенных в прошлом году.

— Этот режим ненавистен всем, — рассказывал Талеб Пероуну. — Понимаете, государство держится на страхе, вся система держится на страхе, и никто не знает, как это остановить. Теперь пришли американцы. Может быть, у них дурные цели — но Саддам и баасисты должны уйти. И когда они уйдут, дорогой мой друг доктор, с меня ужин в лучшем иракском ресторане в Лондоне.

Юноша и девушка уходят. Девушка, как видно, позволила себя убедить — или уступила собственному желанию; юноша обнял ее за плечи, она склонила голову ему на плечо. Она все еще чешется; свободная рука ее то и дело скользит то к пояснице, то ниже. Даже со своего места Пероуну видны розовые расчесы на бледной коже. Тираническая мода заставила ее в февральский мороз выйти на улицу с голым пупком. Судя по тому, что она чувствует зуд, у нее еще не развилась толерантность к героину. Она еще новичок. Чтобы ей помочь, достаточно антагониста опиоидов, типа налоксона. Генри выходит из спальни, останавливается на лестничной площадке, глядя на антикварную французскую люстру, и размышляет, не броситься ли за девушкой вслед, не догнать ли — в конце концов, одет он как раз для пробежки. Но кроме рецепта ей нужен новый парень, который не станет толкать ей порошок. И новая жизнь. Генри спускается вниз; подвески на французской люстре тоненько позвякивают — где-то в глубине, под домом, притормаживает перед остановкой «Уоррен-стрит» поезд метро. Страшно представить, думает он, сколько больших и малых факторов, сколько совпадений потребовалось для того, чтобы одна юная девушка сейчас паковала вещи в Париже, готовясь к поездке в Лондон, где выходит ее первая книга, а другая, ее ровесница, брела рука об руку со своим губителем к краткому мигу химического блаженства, ведущего к безысходности так же неумолимо, как действие опиата на мю-рецепторы.

Хоть это и ненаучно, и неточно, но Пероун не может удержаться от мысли, что тишина в доме кажется как-то тяжелее оттого, что наверху, зарывшись лицом в подушку, спит Тео. Проснется, наверное, уже после полудня. Включит компьютерный плеер, примет душ, сядет на телефон. И лишь когда проголодается, выйдет из комнаты: спустится на кухню, включит проигрыватель там, нальет себе сока, быстренько сварганит салат или какую-нибудь мешанину из йогурта, меда, фруктов и орехов. Генри кажется, что такое меню не очень-то подходит блюзу.

Спустившись на первый этаж, он останавливается у дверей библиотеки, самой внушительной комнаты в доме, схваченной, словно моментальным снимком, солнечным светом, что, сочась сквозь полупрозрачные кремовые занавески, придает помещению серьезный и ученый вид. Книги собирала Марианна. Сам Генри, честно говоря, не предполагал, что когда-нибудь будет жить в доме с библиотекой. Его давняя мечта — как-нибудь провести выходные здесь, растянувшись на диване, с чашечкой кофе под боком, погрузившись в чтение какого-нибудь шедевра, возможно переводного. Какого конкретно, он не знает. Неплохо было бы наконец разобраться, что же люди имеют в виду, вот Дейзи например, когда говорят о «великих писателях». Уже не раз он пытался решить для себя этот вопрос, но так ничего и не решил. По совести сказать, начал даже сомневаться в том, что великие писатели вообще существуют. Но выкроить час-другой для чтения удается редко, и не только из-за срочных вызовов, семейных дел и сквоша, но и потому, что эти еженедельные островки свободы приносят с собой беспокойство. Он не может позволить себе целых два дня валяться — или даже сидеть — на диване. Не хочет тратить время на наблюдение за чужими судьбами, тем более выдуманными, хотя только что потратил некоторое количество драгоценных минут, глядя на чужую жизнь из окна. Ему неинтересно заново открывать мир — куда полезнее было бы его объяснить. Времена теперь смутные, зачем еще что-то выдумывать. Чтение пухлых романов его не вдохновляет. Сосредоточен и терпелив Генри только на работе; на отдыхе его снедает жажда деятельности. Никогда он не понимал людей, которые в выходной по четыре-пять часов торчат перед телевизором, чтобы быть в курсе событий. На этой неделе в перерыве во время процедуры (сломался микродопплер, и замену пришлось тащить из другой операционной) Джей Стросс, встав во весь рост на фоне мониторов и шкал своей анестезийной машины, потянувшись и зевнув, сообщил, что вчера не мог заснуть, пока не дочитал до конца восьмисотстраничный роман какого-то нового американского дарования. Пероун был восхищен и смущен одновременно: может быть, ему просто не хватает серьезности?

Под руководством дочери Пероун все же осилил от начала до конца два общепризнанных шедевра — «Анну Каренину» и «Мадам Бовари». Ценой замедления ментальных процессов и потери многих часов ценного времени ему удалось полностью погрузиться в запутанный мир этих высокоинтеллектуальных сказок. И что же он из него вынес? Что адюльтер — вещь понятная, но неправильная; что в девятнадцатом веке женщинам, которые изменяли мужьям, приходилось несладко; да еще кое-что узнал о том, на что были похожи в те времена Москва, русская деревня и французская провинция. Дейзи уверяла, что гениальность проявляется в деталях; но детали оставили его равнодушным. Да, они достаточно точны; но человеку наблюдательному не так уж трудно их выстроить, нужна только усидчивость, чтобы все подробно записать. Словом, эти книги произвели на него впечатление не вдохновения, а добросовестного ремесленничества.

Однако эти авторы, по крайней мере, оказывали читателям любезность, разворачивая перед ними картины вполне реального, узнаваемого физического мира; а о так называемых магических реалистах, которых Дейзи изучала на последнем курсе, и этого не скажешь. И какого черта этим писателям — разумным взрослым людям, жившим в просвещенный двадцатый век, — вздумалось наделять своих героев сверхъестественными силами? Ни одно из этих кошмарных сочинений Пероун не сумел дочитать до конца. И ведь пишут не для детей! Герои в этих книгах то рождаются с крыльями (символ их близости к иным мирам, говорит Дейзи, но ведь мечта о полете давно стала метафорой вольнолюбия), обладают феноменальным чутьем, то выходят невредимыми из авиакатастрофы. А какой-то ясновидец, заглянув в окно пивной, увидел там своих родителей за несколько месяцев до собственного рождения и услышал, как они обсуждают, не сделать ли аборт.

Человек, чья работа — чинить поломанные мозги, обязан уважать материальный мир, знать пределы возможного. Для него это не вопрос веры, а банальное знание: сознание — продукт мозга, органа чисто материального. Это удивительно и непостижимо, это вызывает восхищение; вот какой тайной стоило бы заняться писателям, вместо того чтобы углубляться в туманные мистические дебри. Чтение книг из списка Дейзи все более убеждало Пероуна, что обращение к сверхъестественному — лишь компенсация недостатка воображения, поиск легкого пути, детское желание избежать реальных трудностей и реальных чудес.

«И больше — никаких волшебных палочек! — добавлял он в письме после долгих излияний по этому поводу. — Пожалуйста, никаких больше призраков, ангелов, дьяволов и чудесных превращений. Там, где может случиться все, что угодно, ничто не имеет значения. По-моему, все это попросту безвкусно и глупо».

«Ах ты старый ворчун! — написала она в ответ на открытке. — Диккенсовский прагматик! Это же литература, а не физика!»

Спорить им часто случалось и прежде, но впервые они схлестнулись по почте.

«Расскажи об этом Флоберу и Толстому! — ответил он. — Что-то не припомню среди их героев ни единого человека с крыльями!»

На это она ответила: «Перечитай „Мадам Бовари“, — далее следовали номера страниц, — Флобер предупреждает, как опасны для мира люди вроде тебя!» Последние три слова жирно подчеркнуты.

Одним словом, книги из списка Дейзи привели его к мысли, что литература плохо знает человека, авторы растекаются мыслью по древу или играют с читателем в кошки-мышки, вместо того чтобы поговорить о необычайной человеческой изобретательности, призвать к необычайным свершениям. Быть может, только в музыке возможна подобная чистота. Превыше всех он ценит Баха, в особенности клавир; вчера в операционной, вырезая Андреа астроцитому, он слушал две партиты. Ну и конечно, обычные его спутники — Моцарт, Бетховен, Шуберт. Джазовые идолы: Эванс, Дэвис, Колтрейн. Из художников — Сезанн. Некоторые соборы, куда Генри заходил по воскресеньям. Если говорить не только об искусстве, его хит-парад высочайших достижений человечества включает в себя теорию относительности Эйнштейна, которую ему довелось довольно подробно изучить в двадцать с небольшим. Надо бы все-таки составить такой список, размышляет он, спускаясь по широкой каменной лестнице в холл, хотя и понимает, что никогда этого не сделает. Дело, об осуществлении которого ты даже помыслить не можешь, стремление к совершенству, требующее глубочайшей сосредоточенности, — вот что такое гений. А утверждение Дейзи, что люди якобы «не могут жить без сказок», — попросту неправда. Ведь он, Пероун, может.

У двери он подбирает почту и газеты. Идет с ними на кухню, по пути просматривая заголовки. Блике сообщает ООН, что иракцы готовы к сотрудничеству. Ожидается, что в сегодняшней речи в Глазго премьер-министр, со своей стороны, подчеркнет гуманитарные причины войны. С точки зрения Пероуна, это единственная стоящая причина. Однако запоздалый отклик премьера выглядит довольно-таки цинично. Генри разыскивает в новостях ночную историю, приключившуюся в половине пятого. Но об этом ничего нет.

Похоже, за все утро в кухню никто не спускался. На столе стоят его чашка из-под кофе и бутылка из-под минералки Тео; рядом лежит пульт. Есть что-то странное, не то успокоительное, не то зловещее, в вассальной недвижности предметов. Пероун берет пульт, включает телевизор, убирает звук — до новостей еще несколько минут — и наполняет чайник. Всего лишь чайник — а какое чудо человеческой изобретательности: максимально эффективная форма, безопасная пластмасса, широкое горлышко — чтобы удобнее было наливать, электронагреватель, скрытый в пластиковой подставке. На старинные технологии он никогда не жаловался: и жестяная тугая крышка, и женственное черное углубление розетки, только и ждущее, когда кто-нибудь притронется к нему голыми руками, казались ему в порядке вещей. Но кто-то задумался о том, как изменить все к лучшему, обмозговал как следует, испробовал свои решения на практике — и теперь обратного пути нет. Миру на заметку: не все у нас меняется к худшему.

Он мелет кофе, когда начинаются новости. Новый диктор — симпатичная темнокожая женщина; брови ее выгнуты дугой, словно в изумлении перед тем, что настало еще одно утро. По-видимому, Лондон ожидает сегодня крупнейшая за всю его историю демонстрация протеста: показывают автобусы, доставившие в столицу множество людей из других городов. Репортер рассказывает о собравшихся на набережной. Толпа бурлит подозрительным весельем. Люди машут друг другу, обнимаются — похоже, они просто рады, что собрались вместе. Если они думают (и, возможно, справедливо), что массовые пытки и казни, этнические чистки и геноцид все же лучше войны, право, им стоило бы держаться посерьезнее. Самолет — самолет Генри — идет в списке новостей вторым. Та же картинка — и новые детали: причиной пожара, по-видимому, стало короткое замыкание. В кругу полицейских стоят двое русских: первый пилот, худощавый тип с лоснящимися волосами, и его толстяк помощник, почему-то очень оживленный. Оба кажутся загорелыми — может быть, они откуда-то из южных республик? Умирающая на глазах новость — ни злодеев, ни смертей, ни непредсказуемого развития событий — искусственно оживляется спором: какой-то эксперт заявляет, что посадка горящего самолета в непосредственной близости от густонаселенных кварталов была безответственным решением. Представитель аэропорта отвечает, что никакой опасности для лондонцев не было, ждут комментария властей.

Он выключает телевизор, пододвигает табурет и устраивается у стола с чашкой кофе и телефоном. Прежде чем начнется его суббота, надо позвонить в больницу. Он пробивается в отделение интенсивной терапии и просит позвать дежурного. Ожидая, пока тот подойдет, Генри прислушивается к больничному шуму; в смутном гуле голосов он различает знакомые: вот что-то говорит привратник, вот книгу, а может быть, папку шмякнули о стол.

Затем в трубке раздается невыразительный голос занятой женщины:

— Дежурная медсестра слушает.

— Дейрдре? Я думал, сегодня дежурит Чарльз.

— Он слег с гриппом, мистер Пероун.

— Как Андреа?

— Пятнадцать по шкале Глазго,[6] кислородное насыщение хорошее, спутанности нет.

— А дренаж?

— Держится в районе пяти сантиметров. Мне кажется, стоит перевести ее обратно в палату.

— Хорошо, — говорит Пероун. — Передайте мои поздравления анестезиологу. Да, как она, не доставляет вам хлопот?

— Она, мистер Пероун, еще слишком слаба, чтобы доставлять хлопоты. И мы все этому только рады.

С серебряной тарелочки возле стопки кулинарных книг он берет ключи от машины, телефон и пульт от дверей гаража. Бумажник лежит в пальто, висящем в комнатке за кухней, рядом с винным погребом. Ракетка — наверху, на втором этаже, в нижнем отделении стенного шкафа. Он накидывает старую походную куртку и уже собирается включить сигнализацию, но вспоминает, что наверху спит Тео. Пероун выходит наружу и поворачивается, чтобы запереть дверь; издалека доносятся вопли чаек, залетевших в город в поисках поживы. Солнце низко над горизонтом, и лишь половина площади — его половина — ярко освещена. Он идет прочь от площади по блестящей влажной мостовой, удивляясь необычной свежести этого утра. Воздух чист, как родниковая вода. Кажется, словно он шагает по гладкой естественной поверхности, где-нибудь на морском берегу — например, по базальтовым плитам, смутно памятным с детства. Должно быть, крик чаек пробудил это воспоминание. Во рту всплывает вкус соленого морского воздуха, и, дойдя до Уоррен-стрит, Пероун напоминает себе: не забыть зайти в рыбную лавку. Взбодренный кофе, энергичной ходьбой и перспективой игры, уже представляя себе приятную тяжесть ракетки, ладно сидящей в руке, он ускоряет шаг.

Соседние улицы по выходным обычно пустуют; однако сейчас впереди, по Юстон-роуд, валит к востоку, в сторону Гауэр-стрит, огромная толпа, а на самой улице стоят притиснутые друг к другу автобусы — точь-в-точь как он видел в новостях. Пассажиры прижались носами к стеклу, им не терпится выйти и влиться в толпу. Из окон машут плакатами, шарфами болельщиков, транспарантами с названиями английских городов — Стрэтфорд, Глостер, Ивсхэм. Из гущи нетерпеливой толпы на мостовой доносятся то резкий гудок рожка, то гулкий удар в барабан. Здесь и там народ разучивает речовку, Генри не сразу удается разобрать слова: «Нет атакам, мир Ираку!» Плакаты, еще не воздетые, вкривь и вкось висят на плечах. Раз десять мелькает надпись: «Не во Имя Мое». Претенциозная изысканность формулировки указывает на протест нового типа — глянцево-лаковый протест потребителей дорогих шампуней и безалкогольных напитков. Генри предпочитает старое доброе: «Покончить с этим». Мимо проплывает плакат одной из групп-организаторов — Британского мусульманского союза. Генри хорошо их помнит. Это их глава объяснял недавно в газете, что отступничество от ислама — преступление и должно караться смертью. Следом идет Суоффемский женский хор, а за ним — «Евреи против войны».

На Уоррен-стрит он сворачивает направо. Теперь он смотрит на восток, по направлению к Тотнем-корт-роуд. Здесь толпа еще гуще, и с каждой секундой к ней прибавляются десятки людей из метро. Силуэты, подсвеченные утренним солнцем, на миг вырываются из тени и снова вливаются в темную массу; однако можно различить передвижной книжный ларек и тележку с хот-догами, самоуверенно выросшую прямо перед «Макдоналдсом». Удивительно, сколько детей — даже младенцы в колясках. Несмотря на весь свой скептицизм, Пероун — в кроссовках, с ракеткой в руке — чувствует возбуждение и соблазн, обычные для такой ситуации: толпа, завладевшая улицей, десятки тысяч людей, объединенных единой целью, даже стороннего человека заражают бунтарским восторгом.

Он мог бы быть сейчас с ними (по крайней мере, мысленно — ничто не заставит его пропустить субботнюю игру), если бы не аневризма профессора Талеба. После знакомства с ним Пероун несколько месяцев судорожно читал все, что мог найти об иракском режиме. Он читал, что Саддам вдохновлялся примером Сталина, что ему помогли прийти к власти многочисленные родственники и соплеменники, читал о полученных ими в награду дворцах. Он узнавал самые тошнотворные подробности геноцида на севере и юге страны: этнические чистки, разветвленная сеть информаторов, кошмарные пытки, привычка Саддама лично допрашивать и пытать своих жертв, дикие притворы осужденным: клеймение, отрубание рук. Естественно, с особенным вниманием прочитал о мерах, принятых против хирургов, которые отказались уродовать своих соотечественников. И заключил, что вряд ли где-нибудь еще можно встретить столь изобретательную, столь методично насаждавшуюся мерзость. Мири был прав: эта страна живет страхом и держится только на страхе. Прочел Генри и знаменитую книгу Макийя. Все верно: власть Саддама держится на терроре.

Пероуну известно, что, когда могущественная империя — ассирийская, римская, американская, — начиная войну, объявляет ее справедливой, история этого не подтверждает. Верно и то, что и вторжение, и оккупация могут пройти совсем не так гладко, как запланировано. Возможно, демонстранты правы. Признает он и то, что наши мнения зависят от случайностей: не случись ему познакомиться с профессором, сейчас у него, скорее всего, не было бы этой двойственности в отношении к войне. В сущности, наши мнения подобны игральным костям: ни один из тех, что толпятся сейчас вокруг станции «Уоррен-стрит», не попадал в иракскую тюрьму, не подвергался пыткам, не разыскивал своих безвестно пропавших родных, да и вообще плохо представляет, что происходит в той стране. Многие из них никак не отреагировали на сообщения о резне курдов на севере и шиитов на юге, а теперь все вдруг озаботились спасением жизни иракцев. Конечно, у них есть и вполне разумные поводы для протеста: помимо всего прочего — забота о собственной безопасности. Говорят, «Аль-Каеда», равно ненавидящая безбожного Саддама и шиитскую оппозицию, в случае нападения на Ирак обещает мстить мирным западным городам. Собственный интерес — причина вполне резонная; однако Пероуну кажется, что одного этого мало для вынесения моральных суждений; да, кажется, и сами демонстранты смутно это чувствуют.

Закусочные вдоль улицы закрыты: сегодня выходной. Работают только музыкальный магазин и газетный киоск. Перед французской кулинарией ее владелец, с цинковым ведром, моет мостовую на парижский манер. Навстречу Пероуну, спиной к толпе, идет с метлой дворник — должно быть, его ровесник, плотный, краснолицый, в бейсболке и ярко-желтой куртке. Работает на совесть, решительно вгоняет метлу во все уголки и щелки на мостовой, выметая сор. Довольно неожиданно видеть такое рвение субботним утром. Тем более что работа его бессмысленна: в дальнем конце улицы, под ноги демонстрантов, столпившихся вокруг «Макдоналдса», летят на асфальт картонки и мятые бумажные стаканчики. Да и по всему городу метет мусорная метель. Двое мужчин на миг встречаются глазами и равнодушно отводят взгляды. Белки глаз у дворника желтоватые, с красной сеточкой сосудов. На один головокружительный миг Генри ощущает себя тесно связанным с этим человеком, словно оба они — на одной доске гигантских качелей: встретившись на мгновение и разойдясь навсегда, они останутся на одной оси.

Подходя к конюшням, где устроены гаражи, Пероун замедляет шаг. Как удобно было жить раньше: добиваясь успеха, верить, что высшие силы каждому раз и навсегда определили место в жизни. И не замечать, как эта вера способствует твоему успеху. У психиатров это называется «анозогнозия», то есть неспособность больного объективно оценить свое состояние. А что же сейчас — ужели мы понимаем, как устроен мир? После гибельных экспериментов недавно опочившего столетия, после стольких злодейств, стольких смертей на вопросы справедливости и перераспределения благ трусливо наложено вето агностицизма. Больше никаких великих идей. Если так уж необходимо улучшать мир — пусть он улучшается постепенно. На богатство и бедность смотрят на экзистенциальный манер. Зарабатываешь на жизнь подметанием улиц — значит, тебе не повезло. Эпоха пророков кончилась. Кто-то же должен улицы подметать. Неудачники, становитесь в очередь.

Он входит во двор, мощенный скользким булыжником и слегка покатый: в былые времена хозяева окрестных домов держали здесь лошадей, а теперь те, кто может себе это позволить, ставят автомобили. На кольце для ключей у Генри есть инфракрасная кнопка: он нажимает — и слышится лязганье стальных ворот. Они открываются дергаными толчками, и в темном проеме гаража все яснее вырисовывается длинный нос и сверкающие глаза его нетерпеливого коня. Серебристый «Мерседес S500» с кремовой кожаной обивкой — Генри его больше не стесняется. Пожалуй, даже не любит — просто принимает как должное, как одну из тех щедрот, которыми одарила его судьба. «Не купи его я, — не слишком убедительно говорит он сам себе, — его купил бы кто-нибудь другой». Уже неделю он не садился за руль; однако ему кажется, что в сухом и чистом воздухе гаража автомобиль хранит какое-то свое, животное тепло. Пероун открывает дверь и садится. Ему нравится сидеть за рулем этого красавца в своем заношенном спортивном костюме. На переднем сиденье валяется старый номер «Нейрохирургического журнала» с его собственным отчетом о поездке на конференцию в Рим. Поверх журнала Генри кладет ракетку. Тео терпеть не может эту машину. «Докторская тачка!» — говорит он с презрением. А Дейзи, напротив, сказала, что, кажется, на чем-то подобном ездил Гарольд Пинтер. Значит, ей понравилось. Розалинд… Собственно, она и уговорила Генри купить этот автомобиль. Она считает, что он живет слишком уж по-спартански: не покупает себе ни дорогой одежды, ни вина, ни картин. Словно аспирант в общежитии. Пора бы ему наконец начать наслаждаться жизнью.

Несколько месяцев он водил машину как-то виновато — неохотно шел на обгон, медлил на поворотах, пунктуально уступал дорогу более скромным автомобилям. Излечила его поездка с Джеем Строссом на рыбалку в Шотландию. Соблазненный пустынной дорогой и Джеевыми шумными хвалами «лютеранскому гению», Генри наконец признал себя владельцем — властелином — этой колесницы. В глубине души он всегда считал себя хорошим водителем — твердым, точным, решительным, но не безрассудным: как в операционной. Они с Джеем ловили форель в протоках и озерцах вокруг Торридона. И вот однажды, в пасмурный день, оглянувшись через плечо, Генри взглянул на свой «мерседес» с расстояния в сотню ярдов: он стоял у холма, освещенный неярким светом, на фоне берез, цветущего вереска и предгрозового неба — ожившая мечта рекламного героя — и в первый раз ощутил тихую, дурманящую радость от обладания этим чудом. Разумеется, любить неодушевленный предмет и вполне возможно, и дозволительно. Однако это был пик их романа: восторг скоро улегся, сменившись прозаическим и обыденным удовольствием. Сидя за рулем, Генри испытывает смутное удовлетворение, а все остальное время о машине почти не вспоминает. Как и обещали производители, автомобиль стал частью его самого.

Но кое-какие мелочи все еще его удивляют, например то, как плавно автомобиль трогается с места — без рева, без вибрации. Генри включает радио и под долгий шум аплодисментов выезжает из гаража. Стальные ворота закрываются за ним, он поворачивает налево и выезжает из бывшего конюшенного двора обратно на Уоррен-стрит. Спортзал для игры в сквош — на Хантли-стрит, в бывшем общежитии для медсестер; расстояние всего ничего, но он взял машину, потому что потом надо будет еще заехать в магазин. Генри нравится наблюдать за городом из окна машины, где воздух фильтруется, а вечная классика по радио придает величие самым скромным деталям. Как сейчас, например, струнное трио Шуберта — узкой улочке, по которой он едет. Он проезжает пару кварталов на юг с тем, чтобы затем свернуть на восток, к Тотнем-корт-роуд. Кливленд-стрит, когда-то известная своими швейными мастерскими и проститутками. Теперь это улица греческих, турецких и итальянских ресторанчиков — не тех, что упоминаются в путеводителях, а простых забегаловок с верандами, чтобы летом люди могли перекусить на свежем воздухе. Вот ремонт компьютеров, вот магазин тканей, вот сапожная мастерская, а немного дальше — магазин париков, часто посещаемый трансвеститами. Настоящее воплощение современного Лондона, центральной его части: самоуверенной, но не надменной, красочной, но не крикливой. В этот миг Пероун вспоминает, отчего ему было немного стыдно утром — из-за того, с какой готовностью поверил он ночью, что мир в одночасье рухнул, что эта мирная улочка, эта спокойная, привольная жизнь может быть сметена новым врагом, фанатичным, хороню организованным, полным холодной ненависти. До чего же дурацкими выглядят эти апокалиптические предчувствия сейчас, при свете дня, на шумных улицах, среди людей! Достаточно бросить взгляд вокруг — и становится ясно, что с этим городом, с этими людьми никогда ничего не случится. Неправда, что мир стал другим. И разговоры о столетнем кризисе — просто паникерская болтовня. Кризисы случаются постоянно; и исламский терроризм займет свое место в общем ряду, среди таких событий, как недавние войны, изменения климата, политика международной торговли, нехватка земли и питьевой воды, и голод, и нищета, и все остальное.

Мягко вздыхают волны мелодии Шуберта. Прекрасна улица, освещенная солнцем; и весь город — величайшее достижение всех, кто в нем жил и живет, — цветет и крепнет. Нет, он не позволит себя уничтожить. Он слишком хорош, чтобы сдаться без борьбы. Жизнь в нем веками неуклонно улучшалась, и теперь несчастны здесь разве что бродяги и наркоманы. Воздух становится чище: в город возвращаются выдры, в Темзе плещутся лососи. На всех уровнях — материальном, медицинском, интеллектуальном, чувственном — большинству людей становится все лучше и лучше. Преподаватели из университета, в котором училась Дейзи, считали идею прогресса старомодной и смешной. При мысли об этом Пероун в негодовании сжимает руль. Ему вспоминаются слова Медоуэра,[7] человека, которым он восхищается: «Высмеивать веру в прогресс — величайшая глупость, это лишь доказывает бедность духа и грубость ума». Может, и глупо приводить в защиту прогресса высказывание столетней давности. Когда Дейзи училась на последнем курсе, он однажды пришел на день открытых дверей к ней в колледж. Там лекторы, чуть старше студентов, представляли современную жизнь как жуткую цепь бедствий. Умничали. У них не принято, например, упоминать про уничтожение оспы — не модно. Или широкое распространение демократии. Ближе к вечеру один из них прочел лекцию о том, какие перспективы у нашей цивилизации — царства консьюмеризма и высоких технологий: нерадостные. Но если от нынешнего благоденствия ничего не останется, потомки будут вспоминать нас — особенно лондонцев — как счастливых богов, знавших секрет долголетия, обитавших среди изобилия супермаркетов, в потоках легкодоступной информации, облаченных в теплые и легкие одежды, окруженных чудодейственными машинами. Да, наш век — век чудодейственных машин. Мобильные телефоны размером чуть больше человеческого уха. Огромные фонотеки — в плоском устройстве не больше детской ладошки. Камеры, рассылающие снимки по всему миру. Машину, в которой Генри сейчас едет, он заказал, не вставая из-за стола, — по интернету. Управляемая посредством компьютера стереотактическая установка, которой он пользовался вчера, полностью изменила процедуру биопсии. Вон та китайская парочка, что идет по тротуару ему навстречу, слушает музыку: у них стереоплеер с Y-разъемом. А та чуть не бежит вприпрыжку — худощавая девушка в нейлоновом костюме, катящая перед собой прогулочную коляску. В сущности, все, кого он встречает на этой тихой улочке, выглядят счастливыми или, по крайней мере, довольными, как и он сам. Но преподавателям в университете, да и вообще гуманитариям, несчастье приятнее, поскольку легче поддается анализу: счастье для них — слишком крепкий орешек.

Приятно возбужденный мыслями о счастливых временах, в которые ему довелось жить, Пероун прибавляет скорость и сворачивает на Мейпл-стрит. В такие минуты для полного счастья ему необходимы призрачные оппоненты, с которыми можно схлестнуться, чтобы в итоге их посрамить. Довольно часто перед игрой он начинает мысленные споры. Сам он не особенно нравится себе в таком настроении; однако невозможно отслеживать мысли секунда за секундой — эмоции неизменно создают белый шум, и размышления выходят из-под контроля. Быть может, на самом деле он вовсе не счастлив — просто взвинчен. Он проезжает мимо здания у подножия башни почтамта, теперь уже не такого уродливого: сверкающие алюминиевые двери, голубая плитка и сложные геометрические фигуры окон и вентиляционных отверстий делают его похожим на полотно Мондриана. Но дальше, там, где начинается Шарлотт-стрит, все застроено дешевыми многоквартирными домами и студенческими общежитиями: плохо пригнанные рамы, дух бедности, грязи и равнодушия. В дождь и под настроение, проезжая мимо этих домов, Генри вспоминает Варшаву при коммунистах. Полюбить их он сможет, только когда большую половину снесут.

Теперь он едет параллельно Уоррен-стрит. Собственное настроение — радостное возбуждение, чуть подкрашенное агрессией, — все еще его смущает. Подъезжая к Тотнем-корт-роуд, он начинает перебирать в уме недавние события, чтобы понять, что привело его в такой восторг. Они с Розалинд занимались любовью; сегодня суббота; он ведет собственный «мерседес»; при пожаре в самолете никто не погиб; у той девочки, Чепмен, и у других вчерашних пациентов все нормально; сегодня приезжает Дейзи; впереди — игра; все это весомые поводы для радости. А с другой стороны? С другой стороны, он жмет на тормоза. Перед ним, посреди Тотнем-корт-роуд, полицейский в желтой куртке, на мотоцикле, повелительно распростер руки, приказывая ему остановиться; за его спиной перегородила улицу полицейская машина. Ну разумеется, из-за марша улица закрыта. Надо было раньше сообразить. Но Пероун не останавливается сразу, а лишь притормаживает и продвигается вперед медленно, словно надеется, что притворное непонимание поможет ему избежать запрета (в конце концов, он же не собирается ехать по Тотнем-корт-роуд — ему надо всего лишь ее пересечь), или, по крайней мере, стремится разыграть до конца положенную сцену: доброжелательный, но непреклонный полицейский — и недовольный, но законопослушный гражданин.

Он останавливается прямо на перекрестке. И действительно, коп бросает косой взгляд на приближающихся демонстрантов и направляется к нему с кислой улыбочкой, ясно говорящей, что сам он, будь его воля, давно разбомбил бы Ирак и еще дюжину стран в придачу. Генри, откинувшись на спинку сиденья, отвечает ему такой же кривой улыбкой… и в этот миг происходят два события. За спиной у патрульного, на той стороне улицы, из дверей стрип-клуба «Мятный носорог» выскакивают трое мужчин, двое высоких и один плотный, коренастый, в черном костюме, и торопятся прочь, чуть не срываясь на бег. Обогнув угол и оказавшись на улице, куда хочет попасть Пероун, они перестают стесняться и со всех ног бегут к машине, припаркованной неподалеку.

И второе: коп, ничего этого не заметивший, на полпути к Пероуну вдруг останавливается и подносит руку к левому уху. Кивает, говорит что-то в микрофон, закрепленный у него на шлеме, и поворачивает назад, к мотоциклу. Затем, вспомнив о Пероуне, оглядывается. Пероун встречается с ним взглядом и вопросительно указывает в сторону Юниверсити-стрит. Коп пожимает плечами, затем кивает и машет рукой, что, видимо, означает: «А, черт с тобой, давай, только быстро!» Демонстранты еще далеко, а он только что получил новые указания.

Пероун на игру не опаздывает, так что особенно не спешит. «Мерседес» ему нравится, но он никогда не интересовался особенностями его движения — например, как молниеносно он набирает скорость. Со стороны впечатляет, но сам Пероун никогда не проверял. Не в том он уже возрасте, чтобы срываться по сигналу светофора. Он переключается на первую и внимательно смотрит по сторонам: случайный пешеход может вынырнуть откуда угодно. Полицейский уже заводит свой мотоцикл: будем надеяться, что из-за Пероуна у него не будет неприятностей. В конце концов, всего делов-то — пересечь четыре полосы! Однако Пероун понял его жест так, что двигаться надо быстро. Поэтому, проехав футов шестьдесят — семьдесят до начала Юниверсити-стрит, он переключается на вторую — двадцать миль в час. Или двадцать пять. Ну самое большее тридцать. Переключаясь, он одновременно притормаживает и смотрит направо, ища поворот перед Гауэр-стрит, которая тоже закрыта.

Движение, словно подсказка, возвращает его мысли к первоначальной задаче, к анализу проксимальных и дистальных причин его эмоционального состояния. Порой за какую-нибудь секунду может произойти очень многое. Вот и сейчас: за секунду Генри успевает вспомнить, что чем-то обеспокоен, и мгновенно, не облекая свою мысль в слова и фразы, определить, что источник его тревоги — в состоянии мира, о котором напомнили ему демонстранты. Возможно, мир изменился решительно и необратимо; и неуклюжие попытки людей (прежде всего — американцев) с этим справиться всё только испортят. В любом уголке планеты есть люди, целая сеть людей, готовых убить Пероуна и всех его близких ради своей цели. Масштаб убийств уже не удивляет, в дальнейшем их будет не меньше — может быть, и в этом городе. Неужели он настолько напуган, что не в состоянии взглянуть правде в лицо? Ему не удается сформулировать ни вопросов, ни утверждений: эта мысль возникает у него в голове каким-то бессловесным туманом, полным безотчетного волнения. Такой довербальный язык лингвисты называют ментальным. Даже не язык — скорее матрица смыслов, способная в долю секунды сгенерировать сложную последовательность мыслей, окрашенных определенной эмоцией. Цвет этих мыслей — грязно-желтый. Даже поэтам, с их даром выражать многое в немногих словах, потребуются десятки строк и немало минут, чтобы выразить и пересказать то, о чем думает сейчас Пероун. Поэтому, когда на периферии его зрения, слева, появляется что-то красное, подобное цветовому пятну на сетчатке во время бессонницы, он воспринимает это как идею — новую идею, неожиданную и опасную, но его собственную, а не пришедшую извне.

С машинальностью опытного водителя он вписывается в узкое пространство, отграниченное с одной стороны велосипедной дорожкой, с другой — рядом припаркованных машин. Из этого ряда и вырывается новая мысль, а в следующий миг с громким щелчком отлетает зеркало и раздается отвратительный визг трения стали о сталь — два автомобиля сталкиваются боками. Пероун инстинктивно жмет на акселератор и крутит руль вправо. Слышатся новые звуки: скрежещущее стаккато красного автомобиля слева, причесывающего десяток припаркованных машин, глухое чмоканье резины «мерседеса» о край тротуара — словно гигантский хлопок в ладоши. Теперь и заднее колесо ударяется о бордюр. Генри вырвался вперед и тормозит. Обе пострадавшие машины замирают метрах в тридцати друг от друга. Глохнут моторы. Несколько секунд из машин никто не показывается.

По стандартам современных дорожных аварий — а Генри не зря провел пять лет в неотложке — дело пустяковое. Скорее всего, никто не пострадал и в роли врача-попутчика ему выступать не придется. За последние пять лет он дважды побывал в этом качестве: один раз — в самолете, по дороге в Нью-Йорк, другой — в душном лондонском театре в июньскую жару; оба раза — сердечные приступы, и оба случая сложные и неприятные. Шока не наблюдается: нет ни странного спокойствия, ни возбуждения, ни отупения; зрение его не обострилось, его не трясет. Он слушает щелчки остывающего металла и чувствует, как сквозь естественный испуг пробивается другая, не менее естественная эмоция — раздражение и досада. На пострадавшее крыло «мерседеса» и смотреть не хочется. Ему уже представляются недели и месяцы муторной переписки со страховой компанией, телефонные звонки, поездки в гараж. И как бы хорошо ни починили машину, изначальная чистота окажется безнадежно утрачена. Наверняка пострадала и передняя ось с подвеской — те таинственные части механического организма, у Пероуна ассоциирующиеся с парой пыточных инструментов: дыбой и колесом. Таким, как прежде, его автомобилю уже не быть. «Мерседес» погублен, партия в сквош проиграна, не начавшись… вот тебе и суббота.

Но даже сильнее досады вздымается в нем одно особенное, чисто современное чувство: праведный гнев водителя, жажда справедливости, возрастающая почти до злобы. И вот уже услужливо спешат из закоулков сознания, начинают новую жизнь известные штампы: куда же ты смотрел, кретин… а зеркало у тебя на что… вылетел как сумасшедший… хоть бы посигналил, дубина… Он ненавидит одного-единственного человека в мире, и этот тип сидит за рулем той машины. Генри хочет выйти, заговорить с ним, доказать свою правоту, поругаться всласть, потом обсудить страховку — пусть хоть это возместит ему погубленную игру. Он чувствует себя одураченным. Почти что видит, как его иное, более везучее «я» беззаботно и беспрепятственно проезжает по переулку и счастливо, словно пресловутый богатый дядюшка, на всех парах несется к своей субботе. А он застрял тут, в ловушке новой, невероятной, неотвратимой судьбы. Это — реальность. Ему приходится сказать себе еще раз: это — реальность, потому что не верится. Он поднимает с пола ракетку, кладет ее обратно на журнал. Берется за дверную ручку. Однако не выходит. Вместо этого смотрит в зеркало. Осторожность не помешает.

Как он и ожидал, в другом автомобиле виднеются три головы. Он знает, что склонен к необоснованным предположениям, так что сейчас, размышляя, старается проверять ход своих мыслей. Насколько ему известно, стриптиз законом разрешается. Однако если бы эти трое вышли — пусть даже поспешно и крадучись — из здания благотворительного фонда или Британской библиотеки, он бы не раздумывая вышел из машины. Они бежали — логично предположить, что задержка в пути разозлила их куда сильнее, чем его. Автомобиль у них — «БМВ» пятой серии; у Пероуна эта модель непонятно почему ассоциируется с криминалом, с наркоторговлей. И сидят в ней трое, а не один. Тот, что поменьше, сидит на переднем пассажирском сиденье: вот он открывает дверь, а следом распахиваются двери со стороны водителя и сзади. Не желая, чтобы его застигли в сидячем положении, Пероун выходит. Полуминутная пауза — словно игроки продумывают ближайшие ходы. У этих троих, должно быть, есть свои причины медлить и совещаться. «Важно помнить, — говорит себе Пероун, обходя свою машину и становясь перед ней, — важно помнить, что я прав и очень сердит. Однако осторожность…» Эти противоречивые побуждения сбивают его с толку; наконец он решает, что лучше всего довериться интуиции, не думая о правилах. Интуиция подсказывает, что лучше всего, не обращая внимания на этих троих, обойти машину и осмотреть пострадавшее крыло. Однако даже стоя — руки в боки — в позе разъяренного собственника, краем глаза он продолжает следить за тремя незнакомцами.

На первый взгляд машина вовсе и не пострадала. Зеркало заднего обзора на месте, на крыле ни единой вмятины; удивительно, но даже серебристая краска не содрана. Он наклоняется, чтобы взглянуть на серебристый бок «мерседеса» под другим углом. Проводит по нему растопыренными пальцами. Ничего. Ни царапинки. Говоря тактически, это невыгодно — нечего продемонстрировать в поддержку своего праведного гнева. Если и есть повреждения, то снаружи они не видны — должно быть, где-то между передними колесами.

Те трое останавливаются, разглядывают что-то на дороге. Коренастый в черном костюме мыском ботинка переворачивает отлетевшее зеркало «БМВ», словно мертвого зверька. Другой, высокий, со скорбной лошадиной физиономией, поднимает его с земли и сжимает в кулаке. Все трое разглядывают зеркало, а затем, после какой-то фразы коренастого, словно по команде, поворачиваются к Пероуну, и в этом движении — настороженное любопытство, словно у потревоженного оленя в лесу. И тут он начинает понимать, что ситуация опасная. Улица, перекрытая с обеих сторон, совершенно пустынна. За спинами троих, по Тотнем-корт-роуд, спешат разрозненные кучки демонстрантов, торопясь соединиться со своими. Пероун оглядывается через плечо. Позади него, на Гауэр-стрит, марш уже начался. Тысячи, построившись в единую плотную колонну, идут на Пикадилли; над ними, словно на революционном плакате, героически реют знамена. Лица, руки, одежда — все кажется очень живым и ярким; от них исходит почти ощутимое тепло жизни, свойственное многолюдным собраниям. Ради драматического эффекта они идут в молчании, под похоронный бой больших барабанов.

Трое снова трогаются с места. Как и прежде, впереди идет коренастый — должно быть, пяти футов и пяти дюймов росту. Идет решительно, чуть покачиваясь, словно переходит реку вброд и старается сохранить равновесие. В каком-то джазовом ритме. Танцор из «Мятного носорога». Может, слушает плеер? Сейчас иные даже спорят, не вынимая наушников из ушей. Двое других следуют за ним, чуть позади; понятно, что он у них — главный. На них тренировочные костюмы, кроссовки, спортивные куртки с капюшонами — стандартная уличная униформа, до того расхожая, что уже не воспринимается как стиль. Тео иногда так одевается — как сам говорит, «чтобы не думать, как я выгляжу». Тот, что с лошадиной физиономией, все еще сжимает в руках отломанное зеркало: должно быть, как вещественное доказательство. Глухой бой барабанов усиливает напряжение; из-за того, что рядом столько людей, не видящих его и не подозревающих о его существовании, Генри чувствует себя еще более одиноко. Однако надо играть свою роль. Он приседает возле машины, только сейчас заметив под передним колесом смятую банку из-под кока-колы. Ага! — со смешанным чувством облегчения и досады он замечает на блестящей задней двери тусклое пятно, словно краску поскребли мелкозернистым наждаком. Ясное дело — это след столкновения. Как же повезло, что он догадался свернуть вправо, прежде чем давить на тормоза! Теперь он чувствует себя куда увереннее. Трое останавливаются перед ним, и Генри встает и поворачивается к ним лицом.

В отличие от некоторых своих коллег, вполне подходящих под тип «врача-психопата», Генри — не любитель конфликтов. Он не из тех, кому приятно брызганье слюной и махание кулаками. Однако работа в больнице, помимо всего прочего, огрубляет и закаляет; нежные души там долго не держатся. Пациенты, стажеры, скорбящие родственники и, конечно, начальство — за два десятилетия можно насчитать немало случаев, когда ему приходилось защищаться, или объясняться, или успокаивать яростные эмоциональные взрывы. Как правило, повод бывает серьезный: для коллег — это вопросы иерархии, профессиональной гордости или распоряжения обширными больничными средствами; для пациентов — угроза инвалидности; для родных — внезапная смерть супруга или ребенка. Все это вещи посерьезнее поцарапанной машины. В таких спорах, особенно с участием пациентов, есть что-то чистое, невинное: в них обнажаются самые основы бытия — память, зрение, способность узнавать лица, хронические боли, моторика, наконец, само ощущение собственного «я». А за всем этим сияет бледным светом медицинская наука, со всеми ее чудесами и тайнами, и на ее фоне — вопрос о связи между мозгом и сознанием, в решении которого человечество пока продвинулось очень ненамного. Путешествия внутрь черепной коробки и первые скромные успехи на этой ниве стали возможны не так давно. Неудачи неизбежны; и, когда за неудачей следует нелегкое объяснение с родными больного, не нужно просчитывать каждое свое слово и движение, нет неприятного чувства, что за тобой наблюдают. Все происходит естественно, само собой.

У Пероуна есть знакомые медики, занимающиеся только сознанием, душевными болезнями; среди них бытует предрассудок, редко озвучиваемый вслух, что нейрохирурги — самонадеянные кретины, лезущие напрямик со своими грубыми инструментами в предмет неимоверной, неповторимой сложности. Когда операция проходит неудачно, пациент или его родственники склоняются к тому же мнению. Но слишком поздно. Произносятся страшные слова, трагические и искренние. И как бы ни были тяжелы эти споры, как бы ни страдал Пероун от того, что не в силах отвергнуть возложенные на него несправедливые обвинения, из своего кабинета после этого он выходил не только униженным, но и странно и горько очищенным: он соприкоснулся с одной из основ человеческого бытия, простой и неопровержимой, как любовь.

Но здесь, на Юниверсити-стрит, во всем есть какая-то фальшь, словно с минуты на минуту начнется спектакль. Вот он стоит рядом со своим мощным конем — одетый как пугало, в дырявом свитере и застиранных трениках, подхваченных веревкой. Он выбран на эту роль, и нет пути назад. Жанр — «городская драма». Сто лет кино и полвека телевидения выбили из нее всякую искренность. Теперь это чистое искусство. Вот машины, вот владельцы. Обычные парни, чужие друг другу: их цель — сохранить самоуважение. Сейчас одна сторона навяжет другой свою волю и выиграет, а той придется уступить. Древние инстинкты, общие у людей с оленями и петухами, до автоматизма отработаны и отточены массовой культурой. И, несмотря на свободный дресс-код, правила игры сложны, как политес версальского двора; такую сложность не заложить в гены. Правило первое: не разрешается показывать, что понимаешь иронию ситуации: они стоят посреди улицы, спиной к бесконечному маршу миротворцев, к бою их барабанов и кличам их рожков. Дальше может случиться все, что угодно, и все это будет закономерно.

— Покурим?

Ну конечно. Классическая первая реплика.

Другой водитель протягивает пачку старомодным жестом, сильно изогнув запястье; кончики сигарет торчат из пачки, словно трубы органа. Рука у него большая, особенно в сравнении с ростом, белая как бумага, тыльная сторона до дистальных межфаланговых суставов покрыта черным волосом. Заметный тремор привлекает профессиональное внимание Пероуна и несколько его ободряет.

— Нет, спасибо.

Незнакомец закуривает сам и пускает дым мимо Пероуна, проигравшего первый раунд: не закурив и, что важнее, не приняв дар, он ставит под сомнение свою мужественность. Теперь важно не молчать. Его ход. Он протягивает руку:

— Генри Пероун.

— Бакстер.

— Мистер Бакстер?

— Просто Бакстер.

Рука у Бакстера большая, у Генри — чуть больше, однако никто из мужчин не устраивает демонстрацию силы. Их рукопожатие легко и кратко. Бакстер — один из тех курильщиков, у которых запах табака сочится изо всех пор, словно необходимая смазка их бытия. На некоторых такое же действие оказывает чеснок. Может быть, что-то не так с почками. Он молод: лицо у него узкое, с густыми черными бровями и глубоко посаженными карими глазами. Губы сжаты, как луковица, и темная тень утренней щетины прибавляет им сердитой решимости. Есть в нем что-то обезьянье, и покатые плечи усиливают это впечатление. Судя по форме трапециевидных связок, он посещает тренажерный зал — вероятно, надеясь компенсировать малый рост. Костюм на нем в стиле шестидесятых: облегающий, с узкими лацканами и потертыми брюками без стрелок. Пиджак застегнут лишь на одну пуговицу, и явно не без труда. На бицепсах ткань тоже туго натянута. Он отводит взгляд, потом рывком поворачивается к Пероуну. В нем чувствуется беспокойное нетерпение, разрушительная энергия, хлещущая через край. Словно он в любой момент готов взорваться. Пероуну случалось читать кое-какую современную литературу о насилии. Это не всегда патология: порой насилие совершается в интересах социальной группы. Сторонники теории игр и криминологи сейчас берут на вооружение старые идеи Томаса Гоббса.[8] Исполнительная власть, мышца общества, получает законную монополию на насилие, дабы обезвреживать преступников и вселять трепет во всех остальных. Однако наркоторговцы, сутенеры и прочие незаконопослушные граждане не склонны звать на помощь государство — Левиафана, свои споры они решают по-своему.

Пероун, почти на фут выше Бакстера, думает: если дойдет до драки, надо защищать мошонку… Да нет, это смешно. Он не дрался с восьми лет. Трое на одного? Нет, до этого не дойдет. Он не позволит.

Едва они разнимают руки, Бакстер говорит:

— Ну что ж, а теперь внимательно слушаю, как вам жаль и все такое.

И оглядывается назад, на свою машину. Она стоит посреди дороги, и за ней, в трех футах от земли, тянется по бокам припаркованных автомобилей ломаная процарапанная полоса — след дверной ручки «БМВ». Зрелище страшненькое: когда появятся владельцы машин, претензий не избежать. Генри, хорошо знакомый с разного рода бумажной работой, представляет, какая тягостная волокита предстоит Бакстеру. В такой ситуации куда легче быть одной из жертв, чем самим грешником.

— Мне, безусловно, очень жаль, — говорит Генри, — что вы вылетели из-за угла, не посмотрев по сторонам.

Построение фразы слегка удивляет его самого. Откуда взялось это вычурное, чуть архаическое «безусловно»? Это слово не из его лексикона. Пероун занял оборону: он не собирается переходить на язык улицы, он будет держаться с профессиональным достоинством.

Бакстер берется левой рукой за правую, словно сам себя успокаивает, и говорит терпеливо:

— По-моему, мне никуда смотреть не надо было. Тотнем-корт-роуд закрыта. Откуда вы вообще здесь взялись?

— Правил движения никто не отменял, — отвечает Пероун. — А вообще меня пропустил полисмен.

— Полисме-ен? — по-детски протяжно повторяет Бакстер. Оборачивается к своим друзьям. — Видали вы здесь полисменов? — И снова Пероуну, с издевательской вежливостью: — Это Нарк, а это Найджел.

До сих пор эти двое стояли позади Бакстера и слушали молча, с непроницаемыми лицами. Найджел — тот, что с лошадиной физиономией. Его приятель может оказаться информатором, или наркоманом, или — судя по отсутствующему виду — страдает нарколепсией.

— Нет тут никаких полицейских, — говорит Найджел. — Они все на демонстрации, охраняют этих придурков.

Пероун не обращает на них внимания. Он ведет переговоры только с Бакстером.

— Думаю, нам пора обсудить детали возмещения ущерба. — Тут все трое переглядываются и хмыкают, но он как ни в чем не бывало продолжает: — Если мы не сойдемся, то позвоним в полицию.

Он смотрит на часы. Джей Стросс уже на корте, разминается, стуча мячом о стенку. Еще не поздно все уладить и двинуться дальше. На упоминание полиции Бакстер не реагирует. Вместо этого берет у Найджела зеркало и показывает Пероуну. По стеклу расползлась паутина трещин, и отражение неба превратилось в бело-голубую мозаику, прыгающую в дрожащей руке Бакстера.

— Знаете, вам повезло, — говорит он благодушно. — У меня есть приятель-автомеханик. Работает дешево и качественно. Думаю, за семь с полтиной согласится меня выручить.

— Вон там, на углу, есть банкомат, — встревает Нарк.

А Найджел обрадованно добавляет:

— Точно, сейчас вместе туда и дойдем.

Тут Бакстер отступает назад, а двое его приятелей, наоборот, подходят к Генри вплотную с обеих сторон, как будто окружают с флангов. Маневры их неуклюжи и нарочиты, словно плохо отрепетированный детский балет. Профессиональное внимание Пероуна вновь устремляется на правую руку Бакстера. Она не просто дрожит: это какое-то общее мускульное беспокойство, затрагивающее буквально каждую мышцу. Эта мысль его успокаивает. Как ни парадоксально, он больше не ощущает опасности: слишком уж неестественно все происходящее, слишком нелепа идея куда-то идти за наличностью, все вместе слишком напоминает какой-то раз десять виденный и давно позабытый фильм.

Из колонны демонстрантов доносятся звуки трубы, и все четверо поворачивают головы. Серия сложных стаккато заканчивается высокой тающей нотой. Кажется, пассаж из какой-то кантаты Баха: во всяком случае, Пероуну немедленно представляется меланхоличное сопрано и клавесин на заднем плане. На Гауэр-стрит марш теряет изначальное похоронное настроение: трудно поддерживать его в многотысячном шествии, растянувшемся на сотни ярдов. Колонна тянется через перекресток с Юниверсити-стрит, и до Пероуна доносятся то ритмичное хлопанье в ладоши, то скандирование требований. Бакстер, презрительно сморщившись, неотрывно смотрит на колонну. На ум Генри приходит фраза из учебника — так же неожиданно, как припомнилась кантата: умеренное повышение адреналина в крови усиливает ассоциативное мышление. Или, быть может, даже тяготы прошедшей недели не избавили его от любимой привычки — интеллектуальной игры в постановку диагнозов. Вот эта фраза: «Ложное чувство превосходства». Да, незаметное отклонение в поведении, предшествующее тремору, все это не так опасно, как мания величия… Или, быть может, он что-то путает? Неврология — не его специальность. Бакстер смотрит на демонстрантов, и голова его, как и рука, мелко-мелко дрожит. Секунду или две понаблюдав за ним спокойно, Пероун вдруг понимает: Бакстер не способен двигать глазами. Чтобы взглянуть на толпу, ему приходится поворачивать голову.

Словно для того, чтобы подтвердить эту догадку, Бакстер поворачивается к нему всем корпусом и говорит почти добродушно:

— Вот уроды! Англия им не нравится. А сами-то живут тут на всем готовеньком!

Пероун узнал о Бакстере достаточно, чтобы понять: с этим человеком связываться не стоит. Распихав плечами Найджела и Нарка, он поворачивается к своей машине.

— Нет, платить наличными я не буду, — бесстрастно говорит он. — Я дам вам телефон своей страховой компании. Не хотите давать свой — ваше дело. Мне хватит вашего регистрационного номера. А теперь я поеду. — И не вполне искренне добавляет: — Я опаздываю на важную встречу.

Но большая часть этой фразы тонет в единственном звуке — долгом вопле ярости.

Даже когда он в удивлении оборачивается к Бакстеру, даже когда замечает кулак, летящий ему навстречу, в глубине его сознания неторопливый диагност продолжает регистрировать симптомы: недостаток самоконтроля, эмоциональная лабильность, вспыльчивость — возможен низкий уровень концентраций ГАМК[9] в нейронах полосатого тела. Что, в свою очередь, предполагает снижение в коре и стриатуме головного мозга двух энзимов — кислой глютаминдекарбоксилазы и ацетилхолинтрансферазы. В человеческих отношениях немало такого, что прекрасно объясняется на уровне сложных молекул. Кто возьмется подсчитать ущерб, нанесенный любви, дружбе, надеждам на счастье из-за повышенного или пониженного содержания того или иного нейротрансмиттера? И кто станет искать этику и мораль среди энзимов и аминокислот, если принято смотреть совсем в другом направлении? На втором году обучения, завороженная каким-то кретином преподавателем, Дейзи пыталась убедить отца, что сумасшествие — общественный предрассудок, орудие, с помощью которого богатые (если он правильно ее понял) угнетают бедных. Между отцом и дочерью разгорелся жаркий спор, окончившийся тем, что Генри, в порядке риторического хода, предложил Дейзи посетить закрытое психиатрическое крыло. Та отважно согласилась; на том дело и кончилось.

Однако, несмотря на проблемы Бакстера со зрением и на его хорею — частые мышечные подергивания, кулак, от которого Пероун не успевает уклониться, врезается в его грудину со страшной силой, по крайней мере так ему кажется, да, наверно, так оно и есть, потому что он ощущает мгновенный прилив кровяного давления и не столько боль, сколько шок, онемение и смертный холодок — все вокруг застилает слепящая пелена.

— Давайте, — говорит Бакстер: это приказ товарищам.

Они хватают Генри под локти; когда зрение его проясняется, он видит, что его тащат в прогал между двумя припаркованными машинами. Все вместе быстро пересекают тротуар. Двое разворачивают Пероуна и припечатывают спиной к массивной запертой двери в нише. На стене слева он замечает блестящую медную табличку: «„Мятный носорог“, запасной выход». В соседнем здании — паб «Джереми Вентам». Но если даже он открыт в такой ранний час, все посетители — внутри, спасаются от холода. По мере того как к Пероуну возвращается ясность ума, он осознает две главные задачи. Первая: ни в коем случае не отвечать ударом на удар. Побить Бакстера ему явно не удастся. Вторая: устоять на ногах. Ему случалось видеть немало повреждений мозга, произошедших из-за того, что человек падал на землю перед нападающими. Нога — отдаленная провинция мозга, своего рода медвежий угол организма, и расстояние освобождает ее от ответственности. Удар ногой нанести куда легче, чем кулаком, и одного удара всегда кажется мало. В эпические времена футбольных баталий, будучи ординатором, Генри немало узнал о субдуральных гематомах, в которых повинны металлические мыски «мартинсов».

Он стоит к ним лицом, в беленой кирпичной нише, невидимый для случайных прохожих. Их тяжелое дыхание шумно отражается от стен. Найджел хватает Пероуна за грудки, другой рукой нащупывает во внутреннем кармане бумажник.

— Не, — говорит Бакстер. — Деньги его нам не нужны.

Тут Пероун понимает: они намерены ему отплатить, избив до полусмерти. Как недавно со страховкой, перед ним в мгновение ока предстает кошмарное будущее. Долгие недели трудного выздоровления. И то если повезет. Бакстер устремил на него тяжелый взгляд. Чтобы посмотреть в другую сторону, ему придется повернуть бритую голову. Лицо его мелко подергивается, словно каждая мышца на нем живет своей жизнью. Пероун знает, что рано или поздно эта чрезмерная мышечная подвижность дорастет до атетоидных судорог — неуправляемых, конвульсивных движений.

Троица замирает, словно набирает воздуху в грудь. Нарк сжимает правую руку в кулак. Пероун замечает на ней — на указательном, среднем и безымянном пальцах — три широких золотых кольца. Он понимает: осталось несколько секунд. Бакстеру лет двадцать пять. Для выяснения анамнеза момент не самый подходящий. С пятидесятипроцентной вероятностью — унаследовано от отца. Четвертая пара хромосом. Сбой в одном-единственном гене, лишнее повторение одной-единственной последовательности — CAG. Биологический детерминизм в чистейшей своей форме. Больше сорока повторений крохотного кода — и ты обречен. Твое будущее предопределено и легко предсказуемо. Чем больше повторений, тем раньше и резче проявляются симптомы. Начало — в возрасте от десяти до двадцати лет: на первом этапе — небольшие изменения характера, дрожь в руках, подергивание лица, эмоциональная возбудимость, выражающаяся прежде всего в резких перепадах настроения, а затем — неконтролируемые движения, как в странном танце, интеллектуальные нарушения, потеря памяти, агнозия, апраксия, деменция, полная потеря мышечного контроля, временами — ригидность, кошмарные галлюцинации, разрушение личности и смерть. Вот что делает со сложней шей машиной почти незаметный сбой шестеренки, почти неслышный сигнал к разрушению, одна-единственная неверная идея, тысячекратно размноженная и заложенная в каждую клетку, в каждую четвертую пару хромосом.

Нарк отводит руку назад для удара. Найджел, кажется, доволен, что первый ход не за ним. Кажется, Генри слышал, что раннее начало болезни указывает на наследственный характер. Или нет? Ладно, он ничего не теряет. Глядя Бакстеру в глаза, он говорит:

— То же самое было у твоего отца.

Сам он чувствует себя знахарем, налагающим проклятие. Бакстер смотрит на него тупо, без выражения. Взмахом левой руки останавливает своих дружков. Тишина. Бакстер сопит, пристально глядя перед собой. Пероун высказался нарочито двусмысленно: из его слов непонятно, жив ли еще отец Бакстера. Впрочем, Бакстер может не знать своего отца. Однако Пероун рассчитывал на то, что тот знает и про отца, и про его болезнь. А зная, ни за что не расскажет об этом ни Нарку, ни Найджелу, ни прочим своим приятелям. Это постыдная тайна. Возможно, даже себе самому он не признается, что болен, — старается не думать об этом.

Наконец Бакстер отвечает, уже совсем по-другому, негромко и осторожно:

— Ты моего папашу знал?

— Я врач.

— Ага, щас! Доктора в таком рванье не ходят.

— Я врач. Тебе кто-нибудь объяснял, что с тобой происходит? Хочешь, расскажу, в чем твоя проблема?

Шантаж, бессовестный шантаж — и он срабатывает.

— Какая еще проблема? — побагровев, выпаливает Бакстер. И прежде чем Пероун успевает ответить, рявкает: — Лучше заткнись, мать твою!

И отворачивается, словно смутившись. Они вдвоем с Пероуном оказались в особом мире, не врачебном, а магическом. Когда ты болен, неразумно оскорблять шамана.

— О чем это он? Что такое было у твоего старика? — спрашивает Найджел.

— Заткнись.

Опасный момент позади: Пероун чувствует, что власть переходит к нему. Ниша у запасного выхода превратилась во врачебный кабинет. Голосом, полным профессиональной уверенности, он спрашивает:

— Ты к кому-нибудь обращался?

— Бакстер, о чем это он?

Бакстер сует разбитое зеркало в руки Найджелу.

— Ждите меня в машине.

— Да ты чего?..

— Я сказал. Оба. Идите и ждите в машине, мать вашу!

Очевидно, Бакстер очень хочет уберечь свою тайну. Его приятели переглядываются и пожимают плечами. Затем, не глядя на Пероуна, идут обратно на дорогу. Неужели они в самом деле не догадываются, что с Бакстером что-то неладно? Но на первой стадии симптомы малозаметны, а прогрессирует болезнь медленно. Может быть, они не так давно с ним знакомы. Походка вразвалку, непонятный тремор, внезапные смены настроения и барские вспышки ярости — может, в их среде все это считается признаком силы. Дойдя до «БМВ», Нарк открывает заднюю дверь и швыряет зеркало на сиденье. Оба встают возле капота и смотрят на Пероуна и Бакстера, скрестив руки на груди, словно злодеи из кино.

— Когда умер твой отец? — мягко, но настойчиво спрашивает Пероун.

— А тебе-то что?

Бакстер не смотрит на него: стоит вполоборота, упрямо выставив плечо, словно капризный ребенок, который хочет, чтобы его утешили, но сам просить не решается. Характерный признак множества нейродегенеративных заболеваний: пациент мгновенно переходит от одного настроения к другому, не сознавая этого, не вспоминая о предыдущем, не понимая, как это выглядит со стороны.

— А мать жива?

— Понятия не имею. Плевал я на нее.

— Женат?

— Нет.

— Бакстер — твое настоящее имя?

— А тебе-то что?

— Ладно. Откуда ты?

— Вырос в Фолкстоуне.

— А сейчас где живешь?

— В Кентиш-Тауне, где мой старик раньше жил.

— Где-нибудь работаешь? Учишься?

— Я из школы ушел. А тебе-то что?

— Ты был у врача? Что он тебе сказал?

Бакстер пожимает плечами. Однако он уже признал за Пероуном право задавать вопросы. Каждый из них играет свою роль. Пероун продолжает:

— Он говорил, что у тебя болезнь Хантингтона?

Из толпы демонстрантов доносится сухая барабанная дробь, словно кто-то бросает камешки в жестяную банку. Бакстер смотрит в землю. Пероун принимает его молчание за согласие.

— У кого ты лечишься?

— А тебе-то что?

— Могу показать тебя своему коллеге. Он хороший врач. Может быть, сумеет тебе помочь.

Бакстер поворачивает голову под странным углом, чтобы получше разглядеть своего рослого собеседника. Вернуть ему способность быстро двигать глазами не сможет ни один врач. В сущности, помочь ему вообще невозможно: самое большее, что можно сделать, — замедлить и облегчить угасание. Но Пероун замечает в его беспокойных чертах внезапное любопытство, даже надежду. Или, может, просто желание об этом поговорить.

— Чем помочь?

— Определенными лекарствами, упражнениями…

— Гимнастикой, что ли? — фыркает Бакстер.

Он прав: на упражнения особенно надеяться не стоит. Пероун торопливо продолжает:

— Что сказал тебе врач?

— Да ничего не сказал. Говорит, ничего нельзя сделать.

В этих словах звучит вызов или скорее упрек; чтобы отвести его от себя, Пероун должен предложить если не средство излечения, то хотя бы повод для оптимизма. Бакстер хочет услышать, что врач ошибся.

Но Пероун отвечает:

— Боюсь, он прав. В конце девяностых проводились эксперименты по имплантации стволовых клеток, но…

— Да это дерьмо собачье!

— Да, ничего не вышло. Сейчас вся надежда — на вмешательство на хромосомном уровне.

— Ага, слышал. Нейтрализация генов. Когда-нибудь, может, и сделают. Только я уже сдохну.

— Пока что ты неплохо держишься.

— Ну спасибо, доктор. Так что там насчет лекарств?

Пероуну очень понятна эта готовность пациента хвататься за соломинку. Если бы лекарство от болезни Хантингтона существовало, Бакстер, конечно, об этом бы уже знал. Но ему нужно перепроверить, снова и снова. Вдруг кто-нибудь знает то, что ему неизвестно? Вдруг за последние несколько недель сделано какое-нибудь новое открытие? А там, где иссякает надежда на науку, поджидают страждущих шарлатаны: диета из абрикосовых косточек, массаж ауры, сила молитвы. За спиной Бакстера Пероун видит Найджела и Нарка: они уже не стоят у машины, а расхаживают взад-вперед, что-то оживленно обсуждая между собой.

— Лекарства, — отвечает Пероун, — могут снять боль, помочь с сохранением равновесия, справиться с дрожью в руках и с депрессией.

Бакстер медленно качает головой. Мышцы его щек приходят в движение. Генри чувствует: грядет новая смена настроения.

— О черт! — бормочет Бакстер себе под нос. — Вот черт!

В этой переходной фазе растерянности или скорби обезьяньи черты его смягчаются, лицо делается почти привлекательным. Он, похоже, неглупый парень, этот Бакстер: чувствуется, что и помимо болезни его жизнь поломала, сделал что-то не так и пошел по плохой дорожке. Может быть, жалеет о том, что бросил школу. И родителей нет рядом. А тут еще болезнь, и никто ему не поможет. Но Пероун и не собирается его жалеть: больничные будни давно отучили его от сентиментальности. Все это время он мысленно прикидывает, как выбраться из этой передряги невредимым. К тому же случай Бакстера заурядный. Мозг ведь может подвести своего обладателя когда и как угодно. Этот сложнейший механизм, как дорогая машина, легко ломается и тем не менее производится в массовом масштабе — более шести миллиардов сейчас в обращении.

Теперь Бакстер начал понимать, что его обхитрили, лишили удовольствия помахать кулаками и продемонстрировать свою силу, и, по мере того как до него это доходит, он свирепеет. Новая смена настроения — приближается новый погодный фронт: грозовой. Бакстер прекращает бормотать себе под нос и придвигается так близко, что Пероун чувствует металлический запах его дыхания.

— Ах ты сукин сын! — шипит он, толкнув Пероуна в грудь. — Обдурить меня решил, да? Психом выставить перед ними? А мне плевать, понял? Плевать! Вот сейчас их позову…

Со своего места, спиной к пожарному выходу, Пероун видит, что Бакстера ждет горькое разочарование. Оставив Пероуна, он оборачивается и видит, как Найджел и Нарк быстро идут прочь от «БМВ», в сторону Тотнем-корт-роуд.

— Эй! — вопит Бакстер и рысью пускается за ними.

Нарк, обернувшись, с нехарактерной для него энергией показывает Бакстеру «фак». Найджел, не оборачиваясь, безразлично машет рукой. Полководец в растерянности: его войска позорно бежали, он разбит и унижен. Пора уходить и Пероуну. Он быстро идет к своему автомобилю. Ключи — в зажигании. Уже заводя мотор, видит в зеркале Бакстера: тот мечется по тротуару, орет на обоих дезертиров. Пероун плавно трогается с места — гордость не позволяет ему спешить. Возня со страховкой теперь кажется ему совершеннейшим пустяком, и он даже удивляется, что мог придавать этому значение. На переднем сиденье лежит ракетка. Пожалуй, он еще успеет на игру.

Припарковавшись и выйдя из машины, Пероун звонит на работу Розалинд: длинные пальцы его еще дрожат, возясь с кнопками на миниатюрном корпусе мобильника. Сегодня у нее важный день, и он не станет отвлекать ее рассказом о своем опасном приключении. Ему нужна не жалость, а нечто куда более фундаментальное — знакомый голос, возможность обменяться репликами. Возвращение к нормальной жизни. Что может быть обыденнее и нормальнее мужа и жены, обсуждающих сегодняшний ужин? От секретарши Генри узнает, что Розалинд еще на совещании с редактором — начали с опозданием. Нет, передавать ничего не надо — он позвонит попозже.

Застекленные корты пусты; для субботы это не совсем обычно. Он идет по вытертой синей ковровой дорожке, мимо огромных автоматов с колой и энергетиками, и находит анестезиолога в самом конце, в номере пятом: тот часто и размеренно бьет мячом о стенку, как будто вымещает на мяче и на стенке накопившуюся злость. Однако выясняется, что ждет он всего минут десять. Он живет на другом берегу реки, в Уондсворте; из-за шествия ему пришлось оставить машину у Фестиваль-холла и дальше идти пешком. Злясь на самого себя за опоздание, на мосту Ватерлоо он перешел на бег. Внизу, на набережной, шли по направлению к Парламентской площади десятки тысяч людей; маршей против войны во Вьетнаме Джей не застал, так что такой толпы никогда не видел. Хоть сам он сторонник вторжения, зрелище на него подействовало. Вот что такое демократия, сказал он себе, и бог с ними, с неудобствами. Минут пять он смотрел на толпу, затем опомнился и побежал дальше. Все это он рассказывает, пока Пероун, сидя на скамье, снимает свитер и тренировочные, выкладывает из карманов бумажник, ключи и мобильник и складывает их рядом.

— Им не нравится ваш премьер. Но боже ты мой, нашего президента они просто ненавидят!

Джей Стросс — единственный известный Пероуну американский врач, которого ни потеря в заработке, ни неудобства переезда не смутили, и он остался работать в Англии. По его словам, ему нравится местная система здравоохранения. А еще он полюбил англичанку, завел с ней троих детей, развелся, женился на следующей английской розе двенадцатью годами его моложе, с ней завел еще двоих — младшему еще и двух нет, и жена беременна третьим. Однако ни уважение к социализированной медицине, ни любовь к детям не превратили его в пацифиста. Вообще, как замечает Пероун, мнения по поводу будущей войны разделяются непредсказуемо: трудно угадать, как поведет себя тот или иной человек, взгляды которого, казалось бы, тебе прекрасно известны. Джей считает, что на кону стоит само существование открытых обществ: не справившись с кризисом, они не смогут оставаться открытыми. Он вообще человек прямолинейный: разговоры о дипломатическом урегулировании, об оружии массового поражения, инспекциях, доказательствах связи с «Аль-Каедой» его только раздражают. Ирак — насквозь прогнившая страна, естественный союзник террористов, от него одни неприятности. Значит, надо разделаться с ним сейчас, пока армия США еще бодра после Афганистана. «Разделаться», немедленно уточняет Джей, означает освободить и демократизировать. Ради блага самих иракцев США обязаны положить конец зверствам Саддама Хусейна. Всякий раз, разговаривая с Джеем, Пероун чувствует, что противники войны ему как-то симпатичнее.

Стросс — плотный, приземистый, физически крепкий человек, бодрый, энергичный и прямолинейный; некоторые коллеги-англичане считают его назойливым. К тридцати годам он полностью облысел. Каждый день не меньше часа занимается гимнастикой и выглядит как борец. Пациентов, которых он готовит к анестезии, успокаивают скульптурные бицепсы доктора, мощные плечи, бычья шея и простая, без снисходительности и натужной бодрости, манера речи. Даже самые беспокойные больные, глядя на него, начинают верить, что этот грубоватый американец избавит их от боли.

Они работают вместе уже шесть лет. Генри даже думает, что Джей — талисман их отделения. В самых трудных ситуациях Стросс сохраняет спокойствие. Когда, например, Пероуну требуется пережать крупный кровеносный сосуд, Джей напоминает ему о времени спокойным, обыденным тоном, не заставляя нервничать. «У вас еще минута, босс, — говорит он, — а потом придется поторапливаться». А в тех редких случаях, когда все оборачивается совсем плохо и ничего уже не исправишь, Стросс отыскивает Генри где-нибудь в тихом коридоре, кладет огромные ручищи ему на плечи и успокаивающе гудит: «Ну-ну, Генри, не казнись, давай-ка лучше присядем и все толком обсудим». Анестезиологи, пусть даже в должности врача-консультанта, так с хирургами не разговаривают. Неудивительно, что и врагов у Стросса больше, чем у прочих. На различных заседаниях Генри не раз приходилось защищать широкую спину друга от кинжалов недругов-коллег. Не раз приходилось говорить Джею что-нибудь вроде: «Плевать мне, что ты о нем думаешь, главное — будь с ним повежливее! Вспомни о финансировании на следующий год!»

Пока Генри делает упражнения на растяжку, Джей отходит к правой стене корта и там продолжает «разогревать мяч». Бьет сильно и энергично, как будто старается запугать будущего противника. Что ж, это ему удается. От ударов мяча о стену, сухих и резких, словно винтовочные выстрелы, Пероун вздрагивает, шея и плечи его напряжены, и самые простые упражнения — завести левую руку за спину и потянуть за правый локоть — даются ему сложнее обычного. Стоя за приоткрытой стеклянной дверью, принимается объяснять, почему опоздал: излагает сокращенную версию, главное место в которой занимает собственно авария — внезапное появление красного «БМВ», столкновение, удачный поворот вправо и неожиданно незначительный ущерб, нанесенный краске на левом боку «мерседеса». Все остальное он пропускает, добавив только, что застрял надолго, разбираясь, кто виноват. О Бакстере и его друзьях рассказывать не хочет: понимает, что Стросс заинтересуется, закидает его вопросами, на которые Пероуну сейчас не хочется отвечать. При воспоминании об этом инциденте его охватывает какое-то беспокойство, немного похожее на чувство вины.

Растягивая подколенные сухожилия, он слышит хруст в левом колене. Интересно, когда придется бросать спорт? После пятидесяти? Или раньше? Выйти из игры, не дожидаясь разрыва передней крестообразной связки или первого инфаркта. Он переходит к сухожилиям на другой ноге, а Стросс все бьет мячом о стену. Пероун вдруг остро ощущает, как хрупка и драгоценна его жизнь. На свои руки и ноги он смотрит теперь как на старых и незаслуженно забытых друзей: какие же они длинные, неуклюжие, хрупкие! Может быть, это запоздалый шок? Во всяком случае, удар, который нанес ему Бакстер, не мог не подействовать на сердце. До сих пор в груди болит. От него зависит жизнь других: он не имеет права рисковать собой, гоняясь за мячом. А тихо и осторожно играть в сквош не получится, особенно с Джеем. Да нет, ни с кем не получится. Генри, как и Джей, терпеть не может проигрывать. Стоит им начать — и они бьются как безумные за каждое очко. Может, извиниться и уехать? Конечно, Джей будет недоволен — но это ничего. Выпрямившись, Пероун окончательно понимает, что ему сейчас совсем не хочется играть, а хочется вернуться домой, лечь в кровать, хорошенько обдумать все, что произошло с ним на Юниверсити-стрит, и понять, что же он сделал не так и почему, черт возьми, ему сейчас так хреново.

Но, говоря себе все это, он в то же время надевает защитные очки, выходит на корт и закрывает за собой дверь. Наклоняется, чтобы сложить в угол все ценное. Субботняя игра в сквош с другом И коллегой — сияющая вершина его повседневности, и Генри не находит в себе сил отменить восхождение. Он встает у задней стенки корта, Стросс посылает в центр легкий, дружеский мяч, Генри автоматически его возвращает — так начинается игра. Некоторое время они перекидываются мячом, не ведя счет, для разогрева. Третий мяч он пропускает, еще через пару ударов останавливается завязать шнурок на кроссовке. Ему все еще не по себе. Сам себе он кажется медлительным, неловким, даже ракетку держит как-то не так, то ли слишком открыто, то ли зажато, он и сам не поймет. В паузах между ударами он перехватывает ее. Четыре минуты прошло, а серьезной игры все нет. Недостает того легкого ритма, что обычно вовлекает их в игру. Он замечает, что Джей замедляет движения, старается отправлять мячи под более легкими углами. Наконец Пероун чувствует, что пора объявлять: «Я готов». Поскольку в прошлый раз он проиграл, сегодня первым подает он — таков их уговор.

Он занимает место на квадрате для подачи справа. За спиной у него, на другой половине корта, Джей вполголоса говорит:

— Поехали!

Наступает тишина, такая, какая не часто встречается в городе: ни уличного шума, ни голосов других игроков, ни даже отдаленных отголосков шествия. Две или три секунды Пероун тупо смотрит на плотный черный мяч в левой руке, стараясь изгнать из головы все посторонние мысли. Затем подает, размашисто и резко: мяч высоко взмывает, ударяется о боковую стенку и отлетает к задней. Пероун сразу понимает, что следовало бить послабее. От задней стенки мяч отскакивает со скоростью, достаточной для того, чтобы Джей подхватил его на излете и мощно послал назад. Мяч ударяется о боковую стену, скатывается и замирает в углу, прежде чем Пероун успевает его подхватить.

Джей тут же хватает мяч и готовится подавать из правого квадрата. По его настроению Пероун ожидает резкой подачи через плечо и подается вперед, готовясь поймать мяч с лету, прежде чем он коснется боковой стены. Однако Стросс не так-то прост. Он направляет свой удар прямо в правое плечо Пероуна. Отличный прием против нерешительного противника! Тот отступает, но слишком поздно и недостаточно далеко, к тому же в какой-то момент теряет мяч из виду: его возвратный удар оказывается слаб и неловок, и Стросс, перехватив мяч в центре корта, жестко направляет его в правый угол. Они играют меньше минуты, и за это время Пероун потерял подачу, проиграл очко, а главное, кажется, утратил контроль над игрой. И со следующими пятью очками происходит то же самое: весь центр корта контролирует Джей, а Генри, жалкий и растерянный, мечется у стенки, обороняется кое-как, не в силах перехватить инициативу.

На счете шесть — ноль Стросс наконец совершает ошибку. У Пероуна снова высокая подача, но на этот раз мяч отлетает от задней стены, и Джей не успевает правильно его перехватить — выходит короткий прямой удар, в ответ на который Пероун, к собственному немалому удивлению, посылает Джею великолепную «свечу». Этот успех ободряет его, и вместе с эйфорией приходит способность сосредоточиться. Он без труда отыгрывает еще три очка и на последнем, поймав мяч с лету в прыжке, слышит, как Джей чертыхается себе под нос, возвращаясь к месту для подачи. Уверенность, а вместе с ней инициатива переходят к Генри. Он овладевает центром корта и заставляет противника побегать! Скоро счет уже семь — шесть, и Генри не сомневается, что и следующие два очка за ним. Однако в этот самый момент он посылает необдуманный мяч через весь корт, Стросс отбивает его мощным ударом, направленным в угол. Мяч падает; с трудом сдерживая проклятия в свой адрес, Генри бредет в левый угол подавать. В следующем гейме его начинают отвлекать посторонние мысли. Вспоминается жалкая фигура Бакстера с разбитым зеркалом в руках. Мяч отскочил от площадки, как раз сейчас следовало бы подбежать к нему и ударить — но Пероун медлит. В результате мяч ударяется в стык между полом и стеной и с оскорбительной иронией подкатывается к его ноге. «Строссу просто повезло!» Пероун в сердцах готов выкрикнуть это вслух. Счет семь — семь. Но биться до последнего он сейчас не готов. До конца игры Пероун двигается как в тумане, и Джей без труда выигрывает два последних очка.

Ни у Генри, ни у Джея нет иллюзий. Оба они — всего лишь любители, и обоим под пятьдесят. Между геймами — их бывает не больше пяти — они, по уговору, делают перерывы, чтобы восстановить дыхание. Порой даже присаживаются на пол. Однако сегодня первая игра прошла не слишком напряженно, и они прохаживаются взад-вперед по корту. Анестезиолог спрашивает, как там эта девочка, Чепмен. Он, видите ли, с ней подружился. Да, так оно и было, и Пероун даже слышал, как Джей зашел к ней в палату познакомиться и в дверях застал медсестру-филиппинку, всю в слезах — «девочка Чепмен» только что не по-детски ее обматерила. Стросс присел к Андреа на кровать, наклонился к ней и заговорил так:

«Вот что, солнышко, послушай меня. Если хочешь, чтобы мы вылечили тебе голову, придется тебе работать с нами в одной команде. Слышишь меня? А не хочешь — собирай вещички и отправляйся домой. У нас, знаешь ли, полно желающих занять твою кровать. Где твои вещи? Ага, в тумбочке. Давай-ка их сложим в сумку. Так, зубная щетка, плеер, расческа… Нет, не хочешь? Ладно, тогда я их положу на место. Вот, смотри, все кладу обратно в тумбочку. Только помни наш уговор: мы помогаем тебе — ты помогаешь нам. Договорились? Вот и отлично. Давай пожмем друг другу руки».

Пероун сообщает, что Андреа пошла на поправку.

— Нравится мне эта девчушка, — говорит Джей. — Здорово напоминает меня самого в юности. Сущая заноза в заднице. Придется ей поработать над собой, иначе будет полно неприятностей.

— Ну, одна неприятность для нее уже позади, — отвечает Пероун, занимая свою позицию на корте. — Если теперь она попадет в беду — по крайней мере, сама будет виновата. Ладно, начинаем.

Напрасно он заговорил о «беде»: в этот самый миг, когда навстречу ему летит поданный Строссом мяч, это слово влечет за собой воспоминания ночи и утра, слившиеся в единое целое, и вместе с ними — еще дюжину ассоциаций. На мгновение Пероун забывается: перед глазами его всплывает пустынная ночная площадь, самолет в огне, его сын на кухне, спящая жена, дочь на пути домой, трое мужчин на улице — все в один миг. Мяч появляется над головой так неожиданно, словно Пероун на секунду отлучился с корта. Отбить его, естественно, не успевает — и теперь подавать приходится ему. Вторая игра начинается не лучше первой, с той лишь разницей, что теперь Генри приходится побегать. Джей занял центр и распоряжается мячом по своему усмотрению, а Генри скачет вокруг своего противника, словно цирковой пони. То он выгибает спину, отражая мячи из дальних углов, то бросается вперед и изо всех сил тянет руку навстречу коротким ударам. Постоянная смена направлений утомляет его не меньше, чем презрение к себе. Почему, черт побери, он с таким восторгом ждал этого унижения, этой пытки? В такие минуты ему кажется, что игра обнажает его суть, а она на редкость неприглядна: тупой, неповоротливый, неуклюжий — и в жизни он такой же, как в игре. Спортивная неудача превращается в развернутую метафору недостатков характера. Каждая совершаемая им ошибка унизительно типична, хорошо знакома, словно отметина, словно шрам или другая деформация на каком-нибудь интимном участке тела. Знакома и самоочевидна, как собственный язык во рту. Только он способен так сглупить, только он заслуживает такого проигрыша! С каждым проигранным очком он все усерднее черпает энергию из темного водоема ярости.

Он молчит — не хочет, чтобы Джей слышал его бессильную брань. Но молчание — не лучший выход. Счет восемь — три. Джей посылает мяч через весь корт — наверное, по ошибке: такой мяч легко перехватить. Пероун видит, что у него есть шанс. Если удастся, Стросс лишится своей позиции в центре. Джей, тоже это сообразивший, бросается вперед и преграждает Пероуну дорогу.

— Стоп! — кричит тот.

Оба останавливаются, Стросс удивленно спрашивает:

— В чем дело?

— Твою мать, — тяжело дыша, шипит сквозь зубы Пероун, — ты меня чуть с ног не сбил.

Ругательство поражает и охлаждает их обоих. Стросс немедленно уступает:

— Ладно, ладно. Подавай.

Пероун идет на квадрат для подачи и старается успокоиться. Он гневно размышляет о том, что при счете восемь — три, когда игра уже почти окончена, нечестно со стороны Джея вытворять такое. А о другой стороны, Джей проявил нечаянную щедрость: теперь у него появился шанс отыграться.

Однако отыграться не удается: неудачную, слишком высокую подачу Пероуна Стросс встречает коротким резким ударом справа, отыгрывает подачу — а через полминуты гейм окончен.

Обычная дружеская болтовня в перерыве сейчас невозможна. Генри бросает ракетку, срывает очки, бормочет что-то насчет «воды попить». Широкими шагами — в раздевалку, жадно пьет из фонтанчика. Здесь никого нет, только из душевой слышится шум воды. Телевизор высоко на стене показывает новости. Генри плещет водой себе в лицо, тяжело опирается на раковину и кладет голову на скрещенные руки. Лицо и руки его горят, по спине струится пот, громовой пульс отдается в ушах. Он хочет только одного. Все прочее не считается. Он хочет победить Стросса. Чтобы закончить сет в свою пользу, ему надо выиграть три гейма подряд. Невероятно сложно — но сейчас он хочет только этого и не может думать ни о чем другом. Сейчас, за пару минут перерыва, он должен продумать свою стратегию и тактику, понять, что он делает не так и как это исправить. Ведь раньше он побеждал Стросса! Надо просто перестать злиться на себя и спокойно подумать.

Он поднимает голову и видит в зеркале, над отражением своего побагровевшего лица, молчаливый телеэкран, а на нем — все тот же ролик с горящим самолетом. Вслед за тем на экране на миг появляются двое мужчин, лица их закрыты — наверняка пилоты; они в наручниках, и полицейские ведут их к автомобилю с зарешеченными окнами. Их арестовали. Что произошло? На экране — репортер перед зданием полицейского участка что-то говорит в микрофон. Пероун поворачивается так, чтобы не видеть в зеркале телевизор. Можно ли человеку хоть час прожить спокойно, без назойливого вторжения новостей? Теперь ему кажется: победив в игре, он утвердит свое право на приватность. У него, как и у каждого человека, есть право жить своей жизнью, не беспокоясь о том, что творится в мире — или даже на улице. Забыть про вселенную, наплевать на все мировые события и сосредоточиться на своих делах — что может быть важнее этой возможности? В сущности, это и есть свобода мысли. Победив Стросса, он освободится. Взволнованный, он расхаживает взад-вперед между скамьями, стараясь не смотреть, как из душевой, переваливаясь, выплывает безобразно жирный, похожий на тюленя голый тинейджер. Времени осталось немного. А ему надо разработать тактику, придумать, как сыграть на слабостях противника. В Строссе всего пять футов восемь дюймов, руки не слишком длинные, так что удары с лету плохо ему удаются. Пероун решает бить высокими «свечами» в дальние углы. Да, очень просто. Даже примитивно. Но должно сработать.

Он возвращается на корт, и анестезиолог бросается к нему навстречу:

— Генри, что с тобой? Злишься, что ли?

— Злюсь. На себя. Извини, что не сдержался.

— Нет, это ты извини. Ты был прав. Ну что, готов?

Пероун встает в позицию принимающего, сосредоточившись на своем дыхании, готовясь совершить простое движение, почти стандартную процедуру — отбить подачу прежде, чем мяч коснется стены, затем добежать до центральной разметки и ударить по мячу еще раз, запустив «свечу». Все очень просто. Настало время поквитаться со Строссом.

— Готов.

Стросс подает — снова быстрый резкий мяч, направленный ему в плечо. Пероун ухитряется отбить, мяч летит примерно так, как он и рассчитывал, и он спешит занять позицию на разметке. Стросс отбивает мяч из угла, тот возвращается по левой стене, Пероун бросается вперед и отбивает его обратно. Так повторяется с полдюжины раз, пока наконец Пероуну не удается ударить справа и запустить «свечу» в правый угол. Они разыгрывают эту сцену прямыми жесткими ударами, то бросаясь вперед, то отпрыгивая назад; постепенно в игру вступает все пространство корта — игроки мечутся туда-сюда, и удача переходит от одного к другому.

И прежде у них случались такие отчаянные схватки, но всегда они были пропитаны весельем, словно друзья соревновались в том, кто не выдержит и первым расхохочется. Теперь все по-другому. Их битва безрадостна, и долга, и странно нетороплива, ибо, когда тебе под пятьдесят, сердце не может долго биться с частотой больше ста восьмидесяти в минуту: кто-нибудь из них скоро устанет и начнет спотыкаться — вопрос лишь в том, кто раньше. Простенькая, стандартная, почти что глупая игра, игра ради общего времяпрепровождения, превращается в поединок. Несмотря на извинения, недавняя перепалка еще жива в памяти. Стросс, должно быть, догадывается, что Пероун накрутил себя в раздевалке. Если сейчас он встретит жесткое сопротивление, то будет деморализован окончательно и Стросс выиграет матч в каких-нибудь три сета. Что же до Пероуна, он отдан на милость правил: пока он не выиграет подачу, сравнять счет ему не удастся.

В долгой схватке человек порой превращается в машину, все функции которой подчинены выполнению одной-единственной задачи, существо почти бессознательное, живущее от удара до удара. Именно в таком состоянии играет Пероун уже довольно долго, когда вдруг вспоминает, что у него, кажется, был план. Как раз в этот момент перед носом у него оказывается короткий мяч; Пероуну удается поднырнуть под него и запустить «свечу» в дальний левый угол. Стросс поднимает ракетку, чтобы ее отбить, но затем, передумав, отбегает назад и бьет по мячу с размаху, отправляя его из конца в конец корта. Носиться из угла в угол за мячом, когда ты немолод и устал, — труд не из легких. Но теперь, когда Стросс ударяет по мячу, слышится почти кряхтенье, и это вселяет в Пероуна надежду. Он не позволяет себе прямых ударов — боится сорваться; вместо этого запускает в небеса одну «свечу» за другой, по пять раз кряду, стараясь вымотать противника. Наконец бессильный мяч Стросса падает, не долетев и до середины корта; на этом сет кончается.

Ноль — ноль. Они кладут ракетки и стоят друг против друга, уперев руки в колени, тяжело дыша и глядя в пол, или прижимают разгоряченные лица и ладони к прохладным белым стенам, или бесцельно бродят по корту, отдуваясь и утирая пот полами футболок. В другой раз они перекинулись бы парой слов о прошедшем сете, но сейчас оба молчат. Пероун, чувствуя, что инициативу упускать нельзя, первым объявляет, что готов, и ждет в квадрате для подачи, постукивая мячом об пол. Подает он прямо над головой Стросса — и мяч, на этот раз достаточно мягкий, тихо замирает в углу. Один — ноль, и без всяких усилий. Это очень важно — даже важнее выигранного очка. Теперь преимущество за Пероуном. Точно так же, без труда, он выигрывает еще очко, и еще одно. Строссу, измученному серией однообразных подач, никак не удается развернуться: он хорош в схватке, а сейчас схватки очень коротки — или их почти нет, и мяч остается холодным и инертным, словно кусок замазки. А чем сильнее раздражается Джей, тем хуже он играет. Он уже не может ни дотянуться до мяча высоко в воздухе, ни подставить под него ракетку, когда он летит низко. Пару подач он просто пропускает и уходит в бокс дожидаться следующих. И снова — все тот же угол, та же невозможная высота, тот же промах. Скоро он проигрывает шесть очков.

Пероуна охватывает желание расхохотаться; он маскирует смех кашлем. Нет, он не празднует победу — для этого еще рановато. Это радость узнавания и сопереживания. Он готов смеяться, потому что прекрасно понимает, как сейчас чувствует себя Стросс: самому Генри хорошо знакома эта нисходящая спираль раздражения, эти мини-экстазы отвращения к себе. Забавно, как другой человек в точности повторяет твое несовершенное «я». Он прекрасно знает, как злит Стросса его подача. Такой мяч не смог бы отбить и он сам. Но Стросс был к нему безжалостен, и Генри поступит так же — надо же ему отыграться! Поэтому он вновь и вновь посылает мяч над головой противника, и скоро счет становится девять — ноль.

— Мне надо отлить, — резко бросает Джей и уходит с корта, не сняв защитных очков, с ракеткой в руке.

Генри ему не верит. И хотя это естественный и разумный способ остановить кровотечение очков, хотя он сам десять минут назад сделал то же самое, Генри чувствует себя обманутым. Он ведь мог без труда выиграть и следующий сет — нужно просто продолжать ту же тактику. А теперь Стросс сунет голову под кран, восстановит самообладание и придумает, как отыграться.

Генри противится искушению присесть. Вместо этого прохаживается взад-вперед, посматривает на соседние корты: он всегда надеется чему-нибудь научиться у более искусных игроков. Но корты пустынны. То ли члены клуба протестуют против войны, то ли не могут попасть в центр Лондона. Отойдя в дальний конец корта, Генри снимает футболку и рассматривает свою грудь. Слева от грудины чернеет огромный синяк. Больно вытягивать левую руку. Сосредоточившись на почерневшей коже, он начинает лучше понимать свои чувства к Бакстеру. Верно ли, что он, Генри Пероун, действовал непрофессионально, использовал свои медицинские знания для победы над человеком, страдающим от нейродегенеративного заболевания? Да. Извиняет ли его угроза избиения? Да — или нет, не совсем. Однако гематома цвета баклажана, диаметр этой сливы, воспоминание о слепящей боли — все убеждает: да, его грех отпущен. Только полный идиот согласится ни за что ни про что получать пинки, когда этого можно избежать. Так что же его тревожит? Странно сказать, но, несмотря ни на что, Бакстер ему почти понравился. Нет, это, конечно, сильно сказано: скорее, заинтересовал своим безнадежным положением и нежеланием сдаваться. И потом, он ведь умен. И понимает, что живет не так, как следует. А он, Генри, использовал свои знания недолжным образом — вынужденно, конечно, но ведь он сам поставил себя в такое положение. С самого начала он занял уязвимую позицию, держался высокомерно и презрительно. Словом, спровоцировал их. Надо было вести себя дружелюбнее, взять сигарету; действовать невозмутимо, как человек, сознающий свою силу, а не кидаться с возмущением в бой. С другой стороны, их было трое, они хотели заполучить наличные, а еще больше хотели его побить: они обо всем сговорились, еще сидя в машине. Разбитое зеркало — всего лишь удобный предлог.

Так и не успокоившись, он возвращается на корт одновременно со Строссом. Тот здорово полил себя холодной водой — могучие плечи его мокры — и пришел в себя.

— Ну, теперь держись! — приговаривает он, пока Пероун становится в бокс для подачи.

Пребывание наедине со своими мыслями сбивает с курса, но перед самой подачей Пероун вспоминает план игры. Однако четвертый гейм развивается не по сценарию. Он выигрывает два очка, затем Стросс перехватывает инициативу и вырывается вперед: три — два. После ряда длинных бестолковых розыгрышей, с кучей ошибок с той и другой стороны, счет сравнивается: семь — семь, подает Пероун. Последние два очка он выигрывает без труда.

Короткий перерыв: оба готовятся к финальной схватке. Пероун не устал — выигрыши утомляют куда меньше проигрышей. Однако ему надоело думать о том, как победить Джея, и, будь его воля, с удовольствием бы подвел черту и поехал домой. Все утро он с кем-нибудь или с чем-нибудь сражается. Но отступать нельзя. Стросс наслаждается игрой, надеется выиграть и, заступая на свое место, приговаривает: «Бьемся насмерть!» и «Но пасаран!»

Так что Пероун, подавив вздох, подает и, поскольку других идей нет, запускает все ту же «свечку». Едва ударив по мячу, он понимает, что эта подача ему особенно удалась: мяч, вращаясь, взмывает круто вверх и летит прямо в дальний угол. Но вновь обретенный душевный подъем помогает Строссу совершить нечто необыкновенное. Он с разбегу подпрыгивает вверх на два, нет, на три фута и, вытянув вверх руку с ракеткой, изогнувшись, оскалив зубы, останавливает мяч в полете и направляет его обратно: блистательный удар, который отбить невозможно. Пероун это сразу понимает. Сказочный удар. Подача переходите руки противника — и снова страстное желание выиграть, и все начинается сначала.

Оба игрока набирают очки. За каждое очко идет отчаянная борьба, серьезная и яростная, как в третьем гейме. Не прислушиваясь к протестам собственных сердец, игроки носятся по корту как безумные. Случайных ошибок больше нет — каждое очко буквально с мясом вырывается у противника. Подающий выкрикивает счет; в остальном оба не произносят ни слова. Счет растет, но противники идут вровень — ни одному не удается обогнать другого. На кону не стоит ничего — это же не чемпионат клуба. Лишь примитивное, биологическое стремление к победе. В чистом виде. На них никто не смотрит, их игра никому не интересна, здесь нет ни друзей, ни жен, ни детей. Нет даже удовольствия. Быть может, воспоминание о нем появится позже — и лишь у победителя. Случайный прохожий, заглянувший сквозь стекло на корт, мог бы подумать, пожалуй, что эти два старика были когда-то профессиональными теннисистами и сохранили с тех пор истинный спортивный дух. А еще он мог бы подумать, что эти двое ненавидят друг друга.

Кажется, они играют уже час, хотя прошло всего двадцать минут. На счете семь — семь Пероун подает из левого квадрата и выигрывает очко. Он пересекает корт, чтобы подавать снова. Бодрый, сосредоточенный и уверенный в себе, он подает мяч слева — с силой, под небольшим углом, близко к стене. Стросс отбивает его, тоже слева, так что мяч падает посредине корта. Хороший ответ, но Пероун к нему готов. Он подрезает мяч на подъеме справа и резаным ударом отправляет его в левый задний угол. Конец игры — чистая победа! Сделав этот финальный рывок, он отступает на шаг… и со всего маху налетает на Стросса. Удар силен: оба пошатываются и несколько секунд не могут произнести ни слова.

Наконец Стросс говорит, тяжело дыша:

— Это был мой удар, Генри.

— Джей, — говорит Пероун, — все кончено. Три сета против двух.

И снова оба молчат, мысленно взвешивая пропасть шириной в один удар.

— Что ты делал у передней стены? — спрашивает Пероун.

Джей отходит от него на тот квадрат, где, если бы они продолжили игру, он бы делал подачу. Он жаждет продолжения — надеется отыграться.

— Я думал, ты будешь целить в правый угол.

Генри пытается улыбнуться. Во рту у него пересохло, и губы не желают скользить по зубам.

— Значит, я тебя обхитрил. Ты был далеко. Ты не смог бы отбить этот мяч.

Анестезиолог качает головой с той спокойной самоуверенностью, которая так нравится пациентам. Однако грудь его тяжело вздымается.

— Он отскочил от задней стены. Начал прыгать по полу. Я мог его отбить. Генри, ты загородил мне дорогу!

Имена друг друга звучат в их устах особенно ядовито, и Генри поддается искушению подлить масла в огонь.

— Но, Джей, — говорит он так, словно напоминает Строссу о хороню известном, но забытом факте, — ты не мог дотянуться до этого мяча!

— Нет, Генри, я мог, — пристально глядя ему в глаза, тихо произносит Стросс.

Неправота его столь очевидна, что Пероуну остается лишь повторить:

— Ты же был далеко.

— Это не против правил, — говорит Стросс. И добавляет: — Послушай, Генри, в прошлый раз я разрешил сомнение в твою пользу!

Выходит, он считает, что Генри у него в долгу! Спокойно-рассудительный тон Пероуна дает трещину.

— Не было там никакого сомнения, — быстро говорит он.

— Как это не было?! Было.

— Послушай, Джей. У нас здесь не форум равных возможностей. Мы оцениваем вещи потому, чего они реально стоят.

— Вот именно. И не надо мне лекции читать.

От этой резкости замедлившийся было пульс Пероуна снова подскакивает — миг внезапной ярости подобен дополнительному сердечному сокращению, опасному удару аритмии. У него полно дел. Надо заехать в рыбный магазин, потом — домой, принять душ, потом снова уехать, снова вернуться, приготовить ужин, открыть вино, встретить дочь и тестя, разместить их. Но еще сильнее хочется получить причитающееся ему по праву: он отыгрался после двух проигрышных сетов, и в этом реванше ему видится восстановление чего-то очень личного, важного, в последнее время совсем забытого. А теперь противник хочет украсть у него победу! Генри кладет ракетку в угол рядом со своими вещами, показывая, что игра окончена. Но Стросс упрямо не трогается с места. Прежде с ними такого не случалось. Возможна ли подобная ссора из-за чего-нибудь другого? Стросс поджал губы, на лице — сочувственная полуулыбка, означающая, что он намерен настоять на своем. Генри почти видит — от этой картины пульс его вновь учащается, — как в три шага пересекает корт и с размаху бьет прямо по этой самодовольной улыбочке. Или пожимает плечами и уходит прочь. Но без согласия противника его победа ничего не стоит. Ладно, прочь фантазии: как решить этот спор, учитывая, что над ними нет рефери, нет никакого арбитра?

С полминуты ни один не произносит ни слова. Наконец Пероун разводит руками и говорит тоном столь же искусственным, как и улыбка Джея:

— Ума не приложу, что нам делать, Джей. Могу сказать только одно: удар был беспроигрышный.

Но Стросс знает, что делать. Он повышает ставки.

— Генри, не говори ерунды. Мяч отскочил от задней стены. Ты не мог видеть, как он летит. А я видел, потому что как раз к нему бежал. Вот в чем вопрос, Генри. Ты хочешь сказать, что я вру?

Ну вот и финал.

— Чтоб тебя, Стросс! — говорит Пероун, поднимает ракетку и идет к квадрату подачи.

Они начинают игру заново. Пероун снова подает и, как он и ожидал, проигрывает очко, а за ним — еще три, и не успевает опомниться, как игра окончена, он проиграл и теперь подбирает в углу бумажник, телефон, ключи и часы. Выйдя с корта, натягивает тренировочные, завязывает веревочный пояс, надевает часы, натягивает свитер. Ему все еще неприятно, но уже не так, как две минуты назад. Услышав сзади шаги Стросса, он оборачивается к нему.

— Ты отлично играл сегодня. Извини, что с тобой повздорил.

— Слушай, ты тоже классно играл. Просто потрясающе. Одна из лучших игр, какие у нас были.

Каждый из них убирает ракетку в чехол, а чехол вешает на плечо. Свободные от красных линий корта, слепящей белизны стен и правил игры, они идут к автомату с кока-колой. Стросс покупает себе баночку; Пероун не хочет. Надо быть американцем, чтобы, выйдя из детского возраста, пить приторную газировку.

Они выходят из здания, и Стросс, остановившись, чтобы отхлебнуть колы, говорит:

— Знаешь, я сегодня дежурю. Все слегли с гриппом.

— А ты видел список операций на следующую неделю? — отвечает Пероун. — Тоже нелегко будет.

— Ага. Та старушка с астроцитомой. Не выкарабкается она, как думаешь?

Они останавливаются на ступеньках у выхода на Хантли-стрит. На улице промозгло и холодно, небо затягивают тучи. Похоже, демонстрацию польет дождиком. Старушку зовут Виолой, опухоль у нее в районе шишковидной железы. Ей семьдесят восемь лет: оказывается, она астроном, в свое время довольно известный. В палате, пока остальные пациенты смотрят телевизор, она читает книги по математике и теории фундаментальных взаимодействий. Пероун не хочет отягощать это и без того тусклое зимнее утро мрачными пророчествами, поэтому говорит:

— Думаю, мы сможем ей помочь.

Стросс понимает его, поэтому отвечает сочувственной гримасой, машет на прощание, и двое расходятся — каждый своей дорогой.

Глава третья

Снова уединившись в своей слегка пострадавшей машине, неслышно катящей по пустынной Хантли-стрит, он набирает номер Розалинд. Совещание окончилось, но оттуда она пошла прямо к редактору и вот уже сорок пять минут от него не выходит. Новенькая секретарша просит Пероуна подождать у телефона — она попробует что-нибудь выяснить. Он откидывается на подголовник, прикрывает глаза. Свежевыбритые щеки зудят от засыхающего пота. Пальцы ног — ими он шевелит из любопытства, — кажется, погружены в быстро остывающую жидкость. Азарт игры растаял; его сменило желание вздремнуть. Хоть десять минут. Позади — тяжелая неделя, беспокойная ночь, трудная игра. Не глядя, он протягивает руку к кнопке безопасности. Последовательно активируются замки на дверях: щелк-щелк-щелк-щелк — как колыбельная. Древняя эволюционная дилемма — потребность в сне и страх быть съеденным. Разрешена системой дистанционного управления.

Из крохотного микрофона, прижатого к уху, доносится до него гул многолюдного офиса, мягкий перестук компьютерных клавишей, и неподалеку мужской голос жалобно повторяет кому-то:

— Да не отрицает он… ну он-то не отрицает… Ну да, знаю. Это наша проблема. А он ничего отрицать не собирается.

Прикрыв глаза, Пероун представляет себе редакцию газеты: на полу — загибающийся на стыках палас, весь в кофейных пятнах; древние батареи истекают ржавым кипятком; уходящие вдаль ряды флюоресцентных ламп освещают заваленные мусором углы, стопки ненужных бумаг, тесно сдвинутые из-за нехватки места письменные столы. Как в школьном кабинете рисования. Все заняты, всем не до уборки. И в больнице так же. Помещения, заваленные рухлядью, шкафы и папки, которые никто не решается открыть. Старые приборы, громоздкие и загадочные, которые боязно выбрасывать. Ветхие здания, для которых есть одно лекарство — снос. Города и страны, не подлежащие ремонту. Да и вообще весь мир похож на спальню Тео. Прилетели бы, что ли, какие-нибудь взрослые инопланетяне, устроили бы генеральную уборку, а потом уложили всех спать. Когда-то взрослым считали Бога, но, разбирая наши споры, Он был по-детски импульсивен. А потом еще и прислал нам настоящего ребенка — Своего собственного. И кто Его просил?! На земном шаре и без того полным-полно сирот…

— Мистер Пероун!

— Да? Что?

— Ваша жена позвонит вам, как только освободится, приблизительно через полчаса.

Возвращенный к жизни, он пристегивает ремень безопасности и, круто развернувшись, выезжает на Мэрилебон. Демонстранты еще идут сомкнутыми колоннами по Гауэр-стрит, но Тотнем-корт-роуд уже открыта, и по ней катят на север волны машин. Пероун ненадолго вливается в одну такую волну, затем сворачивает на запад и снова на север — и оказывается на любимом своем пятачке, на перекрестке Гудж и Шарлотт-стрит, где красота и удобство слились воедино, делая жизнь ярче и красочнее, где цветы, зеркала, газеты, шампуни, электроприборы, лаки-краски и металлоремонт перемежаются с дорогими отелями, винными барами, ресторанами. Что за американец, писатель, сказал как-то, что можно быть счастливым, просто живя на Шарлотт-стрит? Попросить Дейзи, чтобы напомнила. При такой коммерческой скученности неизбежны кучи отходов. Бродячий пес вгрызается в мусорный мешок, выставленный на тротуар, с клыков его стекает белая гниль. Прежде чем снова повернуть на запад, Генри смотрит в конец улицы и видит знакомую площадь, а за ней — свой дом в обрамлении голых ветвей. Ставни на третьем этаже закрыты — Тео все еще спит. Генри помнит, как в юности сам засыпал лишь под утро, поэтому он никогда не будит Тео. Недолго ему осталось спать в свое удовольствие.

Он пересекает мрачноватую Грейт-Портленд-стрит — из-за серых каменных фасадов кажется, что здесь всегда сумерки, — и на Портленд-Плейс видит пару фалуньгунцев, несущих свою вахту перед китайским посольством. Их вера в то, что в нижней части живота у каждого из них сокрыта вселенная в миниатюре, делающая то девять оборотов вперед, то девять назад, видится угрозой тоталитарному режиму. Конечно, на материализм это не похоже. Сектантов бьют, пытают, бросают в тюрьмы, казнят, они пропадают без вести — но их уже больше, чем членов китайской коммунистической партии. В Китае слишком много народу, так что вряд ли это безумие долго продлится, всякий раз думает Пероун, проезжая мимо посольства и неизменных пикетчиков. Их экономика развивается слишком быстро, и в современном мире все взаимосвязано, и партии трудно за всем уследить. Сейчас в «Хэрродзе» полно китайцев, разглядывающих роскошные вещи. А вслед за вещами придут идеи… и кому-то придется уступить. Притом что китайское государство само скомпрометировало философский материализм.

Посольство со зловещим рядом антенн на крыше осталось позади; теперь Пероун проезжает по сети «медицинских» улочек к западу от Портленд-Плейс — здесь расположены частные клиники и приемные специалистов с мебелью «под старину», на гнутых ножках, и журналами «Кантри лайф». На Харли-стрит людей приводит вера посильнее иной религии. Многие годы в его больнице принимают и лечат — разумеется, бесплатно — пациентов, залеченных здешними престарелыми халтурщиками. Остановившись у светофора, он видит, как на Девоншир-Плейс выходят из такси три женщины в черных хиджабах. Та, что посредине, идет согнувшись и опираясь на своих спутниц — должно быть, она и есть больная. Три черные скульптуры на фоне кирпича и кремовой побелки вертят головами туда-сюда, поворачиваются друг к другу — видимо, ищут нужный адрес; вид у них гротескно-зловещий, словно на шествии в Хеллоуин. Или в постановке «Макбета» в школе Тео, где Бирнамский лес толпился за кулисами, готовясь идти на Дунсинан. Наверное, две сестры под конец уговорили мать показаться врачу. Красный свет никак не сменится зеленым. Пероун чуть прибавляет газу, переводит на нейтральную. Что с ним, отчего он так вцепился в рычаг, зачем напрягает квадрицепсы? Он чувствует почти физическое отвращение. Какой стыд — заставлять людей ходить по улицам, спрятавшись за черной завесой. Хорошо хоть лица у них не закрыты. От паранджи его просто тошнит. А что сказали бы по этому поводу благостные пессимисты из колледжа Дейзи, уверяющие, что все относительно? Священная традиция, противостоящая бездумному потребительству Запада. Однако мужчины, их мужья, — у себя в кабинете Пероун не раз общался с арабами, — мужчины у них ходят в костюмах, или в тренировочных, или в шортах; они носят «ролексы», они милы, образованны и прекрасно разбираются в обеих традициях!

Наконец зеленый свет — и перемена декораций: новые двери, новые приемные. На дороге появляются другие машины, и необходимость следить за движением отвлекает Пероуна от гневных мыслей. Возмущение его подавлено в зародыше. Пусть одеваются, как считают нужным! Ему-то что за дело? Паранджи — лишь прикрытие для его раздражения. Нет, раздражение — неточное слово. Мусульманки и китайское посольство направили его мысли в знакомую негативную колею. Суббота — время, отведенное для бездумного довольства жизнью, но за сегодняшнее утро он уже дважды погружался в мрачные раздумья. Что испортило ему день? Не проигранная партия, не столкновение с Бакстером, даже не бессонная ночь, хотя все это тоже сыграло свою роль. Нет, все дело в ожидании того часа, когда он направит свою машину в сторону Перивейла. Пока от этой поездки его отделяла игра в сквош, он чувствовал себя в безопасности. Но теперь осталась лишь покупка рыбы. Мать все равно не узнает его в лицо и тотчас же забудет после отъезда. Бессмысленно ее навещать. Она не радуется появлению сына и не огорчится, если он не появится. Все равно что носить цветы на могилу. Свидание с прошлым. Зато она может самостоятельно поднести чашку к губам и, хоть и не узнаёт сына в лицо, все же довольна, что кто-то сидит рядом и слушает ее лепет. Не важно кто. Как же он не хочет туда ехать! Но если долго ее не навещает, начинает презирать себя.

Только паркуясь перед Мэрилебон-Хай-стрит, он догадывается включить дневные новости. Поданным полиции, в центральной части Лондона собралось не менее двухсот пятидесяти тысяч человек. Представитель демонстрантов заявляет, что к трем часам соберется не меньше двух миллионов. Но все согласны в том, что народ все прибывает. Какая-то восторженная девица, между прочим известная актриса, перекрикивая лозунги, восклицает, что никогда еще Британские острова не видели таких массовых акций протеста! А тот, кто в это субботнее утро остался в постели, будет себя проклинать. Серьезный репортер напоминает слушателям, что это цитата из Шекспира: речь Генриха Пятого в Криспианов день, перед битвой при Азенкуре. Пероун — он в это время как раз втискивается между двумя джипами — цитату не узнаёт.[10] Сильно сомневается в том, что Тео будет себя проклинать. И вообще, с какой стати борцы за мир цитируют короля-вояку? Новости продолжаются. Пероун сидит в машине, заглушив мотор, глядя на зелено-голубой огонек над кнопками радио. По всей Европе, да что там — по всему миру люди сходятся, чтобы отдать свой голос в пользу мира и пыток. Именно так сказал бы профессор, Генри почти слышит его высокий настойчивый тенор. Дальше идет сюжет, который Генри считает своим. Оба пилота задержаны для допроса. Больше полиция ничего не сообщает. Почему? За ветровым стеклом благополучная улица: дома из прочного красного кирпича, змеящийся узор на мостовой, аккуратные кустики — кажется нереальной, как проекция на пластине из тонкого льда. Теперь говорит служащий аэродрома: подтверждает, что один из пилотов — по национальности чеченец, но не подтверждает слухи, будто в кабине найден Коран. Впрочем, добавляет он, все это значения не имеет. В конце концов, вряд ли мы имеем дело с преступлением.

Конечно, конечно. Генри открывает дверь. Только светская власть, равнодушная к вавилону разнообразных богов, служит гарантом религиозных свобод. Пусть расцветают все цветы. А ему пора в магазин. Несмотря на мышечную боль в ногах, он быстро шагает прочь от машины, на ходу запирает ее, не оборачиваясь, просто нажав на кнопку пульта. Нежданное зимнее солнце освещает его путь по Хай-стрит. Величайшая акция протеста в истории Британских островов, проходящая в каких-нибудь двух милях отсюда, не смущает покой Мэрилебона; и сам Пероун, лавируя между людьми, обгоняя коляски с мирно укутанными младенцами, успокаивается. Общество, отводящее целые дворцы для торговли сырами, или лентами, или складной мебелью, не сдастся без борьбы. Это процветание, это бесперебойное коммерческое благополучие — само по себе лучшая защита. Религиозных фанатиков победит не рационализм, а самый обычный шопинг и все, что с ним связано: прежде всего работа, затем, конечно, мир и покой и возможность удовлетворить свои потребности не в следующей жизни, а в этой. Шопинг полезней, чем молитва.

Он поворачивает за угол, на Паддингтон-стрит, и останавливается перед витриной рыбного магазина, где на вертикальной мраморной стойке выставлены образцы товара. Здесь есть все, что ему нужно. Моря пустеют — а тут такое изобилие. На кафельном полу у открытой двери в двух деревянных корзинах свалены, словно ржавые промышленные отходы, омары и крабы, их устрашающие конечности шевелятся. На клешнях — траурные черные ленты. Счастье для продавца и для покупателей, что эти морские твари безголосые. Иначе содержимое корзин завывало бы на все лады. Но и молчание шевелящейся массы кажется зловещим. Он отворачивается и смотрит на прилавок, где бескровно-белая мякоть, и серебристые выпотрошенные тушки, глядящие на прохожих равнодушным глазом, и глубоководные рыбины, нарезанные невинно-розовыми ломтиками, лежат гармошкой, как картонные книжки для малышей. Пероун — нейрохирург, да к тому же рыболов; он, естественно, читал, что в голове и шейном отделе радужной форели обнаружены полимодальные нервные рецепторы, очень похожие на человеческие. Удобно было в прежние времена, следуя Библии, верить, что земля и вода полны съедобных механизмов, созданных для нашего удовольствия. А теперь оказывается, что даже рыбы чувствуют боль. Современному человеку все сложнее жить — беспрерывно расширяется круг объектов сострадания. Теперь наши братья и сестры не только жители дальних стран, но и лисы, и лабораторные мыши, а теперь еще и рыбы. Пероун, разумеется, и ловит их, и ест, и, хотя самому ему не случалось опускать живого омара в кипяток, не побрезгует заказать такое блюдо в ресторане. Уловка сознания, открывающая путь к господству человека: избирательное милосердие. Что там ни говори, а по-настоящему убедительно лишь то, что у тебя перед глазами. А чего не видишь… Вот почему так безмятежна тихая Мэрилебон.

Однако ни крабы, ни омары в сегодняшнем меню не значатся. Мидии и другие моллюски, которых покупает Генри, скромно прикрыли створки: если они и живы, то стараются этого не показывать. Еще он покупает вареных креветок и три хвоста рыбы-удильщика, стоящие чуть дороже его первой машины. Развалюха была, правда. Еще ему нужны головы и кости пары скатов — для бульона. Вежливый и обходительный продавец обращается с покупателями так, словно они принадлежат к узкому кругу избранных. Каждую покупку он заворачивает отдельно в несколько слоев газетной бумаги. Еще в школе Генри задавался вопросом: какова вероятность, что данная конкретная рыба, обитающая на данном конкретном шельфе, у этого конкретного побережья, будет завернута в эти страницы — нет, в эту конкретную страницу вчерашней «Дейли миррор»? Бесконечно малая, почти нулевая? Это все равно что повторить узор песчинок на морском берегу. Случайности, на которых держится мир, невообразимое множество совпадений, стоящих за каждым событием, до сих пор удивляют его и радуют. Еще в детстве (особенно после Аберфана) он не верил в судьбу, в то, что будущее решается за нас где-то на небесах. Триллион триллионов возможных исходов, тонкое сочетание физических законов и чистой случайности устраивают его куда больше, ибо гарантируют независимость от злой воли неведомого божества.

Белый полиэтиленовый пакет с семейным ужином отяжелел, набух мокрой бумагой; ручки его больно врезаются в ладонь, когда Генри шагает обратно к машине. Из-за боли в груди он не может взять пакет в левую руку. Выйдя на улицу из магазина, где влажно пахнет водорослями, он с наслаждением вдыхает чуть сладковатый, как в пору летнего сенокоса, воздух. Конечно, этот аромат — лишь иллюзия, возникшая по контрасту, но она не исчезает, словно наперекор февральской стуже и обилию машин. Вспоминаются летние дни у тестя в Арьеже, на юго-западе Франции, у отрогов Пиренейских гор. Шато-Сан-Фелис из теплого розоватого камня: две круглые башни и полузасыпанный ров — здесь Иоанн Грамматик укрылся от мира после смерти жены, здесь оплакал ее в красивых и грустных стихах, составивших знаменитый сборник «Без погребения». Знаменитый не для Генри Пероуна — он после школы стихов не читал, даже когда заполучил тестя-поэта. Пока не узнал, что сам породил поэта. Однако чтение стихов дается ему с немалым трудом. С первой же строчки приходится напрягаться. Современный роман или фильм не дает тебе передышки, швыряет во времени то вперед, то назад, на дни, годы, даже на столетия. А поэзия сосредоточена на сиюминутном, на одном мгновении: чтобы прочесть и понять стихотворение, нужно и самому замедлиться до предела, почти до недвижности — это как древнее искусство возводить стены без раствора или ловить форель руками.

Выйдя из траура, Грамматик начал заводить любовниц. Все его романы развивались по одной схеме: относительно молодая женщина, чаще англичанка, иногда француженка, устраивалась к нему секретаршей или экономкой, затем постепенно переходила на положение почти жены. Два-три года спустя терпение у нее кончалось, и семья Пероуна, приехав в замок в конце июля, знакомилась с ее преемницей. Розалинд при каждой «смене состава» хмурилась, ворчала, что прежняя была лучше, но быстро смирялась: в конце концов, сменщица ни в чем не виновата. Дети, даже когда подросли, принимали это как должное. Сам же Пероун, однолюб по натуре, взирал на любовные приключения Иоанна с тихим изумлением и восхищением, особенно когда тому перевалило за семьдесят. Впрочем, теперь он, кажется, немного успокоился: Тереза, энергичная сорокалетняя библиотекарша из Брайтона, держится при нем уже почти четыре года.

Ужин на свежем воздухе, в теплых летних сумерках, душистые стога сена на ближних лугах, от детских макушек — едва заметный запах хлорки после бассейна, теплое красное вино — кагор или «Кабриер»: рай, да и только. Отчасти это так, поэтому Пероуны и ездят туда каждое лето. Но Иоанн — человек капризный и вздорный, поистине артистическая натура, такие люди уверены, что талант дает им право на любые выходки. Только что, потягивая вино, так и сыпал анекдотами, и вдруг в гневе выскакивает из-за стола и скрывается у себя в кабинете; в синих сумерках его сутулая фигура гордо удаляется к освещенному дому, а Бетти, или Джейн, или Франсин, или теперь Тереза семенит рядом, пытаясь уладить недоразумение. Он не умеет просто разговаривать: малейшее несогласие он воспринимает как оскорбление, дающее повод к смертельной схватке. Ни годы, ни вино не смягчают его нрав. Утрачивая с возрастом творческую плодовитость, он становится все более обидчивым и раздражительным. Само его изгнание во Францию было вызвано обидой, и с тех пор претензии к родине копятся и множатся. Был период, четыре года, когда его «Избранное» не удавалось напечатать и пришлось искать другого издателя. А еще раньше Спендера, а не Грамматика возвели в рыцари; Рейну, а не Грамматику дали должность редактора в «Фейбере»; кафедра поэзии в Оксфорде перешла от Грамматика к Фентону; звание поэта-лауреата получил Хьюз, а затем Моушен; и, что хуже всего, Нобелевская премия досталась Хини. Пероуну все эти имена ничего не говорят. Но можно догадаться, что видные поэты, как старшие врачи в больнице, живут в мире зависти и подозрений, чересчур заботясь о своей репутации, а это на характере сказывается. Так что поэты, как видим на этом примере, немногим отличаются от нас, смертных.

Пару лет, пока дети были совсем маленькими, Пероуны отдыхали в других местах, но нигде на юге Европы не было такой красоты, как в Сан-Фелисе. Сюда Розалинд еще девочкой приезжала на каникулы. Иоанн не любит, когда ему надоедают, может часами сидеть в одиночестве, но замок огромный, так что при желании можно не попадаться ему на глаза. Обычно за неделю случается не больше двух-трех размолвок, и Генри давно приучился не обращать на них внимания. Кроме того, когда Иоанн вышел из траура, у Розалинд появилась еще одна, деликатного свойства, причина почаще видеться с отцом. Замок принадлежал ее дедушке и бабушке по материнской линии, и мать Розалинд его обожала. Это она отремонтировала его и перестроила, сделав пригодным для жилья. Если Иоанн, одряхлев, вдруг женится на какой-нибудь из своих секретарш, замок может перейти в руки чужого человека. Казалось бы, при французских законах о наследстве волноваться не о чем; однако существует документ, давняя тонтина, согласно которой Сан-Фелис изъят из-под действия французского законодательства и владение им осуществляется согласно английским законам. Иоанн со свойственной ему раздражительностью заверяет дочь, что никогда не женится второй раз и замок достанется ей, однако упорно не желает зафиксировать свои слова на бумаге.

Конечно, все это как-то можно уладить. Иная и более важная причина летних поездок во Францию — то, что на этом настаивали Дейзи и Тео; по крайней мере, в прежние времена, когда между Иоанном и Дейзи еще не пробежала черная кошка. Дети любили деда, а его капризы воспринимали в точности как он сам — как признаки его величия, непохожести на обычных людей. И он обожал внуков, никогда не ругал и вообще в их присутствии старался держать себя в руках. С самого начала он решил, что должен направлять в нужное русло их интеллектуальное развитие, и, как выяснилось, правильно сделал. Едва стало ясно, что к книгам Тео проявляет мало интереса, Иоанн посадил его за фортепиано и научил играть простенькое буги в до-мажоре. Затем купил ему акустическую гитару и выволок из подвала кучу картонных коробок со старыми пластинками, на которых был только блюз — начиная от тяжелых, на семьдесят восемь оборотов, до поздних долгоиграющих, — и стал переписывать их на магнитофон, регулярно присылая внуку в Лондон готовые пленки. А когда Тео исполнилось четырнадцать лет, он на день рождения повез его в Тулузу послушать Джона Ли Хукера — то было одно из последних его выступлений. А однажды летним вечером, после ужина, дед и внук вместе исполнили «St. James' Infirmary».[11] Запрокинув голову к усыпанному звездами небу, старик выводил песню хрипловатым баритоном, старательно воспроизводя густой американский выговор; и, взглянув на Розалинд, Генри заметил, что на глазах у нее блестят слезы. А потом, когда четырнадцатилетний Тео сымпровизировал нежное и печальное соло, и у самого Генри, сидевшего поодаль на краю бассейна, перехватило дыхание: в этот миг он понял, что к таланту сына следует относиться серьезно.

Той осенью Тео начал ездить в Восточный Лондон к ветеранам британского блюза; адресами и рекомендациями его снабдила одна журналистка, знакомая Розалинд. Больше всего Тео понравился Джек Брюс: он получил музыкальное образование, играл на нескольких инструментах, совершил переворот в мире бас-гитары, был подкован в теории и записывался чуть не со всеми героями блюза начала шестидесятых. А еще, говорил Тео, он очень добрый и терпеливый. Честно сказать, Пероун не понимал, почему такой выдающийся человек тратит время на какого-то мальчишку. Еще больше его поражало и трогало то, что сам Тео ничего странного в этом не видел.

Через Брюса Тео познакомился с некоторыми легендарными личностями. Однажды его пустили посидеть на мастер-классе Клэптона. Он видел Длинного Джона Болдри, приехавшего из Канады на воссоединение с группой. Слышал воспоминания о Сириле Дэвисе и Алексисе Корнере, о Graham Bond Organization, о первом концерте Cream. Однажды случайно столкнулся с Ронни Вудом и познакомился с его старшим братом Артом. Год спустя Арт пригласил его на джем-сейшн в известном клубе в Туикнеме. За каких-то пять лет, даже меньше, Тео овладел всей блюзовой традицией. Теперь, приезжая в замок, он всякий раз демонстрирует деду свои новые достижения. Ему нужно одобрение Иоанна, и старик не скупится на похвалы. Приходится признать: он сумел открыть во внуке нечто такое, чего сам Пероун, скорее всего, никогда бы не разглядел. Хотя, конечно, именно он на отдыхе в Пемброкшире, попросив у кого-то гитару, показал девятилетнему Тео три простых аккорда и как играется блюз в ми-мажоре. Но для него это было просто еще одно развлечение, такое же, как метание фрисби, пейнтбол, катание на велосипеде, на роликах, на скейте и так далее. К развлечениям детей Генри в то время относился очень серьезно, вплоть до того, что сам надел коньки. Закончилось это сломанной рукой. Но никогда он бы не подумал, что эти три аккорда лягут в основу всей жизни Тео!

Иоанн Грамматик был движущей силой и в жизни Дейзи — по крайней мере, до тех пор, пока их отношения не разладились. Когда ей было тринадцать — примерно тогда же Иоанн научил ее брата играть буги в до-мажоре, — он попросил рассказать, какие книги ей нравятся. Выслушав, объявил, что все эти «подростковые романы» только засоряют детям голову. И убедил ее почитать «Джейн Эйр»: первые главы прочел ей вслух, подробно расписал грядущие удовольствия. И она принялась за дело — просто чтобы порадовать деда. Язык у книжки, говорила она, какой-то странный, предложения слишком длинные, и картинки в голове не складываются. Пероун попробовал сам — и вполне с ней согласился. Однако Иоанн не отставал от внучки; и где-то через сто страниц страдания Джейн ее так растрогали, что она даже есть отказывалась — так ей не хотелось отрываться от книжки. Однажды после обеда они всей семьей решили погулять по полям. Пошли все, кроме Дейзи: до конца книги оставалась сорок одна страница. Вернувшись, они обнаружили, что Дейзи сидит под деревом и горько плачет — не потому, что ей жалко Джейн, а оттого, что Шарлотта Бронте давно умерла и никогда больше ничего не напишет. Она плачет от восхищения, объясняла она сквозь слезы: прежде она и не подозревала, что на свете бывает такое. Какое «такое»? — спросил Грамматик. Ах, дедушка, ну вот когда дети из приюта умирают, а на улице светит солнце, и небо голубое; или вот это, когда Рочестер переодевается цыганкой; или когда Джейн в первый раз встречает Берту, похожую на дикого зверя…

Иоанн дал ей «Превращение» Кафки — идеальная книга для тринадцатилетней девочки, сказал он. Эту страшную сказку Дейзи прочла в один присест и потребовала, чтобы ее прочли и отец с матерью. Однажды утром, на рассвете, заявилась к ним в спальню, присела на кровать и сообщила, что Грегору Замзе страшно не повезло в жизни: у него были такие кошмарные родители! Хорошо, хоть сестра его любила! Розалинд прочла книгу за полтора часа, не отрываясь, как будто это статья из юридического журнала. Да и самому Пероуну, по натуре не расположенному к историям о невероятных превращениях, пришлось признать, что к концу книга его… заинтриговала (более сильные выражения он не решился употреблять даже наедине с собой). Особенно понравилась ему бездумная жестокость сестры на последней странице, когда она, в трамвае с родителями, встает первой и «выпрямляет свое молодое тело», готовая начать новую, чувственную жизнь. В такое превращение он мог поверить. Первая книга, рекомендованная ему Дейзи, с нее началось его литературное образование под присмотром дочери. С тех пор Генри старается читать все, что она предлагает, однако это его не спасает: Дейзи считает отца безнадежным и грубым материалистом. Говорит, что ему не хватает воображения. Быть может, так оно и есть, но она не теряет надежды. На тумбочке возле кровати сложена стопка книг, и сегодня Дейзи привезет еще. А он не дочитал биографию Дарвина и так и не взялся за Конрада.

А тогда, летом, с Бронте и Кафки Грамматик начал литературное образование внучки. Он придерживался старомодных взглядов на обучение: полагал, что прежде всего следует заложить основы и что учеба вовсе не должна быть легкой и приятной. Еще он верил, что стихи надо учить наизусть, и готов был за это платить. Шекспир, Мильтон и Библия короля Иакова — пять фунтов за каждые выученные двадцать строк из помеченных карандашом. Из этих трех книг, говорил он, вышла вся английская поэзия и проза; и он учил ее чеканить строки, ощущая их ритмическую силу. Шестнадцатилетняя Дейзи заработала кучу денег, декламируя нараспев отрывки из «Потерянного рая», Книги Бытия и мрачные размышления Гамлета. Еще она учила наизусть Браунинга, Клафа, Честертона и Мейсфилда. Однажды ей удалось заработать сорок пять фунтов за неделю. И сейчас, шесть лет спустя, в двадцать три года, Дейзи способна «изливать поэзию» (ее выражение) два-три часа без перерыва. К восемнадцати годам, окончив школу, она прочла уже добрых две трети того, что ее дед называл «само собой разумеющимся». Он настаивал, чтобы она поступала на факультет английской литературы — разумеется, в его родном Оксфорде. И кажется, замолвил за нее словечко, хоть Генри и Розалинд и умоляли этого не делать. В ответ Иоанн только руками махал и уверял, что это невозможно, просто невозможно, даже если бы и захотел, — теперешняя система не допускает кумовства. По опыту собственных профессий Генри и Розалинд знали, что так не бывает. Однако записка к школьному директору Дейзи от университетского экзаменатора, превозносившего ее способности, успокоила их совесть.

А год спустя к Дейзи пришел настоящий успех — на взгляд деда, даже слишком настоящий. Она приехала в Сан-Фелис на два дня позже остальных и привезла с собой стихотворение, получившее Ньюдигейтскую премию. Генри и Розалинд о такой премии слышали в первый раз, но автоматически порадовались. Однако для деда, лауреата Ньюдигейта давних пятидесятых, это значило куда больше — пожалуй, даже чересчур много. Отобрав стихотворение у родителей, он принялся ревниво его изучать. В стихотворении подробно передавались размышления молодой женщины по завершении очередного романа. Снова она сдергивает с кровати простыни и несет их в стирку и опять, глядя в «затуманенный монокль» стиральной машины, видит, как «вся наша грязь истаивает в пене, и снова наступает белизна». Любовники, говорится дальше, сменяют друг друга слишком быстро, «как круговерть календарей»: «что было зеленью, сегодня уж буреет», а затем «сухие листья ложатся наземь и становятся землей». «Наша грязь» — ото, собственно, не грехи, а «экстаза желтоватые следы» и затем «молочные палимпсесты»: то и другое не так-то легко отстирать. Для Пероуна это стихотворение, с его религиозным подтекстом и вполне откровенной эротикой, стало неприятным сюрпризом. Так вот чем занималась дочка в первый год в университете! Приятель, любовник — это он бы понял; но бесконечная череда любовников, сменяющихся, «как круговерть календарей»… Может быть, то же чувство повлияло и на Грамматика — его протеже вырвалась на свободу и нашла себе других мужчин. Или, быть может, он в очередной раз поддался мелочной тревоге о своем статусе — ведь, руководя литературным образованием Дейзи, Иоанн никак не ожидал встретить в ней еще одного соперника-поэта. В конце концов, и Фентон, и Моушен тоже получали Ньюдигейта!

Тереза приготовила простой салат «Ницца» с рыбой, купленной на рынке в Памье. Стол накрыли прямо за дверью кухни, на краю большой лужайки. Вечер стоял, как всегда, чудесный: на сухую траву ложились лиловатые тени деревьев и кустов, и сверчки, сменив дневных цикад, уже завели свою песню. Грамматик вышел к ужину последним; и Пероун, глядя, как тесть грузно опускается на свое место рядом с Дейзи, предположил, что старик уже уговорил бутылочку, а то и две. Это предположение подтвердилось, когда Иоанн положил руку на запястье внучки и с нарочитой грубостью, которую подвыпившие люди почему-то принимают за прямоту, объявил, что на этот раз ньюдигейтское жюри дало маху. За что тут вообще награждать? За этот беспомощный бред? — продолжат он таким тоном, словно не сомневался, что Дейзи немедленно с ним согласится.

Еще в школе, в восемнадцать лет, Дейзи — первая ученица, звезда выпускного класса — выработала особую сдержанность в поведении. Она маленького роста, хрупкая, с узким эльфийским лицом; черные волосы коротко острижены, держится очень прямо. И кажется абсолютно невозмутимой. Тем вечером лишь родители и брат могли догадаться о том, как хрупко ее самообладание. Спокойно, неторопливо она высвободила руку и взглянула на деда, ожидая продолжения. Он отхлебнул вина — торопливо и жадно, словно безвкусное теплое пиво — и, поощренный ее молчанием, продолжил. Ритм стихотворения, говорил он, постоянно сбивается, рифмы неточны; да что там, она неспособна даже соблюсти постоянное число строк в строфе! Генри покосился на Розалинд, надеясь, что та вмешается. Если жена промолчит, придется заговорить ему — дело-то, похоже, серьезное. К стыду своему, он даже не знал точно, что такое строфа, — только позже, вечером, посмотрел в словаре. Розалинд выжидала, понимая, что резкое вмешательство приведет к взрыву. Сладить с ее отцом не так-то просто. Напротив них тихо страдала Тереза: похожие сцены она видела и раньше, но ни разу до сих пор Иоанн не втягивал в это детей, и она предчувствовала, что добром это не кончится. Тео сидел, подперев подбородок рукой и уставившись в тарелку.

Приободренный молчанием внучки, Иоанн постепенно входил в раж. Излияния его звучали все более напыщенно и глупо. Как видно, он принимал молодую женщину, сидящую перед ним, за ту шестнадцатилетнюю девочку, с которой вместе читан поэтов-елизаветинцев. Он забыл — если когда-нибудь знал, — как меняет человека даже один с толком проведенный университетский год. С комическим пафосом Иоанн изрекал очевидные банальности: стихотворение слишком длинно, слишком чувствуется желание шокировать читателя, а эта метафора слишком лихо закручена и непонятна. Он умолк и снова потянулся за бокалом; Дейзи все не произносила ни слова.

Наконец он сказал, что идея не оригинальна, — и добился ответа. Дейзи вздернула аккуратную головку, подняла бровь. «Не оригинальна?» Пероун заметил предательскую дрожь ее подбородка и понял: долго она не продержится. Наконец заговорила Розалинд, но отец легко сумел перекричать ее. Да, одна малоизвестная, но одаренная поэтесса, Пэт Джордан, из Ливерпульской школы, написала в шестидесятых точно такое же стихотворение — конец романа, лирическая героиня задумчиво смотрит на крутящиеся в барабане простыни. Неужели Грамматик сам не понимал, как по-идиотски себя ведет? Или все понимал, но не мог остановиться? Близорукие глаза старика блестели какой-то собачьей злобой; он словно нарочно распалял себя, втайне надеясь, что его остановят. Голос его дрожал и ломался, но он все говорил и говорил, все раздражительнее, бессвязнее и мелочнее, с каждым словом все более себя разоблачая. Молчание за столом, которое поначалу его раззадоривало, не пошло ему впрок. Тео смотрел на него с немым изумлением. Разумеется, говорил Иоанн, он не обвиняет Дейзи в плагиате: может, она где-то прочла это стихотворение и забыла или сама набрела на тот же образ — в конце концов, идею нельзя назвать какой-то из ряда вон выходящей, но в любом случае…

Наконец он иссяк, дойдя до предела падения. Пероун с радостью видел, что дочь не сломлена — о нет, она была в ярости! Он видел, как бьется жилка на ее тонкой шее. Но она ни словом, ни жестом не выдала своего волнения, и старику стало неловко. Не дождавшись ответа, он заговорил снова: торопливо, раздраженно, стараясь смягчить свой приговор, но не желая его отменять. Дейзи прервала его холодно и спокойно: «Думаю, лучше поговорить о чем-нибудь другом». «О ч-черт!» — рявкнул Грамматик, вскочил и зашагал прочь, к дому. Знакомое зрелище, в первый раз в этом году.

Дейзи провела в замке еще три дня — достаточно, чтобы дед задумался о том, что натворил. Впрочем, на следующий день он был бодр, энергичен и, казалось, все позабыл. Или только притворялся, что позабыл: как многие пьющие люди, он предпочитал каждый новый день начинать с чистого листа. Уезжая — она давно мечтала побывать в Барселоне, — Дейзи даже расцеловала старика в обе щеки, а он стиснул ей руку и позже сумел убедить себя, что вполне с ней примирился. Когда Генри и Розалинд намекали, что ему стоит загладить свою вину перед Дейзи, старик отвечал, что они делают из мухи слона. Но следующие два года Дейзи в имении Сан-Фелис не появлялась. По уважительным причинам: летала с друзьями в Китай и в Бразилию. Когда она с отличием закончила курс, Иоанн еще мог бы ей написать и все уладить, но в нем заговорило капризное упрямство. Поэтому Розалинд с некоторым опасением представила ему свеженький сборник стихов Дейзи. Что, если Иоанн сочтет нужным его раскритиковать? Особенно если вспомнить, что издатель — тот самый, в свое время отказавший ему в публикации «Избранного».

Однако «Скромный мой челнок» привел Грамматика в восторг, если и неискренний, то блестяще разыгранный. Он написал Дейзи длинное письмо, начав с признания, что «повел себя как последняя свинья» в той истории со стихами про стирку. В книгу это стихотворение не вошло; возможно, говорил себе Генри, в конце концов Дейзи согласилась со своим дедом. Ей, продолжал он в письме, удалось найти естественный и глубокий тон, разговорный, но богатый смыслом и ассоциациями. И сквозь этот уравновешенный, повседневный голос время от времени прорываются эмоции такой силы и глубины, что здесь можно говорить о своего рода «внерелигиозной трансцендентности». В этом смысле он увидел здесь сходство со своим любимым Ларкином, стой поправкой, что ее поэзия «пронизана женской чувственностью» и более иронична. Наконец, дойдя в своих похвалах до почти неприличного пафоса, воспевал «интеллектуальный мускул», «смелость независимого мышления», лежащие в основе ее творчества. «Бесстыдная веселость» ее «Шести песенок» его очаровала. Над «Балладой о брызгах мозгов на ботинке» (написанной после того, как Дейзи побывала в операционной у отца) он «хохотал как сумасшедший». Самому Генри, естественно, это стихотворение совсем не нравилось. Операция была самая простая — неосложненная аневризма среднемозговой артерии. И белое, и серое вещество осталось в целости и сохранности. Но в стихах, как он понял, некоторая фантазия необходима и потому простительна. Дейзи в ответ отправила деду нежную открытку. Писала о том, как по нему скучает и скольким ему обязана. Уверяла, что снова и снова перечитывает его похвалы и поверить не может, что все эти чудесные слова относятся к ней.

Теперь старик и Дейзи едут к ним: он — из Тулузы, она — из Парижа. Одна телекомпания хочет снять фильм о Грамматике, в качестве подобающего интерьера выбран отель «Кларидж». Сегодняшний семейный ужин должен закрепить перемирие, однако Пероун со своей рыбной ношей, пробираясь сквозь толпу обратно на Хай-стрит, не испытывает по этому поводу особого оптимизма. Слишком часто ему случалось ужинать с тестем, и он очень хорошо знает, чем кончаются такие ужины. К тому же три года — долгий срок, и за это время Иоанн Грамматик обзавелся новыми привычками: стакан вина перед ужином или поздним обедом он теперь предваряет несколькими порциями джина, завершает день двумя-тремя бокалами скотча, а перед тем, как лечь в постель, прибегает к пиву, «чтобы прочистить мозги». На пороге дома дочери он обычно появляется в самом радужном настроении; однако неосознанное желание быть здесь главным заставляет его стремительно напиваться. На ранних стадиях опьянения он мил и обаятелен — прекрасный собеседник, веселый и остроумный, умудренный опытом литератор, умеющий сам красиво говорить и других выслушивать. Но вот вершина пройдена, и перед Иоанном открывается длинное пасмурное плато угрюмого опьянения, пробуждающего демонов злобы, паранойи и жалости к себе. Теперь можно не сомневаться, что вечер кончится скандалом, если только все сидящие за столом не готовы весь вечер льстить Иоанну, поддакивать Иоанну или просто внимать Иоанну — молча, часами. Но так обычно не бывает.

Дойдя до машины, Пероун сгружает благоухающий пакет в багажник, к туристическим ботинкам и прошлогодним мячам для сквоша. В этот миг его посещает неэтичная мысль: хорошо было бы — для всех, не исключая и самого старика, — пока он еще «на взлете», незаметно опустить в его бокал с крепким красным вином какое-нибудь легкое успокоительное с краткосрочным действием, производное бензодиазепина; а потом, когда он начнет зевать, проводить бедного старого поэта наверх или в такси. И пусть бедный старый поэт спокойно спит всю ночь. Кому от этого хуже?

Неспешно проехав в гуще машин пару сотен ярдов по Мэрилебон, он замечает в зеркале заднего вида, позади двух других машин, красный «БМВ». Видна только часть крыла, и невозможно понять, есть ли у этого «БМВ» внешнее зеркало. А в следующий миг его загораживает белый фургон. Не исключено, что это Бакстер, но встреча с ним Пероуна не пугает. Пожалуй, он бы даже поговорил с ним. Случай интересный, и помощь он предложил вполне искренне. Гораздо больше его волнует пробка — что-то впереди перегородило дорогу. Снова взглянув в зеркало, он уже не видит красного автомобиля. А в следующий миг забывает о нем, привлеченный витриной магазина телевизоров.

На множестве телеэкранов — электронно-лучевых, плазменных, переносных, домашних кинотеатров — одно и то же изображение. Премьер-министр дает интервью. Камера наплывает на лицо — ближе, ближе, и наконец весь экран занимают огромные движущиеся губы. Не так давно он обмолвился, что если бы остальные знали то, что знает он, наверняка проголосовали бы за войну. Возможно, этим медленным наплывом режиссер откликается на неизбежный вопрос зрителей: правду ли говорит этот политик? Но как понять, правду тебе говорят или лгут? На эту тему есть немало исследований. Пероун читал книгу Пола Экмана. Оказывается, в улыбке самоуверенного лжеца остаются не задействованы некоторые лицевые мышцы. Они двигаются только при выражении искреннего чувства. Улыбке обманщика чего-то недостает. Но легко ли заметить неподвижность каких-то мышц, если лица людей так сильно варьируют в мелких деталях, отличаясь жировыми прослойками, выпуклостями и впадинами, костной основой? При том что закоренелый лжец первым делом старается убедить самого себя. И если ему это удается — обман исчезает.

И все же мы продолжаем инстинктивно всматриваться в лицо говорящего, пытаясь прочесть его намерения. Друг или враг? Вечный вопрос. И пусть правильный ответ дается нам не более чем в половине случаев, как показывает история, дело того стоит. Особенно сейчас, на пороге войны, когда народ полагает, что еще не поздно выйти из игры. И что же, этот человек действительно считает, что война обеспечит нам лучшую защиту? Что у Хусейна есть оружие массового поражения? Вообще-то премьер-министр может вполне искренне заблуждаться. Даже ярые его противники не сомневаются в его благих намерениях. Возможно, он совершает чудовищную ошибку. А может, все кончится хорошо: диктатора удастся свергнуть с минимальными потерями, а через год или два в измученной тиранами стране пустит ростки демократия — светская или исламская, неважно. Зажатый в дорожных тисках возле ряда множащихся лиц, Генри переживает двойственность в отношении к войне как болезненное головокружение, как беспомощность. Хорошо, что он выбрал простую и безопасную профессию нейрохирурга.

Он видел пациентов, неспособных не то что читать по лицам — они даже родных и близких узнать не могут. Как правило, это связано с поражением правой центральной веретенообразной извилины после инсульта. Нейрохирург здесь бессилен. А еще бывает временная потеря памяти на лица — транзиторная просопагнозия. Подобное он наблюдал во время своей единственной встречи с Тони Блэром. Дело было в мае двухтысячного — гладко-невинного, как сейчас многие пытаются представить. Тогда все умы занимал другой общественный проект, имевший успех. Возражений не было, и все шло как надо. Решено было превратить здание бывшей электростанции на южном берегу Темзы в музей современного искусства. Идея смелая и блестящая. На открытие Отдела современного искусства галереи Тейт собрались четыре тысячи гостей — политики, общественные деятели, богатые и знаменитые. Сотни юношей и девушек разносили шампанское и бутерброды, и в общем восторге и ликовании не слышалось и доли цинизма, что для подобных мероприятий редкость. Генри попал туда от Королевского колледжа хирургов, Розалинд получила приглашение через свою газету. С ними пришли и Тео с Дейзи, но сразу растворились в толпе, и до следующего утра родители их уже не видели. Гости толпились в гигантском индустриальном пространстве бывшего турбинного цеха; их возбужденные голоса взмывали к высокому потолку, где под чугунными фермами завис гигантский паук. Примерно через час Генри и Розалинд оставили тесную компанию и, прихватив бокалы, пошли взглянуть на относительно пустые галереи.

В тот день им было так хорошо, что даже мрачные образчики концептуального искусства выглядели умильно, как детские поделки на школьной выставке. Пероуну понравился «Взрыв в сарае»[12] Корнелии Паркер — забавная конструкция, напомнившая Пероуну рождение идеи в мозгу. Они зашли в зал Ротко и провели там несколько минут, зачарованные гигантскими густо-вишневыми и оранжевыми прямоугольниками. Потом прошли в соседнюю галерею и приблизились к еще одной, как показалось им сперва, инсталляции. Часть ее — невысокий штабель кирпичей — в самом деле была выставочным экспонатом.[13] А позади нее, в дальнем конце зала, стоял премьер-министр и рядом с ним директор галереи. В двадцати футах от них, слева от кирпичей, символически отгороженные бархатной лентой, толпились представители прессы — человек тридцать фотографов, репортеры и какие-то, видимо, музейные работники и чиновники с Даунинг-стрит. Пероуны подошли как раз в тот момент, когда все по некой случайности затихло. Блэр и директор улыбались в камеры, снимаясь на фоне кирпичей. Беспорядочно мигали вспышки, но фотографы делали свою работу без выкриков и суеты. Сцена казалась тихим продолжением дремотной галереи Ротко за соседней дверью.

Затем директор — он, видимо, искал повод прекратить фотосессию — заметил Розалинд и помахал ей рукой. Они знали друг друга по какому-то процессу, окончившемуся благополучно для обеих сторон. Директор повел Блэра в обход кирпичей через весь зал, к Пероунам, за ними устремилась вся команда — фотографы с камерами наготове, колумнисты с блокнотами на случай, если все же произойдет что-то интересное. Пероуны беспомощно следили за их приближением. Толпа обступила их со всех сторон; кто-то подтолкнул их к премьер-министру, кто-то пробормотал их имена. Блэр пожал руку сперва Розалинд, потом Генри. Пожатие оказалось крепким, мужественным; и, к удивлению Пероуна, Блэр смотрел на него с интересом и как будто его узнал. Взгляд умный, проницательный и неожиданно молодой. Он еще не знал, что готовит ему грядущий день.

— Я восхищен вашей работой, — произнес премьер-министр с чувством.

— Спасибо, — автоматически ответил Пероун.

Он был тронут. Возможно, подумалось ему, Блэр, у которого такая прекрасная память, что он запоминает все подробности министерских докладов, слышал что-то о безупречной отчетности их больницы в прошлом месяце, возможно, кто-то похвалил при нем работу нейрохирургического отделения: эффективность процедур за последний год повысилась на двадцать три процента… Лишь позже Генри сообразил, насколько нелепо такое предположение.

А премьер-министр, не выпуская его руки, продолжал:

— У нас на Даунинг-стрит висят два ваших полотна. Мы с Шери их обожаем.

— Нет-нет… — проговорил Пероун.

— Да-да! — настаивал премьер-министр, тряся его руку. Как видно, он не ценил скромность в художниках.

— Нет, мне кажется, вы…

— Честное слово! Висят в столовой.

— Вы ошибаетесь, — договорил наконец Пероун, и на кратчайший миг в чертах премьер-министра отразилась тревога, страх сомнения в себе.

Никто больше не видел, как застыло его лицо и сузились зрачки. Затем между бровями мелькнула и пропала решительная складка. И он продолжал как ни в чем не бывало, видимо прикинув мысленно, что к их разговору прислушиваются и он не имеет права идти на попятный. Чтобы не стать мишенью для насмешек в завтрашних газетах.

— Ну, неважно. Уверяю вас, они просто чудесны. Мои поздравления.

Тут в разговор вклинилась его помощница, дамочка в черном брючном костюме:

— Господин премьер-министр, у нас три с половиной минуты. Пора идти.

Блэр выпустил руку Пероуна и, почти не прощаясь, лишь сухо кивнув и сжав губы, удалился. Вся его свита: помощники, репортеры, охранники, музейные работники и сам директор — рванулась следом, и через несколько секунд Пероуны уже стояли в пустом зале перед кучкой кирпичей, как будто ничего и не было.

Глядя из машины на множество одинаковых лиц, Пероун думает о том, не одолевают ли премьер-министра в последние дни — или ночи — такие же мучительные приступы сомнения? Возможно, второй резолюции ООН не будет. Очередное заключение инспекторов может оказаться неопределенным. Иракцы могут применить против агрессоров биологическое оружие. А возможно, как настаивает один из бывших инспекторов, никакого биологического оружия и нет. Говорят о голоде и о трех миллионах беженцев и уже готовят для них лагеря в Сирии и Иране. ООН предсказывает, что потери иракцев составят сотни тысяч. Возможно, в ответ террористы атакуют Лондон. И потом, американцы не говорят ничего определенного о своих послевоенных планах. Может, никаких планов у них и нет. Не исключено, что свержение Саддама обойдется слишком дорогой ценой. Мы ничего не знаем наперед. Министры высказали одобрение, многие газеты выступают за войну, по всей стране, наряду с несогласными, найдется немало сторонников вторжения в Ирак… но никто не сомневается, что вопрос о вступлении Британии в войну решает лишь один человек. Что он чувствует? Просыпается ли среди ночи в холодном поту, мучится ли от бессонницы? Ощущает ли свое одиночество? Всякий раз, видя его на телеэкране, Генри надеется увидеть лицо человека, заглянувшего в бездну, — он бы понял это по минутной застылости черт, но резкой межбровной складке. Но видит лишь уверенность в себе или, на худой конец, предельную искренность.

Место для парковки он находит через дорогу, прямо напротив двери. Доставая из багажника пакет с рыбой, видит в сквере, на ближайшей к его дому скамье, компанию молодых людей; они обычно собираются здесь после полудня, а потом еще раз — ближе к ночи. Два латиноамериканца и два, иногда три, азиата, может быть, турки. Они сидят здесь по вечерам — хорошо одетые, самоуверенные, явно довольные жизнью; оживленно болтают, часто хлопают друг друга по плечам и громко хохочут. У тротуара стоит «мерседес» той же модели, что у Пероуна, но черный, и за рулем всегда маячит еще один человек. Время от времени к ребятам кто-нибудь подходит, заговаривает с ними. Тогда один из них отходит к машине и, обменявшись парой слов с водителем, возвращается. Еще несколько слов — и незнакомец отправляется своей дорогой. На посторонних эта компания внимания не обращает, и никакой угрозы Пероун в ней не чувствует. Довольно долго он считал, что это дилеры, сбывающие кокаин, экстази или марихуану. На торговцев героином они не похожи — точнее, их клиенты, вполне здоровые и благополучные на вид, не похожи на героиновых наркоманов. Что происходит на самом деле, отцу объяснил Тео. Эти ребята, сказал он, продают билеты на самопальные рэп-концерты по всему городу. А еще торгуют пиратскими дисками, организуют дешевые перелеты на континент, поставляют диджеев для вечеринок, сдают напрокат лимузины для свадеб, помогают оформить дешевую безналоговую страховку, за небольшую комиссию сводят нелегальных иммигрантов с юристами, оформляющими регистрацию. Бизнес очень выгодный — не приходится ни платить налоги, ни снимать офис. С тех пор, проходя мимо этих парней, Пероун испытывает смутное желание извиниться. Надо бы как-нибудь что-нибудь у них купить.

Тео внизу, на кухне: должно быть, готовит себе очередной завтрак из фруктов и йогурта. Генри оставляет рыбу у лестницы, громко кричит: «Это я!» — а сам поднимается наверх. В ярком дневном свете спальня кажется тесной, перегретой и какой-то затхлой. Вечером, в мягком свете ламп, когда дневные труды окончены, это идеальное место для отдыха; но сейчас, среди бела дня, все здесь почему-то напоминает ему о болезни. Он снимает кроссовки, швыряет в корзину для белья влажные носки, потом открывает окно. И снова эта машина — или очень похожая — медленно огибает угол дома, выезжает на площадь. Ему видна только крыша; он высовывается из окна, но так и не может разглядеть, цело ли наружное зеркало. Водителя и пассажиров тоже не видно. Машина огибает сквер, сворачивает на Конвей-стрит и скрывается из виду. Теперь Генри не может сказать, что ему все равно. Но что он чувствует? Любопытство… или легкое беспокойство? Марка очень распространенная, да и красный цвет два-три года назад был в моде. С другой стороны, нечего удивляться, если это Бакстер: диагноз у него страшный, разговор с Пероуном, несомненно, его заинтересовал — вполне возможно, что играть в крутизну он начал лишь для того, чтобы скрыть тоску по лучшей жизни, еще до появления первых симптомов. Пероун отходит от окна и идет в ванную. С какой стати Бакстеру его выслеживать? Его «мерседес», достаточно заметный, стоит прямо перед домом. Да, он с удовольствием снова встретится с Бакстером у себя в кабинете, в приемные часы, выслушает его и посоветует, к кому обратиться. Но как-то неприятно думать, что Бакстер шныряет вокруг его дома.

Он уже разделся, как вдруг из кучи одежды, сваленной у ног, начинает звонить телефон. Покопавшись в шмотках, Генри достает мобильный.

— Привет, милый!

Наконец-то Розалинд! Счастливая минута! Голый, с мобильником в руке он опускается на неубранную постель, где несколько часов назад они предавались любви. От радиатора тянет горячим воздухом — словно ветер пустыни обжигает кожу. Слишком жарко, надо бы настроить термостат. Чувствует легкое — совсем легкое — возбуждение в чреслах. Если бы она сегодня не работала, если бы этот ее вежливый тихоня редактор не был помешан на свободе прессы, Розалинд была бы сейчас рядом с ним. Они могли бы заняться любовью. Провели бы в постели час-другой из этого субботнего дня. Секс в ранних зимних сумерках.

Лишь изредка, при благоприятном освещении и под правильным углом, зеркало в ванной напоминает Генри о его юности. Но Розалинд — в глазах мужа-однолюба — осталась почти такой же, как и двадцать пять лет назад. Ее можно принять за старшую сестру, но не за мать той, юной Розалинд. Надолго ли? Все, что составляет ее красоту, не меняется с годами: бледная, сияющая белизной кожа (кельтская кровь Марианны); тонкие, изящные брови; открытый, доверчивый взгляд зеленых глаз; все еще белоснежные зубы (его собственные становятся серыми) — безупречный ряд верхних и чуть асимметричные нижние, Генри эта детская кривизна даже нравится; потом манера улыбаться — в первый миг робко, затем — все шире и радостнее; естественный розово-персиковый цвет нежных губ; каштановые волосы, теперь коротко стриженные, сохранившие густую осеннюю рыжину. Она умеет быть серьезной и ироничной, но сохраняет при этом детскую веселость. Как многие после сорока, она порой с недовольной гримасой, устало качая головой, рассматривает себя в зеркало; самому Генри такие моменты знакомы. Все мы движемся в одном направлении. Естественно, она не очень верит ему, когда он говорит, что ее пополневшие бедра и грудь ему даже больше нравятся. Но это правда. Да, была бы она сейчас рядом!..

Но он догадывается, что она, в строгом черном костюме, в этот краткий промежуток между совещаниями думает совсем о другом, так что садится и прижимает трубку к уху, настраиваясь на серьезный разговор.

— Как у тебя дела?

— Судья не приехал — попал в пробку у моста Блэкфрайерс. Из-за демонстрации. Но он согласен. Мы получим то, что хотим.

— Он снимет запрет?

— Да. В понедельник утром, — торопливо и радостно сообщает она.

— Ты молодчина! — говорит Генри. — А твой папа?

— Не получилось забрать его из отеля. Все из-за этой демонстрации. На улицах черт знает что творится. Он приедет своим ходом, на такси. — Помолчав, она спрашивает уже другим тоном, без деловитой торопливости: — А как ты? — И в слове «ты», чуть-чуть нежно растянутом, Генри улавливает намек на сегодняшнее утро.

Выходит, он неверно оценил ее настроение! Генри уже готов сказать ей, что лежит нагишом на кровати и думает о ней, но решает, что с этим лучше повременить. Сейчас не лучший момент для секса по телефону: ему скоро уходить, ей тоже бежать на очередную встречу. И потом, сейчас есть более важные темы для разговора. А любовная игра подождет до вечера или до завтрашнего утра.

— Я сейчас приму душ, — говорит он, — а потом в Перивейл. — И поскольку это не ответ на ее вопрос, добавляет: — У меня все нормально. Уже скучаю по тебе. — Но этого тоже недостаточно, и он говорит еще: — Со мной тут кое-что произошло… встретимся — расскажу.

— Что такое?

— Ничего страшного. Расскажу при встрече.

— Ладно. Но хотя бы намекни.

— Сегодня ночью мне не спалось. Я подошел к окну — и увидел тот российский самолет.

— Милый мой! Представляю, как ты испугался! Что-нибудь еще?

Генри медлит, не зная, какой заголовок (так любит выражаться Розалинд) предпослать своей второй новости. Происшествие на дороге? Попытка избиения? Нервное заболевание? Наружное зеркало? Зеркало заднего вида?

— Я проиграл в сквош. Старею, наверное.

Она смеется:

— Нет, я чувствую, тут что-то еще. — Однако, судя по голосу, он ее успокоил. — Ты, кажется, кое о чем забыл, — говорит она. — У Тео сегодня большая репетиция. Несколько дней назад ты обещал сходить, я слышала.

— Черт! Когда начало? — Он не помнит, чтобы обещал что-то подобное.

— В пять. Там же, в Ледброук-Гроув.

— Тогда я побежал. — Он вскакивает с постели и направляется в ванную, прощаясь на ходу: — Люблю, целую.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает она и вешает трубку.

Он встает под душ — мощный горячий водопад, низвергающийся с высоты третьего этажа. Когда рухнет наша цивилизация, когда нынешние римляне канут в небытие и начнется новое средневековье, эта роскошь исчезнет одной из первых. И старики, сидя у торфяных костров, будут рассказывать недоверчивым внукам, что еще совсем недавно человек мог среди зимы стоять голышом под горячими струями теплой воды, что к его услугам были бруски благоухающего мыла, и тягучие янтарные гели, и разноцветные жидкости, которые люди втирали в волосы, чтобы придать им блеск и объем; а снаружи на подогретых вешалках ждали их пушистые белоснежные полотенца.

Пять дней в неделю он носит костюм и галстук. А сегодня надевает свитер, джинсы и потертые коричневые ботинки: чем не блюзмен старшего поколения? Нагибается, чтобы завязать шнурки, — и морщится от острой боли в коленях. Да, под пятьдесят — это немало. Еще полгодика сквоша, еще один Лондонский марафон, а потом придется завязывать. Как же он станет жить без этих радостей жизни? Остановившись перед зеркалом, Генри не жалеет лосьона: временами, особенно зимой, в доме престарелых бывает какой-то затхлый запах, лучше заранее его перебить.

Он выходит из спальни и первый лестничный пролет пробегает, прыгая через две ступеньки и не держась за перила. Этот трюк он освоил еще в отрочестве, и сейчас он удается ему лучше, чем когда-либо прежде. Но один неверный шаг — и сотрясение копчика, полгода в постели на спине, еще год восстановления мышц, — все это за какую-то долю секунды проносится у него перед глазами. Второй пролет он проходит обычным шагом.

Внизу, в кухне, Тео уже переложил рыбу в холодильник. Маленький телевизор с выключенным звуком показывает Гайд-парк сверху. Серо-бурая толпа, словно лишайник на камнях. Тео уже приготовил себе в большой салатнице завтрак — почти килограмм овсянки с отрубями, орехами, черникой, ежевикой, изюмом, молоком, йогуртом, мелко нарезанными финиками, яблоками и бананами.

— Хочешь? — спрашивает Тео.

— Ешь. Я доем что останется.

Генри достает из холодильника тарелку с жареной курицей и вареной картошкой и ест стоя. Его сын усаживается с салатником на высокий табурет у стойки посреди кухни. Здесь, среди залежей крошек, фруктовой кожуры и обрывков оберточной бумаги, — нотные записи, начерканные от руки карандашом. У Тео широкие плечи, и под короткими рукавами чистой белой футболки вздымаются крепкие мускулы. Волосы, гладкая кожа предплечий, густые темные брови — все в нем полно очарования свежести, которая восхищала Пероуна, когда Тео был еще младенцем.

— Ну как, нет искушения? — спрашивает он, указывая на экран телевизора.

— Смотрел сейчас — два миллиона! Круто, а?

Тео, разумеется, против войны в Ираке. Позиция его сильна и чиста, как его кости и кожа: так сильна, что он не чувствует необходимости топтаться по городу, чтобы ее защитить.

— А что с тем самолетом? Я слышал, пилотов арестовали.

— Все молчат. — Тео подливает себе в салатницу еще молока. — Но в интернете ходят слухи…

— О Коране?

— Пилоты — радикальные исламисты. Один чеченец, второй алжирец.

Пероун придвигает себе табуретку и садится. У него вдруг пропадает аппетит.

— Что-то я не понимаю. Они поджигают самолет, чтобы устроить нам джихад… а потом преспокойно садятся в Хитроу.

— Передумали в последний момент.

— Значит, решили… так сказать, присоединиться к демонстрации?

— Ну да. Преподать нам урок. Хотите воевать с арабским государством — вот что с вами будет.

Звучит не слишком правдоподобно. Но человек вообще расположен верить тому, что слышит. Если вера себя не оправдывает — просто меняет ее на другую. Из поколения в поколение люди усваивали, что лучше верить — на всякий случай. Весь день Пероун подозревал, что за этой историей что-то кроется, и теперь Тео потакает готовности отца услышать самое худшее. С другой стороны, слухам доверять не стоит, а слухам из интернета — и подавно.

Генри кратко рассказывает о своем знакомстве с Бакстером и его приятелями, о симптомах болезни Хантингтона и о том, как ему удалось сбежать.

— Ты его унизил, — говорит Тео. — Теперь будь осторожнее.

— О чем это ты?

— Эти уличные парни страшно гордые. Знаешь, даже удивительно: вы с мамой столько лет здесь живете, и ни разу еще вас не грабили.

Пероун смотрит на часы и встает.

— У нас с мамой нет времени на приключения. Увидимся в Ноттинг-Хилле около пяти.

— Так ты придешь? Вот здорово!

Еще одна черта обаяния Тео: он никогда не давит на людей. Если бы отец не пришел, Тео никогда бы ему об этом не напомнил.

— Если не приеду вовремя, начинайте без меня. Я могу задержаться у бабушки.

— Будем разучивать новую песню. И Чес будет. Но мы тебя подождем.

Чес, пожалуй, самый симпатичный из друзей Тео. И самый образованный: три года проучился на факультете английского языка в Лидсе, прежде чем бросил институт и влился в группу. Тяжелая жизнь: рос без отца, мать истеричка, два брата в строгой баптистской секте, — как ни странно, не лишила его доброты и жизнерадостности. Название его родного острова — Сент-Киттс, в котором слились «святые» и «киты», удивительно подходит этому добродушному гиганту. Познакомившись с ним, Пероун сразу подумал: надо как-нибудь побывать в этом Сент-Киттсе.

Из угла кухни он берет завернутый в бумагу цветок в горшке — дорогую орхидею, купленную несколько дней назад у флориста в «Хилз». Остановившись в дверях, поднимает руку в знак прощания.

— Сегодня вечером я готовлю ужин. Не забудь прибраться на кухне.

— Ладно. — И серьезно добавляет: — Напомни бабушке обо мне. Скажи, что я ее люблю.

Чистый и благоухающий, с легкой, почти приятной болью в мышцах, направляясь на запад, Пероун вдруг понимает, что предстоящее свидание с матерью уже не так его тяготит. Все, что будет, он знает наизусть. Когда они окажутся лицом к лицу, перед двумя чашками темно-коричневого чая, трагичность ее положения будут заслонять повседневные бытовые мелочи, духота в помещении, ее рассеянность. На самом деле с ней не так уж трудно. Тяжелее всего уходить — когда это посещен не еще не слилось в памяти с десятком предыдущих, когда у дверей он наклоняется, чтобы поцеловать ее на прощание, и вдруг видит ее такой, какой она когда-то была. В этот миг Пероуну кажется, что он ее предает — бросает одну в ее бедном, съежившемся мирке, а сам спешит к тайным богатствам своей большой и насыщенной жизни. Стыдясь этого, он все же не может отрицать, что выходит из дома престарелых легким энергичным шагом, радуясь своей свободе, которая ей недоступна. Вся ее жизнь теперь умещается в одной комнатке. И даже эта комнатушка, в сущности, не ее: Лили едва ли понимает, где находится, а если отвести ее от двери хотя бы на десять шагов, не найдет дорогу назад. Даже вещей своих не узнает. Ни поездки в гости к сыну, ни пешие прогулки ее не порадуют: незнакомое окружение приводит ее в растерянность, иногда в ужас. Она потеряла все — и даже не сознает своей потери.

Но сейчас рано думать о прощании. Он наконец ощутил ту легкую эйфорию, что следует за физическим напряжением. Благословенный бета-эндорфин, опиат собственного производства, успешно приглушает любую боль. По радио передают Скарлатти; веселые звуки клавесина и мерная поступь аккордов, никак не разрешающихся в гармонию, как будто манят его вперед, к далекой, ускользающей цели. В зеркале заднего вида — никаких красных «БМВ». На этом участке дороги, где Юстон переходит в Мэрилебон-роуд, установлены, на манхэттенский манер, несколько фазовых светофоров; и он, как серфингист, летит на зеленой волне по сигналу: «Гони!» или даже: «Йе-ес!» И бесконечная очередь туристов, в основном подростков, перед музеем мадам Тюссо не раздражает, как обычно, своей бессмысленностью — напротив, есть что-то трогательное в том, что дети, выросшие на голливудских спецэффектах, словно мужики на ярмарке двести лет назад, жаждут поглазеть на восковые фигуры. На развязке Уэствей Пероун въезжает на второй уровень — отсюда открывается вид на беспорядочное скопище крыш и клубящиеся над ними тучи. Один из немногих моментов, когда получаешь удовольствие от езды по городу на «мерседесе». Впервые за несколько недель он переключается на четвертую скорость. Еще, пожалуй, выжмет и пятую! Наверху знак со стрелочками гласит: «Север», «Запад» — как будто там, за пригородами, целый материк, который не объехать и за неделю..

Должно быть, из-за демонстрации где-то рядом перекрыли дорогу: почти полмили Пероун катит по эстакаде в полном одиночестве. На миг перед ним возникает видение стерильного мира, создатели которого ценят машины выше людей. Шоссе огибает офисные здания из стекла и металла: в окнах уже горит свет — в феврале темнеет рано. Даже в субботу там полно служащих: вон они сидят за столами, перед мерцающими экранами, аккуратные, как фигурки на архитектурном макете. Безупречное будущее фантастических комиксов его детства, где герои и героини в облегающих костюмах — без воротников, карманов, без всяких рюшечек-оборочек, — не зная страха и усталости, борются со злом.

Перед тем как дорога спускается на землю, меж зданий из красного кирпича, Пероун замечает, что зеленый свет впереди сменился на красный, и ударяет по тормозам. Его мать никогда не раздражали ни пробки, ни остановки у светофоров. Еще год назад, когда она была не так плоха — многое забывала, но, по крайней мере, не пугалась незнакомых мест, — он иногда возил ее по улицам Западного Лондона. Ей очень нравились эти поездки. У светофоров она могла поговорить — обсудить других водителей и пассажиров: «Ты только посмотри, все лицо в веснушках!» Или просто сказать: «Ну вот, опять зажегся красный!»

Свою жизнь она посвятила домашнему хозяйству — ежедневному подметанию, мытью, протиранию, выбиванию: тем занятиям, что когда-то были обычны для всех, а теперь — только для пациентов с обсессивно-компульсивными расстройствами. Каждый день, пока Генри был в школе, она устраивала влажную уборку всего дома. Величайшее наслаждение доставляли ей хорошо прожаренный бифштекс на безупречно чистом подносе, или блеск полированной столешницы, или стопка проглаженных хрустящих простыней в нежно-розовую полоску, или полный запасов погреб, или еще одна вязаная кофточка для очередного малыша какой-нибудь четвероюродной кузины. В чистоте и порядке для Лили выражался невысказанный идеал любви. Вот почему плита тщательно мылась после каждого приготовления пищи. Утренняя газета еще до обеда отправлялась в мусорное ведро. Стоило Генри отложить книгу — и она возвращалась на полку. Пустые молочные бутылки, которые Лили выставляла за порог, сверкали на солнце, словно драгоценности. Все нижние, задние, внутренние поверхности всех вещей в доме, все укромные щелки и уголки, куда никто не заглядывает, сияли чистотой. У каждой вещи был свой ящик в буфете, или своя полка, или свой крючок, а для каждого крючка — своя петелька.

Наверное, поэтому в операционной Генри всегда чувствовал себя как дома. Ей тоже наверняка бы понравился навощенный черный пол, инструменты из хирургической стали, разложенные параллельным и рядами на стерильном подносе, умывальная с ее рутинными процедурами: три вида моющих средств, коротко остриженные ногти — все это совершенно в ее вкусе. Надо было привезти ее туда как-нибудь, пока она была еще в силах. Но ему это не приходило в голову. Почему-то он не подумал о том, что и его работа, и пятнадцать лет учебы имеют непосредственное отношение к тому, чем занималась она.

Впрочем, она ни о чем и не спрашивала. Генри считал мать не слишком умной. Ему казалось, она начисто лишена любознательности. А ведь он ошибался. Вспомнить хотя бы, как она обожала посиделки с соседками, где перемывались косточки всем и вся! Восьмилетний Генри порой подслушивал эти беседы, притаившись за шкафом или распластавшись под диваном. Важное место в них занимали болезни и операции, особенно связанные с деторождением. Там-то он впервые услышал фразу «лечь под нож». Симптомы обсуждались во всех подробностях, а «то, что доктор сказал» выслушивалось как изречения оракула. Кто знает, быть может, благодаря этим разговорам Генри выбрал профессию медика. Покончив с болезнями, сплетницы переходили к изменам и слухам об изменах, к неблагодарным детям и вздорным старикам, к тому, кому что оставил по завещанию чей-то отец и почему такая-то милая девушка никак не может найти себе достойного мужа. Нужно было знать, кто хороший человек, а кто плохой, но сразу этого не угадаешь. К тому же и плохих, и хороших равно поражали болезни. Много позже, читая по рекомендациям Дейзи романы девятнадцатого века, Пероун узнавал в них все эти темы. Оказывается, интересы его матери разделяли Джейн Остин и Джордж Элиот. Нет, Лили не была ни глупа, ни банальна, и несчастливой ее тоже нельзя назвать, и напрасно Генри в пору своей юности смотрел на нее снисходительно. Но что толку сожалеть об этом? В жизни, в отличие от выдуманных романов, людям гораздо реже удается выяснить отношения, а ошибки исправить — и того реже. Но это делается не специально, нет, просто они отходят на задний план. Люди или забывают об ошибках, или умирают; старые ошибки забываются, и на их место приходят новые.

И потом, была у Лили еще одна жизнь, о которой теперь, не зная, догадаться невозможно. Она плавала. Воскресным утром третьего сентября 1939 года, когда Чемберлен объявил по радио войну Германии, четырнадцатилетняя Лилиан Пероун в муниципальном бассейне близ Уэмбли брала первый урок у шестидесятилетней спортсменки, победительницы Стокгольмской Олимпиады 1912 года — первого женского международного соревнования по плаванию. Эта дама заметила Лили в бассейне, предложила ей бесплатные тренировки и научила кролю, стилю совершенно не дамскому. В конце сороковых Лили начала выступать на местных соревнованиях. В 1954 году выступала за Миддл-секс на чемпионате графства. Пришла она второй: Генри хорошо помнит крохотную серебряную медальку на дубовой подставке, все его детство простоявшую на камине. Теперь медаль лежит на полке у нее в комнате. Выше — или дальше — этого серебра Лили никогда не поднималась; но плавала она прекрасно, оставляя за собой глубокую, изогнутую дугой пенную волну.

Разумеется, она учила плавать и Генри; но ничто не запомнилось ему так, как одно утро в бассейне, когда он, десятилетний, пришел туда вместе со всем классом. Школьники уже переоделись, приняли душ, вымыли ноги и теперь ждали на бортике, когда кончат заниматься взрослые. Двое учителей присматривали за порядком, тщетно уговаривая мальчишек не шуметь. Вскоре в бассейне осталась лишь одна фигура, в белой купальной шапочке с цветочным ободком. Странно, что он не сразу узнал эту шапочку. Весь класс восхищался скоростью пловчихи, пенным следом в воде, ладной фигурой, тем, как она поворачивала голову для вдоха, почти не приподнимая ее над водой. Вдруг Генри понял: это его мать — и тут же убедил себя, что узнал ее с первого взгляда. Для полного счастья — ему даже не пришлось об этом объявлять — кто-то рядом громко воскликнул: «Да это же миссис Пероун!» Затаив дыхание, мальчики смотрели, как пловчиха достигает конца дорожки — у самых их ног — и выполняет подводный поворот, в то время бывший в новинку. Генри и до этого часто случалось видеть, как плавает мать, но теперь все было по-другому: все его друзья, открыв рот, в восторге глазели на суперженщину, которой он приходился сыном. Она, конечно, все поняла и на последнем отрезке развила поистине демоническую скорость — специально для него. Ноги ее взбивали воду, словно винт теплохода, руки вздымались над водой и входили в нее, как в масло, волна позади вздувалась валом, пенная дорожка становилась шире и гуще. Тело изгибалось волной. Чтобы за ней угнаться, пришлось бы бежать по бортику бегом. Остановившись в дальнем конце бассейна, она оперлась руками о бортик, подтянулась, села. Ей было тогда лет сорок. Она сдернула шапочку, смущенно улыбнулась зрителям. Кто-то из учителей начал аплодировать, за ним и все ученики. Стоял шестьдесят шестой год — мальчики уже отращивали волосы, а девочки ходили в школу в джинсах, — но в школьных обычаях еще сохранялась официальность пятидесятых. Генри хлопал вместе со всеми; но когда друзья обступили его и засыпали вопросами, горло его сжалось от восторга и гордости — он не мог найти слов для ответа и с облегчением нырнул в бассейн, где легче было скрыть свои чувства.

В двадцатые — тридцатые годы сельские угодья к западу от Лондона исчезли под натиском пригородной застройки. Но до сих пор ряды угрюмых двухэтажных коттеджей по сторонам шоссе несут на себе отпечаток неуместности. У этих однотипных домиков вид времянок, как будто они знают, что земля под ними может в любой миг вновь обратиться в поля и пастбища. Лили живет сейчас недалеко от своего старого дома в Перивейле. Генри приятно думать, что ощущение чего-то знакомого подбадривает ее, прорываясь порой сквозь туман ее больного сознания. По меркам домов престарелых «Саффолк-плейс» очень невелик — три соединенных вместе коттеджа и пристройка. У входа — живая изгородь из бирючины и два куста бирючины, оставшиеся от былого сада. На месте одного из палисадников — залитая цементом площадка, стоянка для двух автомобилей. Лишь огромные мусорные баки по сторонам калитки напоминают о том, что ты входишь в казенное заведение.

Пероун паркуется, достает с заднего сиденья орхидею. Не сразу нажимает на кнопку звонка: разлитый в воздухе сладковатый, чуть отдающий антисептиком аромат напоминает ему о юности, прошедшей на этих самых улицах. То далекое время, полное нетерпеливого предвкушения настоящей жизни, теперь кажется счастливым. Как обычно, дверь открывает Дженни, крупная жизнерадостная ирландка в голубом клетчатом фартуке. В сентябре она собирается на курсы медсестер. Генри, как врач, удостаивается ее особого внимания: она приносит в комнату матери три дополнительных пакетика чая, а иногда и шоколадку. Они почти ничего не знают друг о друге, однако выработали особые шутливые приветствия:

— О, да это же наш добрый доктор!

— Как поживает наша ирландская красавица?

Зимнее солнце, проникая сквозь желтое стекло входной двери, окрашивает тесный холл загородного домика желтизной. Рядом — кухня, сверкающая нержавеющей сталью и люминесцентными лампами. Обед был два часа назад, но запах до сих пор не выветривается. Пероун, всю жизнь имеющий дело с больничной кухней, давно утратил к ней брезгливость: этот запах ему, пожалуй, даже приятен. С другой стороны холла еще одна дверь, поуже, ведет в общие комнаты — соединенные вместе гостиные трех домов. Оттуда слышатся приглушенные звуки телевизора.

— Она вас ждет, — говорит Дженни.

Оба они знают, что это ложь. Мать Генри уже не способна ни скучать, ни ждать.

Он толкает дверь и входит. Мать сидит в кресле за круглым столом, накрытым синелевой скатертью. За спиной у нее — окно, а в нем, футах в десяти, виднеется окно следующего дома. По углам гостиной, в креслах с высокими спинками и резными подлокотниками, сидят другие женщины. Высоко на стене — так, что не достать, — укреплен телевизор: некоторые смотрят его или, по крайней мере, глядят в его сторону. Другие не отрывают глаз от пола. При появлении Пероуна все оживляются, начинают беспокойно шевелиться в своих креслах, словно палые листья, потревоженные ветром.

— Добрый день, дамы! — бодро говорит он.

Слышатся отклики, все смотрят на него с интересом. Многие, должно быть, гадают, не их ли это родственник. Справа, из дальней гостиной, показывается Анни — женщина с седыми всклокоченными волосами. Она нетвердым шагом, но довольно быстро идет к нему. Дойдя до конца крайней комнаты, Анни поворачивает обратно, и так ходит взад-вперед целыми днями, пока ее не отведут на обед или в постель.

Мать вглядывается в него с интересом и легким беспокойством. Этого человека она должна знать. Может быть, доктор? Или сантехник? Она ждет разъяснений. Он садится на корточки возле ее кресла и берет ее за руку. Рука у нее гладкая, сухая, почти невесомая.

— Здравствуй, мама… Лили. Это я, Генри. Твой сын Генри.

— Здравствуй, милый. Куда это ты идешь?

— Пришел к тебе в гости. Пойдем посидим у тебя в комнате.

— Извини, дорогой. У меня здесь нет комнаты. Мне надо ехать домой. Я жду автобуса.

Всякий раз, когда она так говорит, у Генри сжимается сердце, хоть он и понимает, что речь идет о ее старом доме, где, как верит Лили, ждет ее мать. Он целует ее в щеку и помогает подняться: хрупкое тело ее дрожит — то ли от волнения, то ли от усилий. Как всегда в эти ужасные первые минуты, у него начинает щипать в глазах.

— Но я не знаю, куда нам идти! — слабо протестует она.

Он ненавидит фальшиво-бодрый «медсестринский» тон, который сестры не меняют, даже разговаривая со взрослыми и умственно здоровыми пациентами. «Ну-ка, откроем ротик — раз, два, три!» Однако сейчас сам говорит с такой интонацией, отчасти для того, чтобы скрыть свои чувства:

— У тебя здесь чудесная комната. Как только ты ее увидишь, сразу вспомнишь. Идем, идем… вот сюда.

Рука об руку они медленно проходят через гостиную. Останавливаются, чтобы пропустить Анни. Хорошо, что сегодня Лили прилично одета. Сиделки знали, что он приедет: на ней темно-красная юбка, хлопчатобумажная блузка в тон, черные колготки и черные кожаные туфли. Она всегда хорошо одевалась. Женщины ее поколения, видимо, были последними, кто знал толк в шляпах. Генри помнит эти шляпки: черные, почти неотличимые друг от друга, овеянные облаком нафталина, они хранились на верхней полке ее гардероба.

Они выходят в коридор; здесь Лили вдруг поворачивает налево, и Генри приходится придержать ее за хрупкие плечи.

— Сюда. Узнаёшь дверь?

— Я здесь никогда не была.

Он открывает дверь и вводит ее внутрь. Комнатка маленькая, восемь на десять футов, застекленная дверь ведет в садик на заднем дворе. Узкая кровать покрыта вышитым покрывалом, на нем — мягкие игрушки, которые Лили начала собирать задолго до болезни. В буфете за стеклом — пара безделушек: фарфоровая малиновка на ветке, две стеклянные белки с забавными мордочками. Еще несколько таких же вещиц на серванте у двери. На стене возле раковины — фотография в рамке: Лили и Джек, его отец, стоят посреди лужайки. Видна ручка коляски — судя по всему, в ней спит маленький Генри. Лили очень хороша собой: на ней белое летнее платье, она чуть склонила голову и улыбается в объектив своей обычной застенчивой улыбкой. Молодой человек в блейзере и белой рубашке апаш курит сигарету. Он высок ростом, чуть сутулится, и руки у него большие, как у сына. Судя по улыбке, он вполне доволен жизнью. Всегда полезно иметь неопровержимое доказательство, что и старики когда-то были молодыми. Но есть в этой фотографии какая-то злая насмешка. Бедные счастливые дурачки, не подозревающие, как скоротечна их юность. Откуда им знать, что меньше чем через год сигарета в руке Джека (по крайней мере, так думает Генри) станет причиной его безвременной смерти?

Лили не удивлена, что оказалась у себя в комнате. Она уже не помнит, что минуту назад ничего о ней не знала. Однако нерешительно топчется на месте, не зная, куда сесть. Генри подводит ее к креслу с высокой спинкой, стоящему у французского окна, а сам садится напротив, на кровать. В комнате страшно жарко — даже жарче, чем у него в спальне. А может, он просто разгорячен после корта, горячего душа и теплого автомобильного салона. Хорошо было бы сейчас растянуться на пружинной кровати, обдумать происшествия сегодняшнего дня, а может, и вздремнуть. Только глядя на собственную жизнь из этой кельи, замечаешь, до чего она интересна! Глаза уже сами собой закрываются… а ведь он только что пришел. Для бодрости Генри снимает свитер, затем показывает Лили цветок, который принес с собой.

— Смотри, — говорит он, — орхидея для твоей комнаты.

Он протягивает ей горшок, и хрупкий белый цветок на тонком стебле качается между ними. Она отшатывается.

— Зачем ты это принес?

— Он твой. Будет цвести всю зиму. Красивый, правда? Теперь он твой.

— Нет, немой, — твердо отвечает Лили. — Я его никогда не видела.

Такой же диалог происходил у них в прошлый раз. Болезнь Лили прогрессирует: мелкие, незаметные извне инфаркты поражают все новые и новые мозговые сосуды, постепенно уничтожая ее когнитивные способности. Шажок за шажком — вниз. Теперь она забыла, что значит дарить, и не может порадоваться подарку. Снова переходя на бодрый медсестринский тон, Генри говорит:

— Поставлю сюда, чтобы ты могла его видеть.

Она хочет возразить, но в этот миг внимание ее отвлекают фарфоровые вещицы на полке у кровати, прямо над головой сына. Взгляд ее оживляется.

— У меня полно всяких чашек и блюдец. Так что всегда есть с чем выйти. Но, видишь ли, между людьми так мало места… — дрожащими руками она показывает ему, как мало места между людьми, — так мало места, что и не протиснешься! Слишком все связано!

— Верно, — отвечает Генри, снова садясь на кровать. — Слишком все связано.

Микроинфаркты в мелких мозговых сосудах поражают белое вещество и нарушают связность мышления. Однако процесс еще не окончен: Лили пока не разучилась говорить, и хотя смысла в ее монологах немного, произносит их с трогательной серьезностью. Она вполне уверена в себе. Ей не приходит в голову, что собеседник может ее не понимать. Структура речи сохранена, и за разрозненными обрывками мыслей и воспоминаний стоят вполне реальные эмоции. Ей нравится, когда Генри слушает ее, кивает и изредка вставляет свои реплики.

Сейчас она молчит, собираясь с мыслями, глядя мимо него, как будто видит нечто, недоступное ему. Светло-зеленые глаза ее, окруженные сеточкой морщин, кажутся бессмысленными, словно пыльные камни за стеклом. И это впечатление не обманчиво. Генри не может рассказать ей о семье: упоминание незнакомых имен — любых имен — ее встревожит. Обычно он рассказывает о своей работе. Разумеется, она ничего не понимает, но ей приятен сам тон дружеского разговора.

Вот и сейчас он готов начать рассказ о той девочке, Чепмен, о том, как она хорошо перенесла операцию, но Лили вдруг заговорила сама, озабоченным, даже чуть обиженным тоном:

— И знаешь, тетя, ведь это… ну, то, что люди мажут на обувь… знаешь?

— Обувной крем?

Почему она видит в нем «тетю» и какую из своих многочисленных тетушек имеет в виду, для Генри загадка.

— Нет-нет. Мажут на обувь и фланелькой растирают, чтобы блестело. Но похоже на крем, да. Совсем как крем. По всей улице были какие-то будочки, тарелочки и бог знает что еще. Все было, кроме того, что нам нужно, потому что мы пришли совсем не туда.

Вдруг она смеется. Кажется, для нее что-то прояснилось.

— Попробуй перевернуть картину и оторвать подложку, как я, — такое удовольствие! Вот что действительно важно! Ты не представляешь, как мы веселились!

И снова хохочет — звонко, заразительно, как всегда смеялась. Вместе с ней смеется и он. Вот что действительно важно. Видимо, все это — разрозненные воспоминания о том, как однажды она купила на благотворительном базаре акварельный пейзаж.

Через некоторое время появляется Дженни с чаем и печеньем. Лили смотрит на нее, не узнавая. Пероун встает и расчищает место на столике. Мать подозрительно косится на Дженни, и, как только за медсестрой закрывается дверь, он упреждает ее вопрос:

— Какая милая девушка. Всегда готова помочь.

— Чудесная девушка, — соглашается Лили.

А в следующий миг она уже не помнит, что только что в комнате был кто-то еще. Генри выуживает из металлического чайника все шесть пакетиков, а Лили улыбается и снова начинает свой бесконечный монолог.

— Вечно она бегает, хотя там так узко, что и не протолкнешься. Хотела сесть на этот… ну этот, длинный — а билета нет. Я ей посылаю деньги, но у нее все сквозь пальцы уходит. Она музыку хочет, а я ей говорю: заведи себе оркестрик и играй сама. И все же я о ней беспокоюсь. Я ей говорю: зачем ты все ломтики кладешь в одну тарелку, когда никто не встает? Не можешь же ты все делать сама.

Генри знает, о ком речь. Он ждет продолжения, но Лили замолкает; тогда он говорит:

— Надо бы ее навестить.

Давно уже он не пытается объяснить ей, что ее мать умерла в 1970 году. Легче поддерживать ее заблуждение и продолжать беседу. Для Лили больше нет ни прошлого, ни будущего. Пусть говорит что хочет, а он пока последит, чтобы она не вздумала съесть пакетик с заваркой, как в прошлый раз, когда этот пакетик пришлось вытаскивать у нее изо рта. Он складывает все пакетики на блюдце и ставит на пол у своих ног. Потом пододвигает к ней чашку, наполненную до половины, протягивает ей печенье и салфетку. Она расстилает салфетку на коленях и аккуратно кладет печенье посредине. Подносит чашку к губам, отпивает мелкими глоточками. В такие минуты, когда она умело выполняет заученные действия и выглядит вполне нормальной: со вкусом одетая, моложавая для своих семидесяти семи лет, со стройными, сильными ногами спортсменки, — ему кажется, что все это ошибка, дурной сон, что сейчас она встанет, выйдет из этой затхлой комнатушки, и он повезет ее туда, где ждут ее невестка, внуки и праздничный ужин.

— Знаешь, тетя, — говорит Лили, — я была там на прошлой неделе, ездила на автобусе, а мама возилась в саду. Я ей говорю: походи, посмотри, что тебе нужно, а потом главное — все правильно расположить. Она чувствует себя плоховато. Ноги болят. Я зайду на минутку, занесу ей кофту.

Мать Лили, суровая женщина, должно быть, изумилась бы невероятно, узнав, что в далеком-далеком будущем, о котором в ее времена писались фантастические романы, распадающееся сознание ее дочери будет снова и снова возвращаться к ней. Может, тогда она стала бы поласковей?

Начав свой монолог, Лили теперь будет говорить без остановки, пока он не уйдет. Трудно сказать, счастлива ли она. Порой она смеется; порой в ее бессвязных речах проскальзывают обрывки каких-то былых ссор и огорчений, и голос ее дрожит от возмущения. Особенно часто появляется какой-то мужчина, не желающий ее слушать.

— Я ему говорю: это же бесплатно, а он говорит: плевать. Я говорю: ты что же, хочешь, чтобы все это зря пропало? А потом придется новые покупать?

Если история чересчур ее расстраивает, Генри вмешивается — громко смеется и говорит:

— Мама, ну это же так смешно!

Лили очень внушаема: она начинает смеяться вместе с ним, настроение ее меняется, и рассказ становится веселее. Сейчас она спокойна: говорит про какие-то часы, и снова про кофту, и опять про узкое место, где трудно протиснуться. Генри слушает вполуха, в полудреме, потягивая бурый чай, в душной тесноте казенной комнатенки, и думает о том, что через тридцать пять лет сам будет сидеть вот так же, лишенный всего, что знал и помнил, а Дейзи и Тео, просидев с ним положенный час, вздохнут с облегчением и вернутся к уже недоступной для него жизни. Высокое артериальное давление — показатель склонности к инсультам. В последний раз было сто двадцать два на шестьдесят пять. Систолическое давление высоковато. И холестерин — 5,2. Тоже так себе. Еще надо следить за уровнем липопротеина-А — говорят, он напрямую связан с атеросклеротической энцефалопатией. Решено: он больше не ест яйца, а кофе пьет без сливок. Вообще-то от кофе тоже надо отказаться. Он не готов умирать, и тем более не готов к превращению в живой труп. Пусть белое вещество его мозга, полное миелиновых волокон, останется чистым, словно первый снег на полях. И от сыра он откажется. Он будет безжалостен к себе, чтобы избежать участи своей матери — ментальной смерти.

— Я часы смазываю соком, — говорит она, — для увлажнения, понимаешь?

Проходит час. Генри встряхивает головой, чтобы прогнать сонливость, и встает — наверное, слишком резко, потому что чувствует секундное головокружение. Дурной знак. Протягивает матери обе руки — и сам себе кажется каким-то гигантом, угрожающе нависшим над ее хрупкой фигуркой.

— Ладно, мама, — мягко говорит он. — Мне пора. Проводишь меня до дверей?

Послушно, как ребенок, она подает ему руки, и он помогает ей встать. Берет поднос с посудой и выносит его из комнаты; затем вспоминает о чайных пакетиках, которые затолкал ногой под кровать, и выносит и их тоже. Если оставить их в комнате, она может ими поужинать. Он выводит мать в коридор, бормоча что-то успокаивающее и ободряющее: для нее это — экспедиция в неведомый мир. Сделав два шага за порог, она забывает дорогу назад. Молчит, но крепко сжимает его руку. В первой гостиной две старухи, одна с седыми волосами, заплетенными в две косы, другая совершенно лысая, смотрят телевизор с выключенным звуком. Из средней гостиной навстречу им идет Сирил, как всегда в спортивном пиджаке и шейном платке; сегодня в руке у него трость, а на голове — фетровая шляпа. Сирил, галантный пожилой джентльмен, предан безобидной фантазии: он воображает себя владельцем большого имения и считает, что обязан каждый день навещать своих жильцов. Никогда Пероун не видел его хмурым или расстроенным.

Увидев Лили, Сирил приподнимает шляпу и говорит:

— Доброе утро, моя дорогая. У вас все хорошо? Жалоб нет?

Лицо ее напрягается, и она отворачивается. На экране у нее над головой Пероун видит демонстрацию: по-прежнему Гайд-парк, огромная толпа перед наскоро сколоченными трибунами, в отдалении — крошечная фигурка с микрофоном; затем — то же самое с вертолета, затем — колонны демонстрантов с плакатами, все прибывающие и прибывающие через парковые ворота. Они с Лили останавливаются, чтобы пропустить Сирила. На экране мелькает дикторша за футуристическим столом, затем — уже знакомые кадры горящего самолета: почернелый фюзеляж, окутанный клубами пены, торчит как верхушка домодельного торта. Полицейский участок Паддингтона: репортер стоит снаружи, что-то говорит в микрофон. Похоже, выяснилось что-то новое. Что же, эти русские пилоты вправду оказались радикальными мусульманами? Пероун тянется к регулятору громкости, но в этот миг Лили говорит громко и взволнованно:

— Если не поливать, он опять свернется. Я же ему говорила! Я ему говорила: полей! А он не послушал!

— Все хорошо, — отвечает ей Пероун. — Он послушает. Я ему скажу. Обязательно скажу. Обещаю.

Так и не решившись включить звук, он ведет ее к дверям. Теперь нужно быть внимательным: Лили непременно решит, что должна идти вместе с ним. Он остановится с ней на пороге, пообещает скоро вернуться — слова, лишенные для нее всякого смысла. Потом Дженни или другая сиделка чем-нибудь ее отвлечет, а он быстро уйдет.

Вместе они выходят в первую гостиную. Здесь, на круглом столе, покрытом синелевой скатертью, накрыт чай с бутербродами. Генри снова здоровается с местными обитательницами, но сейчас они заняты и его не замечают. Лили успокоилась, склонила голову ему на плечо. Они выходят в холл; Дженни Лэйвин уже стоит у двери, положив руку на замок, и приветливо им улыбается. И в этот миг мать легко, почти неощутимо касается его руки и говорит:

— Знаешь, тетя, отсюда кажется, что это просто сад, но на самом деле там настоящий лес. Тянется на много-много миль. Идешь — а как будто все выше и выше! Боюсь, не справлюсь я со всеми этими тарелками без щетки, но ничего, Господь за тобой присмотрит, и ты непременно выиграешь в этом заплыве. Я знаю, ты как-нибудь протиснешься.

Возвращение в центр Лондона тянется бесконечно: больше часа — на дорогу от Перивейла до Уэстборн-Гроув. Первые волны автобусов развозят демонстрантов по домам, а навстречу им стремится плотный поток пригородных жителей, жаждущих субботних развлечений. В плотной пробке напротив магазинов на Джипси-Корпер Пероун приоткрывает окно, желая ощутить всю полноту картины: тупое ожидание, острый запах выхлопа в морозном воздухе, громоподобный гул движения на соседних улицах, желтый свет фонарей, обесцвечивающий капоты, бодрое буханье авторадио и теряющаяся вдали цепочка красных фар, подсвеченных белым. Ему хочется увидеть, ощутить этот исторический момент — краткий миг из долгих десятилетий нефтяной эры, когда изобретения девятнадцатого века доведены до совершенства первыми годами века двадцать первого, когда неведомое прежде благосостояние масс в огромном городе позволяет увидеть то, чего ни одна прошлая эпоха и вообразить не могла. Море света! И самые обычные люди! Он хочет взглянуть на этот мир глазами Ньютона или его современников Бойля, Гука, Рена, Уиллиса — вдумчивых и любознательных деятелей английского Просвещения, несколько лет державших в своей горсти все тогдашнее научное знание. Конечно, они были бы потрясены. Мысленно Пероун показывает им свою эпоху: смотрите, чего мы достигли, это для нас обычное дело. Вся эта иллюминация должна производить сильное впечатление, если смотреть на нее из тьмы веков. Но ему не удается настроиться. Не удается сбросить свинцовый груз реальности: забыть о стоянии в пробке, и о том, что опаздывает, и о примитивно-коммерческой сути сверкающих витрин, рядом с которыми он торчит уже добрых четверть часа. Пероун не наделен лирическим даром, позволяющим проникнуть за пределы действительности. Он реалист, а значит, ему некуда бежать. Что ж, хватит с его семьи двух поэтов.

За Эктоном на дороге становится свободнее. В зеркале заднего вида широкая, почти прямоугольная пурпурная полоса заката, символ далекой, не тронутой человеком природы, незаметно тает в темнеющем небе. Но даже если бы дорога туда, прочь из города, была свободна, Пероун все равно не свернул бы. Ему хочется поскорее приехать домой и немного прийти в себя, прежде чем приступать к готовке. Проверить, есть ли в холодильнике шампанское, поставить в кухне красное вино, чтобы оно согрелось. И сыр тоже выставить, чтобы чуть размягчился. И прилечь хотя бы минут на десять. Громкую музыку Тео сейчас не очень-то хочется слушать.

Но отцовский долг превыше всего, и вот он уже ставит машину на Уэстборн-Гроув, чуть поодаль от старого мюзик-холла. Он опоздал на сорок пять минут. Здание молчаливо и погружено во тьму, двери закрыты. Однако они легко открываются от толчка, так что Пероун едва не спотыкается на пороге фойе. Останавливается, чтобы глаза привыкли к полумраку, вслушивается, пытаясь различить какие-нибудь звуки, вдыхает знакомый запах пыльного ковролина. Может, все уже закончилось? Ну и хорошо. Он проходит мимо какой-то темной громады, билетной кассы наверное, и оказывается перед следующей парой дверей. Нащупывает металлическую ручку, поворачивает ее и входит.

В сотне футов перед ним плывет во тьме сцена, залитая голубоватым светом, кое-где прорезанным красными огоньками усилителей. Верхняя тарелка на ударной установке отбрасывает продолговатый пурпурный отблеск на пол зрительного зала. Кресел в зале нет. Полная темнота, если не считать оранжевого знака «Выход» в дальнем углу. По сцене бесшумно двигаются люди: кто-то настраивает аппаратуру, кто-то склонился над клавишами. За ровным гудением микрофона слышен неразборчивый гул голосов. Посреди сцены кто-то возится с двумя микрофонными стойками.

В полной темноте Пероун отходит вправо, нащупывает стену и вдоль нее пробирается ближе к сцене. У микрофонов появляется второй человек — это саксофонист: в призрачном голубом свете четко видны очертания его замысловато изогнутого инструмента. По чьей-то команде клавишник берет ноту соль, под нее подстраивается верхняя струна бас-гитары. Еще одна гитара берет открытый аккорд в той же тональности; то же делает и третья. Ударник садится за установку, придвигает поближе свои тарелки, нагнувшись, поправляет педаль бочки. Гул голосов стихает, помощники уходят со сцены. Тео и Чес замирают у микрофонов, глядя в зал.

Только сейчас Пероун понимает: они видели, как он вошел в зал, они ждали его.

Все начинается с одинокой гитары Тео, с медленного двухтактного вступления, — он просто проходит от пятого лада вниз и берет сочный доминантный аккорд, что длится секунду, повисает в воздухе и тихо замирает, так и не разрешившись, в тонику; затем — резкий удар по барабану, пять восходящих, вкрадчивых нот бас-гитары, и начинается блюз. Композиция минорная, вроде «Пасмурного понедельника», но аккорды мощнее и мелодия более джазовая. Свет на сцене из голубого становится белым. Тео замер в своем обычном сценическом трансе: руки его порхают по ладам. Мелодия движется плавно, закругленно: длинные, жалобно плачущие музыкальные фразы, — в них слышится бессильный упрек. Клавишные и ритм-гитара поддерживают ее непрерывным потоком мощных аккордов. Генри чувствует, как басы отдаются в груди, и машинально подносит руку к синяку. Не блюзовое у него сейчас настроение, он внутренне противится музыке. Сейчас он предпочел бы Моцарта, уютный диван и бокал ледяного белого вина.

Но долго ему не удержаться. В груди что-то растет, ширится, растекается светлым сиянием, и на втором проигрыше Пероун сдается. Это новая песня, над которой работают сейчас мальчики: они ждали его, хотели, чтобы он услышал ее первым. Он начинает улавливать идею — и сразу обнаруживает, что это не обычный двенадцатитактовый блюз. После первого куплета мелодия изменяется: теперь она взмывает и опадает дивными полутонами. Чес склоняется к микрофону, и голос его странно сливается с голосом Тео:

Можешь смотреть на жизнь с тоской

Или счастье схватить рукой —

Все равно приходи в мой сквер городской,

В маленький сквер городской.

Затем Чес — видно, ему не терпится показать, чему он научился в Нью-Йорке, — отходит в сторону, подносит к губам мундштук саксофона и берет высокую ломкую ноту, похожую на голос, срывающийся от восторга; она все звучит и звучит, а затем падает нисходящей спиралью, повторяя вступление Тео, и снова начинается двенадцатитактовый блюз, но теперь — в странной дисгармонии с рваными ритмами саксофона. Тео и бас-гитарист играют в октаву одну и ту же музыкальную фразу: с каждым повтором она претерпевает неожиданные изменения — и все никак не желает вернуться к исходной точке. На третьем проигрыше Чеса оба парня возвращаются к микрофонам — и к совершенному почти до невыносимости припеву. Может, Тео решил отдать долг уважения своему учителю, Джеку Брюсу из Cream?

Все равно приходи в мой сквер городской,

В маленький сквер городской.

И тут снова вступают клавишные, и вся группа начинает слитно повторять затейливый рифф.

Усталости как не бывало; отлепившись от стены, Генри бредет в темноте к середине сцены — к источнику звука. Звук обволакивает его. Сейчас один из тех моментов, равно редких на репетициях и на концертах, когда музыканты выходят за рамки простой сыгранности и технического мастерства, когда музыка льется легко и благодатно, как слова дружбы или любви. В такие моменты мы видим себя словно со стороны, чище и совершенней, и видим небывалый мир, в котором можно отдать другим все, ничего при этом не теряя. Там, в реальном мире, существуют подробные планы, гениальные проекты счастливого общества, в котором покончено со всеми проблемами и счастье дается всем и навсегда. За этот блистающий мираж люди готовы идти на смерть или убивать. Царство Христово на земле, коммунистический рай, идеальное исламское государство. Но только музыка — и лишь изредка — приподнимает завесу над этой мечтой, и утопия становится явью, чтобы вновь исчезнуть с последними нотами. Разумеется, с разными людьми это случается по-разному. В последний раз Генри слышал свою мечту в Уигмор-холле, в шубертовском октете, где мелодия плыла через зал от духовых к струнным, а потом, преображенная и смягченная, возвращалась от струнных к духовым. И еще раз — давным-давно, на вечере в школе Дейзи и Тео, когда нестройный школьный оркестр вместе с хором учеников и учителей принялся за Перселла — и взрослые и детские голоса внезапно слились в невинной и блаженной гармонии. И вот — снова он, прекрасный мир, где все разумно, все на своем месте. Он стоит, покачиваясь в темноте, не сводя глаз со сцены, машинально сжимая ключи в правом кармане. Тео и Чес пятятся к микрофонам, чтобы в третий раз пропеть свой неземной припев. «Или счастье схватить рукой». Теперь он знает, о чем говорила мать. Лес, на много-много миль, идешь — а как будто все выше и выше! Только бы никогда не кончался этот блюз.

Глава четвертая

Машину он останавливает прямо у дверей: в это время дня это законно, а ему хочется поскорее попасть домой. Однако задерживается на несколько секунд, чтобы рассмотреть повреждения на дверце. Ничего страшного — просто царапина. В доме темно. Естественно: Тео еще на репетиции, Розалинд, должно быть, прорабатывает последние пункты своего заявления. На темных стеклах блестят редкие хлопья снега, подсвеченные уличным фонарем. Скоро приедут дочь и тесть: надо поторапливаться. Открывая дверь, Пероун старается припомнить сегодняшние слова Тео, которые в тот момент его не встревожили, а теперь почему-то вызывают беспокойство. Однако, что такого сказал Тео, припомнить так и не удается, а тепло холла и яркий электрический свет прогоняют последние смутные полувоспоминания. Удивительно, как один-единственный щелчок выключателя может направить мысли по новому пути. Он идет прямо к винному шкафу и достает четыре бутылки. Тушеную рыбу в исполнении Генри Пероуна следует обильно поливать вином — и не белым, а красным. Грамматик познакомил его с «Тотавелем», и этот сорт стал для Генри домашним вином — очень вкусное и стоит меньше пятидесяти фунтов. Откупоривание бутылки за несколько часов до того, как ее поставят на стол, — чисто ритуальное действо, с практической точки зрения бессмысленное: площадь открытой поверхности ничтожна, и доступ к ней свежего воздуха едва ли способен что-то изменить. Однако вино нужно согреть, поэтому Пероун несет его с собой на кухню и ставит возле плиты.

Три бутылки шампанского уже охлаждаются в морозилке. Он делает шаг к CD-плееру, но тут же поворачивается к телевизору: сила, подобная силе притяжения, тянет его к теленовостям. Примета времени: постоянное желание быть в курсе всего, что творится в мире, слиться в едином порыве с беспокойными зрительскими массами. За последние два года эта привычка стала еще сильней: страшные, невероятные кадры придали новый масштаб волне новостей, и всякий раз, включая телевизор, он подсознательно ждет повторения. В заявлениях правительства о том, что новые атаки на американские и европейские города неизбежны, слышится не беспомощность, но грозное обетование. Все этого страшатся, но есть в коллективном разуме и тайное стремление к самоистязанию, и нездоровое любопытство. В больницах составлены кризисные планы; и на телевидении, должно быть, есть свой кризисный план по подаче страшных новостей. А зрители ждут. Господи, пожалуйста, только не это! Но если все же это — дай мне увидеть это первым, дай разглядеть во всех ракурсах, дай досмотреть до конца. Вот и Генри не терпится узнать, чем кончилась та история с пилотами.

С новостями — по крайней мере, по выходным — неразлучен бокал красного вина. Генри наливает себе остатки «Кот дю Рон», включает без звука телевизор, а сам, не теряя времени, принимается чистить и резать лук. Чтобы не сдирать подсохшие верхние слои, делает глубокий надрез и выдирает из-под семи одежек белую, сочную луковую сердцевину, остальное выбрасывает. Быстро нарезает три луковицы и кидает их в сотейник, где уже булькает оливковое масло. В готовке его привлекает относительная свобода, необязательность, невозможная в операционной. Что случится, если ты допустишь ошибку на кухне? Кто-то поморщится — только и всего. Никто не умрет. Очистив и мелко покрошив девять толстых зубчиков чеснока, Генри добавляет их к луку. Рецептам он следует только в общих чертах. Больше всего ему нравятся кулинары, пишущие о «пригоршнях», «щепотках» и так далее. Они дают списки альтернативных ингредиентов и поощряют экспериментаторство. Генри согласен, что приличным поваром ему не стать: он, как говорит Розалинд, «готовит по вдохновению». Высыпав на ладонь несколько сушеных стручков чили, Генри крошит их пальцами и высыпает туда же, к луку и чесноку. По телевизору начинаются новости, но он пока не включает звук. Все те же кадры с вертолета, сделанные еще до темноты: та же толпа, наводнившая парк, то же общее ликование. К чесноку и луку, обжаренному до золотистой корочки, добавляется шафран, лавровый лист, апельсиновая цедра, орегано, пять филе анчоусов, несколько консервированных помидоров без кожицы. На экране, на импровизированной трибуне в Гайд-парке, сменяют друг друга ораторы: известный левый политик, поп-звезда, сценарист, профсоюзник. Генри бросает в большую кастрюлю кости трех скатов. Головы их целы, губы по-девчачьи надуты. Глаза от соприкосновения с закипающей водой туманятся. Какой-то полицейский чин отвечает на вопросы о манифестации. Кивает, сдержанно улыбается: видимо, все прошло гладко. Из зеленой сетки Генри достает с дюжину мидий и швыряет к скатам. Быть может, они все еще живы, быть может, чувствуют боль; но он этого знать не обязан. Все тот же серьезный репортер беззвучно раскрывает рот — нетрудно догадаться, что речь снова идет о беспрецедентном количестве демонстрантов. Над луком и всем прочим шипит и пузырится томатный сок, оранжево-рыжий от шафрана.

В ушах у Пероуна все еще гудит после репетиции, чувства затуманены, даже притуплены свиданием с матерью, так что он решает послушать что-нибудь энергичное — например, Стива Эрла, «Брюса Спрингстина для думающих людей», по выражению Тео. Однако нужный ему диск, «El Corazon», наверху, так что Пероун наливает себе еще вина и продолжает посматривать в телевизор, дожидаясь своего сюжета. Премьер-министр выступает в Глазго. Пероун включает звук — и вовремя: премьер-министр как раз говорит, что количество демонстрантов, собравшихся сегодня в Лондоне, превышает общее число жертв Хусейна. Неплохо сказано и, пожалуй, убедительно: с этого и надо было начинать. Но теперь слишком поздно. После Бликса это выглядит всего лишь тактическим приемом. Генри выключает звук. Он вдруг понимает, какое наслаждение доставляет ему готовка, — и даже эта мысль не уменьшает наслаждения. Оставшихся мидий он высыпает в самый большой дуршлаг, сует под кран и трет щеткой для овощей. Зеленоватые круглые моллюски, напротив, так и сияют чистотой — их он просто споласкивает под краном. Один из скатов выгибает спину, словно пытаясь выпрыгнуть из кипятка. Заталкивая его обратно деревянной ложечкой, Пероун ломает ему позвоночник, прямо под позвонком Т3. Прошлым летом он оперировал девочку-подростка: на поп-фестивале она залезла на дерево, чтобы получше разглядеть Radiohead, упала и сломала себе С5 и Т2. Она только что окончила школу и хотела поступать на факультет русского языка в Лидсе. После восьми месяцев реабилитации вполне оправилась. Но Генри гонит это воспоминание. Не время сейчас думать о работе: он занят готовкой. Из морозилки он достает четвертную бутыль белого вина «Сансер» и выливает в томатное варево.

На широкую и толстую разделочную доску Пероун выкладывает хвосты рыб-удильщиков, режет на куски и кладет в глубокую белую миску. Затем смывает лед с креветок и отправляет их туда же. В другую миску складывает моллюсков. То и другое ставит в морозилку, используя вместо крышек обеденные тарелки. На экране — здание ООН в Нью-Йорке, Колин Пауэлл садится в черный лимузин. «Его» сюжет оттеснили куда-то в конец, но Генри не возражает. Он прибирается в кухне, смахивает мусор в корзину, а разделочные доски ставит в раковину, под струю воды. Пора сливать бульон из-под скатов и мидий в сотейник. В результате этой операции образуется два с половиной литра ярко-оранжевого соуса. Еще минут пять Генри варит его отдельно, затем выключает. Перед самым ужином он подогреет бульон и минут десять прокипятит в нем рыбу и морепродукты. Готовое блюдо подаст на стол с черным хлебом, салатом и красным вином. За Нью-Йорком следует ирако-кувейтская граница: военные грузовики мчатся по пустынной дороге, наши ребята разбивают палатки у самых гусениц своих танков и ужинают сосисками из консервных банок. Генри достает из нижнего лотка холодильника салат-валерьянницу, кладет в овощерезку. Споласкивает листья салата холодной водой. Офицер, совсем молодой парень, стоя у палатки, указывает на развернутую карту и что-то рассказывает. У Пероуна не возникает искушения включить звук: отцензурированно-бодрая атмосфера военных новостей наводит на него тоску. Он режет салат и выкладывает его в глубокое блюдо. Масло, лимон, соль и перец добавит позже. На десерт — сыр и фрукты. А на стол накроют Тео и Дейзи.

Все приготовления закончены; тем временем начинается сюжет о самолете — он идет четвертым. Со странным чувством — как будто ему сейчас сообщат что-то новое и важное о нем самом — Пероун включает звук и встает перед экраном, вытирая руки полотенцем. Четвертое место в новостях означает, что ничего нового не выяснилось или, возможно, власти зловеще молчат; однако с первых же секунд по унылому тону диктора становится понятно, что сенсации не выйдет. Вот и пилоты — старший, с прилизанными седеющими волосами, и его невысокий плотный коллега — стоят у дверей отеля в Хитроу. Пилот объясняет через переводчика, что они не чеченцы, не алжирцы, вообще не мусульмане, а христиане, во всяком случае крещеные, а вообще-то ни Библию, ни Коран никогда и в руках не держали. Короче говоря, они русские и этим гордятся. И к американской детской порнографии, найденной в грузовом отсеке полусгоревшего самолета, не имеют никакого отношения. Они работают на респектабельную компанию с офисом в Голландии и отвечают только за самолет. Да, конечно, детская порнография — это отвратительно, но в их обязанности не входит проверять груз, занесенный в декларацию. Им не предъявлено никаких обвинений, и, получив разрешение от министерства гражданской авиации, они немедленно вылетят домой, в Ригу. Вопрос о действиях диспетчера и наземных служб тоже отпал: все было сделано по инструкции. Оба пилота к городской полиции претензий не имеют. Второй пилот, толстячок, добавляет, что больше всего мечтает сейчас о горячей ванне и выпивке.

Хорошие новости, однако, выходя из кухни в кладовку, Генри не чувствует ни удовольствия, ни даже облегчения. Почему? Оттого ли, что тревожился попусту и выставил себя дураком? Примета времени — информация сужает интеллектуальную свободу, не оставляя простора для фантазии. Легкость мысли в последнее время куда-то подевалась. Похоже, он превращается в простофилю — жадного, трепещущего потребителя новостной жвачки, крошек информации с правительственного стола. И как законопослушный гражданин, завороженным взглядом следит за ростом Левиафана, ища у него защиты. Этот русский самолет врезался в его бессонницу, и он жадно следил за новостями: загадка горящего самолета окрасила его день адреналином. Но нелепо было считать себя участником этой истории. Наивно полагать, что ты можешь что-то изменить, когда слушаешь новости или, лежа на диване, читаешь мнения экспертов, столь же безапелляционные, сколь и необоснованные, или пространные аналитические статьи с прогнозами на будущее — предсказаниями, которые забываются сразу по прочтении и не вспоминаются, когда ход событий их опровергает. «За» и «против» войны в Ираке: за уничтожение подлого тирана и его преступного семейства, выяснение вопроса о биологическом оружии, амнистию политзаключенных, прекращение пыток, розыск массовых захоронений, шанс на свободу и процветание, а также урок прочим деспотам. Или — против бомбардировки мирных городов, усиления потока беженцев, против голода, активизации терроризма, гнева арабских стран, пополнения «Аль-Каеды». И те и другие аргументы разумны и весомы; и с теми и с другими он готов согласиться. Быть может, эта нерешительность (если это нерешительность) выделяет его из массы равнодушных? Он принимает все ближе к сердцу, чем большинство людей. При каждой сводке новостей нервы его вибрируют, как натянутые струны. Он забыл о разумном скепсисе, запутался в противоречивых мнениях и уже не способен мыслить ни здраво, ни, что еще хуже, самостоятельно.

Русские пилоты входят в отель, больше он их не увидит. Он достает из кладовки несколько бутылок тоника, проверяет, на месте ли сухой лед и джин, — трех четвертей литра на человека вполне достаточно, потом выключает плиту. Наверху, на втором этаже, в угловой гостиной, задергивает шторы, включает свет, зажигает газ в искусственном камине. Эти тяжелые шторы, которые задергиваются с помощью шнура с массивным медным грузилом, полностью загораживают площадь и весь холодный мир, лежащий за ней. Тихая комната с высоким потолком выдержана в успокаивающих кремово-бежевых тонах: единственные яркие пятна — малиново-синий ковер на полу и полотно Говарда Ходжкина на камине: абстрактные желтые и оранжевые мазки по зеленому фону. Три человека, которых Пероун любит и которые любят его, скоро будут дома. Так что же с ним такое? Ничего, ровно ничего. Все в порядке, все прекрасно. Он останавливается у лестницы, не совсем понимая, что делать дальше. Затем поднимается в свой кабинет на втором этаже, останавливается перед расписанием на стене, соображая, что предстоит ему на следующей неделе. В понедельник — четыре плановые операции, во вторник — пять. Первой, в восемь тридцать, пойдет Виола, астроном на пенсии. Джей прав, она может не выкарабкаться. За каждым именем — история, досконально им изученная. В каждом случае он точно знает, что делать, и думает о предстоящей работе с удовольствием. Для тех девятерых, что ждут операции, — одни уже в больнице, другие дома, третьи сейчас как раз собираются в Лондон — все совсем по-другому: ужас ожидания, боязнь анестезии, обоснованное подозрение, что жизнь их уже не будет прежней.

Слышно, как внизу щелкает замок: по тому, как аккуратно отворяется и закрывается дверь, он понимает — это Дейзи. Как удачно, что она приехала раньше деда! Генри спешит вниз.

Увидев его, она подпрыгивает от радости:

— Ты уже здесь!

Они обнимаются, при этом Генри рычит, как медвежонок, — так он в шутку приветствует ее лет с пяти. Она и сейчас — совсем как маленькая, ему легко поднять ее на руки, и в гладкости ее мышц, в гибкости суставов, в доверчивых поцелуях есть что-то очень детское. Даже дыхание чистое, как у ребенка. Она не курит, почти не пьет — и вот-вот станет известным поэтом. А от Генри пахнет красным вином. Как это у него получилась такая воздержанная дочь?

— Ну-ка, дай я на тебя посмотрю!

Ни разу еще они не расставались на целых полгода. Пероуны многое позволяют детям, однако стараются держать их в поле зрения. Отодвинувшись от дочери на расстояние вытянутой руки, Генри всматривается в ее лицо — и очень надеется, что она не заметит, как влажно блестят его глаза и перехватывает в горле. Он еще только репетирует роль сентиментального старого осла. Нет, перед ним не ребенок. Независимая молодая женщина смотрит на него, гордо откинув голову, — та же королевская посадка головы, что и у ее матери; она улыбается, не разжимая губ, лицо ее светится умом. Есть сладкая боль в общении с детьми, которые совсем недавно стали взрослыми: слишком быстро, с невинной жестокостью молодых, они забывают свою прежнюю беспомощность. Но может быть, Дейзи не забыла: во время объятий она совсем по-матерински то ли погладила, то ли похлопала его по спине. Этот жест у нее лет с пяти — как и привычка «распекать» Генри, стоило ему заработаться, или выпить лишнего, или проиграть Лондонский марафон. Она — из породы властных девочек, маленьких командирш и собственниц. Папа всегда принадлежал только ей. Теперь она гладит и похлопывает других мужчин — не меньше полдюжины за год, если верить «Шести песенкам» из «Скромного челнока». Мысль об этих парнях уберегает его от чрезмерной экзальтации.

На ней темно-зеленое кожаное пальто нараспашку. В правой руке — меховая шапка-ушанка. Серые кожаные сапоги до колен, темно-серая шерстяная юбка, свободный черный свитер, белый шелковый шарф. На аксессуары парижский шик не распространяется — старый студенческий рюкзачок скромно приткнулся у ног. Генри все еще держит ее за плечи, пытаясь понять, что изменилось за шесть месяцев. Незнакомые духи… пожалуй, чуть пополнела… что-то взрослое в глазах — или вокруг глаз… тонкие черты стали чуть жестче. Теперь большая часть ее жизни для него загадка. Порой он спрашивает себя, знает ли Розалинд о дочери что-то такое, чего не знает он.

Под его пристальным взглядом Дейзи улыбается все шире, наконец смеется:

— Ну, доктор, говорите начистоту! Я превращаюсь в старую каргу — так?

— Ты чудесно выглядишь. Только, по-моему, какая-то слишком взрослая.

— Не беспокойся, здесь я быстро впаду в детство. — Бросив взгляд в сторону гостиной, она спрашивает беззвучным шепотом: — Дедушка здесь?

— Еще нет.

Высвободившись из рук отца, она, в свою очередь, обнимает его за плечи и целует в нос.

— Я тебя люблю! И очень рада, что вернулась домой.

— Я тоже тебя люблю.

Что-то еще изменилось в ней. Теперь она не просто «хорошенькая девушка» — она настоящая красавица, и еще — это он понимает по глазам — она чем-то озабочена. Может быть, безответная любовь? Но Пероун гонит от себя эту мысль. Что бы там ни было, первой об этом узнает Розалинд.

На несколько секунд воцаряется неловкое молчание, обычное после бурных приветствий: многое нужно сказать друг другу и, чтобы продолжить разговор, необходимо вернуться к обыденности. Дейзи оглядывается вокруг себя, снимает пальто. От этого движения в воздухе снова плывет запах незнакомых духов. Подарок от любовника. Нет, пора наконец покончить с этими навязчивыми мыслями. Разумеется, у нее есть любовники, это естественно. Ему было бы легче, если бы в ее стихах было поменьше откровений, она не просто воспевает буйную страсть, там фигурируют и вечные поиски новизны, и смятые чужие постели, покинутые на рассвете, и возвращение домой по пустынным парижским улицам, утренняя чистота которых служит ей неиссякаемым источником метафор. Об очищении, о возможности начать все заново шла речь и в премированном стихотворении про стиральную машину. Да, Пероун много слышал о двойных стандартах — но разве некоторые прогрессивно настроенные женщины не склоняются сейчас к мысли о пользе воздержания? И неужели только глупость, присущая отцам, заставляет его опасаться, что девушка, раздающая себя направо и налево, рано или поздно свяжется с неудачником, наркоманом, психом? Или, может быть, тут очередная «проблема отношения», вызванная его собственной ущербностью в этой сфере, отсутствием авантюрного духа?

— Боже мой, я и забыла, как здесь просторно!

Запрокинув голову, она смотрит на люстру, нависающую над ними, на высоте третьего этажа. Пероун берет пальто у нее из рук, но тут же со смехом возвращает.

— Что это я? — говорит он. — Ты же дома. Сама повесишь.

Она идет за ним в кухню и, когда он поворачивается к ней с бокалом, снова обнимает его; затем, вприпрыжку, бежит в столовую, а оттуда в оранжерею.

— Как же здесь здорово! — кричит она оттуда. — Ты только взгляни на эту пальму! Я ее обожаю! О чем я только думала, почему не приехала раньше?

— Вот и мне интересно.

Пальма растет там уже девять лет. Никогда прежде Генри не видел свою дочь в таком настроении. Она бросается к нему, раскинув руки, словно канатоходец, — в мыльных операх героини так сообщают хорошие новости. Еще, чего доброго, запляшет вокруг него с дурацкой песней! Он берет из буфета два бокала, достает из морозилки бутылку шампанского и открывает ее.

— Вот, — говорит он. — Думаю, можно не ждать остальных.

— Я тебя люблю! — снова сообщает она, поднимая бокал.

— Добро пожаловать домой, милая.

Она отпивает — не слишком много, с облегчением замечает он. Как и прежде, едва прикасается губами к вину. Он не сводит с нее глаз, пытаясь разгадать ее настроение. Дейзи не стоит на месте, с бокалом в руках она расхаживает по кухне.

— Угадай, куда я пошла прямо со станции, — говорит она.

— Хм… В Гайд-парк?

— Ты знал! Папа, а ты почему не пошел? Там было так здорово!

— Не знаю. С утра играл в сквош, потом съездил к бабушке, потом готовил ужин. К тому же я не совсем уверен, что это правильно.

— Но, папа, это же абсолютное варварство — то, что они хотят сделать! Об этом все знают!

— Может быть. А может быть, и нет. Честно — не знаю. Расскажи, что там было, в парке.

— Если бы ты пошел, ты бы уже ни в чем не сомневался!

— Утром, — говорит он, стараясь направить разговор в мирное русло, — я видел, как собираются колонны. Грандиозное зрелище. И все, кажется, были очень довольны тем, что делают.

Дейзи морщится. Едва войдя в родительский дом, она уже не может вынести, что кто-то здесь с ней не согласен. Она накрывает его руку своей. Руки у нее, в отличие от отца и брата, маленькие, изящные, на тыльной стороне ладони еще сохранились крохотные детские ямочки. Пока она говорит, Генри смотрит на ее ногти и с облегчением подмечает, что они в прекрасном состоянии: длинные, чистые, покрытые прозрачным лаком. Когда жизнь у человека идет наперекосяк, ногти выдают это первыми. Он молча сжимает ее руку в своей.

Дейзи разражается речью. Как видно, она тоже много думала о предстоящей войне. Она излагает то, что говорилось в парке, что оба они читали и слышали уже сотню раз: мрачные предположения, от частого повторения ставшие почти реальностью, пессимистические прорицания. Снова он слышит, что, по прогнозам ООН, бомбежки и голод приведут к гибели полумиллиона иракцев и появлению трех миллионов беженцев, что ООН распадется, мировой порядок рухнет, Багдад будет полностью разрушен, что с севера в Ирак вторгнутся турки, с востока — иранцы, с запада — израильтяне и пожар войны распространится на весь регион, что Саддам, зажатый в угол, применит химическое и биологическое оружие — если оно у него есть, что, кстати, не доказано, как и его связи с «Аль-Каедой», — что американцев не интересует демократия, они не станут вкладывать в Ирак средства, а просто разместят там свои военные базы, начнут качать нефть и превратят страну в свою колонию.

Она говорит, а он смотрит на нее с нежностью и некоторым удивлением. Не успела войти — и уже спорит. Обычно Дейзи политикой не интересуется. Может быть, в этом источник ее необычного волнения? Она раскраснелась, глаза блестят, перечисление ужасов войны в ее устах звучит словно список победных трофеев. Ужасы, о которых она говорит, наполняют ее восторгом, словно с каждой фразой она поражает дракона. В «ударных» местах она чуть сильнее давит на его руку, словно стараясь его разбудить. Преувеличенно скорбно кривит губы: почему же он никак не поймет, что она права?

Что ж, Генри готов к битве.

— Все это — просто предположения, — отвечает он. — Почему я должен им верить? А что, если война окончится в несколько дней, ООН не развалится, не будет ни голода, ни беженцев, ни вторжения соседей, Багдад не сровняется с землей, а жертв будет меньше, чем Саддам убивает за год? Что, если американцы вложат деньги в восстановление страны, постараются установить там демократию, а затем уйдут, потому что в следующем году у них президентские выборы? Что-то мне подсказывает, что и тогда ты не передумаешь и не сможешь объяснить почему.

Она отстраняется, в глазах ее тревожное удивление:

— Папа! Ты что, за войну?!

Он пожимает плечами.

— Ни один разумный человек не может быть за войну. Но возможно, лет через пять мы увидим, что все обернулось к лучшему. Я хочу, чтобы Саддама сместили. Ты права, это может окончиться катастрофой. Но может и стать концом катастрофы и началом чего-то лучшего. Все дело в результатах, а результаты мы предсказать не можем. Вот почему я не могу представить себя в этой колонне.

Удивление ее превращается в гнев. Генри снова наполняет свой бокал и предлагает ей, но она молча качает головой, ставит свой бокал на стол и отходит на шаг назад. «С врагами не пьем».

— Ты ненавидишь Саддама, но ведь он ставленник американцев. Они его поддерживали, они его вооружали.

— Да. А еще — французы, русские и англичане. И это была большая ошибка. Мы предали иракцев, особенно в девяносто первом, когда они готовы были свергнуть баасистов и ждали только нашей поддержки. У них был шанс.

— Значит, ты за войну?

— Я же говорю: нельзя быть за войну. Но война может оказаться меньшим злом. Подождем лет пять и посмотрим.

— Какой типичный ответ!

Он неуверенно улыбается:

— Для чего типичный?

— Для тебя.

Не о такой встрече он мечтал: как бывало и прежде, спор переходит в ссору. Он отвык спорить, утратил хватку. Что-то давит на сердце — или просто болит синяк на груди? Он почти допил второй бокал шампанского; Дейзи едва прикоснулась к первому. Она больше не скачет по комнате: прислонилась к дверному косяку, скрестила руки на груди, на эльфийском личике застыл гнев. Он поднимает брови, и она отвечает на невысказанный вопрос:

— Ты говоришь: пусть начинают войну, а мы посмотрим, что из этого выйдет через пять лет. Если все будет хорошо — ты за войну, а если нет — ты ни за что не отвечаешь. Ты взрослый образованный человек, живешь в так называемой демократической стране, и наше правительство втягивает нас в войну. Если ты считаешь, что они правы, так и скажи, отстаивай свою позицию, не снимай с себя ответственность! Посылаем мы войска или нет? Это решается прямо сейчас. Да, нам приходится строить догадки о будущем — так всегда бывает, когда делаешь выбор. Это называется «думать о последствиях». Я против войны, потому что уверена, что ничего, кроме горя, она не принесет. А ты думаешь, что из этого выйдет что-то хорошее, но не желаешь защищать то, во что веришь!

Подумав, он отвечает:

— Ты права. Я понимаю, что могу ошибаться.

Это признание, вместе с мягким, уступчивым тоном, каким он это произнес, только распаляет ее гнев.

— Тогда зачем так рисковать? Как же принцип «не навреди», которому ты всегда следовал? Раз уж ты посылаешь на Ближний Восток сотни тысяч солдат, так, по крайней мере, должен точно знать, что делаешь! А эти тупые алчные скоты в Белом доме не знают, что делают, они понятия не имеют, во что нас втравливают, и я поверить не могу, что ты на их стороне!

Пероуну уже с трудом верится, что пять минут назад они говорили о чем-то другом. «Типично для тебя!» — больно царапает ему сердце. Быть может, живя в Париже, она решила посмотреть на отца со стороны, и то, что увидела, ей не понравилось. Но нет, лучше так не думать. Все нормально, все идет как положено. Они всю жизнь спорили, и всегда — о мировых проблемах. Он присаживается на табурет у стойки, жестом приглашает ее сесть рядом. Но она этого словно не замечает: скрестила руки на груди, лицо непроницаемо. За годы профессиональной практики он привык отвечать на гнев пациентов усиленным, утрированным спокойствием и мягкостью, но с Дейзи такой номер не проходит — эта его манера только сильнее ее злит.

— Послушай, Дейзи, если бы это зависело от меня, войска к иракской границе и близко бы не подошли! Сейчас не самое лучшее время развязывать войну с арабским миром. Тем более мы так и не придумали, что делать с палестинцами. Но война будет, и будет независимо от того, что скажет ООН и что скажет правительство. Никакие демонстрации тут не помогут. И есть у Саддама спрятанное оружие или нет его — тоже неважно. Вторжение будет, и в военном смысле оно не может не кончиться победой. Саддаму придет конец, придет конец одному из самых отвратительных режимов в мире, и я этому только порадуюсь.

— Ага. На место Саддама придут американские снаряды, обычные иракцы будут гибнуть так же, как сейчас, но тебя это порадует — значит, все прекрасно!

— Подожди минутку… — говорит он, пораженный несправедливостью ее слов и резкостью тона. Но она его не слушает.

— И ты воображаешь, что мы что-то выиграем? Да нас возненавидит весь арабский мир! Все эти молодые арабы, которые не знают, чем себя занять… Да после такого они все поголовно станут террористами…

— Об этом волноваться поздно! — перебивает он ее. — Через афганские тренировочные лагеря уже прошли сотни тысяч молодых арабов. На твоем месте я бы порадовался, что хотя бы с этим покончено!

Произнося эти слова, он вспоминает, что Талибан был ей ненавистен, так что этот упрек необоснован, и спрашивает себя: к чему все это? Ожесточенный спор, повышенные тона, передергивание в полемическом запале — к чему все это? Почему бы просто не позволить ей думать, как она хочет? Зачем ссориться? Но он уже не может остановиться: кровь его кипит, несмотря на обманчиво спокойный тон, а страх и гнев, затмевая мысли, влекут его к схватке. Что ж, они будут сражаться — во имя армий, которых никогда не видели, о которых почти ничего не знают.

— Значит, будут другие! — отвечает Дейзи. — И когда в Лондоне начнутся взрывы, ты пожалеешь о том, что защищал войну!

— Если я защищаю войну, придется тебе согласиться, что ты защищаешь Саддама!

— Что за гребаная чушь!

Ругательство из ее уст поражает Генри — и в то же время его охватывает прилив какой-то дикой радости, словно бремя, давившее его весь день, наконец-то скинуто с плеч. Дейзи побледнела: в неярком кухонном свете на ее лице четко проступают несколько веснушек. Она больше не склоняет голову набок, как обычно во время споров, нет, сейчас она яростно смотрит ему прямо в лицо.

Пероун желает казаться бесстрастным. Отхлебнув шампанского, он спокойно замечает:

— Я хочу сказать вот что. Если мы хотим свергнуть Саддама, плата за это — война. Если мы не хотим войны, плата за это — сохранение режима.

Ему кажется, что он сделал шаг ей навстречу, но Дейзи, очевидно, так не считает.

— Это мерзко и бесчестно! — восклицает она. — Мерзко и бесчестно называть нас сторонниками Саддама!

— Однако ты делаешь именно то, чего хочет он: требуешь, чтобы его оставили у власти. И ведь это ничего не решает. Рано или поздно с Саддамом или с кем-то из его жутких сынков придется что-то делать. Даже Клинтон это понимал.

— Так ты считаешь, мы лезем в Ирак, потому что другого выхода нет? Папа, я не узнаю тебя! Что за чушь! Ты же прекрасно знаешь: в Америке сейчас все решают эти экстремисты-неоконы. Чейни, Рамсфелд, Вулфовиц. Они всегда мечтали захватить Ирак. И одиннадцатое сентября дало им шанс убедить Буша. Помнишь, какую внешнюю политику он вел до того? Тише мыши сидел! Но Ирак никак не связан ни с одиннадцатым сентября, ни с «Аль-Каедой»; даже никаких доказательств пресловутого биологического оружия! Ты хоть слушал вчера речь Бликса? Неужели тебе не приходит в голову, что, напав на Ирак, мы сделаем именно то, чего хотят от нас те, кто взорвал самолеты в Нью-Йорке, — сорвемся, заработаем себе еще больше врагов в арабском мире, радикализируем ислам? Да еще и избавим их от старого врага — безбожного тирана-сталиниста!

— Интересно, когда мы уничтожили их тренировочные лагеря, свергли Талибан в Афганистане, гоняли бен Ладена, как зайца, по всему Ближнему Востоку, разрушили их финансовые потоки, посадили за решетку сотни их ключевых фигур — они тоже именно этого от нас хотели?

— Хватит перевирать мои слова! — Голос ее звенит от гнева. — Против борьбы с «Аль-Каедой» никто не возражает. Мы говорим об Ираке. Интересно, почему все мои знакомые, выступающие за эту чертову войну, старше сорока? Может быть, все дело в возрасте? Старики мечтают побольше людей утащить с собой в могилу?

Ему вдруг становится очень тяжело. Скорее бы кончился этот спор. Ведь еще десять минут назад она обнимала его и говорила, что любит… и он еще не видел рисунка на обложке ее книги…

Но остановиться он уже не может.

— От смерти не убежишь, — отвечает он. — В тюрьмах Саддама содержатся двести тысяч заключенных, поговори с ними о смерти. Или с теми, кого пытают в Абу-Грайб. И позволь задать тебе один вопрос: почему среди двух миллионов идеалистов, вышедших сегодня на площадь, я не видел ни одного плаката, не слышал ни одного лозунга против Саддама?

— Саддам — чудовище, — отмахивается Дейзи. — Это само собой разумеется.

— Нет, не само собой. Вы об этом забываете. Иначе почему, ты думаешь, эти ребята в парке танцуют и поют? Геноцид, пытки, массовые захоронения, аппарат госбезопасности, криминальное тоталитарное государство — все это не повод для песен и плясок, тебе не кажется? Но вы об этом ничего и знать не хотите. Поколению «ай-под» на все наплевать — лишь бы им и дальше позволяли кататься по всему свету дешевыми рейсами, оттягиваться в клубах и смотреть реалити-шоу. Но если ничего не делать, халява кончится. Вы молоды, полны сил, никому не желаете зла и воображаете, что вас не за что ненавидеть? Ошибаетесь. Этим фашистам от религии вы отвратительны. Думаешь, почему подкладывали бомбы на Бали? Потому что там веселилась молодежь. Радикальный ислам ненавидит вашу свободу.

— Папа, — с брезгливой гримаской притворного сожаления отчеканивает Дейзи, — мне, право, очень жаль, что ты так близко к сердцу принимаешь свой возраст. Но взрывы на Бали устраивала «Аль-Каеда», а не Саддам. И все, что ты сейчас сказал, не имеет ровно никакого отношения к вторжению в Ирак.

Пероун уже наполовину опустошил третий бокал. Ошибка, и серьезная. Пить он не любит и, честно говоря, не умеет. Но сейчас, его распирает от какого-то злорадного веселья.

— Дело не только в Ираке. Сирия, Иран, Саудовская Аравия — думаешь, там лучше? Весь этот регион — один большой клубок репрессий, коррупции и нищеты. У тебя вот-вот выйдет книга. Почему бы не подумать хоть немного о твоих коллегах — писателях из арабских стран, из тех самых мест, где была изобретена письменность? О твоих коллегах, которых притесняет цензура, которых без суда бросают за решетку? Или свобода и отсутствие пыток — чисто западная привилегия, а все остальные могут без нее обойтись?

— Ради бога, хватит с меня этой релятивистской чепухи! Ты все время переводишь разговор на другое. Разумеется, никто не хочет, чтобы арабских писателей бросали в тюрьму! Но вторжение в Ирак не решит проблему.

— А вдруг решит? У нас есть шанс поставить одну страну на правильный путь. Посеять семя. И посмотреть, сможет ли оно взойти и расцвести.

— Семена свободы не сеют с бомбардировщиков. Местные жители возненавидят агрессоров. Религиозные экстремисты усилят свои позиции. Свободы станет еще меньше, писателей в тюрьмах — еще больше.

— Ставлю пятьдесят фунтов на то, что через три месяца после вторжения в Ирак там появится свободная пресса и неограниченный доступ к интернету. И на то, что происходящее подбодрит партию реформ в Иране, а диктаторов в Сирии, Саудовской Аравии и Ливии заставит призадуматься.

— Отлично, — отвечает Дейзи. — А я ставлю пятьдесят на то, что через три месяца ты раскаешься в своих нынешних словах.

В ее школьные годы их споры на самые разные темы не раз заканчивались пари: отец с дочерью с шутливой серьезностью пожимали друг другу руки, а затем, даже выиграв, Генри находил какой-нибудь способ отдать ей деньги. Завуалированная форма финансовой поддержки. В семнадцать лет, неудачно ответив на каком-то экзамене, Дейзи мрачно поставила двадцать фунтов на то, что никогда не поступит в Оксфорд. Чтобы ее подбодрить, Генри поднял ставку до пятисот. Она, разумеется, поступила, а на выигранные деньги съездила с подружкой во Флоренцию. Но сейчас, кажется, Дейзи не настроена на рукопожатия. Она решительно поворачивается к нему спиной и отходит в дальний угол, внезапно очень заинтересовавшись дисками Тео. Генри остается на табурете посреди кухни, вертит в руках бокал, но уже не пьет. Ему не по себе: он чувствует, что говорит не то, что надо, и не то, что чувствует на самом деле. Странно, что, говоря о политике с Джеем Строссом, он скорее «голубь», а с собственной дочерью — «ястреб». Почему так? Однако приятно, сидя на кухне, размышлять о геополитической стратегии, вершить судьбы мира, прекрасно зная, что назавтра тебя не призовут к ответу ни газетчики, ни избиратели, ни друзья, ни история в целом. Когда не опасаешься последствий, можно позволить себе и чуть-чуть заблуждаться.

Она выбирает диск из стопки и ставит в плеер. Генри ждет, надеясь по выбору музыки угадать ее настроение. При первых фортепианных аккордах по лицу его расплывается улыбка. Джонни Джонсон, старый пианист Чака Берри, играет «Танкерей» — простодушный и грубоватый блюз о встрече старых друзей.

И будет забот немало,

Но я соберу друзей,

И мы в простые стаканы

Старый нальем «Танкерей».

Она поворачивается и, пританцовывая, идет к нему.

Он сжимает ее руку.

— Чем так вкусно пахнет? — говорит она. — Кажется, старый вояка приготовил свою знаменитую тушеную рыбу? Тебе чем-нибудь помочь?

— Юная пацифистка может накрыть на стол. И если хочет, нарезать салат.

Она уже стоит у буфета, когда раздается звонок в дверь — два долгих, дрожащих звонка. Отец и дочь обмениваются взглядами: такая настойчивость — недобрый знак.

— Вот что, — говорит он, — порежь-ка лимон. Джип вон там, тоник в холодильнике.

Она театрально закатывает глаза и вздыхает:

— Начинается!

— Спокойно, спокойно, — с улыбкой отвечает Генри и идет открывать дверь своему тестю, прославленному поэту.

В детстве, в пригороде, живя вдвоем с матерью, Генри Пероун никогда не ощущал отсутствия отца. В соседних домах, где едва ли не половина заработка уходила на оплату ссуды за жилье, отцы по большей части пропадали на работе и, как ему казалось, особого интереса не представляли. На его детский взгляд, жизнью в Перивейле заправляли исключительно матери-домохозяйки: зайдя в гости к приятелю в выходной или в праздник, ты попадал во владения его мамы, во временный мир ее повелений и запретов. Мать разрешала, мать запрещала, мать выдавала карманные деньги. Генри не видел причин завидовать друзьям, у которых на одного родителя больше. Даже появившись наконец дома, отцы, как правило, не вызывали никакой симпатии: они ругались, ворчали, бухтели или просто усаживались на диван с газетой, и жизнь от их присутствия вовсе не становилась интереснее — скорее наоборот. И подростком, рассматривая немногие фотографии, оставшиеся от отца, Генри руководствовался не сыновней тоской — нет, вглядываясь в правильное лицо с чистой кожей, он эгоистично прикидывал свои будущие шансы на успех у девушек. От отца ему нужно было лицо, и только; без советов, запретов и суждений он мог спокойно обойтись. И нового родственника совершенно не собирался воспринимать как замену отцу — а если бы и возникло такое желание, постарался бы найти себе тестя попроще Иоанна Грамматика.

Отправляясь в 1982 году на первую встречу с будущим тестем — прямо с парома в Бильбао, где они с Розалинд в первый раз занимались любовью, — выпускник медицинской школы Генри Пероун твердо решил, что не позволит обращаться с собой снисходительно или фамильярно. Он — взрослый человек, профессионал в своем деле не хуже любого поэта. С подачи Розалинд он прочел «Гору Фудзи», вошедшую во все сборники; однако вообще-то стихов не читал, о чем честно сообщил в первый же день за ужином. Но Иоанн в то время вдохновенно творил новый цикл «Без погребения» (то был последний продуктивный период его творчества, как выяснилось потом), и его не заинтересовало, что читает или не читает на отдыхе молодой врач. И позже, когда на столе уже стоял скотч и молодой доктор не соглашался с ним ни в вопросах политики (Иоанн обожал Маргарет Тэтчер), ни в музыке (бибоп извратил джаз), ни в суждениях о Франции — коррумпированной стране, Иоанн ничего, кажется, просто не замечал.

На следующее утро Розалинд сказала, что напрасно Генри так старался привлечь к себе внимание. Он этого совершенно не хотел, и замечание показалось ему обидным. Больше он не пытался спорить с Иоанном, но все равно ничего не изменилось — ни после того первого вечера, ни после свадьбы, ни потом, когда появились дети, ни двадцать с лишним лет спустя. Пероун держится на расстоянии, а Иоанн, вполне этим довольный, благосклонно взирает поверх его головы на дочь и внуков. С виду они вежливы, но в глубине души не слишком лестного мнения друг о друге. Пероун не понимает, как можно посвятить жизнь поэзии — делу, на его взгляд, несерьезному, этакому хобби, вроде собирания грибов; его раздражают мелкое тщеславие и бурный темперамент Иоанна, он, хоть убей, не в силах понять, чем таким особенным пьяница поэт отличается от любого другого пьяницы; а Грамматик — его нынешний гость — видит в Пероуне еще одного филистера, да еще из породы медиков — грубых и скучных материалистов, которым он не доверяет тем больше, чем сильнее от них зависит.

Есть и еще одна проблема, которая, естественно, не обсуждается. Дом на площади, как и замок, мать Розалинд Марианна унаследовала от своих родителей. Когда она вышла за Грамматика, вся семья поселилась в лондонском доме, там выросли Розалинд и ее брат. Марианна погибла в автокатастрофе, и завещание ее ясно гласило: Сан-Фелис — Иоанну, лондонский дом — детям. Четыре года спустя после свадьбы Генри и Розалинд, обитавшие в то время в крохотной квартирке в Арчуэе, взяли ссуду, чтобы выкупить половину дома у ее брата, мечтавшего о квартире в Нью-Йорке. А потом был радостный день переезда. Все эти операции совершались при полном согласии всех сторон. Однако, бывая у них в Лондоне, Грамматик ведет себя так, словно возвращается домой, словно он здесь — благосклонный хозяин, а они всего лишь жильцы. Или, может быть, Генри слишком болезненно это воспринимает, поскольку в его жизни отцовское место пустует. Так или иначе, это его раздражает: если так необходимо встречаться с тестем, то лучше уж во Франции.

Направляясь к дверям, Пероун напоминает себе, что, несмотря на выпитое шампанское, должен как следует скрыть свои чувства: три года прошло после того, что Тео назвал, на манер викторианского детектива, «Происшествием с Ньюдигейтской премией», и задача сегодняшнего вечера — помирить деда с внучкой. Она покажет ему сигнальный экземпляр книги, он напомнит, кому юная поэтесса обязана своим успехом, и все пройдет как нельзя лучше. С этой благой мыслью Пероун открывает дверь — и в самом деле, его тесть стоит в двух-трех шагах от порога, в длинном шерстяном пальто с поясом, в фетровой шляпе и с тростью, картинно откинув голову, и холодный свет фонарей льется на его чеканный профиль. Скорее всего, он позирует для Дейзи.

— А, Генри! — говорит он с явным разочарованием. — А я сейчас смотрел на башню…

Грамматик не двигается с места, и Пероуну приходится шагнуть за порог и подойти к нему.

— Я, — продолжает Грамматик, — пытался увидеть ее глазами Роберта Адама, когда он разбивал этот сквер. Что бы он о ней сказал, как думаешь?

Башня высится над оголенными кронами платанов, над реконструированным фасадом на южной стороне площади — огромная, сверкающая стеклом и сталью, с шестью круговыми террасами, гигантскими спутниковыми тарелками, и над всем этим — светящийся узор неоновых колец. Маленький Тео любил спрашивать у отца: а если башня упадет, то на нас? — и приходил в восторг, когда отец отвечал: точно, прямо нам на голову! Пероун и Грамматик еще не поздоровались, не пожали друг другу руки, так что разговор выглядит отрывочным и бессмысленным, словно светский обмен репликами на каком-нибудь банкете.

Но Пероун, любезный хозяин, включается в игру.

— Думаю, он был бы поражен ее высотой и обилием стекла. И электричеством, конечно. Он бы решил, что это не здание, а механизм.

Грамматик ясно дает понять, что это, по его мнению, не ответ.

— Дело в том, что в конце восемнадцатого столетия он мог бы найти лишь одну аналогию — шпиль собора. Ему непременно показалось бы, что это церковное здание, — иначе почему оно такое высокое? Спутниковые тарелки показались бы ему украшениями или ритуальными предметами. Религия будущего.

— Что ж, он был бы недалек от истины.

— Ради бога, — не слушая его, повышает голос Грамматик, — взгляни на пропорции этих колонн, на резьбу капителей! — Теперь он тычет своей тростью в сторону фасада на восточной стороне. — Вот красота! Вот самодостаточность! Иной мир, иное сознание. А увидев эту стеклянную махину, Адам поразился бы ее уродству. Это же что-то нечеловеческое. Ни изящества, ни тепла. Смотреть страшно. Он бы сказал себе: если нашей религией должно стать вот это — пусть лучше все провалится к чертям!

Генри смотрит в сторону георгианских колонн на фасаде с восточной стороны и видит двух людей, скорчившихся на скамье, примерно в сотнях футах от него. На обоих — кожаные куртки и шерстяные шапки: они придвинулись друг к дружке и ежатся от холода. Кого-то ждут, думает Пероун: иначе зачем сидеть тут холодным февральским вечером. Его вдруг охватывает нетерпение, и, не дожидаясь, когда Грамматик продолжит клеймить современную цивилизацию, он быстро говорит:

— Дейзи ждет. Она приготовила нам напитки.

И с этими словами берет тестя под локоть и мягко подталкивает в сторону распахнутой двери, откуда струится гостеприимный свет. Иоанн в относительно благосклонном расположении духа, и такой случай упускать нельзя. Примирение — не то, что стоит откладывать на потом.

Он принимает у тестя пальто, шляпу и трость, жестом приглашает его в гостиную, а сам идет вниз, чтобы позвать Дейзи. Но она уже поднимается по лестнице с подносом, там две бутылки шампанского, открытая и новая, джин, лед, лимон, дополнительные бокалы для Розалинд и Тео и орехи макадамия в расписной вазочке, которую она привезла из студенческой поездки в Чили. Бросает на отца вопросительный взгляд: тот ободряюще улыбается — мол, действуй смело. Берет у нее поднос, рассчитывая, что они с дедом обнимутся, и пропускает ее в гостиную. Однако Грамматик, стоящий в центре комнаты, не спешит с объятиями, и Дейзи, глядя на него, также как-то суровеет. Быть может, дед, как и сам Генри, поражен ее красотой — или схожестью с бабушкой. Наконец оба трогаются с мест навстречу друг другу, повторяя: «Дедушка… Дейзи…» — пожимают друг другу руки, а затем, словно по инерции движения тел, осторожно целуют друг друга в щеки.

Генри ставит поднос и смешивает джин с тоником.

— Вот вы и здесь, — говорит он. — Ну, давайте выпьем. За поэзию.

Старик берет джин; Генри замечает, что рука у него дрожит. Дейзи и дед поднимают бокалы и пьют, бормоча какие-то вариации на тему произнесенного тоста.

— Она — вылитая Марианна, — обращается к нему Грамматик. — Вылитая Марианна в день нашей первой встречи.

Сам Генри на этом месте непременно бы прослезился, но у старика глаза остаются сухими. Вообще Грамматик, при всем своем пресловутом темпераменте и театральных перепадах настроения, в определенном смысле прекрасно владеет собой. В самые бурные минуты в нем чувствуется сила воли, какая-то стальная жесткость. Среди самых близких друзей, в моменты самых нелегких объяснений он остается как бы чуть-чуть в стороне от происходящего. По словам Розалинд, эту надменно-отстраненную манеру поведения, подобающую великому старцу, он выработал себе давным-давно, еще до сорока.

— Ты тоже чудесно выглядишь, — говорит ему Дейзи.

Он кладет руку ей на плечо.

— Сегодня в гостинице я весь день перечитывал твои стихи. Прекрасно, Дейзи! Черт меня побери, просто прекрасно! Бесподобно! — Отхлебнув джина, он декламирует нараспев:

Но так как вольный океан широк

И с кораблем могучим наравне

Качает скромный маленький челнок —

Решился я появиться на волне…[14]

— Ну-ка, скажи честно, — просияв, говорит Иоанн, — скажи-ка честно, кто же этот «могучий корабль»?

Грамматик напрашивается на комплимент, который почитает принадлежащим себе по праву. Пожалуй, рановато. Слишком уж он торопится. Возможно, Дейзи посвятила книгу деду — а возможно, нет; еще и поэтому Пероуну не терпится взглянуть на сигнальный экземпляр.

Дейзи явно смущена. Она открывает рот, но обрывает себя на полуслове и наконец отвечает с натянутой улыбкой:

— Подожди — увидишь.

— Шекспир-то, разумеется, не считал себя жалким челноком. Это ирония. А ты, милая, ты тоже иронизируешь?

Дейзи мнется, пряча лицо за бокалом. Наконец отставляет бокал и пристально смотрит на деда.

— Дедушка, он не «решился».

— Как так не «решился»? Ты что, не помнишь? Мы же с тобой разучивали этот сонет!

— Помню, дедушка. Но у Шекспира сказано «дерзнул». «Дерзнул я появиться на волне». «Решился» из размера выпадает.

Грамматик уже не улыбается. Он застывает, устремив на внучку тяжелый взгляд, а она глядит ему в лицо дерзко и вызывающе — совсем как на отца в кухне. Она бросила вызов и не намерена отступать. Что до Пероуна, то он не понимает, чем «дерзнул» так уж сильно отличается от «решился».

— Вот как, — говорит наконец Грамматик. — Выпадает, говоришь. Ну ладно. Генри, как у тебя дела на работе?

За все двадцать с лишним лет знакомства тесть ни разу не спрашивал, как у Генри дела на работе. И Генри не позволит ему вот так затыкать внучке рот.

— Наша память иной раз выделывает странные штуки, — замечает он с приятной улыбкой. — Со мной еще и не такое случалось.

И поворачивается к Дейзи. Она кажется смущенной и явно подыскивает предлог сбежать. Но он ее не отпустит.

— Объясни, пожалуйста. Я что-то не понял. Почему «дерзнул» сюда подходит, а «решился» — нет?

Дейзи мило улыбается отцу.

— «Дерзнул я появиться на волне…» — медленно и отчетливо повторяет она. — Это пятистопный ямб. Ти-там, ти-там, ти-там: безударный — ударный, безударный — ударный. И так пять раз. А «решился я» — добавляет лишнюю стопу, она ломает размер.

Грамматик тем временем устраивается на кожаном диванчике; его шумный вздох отчасти заглушает ее последние слова.

— Ладно, ладно, — ворчит он, — придержи коней. А «то был не сон, не сказочное виденье…» — это что такое? У Шекспира полно неправильных строк, в сонетах так просто десятки. Он вполне мог написать «решился».

— «То был не сон» — это Уайет,[15] — бурчит себе под нос Дейзи.

Пероун бросает на нее взгляд и предостерегающе поднимает палец. Она настояла на своем, но последнее слово должно остаться за дедом. Если, конечно, она не намерена спорить до ночи.

— Наверное, ты прав, — миролюбиво произносит она. — Мы оба правы. Еще джину, дедушка?

Грамматик передает ей свой бокал.

— А себе налью тоника, — говорит Дейзи.

Несколько секунд она молчит, чтобы спор забылся, затем так же негромко сообщает отцу:

— Пойду накрою на стол.

Быть может, Генри чересчур суетится. Да, пожалуй. В конце концов, что он может сделать? Если Дейзи переросла своего наставника, а он не способен с этим смириться, — так тому и быть. Что-то изменилось в ней, и он не понимает этой перемены; за безупречными манерами чувствуются какие-то беспокойные волны, приливает и отступает готовность к схватке. Как бы там ни было, пить вдвоем с тестем его совершенно не тянет. Он с нетерпением ждет, когда вернется Розалинд — жена, дочь, мать, адвокат. Здесь явно не хватает ее навыков.

— Принеси книгу, я хочу посмотреть, — говорит он Дейзи.

— Хорошо.

Пероун садится на второй диван, по другую сторону поцарапанного полированного столика, пододвигает тестю орешки. Позади них, в холле, Дейзи, тихо чертыхаясь, копается в рюкзаке. Тесть и зять не утруждают себя светской беседой. Даже случись им набрести на тему, интересную для обоих, — мнение друг друга останется им безразлично. Поэтому они молчат, и обоих это вполне устраивает. В первый раз с тех пор, как вошел в дом, Пероун удобно устраивается на диване, вытягивает ноги; от трех бокалов шампанского и вина на пустой желудок в голове у него стоит приятный туман, мышцы еще ноют от утреннего сквоша, в ушах позванивают отголоски блюза Тео; прикрыв глаза, он впадает в приятное полузабытье. Все хороню, все прекрасно. Пилоты — безобидные русские; Лили там, где о ней заботятся; приехала Дейзи и привезла свою книгу; два миллиона великодушных идеалистов вышли на улицы, чтобы остановить войну; Тео и Чес написали чудесную песню; Розалинд в понедельник выиграет свое дело, а сейчас уже едет домой; статистически крайне маловероятно, чтобы сегодня вечером террористы прикончили их семью; тушеная рыба, кажется, особенно удалась; сложных пациентов на следующей неделе не ожидается; Грамматик настроен благодушно; завтра — в воскресенье — их с Розалинд ожидает чудное утро, полное неторопливой неги. А теперь пора еще выпить.

Он протягивает руку к бутылке, чтобы подлить себе вина, и в это время из прихожей доносится звучный металлический лязг, радостный возглас Дейзи и звучный баритон: «Привет, сестренка!» — а затем хлопанье входной двери, от которого по бокалу поэта разбегаются концентрические круги, приглушенные голоса и невнятные звуки объятий. Пришел Тео. Секунду спустя оба появляются в дверях, в руках у каждого — драгоценные дары для деда: у Дейзи — книга, у Тео — гитара. Из всей семьи Тео легче всего общаться с Грамматиком. У них есть общий интерес — музыка, но соперничество исключено: Тео играет, дед слушает и коллекционирует блюзовые записи, теперь с помощью внука перенесенные на жесткий диск.

— Дедушка, не вставай! — говорит он, прислоняя гитару к стене.

Но старик уже поднялся на ноги, и вот дед и внук обнимаются — просто и искренне, без всяких церемоний. Дейзи садится рядом с отцом, кладет книгу на колени.

Дед наконец выпускает Тео из объятий, вглядывается ему в лицо; с появлением внука он, кажется, помолодел лет на десять.

— Значит, порадуешь меня новой песней?

Генри вглядывается в обложку книги — темно-синюю, с черным заголовком. Он обнимает Дейзи за плечи, и та придвигается ближе к нему, словно стараясь взглянуть на книгу его глазами. И сам он пытается представить, каково ото — держать в руках собственное творение. В ее возрасте он оканчивал пятый курс, с головой уйдя в мир анатомии и латинских названий, и ни о чем подобном и не мечтал. Он переворачивает страницу. На титульном листе — все те же три слова, теперь вписанные в двойной прямоугольник: «Скромный мой челнок». Дейзи Пероун. Внизу — название издательства. Еще ниже — Лондон, Бостон. Корабль Дейзи, пусть и скромный, пустился в трансатлантическое плавание. Тут Генри понимает, что Тео уже несколько секунд пытается привлечь его внимание, и поднимает глаза.

— Папа! Папа! Ну как тебе песня? Понравилась?

Даже когда дети были маленькие, Генри — из педагогических соображений — был скуп на похвалы. Чтобы не расхолаживать. Но сегодня сделает исключение, ему и самому нужны положительные эмоции.

— Потрясающе, — искренне отвечает он, а затем, к всеобщему удивлению, задрав голову, громко и довольно верно напевает: «Все равно приходи в мой сквер городской, в маленький сквер городской».

Тео достает из кармана куртки диск и протягивает деду.

— Мы сегодня сделали запись. Качество так себе, но, по крайней мере, догадаешься, как это звучит.

Генри снова поворачивается к дочери.

— «Лондон, Бостон». Здорово!

Он трогает пальцем крошечные печатные буквы. Вверху страницы — посвящение: «Иоанну Грамматику».

— Не знаю… — вдруг смутившись, шеи чет ему на ухо Дейзи. — Может быть, не стоило… На самом деле надо было посвятить ее вам с мамой… Я просто не знала, как лучше…

Он снова сжимает ее плечи и шепчет в ответ:

— Все правильно.

— Не знаю… Если хочешь, посвящение еще можно изменить…

— Все правильно. Он вывел тебя на эту дорогу. Он будет просто счастлив. И мы все тоже. Ты поступила совершенно правильно. — И, на случай, если в его голосе все же прозвучало сожаление, добавляет: — Это же не последняя твоя книга. Еще успеешь всю семью охватить посвящениями!

Только сейчас — по мелкой дрожи плеча у него под рукой, по жару разгоряченного тела — он понимает, что дочь плачет. Она прячет лицо у него на плече. Тео и дед и другом конце комнаты, у полок с дисками, обсуждают какого-то пианиста.

— Эй, малышка! — шепчет он ей. — Милая моя, что случилось?

От этого слезы начинают литься сильнее; она молча качает головой, не в силах говорить.

— Пойдем наверх, в библиотеку?

Она снова качает головой. Он гладит ее по голове и молча ждет.

Несчастная любовь? Нет, не стоит гадать. Уже много лет он не видел ее плачущей; но он знает: стоит немного подождать — она успокоится и сама все расскажет. А говорить Дейзи умела. Старинные романы, к которым приучил ее дед, научили ее точно и красноречиво описывать свои чувства. Поэтому Генри терпеливо молчит, прижимая дочь к себе; Она уже не рыдает, но по-прежнему сидит с закрытыми глазами, уткнувшись ему в плечо. За спиной у них Иоанн и Тео обсуждают музыку и музыкантов: как истинные посвященные, беседуют они вполголоса, от этого в комнате становится уютнее. В руке у Грамматика вторая, если не третья, порция джина, однако, как ни странно, он трезв. Плечо, к которому приникла Дейзи, начинает чуть покалывать. Генри с нежностью смотрит на дочь: лица ее почти не видно, а то, что видно, кажется совсем юным — нежная розоватая кожа, уголок глаза без единой морщинки, которые указывали бы на возраст или жизненный опыт. За внешними признаками взрослости — самоуверенностью, прекрасными манерами, сексуальным опытом — все еще прячется детство. Оно отступает шажок за шажком, не отдавая без боя ни пяди своей территории; Генри помнит, как уже, можно сказать, взрослой девицей, с грудью и с месячными, Дейзи не ложилась в постель без любимых плюшевых зверушек. А потом — первый банковский счет, поступление в университет, водительские права; и вот уже лишь родители способны различить в этом новом взрослом все более неуловимые черты своего маленького ребенка. И все же сейчас, глядя на нее, Генри знает: как бы по-детски ни прижималась она к нему — в этом больше нет невинности. Он почти чувствует, как мечется ее мысль, как проносятся перед мысленным взором огни парижских улиц, раскрытый чемодан на неубранной постели, искаженные гневом лица — или что там еще могло ее расстроить… Глядя на ее склоненную голову, он может об этом только догадываться.

Он снова впадает в полузабытье — минут на пять или, может быть, на десять. В какой-то миг, когда логическая связь мыслей начинает распадаться, он прикрывает глаза и отдается свободному потоку ассоциаций. Река, невесть куда несущая свои мутные воды; узел, развязываемый неуклюжими пальцами, что может означать пересчет денег или смену рабочих дней выходными… Однако он помнит, что засыпать по-настоящему нельзя — у него гости, и, кажется, надо сделать что-то еще, вот не может вспомнить, что именно… Открывается входная дверь — пришла Розалинд, от этого звука он вздрагивает и оглядывается через плечо. Приподнимает голову Дейзи, стихает приглушенный разговор Тео и Иоанна. Наступает долгая, необычно долгая пауза; затем они слышат, как дверь закрывается. Должно быть, у Розалинд руки заняты покупками или папками с документам и, думает Генри и хочет встать, чтобы ей помочь. Но в этот миг появляется она сама. Идет медленно и как-то неуверенно, словно опасается того, что может здесь увидеть. В руках у нее коричневый портфель. Лицо бледное, напряженное, как будто чьи-то невидимые руки сзади натягивают ей кожу. Глаза огромные, темные: в них плещется то, что пытается и не может сорваться с ее беспомощно размыкающихся и снова смыкающихся губ. Остановившись на пороге, она оглядывается назад.

— Мама! — зовет ее Дейзи.

Пероун отстраняет дочь и вскакивает на ноги. На Розалинд — зимнее пальто поверх делового костюма, но, кажется, он видит, как отчаянно бьется ее пульс: это впечатление создается частым, неглубоким дыханием. Вся семья оборачивается к ней; она отшатывается, прижавшись к стене, глазами и торопливым, каким-то вороватым движением руки умоляя их не подходить. Теперь он замечает в ее лице не только страх, но и гнев; верхняя губа вздрагивает, как бы от отвращения. Через приоткрытую дверь, сквозь щель размером не больше четверти дюйма, Пероун замечает в холле какую-то тень; мелькнув, она исчезает. И в то же время по реакции Розалинд все они понимают, хотя еще и не видят, что следом за ней идет кто-то еще. Пероун первым осознает, что незваных гостей — двое.

Мужчина входит в комнату, и Пероун мгновенно узнает его одежду: кожаная куртка, вязаная шапка, низко надвинутая на лоб. Так вот чего ждали те двое на скамейке! А в следующий миг, прежде чем всплыло имя, он вспоминает лицо — и походку вразвалку, и неуправляемую мышечную дрожь. Он подходит к Розалинд — близко, слишком близко. Та не двигается с места; повернувшись к мужу, она наконец находит нужное слово.

— Нож, — говорит она очень тихо, словно обращаясь к нему одному. — У него нож.

Правая рука Бакстера — глубоко в кармане куртки. Он разглядывает комнату и всех, кто в ней. Ухмыляется, словно собирается рассказать анекдот. Должно быть, весь день он мечтал об этой встрече. Подергивая головой — двигать глазами он не может, — переводит взгляд на Тео и Иоанна в дальнем конце комнаты, на Дейзи и, наконец, на Пероуна. В этот миг в голове у Генри бьется одна дурацкая мысль: ну конечно. Логично. События сегодняшнего дня сплетаются воедино: осталось понять, какую роль во всем этом играют его мать и Джей Стросс с ракеткой. Пока Бакстер не заговорил, Пероун пытается взглянуть на свою комнату его глазами, как будто это поможет понять, каких бед от него ждать: две бутылки шампанского, джин, блюдца с лимоном и со льдом, вызывающе высокий потолок с лепниной, резкие черно-белые композиции Бриджет Райли рядом с Ходжкином, приглушенный свет ламп, паркет вишневого дерева под персидскими коврами, стопки серьезных книг, потертый журнальный столик колониальных времен. Да, цена возмездия будет велика. Он видит и своих родных глазами Бакстера: с девчонкой и стариком хлопот не будет, парень — на вид сильный, но едва ли умеет драться. И конечно, долговязый доктор. К нему-то он и пришел. Ну конечно. Тео предупреждал: уличные парни — народ гордый. И вот живое подтверждение этой истины, стоит перед ним с ножом в кармане. Дело может принять плохой оборот, так что любая мелочь имеет значение.

Генри стоит футах в десяти от Бакстера. Когда Розалинд предупредила мужа о ноже, он застыл как вкопанный. Теперь, словно ребенок, подражающий походке бабушки, он осторожно приставляет левую ногу к правой. Глазами и слабым движением головы Розалинд умоляет его не подходить. Она не знает, что происходит: ей кажется, это обычные грабители, и разумнее всего отдать им все, что захотят, и пусть уходят. О болезни Хантингтона она тоже ничего не знает. Весь день в его мозгу гулкой фортепианной нотой отзывалась та встреча на Юниверсити-стрит. И все же он почти забыл Бакстера: не о его существовании, конечно, — забыл его самого, его никотиновую вонь, трясущуюся правую руку, физиономию, которая от низко надвинутой на лоб шапки кажется уже совершенно обезьяньей.

Взглядом Бакстер дает понять, что заметил его движение, однако говорит только:

— Так, все быстро достали мобильники и положили на стол.

Никто не двигается.

— Сначала вы, ребята, — приказывает Бакстер. И к Розалинд: — Давай, скажи им.

— Дейзи, Тео! Думаю, лучше сделать, как он говорит. — Теперь гнева в ее голосе больше, чем страха, и неуместное сейчас «думаю» отдает непокорностью.

У Дейзи дрожат руки: ей никак не удается извлечь из тугого кармана телефон. Дышит она часто, неглубоко. Тео выкладывает на стол свой телефон и подходит помочь сестре; хороший шаг, думает Генри, теперь сын стоит почти рядом с ним. Бакстер все не вынимает руку из кармана. Если они сумеют согласовать действия, быть может, им удастся броситься на него и обезоружить.

Однако Бакстер тоже это понимает.

— Положи ее мобильник рядом со своим и отойди туда, где стоял. Давай-давай. Дальше. Еще дальше.

Где-то в кабинете у Генри, в ящике, набитом всяким мусором, лежит перцовый баллончик, купленный много лет назад в Хьюстоне. Может быть, он еще работает. Где-то в кладовой, среди палаток и старых игрушек, должна быть бейсбольная бита. А на кухне — множество разных ножей. Однако, судя по синяку на груди, в бою на ножах Пероуну ничего не светит.

Бакстер поворачивается к Розалинд:

— Теперь твой.

Обменявшись взглядом с Генри, она достает из кармана пальто свой телефон и кладет его в ладонь Бакстера.

— И ты.

— Мой наверху, заряжается, — говорит Пероун.

— Кончай свистеть, мудила, — отвечает Бакстер. — Вон он, я его вижу.

Действительно, сотовый Пероуна выглядывает из заднего кармана его джинсов.

— Да.

— Положи его на пол и подтолкни ко мне.

Чтобы его подбодрить, Бакстер наконец достает из кармана свое оружие. Насколько можно судить, это старомодный французский кухонный нож, с оранжевой деревянной ручкой и изогнутым матовым лезвием. Осторожно, стараясь не делать резких и быстрых движений, Пероун нагибается, кладет свой сотовый на пол и подталкивает к Бакстеру. Тот не поднимает телефон, вместо этого зовет:

— Эй, Найдж! Заходи. Собери-ка мобилы.

В дверях появляется парень с лошадиной физиономией и останавливается на пороге.

— Ух ты, ну и квартирка! — И, заметив Пероуна, добавляет: — О, вот и наш герой асфальта!

Пока его приятель собирает телефоны, Бакстер спрашивает:

— А как насчет дедули? Только не говори, что ему вы не купили телефон!

Из теней в глубине комнаты выступает Грамматик; в руке у него — пустой бокал.

— У меня действительно нет телефона. А если бы был — я разбил бы его об твою пустую башку!

— Батя твой, что ли? — спрашивает Бакстер у Генри.

Сейчас не время разбираться в родственных связях, и Генри отвечает: «Да» — ему кажется, что так будет лучше.

Однако он ошибся, страшно ошибся. Своей приплясывающей походкой Бакстер обходит Найджела и стремительно движется прямо к старику.

— Ну надо же! — говорит он. — Такой приличный старый джентльмен — и так ругается!

Предчувствуя беду, Пероун бросается следом, но ухмыляющийся Найджел встает у него на пути. Генри успевает только выкрикнуть:

— Он тебе ничего не сделал!

Бакстер уже стоит перед стариком. Тео бросается вперед; и в этот миг кулак Бакстера взмывает в воздух, и слышится влажный треск кости — словно хрустнула зеленая ветка. Все Пероуны кричат — кто: «Нет!», кто просто: «А-а!» Однако худшие их опасения не сбылись: Бакстер ударил Грамматика другой рукой, не той, в которой держит нож. У старика подгибаются ноги, он падает; Тео мгновенно оказывается рядом, поддерживает его, помогает опуститься на колени, подхватывает из руки бокал. Медленно и беззвучно — он не застонет, не доставит врагу такого удовольствия — Грамматик закрывает лицо руками. Меж пальцев у него стекает кровь.

До сих пор Генри был как в тумане. Да, поражен, испуган — но как-то не всерьез. По своему обыкновению, он грезил наяву: мечтал о том, как вместе с Тео обезоружит Бакстера, о перцовых баллончиках, битах и ножах — и все это были чистые фантазии. Теперь же перед ним предстала истина во всей своей неприглядной наготе: Бакстер — человек, который ни на что не надеется и потому ничего не боится. Но это лишь общие слова, канва вышивки. А сложный узор образован симптомами его болезни — импульсивностью, неспособностью к самоконтролю, паранойей, резкими перепадами настроения, постоянным переходом от депрессии к взрывам ярости и обратно. Что-то из этого может сыграть Генри на руку, как сегодня утром. А может привести к катастрофе. Интеллектуального снижения пока не заметно — эмоциональные реакции и координация страдают первыми. Каждый, чье число CAG в толще таинственного гена четвертой хромосомы составляет значительно больше сорока, обречен пройти этим путем. Его будущее предопределено. Ни любовь, ни таблетки, ни изучение Библии, ни тюремное заключение не излечат Бакстера и не собьют его с курса. Судьба его, записанная в хрупких протеинах, нерушима, словно надпись, выбитая на камне или гравированная на закаленной стали.

Иоанн Грамматик стоит на коленях у дивана; Розалинд и Дейзи бросаются к нему. Тео беспомощно кладет руку на плечо деда. Генри не может подойти — путь ему по-прежнему преграждает Найджел. Бакстер, все еще с ножом в руке, делает шаг в сторону, дрожащей левой рукой стягивает шапку и расстегивает молнию на куртке, неуклюже закуривает. Топчется на месте, дергая молнию и косясь на хлопочущих вокруг старика женщин. Кажется, он не очень понимает, что делать дальше.

Никакие доводы не помогут Пероуну убедить себя в том, что только генетический сбой привел к тому, что семье его угрожают, а у тестя разбит нос Нет, виноват и он сам. Он унизил Бакстера на улице, на глазах у его приятелей, унизил, уже догадавшись о его болезни. Естественно, Бакстер явился сюда, чтобы при свидетеле спасти свою репутацию. Должно быть, уговорил Найджела или, быть может, подкупил. Парень этот, кажется, дурак дураком, уболтать его несложно. Бакстер действует на пределе сил, ибо слишком хорошо знает, что его ждет. Пройдет несколько месяцев, может быть, лет, и атетоз — бессознательные, неконтролируемые движения, и хорея — мышечные подергивания, гримасничанье, непроизвольные движения пальцами и плечами — овладеют им окончательно. Для разбойной жизни нужно бычье здоровье. А он будет прикован к койке, мучимый жуткими галлюцинациями. Друзья его наверняка покинут, и уж точно не будет рядом никого, кто бы его любил. Еще дальше — мрак и медленное сползание в пропасть. Если повезет, умелые врачи немного облегчат его страдания. Если повезет. Вот почему сейчас, пока Бакстер еще способен удержать в руке нож, он отчаянно борется за свое попранное достоинство, а может, даже надеется заслужить посмертную славу. Да, этот дылда на «мерседесе» совершал большую ошибку, когда снес зеркало старине Бакстеру! Жалкая история Бакстера неотмщенного, Бакстера, обманутого незнакомцем и покинутого друзьями, будет прочно забыта.

О чем он думал, этот парень, когда выслушивал свой диагноз, видел товарищей по несчастью, даже переписывался несколько лет назад с нейрохирургом из Лос-Анджелеса о новой терапии? Впрыскивание коктейля из стволовых клеток и собственной нервной ткани пациента — разумеется, ничего из этого не вышло, да и не могло выйти, на этот счет Пероун не обманывался. Как мог он не понимать, что унизить и обмануть такого эмоционально неустойчивого человека, как Бакстер, смертельно опасно? Избавился от побоев — и бегом на корт. Разрешив один кризис, вызвал другой, намного страшнее. И кровь Грамматика на полу — его вина. Бакстер сломал старику нос, приняв его за отца Генри. Прекрасный способ начать казнь сына.

Розалинд и Дейзи склонились над Грамматиком с бумажными салфетками.

— Ничего, ничего, — невнятно говорит он. — Ничего страшного. Я его уже ломал… в библиотеке, на этой чертовой лестнице…

— Знаешь что? — обращается Бакстер к Найджелу. — Мы тут уже бог знает сколько торчим, и никто не предложил нам выпить!

Это возможность избавиться от Найджела и обогнуть столик, на котором стоят напитки. Генри надеется завлечь Бакстера на свою половину комнаты, подальше от Грамматика. Ему страшно, что Розалинд или кто-нибудь из детей сорвется, когда Бакстер будет рядом. Дотронувшись до бутылки шампанского, Пероун вопросительно смотрит на Бакстера и ждет. Розалинд и Дейзи, обнявшись, склонились над Грамматиком. Тео стоит, устремив взгляд в пол, чтобы не встречаться взглядом с Бакстером. Тот наконец справился с молнией на куртке и сунул нож обратно в карман.

— Ладно, — говорит он. — Два джина с лимоном и со льдом.

Спиртное сделает Бакстера еще более неуклюжим — но и еще более неуравновешенным. Приходится рисковать. Пероун с удивлением обнаруживает, что и в пучине животного ужаса не теряет способность к холодному расчету: словно аптекарь, взвешивает он на мысленных весах плюсы и минусы своего шага. Он наполняет два бокала до краев «Танкереем», бросает в каждый ломтик лимона и кубик льда, один передает Найджелу, другой протягивает Бакстеру. Стол преграждает ему дорогу, но Бакстер сам обходит стол и подходит к дивану, чтобы взять свой бокал.

— Послушай, — говорит ему Пероун. — Что касается того нашего спора… Я признаю, что утром был не прав. И готов заплатить за твою машину…

— Ага, передумал!

Бокал пляшет в его руке; когда он оборачивается, чтобы подмигнуть Найджелу, несколько капель выплескиваются на пол. Быть может, привычка скрывать свое состояние заставляет Бакстера поспешно поднести бокал ко рту и осушить большими глотками. Пероун вспоминает о проводах: сообразил ли Бакстер их перерезать? У входной двери есть кнопка сигнализации, в спальне — еще одна. Или он снова фантазирует? От страха его начинает подташнивать. Розалинд и Дейзи, вместе с Тео, помогают Грамматику подняться на ноги. Быстрым, вороватым движением руки Пероун показывает им, чтобы отошли подальше, но они ведут его прямо к камину.

— Его знобит, — говорит Розалинд. — Ему нужно лечь.

Ну прекрасно! Все снова сбились в кучу. По крайней мере, Тео теперь под рукой. Но кидаться вдвоем на Бакстера — бессмыслица, ребяческая фантазия, это ясно. Найджел наверняка тоже вооружен. И оба они — опытные уличные бойцы. Что же делать? Стоять и ждать, пока Бакстер пустит в ход нож? Генри мнется в страхе и нерешительности; сильное желание помочиться сбивает его с мысли. Он старается поймать взгляд Тео и в то же время чувствует, что Розалинд что-то знает или, быть может, у нее есть какой-то план. Сейчас она — прямо позади него — укладывает отца на диван и при этом раз или два как-то значительно задевает его плечом. Дейзи, кажется, немного успокоилась: необходимость позаботиться о деде помогла ей прийти в себя. Тео стоит, скрестив руки и по-прежнему устремив взгляд в пол, — видимо, напряженно думает. Сколько светлых умов, сколько талантов в одной комнате, но без плана, без возможности общения они ничего не стоят. Может быть, надо действовать в одиночку. Повалить Бакстера — и надеяться, что остальные сами сообразят, что делать. Но Бакстер скор на расправу, и терять ему нечего — многие могут пострадать. Его близкие беззащитны. Мысли Генри кружатся и скачут, и ни на одной он не в силах остановиться. Вот что: изо всех сил, сжатым кулаком, ударить Бакстера в лицо, а Найджела возьмет на себя Тео. Но стоит Генри представить себе, как его призрачный воинственный двойник отделяется от его тела и бьет Бакстера в лицо, ноги у него подкашиваются, и он понимает, что не стоит и пробовать. Никогда в жизни, даже в детстве, он никого не бил в лицо. Никогда не приближался к человеческому телу с ножом иначе как в стерильной, безопасной операционной. Насилие — не его ремесло.

— Плесни-ка еще, хозяин.

Охотно, полагая, что это сыграет в его пользу, Пероун наполняет его подставленный бокал и подливает еще Найджелу. В этот миг он замечает, что Бакстер смотрит мимо него — на Дейзи. И улыбается. От его пристального взгляда и от этой улыбочки Пероуна словно ледяной водой обдает. Расплескивая джин, Бакстер подносит бокал ко рту. Затем ставит на стол, по-прежнему не сводя глаз с Дейзи. К сожалению, на этот раз он глотнул мало. После нападения на Грамматика он почти все время молчит: видимо, сам плохо представляет, что делать дальше. Все это импровизация. Болезнь развязала ему руки, но он еще не знает, как далеко готов зайти.

Все молча ждут. Наконец Бакстер говорит:

— Тебя как звать?

— Боже мой, — быстро произносит Розалинд, — не трогай ее! Или тебе придется сначала убить меня!

Бакстер снова сует руку в карман.

— Ладно, ладно, — отвечает он тоном капризного ребенка. — Договорились, сначала убью тебя. — Снова фиксирует свой неподвижный взгляд на Дейзи и повторяет абсолютно тем же тоном: — Тебя как звать?

Она делает шаг в сторону от матери и называет свое имя. Тео расцепляет руки, и Найджел тут же придвигается к нему. Дейзи глядит Бакстеру в лицо, однако в глазах ее ужас, голос прерывается, грудь бурно вздымается и опадает.

— Дейзи? — В устах Бакстера это имя звучит какой-то нелепицей — детское, глупенькое. Совсем беззащитное. — А полностью как?

— Никак.

— Маленькая мисс Никак… — Бакстер обходит диван, на котором лежит Грамматик, и оказывается возле Розалинд.

Дейзи говорит:

— Если вы сейчас уйдете и не вернетесь, даю вам слово, мы не станем звонить в полицию. Берите все, что хотите. Только, пожалуйста, пожалуйста, уходите!

Она еще не успела договорить, а Бакстер и Найджел разражаются хохотом. Все еще смеясь, Бакстер хватает Розалинд за плечо и толкает, заставляя сесть на диван у ног Грамматика. Пероун и Тео бросаются к нему. Дейзи вскрикивает, увидев нож. Он — в правой руке Бакстера, небрежно лежащей на плече Розалинд. Та неподвижно смотрит перед собой.

— А ну-ка быстро к стене! — приказывает им Бакстер. — Быстро, быстро. Давайте. Найдж!

От руки Бакстера до сонной артерии Розалинд — меньше четырех дюймов. Найджел пытается оттеснить Пероуна и Тео в дальний угол у двери, но им удается разделиться и разойтись по разным углам: Тео становится у камина, его отец — у одного из трех высоких окон, оба — в десяти-двенадцати футах от Бакстера.

Генри хочет, чтобы голос его звучал без паники и без просительных нот. Он должен говорить как разумный человек. Удается это лишь отчасти. Сердце оглушительно стучит, голос дрожит, язык и губы не слушаются.

— Послушай, Бакстер. Я действительно виноват перед тобой. Но все остальные ничего тебе не сделали. Дейзи права. Возьми что хочешь и уходи. Мы ничего тебе не сделаем. Иначе тебя ждет спецлечебница. А ведь у тебя гораздо больше времени, чем ты думаешь.

— Заткнись, — не поворачивая головы, отвечает Бакстер.

Но Пероун продолжает:

— Сегодня утром, после нашего разговора, я созвонился с коллегой. Дело в том, что в Штатах сейчас разработано новое средство. На рынке его еще нет, оно только проходит испытания. Но первые результаты поразительные. В Чикаго у восьмидесяти процентов больных наступило стойкое улучшение. Сейчас идет набор кандидатов на испытания здесь, в Англии. Требуются двадцать пять человек. Я могу включить тебя в программу.

— О чем это он? — спрашивает Найджел.

Бакстер молчит и не оборачивается, но внезапная напряженность в линии плеч подсказывает Пероуну, что он обдумывает предложение.

— Врешь, — говорит он наконец… Но как-то неубедительно.

— Они используют ту технику, о которой мы говорили утром, — продолжает Пероун. — Работа с РНК. Оказалось, что можно достаточно быстро спровоцировать изменения.

Генри видит, как Бакстер борется с искушением.

— Да нет, — говорит он. — Это невозможно. Я же знаю, такого не может быть. — Но сразу видно: он хочет, чтобы его убедили.

— Я тоже так раньше думал, — мягко отвечает Генри. — Но похоже, все-таки возможно. Испытания начинаются в марте, двадцать третьего марта. Сегодня я говорил с коллегой.

Бакстер резко разворачивается к нему лицом.

— Врешь ты все! — восклицает он. И еще громче, почти крича, словно стремясь этим яростным криком отгородиться от надежды: — Все ты врешь! Лучше заткнись, а не то… — И нож его придвигается ближе к горлу Розалинд.

Но Пероун не останавливается:

— Это правда! Клянусь, это правда! Все данные — у меня в кабинете, наверху. Сегодня я их распечатал. Пойдем со мной и посмотрим…

И в этот миг Тео отчаянно кричит:

— Папа, замолчи! Замолчи! Заткнись, мать твою, он же ее убьет!

И он прав. Бакстер приложил лезвие плашмя к горлу Розалинд. Она сидит очень прямо, сцепив руки на коленях, по-прежнему смотрит прямо перед собой, лицо ее лишено всякого выражения, и ужас распознается только по мелкой дрожи в плечах. Наступает тишина. Грамматик на другом конце дивана наконец отнимает руки от лица. На нем — потеки засыхающей крови, выражение ужаса. Дейзи стоит у подлокотника, на котором покоится голова деда. Что-то растет внутри ее — то ли стон, то ли рыдание; она изо всех сил старается подавить этот звук, и лицо ее темнеет от напряжения. Тео, несмотря на собственные предостерегающие выкрики, придвигается ближе. Руки его беспомощно болтаются по бокам. Как и его отец, он не отрывает взгляда от ножа. Пероун замирает, отчаянно стараясь убедить себя, что неподвижность и нерешительность Бакстера — добрый знак.

Снаружи доносится рокот полицейского вертолета — городские власти надзирают за тем, как расходятся демонстранты. Топот ног, взрыв смеха и оживленные голоса под окнами: какая-то веселая компания, вероятно студенты-иностранцы, огибает площадь и сворачивает на Шарлотт-стрит, где ждут распахнутые двери баров и пабов. Центр города уже приступил к очередному субботнему отдыху.

— Ладно, плевать. Вообще-то я хотел поболтать вот с этой цыпочкой. С маленькой мисс Никак.

Найджел — он стоит, скалясь, посреди комнаты — вдруг оживляется, облизывает влажные губы.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спрашивает он заговорщическим тоном.

— Знаю, Найдж. И я думаю о том же самом. — Затем, к Дейзи: — Смотри на мою руку…

— Не надо, — быстро говорит Дейзи. — Пожалуйста, не надо!

— Заткнись. Я еще не договорил. Смотри на мою руку и слушай. Поняла? Рыпнешься — ей конец. А теперь слушай внимательно. Раздевайся. Давай. Снимай с себя все.

— О боже! — шепчет Грамматик.

— Папа? — Это Тео.

Генри качает головой:

— Нет! Стой где стоишь.

— Вот именно, — произносит Бакстер.

Но обращается он не к Тео, а к Дейзи. Та с ужасом смотрит на него, не веря своим ушам, дрожа всем телом. Ее страх возбуждает его: все его тело содрогается в гротескной пляске.

— Не могу, — еле слышно шепчет Дейзи. — Пожалуйста… я не могу.

— Еще как можешь, цыпа.

Кончиком ножа Бакстер с треском распарывает обивку дивана над самой головой Розалинд. Из уродливого разреза лезет пожелтелый поролон, похожий на подкожный жир.

— Bay! — бормочет себе под нос Найджел.

Рука Бакстера с ножом возвращается на плечо Розалинд. Дейзи бросает взгляд на отца. Что ей делать? Он не знает, что ответить. Она наклоняется, чтобы снять сапоги, но онемевшие пальцы не могут ухватить замок молнии. С коротким стоном досады она опускается на одно колено и дергает замок, пока тот не поддается. Затем, сидя на полу, как ребенок, стаскивает с себя обувь. Все еще сидя, расстегивает застежку сбоку, встает и перешагивает через упавшую юбку. В каждом ее движении — отвращение. Бакстер наклоняется вперед, чтобы покрепче перехватить нож, прижатый к горлу Розалинд, ее трясет мелкой дрожью, но она не отрываясь смотрит на Дейзи. Тео — тот, напротив, не смеет поднять глаз на сестру, уставился в пол. Отводит взгляд и Грамматик. Дело пошло быстрее: Дейзи торопливо снимает, почти срывает с себя и отбрасывает в сторону колготки. Так же поспешно, с тем же ужасом стягивает и бросает свитер. Остается в одном белье — белоснежном, тщательно выстиранном и выглаженном перед путешествием, — но на этом не останавливается. Одним движением расстегивает лифчик, сбрасывает с плеч бретельки — и он соскальзывает по рукам вниз. Только теперь она решается бросить взгляд на мать — один короткий взгляд. Но этого достаточно. Дейзи стоит, не в силах поднять голову.

Лет двенадцать или даже больше Пероун не видел свою дочь обнаженной. Он помнит ее маленькой девочкой, которую они с Розалинд купали в ванне, и, несмотря на свой страх — или, быть может, как раз из-за страха, — видит сейчас перед собой все того же беззащитного ребенка. Но перед ним не ребенок: Дейзи, несомненно, сознает, что понимают ее родители в этот миг, о чем догадываются они по тугой выпуклости ее живота и налитых маленьких грудок. Как же он раньше не догадался? Все так очевидно: перепады настроения, то восторг, то внезапные слезы… Судя по всему, она на четвертом месяце. Но сейчас не время об этом думать. Бакстер не двигается. У Розалинд начинают дрожать колени. Нож не дает ей повернуть голову к мужу, но Пероун чувствует — она хотела бы сейчас взглянуть ему в лицо.

— Ух ты! — говорит Найджел. — Ну ни фига себе! Слышь, чувак, и это все для нас!

— Заткнись, — отвечает Бакстер.

На Пероуна никто не смотрит, и он делает шажок к ним.

— А это что такое? — говорит вдруг Бакстер. — Смотри-ка!

Свободной рукой он указывает на книгу Дейзи, лежащую на углу стола. То ли стремится растянуть ее унижение, то ли скрывает собственное смущение и растерянность при виде беременности. Оба они — еще юнцы, их сексуальный опыт, скорее всего, довольно скуден. Вид беременной женщины их смущает. Может быть, даже вызывает отвращение. Только на это и надежда. Бакстер зашел слишком далеко: назад не повернешь, а что делать дальше, он не знает. В сигнальном экземпляре, лежащем на диване напротив, он видит новую возможность и хватается за нее.

— Найдж, дай-ка мне это!

Найджел поворачивается спиной к Генри и Тео, чтобы взять книгу. Генри придвигается ближе. То же самое делает Тео.

— «Скромный мой челнок». Дейзи Пероун. Скромная Дейзи Пероун. — Левой рукой Бакстер листает страницы. — А ты и не говорила, что пишешь стихи. И что, все это сама сочинила?

— Да.

— Ну ты даешь!

Он протягивает ей книгу:

— Прочти что-нибудь. Самое лучшее. А мы послушаем. Ну, давай.

— Я сделаю все, что хотите! — почти стонет Дейзи. — Все, что хотите! Только уберите нож!

— Слышал? — хихикает Найджел. — Все, что хотите! Ух ты! Скромница Дейзи!

— Ну уж нет, извини, — отвечает Бакстер с таким видом, словно это неприятно ему самому. — А если кто-нибудь на меня бросится? — Тут он оборачивается к Пероуну и подмигивает ему.

Книга дрожит в руках Дейзи; она открывает свой сборник на первой попавшейся странице, набирает воздуху в грудь и уже хочет начать, когда Найджел говорит:

— А про секс у тебя есть? Давай-ка, прочитай что-нибудь этакое!

Вся решимость Дейзи исчезла. Она закрывает книгу.

— Не могу, — жалобно произносит она. — Правда не могу.

— Сможешь, сможешь, — говорит Бакстер. — А то перережу ей горло. Хочешь посмотреть?

— Дейзи, — негромко говорит Грамматик, — послушай меня. Прочти то, что ты раньше читала мне.

— А ты, дедуля, заткнись на хер! — обрывает его Найджел.

Дейзи вопросительно смотрит на Грамматика, затем, кажется, понимает, о чем он. Пролистывает книгу, ища нужное место, бросает быстрый взгляд на деда и начинает читать. Голос ее дрожит и срывается, книга едва не падает из трясущейся руки, и Дейзи приходится взять ее обеими руками.

— Ну нет, — говорит Бакстер. — Так не пойдет. Ты так бормочешь, что ни слова не разобрать. Давай-ка еще раз, сначала.

И она начинает сначала — по-прежнему тихо, но теперь Генри уже различает слова. Он несколько раз пролистывал ее книгу, но это стихотворение, видимо, пропустил. Во всяком случае, оно его удивляет — певучее, задумчивое и намеренно архаичное, словно Дейзи перенеслась в иное столетие. Страх мешает ему слушать, многого он не понимает, многое додумывает сам; но вот Дейзи чуть возвышает голос, в нем появляется ритм, и перед глазами у Генри встают картины, о которых говорится в стихотворении. Он видит, как Дейзи стоит на пляже в летнюю лунную ночь: прилив, море спокойно, воздух напоен ароматами, на волнах играют последние отблески заката. Она обращается к своему возлюбленному, к отцу своего будущего ребенка, просит его подойти и взглянуть или, точнее, прислушаться. Пероун представляет рядом с ней мускулистого, обнаженного по пояс мужчину. Вместе они слушают, как шуршит по камням прибой, и слышат в этом звуке глубокую печаль, восходящую к седой древности. Давным-давно, говорит Дейзи, когда земля была еще молода, в шуме волн слышалось утешение и ничто не стояло между человеком и Богом. Но нынче вечером в шорохе волн, набегающих на берег и отбегающих вспять, влюбленные слышат лишь горе. Они поворачиваются друг к другу, и, прежде чем он ее поцелует, она говорит: мы должны любить друг друга, мы должны хранить верность, особенно теперь, когда во чреве моем растет дитя, а вокруг нет ни мира, ни покоя и две армии, сойдясь в пустыне, готовятся к битве.

Она поднимает глаза. Розалинд не сводит взгляда с дочери: от мышечных спазмов колени ее трясутся. Все остальные смотрят на Бакстера и ждут. Тот наклонился вперед, облокотившись на спинку дивана: он все еще прижимает нож к шее Розалинд, но хватка его, кажется, ослабла, и в позе чувствуется нерешительность. Возможно ли, реально ли чтобы чтение стихов вызвало такую перемену?

Наконец он поднимает голову и говорит капризно, по-детски:

— Еще раз!

Она переворачивает страницу и начинает заново — на этот раз более уверенно, мягким, завораживающим тоном, словно рассказывает ребенку сказку:

— «Взгляд оторвать от моря не могу. Тишь. Смотрится луна в пролив. Там, на французском берегу, погас последний блик…»[16]

Теперь Генри слушает внимательнее, и многое, ускользнувшее в первый раз, становится ему яснее. Он обнаруживает, что дело происходит в Англии, а не во Франции, что героиня стоит не на берегу, а у открытого окна, и мужчины, отца ее ребенка, нет с ней рядом. Ему представляется Бакстер: вот он стоит, облокотившись о подоконник, и слушает шум волн, «и в мерном плеске чувствует душа безмерную печаль». Этот звук ассоциируется не с древностью вообще, а с Софоклом, который «вслушивался в гул Эгейских волн», и они «о горестях людских вели рассказ». Даже сейчас Генри невольно морщится, услышав упоминание о «море веры» и о сияющем потерянном рае. И снова — на этот раз ушами Бакстера — слышит он приглушенный шум моря, но теперь это «зов небытия», и «стеная, шлет прилив за валом вал, захлестывая петлю вкруг земли». Это как певучее проклятие. Мольба о верности тщетна в этом унылом мире, где не найти ни любви, ни жалости и где «идет схватка первозданных сил» (сейчас, во второй раз, Генри уже не слышит никаких упоминаний о пустыне). Теперь ему кажется, что мелодичность стихотворения как-то не вяжется с мрачным настроем.

Трудно сказать, что происходит с Бакстером: беспрерывные мышечные подергиванья не позволяют угадывать его настроение по лицу, но, кажется, он взволнован. Не сводя глаз с Дейзи, он убирает нож и прячет его в карман. Невероятным усилием воли ей удается сохранить самообладание, и лишь дрожащая нижняя губа свидетельствует о ее чувствах. Она беспомощно опускает руки, книга дрожит, зажатая меж пальцев. Грамматик сжимает руку Розалинд. Пока звучали стихи, Найджел презрительно кривил губы, но теперь заметно оживился.

— Ну давай, действуй, — говорит он приятелю, — а я пока нож подержу.

Генри боится, что эта подсказка, напоминание о цели их прихода, вызовет новую смену настроения и подтолкнет Бакстера на прежний путь.

Но Бакстер его как будто не слышал.

— Ты это сочинила! — взволнованно говорит он. — Ты сама это сочинила!

Это не вопрос, а утверждение. Дейзи молча ждет.

И снова:

— Ты это сочинила! — А потом, торопливо: — Здорово! Слушай, ты не представляешь, до чего здорово! Просто класс! И ты сама это сочинила!

Дейзи упрямо молчит.

— Знаешь, когда я слушал, то все вспоминал те места, где я вырос.

Генри понятия не имеет, где вырос Бакстер, и его это не волнует. Он хочет броситься к Дейзи, к Розалинд, хочет защитить их обеих — но боится тронуться с места, пока Бакстер рядом.

— Эй, Бакстер! — Найджел кивком указывает на Дейзи и ухмыляется.

— Не-а. Я передумал.

— Чего? Ты че, охренел, что ли?

— Ты бы оделась, — говорит Бакстер так, словно Дейзи обнажилась по собственной прихоти.

Секунду или две она не двигается. Все ждут.

— Да ты сдурел! — говорит Найджел. — Что же, выходит, мы все это зря…

Дейзи наклоняется, подбирает с пола свитер и юбку, торопливо их натягивает.

— Нет, как ты до этого додумалась? — не успокаивается Бакстер. — Вот так просто села и написала, да? — И повторяет еще несколько раз, изумленно и восторженно: — Такое сочинила!

Дейзи не обращает на него внимания; она быстро, судорожно одевается, отпихнув ногой валяющееся на полу нижнее белье. Для нее главное — прикрыть наготу и кинуться к матери. Бакстер, как видно, не видит ничего особенного во внезапной перемене своей роли — от грозного повелителя к восторженному слушателю. Или к довольному ребенку. Генри пытается поймать взгляд дочери, предупредить ее, чтобы она продолжала отвлекать Бакстера. Но она уже рядом с матерью, они обнялись; Дейзи опустилась на пол у ног Розалинд, почти легла к ней на колени, они сжимают друг друга в объятиях и бессвязно шепчутся, не обращая внимания на суетящегося вокруг Бакстера. Возбуждение его нарастает, он быстро и беззвучно шевелит губами, дергается, переминается с ноги на ногу. Дейзи бросила книгу на стол, Бакстер подбирает ее и машет ею в воздухе, словно старается вытрясти из нее смысл.

— Вот что я возьму! — кричит он. — Говоришь, берите что хотите? Вот и хорошо! Беру вот это! Лады? — обращается он к затылку Дейзи.

— Твою мать! — шипит Найджел.

Для разрушающегося сознания характерна утрата последовательности: больной переходит из одного эмоционального состояния в другое, начисто забывая о том, что говорил и делал минуту назад, и не понимая, как это выглядит со стороны. Бакстер уже не помнит, что заставил Дейзи раздеться, что угрожал Розалинд. Наплыв эмоций стер воспоминания. Для него, ослепленного восторгом, существует сейчас только настоящее. Самое время на него броситься. Пероун вопросительно смотрит на Тео; тот едва заметно кивает, соглашаясь. Грамматик возится на диване, пытаясь сесть; дочь и внучка поддерживают его за плечи, а сами все не расцепляют рук. Едва ли они считают себя в безопасности, но, может быть, им кажется, что, если не обращать внимания на Бакстера, он исчезнет? Это из-за беременности, думает Генри. Беременность затмила для них все остальное. Пора действовать.

— Ничего больше не возьму! — в восторге восклицает Бакстер. — Слышишь? Только это! Ничего больше не хочу! — И прижимает книгу к груди, словно жадный ребенок, опасающийся, что у него отнимут игрушку.

Генри снова бросает взгляд на Тео. Сын придвигается ближе, готовый прыгнуть. Найджел стоит между ними на страже, но он разочарован, и есть надежда, что не станет вмешиваться. И потом, он, Пероун, ближе к Бакстеру и успеет достать его прежде, чем вмешается Найджел. Сердце снова оглушительно стучит в ушах; в мозгу проносится дюжина вариантов провала. Генри снова косится на Тео, решает досчитать до трех, а дальше действовать, что бы там ни было. Раз…

В этот миг Бакстер оборачивается к нему. Он облизывает губы; лицо его расплылось в блаженной слюнявой улыбке, глаза горят, голос дрожит от восторга:

— Я согласен! Пойду на испытания! Они думали, все будет по-тихому, но от меня не скроешь.

— Тьфу, блин! — бормочет Найджел.

— Вот и хорошо, — спокойно отвечает Пероун.

— Ты мне хотел что-то показать?

— Да, документы из Америки. Они наверху, у меня в кабинете.

Он уже почти забыл о своей лжи. Снова ловит взгляд Тео, тот подбадривает его взглядом. Но сын не знает, что никаких документов в кабинете нет. И не представляет, как опасно разочаровывать Бакстера.

Сунув книгу в карман, Бакстер выхватывает нож и машет им перед лицом Пероуна.

— Пошли, пошли! Ты первый, а я за тобой!

Он в таком восторге, что, пожалуй, еще кого-нибудь пырнет ножом на радостях.

— Пошли! Ты мне все покажешь, все расскажешь! Все-все про эти испытания!

Генри изнывает от желания подбежать к Розалинд, поцеловать ее, прикоснуться, хотя бы перекинуться парой слов — хватит и малейшего контакта. Но Бакстер стоит перед ним, и Пероун ощущает металлический запах его дыхания. Первоначальная идея была в том, чтобы отвести его подальше от остальных, чтобы Найджел не кинулся на подмогу. Теперь как раз повод нашелся. Так что, бросив последний отчаянный взгляд в сторону Розалинд, он поворачивается и медленно идет к двери.

— А ты тут присмотри! — бросает Бакстер Найджелу. — За ними глаз да глаз нужен!

Вслед за Пероуном он выходит в холл. Оба поднимаются по каменной лестнице, в тишине гулко отдаются их шаги. Генри старается вспомнить, что за бумаги лежат у него на столе, какие из них можно будет выдать за американские материалы. Но ничего не помнит. Острая необходимость хоть что-нибудь придумать путает его и сбивает с толку. На столе стоит пресс-папье и старый тяжелый степлер: то или другое можно метнуть Бакстеру в голову. Больше нет ничего. Даже ножа для бумаг. Ортопедическое офисное кресло с высокой спинкой слишком тяжелое — не поднять. Бакстер идет за ним по пятам, чуть не наступая ему на пятки. Что, если пнуть его ногой?

— Я знаю, это всегда скрывают, — говорит он. — Потому что им на нас плевать, только о себе думают…

Они уже почти дошли, осталось несколько ступенек. Даже если бы испытания в самом деле проводились, почему Бакстер так уверен, что, оказавшись у себя в кабинете, доктор будет показывать ему документы, а не позвонит в полицию? Потому что в отчаянии он хватается за соломинку. Потому что эмоции его нестабильны, а способность к критическому мышлению снижена. Потому что хвостатое ядро и путамен его стриатума поражены болезнью. Но все это неважно. Пероуну нужен план, срочно нужен план, мысли лихорадочно скачут, теснят друг друга, а тем временем они с Бакстером уже поднялись и стоят возле кабинета, на лестничной площадке с высоким окном.

Генри останавливается на пороге, надеясь увидеть в комнате что-нибудь, что ему поможет. У настольных ламп — тяжелые основания, но мешают спутанные шнуры. На книжном шкафу — каменная статуэтка: пожалуй, он дотянется до нее, если встанет на цыпочки. В остальном комната как музей, посвященный прежним беззаботным временам: на кушетке, на бухарском ковре, лежит ракетка, он бросил ее здесь, когда пришел с корта и решил посмотреть список пациентов на понедельник. Мерцающая заставка на компьютере у стены: живые картины звездного неба, все эти туманности, черные дыры и красные гиганты, призванные возвысить ум над суетой, сейчас не помогут абсолютно. На старом столе у окна — горы бумаг. Может быть, единственная его надежда.

— Давай, давай!

Бакстер подталкивает его в спину, и они вместе входят в кабинет. Странное ощущение, словно во сне: медленно, молча, без возражений идешь навстречу собственной гибели. Генри не сомневается, что Бакстер способен его убить не раздумывая.

— Ну где? Покажи!

Нетерпелив и доверчив, как ребенок, но ребенок с ножом в руках. Оба они — по разным причинам — очень хотели бы, чтобы сказка об испытаниях стала явью и Бакстер попал в когорту избранных. Генри подходит к столу у окна: здесь лежат две стопки научных журналов и распечаток. Новая технология графтинга позвонков… новая технология открытия заблокированных сонных артерий… Автор этой статьи высказывает сомнение в действенности хирургического иссечения globus pallidus при болезни Паркинсона. Ее-то Пероун и выбирает. Что делать дальше, он не представляет — просто оттягивает неизбежное. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким.

— Здесь описана структура, — начинает он. Голос его дрожит, как и положено лжецу. Но с этим Пероун ничего поделать не может и просто продолжает: — Вот, видишь? Globus pallidus — бледный шар. Очень красивый, верно? Он погружен глубоко в базальные ядра. Один из древнейших элементов corpus striatum — полосатого тела. Вот… Он, как видишь, разделен на два сегмента, которые…

Но Бакстер его больше не слушает, он повернул голову и прислушивается к тому, что происходит внизу. Слышны быстрые тяжелые шаги, затем — грохот распахнутой и захлопнутой входной двери. За один день его дважды бросили?! Бакстер выскакивает из кабинета на лестничную площадку. Генри бросает статью и бежит следом. По лестнице гигантскими прыжками, перескакивая через три ступеньки, сжимая кулаки, к ним мчится Тео. Он кричит — просто кричит, без слов, но звучит этот крик как приказ. Генри бросается на Бакстера сзади. Тот выхватывает нож, но в этот миг Генри хватает его обеими руками за кисть руки и выкручивает. Секунду спустя Тео перепрыгивает через две последние ступеньки, хватает Бакстера за отворот кожаной куртки, рывком разворачивает, пытаясь свалить с ног. В то же время Пероун толкает его в плечо, и вдвоем они сбрасывают Бакстера с лестницы.

Он падает спиной вперед, раскинув руки, все еще сжимая нож. Время словно застывает, доля секунды растягивается в вечность: тишина, и неподвижность, и Бакстер, застывший в воздухе, смотрит прямо на Пероуна, и на лице его, в его карих глазах не ужас, не гнев, а удивление. А затем — обида и укор. Он, Генри Пероун, богач, щедро одаренный всем, что только можно пожелать, — работой, деньгами, положением, известностью, а главное, семьей (красавец сын с сильными руками гитариста, пришедший к нему на помощь, дочь — талантливая поэтесса, безупречная даже в наготе, знаменитый тесть, умная и любящая жена), отказался поделиться ничтожной частицей своих богатств с Бакстером, нищим, у которого дефектный ген отнимает последние жалкие крохи жизни.

Каменная лестница высока. Левая нога Бакстера с колокольным звоном пересчитывает столбики чугунных перил; через несколько мгновений голова его с грохотом ударяется о пол, он отлетает к стене и лежит недвижно.

Все они в шоке, каждый по-своему; шок не проходит и через много часов после того, как уходит полиция и «скорая помощь» увозит Бакстера в больницу. Время от времени кто-нибудь принимается вспоминать пережитое, плакать, после чего наступает тягостное молчание. Никто не хочет оставаться один, так что все собираются в гостиной, на нейтральной полосе, отделяющей их пока от дальнейшей жизни. Юные Тео и Дейзи приходят в себя быстрее всех: они отправляются на кухню и приносят оттуда бутылки с красным вином, минералку, соленые орешки в вазочке, лед и салфетку — холодный компресс для разбитого носа.

Вино крепкое, но на Генри никак не действует, и он переходит на воду. Всем им сейчас нужно быть вместе — сидеть рядом, держаться за руки или хотя бы касаться друг друга. Полицейский, уходя, предупредил, что завтра утром придут его коллеги, чтобы снять показания с каждого отдельно. Поэтому сейчас их просят не обсуждать и не сравнивать свои впечатления. Требование невозможное, никто и не думает его выполнять. А что им еще остается? Только говорить, и умолкать, и снова говорить. Им кажется, что они тщательно анализируют случившееся, на самом же деле просто восстанавливают ужасные события. Они описывают все, что запомнили: как эти двое вошли, как тот встал, как этот, с лошадиной физиономией, развернулся и выбежал за дверь… Им нужно пережить все это еще раз, увидеть с разных точек зрения, осознать, что все это случилось на самом деле, и, сравнивая свои мысли и наблюдения, еще раз убедиться, что кошмар позади и что они вернулись в социум, без которого человек — ничто. Злодеи подчинили их себе, лишив их возможности общаться и действовать сообща; но теперь эта способность к ним вернулась.

Пероун занялся носом тестя. Ехать в травмопункт Иоанн отказывается, и никто не пытается его уговорить. На месте перелома уже образовался отек, точный диагноз поставить трудно, но, по крайней мере, нос не свернут на сторону, и Пероун предполагает, что дело обошлось трещиной в верхнечелюстном отростке, а хрящ остался целым. Вообще он почти не отходит от Розалинд. Она показывает красный след от ножа и царапину на шее и рассказывает, что в какой-то момент страх уступил место безразличию.

— Я почувствовала, что куда-то уплываю, — говорит она. — Как будто смотрю на всех нас, и на саму себя тоже, вон оттуда, из угла под потолком. И думаю: если это случится, я ничего не почувствую. Мне было все равно.

— Зато нам было не все равно! — отвечает Тео, и все смеются — пожалуй, чересчур громко.

Дейзи описывает свое раздевание перед Бакстером в едко-юмористических тонах.

— Я старалась представить, что мне десять лет и я переодеваюсь перед игрой в хоккей. Я терпеть не могла нашу учительницу физкультуры и очень не любила раздеваться у нее на глазах. Но это воспоминание мне помогло. А потом представила, что я в саду, во Франции, читаю стихи дедушке.

О беременности Дейзи не сказано еще ни слова. Ни сама Дейзи, ни Розалинд об этом не упоминают, и Генри понимает: рано.

Грамматик говорит из-под компресса:

— Знаете, конечно, это звучит полным безумием, но, когда Дейзи читала Арнольда во второй раз, мне стало даже жаль этого парня. Я подумал: чего доброго, еще в нее влюбится!

— Какого еще Арнольда? — спрашивает Генри, отчего и Дейзи, и ее дед покатываются со смеху.

— И знаешь, — продолжает Иоанн, — это была бы не лучшая партия.

Генри понимает, о чем говорит Грамматик, и хочет уже рассказать о болезни Бакстера; но сам Генри испытывает внутренний разлад — из-за царапины на шее Розалинд. Непростительная глупость — сочувствовать человеку, который способен на такое! Чем больше он слушает других, тем сильнее возрастает его гнев, и он уже готов упрекнуть себя за то, что после падения оказал Бакстеру первую помощь. Надо было оставить его в покое, и он умер бы от гипоксии. Вместо этого, спустившись с лестницы и обнаружив Бакстера в полубессознательном состоянии, Генри открыл ему рот, обеспечив доступ кислорода; затем, подозревая повреждение позвоночника, показал Тео, как приподнять и держать его голову, а сам принес из ванной полотенца и соорудил из них импровизированный фиксирующий ворот. Тем временем внизу Розалинд вызвала «скорую помощь» — телефонный провод оказался цел. Тео придерживал голову Бакстера, а Генри перевернул его в позицию оказания первой помощи и проверил показатели жизнедеятельности. Они оказались не слишком хороши — примерно тринадцать по шкале Глазго. Дыхание шумное, пульс слабый и замедленный, зрачки расширены неравномерно. Бакстер лежал с закрытыми глазами и что-то бормотал себе под нос. Впрочем, на свое имя реагировал и способен был сжать кулак по команде — хороший знак. Вернувшись в кабинет, Пероун позвонил в неотложку и объяснил, чего ожидать, попросил подготовить томограф и предупредить дежурного нейрохирурга. Дальше оставалось только ждать. До того как приехала «скорая», Генри успел вытащить из кармана Бакстера книжку Дейзи. Тео все держал ему голову, пока не появились двое санитаров в зеленых комбинезонах и не вкололи ему, повинуясь указаниям Пероуна, внутривенную капельницу.

Вместе со «скорой» явились двое констеблей, а несколько минут спустя — детектив из полиции. Выслушав рассказ Пероуна, он сказал, что сейчас уже очень поздно, все взволнованы, так что показания лучше снять завтра. Выяснил у Генри и записал лицензионный номер красного «БМВ» и название: «Мятный носорог». Осмотрел разрез на спинке дивана, затем поднялся наверх, присел над Бакстером, осторожно вынул из его руки нож и уложил его в стерильный полиэтиленовый пакет. С костяшек левой руки Бакстера взял мазок засохшей крови — скорее всего, из носа Грамматика.

Когда Тео спросил, не привлекут ли их с отцом к суду за то, что они сбросили Бакстера с лестницы, детектив громко расхохотался.

— Вряд ли он подаст на вас жалобу, — ответил он, тронув лежащего Бакстера носком ботинка. — Мы-то уж точно заводить дело не станем.

Потом детектив позвонил к себе в участок и попросил выделить двух констеблей для охраны Бакстера в больнице. Как только он придет в сознание — будет арестован. Формальное обвинение ему предъявят позже. Предупредив, что завтра придут снимать показания, трое полицейских удалились. Вслед за ними, погрузив Бакстера на фиксирующие носилки, уехали и парамедики.

Розалинд приходит в себя на удивление быстро. Не проходит и получаса после отъезда полиции и «скорой помощи», как она предлагает пойти в кухню и все-таки поесть. Аппетита ни у кого нет, однако все гуськом идут вниз. Пока Пероун разогревает соус и достает из холодильника миски с креветками и прочим, дети накрывают на стол, Розалинд режет хлеб и раскладывает по тарелкам салат, а Грамматик, отложив свой компресс, открывает новую бутылку вина. Общая работа успокаивает, а через двадцать минут, когда все готово, вдруг обнаруживается, что они действительно проголодались. Грамматик принимается за выпивку, на этот раз не сползая к мизантропии. Уже за столом Генри наконец узнает, что Дейзи читала стихотворение Мэтью Арнольда под названием «Дуврский берег», включенное во все хрестоматии и известное каждому школьнику.

— Как ваша «Гора Фудзи», — замечает Генри.

Эта ремарка необычайно радует Грамматика, и он вызывается произнести тост. Сейчас Иоанн благодушен и весел; распухший нос придает ему комический вид добродушного клоуна. В руках у него — сигнальный экземпляр «Скромного челнока». Похоже, вечер вернулся в прежнее русло.

— Давайте забудем все остальное и вспомним, что мы собрались здесь ради Дейзи, — говорит он. — Этот сборник — блестящее начало ее карьеры: говорю это и как любящий дед, и как восторженный почитатель. Кто бы мог подумать, что заучивание стихов ради мелочи на конфеты принесет такую пользу? Думаю, сегодня Дейзи честно заслужила свои пять фунтов. Итак, выпьем за Дейзи!

— За Дейзи! — отвечают все и поднимают бокалы.

Дейзи целует старика в щеку, он обнимает ее в ответ. Примирение состоялось, «происшествие с премией» забыто.

Генри подносит бокал к губам и ставит обратно: ему сейчас не хочется пить. В этот миг звонит телефон. Он сидит ближе всех, поэтому подходит к телефону и снимает трубку. Из-за волнения и усталости не сразу узнает энергичный голос с сильным американским акцентом.

— Генри! Генри, это ты?

— Джей? Да, я.

— Слушай-ка. У нас тут травма. Мужчина, лет двадцать пять, свалился с лестницы. Салли Мэдден час назад ушла домой с гриппом. Здесь Родни. Он вполне в себе уверен, говорит, что справится. Парнишка и вправду молодец, но… видишь ли, тут утопленная трещина прямо над пазухой верхней сагиттальной вены.

У Пероуна вдруг начинает першить в горле. Приходится откашляться.

— Гематома?

— Точно. Вот почему я тебе звоню. Мне случалось видеть, как неопытные хирурги, поднимая кость, разрывали вену. И четыре литра крови на полу. Тут нужен кто-то из старших, а ты живешь ближе всех. Ну и потом, ты лучший.

Из кухни доносится смех — чересчур громкий, ненатуральный, почти саркастический. Его родные не притворяются, что преодолели страх, — просто хотят, несмотря на страх, продолжать жить. Джей может позвонить кому-нибудь другому; и, как правило, Пероун не оперирует знакомых. Но Бакстер — особый случай. Он все еще не понимает, что чувствует: ненависть или сострадание… но, кажется, знает, что ему делать.

— Генри! Ты меня слышишь?

— Да, Джей. Еду.

Глава пятая

Домашние привыкли, что Пероуна часто выдергивают из-за стола по неотложным делам, и сейчас, когда он говорит, что должен ехать в больницу, это звучит даже как-то ободряюще — как знак возвращения к обыденности.

Наклонившись к Дейзи, он шепчет ей на ухо:

— Нам с тобой о многом нужно поговорить.

Она молча сжимает его руку.

Пероун смотрит на Тео, в третий раз за сегодняшний вечер хочет сказать ему: «Ты спас мне жизнь!» — но вместо этого шлет ему едва заметную улыбку, как бы говоря: «Пока, увидимся». Никогда еще он не видел Тео таким красивым… таким прекрасным. Обнаженные по локоть сильные руки лежат на столе; чудные, чуть раскосые карие глаза спокойны и серьезны; осанка, волосы, кожа, зубы — все в нем совершенно, все так и сияет в мягком свете кухонных ламп.

Тео поднимает бокал — с минералкой — и спрашивает:

— Папа, ты уверен, что сейчас справишься?

— В самом деле, — подхватывает Грамматик. — Вечер у тебя был нелегкий. Еще, чего доброго, зарежешь какого-нибудь бедолагу. — Старый поэт, с картинно отброшенной назад серебристой гривой и компрессом на носу, похож на раненого льва из детской книжки.

— Со мной все в порядке.

За столом возобновляется разговор о музыке. Грамматик желает спеть «St. James' Infirmary», и Тео готов аккомпанировать ему на акустической гитаре. Розалинд и Дейзи хотят послушать новую песню Тео «Городской сквер». За столом царит какая-то натужная, неестественная праздничность, и Генри невольно вспоминает, как в прошлом году всей семьей ходили в театр Ройял-Корт. Показывали какую-то кровавую жуть, и после спектакля, за ужином, они просто давились от смеха и пили больше обычного.

Попрощавшись со всеми, он уже идет к дверям, когда Грамматик говорит:

— Мы тебя непременно дождемся!

Пероун знает, что это маловероятно, но весело кивает. Лишь Розалинд угадывает перемену в его настроении: она встает, идет за ним, нагоняет его в прихожей, где он натягивает пальто и проверяет, на месте ли бумажник и ключи.

— Генри, почему ты согласился?

— Это он.

— Так почему ты согласился?

Они стоят у входной двери, снова надежно запертой на три замка, в уютном мерцании системы безопасности. Он целует ее в губы; она притягивает его к себе за отвороты пальто и с неожиданным пылом целует в ответ. Напоминание об утре — и обещание: так должен закончиться этот день. Солоноватый вкус ее губ рождает в нем желание, но глубоко под ним, как гранитная плита на дне океана, — усталость. Однако Генри — профессионал, и на пути в операционную он умеет «отключать» и усталость, и многое другое.

Наконец они размыкают губы, и он говорит:

— Сегодня утром я поцарапал его машину.

— Так я и думала.

— А потом была дурацкая разборка.

— Правда? Так зачем же сейчас едешь?

Облизнув палец — какой детский, трогательный жест! — она приглаживает ему брови. В последнее время они стали гуще, в них появляются седые волоски. Как и бурный рост волос в носу и в ушах, это связано с дефицитом тестостерона. Один из признаков старения.

Он отвечает:

— Ему нужна моя помощь. Я за него в ответе. — И, встретив ее вопросительный взгляд, добавляет: — Он очень болен. Видимо, Хантингтон.

— Да, он ненормальный, я это сразу поняла. Но, Генри, ты ведь пил сегодня. Разве тебе можно оперировать?

— Пил несколько часов назад. С тех пор адреналин прочистил мне мозги.

Она все держится за воротник его пальто, притягивает к себе. Не хочет, чтобы он уходил. Он смотрит на нее с нежностью, удивляясь и восхищаясь: всего два или три часа назад она смотрела смерти в глаза — а теперь, как будто ничего и не случилось, с обычной своей юридической дотошностью выясняет причину его необычного решения. Адвокат до мозга костей. Как же он ее любит! И как трудно оторвать взгляд от царапины у нее на шее.

— Ты в порядке?

Она не сразу отвечает, собираясь с мыслями. Затем он смотрит ей прямо в глаза, и в черных зрачках, окаймленных тонкими зелеными радужками, видит свое крошечное отражение.

— Думаю, да, — отвечает она. — А вот за тебя я беспокоюсь.

— Это почему?

— Ты ведь не собираешься… что-то сделать? Ну, отомстить? Пожалуйста, скажи мне.

— Что ты, конечно нет.

Он кладет ей руки на плечи, и опять продолжительный поцелуй, на их тайном языке означающий обещание. «Отомстить»? Кажется, в первый раз он слышит от нее это слово. В ее устах оно звучит почти чувственно… и как-то очень точно. Так неужели он покинет ее, покинет свой дом? Едва этот вопрос оформляется в его мозгу, Генри уже знает ответ; на самом деле и вопроса-то никакого нет — Джей Стросс и его команда в анестезионной уже начали работу над пациентом. Он почти видит, как распахиваются перед ним двери операционной. В сущности, его уже здесь нет, и Генри Пероун, целующийся с Розалинд, лишь иллюзия. Надо спешить.

— Если бы сегодня утром я повел себя умнее, — торопливо поясняет он, — если бы не ввязался в скандал, ничего этого бы не произошло. Поэтому, когда Джей мне позвонил, я понял, что должен ехать. И хочу поехать. В самом деле хочу.

Она молчит и не сводит с него вопросительного взгляда, стараясь угадать его настроение, крепость той нити, что связывает их в данный миг.

Отчасти для того, чтобы ее отвлечь (а отчасти потому, что ему действительно не терпится все выяснить), он говорит:

— Так, значит, мы с тобой станем дедушкой и бабушкой.

В ее улыбке заметна грусть.

— Она на четвертом месяце. Говорит, у них любовь. Его зовут Джулио, двадцать два года, из Рима, учится в Париже на археолога. Его родители купили им маленькую квартирку.

На миг Генри охватывает типичное отцовское чувство: гнев на неизвестного итальянца, вскружившего голову его дочери, нагло всеявшего в нее свое семя, даже не потрудившись предварительно явиться для осмотра и оценки! Кстати, где он сейчас? И почему, интересно, его родители уже все знают, даже квартиру им купили, а Пероуны должны узнавать новости задним числом? Маленькая квартирка. На четвертом месяце. Пероун сжимает ручку старинного чугунного засова. Беременность Дейзи — невысказанная тема нынешнего вечера — наконец предстает перед ним во всей своей ясности, оскорбительной и пугающей, тем более невыносимой, что браниться или сожалеть уже поздно, да и не время.

— Боже мой! Ну и ну! Почему она ничего нам не сказала? А об аборте не думала?

— По-видимому, нет. Милый, не стоит кипятиться, тебе ведь сейчас оперировать.

— И как они будут жить?

— Так же, как жили мы.

Рай в шалаше. Страстный секс, вечное безденежье, бессонные ночи; пока один бегает на лекции и на работу, другой сидит с маленькой Дейзи. Вернувшись домой после суточного дежурства, Пероун втаскивает свой велосипед на четвертый этаж, а из-за двери приветствуют его неумолчные вопли младенца, у которого режутся зубки. Розалинд, должно быть, надеется, что эти воспоминания его смягчат. Генри ценит ее усилия, однако своей цели она не достигла: он встревожен. Что станется с Дейзи Пероун — поэтом? Они с Розалинд оба работали на износ, но итальянские мужчины — вечные дети, они ждут, что жена заменит им мать, будет стирать им носки и гладить рубашки. Что, если этот наглец Джулио испортит карьеру их дочери?

Генри вдруг обнаруживает, что до боли сжал кулак. Разжимает его и говорит не вполне искренне:

— Не могу сейчас об этом думать.

— Ты прав. Я тоже не могу.

— Ладно, пойду.

Они целуются вновь — на сей раз прохладным прощальным поцелуем. Он открывает дверь.

— И все-таки я беспокоюсь, — говорит она. — Не нравится мне, что ты идешь туда таким. В таком настроении. Обещай мне: никаких глупостей!

Он легко касается ее плеча и отвечает:

— Обещаю.

Холодный, влажный ночной воздух приятно освежает и прочищает мозг; Пероуну нравится и холод, и собственный решительный шаг, и, если уж начистоту, он рад, что наконец остался один. Жаль, что больница так близко от дома. Он даже растягивает маршрут на полминуты — идет не по Уоррен-стрит, а через сквер. Снег растаял, а вечером прошел дождь; мостовая влажно блестит под фонарями. Верх башни почтамта скрыт за низкими густыми облаками. Площадь опустела, и это тоже нравится Пероуну. Он идет по восточной стороне, вдоль высокой ограды сквера, а в вышине над ним качаются и поскрипывают голые ветви старых платанов.

О Джулио он старается не думать. Вместо этого думает о Риме, куда ездил два года назад на симпозиум по нейрохирургии, о номере с видом на Кампо дель Фьори. Симпозиум открывал сам мэр — Вальтер Вельтрони, скромный, хорошо воспитанный человек, большой любитель джаза. На следующий день в честь гостей открыли знаменитый Золотой дворец Нерона, обычно закрытый для посещений, и сам Вельтрони вместе с разнообразными кураторами показывал хирургам достопримечательности. Пероун, ровно ничего не знавший о римских древностях, был немало разочарован, когда «дворец» оказался подземельем, куда пришлось идти через подземный ход, вырытый в склоне холма. Не так он представлял себе дворцы. Они шли по коридору, где пахло землей и слабо освещали путь голые лампочки. В полутемных помещениях по сторонам, где велись реставрационные работы, виднелись фрагменты каменной облицовки. Экскурсовод рассказывал: здесь триста комнат — белый мрамор, слоновая кость, невероятной красоты и сложности мозаика, настенные росписи, фонтаны, но нет ни кухонь, ни ванных, ни туалетов. Наконец хирурги попали в сказку — пестрые коридоры, расписанные цветами, птицами и какими-то сложными причудливыми узорами. Они видели, как из-под слоя грязи и плесени появляются фрески. Не меньше пяти столетий, до эпохи Возрождения, дворец пребывал в заброшенном состоянии. Последние двадцать лет он закрыт на реставрацию и ненадолго открывался лишь в честь начала нового тысячелетия. Куратор показал дыру с неровными краями, пробитую наверху в огромном куполе. В пятнадцатом веке через эту дыру проникали сюда в поисках листового золота грабители. Затем спускались на веревках Микеланджело и Рафаэль: трепеща от восторга, копировали они при свете коптящих факелов римские узоры и росписи. Эти экскурсии, несомненно, оказали сильное влияние на их собственное творчество. Через переводчика синьор Вельтрони предложил метафору, которую, как он полагал, гости оценят: просверлив кирпичный череп, художники открыли для себя сознание Древнего Рима.

Пройдя сквер насквозь, Пероун поворачивает на восток, пересекает Тотнем-корт-роуд и идет вдоль по Гауэр-стрит. Если бы мэр был прав, то, просверлив череп, мы получали бы доступ не к мозгу человека, а к его сознанию. Тогда всего через какой-нибудь час он, Пероун, знал бы о Бакстере все. А ежедневные рутинные процедуры сделали бы его мудрейшим из смертных. Достаточно мудрым, чтобы понять Дейзи? Нет, не получается об этом не думать. Мысль, что она могла забеременеть намеренно, Генри с негодованием отвергает. Но так не пойдет: ради дочери, ради внука он должен проявить великодушие. Этот римлянин, Джулио, должно быть, похож на тех веселых ребят из полутемных покоев Золотого дворца, что, вися на стремянках, скоблили мозаики крохотными щеточками. Что ж, археология — специальность почтенная. И он, Генри, не должен питать неприязни к отцу своего внука. К совратителю своей дочери. Если он когда-нибудь снизойдет до визита — много, очень много врожденного обаяния понадобится юному Джулио, чтобы смягчить его сердце.

На Гауэр-стрит прибираются после демонстрации несколько бригад дворников. Должно быть, только начали. Из грузовиков слышится рокот генераторов: прожектора освещают горы объедков, смятых пакетов, скомканных и разорванных плакатов, и люди в желтых и оранжевых куртках сгоняют весь этот мусор в кучи широкими метлами. Другие поднимают эти кучи и забрасывают в грузовики. Толерантное государство равно готово и воевать, и убирать грязь за диссидентами. Горы мусора представляют несомненный археологический интерес: «Не во Имя Мое» на сломанном древке — среди гор пластиковых стаканчиков, недоеденных гамбургеров и белоснежных листовок Британского союза мусульман. Обходя следующую кучу, Пероун видит на ее вершине кусок пиццы с ананасовыми ломтиками, несколько пивных банок в шотландскую клеточку, джинсовую куртку, пустые пакеты из-под молока и три неоткрытые банки кукурузы. Эти детали его раздражают: все кажется слишком ярким, слишком резким, с чересчур острыми углами, словно каждая банка, каждый пакет готовы взорваться. Наверное, Пероун еще не отошел от шока. Среди дворников он узнает того, которого видел утром на Уоррен-стрит: целый день с метлой в руках, а теперь, из-за каких-то мировых беспорядков, еще и работай сверхурочно.

У входа в больницу, как всегда по субботам, толпятся люди, у двери дежурят двое охранников. Случается, что, очнувшись от пьяной дремоты, человек вдруг вспоминает, что его собутыльника погрузили в «скорую помощь». Тогда он кидается в больницу (часто не в ту) и громогласно требует, чтобы его немедленно пропустили к другу. Задача охранников — не впускать в больницу пьяных и буйных, которые могут наблевать на пол в приемном покое или наброситься с кулаками на хрупкую медсестру-филиппинку либо на усталого младшего врача, дорабатывающего последние часы своей смены. Кроме того, охранники гоняют бродяг, мечтающих подремать на скамеечке в казенном тепле. Посетители, являющиеся в больницу субботним вечером, далеко не всегда милы, добры и приятны. Для Генри работа в неотложке в свое время стала прививкой против мизантропии. Приходилось терпеть и буянов, и бомжей, для которых в неотложном отделении выделен особый уголок. Но в последние несколько лет изменилось то, что называется культурой больничного обслуживания. Администрация решила, что у медицинского персонала и так проблем хватает. Нужно его беречь. Так что теперь пьяниц и буянов укладывают лицом на асфальт профессиональные вышибалы. «Нулевая терпимость», еще одно заимствование из Штатов, но довольно полезное. Однако всегда есть опасность вытолкать взашей настоящего больного: травмы головы, сепсис и гипогликемия порой внешне неотличимы от опьянения.

Пероун пробирается через гущу людей. У двери охранники Митч и Тони, оба из Вест-Индии, узнают его и впускают внутрь.

— Как дела?

Тони (у него в прошлом году от рака груди умерла жена, и он хочет выучиться на фельдшера) отвечает:

— Довольно тихо. Ну так, знаете, относительно.

— Точно, — вставляет Митч. — Такой тихий-тихий сумасшедший дом.

Оба смеются, и Митч добавляет:

— Все хирурги, кто поумнее, разъехались по домам болеть гриппом.

— А я никогда умным не был, — отвечает Генри. — У меня тут черепная травма.

— Да, мы его видели.

— Точно. Лучше вам поспешить, мистер Пероун.

Но вместо того чтобы направиться прямо к главным лифтам, Генри идет обходным путем, через приемный покой и кабинет неотложной помощи, — пока его нет, Джей и Родни могли заняться другим пациентом. В приемном покое душно, тихо и пустынно; в душном влажном воздухе разливаются волны усталости, как после бурной вечеринки. На полу валяются пустые банки, шоколадные обертки из торговых автоматов и среди них чей-то одинокий носок. Однако здесь не совсем безлюдно. Молодой парень согнулся в кресле, подпирая голову руками, девушка обнимает его за плечи. Пожилая женщина терпеливо ждет, улыбаясь слабой и бессмысленной улыбкой, рядом с ней — костыли. Еще несколько человек сидят, глядя в пол; а на дальней скамье кто-то спит, накрывшись пальто. Пероун проходит мимо медсестринских комнатушек в кабинет неотложной помощи, где бригада хлопочет над мужчиной с обильным кровотечением из шеи. Снаружи он видит Фэйрса, дежурного по неотложке, того самого, с которым говорил по телефону.

Увидев Пероуна, Фэйрс говорит:

— Ага, вот и вы. Тот парень, насчет которого мы звонили. Значит, так: снимок шеи мы сделали, там все в порядке. Томограф показывает двустороннюю черепную травму, возможна утопленная трещина. Он упал на пару пунктов, так что мы связались с реанимацией. Полчаса назад они забрали его наверх.

Рентгеновский снимок шеи — первый шаг в медицинском расследовании — показывает, что осложнений с дыханием у Бакстера нет. Уровень сознания по шкале Глазго падает — дурной знак. Вызван анестезиолог — возможно, ассистент Джея, — чтобы подготовить Бакстера к срочной операции, в том числе очистить ему желудок.

— Сколько у него сейчас?

— Когда привезли, было тринадцать, сейчас одиннадцать.

Из неотложного кабинета кто-то громко зовет Фэйрса, и тот кидается туда, бросив на бегу в виде извинения:

— Драка в автобусе. Порезали мужика «розочкой». Ах да, мистер Пероун: вместе с этим вашим приятелем приехали двое полицейских.

На лифте Пероун поднимается на третий этаж. Едва входит в просторный холл с двойными дверями, ведущими в нейрохирургическое отделение, ему становится легче. Он снова дома. Не все и не всегда здесь идет гладко, однако тут он всегда знает, что делать, как делать и к кому обращаться, когда возникают проблемы. Двери заперты, сквозь стекло никого не видно. Пероун не звонит — вместо этого отправляется по коридору кружным путем, через отделение интенсивной терапии. Ему нравится больница в ночные часы: приглушенный свет, настороженная тишина, торжественное спокойствие немногочисленной ночной смены. Он идет по широкому проходу между кроватями, среди мигающих огоньков и размеренного попискивания мониторов. Его пациентов здесь нет. Андреа Чепмен и все прочие из вчерашнего списка вернулись к себе в палаты. Вот и хорошо. За пределами отделения, в коридоре, неестественно пусто. Не слышно обычного грохота тележек — он начнется завтра с утра, вместе с толкотней и суетой, с бесконечной трелью телефонов, с негромким переругиванием санитаров. Вместо того чтобы вызвать Джея и Родни из операционной и сэкономить время, он идет прямиком в раздевалку.

Набрав код на цифровом замке, Пероун входит в знакомое тесное помещение, полное специфического мужского запаха, напоминающего то ли об армии, то ли о тюрьме. Открывает ключом свой шкафчик, начинает торопливо раздеваться. Лили Пероун, окажись она здесь, пришла бы в ужас: по полу разбросаны одноразовые комбинезоны, чистые и использованные, вместе с упаковками, кроссовки, полотенца, чьи-то джинсы; на шкафчиках — банки из-под кока-колы, древний теннисный мяч и разобранное удилище, что валяются здесь уже несколько месяцев. Выцветшая распечатка на стене вопрошает: «Дорогие коллеги! Неужели так трудно выкидывать использованные комбинезоны и полотенца в ведро?» Снизу приписано от руки: «Да!» Еще один плакат, более официального вида, советует не оставлять в раздевалке ценные вещи. Прежде на дверях туалета висел третий плакат: «Поднимайте сиденье за собой». Теперь он сменился другим, безнадежным: «О необходимости влажной уборки в туалете сообщайте по телефону 4040». Горы белых туфель, заляпанных желтыми, красными и коричневыми пятнами, — тоже из тех маленьких секретов, что не стоит открывать пациентам. Туфли эти швырялись здесь в спешке, и многим из них уже едва ли возможно подобрать пару — не помогут даже выцветшие ярлычки с фамилиями или инициалами. Генри свои туфли держит в шкафчике. Из «большой» кучи он достает комбинезон, натягивает на себя и аккуратно выкидывает полиэтиленовую упаковку в мусорный бак. Несмотря на хаос вокруг, эти действия успокаивают его, словно интеллектуальные упражнения перед шахматным поединком. У дверей он вынимает из стоики хирургическую шапочку, плотно закрепляет ее на голове и выходит в пустой коридор.

В операционную он входит через анестезионную. Здесь, за своим аппаратом, ждут его Джей Стросс и его стажерка Гита Сиал. Вокруг стола — медсестра Эмили, санитарка Джоан и Родни, с такой физиономией, словно его вот-вот начнут пытать. Пероун по собственному опыту знает, как мучается интерн, когда в больницу приходится вызывать его консультанта — пусть даже в этом есть насущная необходимость. К тому же решение принял не сам Родни. Своей властью воспользовался Джей Стросс. Родни, должно быть, чувствует себя униженным. На столе, завернутый в антисептическую ткань, лицом вниз лежит Бакстер. Виден только его чисто выбритый затылок. Стоит завернуть пациента — и для тебя он перестает быть человеком, личностью. Такова власть визуального впечатления. Остается лишь маленький участок головы — операционное поле.

Повисло тягостное молчание, как бывает в гостях, когда темы для разговора исчерпаны. Или, быть может, в ожидании Пероуна Джей в очередной раз развернул тут военную пропаганду. А Родни страдает от того, что боится откровенно высказывать при нем свои пацифистские взгляды.

— Двадцать пять минут, — говорит Джей. — Недурно, шеф.

Генри поднимает руку в знак приветствия, затем жестом приглашает юного интерна отойти с ним к дисплею, где отражаются показатели Бакстера. На одном экране видны шестнадцать изображений, похожих на ломтики ветчины, — шестнадцать срезов мозга Бакстера. Кровяной сгусток, стиснутый между черепом и твердой мозговой оболочкой, располагается точно посредине, на границе между двумя полушариями. Он дюймах в двух ниже макушки, большой, почти круглый, на экране выглядит безупречно белым, с предательски четкими краями. Хорошо видна и трещина — семи дюймов в длину, под прямым углом к межполушарной границе. В центре ее, справа от границы, треснула кость, и череп частично провалился внутрь. Прямо под этой утопленной трещиной, беззащитная перед острыми краями костей, смещенных, словно тектонические плиты, пролегает пазуха крупного кровеносного сосуда — верхний сагиттальный синус. Он проходит вдоль серповидной складки в месте встречи двух полушарий; это крупнейшая вена, обеспечивающая отток крови из мозга. Она покойно лежит в углублении, образованном там, где жесткая оболочка облекает каждое полушарие в отдельности. Каждую минуту по ней проносятся несколько сотен миллилитров крови. Разорвать эту вену, поднимая сломанную кость, проще простого, а спасти больного при таком кровоизлиянии невозможно. Тот самый случай, когда интерну можно и нужно обращаться за помощью к опытному врачу. Тот самый случай, когда Джей Стросс счел нужным позвонить Генри.

Не отрывая глаз от экранов, Пероун говорит Родни:

— Расскажи мне о пациенте.

Родни откашливается. Кажется, язык у него ворочается с трудом.

— Мужчина, около двадцати пяти лет, упал с лестницы около трех часов назад. В приемном покое сознание спутанное, по шкале Глазго отмечено падение с тринадцати до одиннадцати. Других повреждений не наблюдается. Рентген позвоночного столба нормальный. Ему сделали томографию, подготовили к срочной операции и отправили прямо сюда.

Пероун смотрит через плечо на мониторы анестезийного аппарата. Пульсу Бакстера — восемьдесят пять, кровяное давление — сто тридцать на девяносто четыре.

— Что показала томография?

Родни отвечает не сразу — быть может, надеется этим хоть как-то компенсировать свое унижение. Он — крупный добродушный парень, трогательно скучает по родной Гайане и мечтает когда-нибудь основать там нейрохирургическую клинику. В свое время он играл в регби и думал даже стать спортсменом, но потом медицина и нейрохирургия взяли верх. Лицо у него открытое, дружелюбное; говорят, пациентки его обожают. Пероун не сомневается, что у этого парня все будет хорошо.

— Утопленная трещина по срединной линии, как экстрадуральная, так и… — Родни указывает на другую картинку, повыше, где видна какая-то белая масса в форме запятой, — так и субдуральная.

Эта «запятая» — маленький кровяной сгусток под жесткой оболочкой, расположение которого точно соответствует положению большого сгустка.

— Молодец, — бормочет Пероун, и одно это слово воскрешает Родни к жизни.

Однако есть еще одна ненормальность, которую интерн не заметил. Медицина быстро идет вперед, и молодые врачи уже не знают кое-каких диагностических приемов, верно служивших старшему поколению. На самом верхнем изображении видно, что хвостатое тело Бакстерова мозга как будто съежилось, сильно уменьшившись по сравнению с нормой. До появления анализа ДНК это служило верным признаком болезни Хантингтона. В своем диагнозе Генри не сомневался, но сейчас, когда этот диагноз подтвердился, испытывает какое-то мрачное удовлетворение.

— Кровь у нас есть? — спрашивает он Джея.

— В холодильнике полно, — отвечает Гита Сиал.

— Гемодинамика у пациента стабильная?

— Давление и пульс в порядке. Анализы нормальные, давление воздуха отличное, — отвечает Джей. — Можем начинать, босс.

Пероун бросает взгляд на затылок Бакстера, проверяя, нужное ли место выбрил Родни. Рана ровная и чистая — признак травмы, полученной в благоустроенном помещении: при автокатастрофах и несчастных случаях на улице грязи бывает куда больше. В неотложке остановили кровь и зашили рану. Даже не прикасаясь к пациенту, Генри видит кровяной сгусток, взбухший между скальпом и черепом.

Удовлетворенный работой интерна, он говорит:

— Сними швы, пока я подготовлюсь.

Замирает в углу операционной, выбирая музыку на сегодня. Останавливается на «Вариациях Голдберга». На стойке возле проигрывателя — четыре диска, но пафосные изыски Глена Гулда не отвечают его настроению: куда лучше подойдет негромкая, мудрая игра Анджелы Хьюитт.

Меньше чем через пять минут он возвращается к столу — в длинном одноразовом халате, перчатках и маске. Кивает Гите, и та включает проигрыватель. Со столика из нержавеющей стали, возле которого несет свою вахту Эмили, берет губку на корнцанге и погружает ее в бетадиновый раствор. Начинается нежная, задумчивая «Ария»: сперва неуверенно, затем — все шире, все свободнее, как будто раздвигая стены операционной. При первом мазке солнечно-желтого раствора по бледной коже Генри охватывает привычная безмятежность: он в своей стихии, он знает, что делает, его радует и строгий ряд инструментов на столике, и жужжание воздушного фильтра, и шипение кислородной маски на невидимом под покрывалом лице Бакстера, и бесстрастная ясность освещения. Забыв обо всем, он полностью сосредоточивается на своем деле — как в детстве за настольной игрой.

Он откладывает губку и негромко приказывает:

— Местный.

Эмили передает ему приготовленный подкожный шприц. Генри быстро вкалывает его в несколько мест под кожей, вдоль линии повреждения и за ней. Можно обойтись и без этого, но адреналин, содержащийся в линокаине, помогает уменьшить кровотечение. В месте каждого укола немедленно вздуваются волдыри. Генри откладывает шприц и протягивает руку. Нет нужды говорить, что требуется: Эмили немедленно вкладывает ему в ладонь легкий, прекрасно сбалансированный кожный нож. С его помощью Генри расширяет рану до нескольких дюймов, а затем углубляет. Родни с биполярным каутеризатором стоит рядом; два или три раза ему приходится быстро перекрывать кровотечение. При каждом контакте с кровью слышится сигнал, и вместе с острым запахом обожженной плоти от черепа поднимается сероватый дымок. Двигается Родни, несмотря на свою комплекцию, изящно; не мешая своему консультанту, он быстро останавливает кровь и туго перекрывает поврежденные сосуды крохотными голубыми зажимами «рейни».

Пероун просит один большой ретрактор и устанавливает его на место. Второй дает установить Родни. Теперь рана перед ними распахнута, обнажая череп и нанесенные ему повреждения.

Трещина идет на удивление ровно. Из нее сочится темная кровь. Когда Родни очищает участок солевым раствором и протирает, выясняется, что разлом в кости около двух миллиметров шириной: он напоминает пейзаж после землетрясения, заснятый с воздуха, или трещину в пересохшем русле реки. В центре его два сегмента кости встали друг к другу под углом, и от них расходятся в разные стороны еще три трещины, поменьше. Сверлить нет необходимости: в трещину спокойно войдет резак.

Эмили подносит краниотом, но Пероуну не нравится его нижняя часть — она слегка скошена. Джоан бежит в подготовительную и возвращается с новым, вполне удовлетворительным. Пока она извлекает его из стерильной упаковки, Пероун объясняет Родни:

— Сейчас вырежем весь участок вокруг трещины, чтобы получить полный доступ к сосуду.

Говорят, никто не вскрывает череп быстрее Генри Пероуна. Сейчас он работает еще быстрее обычного, поскольку нет опасности повредить мозговые оболочки — на них давит сгусток крови, отделяя их от черепа. Хотя Родни и стоит рядом со спринцовкой наготове, обильно сбрызгивая края разреза солевым раствором, операционную наполняет запах жженой кости. Тот самый запах, что порой, раздеваясь после трудного дня, Генри ощущает в складках своей одежды, Разговаривать невозможно — пронзительный визг краниотома заглушает все. Глазами Пероун предупреждает Родни: будь внимательнее. Резак приближается к срединной линии: здесь нужна особая осторожность. Он замедляет работу и поднимает нижнюю часть резака — иначе можно задеть и разорвать сосуд. Просто удивительно, что с мозгом, так прочно упакованным в костяной футляр, вообще что-то случается вне операционной. Наконец Пероун прорезает на затылке Бакстера ровный овал. Прежде чем приподнять кость, осматривает осколки вокруг трещины. Затем просит диссектор «Уотсон Чейн», аккуратно их приподнимает. Они поддаются без труда, и Генри опускает их в резервуар с бетадином, подставленный Эмили.

Тем же диссектором он приподнимает вырезанный овальный клапан, похожий на обломок кокосовой скорлупы, и отправляет его в резервуар к прочим. Теперь сгусток виден полностью — темно-красная, почти черная кровь консистенции недоваренного варенья. Чем-то он, как иногда кажется Пероуну, напоминает плаценту. Но теперь, когда прекратилось давление черепа, по сторонам сгустка начинает свободно сочиться кровь; она льется из головы Бакстера, орошает покрывало и стекает на пол.

— Подними изголовье. Так высоко, как только можешь, — приказывает Генри Джею. Если приподнять область кровотечения выше сердца — кровотечение ослабевает.

Стол поднимается; Генри и Родни быстро подходят, скользя по залитому кровью полу, и вместе, рука об руку, с помощью отсоса и элеватора Адсона, убирают сгусток. Снова и снова осушая участок солевой кислотой, они в конце концов видят разрыв в сосуде — около четверти дюйма шириной. Череп вскрыт удачно: повреждение — прямо посредине открытого участка. В следующий миг разрыв вновь скрывается за потоком крови. Должно быть, сосуд задет осколком кости. Пока Родни устанавливает отсос, Пероун накладывает на разрыв полоску «серджикеля», сверху помещает тампон и показывает Родни, чтобы тот придавил пальцем.

— Сколько крови потеряли? — спрашивает он Джея.

Тот спрашивает Джоан, сколько орошений потребовалось. Вместе они быстро подсчитывают.

— Два с половиной литра, — негромко отвечает анестезиолог.

Пероун хочет попросить периостальный элеватор, но Эмили уже вкладывает инструмент ему в руки. Найдя участок, где череп обнажен, но не поврежден, с помощью элеватора — своего рода скребка — Генри добывает две длинные полосы перикрания, волокнистой мембраны, покрывающей кость. Родни поднимает тампон и хочет снять с раны «серджикель», но Пероун мотает головой. Возможно, кровь уже начала свертываться; не стоит лишний раз тревожить сосуд. Он осторожно накладывает перикраний поверх «серджикеля», затем добавляет второй слой «серджикеля», второй слой перикрания, поверх всего — новый тампон. И палец Родни. Снова протирает участок солевым раствором и ждет. Молочно-голубоватые мозговые оболочки остаются чистыми. Кровотечение прекратилось.

Но на этом дело не закончено. Взяв скальпель, Пероун делает небольшой разрез мозговых оболочек и заглядывает внутрь. На поверхности мозга Бакстера он в самом деле видит кровяной сгусток, намного меньше первого. Он расширяет отверстие, а Родни рядом подхватывает расходящиеся края оболочек временными швами. Хорошо работает интерн, быстро. Вот он с помощью «адсона» отсасывает свернувшуюся кровь. Вдвоем они промывают участок солевым раствором, отсасывают смесь, останавливаются, ожидая, не продолжится ли кровотечение, — Пероун предполагает, что кровь идет из ближайшей паутинной оболочки. Пока ничего не происходит, но он не торопится зашивать. Лучше подождать несколько минут — на всякий случай.

Воспользовавшись передышкой, Родни отходит к дверям подготовительной, присаживается, подносит к губам бутылочку воды. Эмили возится с инструментами на подносе, Джоан вытирает кровавую лужу на полу.

Джей отвлекается от разговора вполголоса со своей помощницей и говорит Пероуну:

— Ну, вроде все нормально.

Генри остается у изголовья. Все это время он слышал музыку, но только сейчас начинает к ней прислушиваться. С начала операции прошло не меньше часа, и Анджела Хьюитт уже дошла до финальной вариации, «Quodlibet» — шумной, веселой, даже агрессивной, с отзвуками крестьянских песен о жратве и бабах. Замирают последние мощные аккорды, на несколько секунд воцаряется тишина, а затем возвращается «Ария», совершенно та же, что вначале, и все же — после этой череды вариаций — иная: нежная, но теперь в ее звуках слышится покорность и печаль, и мелодия льется издалека, как будто из другого мира. Генри смотрит вниз, на обнаженный мозг Бакстера. Как легко убедить себя, что это для него знакомая территория, чуть ли не дом родной: невысокие холмы и складчатые долины, каждая — со своим названием и с известной функцией, и все знакомы ему, словно собственная квартира. Слева от срединной борозды уходит под череп двигательный отдел, а за ним, параллельно ему, — сенсорный. Их так легко повредить; и последствия будут ужасны и необратимы. Сколько времени тратит Генри на то, чтобы обогнуть эти участки — старательно и осторожно, как американец в большом городе избегает трущобных кварталов! Это рутинное знание, эти обыденные процедуры заставляют его закрывать глаза на свое великое невежество. Наука движется вперед, но никто еще не объяснил, каким образом килограммовая блямба мокрого мяса, надежно запертая в черепе, кодирует информацию, как хранит в себе опыт, воспоминания, желания и сны. Генри не сомневается: рано или поздно — хотя, наверное, не при его жизни — тайна мозга будет раскрыта. Так же как разгаданы цифровые коды воспроизведения жизни в ДНК. Но и тогда чудо останется чудом: никакие цифры не объяснят, как способно скопище нервных клеток создать чудесный внутренний кинотеатр, яркую иллюзию реальности, вращающуюся вокруг другой иллюзии — призрачного «я». Можно ли объяснить, как материя становится сознанием? Генри не в силах представить даже мало-мальски удовлетворительного ответа, но знает: однажды эта тайна раскроется — через десятки, может быть, сотни лет, если только останутся на земле ученые и научные институты. Путешествие уже начато, в лабораториях не так далеко от этой операционной кипит работа, и однажды трудный путь завершится. В этом Генри не сомневается. В сущности, это единственная его вера. В подобном взгляде на жизнь есть величие.

Никто в операционной, кроме него, не знает о безнадежном состоянии этого мозга. Двигательный отдел, на который смотрит Пероун, уже поврежден болезнью, скорее всего — дегенеративными процессами в хвостатом ядре и путамене, глубоко в центре мозга. Генри трогает пальцем кору головного мозга Бакстера. Иногда ему случается щупать мозг в начале операции по удалению опухоли, проверяя ее консистенцию. Чудесная сказка, такая понятная, такая человечная — исцеление прикосновением. Если бы возможно было исцелить мозг Бакстера, дотронувшись до него пальцем, он бы это сделал. Но пределы его искусства — сегодняшней нейрохирургии — четки и ограничены: Пероун и его коллеги умеют лишь блистательно латать дыры, работа с таинственными мозговыми кодами им недоступна.

Прошло несколько минут, но обреченный мозг Бакстера в безжалостном свете операционной остается чистым. Кровотечение из паутинной оболочки не возобновляется.

Пероун кивает Родни.

— Нормально. Зашивай.

Он доволен стажером и хочет его утешить, поэтому позволяет взять инициативу на себя. Родни зашивает мозговые оболочки пурпурной нитью — викрил 3-о — и устанавливает экстрадуральный дренаж. Затем ставит на место вырезанную кость и два осколка. Просверлив в черепе нужное число отверстий, устанавливает титановые скобы. Теперь эта часть черепа Бакстера напоминает то ли свежий асфальт, уложенный безумным катком, то ли разбитую и неумело склеенную голову фарфоровой куклы. Родни устанавливает субгалеальный дренаж, затем закрепляет кожу скальпа зажимами и начинает зашивать ее викрилом 2-о. Пероун просит Гиту поставить «Адажио для струнных» Барбера. В последние годы его до тошноты заиграли по радио — и все же Генри иногда любит послушать его на заключительных стадиях операции. Эта медлительная, раздумчивая музыка как нельзя лучше отвечает атмосфере тяжелого труда, подходящего к концу.

Родни обильно смазывает шов и участок вокруг него хлоргексадином и накладывает небольшую повязку. Здесь Генри перехватывает инициативу — перевязывать он предпочитает сам. Он снимает зажимы один за другим. Затем укладывает вдоль раны три больших марлевых тампона. Две длинные полоски марли оборачивает вокруг головы. Приподняв голову Бакстера и прижав ее к своему животу, придерживая левой рукой все пять отрезков марли, правой он начинает обматывать вокруг головы Бакстера длинный креповый бинт. Это трудно — и физически, и технически: нужно обходить два дренажа, да еще следить за тем, чтобы не уронить голову. Наконец повязка наложена и надежно закреплена. Все, кто есть в операционной, сходятся к Бакстеру — на этой стадии личность пациента возрождается, маленький участок насильственно вскрытого мозга вновь обретает хозяина. Снятие со стола означает возвращение к жизни; Пероун видел эту процедуру уже сотни раз, и все равно сейчас она вызывает у него странную ассоциацию с любовными ласками. Эмили и Джоан осторожно снимают обернутые вокруг груди и ног Бакстера асептические ткани; Родни, стоя рядом, следит за тем, чтобы они не задели ни одну из трубок, повязок и дренажей. Гита снимает ленту, которой заклеены глаза пациента. Джей снимает с ног Бакстера одеяло с подогревом. Генри в конце стола все еще баюкает в руках его голову. Беспомощное тело в длинной больничной рубахе кажется очень маленьким. Задумчивое и грустное пение струнных, кажется, обращено сейчас к одному Бакстеру. Джоан накрывает его одеялом. Осторожно, стараясь не задеть экстрадуральный и субгалеальный дренажи, врачи переворачивают Бакстера на спину. Родни кладет на стол подушку в виде подковы, и Генри укладывает на нее голову Бакстера.

— Хочешь продержать его ночь на седативах? — спрашивает Джей.

— Нет, — отвечает Генри. — Пусть проснется.

Анестезиолог прекращает подачу снотворного: теперь Бакстер вновь начнет дышать самостоятельно. Чтобы проследить за переходом, Стросс накрывает ладонью маленький черный мешочек-резервуар, через который должно проходить дыхание Бакстера. Собственному прикосновению Джей доверяет больше, чем сложной электронике анестезийного аппарата. Пероун стягивает латексные перчатки и — это уже стало ритуалом — точным броском отправляет их через всю операционную в мусорное ведро. Попал — хороший знак.

Снимает халат, бросает его в то же ведро, затем — как был, в шапочке — выходит в коридор, чтобы найти и заполнить послеоперационную карту. За столом ждут двое полицейских: Пероун сообщает им, что через десять минут Бакстера переведут в палату интенсивной терапии. Вернувшись, застает в операционной совсем иную атмосферу. Сэмюэл Барбер сменился кантри — любимой музыкой Джея. Эммилу Харрис распевает «Из Боулдера в Бирмингем». Эмили и Джоан, прибираясь в операционной (в малолюдные ночные часы эта забота ложится на медсестер), обсуждают чью-то свадьбу. Двое анестезиологов и Родни Браун, готовя пациента к перевозке в отделение интенсивной терапии, говорят о процентах ссуды на квартиру. Бакстер, все еще без сознания, мирно лежит на спине. Генри пододвигает себе стул и начинает писать. В графе «имя» записывает: «Известен как Бакстер», в графе «возраст» — «приб. возр. 25». Прочие личные вопросы приходится обойти молчанием.

— Нельзя же хвататься за первые условия, которые тебе предложат, — объясняет Джей Гите и Родни. — Надо навести справки, посмотреть, поискать…

— …Купила себе спрей для искусственного загара, — рассказывает Джоан Эмили. — Ведь загорать по-настоящему при карциноме нельзя. И теперь она вся ярко-оранжевая! Представляешь? Вся оранжевая — лицо, руки, все, а свадьба в субботу!

Под успокаивающее журчание голосов Генри быстро пишет: «Экст./субдуральная, вскрыт. чер., устран. разрыва вены, зашив. рван, раны…»

Последние два часа он провел в каком-то самозабвении, утратив и чувство времени, и память обо всех прочих областях жизни. Он вообще перестал думать о себе. Свободный и от груза прошлого, и от тревог о будущем, он погрузился в чистое настоящее. Сейчас, со стороны, это состояние кажется блаженством. Есть в нем что-то от секса: то же погружение в иную среду, но, разумеется, не чувственное, и наслаждение от него далеко не столь очевидно. Это состояние ума приносит удовлетворение, которого он никогда не получает в обычных развлечениях. Книги, кино, даже музыка ни в какое сравнение не идут. Отчасти дело в слаженной совместной работе, но не только. По-видимому, эта блаженная нирвана напрямую связана со сложностью задачи, необходимостью надолго сосредоточиться, применить все свои лучшие навыки, действовать безукоризненно и точно. А еще — с высокой ответственностью, даже опасностью. Именно в такие моменты свободы и самоотдачи он чувствует, что живет в полную силу. Он счастлив. Здесь, на работе, он познал счастливейшие (ну, может, не считая песни Тео и утреннего секса с Розалинд) минуты своей драгоценной субботы. «Как-то это неправильно», — говорит себе Генри, покидая операционную.

Выйдя из лифта этажом ниже, он идет по сумрачному коридору в неврологическое отделение. Представившись дежурной медсестре, входит внутрь, останавливается у дверей палаты на четверых, заглядывает через стекло. Убедившись, что у ближайшей койки горит настенная лампочка, открывает дверь и тихонько входит. Она сидит в постели и что-то пишет в блокноте с розовой пластиковой обложкой. Генри присаживается рядом, заглядывает в блокнот и видит, что все точки над «i» в нем обведены трогательными сердечками. Она улыбается мечтательной и сонной улыбкой.

— Не спится? — тихо, почти шепотом спрашивает Генри.

— Мне дали таблетку, но я не могу заснуть. Все сижу и думаю.

— Понимаю. Прошлой ночью мне вот так же не спалось. А ты молодец. Отлично держишься.

Толстая повязка, которой сам Пероун обмотал вчера ее голову, придает нежному округлому личику с бархатистой темной кожей какой-то отстраненный вид, благородно-экзотический. Африканская царица. Она устраивается в постели поудобнее, натягивает на плечи одеяло, словно готовится услышать вечернюю сказку. Блокнот прижимает к груди.

— А операция нормально прошла?

— Как по маслу.

— А… вот вы недавно говорили это слово, означает «то, что будет дальше»…

Генри удивлен. Перед ним сидит другой человек: ни грубости, ни наглых выходок, ни уличной брани. Однако слабостью организма и действием лекарств такую перемену не объяснить. И операцией тоже — тот отдел мозга, где он проводил оперативное вмешательство, не отвечает за эмоциональные реакции.

— Прогноз, — подсказывает он.

— Ага, точно! Доктор, какой у меня прогноз?

— Прекрасный. Стопроцентная вероятность полного выздоровления.

Она еще глубже зарывается в одеяло.

— Мне так нравится, как вы это говорите! Скажите еще раз!

Он повторяет свое суждение еще раз, самым авторитетным «докторским» голосом, на какой только способен. А ответ на вопрос, что так изменило характер Андреа Чепмен, думает он, следует искать в ее блокноте.

— Что это ты пишешь?

— Секрет! — быстро отвечает она и с загадочной улыбкой устремляет взгляд в потолок. Глаза у нее горят от желания поделиться своей тайной с целым светом.

— Знаешь, — говорит он, — я умею хранить секреты. Врачу без этого не обойтись.

— Никому не скажете?

— Никому.

— На Библии поклянетесь?

— Клянусь, никому не скажу.

— Тогда ладно. Вот что: я решила, что стану врачом!

— Прекрасно.

— Хирургом. Мозговым хирургом.

— Еще лучше. Но правильно это называется «нейрохирург». Привыкай.

— Ага, точно. Нейрохирург. Я буду нейрохирургом! Здорово, правда?

Кто знает, сколько реальных и воображаемых медицинских карьер зарождается в больничных палатах? За прошедшие годы Генри Пероун выслушивал от своих юных пациентов немало подобных признаний; однако такого энтузиазма, как у Андреа Чепмен, пожалуй, еще не встречал. Не может она лежать спокойно — откидывает одеяло, поворачивается на бок и осторожно, чтобы не сдвинуть дренаж, опирается головой на руку. Прежде чем задать следующий вопрос, медлит, отводит взгляд.

— Вы сейчас делали операцию?

— Да. Один человек упал с лестницы и разбил себе голову.

Но ее интересует не пациент.

— А доктор Браун там был?

— Был.

Он видит ее сияющие, счастливые глаза. Наконец-то! Вот и подошли к самой сути ее секрета.

— Он замечательный доктор, правда?

— Да, очень хороший. Один из лучших. Он тебе нравится?

Она просто кивает, не в силах подобрать слова. Выждав немного, Генри спрашивает:

— Ты его любишь?

При звуке этих священных слов Андреа вздрагивает и поспешно вглядывается ему в лицо, опасаясь насмешки. Но Генри непроницаемо серьезен.

— Тебе не кажется, — осторожно интересуется он, — что он для тебя чуточку староват?

— Мне уже четырнадцать! — с достоинством возражает она. — А Родни всего тридцать один. И он такой… такой…

Не в силах больше лежать, она садится, прижимая блокнот к груди.

— Он сегодня приходил ко мне, и мы разговаривали долго-долго! Он говорил: если я хочу стать врачом, то должна хорошо учиться, а не бегать по клубам и всякое такое. Он говорит, и все так серьезно, а я все на него смотрю, и он ни о чем не догадывается! Такой смешной! Конечно, он уже взрослый и важный доктор, и все такое — но он такой смешной! Ничегошеньки не понимает!

Затем Андреа переходит к своим планам. Как только она станет врачом-консультантом (лет через двадцать пять, по мысленным подсчетам Генри), сразу поедет в Гайану и будет работать там в клинике вместе с Родни. Послушав ее минут пять, Пероун встает, чтобы уйти. Уже у дверей она останавливает его вопросом:

— А помните, вы говорили, что сняли мою операцию на видео?

— Да.

— Можно мне посмотреть?

— Думаю, можно. Ты уверена, что этого хочешь?

— О боже мой! Я же собираюсь стать нейрохирургом, помните? Мне обязательно нужно ее посмотреть! Хочу увидеть, что творится у меня в голове. А потом покажу Родни.

На обратном пути Пероун сообщает медсестре, что Андреа пришла в себя и чувствует себя хорошо, затем поднимается в лифте на третий этаж и возвращается назад по длинному коридору — мимо нейрохирургического отделения к главному входу в отделение интенсивной терапии. В уютном полумраке проходит между рядами кроватей, возле которых на страже стоят аппараты, мигая цветными огоньками. Как неоновые мерцающие вывески на ночной улице, думает он, и действительно, сейчас в этой просторной палате царит хрупкое спокойствие, как в большом городе перед рассветом. За столом заполняет бумаги дежурный медбрат Брайан Рейд, родом из Ньюкасла: он говорит, что у Бакстера все показатели в норме, что он уже пришел в себя, но сейчас спит. И косится на двух полицейских, сидящих у постели Бакстера. Пероун хотел просто убедиться, что у пациента все в порядке, и уйти домой; однако, отойдя от стола дежурного, неожиданно для самого себя он направляется в глубину палаты. Скучающие, полусонные констебли при его приближении встают и вежливо сообщают, что подождут в коридоре.

Бакстер лежит на спине, опутанный проводами, вытянув руки вдоль тела, и бесшумно дышит через нос. Сейчас руки у него не дрожат. Сон — единственное избавление. Сон и смерть. Повязка на голове не облагораживает внешность Бакстера, как это случилось с Андреа. Густая щетина и темные мешки под глазами придают ему вид борца, уложенного убийственным ударом, или усталого повара, в перерыве между сменами прилегшего отдохнуть в кладовке. Сон смягчил его обезьяньи черты. Разгладилась хмурая морщина меж бровей — его лицо, несмотря на тяжелое состояние организма, почти безмятежно.

Пероун придвигает себе стул и садится. В дальнем конце комнаты вскрикивает — быть может, во сне — какой-то пациент. Пероун не оборачивается; он знает, что дежурный уже спешит к больному. Смотрит на часы. Половина четвертого. Пора идти, пока он не заснул здесь, прямо на стуле. Но раз уж он сюда пришел, стоит задержаться еще на несколько минут. Он не заснет, нет, слишком много в нем бродит чувств, слишком много противоречивых импульсов. Мысли его текут извилистым путем, и чувства движутся как свет — волнообразно, как говорили на уроках физики. Ему нужно посидеть здесь, чтобы, по своему обыкновению, детально проанализировать эти волны, разбить их на кванты, отыскать все прямые и косвенные причины; только тогда он сможет понять, что ему делать, что будет правильно. Сжав запястье Бакстера, он нащупывает пульс. Жест совершенно ненужный: на мониторе горят ярко-голубые цифры — шестьдесят пять ударов в минуту. Пероуну просто хочется пощупать пульс. Первое, чему он научился в медицинской школе. Начальный контакт с больным, успокаивающий и ободряющий — конечно, если врач ведет себя естественно. В течение пятнадцати секунд считать удары пульса, эти мягкие шажочки, затем умножить на четыре. Медбрат все сидит в дальнем конце палаты. Сквозь застекленную дверь видны полицейские. Проходит пятнадцать секунд, и еще пятнадцать, и еще. Не выпуская руки Бакстера, он просеивает и упорядочивает собственные мысли, пытаясь понять, что же ему теперь делать.

Розалинд оставила включенной лампу на стене, под зеркалом: выключатель установлен на самую слабую позицию, и лампочка светит тускло, как свеча. Его жена лежит на боку, свернувшись клубочком: скомканное одеяло прижато к животу, подушки сброшены на пол — верные признаки беспокойного сна. Минуту или около того он, стоя в изножье кровати, смотрит на нее, проверяет, не потревожил ли ее своим приходом. Сейчас она кажется очень юной: волосы, падающие на лицо, придают ей вид невинный и беззаботный. Он идет в ванную, раздевается в полутьме, не желая видеть себя в зеркале — взгляд на собственное изможденное лицо непременно наведет его на размышления о близкой старости, и эти мысли отравят его сон. Становится под душ, старательно намыливается, смывая с себя все следы больницы, — ему кажется, что костяная пыль от черепа Бакстера въелась в поры на лбу. Вытираясь, замечает, что синяк на груди виден даже в полутьме: кажется, он расползается, словно пятно на ткани. Впрочем, болит при прикосновении уже меньше. Сейчас этот удар, и боль, и потрясение от удара превратились в далекое воспоминание, как будто все произошло несколько месяцев назад. Куда яснее помнится обида. Может быть, стоит все же включить свет и осмотреть синяк повнимательнее?

Но вместо этого он, обернувшись полотенцем, входит в спальню и выключает лампу. Одна ставня чуть приоткрыта: на полу и на противоположной стене — бледная полоска света. Генри не закрывает ставень: полная тьма, сенсорная депривация может усилить мыслительную активность. Лучше смотреть на что-нибудь и тихо ждать, пока отяжелеют веки. Усталость кажется ему хрупкой, нестабильной — словно боль, она накатывает волнами и уходит. Важно ее не спугнуть, а для этого — любой ценой избегать мыслей. Стоя у кровати, он размышляет, что делать: Розалинд стянула на свою сторону все одеяла и сейчас крепко прижимает их к груди. Взять одно себе — значит разбудить ее. Но без одеяла будет холодно. Наконец он приносит из ванной два тяжелых банных халата. Пока укроется ими, а Розалинд наверняка скоро повернется на другой бок, и тогда он возьмет то, что ему причитается.

Однако, когда он ложится в постель, она кладет руку ему на плечо и шепчет:

— Мне снилось, что ты пришел. А теперь это уже не сон.

Она приподнимает одеяла и дает ему проскользнуть в ее тепло. Замерзшее тело касается тела согретого. Они лежат на боку, лицом к лицу. Он ее почти не видит — лишь в глазах ее двумя маячками блестит отраженный от стены свет. Он обнимает ее, она придвигается ближе, и он целует ее в лоб.

— Как от тебя хорошо пахнет! — говорит она.

Он бормочет «спасибо». Наступает молчание; оба думают о том, смогут ли они вести себя как обычно — как в любую другую ночь, когда Пероун, вернувшись с неурочной операции, ложится и засыпает в объятиях Розалинд. Или все-таки оба они ждут, кто заговорит первым?

Подождав немного, Генри просит:

— Расскажи мне, что ты чувствуешь.

Она шумно вздыхает. Он задал трудный вопрос.

— Злюсь, — отвечает она наконец. Но, произнесенное шепотом, это слово звучит неубедительно. И она добавляет: — Все еще боюсь их, даже сейчас.

Он начинает уверять ее, что они не вернутся, но она его перебивает:

— Нет-нет. Просто я чувствую себя так, словно они еще здесь. Здесь, в комнате. И все еще боюсь.

Он чувствует, что у нее снова начинают дрожать ноги. Придвигается теснее, целует ее, шепчет:

— Милая…

— Извини. Я когда легла в постель, тоже вот так тряслась. Потом это вроде прекратилось. Господи, когда же это кончится!

Он наклоняется к ее ногам, ощупывает их. Дрожь, кажется, исходит откуда-то из-под коленей — сухие, тугие спазмы, как будто кости ворочаются в суставах.

— Это шок, — говорит он и начинает растирать ей ноги.

— Боже мой, боже мой, — повторяет Розалинд.

Проходит несколько минут. Он сжимает ее в объятиях, баюкает, говорит, что любит ее, и дрожь постепенно отступает.

Успокоившись наконец, она продолжает своим обычным, ровным голосом:

— Да, я страшно зла. Хочу, чтобы его наказали, и ничего не могу с собой поделать. Ненавижу его, хочу, чтобы он умер. Ты ведь спросил, что я чувствую, а не что думаю. Кошмарный, мерзкий человек: только вспомнить, что он сделал с Иоанном, и как унизил Дейзи, и как держал меня под ножом, и как тебя этим ножом загнал наверх. Я думала, что больше не увижу тебя живым…

Голос ее прерывается. Он молча ждет, сжимая ее руку в своей, поглаживая пальцем ее ладонь. Наконец она продолжает, уже гораздо спокойнее:

— Когда я спросила тебя тогда, у двери, не хочешь ли ты отомстить, — на самом деле это была моя собственная мысль. Мне казалось, я на твоем месте непременно бы сделала что-то подобное. Я боялась, что и ты думаешь так же. Что ты попадешь в беду.

Он столько хочет ей рассказать, столько с ней обсудить… но сейчас не время. Он не услышит от нее то, что ему нужно услышать. Лучше поговорить об этом завтра, до прихода полиции, когда она немного придет в себя.

Кончиками пальцев она нащупывает его губы и целует.

— Как операция?

— Все нормально. В общем-то, рутина. Он потерял много крови, мы его заштопали. Родни хорош, но, пожалуй, один бы не справился.

— Значит, этот человек, Бакстер, выживет и предстанет перед судом.

Генри невнятно мычит в знак согласия. Сейчас говорить об этом не стоит. Он представляет себе момент, когда поднимет эту тему: воскресное утро, сияние ясного зимнего дня, кофе в больших белых чашках, газеты, которые все ругают — и все равно читают… и в этот миг он наклонится к ней, коснется ее руки. Она обернется — и в лице ее он прочтет всегдашний ум, понимание и готовность простить… Он открывает глаза во тьме и понимает, что на несколько секунд провалился в сон.

— …Напился в стельку, — говорит Розалинд. — Придирался, скандалил, дулся — ну, все как обычно. Трудно с ним было, особенно после всего этого. Но ребята такие молодцы! Посадили его в такси и позвонили в отель, чтобы там к нему вызвали врача и осмотрели его нос.

Генри кажется, что он куда-то движется сквозь ночь. Однажды они с Розалинд ехали ночным поездом из Марселя в Париж: вдвоем на верхней полке, тесно прижавшись друг к другу, глядя, как за окном ночь сменяется рассветом. Сейчас сам разговор — такое же путешествие.

Полусонный, в уютной постели, Генри испытывает к тестю только симпатию.

— А все же он молодчина! — говорит он. — Бесстрашный старик. И ведь это он подсказал Дейзи, что делать.

— Да, он храбрый, — соглашается Розалинд. — А ты, Генри? Как ты держался! С самого начала я видела, что ты что-то задумал! А как ты смотрел через комнату на Тео!

Он сжимает ее руку и подносит пальцы к губам.

— Никто из нас не испытал того, что выпало тебе. Ты держалась фантастически.

— Меня поддерживала Дейзи. В ней столько внутренней силы…

— А Тео? Помнишь, как он бежал по лестнице?

На несколько минут события вечера преображаются в красочное приключение, поединок воль и внутренних ресурсов, стресс, открывающий новые грани характеров. В таких словах и с таким настроением они обычно обсуждали семейные походы в горы в Шотландии: вечно случалось что-нибудь непредвиденное, но подобные приключения увлекали и радовали. Вот и теперь, внезапно воодушевившись, они принимаются осыпать друг друга похвалами; и, поскольку хвалить друг друга им непривычно, быстро переходят к восхвалению детей. За два десятка лет Генри и Розалинд не раз вот так втихомолку обсуждали сына и дочь. И сейчас во мраке и безобразном ужасе происшедшего сверкают перед ними яркие пятна отваги — как Тео схватил его за куртку, как Дейзи смотрела ему прямо в лицо. Что за чудесные у них дети, какое счастье быть их родителями! Но такой разговор не может длиться долго: скоро собственные слова начинают казаться им пустыми и неестественными и разговор смолкает. Невозможно закрывать глаза на темную фигуру, стоящую в центре их испытания, — жестокую, порочную, требующую нелепого противостояния фигуру Бакстера. И о беременности Дейзи они не говорят ни слова: к этому они еще не готовы.

Помолчав, Генри произносит:

— Все дело в его болезни. Ему недолго осталось, его сознание выходит из-под контроля с каждым днем — вот он и попытался сравнять счет. Кто знает, какой ад творился у него внутри.

И он подробно рассказывает ей о происшествии на Юниверсити-стрит, упоминая обо всем, что ему кажется важным: о полисмене, который пропустил его, махнув рукой, о демонстрации на Гауэр-стрит, с похоронным боем барабанов, о собственной инстинктивной агрессии и радости от предвкушения схватки. Он говорит, а она слушает, касаясь ладонью его щеки. Можно было бы включить свет, но им уютнее так. Детское, бесполое перешептывание в темноте. Дейзи и Тео, приглашая к себе с ночевкой школьных друзей, так же, бывало, шептались с ними наверху часов до трех, мужественно борясь со сном. Когда Генри было десять лет, его тетя попала в больницу, и двоюродной сестре, годом младше его, пришлось месяц прожить у них. Поскольку свободных кроватей в доме не было, а единственная двуспальная стояла у него в комнате, мать поместила ее туда. Днем Генри и его кузина старательно друг друга не замечали (Мона была пухлая, в очках с толстыми стеклами, на руке у нее недоставало пальца, да и вообще, она была девчонка!) — но в первую же ночь бесплотный шепот с другого конца кровати развернул перед Генри потрясающую драму школьной экскурсии на шоколадную фабрику: сыплющиеся из желоба конфеты, автоматы, работающие со страшной, невидимой глазу быстротой, — нет, больно не было, совсем, но струя крови хлынула прямо на пиджак учительницы, и две девочки упали в обморок, а мастер потом ползал под станком на коленях, разыскивая недостающую «деталь». Горько стыдясь собственной обыденности, Генри поведал в ответ, как однажды обжег руку кипятком; но Мона приняла эту историю благосклонно, и до рассвета они, заключенные темнотой в собственный маленький мирок, делились друг с другом всеми ужасами, какие только мог подсказать им небогатый жизненный опыт, сдобренный богатой фантазией. И на следующую ночь, и во все последующие ночи они находили все новые темы для разговоров.

Когда он заканчивает рассказ о столкновении, Розалинд говорит:

— Разумеется, никакого злоупотребления авторитетом с твоей стороны не было. Ведь они могли тебя убить!

Генри не это хотел услышать, он подводил ее к другому выводу. И сейчас он хочет продолжить, но она прерывает его и начинает собственную историю. Такова природа этих ночных путешествий — в них нет последовательности, нет логики.

— Пока я ждала тебя и пыталась заснуть, все старалась сообразить, сколько же времени он держал меня под ножом. Совсем не помню. Времени как будто не было. Не в том смысле, что это было недолго, — время исчезло, его не было совсем, ни минут, ни часов. Просто…

При этом воспоминании она снова начинает дрожать, теперь слабее. Он сжимает ее руку.

— Может быть, подумала я, это оттого, что я ничего не чувствовала, кроме чистого, бесконечного ужаса, поэтому мне казалось, что время остановилось? Но потом поняла: это не так. Я чувствовала и кое-что другое.

Долгое молчание. Он не видит в темноте ее лица и потому не знает, стоит ли ее подбадривать.

— Что же? — наконец спрашивает он.

— Тебя, — медленно, почти мечтательно отвечает она. — Ты был рядом. Всего один раз в жизни я ощущала такой же ужас и беспомощность — перед операцией, когда боялась ослепнуть. И ты стоял рядом. Такой серьезный, такой внимательный. В белом халате, который был тебе мал. Я всегда говорила, что тогда-то тебя и полюбила. Наверное, так оно и есть. Хотя порой мне кажется, что я это выдумала, а влюбилась уже позднее. А сегодня — новый кошмар, и ты опять со мной, смотришь на меня, стараешься поддержать взглядом. Рядом. Через столько лет. Вот за что я держалась. За тебя.

В темноте она нащупывает его губы и целует — на этот раз не детским поцелуем.

— Но спасла тебя Дейзи. Она все перевернула этим стихотворением. Арнольда… как там его?

— Мэтью Арнольда.

Ему вспоминается тело Дейзи, его белизна, выпуклость, где покоится во тьме его внук — крохотный, но уже живой, с сердцем, с нервной системой, с булавочной головкой мозга. Вот что происходит с человеком из-за беспечности.

Догадавшись, о чем он думает, Розалинд говорит:

— Я поговорила с ней еще раз. Она любит Джулио, она рада, что забеременела, и хочет ребенка. Генри, мы должны быть на ее стороне.

— Конечно, — отвечает он. — Мы на ее стороне.

Закрыв глаза, он внимательно слушает Розалинд. Жизнь младенца постепенно обрисовывается яснее: год — в Париже с влюбленными родителями, затем — Лондон, где его отцу предложили хорошую работу на раскопках римской виллы к востоку от города. Что, если они все переедут сюда и поселятся в доме на площади? Генри согласен, даже рад — дом большой, и в нем давно не хватает детских голосов. Ему кажется, что мощь его растет: он — властелин, всемогущий, непобедимый и милосердный, он милостиво дает согласие на все доброе и справедливое. Пусть малыш сделает первые шаги и произнесет первые слова здесь, у него во дворце. Дейзи хочет ребенка — пусть будет ребенок. А если ей суждено стать настоящим поэтом, пусть пишет стихи о материнстве — тема ничем не хуже вереницы любовников. Розалинд разворачивает перед ним картины прекрасного будущего, и Генри слушает, нежась в звуках ее голоса, не в силах повернуть голову или шевельнуть рукой. Шок прошел. Его жена возвращается к жизни. А у Тео — свои планы: его группу приглашают в Нью-Йорк, играть в клубе в Ист-Виллидже. Контракт на пятнадцать месяцев. Тео очень хочет поехать, и ребятам это действительно нужно. Надо его поддержать, помочь ему найти жилье, потом ездить к нему в гости. Властелин невнятно мычит в знак согласия.

Далеко за площадью, на Шарлотт-сквер, слышится сирена «скорой помощи»; этот звук действует на Генри возбуждающе. Он приподнимается на локте, прижимается к Розалинд.

— Нам надо выспаться.

— Да. Полицейский сказал, они придут в десять.

Но, поцеловав ее, просит:

— Коснись меня.

Нежное тепло разливается по телу, и ее голос шепчет:

— Скажи, что ты мой.

— Я твой. Весь твой.

— Коснись моей груди. Языком.

— Розалинд, я тебя хочу!

Так Генри Пероун отмечает конец своего дня. Сейчас все происходит быстрее, острее, чем неторопливо-чувственным субботним утром, — движения супругов торопливы и жадны, нетерпения в них больше, чем радости, как будто оба они вернулись из изгнания или освободились из тюрьмы и теперь празднуют свою свободу. Они любят друг друга шумно и грубо, не полагаясь на удачу, а стремясь получить все и как можно скорее. И знают, что в самом конце, после того как они вновь утвердят свои права друг на друга, они смогут наконец забыться сном…

В какой-то миг она шепчет ему:

— Милый мой, милый! Нас могли убить — но мы живы!

Да, они живы и могут любить друг друга. Но это ненадолго: на миг наслаждение становится мучительно-острым, почти невыносимым, словно нервные окончания зачищают ножом, — а затем все кончается. Но они не сразу отодвигаются друг от друга: еще долго лежат, сжимая друг друга в объятиях и слушая, как замедляется биение сердец. Генри чувствует, как его усталость и внезапная ясность сексуального наслаждения сливаются в единую данность, сухую и плоскую, как пустыня. Эту пустыню ему придется пересечь в одиночку, и он не возражает. Наконец они в последний раз сжимают друг другу руки — поцелуи для них сейчас чересчур остры, Розалинд поворачивается на бок, и уже через несколько секунд дыхание ее становится глубоким и ровным.

Но от Генри Пероуна забытье пока ускользает; быть может, он достиг той степени усталости, которая, наоборот, гонит сон. Он лежит на спине и терпеливо ждет, повернув голову к полосе света на стене, чувствуя, как растет неприятное давление в мочевом пузыре. Несколько минут спустя подбирает с пола брошенный халат и идет в ванную. Мраморный пол под ногами кажется ледяным, в высоких окнах, выходящих на север, видны рваные, подсвеченные желтым тучи и в просветах — несколько звезд. Сейчас четверть шестого, но с Юстон-роуд доносится гул машин. Облегчившись, Пероун склоняется над раковиной, набирает в ладони холодную воду из-под крана, жадно пьет. Вернувшись в спальню, слышит отдаленный шум самолета — должно быть, первый утренний рейс на Хитроу; опять, как и сутки назад, подходит к окну и раздвигает ставни. Лучше уж постоять так несколько минут, чем лежать в постели без сна. Он тихо открывает окно. Сегодня теплее, чем вчера, однако Пероун поеживается. Свет сейчас тоже мягче: все контуры, особенно ветви деревьев, очерчены нечетко и как бы туманятся. Неужели мороз улучшает зрение?

Скамейки больше никого не ждут, мусорные баки пусты, дорожки чисто выметены. Наверное, команда дворников в желтых куртках трудилась здесь весь вечер. Генри надеется увидеть в этой чистоте добрый знак; он вспоминает площадь в лучшие ее минуты — жарким летом среди недели, когда в полдень располагаются на траве со своими бутербродами и салатами в коробочках конторские служащие — мужчины и женщины разных национальностей, по большей части молодые, веселые, уверенные в себе, подтянутые благодаря занятиям в частных спортзалах. Они ничего не боятся, они в этом городе — дома. Как разительно отличаются они от гротескных фигур рядом, на скамейках! Первое и самое очевидное отличие: работа. Социальное происхождение, возможности здесь ни при чем — пьяницы и наркоманы, как и офисные служащие, выходят из самых разных социальных слоев. Случается, что ниже всех опускаются выпускники частных школ. Пероун, по профессиональной привычке все сводить к материи, не может отделаться от мысли, что все дело здесь в каких-то невидимых складках и изгибах характера, записанных в генном коде, на молекулярном уровне. Человек не может заработать себе на жизнь, или отказаться от следующего стакана, или вспомнить сегодня, что обещал вчера, потому что физически на это не способен. Никакая социальная справедливость не излечит и не рассеет эти армии биологических неудачников, заполняющие публичные места всех городов мира. Что же делать? Генри плотнее запахивает халат. Остается научиться распознавать несчастье, когда его видишь, и заботиться об этих без вины виноватых. Некоторых можно излечить от их пристрастий; других — а таких большинство — придется как-то успокаивать, по возможности уменьшать страдания.

Уменьшать страдания… Он не социолог, и, разумеется, он сейчас думает о Бакстере. Может быть, из-за воспоминаний о нем у Генри вдруг закружилась голова — или просто от усталости? Пришлось даже опереться об оконную раму. Такое ощущение, что он на гигантском колесе обозрения, как «Глаз тысячелетия» на южном берегу Темзы, и вот-вот достигнет наивысшей точки — потому впереди все так четко и ясно. А может, это сама Земля, кружась со скоростью тысяча миль в час, доставила его в самую крайнюю восточную точку рассвета? Если считать прожитые дни не в часах, а в периодах сна и бодрствования, сейчас еще суббота — ложится за ним глубокой тенью длиною в жизнь. И отсюда, с вершины своего дня, он может заглянуть далеко вперед. Пока его не понесло вниз. Воскресенье не таит в себе никаких обещаний, в отличие от предыдущего дня. Площадь перед ним, тихая и пустынная, не дает никаких подсказок. Но отсюда, со своей вершины, он видит все, что должно случиться. Скоро придет черед его матери — ему позвонят из дома престарелых, и они всей семьей будут сидеть у ее постели, в крохотной комнатушке с орхидеей и фарфоровыми безделушками, пить крепкий бурый чай и смотреть, как уходит из жизни, съежившись под одеялом, давняя серебряная медалистка. Сейчас при этой мысли он не чувствует ничего — но знает, что скорбь будет неожиданной, как это уже и случилось однажды.

Болезнь Лили прогрессировала, и настал день, когда пришлось забрать ее из родного дома и отвезти в дом престарелых. То, что составляло суть ее будней, стало для нее недостижимо. То она оставляла включенной на всю ночь духовку со смазанной маслом сковородкой, то прятала ключ от дома между досками пола, а потом не могла его найти, то путала шампунь с отбеливателем. А сколько раз, встав посреди улицы, или магазина, или соседской гостиной, терялась и не могла понять, откуда она пришла, кто эти люди, где она живет и что теперь делать! Прошел еще год — и она уже не помнила ни о себе, ни о доме. Но Генри не решался продать дом своего детства, это казалось ему предательством. Они с Розалинд время от времени ездили туда, летом он подстригал газон под окнами. Все в доме оставалось на своих местах, ожидая хозяйку, которая никогда не вернется: желтые резиновые перчатки на деревянном колышке, салфетки в буфете, держатель зубочисток в виде фарфорового ослика. Но вскоре на всех вещах в доме появился налет запустения, не имеющий ничего общего с пылью. Даже с дороги видно было, что в доме никто не живет, и, когда однажды ноябрьским днем мальчишки разбили камнем окно в гостиной, Генри понял: пора действовать.

Однажды в выходные он приехал туда вместе с Розалинд и с детьми, чтобы очистить дом. Каждый выбрал себе что-то на память, хотя бы из уважения. Дейзи взяла египетское латунное блюдо, Тео — карманные часы, Розалинд — фарфоровую вазу для фруктов. Генри взял обувную коробку с фотографиями. Еще кое-что отошло племянникам и племянницам. Кровать Лили, ее тумбочка, два гардероба, ковры и книжные полки остались дожидаться работников коммунальной службы. Одежду, кухонную утварь, украшения, на которые никто не польстился, семья упаковала в коробки, чтобы отослать в какое-нибудь благотворительное заведение — никогда прежде Генри не задумывался о том, что эти конторы существуют благодаря чьей-то смерти. Все прочее сложили в большие полиэтиленовые пакеты и выставили на свалку. Работали молча, как мародеры, включать радио казалось неприлично. Всего день понадобился, чтобы стереть с лица земли все следы существования Лили.

В молчании, без позволения главной героини, разыгрывали они скромную одноактную драму. Начали с бывшей комнаты Генри — сама Лили называла ее швейной. Она никогда сюда не вернется, она давно разучилась шить, и все же, упаковывая наборы иголок, образцы вышивок, неоконченную желтую распашонку, готовясь отдать все это незнакомцам, Генри чувствовал себя так, словно вычеркивает свою мать из жизни. Он работал быстро, почти судорожно, и все повторял про себя: она не умерла, нет, она не умерла. Но ее жизнь — и всякая жизнь — вдруг предстала перед ним страшно хрупкой, когда он увидел, как легко, с какой быстротой все, что привязывало тебя к жизни и свидетельствовало о твоем существовании, убирается с глаз долой, переходит к другим хозяевам или просто превращается в мусор. Предметы становятся мусором, едва отделившись от своих хозяев и их прошлого: что скажет и зачем понадобится чужим людям вот этот чехол для чайника, с поблекшими цветочками, со множеством бурых пятен на дешевой ткани? Опустошая полки и шкафы, заполняя сумки и коробки, Генри ясно видел, что никто из нас не может притязать на владение чем-либо. Все, что у нас есть, получено взаймы. Рано или поздно вещи переживут нас. В тот день они наполнили двадцать три мусорных мешка.

И сейчас, стоя у окна в банном халате в этот предутренний, а по сути еще вчерашний час, он кажется себе хрупким и слабым. Да, это случится скоро, и надо к этому подготовиться. Однажды она повела его на кладбище неподалеку от дома и, указав на стену с рядами утопленных в ней металлических урн, сказала: хочу, чтобы мой прах покоился здесь. Так и будет; и они будут стоять у стены со склоненными головами, слушая торжественные стихи погребального чина. Или их читают перед кремацией? «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями… — Он часто их слышал, но сейчас ему вспоминаются лишь обрывки. — …Как цветок, он выходит и опадает… убегает, как тень».[17] А потом настанет черед Иоанна Грамматика — какая-нибудь болезнь, обычная для пьющих, или сердечный приступ, или инсульт. Всем им будет тяжело пережить эту смерть, каждому — по-своему; Генри, пожалуй, придется легче всех. Старый поэт сегодня держался мужественно, это он подсказал Дейзи, что делать. Если он успеет жениться на Терезе и та предъявит права на замок, за смертью Иоанна последует тяжба: Розалинд, юрист от бога, зубами вцепится в дом своей матери, в дом, где прошли детские годы Дейзи, Тео и самой Розалинд. Что тогда потребуется от Генри? Мудрая лояльность.

Что еще ждет его, кроме смертей? Тео в первый раз надолго покинет дом: писем, открыток, электронных писем от него ждать не стоит — разве что позвонит по телефону. Они будут ездить к сыну в Нью-Йорк, слушать, как он преподносит американцам английский блюз, который, вполне возможно, придется им не по вкусу. Может быть, Генри увидится со старыми друзьями из больницы Белльвью. У Дейзи выйдет книга; она родит ребенка и привезет в Англию своего Джулио — того самого смуглого полуобнаженного красавца, которого разглядел Генри между строк стихотворения Арнольда. Присутствие младенца оживит старый дом, но уже не Генри и не Розалинд будут вставать к нему по ночам. И не Джулио — разве что он какой-то необыкновенный итальянец. И это все прекрасно. А потом ему, Генри, исполнится пятьдесят, и он бросит сквош и марафон; Дейзи и Джулио найдут себе жилье, Тео тоже, дом опустеет, а им с Розалинд, до конца выполнившим свой родительский долг, останется лишь крепче держаться друг за друга. Тоска по какой-то другой жизни, беспокоящая Генри в последнее время, угаснет. Настанет время, когда операций у него станет меньше, а административной работы больше — сейчас такое и вообразить трудно, — а Розалинд уйдет из газеты и сядет писать книгу; а еще позже настанет время, когда площадь, бродяги, шум и пыль городских улиц станут для них невыносимы. Или, если все же начнется джихад, страх бомбежек погонит их в пригород, или в сельскую глубинку, или в замок — так их суббота сменится воскресеньем.

Позади него, словно взволнованная его мыслями, тихо стонет и поворачивается на другой бок Розалинд. Она не просыпается, и Генри снова смотрит в окно. Лондон — его малый уголок Лондона — раскинулся во сне, беззащитный, как и сотня других городов. Скорее всего, бомбежка начнется в час пик — удобное время. Будет похоже на Паддингтонское крушение: вздыбленные рельсы, искореженные поезда, разбитые окна, больницы, работающие в чрезвычайном режиме. Берлин, Париж, Лиссабон. Власти единодушны в том, что нападение неизбежно. Пероун живет в трудные времена — так пишут в газетах. Редкий случай, когда газеты правы. Но с вершины своего дня такое будущее ему разглядеть трудно: возможно всякое. Быть может, столетие назад какой-нибудь доктор средних лет вот так же стоял у окна, кутаясь в шелковый халат, за два часа до блеклого зимнего рассвета, пытаясь угадать, что готовит ему грядущий век. Февраль тысяча девятьсот третьего. Стоит позавидовать этому эдвардианцу — он еще ничего не знал. Если у него были сыновья, он не знал, что через тринадцать лет может потерять их при Сомме. А как насчет Гитлера, Сталина, Мао? Каков их совместный счет — пятьдесят, сто миллионов жертв? Если бы рассказать ему, что за ад ждет его впереди, если попытаться его предупредить — добрый доктор, избалованный десятилетиями мира и процветания, просто бы вам не поверил. Бойтесь утопистов, ревностных искателей пути к идеальному общественному строю. Они снова здесь, тоталитаристы всех форм и мастей: пока еще слабые и разрозненные, они растут, набираются сил и жаждут крови миллионов. Проблема на ближайшую сотню лет. Но, быть может, все это лишь фантазия, преувеличение, рожденное усталостью и ночью? Быть может, в мире не происходит ничего страшного, ничего такого, с чем не смогли бы справиться время и здравый смысл?

Куда легче разглядеть ближайшие события: так же неотвратимо, как смерть его матери, надвигается обед в иракском ресторане в Хокстоне с профессором Талебом. Война начнется в ближайший месяц: точная дата еще не назначена, как бывает с крупными спортивными состязаниями на открытом воздухе. Позже нельзя — станет слишком жарко и для убийств, и для освободительной борьбы. Багдад ждет своих бомб. А Генри — неужто по-прежнему жаждет сместить тирана? В конце своего дня он робок, уязвим, он зябнет и кутается в халат. Слева направо небо прочерчивает самолет, с обычным глухим рокотом опускаясь вдоль Темзы к Хитроу. Собственный жаркий спор с Дейзи Пероун теперь припоминает смутно, как будто это было не с ним. В чем, собственно, он уверен? В том, что общество, о котором рассказывал профессор, не имеет права на существование; в том, что, как бы ни были темны мотивы американцев, из разрушения этого общества должно выйти что-то хорошее. По крайней мере, убийств станет меньше. А Дейзи могла бы ответить на это: как ты можешь слепо доверять одному человеку, ведь есть и другая точка зрения? У женщины, ждущей ребенка, своя правда. Быть может, утро возродит в нем надежду на решительные действия? Сейчас он ощущает лишь страх. Он слаб, он так мало знает, он боится непредсказуемых последствий, порождающих новые действия, новые последствия, пока ты не оказываешься там, куда вовсе не предполагал и не желал попасть, — с ножом у горла. На втором этаже, ниже Андреа Чепмен, грезящей о карьере врача и влюбленной в серьезного молодого доктора, лежит во мраке Бакстер, и двое полисменов сторожат его сон. Вот оно, единственное, в чем Генри не сомневается. Это убеждение родилось в нем за ужином, еще до того, как позвонил Джей, и обрело форму, когда он, сидя в отделении интенсивной терапии, щупал у Бакстера пульс. Он должен убедить Розалинд, затем — остальных членов семьи, затем — полицию не возбуждать дела. Пусть лучше найдут того, другого. Бакстеру и так осталось слишком мало: скоро, совсем скоро его начнут мучить галлюцинации. Генри найдет коллегу или двух, специалистов в этой области, которые убедят Королевскую прокуратуру, что Бакстер не дотянет до суда в здравом уме. Может быть, это правда, а может быть, и нет. Пусть отправляется в хорошую больницу, где ему будет удобно и спокойно. Генри сам подыщет ему больницу и сделает все возможное, чтобы облегчить его муки. Значит ли это, что он прощает? Нет, вряд ли, да и не он должен прощать. Стремление искупить вину? В конце концов, ответственность лежит на нем: именно он, выехав двадцать часов назад на улицу, закрытую для проезда, инициировал эту цепь событий. Или просто слабость: достигнув определенного возраста, осознав, что отпущенный тебе срок близится к концу, уже предчувствуя смертный холод, начинаешь вглядываться в умирающих с особым, почти родственным интересом. Но ему приятнее думать, что это просто реалистический взгляд на вещи: наказывая человека, стоящего одной ногой в могиле, они сами себя унизили бы. Спасая жизнь Бакстеру в операционной, Генри тем самым приговорил его к продолжению мук. Ну и хватит с него мести. А экспертиза и лечение — те области, где он, по крайней мере, может что-то сделать, может контролировать ход событий. Он знает, как устроена эта система, знает, что хорошие и плохие больницы отличаются друг от друга как небо и земля.

Стихотворение, которое прочла Дейзи, зачаровало одного из слушателей. Возможно, другие стихи тоже привели бы к внезапной перемене настроения. И все же Бакстер подпал под влияние волшебных слов, остановился на путях своих, вдруг вспомнив о том, как хочет жить. Разумеется, все, что он сделал, непростительно. И все же… Бакстер услышал то, чего Генри никогда не мог и, скорее всего, никогда не сможет расслышать, несмотря на все попытки Дейзи привить ему вкус к изящной словесности. Какой-то поэт девятнадцатого века (надо бы разузнать, кто он вообще такой, этот Арнольд) затронул в Бакстере струну, которой он, Пероун, даже не может подобрать определения. Отчаянная жажда жизни, жажда восприятия, познания и действия проснулась в нем в тот самый миг, когда дверь сознания уже начала захлопываться, отделяя его от мира. Нет, нельзя допустить, чтобы последние свои дни он провел в камере, дожидаясь нелепого суда.

Генри тихо закрывает окно. За стеклом — мрак и холод: до рассвета еще часа полтора. Три медсестры, весело болтая, спешат через площадь в его больницу, на утреннюю смену. Он отгораживается от них ставнями, идет к постели, скидывает халат. Розалинд лежит спиной к нему, поджав ноги. Он ложится рядом и закрывает глаза. На этот раз он не боится бессонницы, он знает, что скоро забудется сном. Потому что сон — больше не отвлеченное понятие, а вполне материальная вещь, древнейший вид транспорта, неспешно влекущий его из субботы в воскресенье. Он придвигается к Розалинд, ощущая ее тепло, ее запах и под нежным шелком пижамы — милые очертания знакомого тела. Не открывая глаз, целует ее в затылок. Его последняя мысль, перед тем как заснуть: и так будет всегда. И еще одна: нет ничего, кроме этого. И наконец, тихо, почти неслышно, издалека: день окончен.

Примечания

1

Под руководством Ханса Бликса в 2000–2003 гг. в Ираке работала комиссия ООН по поиску оружия массового поражения.

2

Игра наподобие тенниса, с ракеткой и резиновым мячом.

3

21 октября 1966 г. обвал террикона на окраине г. Аберфан в Уэльсе, вызвавший оползень, похоронил под собой 145 человек, среди которых было 116 детей.

4

Биафра — самоотделившаяся республика на юго-востоке Нигерии, просуществовала очень короткое время (с 1967 по 1970 г.).

5

Уильям Джеймс (1842–1910) — американский философ-идеалист и психолог. Брат известного писателя Генри Джеймса (1843–1916).

6

Шкала для измерения тяжести коматозного состояния.

7

Питер Брайен Медоуэр (1915–1987) — английский ученый, лауреат Нобелевской премии по психологии и медицине 1960 г.

8

Томас Гоббс (1588–1679) — английский философ-материалист.

9

Гамма-аминомасляная кислота.

10

Имеется в виду «Генрих V», акт 4, сцена 3. В русском переводе: «…И проклянут свою судьбу дворяне, / Что в этот день не с нами, а в кровати…» (Перевод Е. Бируковой.)

11

«Лазарет Святого Иакова».

12

Композиция «Холодное и темное: взорванный пейзаж» (1991), состоящая из скрепленных между собой и подсвеченных изнутри частей взорванного деревянного сарая.

13

Работа американского скульптора-минималиста Карла Андре «Эквивалент 8» (1966).

14

Цитируется 80-й сонет У. Шекспира в переводе С. Я. Маршака. Грамматик искажает последнюю строчку.

15

Томас Уайет (1503–1542) — поэт английского Возрождения.

16

Процитировано стихотворение Мэтью Арнольда (1822–1888) «Дуврский берег», перевод М. А. Донского.

17

Иов 14:1–2.

Content

Иэн Макьюэн
Суббота

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Примечания