Геннадий Андреев

Горькие воды

ОЧЕРКИ.[1]

НА СТЫКЕ ДВУХ ЭПОХ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

Все жду, кого-нибудь задавит

Взбесившийся автомобиль.

Зевака бледный окровавит

Торцовую сухую пыль.

И с этого пойдет, начнется

Раскачка, выворот, беда,

Звезда на землю оборвется

И станет горькая вода. .

Вл. Ходасевич Из сборника „Тяжелая лира"

Выход из преисподней

Одно из первых впечатлений раннего детства долго преследовало меня. По пыльным улицам города, в котором я родился и вырос, бродил древний обомшелый дедка, с гнусавой шарманкой. Его незамысловатый одноногий ящик уныло выводил в назидание нам, ребятам, еще не подозревавшим о существовании рока:

Судьба играет человеком,

Она изменчива всегда…

Эта шарманочная истина запомнилась неистребимо. Вспыхнула революция, пришли годы разброда, голодовок, расстрелов, виселиц — встав на дыбы, под властной рукой неведомого возницы жизнь взвихренно рванулась и понеслась, нещадно, до смерти колотя своих седоков на бесчисленных ухабах дороги, которой еще нет конца. И ничего не оставалось, как подчиниться этой сумасбродной скачке, отдаться на волю непонятной, непостижимой судьбы.

Подхваченный сумасшедшим вихрем, во второй половине двадцатых годов я очутился в концлагере. Шарманочный мотив и там преследовал меня. «Судьба играет человеком» — пели воры, проигравшиеся в пух и прах в карты или посаженные в Карцер за воровство. Знак судьбы был написан на лицах умиравших в концлагере сотнями ни в чем неповинных людей, почему-то выбранных в жертву — кому или чему? Они умирали чаще покорно, безропотно: на ропот уже оное было сил и он был бесполезен, ибо не было у людей другого утешения, как только сказать: на всё судьба!

Помня шарманочный мотив, то выбираясь на поверхность, то сбрасываемый на самый низ, в преисподнюю даже концлагерного бытия, постоянно балансируя на краю жизни и смерти и не раз чудом ускользая от костлявой старухи с косой, даже и не мирясь, в конце концов мирился и я: что ж, такова судьба! Сколько пришлось пережить непостижимых капризов этой злодейки!..

К сожалению, приходится еще воздерживаться от точного указания имея, мест и дат, встречающихся в очерках: лишние данные могли бы соблазнить МВД на розыск части упоминаемых мной лиц.

Всему приходит конец и судьба иногда меняет гнев, на милость. Два раза погрозив расстрелом и восемь лет протаскав по всем кругам концлагерного ада, в 1935 году судьба вызвала меня к столу освобождения Учетно-Распределительного Отдела одного из больших концлагерей.

В ожидании этого дня я долго думал, что делать дальше. За годы заключений все мои связи с волей давно прервались и было совершенно безразлично, куда ехать. Можно было взять географическую карту, закрыть глаза и ткнуть наугад пальцем: куда попаду, туда и поеду.

Работник стола освобождения, тоже заключенный, мой хороший знакомый, встретил шуткой:

— Довольно небо коптить, отпускаю на все четыре стороны! Говори, куда поедешь?

— В Москву, — неуверенно пошутил я.

— С суконным рылом в калашный ряд не пускают. Говори делом.

— А ты говори, как меня освобождают! — рассердился я.

— На общих основаниях.

Это было понятно: мне можно ехать в любое место Советского Союза, за исключением сорока одного города — Москвы, Ленинграда, всех столиц союзных республик, больших промышленных центров, и еще — двухсоткилометровой пограничной полосы. Кроме этого в России оставалось место — я выбрал маленький районный городок на юго-востоке страны.

Спустя два дня я получил документы и покинул: лагерь. На мне была чистая чёрная спецовка, не очень искусно заплатанные сзади брюки и не особенно рваные ботинки. Вы>-ходить на волю в истасканном лагерном обмундировании я не хотел, а ничего другого достать не мог. В кармане лежали справка об освобождении, литер на проезд и 25 рублей, подмышкой — сверток с буханкой хлеба и пятью селедками, выданными «для питания во время следования к избранному месту жительства», — с этим надо было начинать новую жизнь.

В последние годы заключения я с волнением думал: о предстоявшей мне новой жизни. Сколько бы ни протестовало сознание, она всегда представлялась чудесной. Казалось, что не будет радостнее дня, чем тот, в который я выйду из лагеря. Думалось, что я буду не идти, а танцевать, что я опьянею от чувства свободы, когда, наконец, получу её. А освободившись, ничего этого я не ощутил.

Я вышел через проходные ворота, мимо последнего охранника на моем пути, не испытывая ни радости, ни подъема. С тяжелым чувством уходил я от лагеря и не раз оглядывался на длинную ограду из колючей проволоки, с вышками по углам, на ряды слепых, придавленных к земле словно тяжкой судьбой бараков. В них что-то большое оставалось от меня. Восемь лет назад вошел я в одну из таких оград юнцом, еще ничего не понимавшим в жизни. В лагере я узнал жизнь. Теперь, освободившись, я тоже был еще совсем молодым человеком, но разве я мог иметь то чувство силы, здоровья, уверенности в себе, что составляет молодость и окрыляет её? Разве не осталось это чувство за колючей оградой и разве не был на мне слишком тяжкий груз пережитого, увиденного и перечувствованного? Да и чему было радоваться, если я, один из миллионов, аду, наконец, вне проволоки, а за ней остаются мои друзья, знакомые, миллионы таких же, как я? Нет, причин для радости не было.

Со стесненным чувством сел в поезд. В вагоне ехала артель сезонников, с пилами, топорами, еще пассажиры — я видел их как сквозь прозрачную пелену, невидимо отделявшую меня от всех. За окном проплывали леса, озера, гранитные скалы — угрюмый и дикий, до мелочей знакомый северный пейзаж, — мне он казался мертвой декорацией, нарисованной на полотне. На станциях входили ей выходили люди — я смотрел на них, как на экспонаты музея восковых фигур. Разве они — настоящие люди? Вот по залитому солнцем перрону бегут две молоденькие девушки в светлых платьях, они нему-то весело хохочут. Я смотрю с недоумением: как они могут смеяться? Как все эти люди могут ходить, разговаривать, смеяться, как будто в мире ничего не происходит необычного, как будто рядом с ними) не стоит нечто, незабываемое, как кошмар? Неужели они ничего не знают, неужели не чувствуют за собой колючей отрады и человека с винтовкой? Я был как в оцепенении, во мне будто что-то застыло и чувствовать себя так, как окружающие, я не мог.

В Ленинграде пришлось провести ночь, в ожидании поезда, на который надо было пересаживаться. До утра я проходил по улицам Северной Пальмиры, залитой неотразимым в своей нежной прелести светом белой петербургской ночи.

Невским проспектом, не спеша, прошёл к Неве. Город спал; изредка встречался одинокий прохожий, шурша, проскальзывал автомобиль. На набережной я долго смотрел, как плывут серебряные воды широкой реки, такой же призрачной, как и сам величественный и царственно холодный город. Прорезал небо знакомый по открыткам шпиль Адмиралтейства, чернела громада Петропавловской крепости, темной дорогой перебрасывался на другой берег разводной мост. В неподвижном сне застыл град Петра, сам сон чудесный и таинственный, символ Империи… Спит город, — а, может, и нет его, может быть это только призрак, мираж лунный, возникший из колдовства смутной и непостижимой красы белой ночи? И я сам, околдованный этой красой, через день после выхода из преисподней, — тоже призрак? Может быть, всё это только снится мне, и сейчас раздастся грубый и хлесткий окрик: «Строиться!» — и рушится белое очарование, исчезнет мираж, а я проснусь на жестких нарах и побегу, как Сумасшедший, в строй, к человеку с ружьем?..

Рано утром на другой день я сел в поезд и поехал дальше, а к вечеру третьего дня прибыл ж месту своего нового жительства.

Первые шаги

Первым делом разыскал единственную в городе гостиницу: приближалась ночь… Дежурившая в каморке у входа девица посмотрела мою бумажку об освобождении и заявила, что не может пустить меня: они дают место только людям, командированным по делам службы. Перспектива провести ночь на улице мне не понравилась, да и вообще надо было устраиваться основательнее: надо узнавать, как принимает меня новая жизнь. Подумав, я пошёл в милицию.

Заспанный дежурный милиционер немного оживился, прочитав мой документ, повертел его так и этак, и с любопытством оглядывал незнакомого пришельца. Любопытство перешло в недоумение, когда я сказал, что мне негде переночевать.

— Что же вы хотите от меня? — спросил милиционер.

— Вероятно, вы помажете мне найти место для ночлега в первые дни, пока я не устроюсь сам, — немного смущенный своей дерзостью, ответил я. Как ни как, в какой-то степени я был «казенным человеком», — для большей основательности добавил: — Я не совсем по своей воле приехал к вам.

Дежурный почесал в затылке, нерешительно сказал:

— Не знаю, чем могу помочь вам…

— Позвоните в гостиницу, пусть дадут мне место.

— А вы можете, в гостиницу? — .воскликнул милиционер, должно быть обрадованный надеждой избавиться от странного посетителя.

— Почему же нет? Меня не пускают, потому что там только для командировочных.

— Не пускают? — нахмурил брови милиционер. — Я сейчас, — и решительным жестом схватил ручку телефона.

Минут через десять я располагался на койке в: общежитии гостиницы. После трех суток в поезде эту ночь я проспал, как убитый, и даже лагерь не снился мне.

Утром я призадумался. B дороге я предавался неосмотрительному кутежу: покупал булки, израсходовал десятку на пиво и колбасу, вкус которых в лагере давно забыл. У меня оставалось всего около десяти рублей, а койка стоила три рубля в сутки, надо было и питаться. Необходимо искать работу, безработицы у нас нет и работы всем хватает, но мне, только что вышедшему из концлагеря, в условиях «организованного набора рабочей силы», вряд ли будет легко получить работу.

Сначала, впрочем, как предписывалось справкой об освобождении, надо представиться местному начальству. Я пошёл опять в милицию, оттуда меня направили к районному уполномоченному НКВД. Молодой человек в выутюженной военной форме встретил приветливо, попросил сесть и дружелюбно расспросил о моих грехах перед советской властью.

— Что же вы намерены делать? — участливо улыбаясь, спросил уполномоченный в конце беседы.

— Жить, работать, — неопределенно ответил я.

— К старому больше не вернетесь? — еще приветливее улыбнулся уполномоченный.

— Нет, благодарю вас, я сыт по горло, — тоже улыбаясь, показал я на бумажку об освобождении.

— Охотно верю. Что ж, желаю вам удачи в новой, трудовой жизни, — уполномоченный поднялся со стула. — Да, вас предупреждали, что лучше не распространяться о том, как вы жили, там? — спросил он.

— О, это само собой разумеется! — Я тоже встал, — Вы разрешите, у меня к вам один вопрос?

— Пожалуйста, слушаю вас?

— Я опасаюсь, что у меня могут быть затруднения с поступлением на работу. Если меня не будут принимать из-за моего прошлого, могу я Обратиться к вам?

— Да, да, конечно! — горячо воскликнул уполномоченный.

Ну, вот, тыл у меня обеспечен. Не плохо всё же основательно знать НКВД: мы теперь отлично понимаем друг друга. Стесняться же с ними нечего и — с паршивой овцы хоть шерсти клок, — думал я, выходя из красивого;, утопавшего в зелени особняка НКВД. — А теперь мы ринемся в бой.

И я ринулся. В маленьком городке, единственной отрадой которого было то, что он стоял на берегу большой реки, насчитывалось около двадцати тысяч жителей и десятка три различных предприятий и учреждений. В нем было всё, что полагается иметь южному степному городку: маслозавод, паровая мельница, винокуренный завод, разные мастерские и артели кустарей, инвалидов; райторг и райпотребсоюз, отделение госбанка, финансовый отдел и статистическое бюро, другие районные учреждения — во всех этих заведениях исписывались горы бумаги. Казалось бы, в одном из них мне не трудно получить работу: в лагере, волею судьбы и против своей воли, мне пришлось выучить искусство бухгалтерии, хотя до заключения представление о канцелярии вызывало во мне дрожь отвращения. Но теперь думать о перемене специальности не приходилось, надо было поскорее устраиваться. К тому же, так уж повелось почти с начала революции, что места бухгалтеров, плановиков, учетчиков, кладовщиков дают кусок хлеба «подозрительному элементу»: на этой работе обычно спасаются бывшие белые офицеры, торговцы, сбежавшие от раскулачивания крестьяне, священники и нежелательные для власти интеллигентные люди. Не мне было изменять установившуюся традицию и избегать общую участь.

За три дня я обошел почти все городские учреждения — и нигде не получил работу. Доверия к моей бумажке об освобождении ни у кого не оказывалось. В двух-трек местах предложили наведаться через недельку, но таким тоном, что только ребенок мог не понять, что заходить к ним больше незачем. Денег у меня не оставалось ни копейки. Не было основания и идти к уполномоченному за содействием: ни кто не отказывал мне из-за моего прошлого, меня не принимали без объяснения причин. Я начал было впадать в уныние, но на четвертый день судьба неожиданно улыбнулась.

Главный бухгалтер лесопильного завода тоже рассмотрел мою бумажку со всех сторон, но категорического «нет» не говорил. Мне показалось, что он отнесся ко мне с сочувствием. С видом раздумья, он пошёл к директору. Я ждал, немного волнуясь: директор — член партии, а это обнадеживать не могло.

Минут через пять меня позвали к директору. Им оказался совсем молодой человек, ровесник мне, небольшого роста, щуплый, в вышитой рубашке с расстегнутым воротником. Его острые глаза смотрели бойко и задорно.

Утонув в кресле за письменным столом, под портретом Сталина, директор держал мою справку об освобождении. Пригласив сесть, он сказал:

— Бумажечка-то у вас того, страшноватая. Как это вас угораздило?

Глаза директора смеялись, я тоже улыбнулся.

— Долго рассказывать. Если страшно, тогда не о чем и говорить.

— А может, я не из трусливых? — засмеялся директор. — Мне нужны работники, но только стоющие. Раз у вас такая бумажка, значит, у вас голова на плечах, — брякнул он, должно быть не сознавая, какая двусмысленность заключена в его словах. Ничего не оставалось, как только улыбнуться.

— Что вы знаете?

Я объяснил.

— А плановое дело? Нам плановик нужен.

— Нет, никогда с планами оде работал, — признался я.

— Э, это чепуха, пустяк! — пренебрежительно махнул рукой директор>. — Быстро познакомитесь, вот, Иван Иванович объяснит, — кивнул он на главбуха. — У нас ничего сложного нет, пока будете только статистику вести, а потом войдете в курс. Согласны? На какой оклад вы претендуете?

Отказываться, когда чаемая работа перед тобой, было бы легкомыслием. Я сказал, что меня устроило бы так: я поступлю к ним, но не плановиком, а на любую самую малую должность и на самый малый оклад. Меня устроят даже сто рублей в месяц, только бы прожить. А через месяц, когда выяснится, способен ли я на что-нибудь, поговорим о дальнейшем.

Директор засмеялся:

— Ладно, будем посмотреть, как говорится. Согласовано: приходите завтра на работу…

Утром на следующий день я узнал, что директор не согласился с моим предложением: он назначил мне 250 рублей в месяц. Для начала лучшего я не мог ожидать.

«Не боги горшки лепят»: плановое дело, тем более для бывалого человека, оказалось не хитрым, через полтора-два месяца я вполне освоился с ним, а еще месяца через два был уже заведующим плановым отделом и получал 500 рублей. Я мог только благодарить судьбу, продолжавшую пока покровительствовать мне.

Освобождение

Покровительство судьбы сказалось еще в том, что она освободила меня из концлагеря тогда, когда отгремела потрясшая страну буря первой пятилетки и «сплошной коллективизации», уже были отменены карточки и положение в стране материально было сносным. Страшную голодовку 1932-33 годов я пережил в концлагере и мог судить о ней только по скупым рассказам жителей, неохотно вспоминавшим о голодном море и случаях людоедства. Слава Богу, я не застал того времени. При мне в магазинах городка продавались все товары первой необходимости; местные артели начали выделывать даже деликатесы: варенье, халву и другие кондитерские изделия. Окрестные колхозники, которым незадолго перед моим освобождением Сталин вынужден был разрешить иметь корову на семью, немного мелкого скота, кур и крохотный приусадебный участок, приносили на базар масло, молоко, яйца, мясо, овощи. И хотя всё это доставлялось в скудном количестве и по высоким ценам, население всё же могло не голодать. Тем более не голодал я: один, по местным условиям я получал большую зарплату, которая позволила мне постепенно даже кое-как одеться, приобрести приличный внешний вид.

Всё это очень способствовало тому, чтобы отдохнуть душевно после концлагеря. Я поселился в маленькой комнатке, в домике вдовы рабочего. При домике был по провинциальному обширный двор, густо заросший лохматой травой, которую тут называли «вениками», с кустами сирени и десятком фруктовых деревьев. На заднем дворе вдова держала козу, пять-шесть кур — они, фрукты, вязанье и моя плата за квартиру и услуги давали вдове средства к существованию. Хлопотливая старушка постоянно была занята хозяйствам, неслышно и неторопливо она ходила по дому, сопровождаемая старым ленивым котом, тоже баловнем судьбы.

Вечерами я выходил во двор, ложился в траву и часами бездумно смотрел в пышное небо, блиставшее бездной звезд. Я отходил от лагеря; наедине с шорохами травы и сиреневых кустов, с темной листвой деревьев, в тишине задумчивой южной ночи я медленно освобождался от безобразной концлагерной шкуры, постепенно вновь привыкая к вечной и незамысловатой простоте жизни.

Процесс внутреннего освобождения занял не мало времени. Я долго еще как бы с недоумением присматривался к людям и вещам, словно со стороны. Все слова и поступки казались мне неважными и несущественными, потому что во мне всё еще стоял вопрос: зачем это? Зачем, если где-то позади остается то, чего нельзя, невозможно забыть? Я не мог разделять интересы окружавших меня людей и моя жизнь резко делилась на две: на работе я старался быть, как все, оно только дома, в обществе тихой старушки и молчаливых трав, сирени, звезд я чувствовал себя на своем месте.

Моя отдаленность была замечена: первое время я прослыл на заводе нелюдимым чудаком. Но мое прошлое, которое скоро стало известно на заводе, привлекало людское сочувствие. Спустя короткое время я начал его замечать во взглядах рабочих, в том, что на нашей заводской окраине незнакомые женщины, жены рабочих, приветливо кланялись при встрече. Никто ни о чем не расспрашивал меня, никто прямо не высказывал мне сочувствия, но оно угадывалось во взглядах, в тоне голоса, носилось в воздухе. И это сочувствие простых и добрых людей очень укрепляло душевно.

В городе было кино, сад, рабочий клуб, неуютный и всегда пустовавший — молодежь предпочитала ему танцевальную площадку в саду или кино, в хорошо обставленном фойе которого тоже можно было танцевать. Была небольшая, но приличная библиотека, читальня при ней — и роскошные Обрывы к реке, на которых вечерами можно было сидеть, забыв Обо всем, спокойно-взволнованно наблюдая, как чёрный шатер бархатной ночи накрывает речную и заречную ширь. Жизнь текла мирно; служилый люд, выполнив днем положенное, по вечерам ходил друг к другу в гости, добродушно сплетничал, чаевничал, отводил душу в долгих разговорах и так же, как предки-чиновники, проводили часы за преферансом и маусом «по маленькой». События, совершавшиеся где-то далеко в центре, в Москве и в больших городах, проходили как бы мимо нашей глуши стороной, мало задевая нас, — а может быть и отскакивая от прочно сложившегося быта, во многом повторявшего старый добротный провинциальный быт.

Мне остается только еще раз поблагодарить судьбу за то, что она освободила меня именно в ту пору, в те короткие два-три года, когда страна медленно оправлялась от потрясений первого натиска «социалистического строительства» и люди на минуту вздохнули — перед новым наступлением на них власти и перед другим страшным испытанием, разразившимся через четыре-пять лет в виде губительного военного смерча. Я очень рад, что прожил тогда полтора года в тихом степном городке: простые люди, человечные отношения, как и несложные в своей вечной красоте травы, солнце, звезды, вместе с ласковой заботливостью старушки-хозяйки с её мурлыкающим котом, сняли-таки с меня концлагерную шкуру, убедив в том, что настоящее не там, откуда я вернулся, а здесь.

Работал я добросовестно, а после того, как снял с себя концлагерное оцепенение, даже увлекся работой. Большую роль в этом сыграл директор завода Григорий Петрович Непоседов.

Непоседа Непоседов

Непоседов был незаурядным человеком. Родителей своих он не знал: отец его был убит в первую мировую войну, мать умерла в начале революции. Непоседов воспитывался в детских домах, не раз бегал из них — и всё же в 25 лет он был уже директором завода. И не потому, что был «предан партии и правительству», а потому, что был энергичным, и способным человеком, которому к тому же «повезло».

Подростком Непоседов пошёл работать на электро-механический завод. Скоро стал монтером, записался в комсомол, а потом как-то попался На глаза наркому, изредка посещавшему завод. Чем-то он произвел на наркома большое впечатление — нарком «выдвинул» молодого монтера; года через два-три Непоседов стал директором небольших мастерских, потом небольшого завода, после чего был назначен на завод, на котором мы познакомились с ним. Весь этот путь Непоседов проделал «не переводя дыхания», постоянно горя, всегда в движении — таким он был и во время моей работы с ним.

Он и ходить тихо не умел. Щуплый и маленький, он ходил по заводу так быстро, что казалось, будто он не ходит, а бегает. Тучный механик обливался потом, поспевая за директором, сменные мастера смеялись, говоря, что у директора «пропеллер вставлен». Непоседов редко сидел в кабинете и если нужно было подписать какие-нибудь бумаги, его надо было идти искать в конторке механика, в цехах, а то и в подвале под цехами, где проходили трансмиссии из стояли моторы станков. Там его часто можно было застать перемазанного маслом, с гаечным ключом в руках, ругающегося с машинистами и слесарями и яростно доказывающего им, что они ни черта; не понимают и что делать надо так, как говорит он. Но он не смущался, если машинистам удавалось доказать свою правоту: не признаваясь в посрамлении, Непоседов немедленно переделывал так, как предлагали оппоненты. Смущался он другому: оторвав его от спора с чумазыми, как называли у нас бригаду слесарей, я извлекал директора на дневной свет и показывал на его недавно снежно-белые брюки:

— Сегодня жена вам всыпет!

— Да, будет баня, — крутил Непоседов столовой, разглядывая чёрные пятна на штанах и пытаясь вытереть их рукавом рубашки, от чего и рукав становился чёрным.

— И кто только выдумал жен? — Впрочем, жену свою и двух детей Непоседов любил и был хорошим семьянином. Подписав бумаги, он забывал и о штанах и о жене и снова забирался вглубь подвала.

Вот это горение его, способность забываться в несомненно творческом напряжении без остатка, бескорыстная отдача себя целиком, были заразительны. Около Непоседова нельзя было жить, не заражаясь его энергией, он всех расталкивал, зажигал — и если ему не удавалось кого-нибудь расшевелить, о таком человеке можно было безошибочно говорить, что он либо мертв, либо так, ни рыба, ни мясо.

Недостаток Образования Непоседов восполнял природной талантливостью и большой практической сметкой, что позволяло ему схватывать звания на лету. Но он был и дотошным: ему до всего хотелось докопаться самому и если он встречался с чем-нибудь непонятным, непоседливость его немедленно исчезала: он садился с книгами, чертежами и просиживал с механиком ночи до утра, заставляя механика объяснять до тех пор, пока не осиливал непонятного. После этого он ходил сияющий, еще больше уверовавший в свои силы и в силу техники и стремился немедленно претворить узнанное в практику, в жизнь.

Завод, цеха, техника были стихией Непоседова. Казалось, что к канцелярщине >он должен был бы относиться с пренебреженьем. Однако, это было совсем не так: меня нора-жала В нем едва ли не большая, чем к технике, любовь к бумажному крючкотворству. Ему нравился витиеватый, особенный стиль официальных бумаг, еще больше он ценил «подводные камни», незаметно вставленные в договоры и обязательства с нашими поставщиками и потребителями. Если, благодаря этим крючкотворским штучкам, нам удавалось клиента «обвести вокруг пальца», Непоседов был счастлив: в его лице пропадал изощренный адвокат. Движимый дотошностью, Непоседов заставил главбуха преподавать себе бухгалтерию, после чего с большим удовольствием поражал своими знаниями других бухгалтеров, обычно считающих, что директора: понимают в бухгалтерии не больше, чем, как говорится, свиньи в апельсинах.

Писал Непоседов беспомощным детским почерком, с ужасающими ошибками, и малограмотности своей стыдился. Красноречием тоже не обладал, но выступать на собраниях любил. Вообще любил немного похорохориться, порисоваться: «Вот какие мы!» — но выходило это у него простодушно, без желания, из чувства: превосходства, унизить и подавить себе подобных.

Непоседову нужен был грамотный человек: он постоянно был полон новыми проектами, замыслами, так как довольствоваться тем, что есть, не мог. Он рационализировал, экспериментировал, — техническую сторону своих проектов Непоседов разрабатывал и оформлял с механиком, но нужно было еще финансовое и просто бумажное оформление: писание в Москву докладных и объяснительных записок, составление расчетов, без чего ни один его проект не сдвинулся бы с места. Главбуха и технорука, людей пожилых и медлительных, Непоседов недолюбливал: ему нужны были люди, быстро реагировавшие на его чувства и замыслы, хотя бы это была даже отрицательная реакция, только раззадаривавшая Непоседова. Судьба и определила меня таким «грамотным человеком» к Непоседову, а то, что он скоро почувствовал, что его горение не оставляет меня равнодушным, сделало нас с течением времени друзьями.

Непоседовское горение и беспокойство никому не вредили и были доказательством только его силы и здоровья. И вообще он, при случае любивший схитрить, слукавить, был цельным и бесхитростным человеком, с открытой и отзывчивой душой. Ближе узнав Непоседова, я убедился, что он и к партии относился своеобразно: он подчинялся распоряжениям райкома, исправно выполнял партийные нагрузки, а наедине со мной ворчал, что райком докучает ему «всякой ерундой» и «мешает работать». «Политики» он не любил. И хотя он был выдвинут партией и, казалось бы, должен был быть ей за это благодарным, никакой благодарности к партии он не питал: Непоседов словно подсознательно был убежден в том, что своего положения — он добился сам и что оно как раз по нему, но его силам. А порядок, благодаря которому он добился своего положения, Непоседов считал как бы само собой разумеющимся, созданным самой жизнью: об этом он никогда не задумывался.

В те первые полтора года работы с Непоседовым, признаться, мы много накрутили и накуролесили. Мы были еще неопытными в лесном деле людьми и попали-таки впросак.

Завод был старым, с изношенным оборудованием и работал ни шатко, ни валко. Но Непоседов сумел так модернизировать оборудование, что мы подняли производительность почти вдвое и годовой план выполнили меньше, чем в восемь месяцев. Этим все были довольны: Наркомат, областные и районные организации потому, что подведомственное предприятие работает отличными темпами; рабочие были довольны повысившейся зарплатой, а мы — успехом и премиями. Непоседов чувствовал сёбя именинником, ходил веселый и старался поднять производительность еще выше. Мы еще нажали, а потом заметили, что сырье у нас на исходе и что, пожалуй, никто его нам больше не даст. Так и случилось: Наркомат, считая наш завод маловажным, дефицитного сырья нам не дал и приказал завод законсервировать. Мы рассчитали рабочих, уплатив им положенное выходное пособие сами еще два месяца составляли ликвидационный отчет, потом тоже получили выходное пособие и должны были распрощаться с заводом и друг с другом. Чувствовали ямы себя неловко: не прояви мы такой прыти, завод работал бы еще по крайней мере полгода, а за это время нам, может быть, удалась бы достать сырье. Теперь же оставалось только казниться и давать себе зарок не зарываться в будущем.

Непоседова отозвали в Москву, в резерв работников Наркомата, а я решил переехать в областной город.

Снова каверзы судьбы

К тому времени я уже имел все необходимые документы: паспорт, трудовую книжку, военный и профсоюзный билеты. Я стал будто бы полноправным гражданином. Поэтому я мог рассчитывать, что теперь без труда найду работу. И я переехал в большой университетский город, с намерением поступить на вечерние курсы университета, чтобы продолжить прерванное когда-то арестом образование. Днем я буду работать, вечером учиться — в моем представлении всё складывалось хорошо.

Я снял комнатку тоже в рабочей семье — хозяин с женой помещались в другой комнате, немного побольше моей, а их сын спал у меня. Подросток, он был спокойным мальчуганом и мне не мешал.

Исполненный лучших намерений, я начал искать работу. И вот тут судьба снова обернулась злодейкой: четыре месяца я проходил в поисках работы и найти её не мог.

Я обошел сотни учреждений и предприятий. Везде происходила одинаковая история. Сначала я узнавал, нужны ли в этом учреждении работники моей специальности, — обычно оказывалось, что очень нужны, так как учреждениям всегда не хватает работников. Я предлагал свои услуги, — предложение встречалось охотно, во за этим следовал процесс рассматривания моих документов и обязательный вопрос: где я работал до завода, с которого недавно уволился? Приходилось опять показывать свою справку об освобождении из конц лагеря. Её читали так, как будто держали в руках готовую разорваться бомбу. Приветливый вид, с которым до этого разговаривали со мной, менялся на сухо-официальный и я слышал, что нет, они еще могут Обойтись без новых работников или что они подумают, взять им меня или кого-нибудь, другого. Как и в степном городке, никто мне не отказывал сразу и прямо, но никто и не принимал меня на работу.

Я мог нервничать, думать и делать всё, что угодно — ничто не могло помочь. Я понимал отказывавших мне: газеты начали наполняться воплями о бдительности, о шпионах, диверсантах, вредителях — каждый, узнав о том, что я сидел в концлагере за контрреволюцию, боялся принимать меня. Кому охота рисковать своим положением, а может быть и головой, принимая столь подозрительного и незнакомого человека, как я? Знакомых же в этом городе у меня не было, тогда как только — они могли помочь мне. Я еще из концлагеря помнил поговорку: «Блат — выше совнаркома»[2].

С университетом тоже ничего не вышло, да я и прекратил попытки поступить в него, так как учиться без работы всё равно не мог. Впоследствии мне удалось поступить лишь на заочное отделение недавно открытого в этом городе планово экономического института.

Скромная жизнь в городе, из которого я приехал, позволила мне сделать небольшие сбережения. Они и полученное при увольнении выходное пособие дали мне возможность прожить четыре месяца без работы. Но как я ни экономил, в конце концов средства иссякли. Можно было бы попытаться поступить куда-нибудь простым рабочим, но с моим прошлым и это было не легко. Скрыть его я никак не мог, а в таком случае устройство рабочим для будущего ничего не могло мне сулить. А я был еще слишком молод, чтобы не рассчитывать на будущее.

Бесконечные поиски работы утомили меня, перспективы никакой не было и я решил вернуться в степной городок, где меня уже знали. Но вдруг судьба сделала вновь неожиданный вольт.

Проходя однажды по улице, я увидел на двери объявление: «Срочно нужны счетные работники». Я поднял голову, на вывеске над подъездом прочитал: «Областная контора Союзрыбы». Машинально открыл дверь, нашел главного бухгалтера и предложил свои услуги. И тут произошло чудо: едва взглянув в мою трудовую книжку, главбух сказал, что ему немедленно нужны работники, на временную работу, с окладом в 300 рублей в месяц, и что если я согласен, то могу завтра же утром приходить на работу.

Всё это произошло в течение пяти; минут и немного ошеломило меня. Я вышел, еще не соображая, что случилось, и забыл обрадоваться наконец-то найденной работе.

Продолжение превратностей

Чудо раскрылось на другой день. Дело было просто: областная контора Союзрыбы окончательно запутала свои расчеты с контрагентами, за что получила жестокий нагоняй из Москвы и приказ немедленно устранить путаницу. Начальству конторы было не до того, чтобы интересоваться прошлым предлагающих свои услуги, тем более, что работа была временной, на три-четыре месяца, и оно взяло первых четырех подвернувшихся под руку людей. Для меня это было счастливым случаем.

Работа была нестерпимо скучной: два года липовые специалисты по расчетам товары, отправленные, например, в Москву, записывали на карточку Ярославля или Ростова, а отправленные в Ростов Тамбову или Пензе. Получение товаров записывалось таким же порядком. В области было более 30 районов — товары, отправленные 30 райторгам и 30 райпотребсоюзам, были так хитро перепутаны между собой, что можно было придти в отчаяние. Но удивляться было нечему: счетоводами работали молодые только что окончившие школу девушки, а у них ни знания работы, ни интереса к ней не было, да и вряд ли могло быть. Нужно было перевернуть гору документов, проверить каждую запись, сличить новые данные с контрагентами — на, всё это требовалась уйма времени. У контрагентов положение часто оказывалось не лучше нашего: у них тоже работали девушки, такие же, как и у нас.

Но на проверке междуконторных расчетов у меня еще в концлагере выработалось какое-то особое чутье к ошибкам и я удачно начал свою работу. Из свойственного людям стремления всюду вносить порядок, я систематизировал проверку, предложил её форсировать путем выезда к контрагентам. Начальство одобрило мою работу, немного повысило оклад и назначило «старшим бригады контролеров». А одобрение моей идеи поездок понравилось уже мне: чем сидеть в Союзрыбе, приятнее ездить по градам и весям, чувствуя себя почти вольной птицей.

Три месяца я проездил на поездах, пароходах, на автомашинах, побывал в нескольких больших городах и во многих районных селах. Иногда забирался в такую «глубинку», с которой не было никакого пассажирского сообщения. Тогда подсаживался на телегу к попутному колхознику или шел на ближайший большак и терпеливо ждал случайную машину. Показывалась машина, я «семафорил», шофер останавливался брал меня и мы неслись, вздымая тучи пыли.

Наши шоферы — потомки ямщиков. Многие из ник любят разухабистую вихревую езду. Однажды я думал, что не останусь в живых: шофер-девушка, богатырски сильная и до-черна загоревшая, перед этим, занятая срочной работой, не спала две ночи. Она дремала, склонившись на: руль, но машину гнала так, словно мы катили не по степной дороге, а на бесконечном утрамбованном плацу. Два раза мы въезжали в неглубокую придорожную канаву, несколько раз шаркали бортом о телеграфные столбы — то ли чудо выручало, то ли крепость самодельных бортов трехтонки, но аварии миновали вас. Шофер только встряхивала головой, отгоняя сон, таращила закрывающиеся глаза, ругала на чем свет стоит некстати подвернувшийся столб и неслась дальше, опять склоняя голову на руль.

Кто ездил на автомашинах только в городах, тот не знает, что такое наш шофер: его можно почувствовать лишь на дорогах степных просторов. Только там можно и оценить, что за пройдохи эти шоферы: они безошибочно знали, с кого взять больше и если с колхозника брали за проезд рубль, то с меня драли десять. Я не очень обижался: контора оплачивала дорогу по таксе, но вместе с командировочными денег мне хватало, а шоферам тоже надо было подрабатывать.

Подростком, я был большим бродягой и любил уходить в степь на целый день. Разъезжая по районам, я вспомнил старую любовь и иногда шел пешком, десять-пятнадцать километров, чтобы снова испытать то волнующее чувство слияния с природой, которое полно я испытывал только в степи. Плетется дорога по холмам и пригоркам, гудят нескончаемую песню провода над головой, гулко прожужжит, вдруг откуда-то вылетев, навозный жук, заливается в неоглядном небе невидимая пичуга — ширь, простор, и в груди такая же ширь и радостный, светлый, примиряющий покой. Никого не видно на десяток километров, идешь один, и ничего нет: ни Союзрыбы, ни прошлого, ни будущего, только вечные степные тишина и покой. Такие прогулки — как ванна: окунешься в нее и словно омылся, чище стал и легче после этого дышится…

Вместо трех-четырех проверка заняла больше пяти месяцев. Я заканчивал её один, остальные три бухгалтера были уже уволены. А мое положение в конторе упрочилось: меня давно зачислили в штат, вскоре я должен был занять место старшего бухгалтера одного из отделов. Но почему-то у меня было смутное предчувствие, что в Союзрыбе я ко двору не прийдусь.

Предчувствие оправдалось. Однажды ко мне подошёл секретарь конторы, положил передо мной бланк и сказал:

— На вас почему-то нет карточки по учету кадров, заполните, пожалуйста.

Я заполнил около шестидесяти параграфов анкеты, прослеживавших мою родословную и каждый мой шаг, подумав, что это, вероятно, моя последняя работа в Союзрыбе. Отдав анкету, я скоро заметил, что главбух смотрит на меня с паническим беспокойством. Раньше никто не интересовался мной — теперь приходил то заместитель управляющего, то секретарь, казалось, только для того, чтобы взглянуть на меня. Смотрели они так, как будто прежде меня никогда не видели, словно я стал другим. Я решил, что анкета произвела сильное впечатление.

Главбухом у нас был полный, рыхлый человек, не плохой по душевным качествам, но перед начальством робкий и беспрекословно подчиняющийся. После работы он задержал меня и, когда все ушли, спросил, сделав большие глаза:

— Как же так, батенька? Почему вы раньше не сказали?

— А что я должен был сказать?

— Как что?! То, что вы в концлагере сидели!

— Но меня об этом никто не спрашивал, — возразил я. — Если бы спросили, сказал бы, а сам зачем я буду трубить?

— Ну, как же можно, — укоризненно протянул главбух, — Знаете, что там было? — кивнул он на кабинет управляющего. — Такая гроза, что ни приведи Боже. Всем досталось, а больше всех мне: почему принял без проверки? А я при чем? Проверять работников их дело, а не мое. Наверно уволит вас.

Я пожал плечами: на всё судьба.

С управляющим конторой мне не приходилось близко сталкиваться. По рассказам сослуживцев я знал, что он, в прошлом балтийский матрос, член партии с 1918 года, был тупым и ограниченным человеком. Упрямый и недалекий, он только преданно выполнял распоряжения партии и вышестоящего начальства, не позволяя ни на йоту отклоняться от них. С подчиненными был сух, часто груб, и, кроме работы, никакого контакта с ними не имел. В Обкоме партии он, как старый большевик, был своим человеком. Человечного отношения ожидать от него не приходилось — я понял, что моя работа в Союзрыбе кончилась.

Утром на другой день мне объявили приказ по конторе: я уволен с работы «за сокрытие своего прошлого». Сотрудники смотрели на меня с испуганным недоумением: тогда с концлагерями были знакомы еще не очень многие люди.

Вызов судьбе

Увольнение мое было незаконным: незадолго до этого Сталин в одной из своих речей заявил, что «сын за отца не ответчик» и что по прошлому нельзя судить о человеке. Уже была опубликована «сталинская конституция», духу которой мое увольнение тоже противоречило. Существовало постановление Комиссии Советского Контроля о том, что прошлая судимость не может быть препятствием для выполнения той или другой работы. Поэтому управляющий не мог не знать о незаконности своего приказа. Но он знал и цену советской законности; знал он и то, что цена эта мне тоже известна, почему я должен был бы покорно подчиниться его воле.

А я решил не подчиняться. Этому были причины. Одна — вздорная: меня попросту «заело» и я решил померяться неравными силами с одним из новых самодуров. Вторая причина была серьезной: если в мою трудовую книжку впишут приказ об увольнении в редакции, управляющего, найти другую работу будет уже совершенно невозможно. Я окончательно превращусь в подозрительного человека, так как пятну прошлого такой приказ придаст еще более отпугивающий вид и мой документ станет настоящим «волчьим паспортом». Надо постараться хотя бы изменить формулировку приказа.

Возможности для этого были. Я «контрреволюционер» и мне рискованно тягаться с начальством: можно опять угодить в НКВД. Но зная механику советской бюрократической машины, можно надеяться этого избежать. Надо осторожно использовать все говорящие в мою пользу обстоятельства, провести дело без шума, по возможности среди «маленьких людей» и на строго-официальной основе: бумажная волокита, ссылки на законы и параграфы все же действуют на людей. Важно сохранить исключительно трудовой характер нашего конфликта, чтобы избежать появления к нему интереса со стороны НКВД. Кроме того, тревожное настроение, перед ежовщиной, в среде партийцев усиливалось — в такой обстановке управляющий вряд ли мог рискнуть обратиться за содействием в НКВД. У него нет никакой гарантии против того, что, если меня арестуют по его доносу, из злобного чувства я не наговорю чего-нибудь на его контору и на него в НКВД. А там — разбирайся! Пока разберутся, насидишься. Поэтому управляющий вряд ли мог обратиться в НКВД по такому мелочному делу, как мое.

Взвесив все за и против, я обжаловал приказ об увольнении в Расценочно-Конфликтную Комиссию нашей конторы. РКК состояла у нас из заместителя управляющего, тоже партийца, в качестве «представителя администрации», секретаря месткома он же был секретарем конторы, как представителя профсоюза, и женщины-счетовода — «представителя трудящихся». Два последние своего голоса не имели и против управляющего выступать не решились бы — я знал, что РКК мне откажет. Но надо провести дело по воем инстанциям, начиная с низшей:.

PКK в тот же день вынесла постановление, соглашающееся с приказом управляющего. На другой день я обжаловал это постановление в Областной Комитет нашего профсоюза.

Председателем Обкома была женщина, тоже старая большевичка, приятельница нашего управляющего, — в отрицательном исходе моего дела у нее я тоже не сомневался. Но надо перешагнуть и эту ступень. Дней через пять я получил постановление Обкома профсоюза о том, что решение РКК он находит правильным.

Оставалась последняя инстанция: ЦК профсоюза. Каковы отношения вашего Обкома с ЦК? Этого я не знал. Но я знал общую тенденцию начальства относиться к нижестоящим свысока, «чтобы не зазнавались», знал и то, что в Москве можно надеяться найти и объективный подход к делу. Высшее начальство любит иногда продемонстрировать свою «справедливость», долженствующую обозначать, что в произволе оно ее виновато: произвол-де, допускается без его ведома, внизу. Была ли у председательницы Обкома «сильная рука» в Москве и как там ко мне отнесутся? Довести дело до конца необходимо. Можно, конечно, написать в ЦК, — но тогда придется, вероятнее всего, прождать многие месяцы, да и заявление мое могло попросту утонуть бесследно в бумажном море. Подумав, я сел в поезд и поехал в Москву.

Всё это время у меня было странное противоречивое чувство. Я ощущал себя карликом, вышедшим бороться с великаном. Перед огромной государственной машиной я был ничтожеством, которое эта машина могла в любую минуту раздавить без остатка, так, что от меня не останется ни следа, ни воспоминания. Я действовал осторожно, но что значила моя осторожность перед бездушной не рассуждающей машиной, действий которой я не могу предугадать? Неуловимое движение её рычагов, на которое я никак не могу повлиять и от которого никак не могу защититься — и машина проглотит меня. Для нее я был ничто, пустое место — временами я и чувствовал себя «ничем» и это-то и было странным: вот я, сижу в вагоне, а вместе с тем меня в сущности нет. Я словно переходил то на одну, то на другую сторону грани, разделявшей реальное от ирреального, бытие от небытия. Можно было удивляться, что это «ничто» пытается еще сопротивляться реальности. Но во мне сидело и упорство, тоже не рассуждающее: взялся, — иди до конца, не смотря ни на что…

В Москве, прямо с вокзала, я поехал на Солянку, в огромный Воспитательный дом, «Дворец Труда». Поплутав по темным длиннющим коридорам, разыскал ЦК вашего профсоюза и не без почтительности открыл тяжелую дверь.

Меня принял полный мужчина, с обрюзгшим значительно-равнодушным лицом, главный консультант по трудовым конфликтам. По тому, как неподвижно сидел он в глубоком кресле, почти сливаясь с пыльной мебелью, можно было предположить, что сидит он здесь уже много лет. Поседел, огруз на своем месте, и, конечно, знает его не хуже, чем я междуконторные расчеты. Мое впечатление оказалось верным: профсоюзный бонза едва просмотрел мои бумаги и, не поднимая головы и не глядя на меня, прогудел глухим басом:

— Решения вынесены вопреки трудовому законодательству. Дело будет рассмотрено завтра на заседании Президиума ЦК. Зайдите через два дня.

Я вышел с чувством, будто у меня гора свалилась с плеч: мое дело выиграно…

Два дня я беззаботно пробродил по Москве, выполнив весь ритуал, положенный провинциалу, приехавшему в сердце своей родины. Зашел в Третьяковку, в Исторический, поглазел на Кремль, съездил на Воробьевы горы, походил по вечерним улицам. Москва менялась: сносили и передвигали дома, строили новые, но она оставалась такой же путанной, суматошной и домашней, близкой. В Художественный и Большой не попал: билеты распроданы, а перекупщики мне не по карману. Зашел и в Наркомат, под началом которого работал с Непоседовым, и узнал, что Непоседов недавно назначен директором другого лесопильного завода, недалеко от Москвы.

Через два дня тот же профсоюзный бонза, молча и опять не подняв от стола глав, будто я в самом деле был для него пустым местом, вручил мне выписку из постановления ЦК профсоюза. Поблагодарив, я вышел в коридор и прочитал её. «На основании того-то и того-то решения РКК и Обкома профсоюза по жалобе гражданина Андреева отменить и предоставить ему право обратиться в народный суд с жалобой на неверные действия администрации».

Я возвращался из Москвы с радостным чувством: единоборство свое я выиграл по всем статьям. На выписке стояли штамп и печать со словами: ЦК и Москва. В ней написано, что действия администрации не верны. Какой судья в провинции решится отказать мне, пойти против этих магических слов? Если управляющий не предпримет ничего неожиданного, успех обеспечен.

По приезде я тотчас же подал в суд. Он состоялся через две недели. От ответчика присутствовали юрисконсульт Союзрыбы, старый адвокат, мягкий и добродушный человек. Ожидая разбора дела, мы сидели с ним в коридоре, я рассказывал о своей поездке, о Москве, о том, как принимал меня консультант ЦК. Адвокат вздыхал:

— Это ж такой дуб, каких я не видывал, — жаловался он на управляющего. — Уперся, как пень: вы должны выиграть дело. А как я его выиграю, против решения Москвы?

Суд длился всего пять минут: выписка всё решила. Решение суда гласило: «Увольнение произведено неправильно, гражданина Андреева на работе восстановить, обязав администрацию уплатить ему зарплату со дня увольнения, как за прогул по вине администрации».

Получив решение суда, на другой день я пошёл в Союзрыбу и вручил главному бухгалтеру две бумаги: решение суда и заявление с просьбой освободить меня от работы. Больше испытывать судьбу не следовало: после этой истории работать в Союзрыбе было бы опасно.

Главбух долго пропадал в кабинете управляющего. Туда вызвали и юрисконсульта. Наконец, главбух вернулся и прошептал мне:

— Опять была буря. Крик поднял, обжаловать хотел. Ведь это же подрыв его авторитета, подрыв дисциплины — понимаете, как он расценивает? Насилу уговорили: всё равно проиграем и только денег больше заплатим.

Через полчаса я получил деньги и расписался в прочтении нового приказа. В § 1 было написано: «Бухгалтера Андреева на работе восстановить. Основание: решение суда». В § 2: «Бухгалтера Андреева от работы освободить, по его просьбе. Основание: заявление с просьбой об увольнении». Секретарь написал в моей трудовой книжке то, что мне требовалось: «Уволен по собственному желанию». Я распрощался с сослуживцами и покинул Союзрыбу навсегда.

Дома меня ждала телеграмма. За несколько дней до суда я отправил Непоседову письмо, в котором писал, что жизнь в этом городе мне не нравится и спрашивал, нет ли у него для меня работы. Вскрыв телеграмму, я прочел: «Выезжайте немедленно. Проезд оплачу. Непоседов». Я улыбнулся, подумав, что при советской власти мне, вероятно, работать можно только с Непоседовым. И пошел на вокзал покупать билет.

Злоключения Непоседова

С Непоседовым встретились по приятельски. Он повез меня к себе на квартиру, отдохнуть с дороги. Непоседов остался таким же порывистым, беспокойным, но меня поразила перемена в его внешности: и раньше худой, теперь он словно высох. Втянутые щеки, на лбу морщины — постарел он лет на пять и выглядел так, как будто перенес тяжелую болезнь. Я спросил о причине перемены. Шагая по комнате, Непоседов рассказал, что он делал за это время.

— Сначала меня назначили сотрудником для особых поручений. Муторная штука, не понравилось мне: сегодня сюда ткнут, завтра туда, как мальчишка на побегушках. Я всё настаивал, чтобы мне собственное дело дали, на производство направили. И настоял, на свою голову: такое дело определили, что мне небо маленьким показалось.

— Послали в Ногинск, директорствовать на кирпичный завод. Приехал, осмотрелся: завод хороший, механизированный, малина, не завод. Только почему он план выполняет всего на 30 — 40 % и тишина на нем, как на кладбище? В чем дело, спрашиваю? Рабочих нет. Технический персонал налицо, рабочие-специалисты тоже, а подсобников и в карьеры, глину добывать, нет. Почему нет? Потому, говорят, что завод денег не имеет, нечем зарплату платить. Что за чепуха, кирпич на вес золота, а вы денег не имеете? А это, отвечают, очень даже просто: вагон кирпича ямы отпускаем по твердым ценам за 200 рублей, а нам он по плану стоит 250, а; фактически 500 — 600. Ну, и ясно, что у завода ничего нет, кроме долгов. Банку должны, Главку должны, десяткам других предприятий должны и сами по два-три месяца без зарплаты сидим. И понимаете, говорят это таким, безнадежным тоном, а сами как мухи дохлые, что меня взорвало: сами вы ничего не стоите! Работать надо, а не бабочек ловить, тогда и деньги будут! Попробуйте, говорят, может вы сумеете.

— Начал я пробовать. Первое дело, надо рабочих достать. Поехал в Облисполком, нажал — дали два района для вербовки. Мобилизовал своих служащих, бросил на вербовку — в районах людей не дают. Поехал сам, нажал через райкомы, добился согласия райисполкомов, выделили мне сельсоветы — теперь колхозы людей не дают. Нет у них лишних людей и хоть тресни! Месяц я по колхозам болтался, охрип, ругаясь, председателей водкой поил и у каждого по три-четыре человека выцарапывал. Кое-как всё же набрал с сотню человек. Сам им билеты покупал и в вагоны усаживал, с каждой партией своего человека отправлял, чтобы не разбежались по дороге, чуть не носы им вытирал.

— Ну, привез людей на завод. Но их кормить надо, у них с собой ни копья. А чем я буду кормить? Столовка наша закрыта, в кассе ни гроша, в банке просрочка. Что делать? На людей смотреть жалко, голодные — какие они работники?

— Поскакал я в Москву, в Главк, в Наркомат: спасайте, выручайте! Ноль внимания: ссуды ваши, говорят, исчерпаны, больше дать не можем. Изыскивайте средства на месте, проявите инициативу, — обычную волынку вертят. Доказываю, что это невозможно, что при таком разрыве отпускных цен и себестоимости завод вообще существовать не может, — хорошо, говорят, учтем при составлении плана на будущий год, поставим вопрос в Совнаркоме о повышении цен на кирпич и об увеличении вам ссуды. Они, вы же знаете, во всесоюзном масштабе смотрят, их не пробьешь, — а я что буду делать до будущего года?

— Так и этак, ничего придумать не могу. Завод хороший, а какой в нем толк без денег? Отгружаем кирпич — банк за него ни копейки не дает, всё идет на погашение долгов. Даже на зарплату, стервецы, не хотят бронировать, в обрез дают. А долгов столько, что года два надо работать только за долги. Что делать? Один выход: продавать кирпич мимо банка, за наличный расчет.

— Этим мы и жили месяца три. Кирпич штука дефицитная, его с руками рвут. Продашь какой-нибудь артели кустарей вагончик-другой, не по твердой цене, а по себестоимости, раздашь рабочим по десятке, они и терпят. А там опять два-три вагона хлоп на сторону — еще неделю живем.

— Тянули так, тянули, и погорели: сукин сын банковский инспектор пронюхал, проверил на станции отправку по железнодорожным документам, сличил с вашими счетами через банк и выяснил: около сотни вагонов, мы на сторону махнули. Скандал! Беззаконие, вопиющее нарушение финансовой дисциплины! Заварилась каша, дело прокурору передали, управляющий банком меня в райком на расправу тянет, райком за партизанщину кроет — с меня только перья летят! Ну, да не на смирного напали: я тоже такой хай поднял, что не поймешь, кто виноват. Сколько раз, говорю, я к вам обращался, вы мне помогли? Я как рыба об лед бился, изо всех сил производство тянул — вы хоть пальцем шевельнули, чтобы мне помочь? У меня должна душа за дело болеть, а вам лишь бы ваша бумажная волокита; в порядке была? И что я, для себя работаю, в свой карман деньги кладу? В общем, отгрызся, отделался устным нагоняем с условием, что больше кирпич на сторону не буду продавать.

— Дело замяли, а денег нет и нет. К рабочим в барак хоть охрану ставь, бегут. А как им не бежать, если жрать нечего?

— Как мы крутились еще три месяца, сам хорошо не знаю. Выклянчишь в Главке тысячу-другую, привезешь на завод — они как в прорву уходят. Поеду в банк, схвачусь с управляющим не на жизнь, а на смерть — еще тысченку выцарапаю. Сами у себя кирпич воровали: пригонишь из Москвы ночью пару автомашин, тишком погрузишь. — и айда, чтобы ни один глаз не видел.

— Извелся я с такими делами в конец. Ночей не сплю, о заводе думаю, бессонница напала, а засну, какая-то чертовщина мерещится. Аппетит потерял, хожу, как в тумане. Еду как-то в Москве в такси: и чувствую вдруг, мутит меня. Тошнота, голова закружилась, слабость в теле, — ну, думаю, заболел, свалюсь. Этого еще не хватало! Главное, в животе что-то тянет, ноет, такая пакость, терпежу нет. Что за штука, отчего? Вспоминаю, — э, да я, пожалуй, уже три дня, как в уборную не ходил. Ну, факт, заболел! Надо к врачу. Говорю шоферу: заворачивай, друг, к какому-нибудь доктору по внутренним, нехорошо мне, заболел.

— Заехали к доктору. Объяснил ему, что живот болит. Разделся — осмотрел он меня, ощупал, выслушал и спрашивает: вы сегодня обедали? Нет, говорю, не успел. И аппетита у меня нет, не хочу. А вчера обедали? Припомнил я — нет, тоже не обедал. А позавчера? Я разозлился: что вы меня об обедах спрашиваете, если у меня сейчас живот болит? Можете вылечить, лечите, нет, я к другому врачу пойду. А он хохочет: вы, говорит, здоровы, как бык, только вы последние дни, наверно, одним чаем питались, от этого вся ваша болезнь. У вас желудок пустой, только и всего. Идите пообедайте поплотнее, сразу выздоровеете. Может, смеется, у вас денег на обед нет, одолжить вам?

— От него я прямо в Наркомат поехал. Или снимайте, говорю, или через месяц вам придется меня в сумасшедший дом отправлять. Они, черти, тоже смеются: кирпичный завод, это вам, говорят, не шутка, у нас на нем ни один директор больше полгода не выдерживает. Освободили меня, месяц я отдыхал, потом сюда назначили.

Истории непоседовской болезни мы оба посмеялись.

— Чёрт с ним, с кирпичным заводом, — заключил Непоседов рассказ. — Что было, то прошло. Теперь другое дело: этот завод — картина! Тут такое дело можно развернуть — закачаешься! — Непоседов опять оживился, глаза его засверкали. — Первоклассная механизация, новые- быстроходные рамы; тут мы покажем, почем сотня гребешков! Есть одна заковыка, да справимся. Я только две недели, как приехал, завтра покажу вам завод и — засучивайте рукава! Тут, дорогой, скучать будет некогда, это вам не степной куток.

— А как с сырьем? — спросил я, вспомнив конфузный конец нашей прежней деятельности. Непоседов пренебрежительно махнул рукой:

— Сырья здесь завались! Мы ж в лесном районе, в самой середке лесозаготовок. О сырье голова не заболит…

Забыв о том, что привез меня отдыхать, Непоседов принес карту области и принялся показывать, какие районы снабжают нас сырьем и тяготеют к нам. Мы просидели с ним до полуночи, строя планы будущей работы.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАЕМ У ЛЕСА

Вторжение социализма

Наша лесная промышленность до революции не плохо справлялась со своими задачами. Бурный рост промышленности в последние десятилетия прошлого века и в начале нынешнего требовал много строительных материалов — лесное дело полностью удовлетворяло эту потребность. И промышленность, и жилищное строительство, и другие гражданские нужды России никогда не испытывали недостатка в лесных строительных, топливных и прочих материалах. Вместе с тем Россия была и одним из главных лесных экспортеров на мировом рынке.

Всё это достигалось без каких-либо исключительных мер, без «авралов», «наступлений», «мобилизаций», «механизаций» и, конечно, без миллионных жертв людьми — без всего, что так характерно для большевистского времени. И без хищничества, без бесхозяйственности и разбазаривания лесных ресурсов страны. В последние десятилетия перед революцией были проведены работы по таксации, — учету, — леса, организовано правильное лесопользование и рубка, как правило, велась с таким расчетом, чтобы не нарушать постоянного возобновления лесных запасов.

Вероятно, и даже несомненно, что в лесном деле были и недостатки и безобразия: где и когда их не было? Была и «эксплоатация рабочих капиталистами». Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что получилось в лесу после вторжения в него большевиков. Лет через двадцать после захвата власти «самым справедливым народным правительством» мне довелось попасть в места основных лесозаготовок страны — на севере, затем в верховья Волги и на её притоки Вятку, Керженец, Унжу, Шексну, Мологу. Не столько по рассказам лесовиков, сколько по их домам и но остаткам в этих домах от прежней жизни я видел, что жить так, как жили они раньше, лесовики не будут еще много и много лет. И пожалуй, что до революции, несмотря на их будто бы бесправное состояние, они были действительными хозяевами своего дела, а потому и хозяевами страны. Ори «народном правительстве» они превратились в нищих батраков социалистического государства.

Большевизм причинил неисчислимый вред нашему лесному хозяйству, а в лесные работы внес хаос, который не преодолен до сих пор. Со времени перехода к «плановому хозяйству» не было еще года, чтобы лесная промышленность выполнила данный ей план; с тех же пор не прекращался в стране и жесточайший голод на лесные материалы.

В первые годы революции лесные работы прекратились почти совершенно. Начала возрождаться, лесная промышленность только после объявления НЭПа, в 1922-23 годах. Возрождалась она быстро, не столько государственная, сколько на кооперативных началах. Как-то «сама собой» возникла большая Организация «Всеколес» (Всероссийский Кооперативный Лесной Союз), объединившая множество лесозаготовительных артелей и кустарей и арендовавшая не мало лесопильных заводов; создались «трудовые артели» из бывших рабочих и служащих, тоже взявшие в аренду у государства заводы, своими силами отремонтировавшие их и пустившие в ход. За 2–3 года эти артели разбогатели: лес был нужен, а дело в артелях вели опытные служащие. Рядом с ними работали государственные лесные тресты.

Примерно до 1928 года лесные работы велись нормально, с соблюдением правил лесопользования и традиций лесной промышленности. Но к 1928 году лесная промышленность еще далеко не достигла дореволюционного уровня.

В 1927 году был принят первый пятилетний план и приступлено к «строительству социализма»-. Выслав Троцкого заграницу, Сталин взял у него идею ускоренной индустриализации — она требовала не только резкого увеличения производства строительных материалов, но и громадных средств для приобретения заграницей оборудования. Валюты не было — у Троцкого же Сталин взял и идею «займа у леса»: путем чрезвычайного усиления лесозаготовок и вывоза заграницу леса большевики хотели получить необходимую им валюту.

Одновременно началась социализация: кооперативные артели были ликвидированы, часть оставшихся мелких кустарных артелей фактически тоже перестала быть кооперативной, так как она попала под полный контроль правительства. Всеколес был ликвидирован, его фонды перешли к государственной промышленности, — последняя одна должна была выполнять пятилетний план и производить «заем у леса».

Планы большевиков с самого начала натолкнулись на непреодолимые нормальными путями трудности. Ликвидация артелей и проведение коллективизации и раскулачивания, которым лесные деревни подверглись наравне со всем сельским населением), вызвали отлив рабочих из леса. Ощущался острый недостаток рабочих: «заем у леса» некому было производить.

Недостаток рабочих покрыли отчасти трудом заключенных. Уже в 1929 году в Карелии, в Северном крае, в Пермской и других областях на лесозаготовках работало около пятисот тысяч заключенных, заготовлявших лес для экспорта.

Широко использовались на лесозаготовках и «спецпереселенцы» — насильно высланные из разных мест страны раскулаченные крестьяне. К северу примерно от линии Ленинград — Вологда — Вятка — Пермь на лесозаготовках было занято около одного миллиона спецпереселенцев, работа которых была еще менее производительна, чем работа заключенных: брошенные в лес с семьями, крестьяне почти не снабжались продовольствием, у них не было инструментов, жили они в первое время в шалашах и землянках и умирали тысячами.

За счет принудительного труда справились с обеспечением лесозаготовок рабочей силой. Но катастрофически не хватало лошадей для вывозки леса. Это затруднение разрешили тем, что рубили лес по берегам сплавных рек и расположенный на наиболее близких расстояниях к местам сплава или к железным дорогам, не считаясь ни с какими правилами рубки.

В годы первой пятилетки правила лесопользования вообще были забыты и Лесоохрана фактически лишена своих прав. Лес рубили кое-как, оставляя высокие пни, не очищая после рубки площадей, — это вело к захламлению леса, и к размножению вредителей. Главным же бедствием явилось другое: в два-три года были; вырублены подчистую огромные площади по берегам рек — и реки обмелели.

Снег на открытых площадях быстро таял, частью испарялся, частью впитывался землей — влага высыхала летом. Частью он слишком быстро скатывался в реки весенней водой, вызывая бурные разливы, но не оставаясь в лесу на лето. В лесах не стало множества тех озер, болот, ручейков, которые раньше наполнялись замедленным таянием снега и питали собой реки в течение лета, Это привело к обмелению сплавных рек, по многим притокам прекратилось судоходство. На Волге раньше полногруженные наливные баржи с нефтью буксиры тащили от Астрахани почти до Нижнего — в середине 30-х годов нефтянки нельзя было грузить и наполовину. Волга покрылась новыми отмелями, на ней даже в нижнем течении появились перекаты, проходимые только мелко-сидящими судами.

Это вызвало большую тревогу и в конце первой пятилетки Лесоохрана добилась постановления правительства об установлении водоохранной зоны: но всем рекам запрещалось рубить лес на расстоянии в 20 километров от воды. С того времени опять начали придерживаться правил лесопользования. Но непоправимое уже было сделано: до сих пор огромные пространства в верховьях Волги, Камы, в бассейне Северной Двины, Онеги остаются голыми, частью захламленными. Во многих местах не осталось даже семенников — специально оставляемых для обсеменения вырубленных площадей деревьев. Вероятно, лес снова зашумит на этих пространствах — может быть через сто-полтораста лет.

Хаотичная и судорожная рубка в первую пятилетку вызвала еще одно несчастье: уничтожив близкие к сплаву и к дорогам запасы леса, в следующие годы она заставила лесозаготовителей забираться дальше и дальше вглубь лесных массивов. А это в два-три раза увеличивало потребность в средствах для вывозки и удорожало стоимость леса.

Таков, коротко, был вред, нанесенный лесному хозяйству России предложенным Троцким и осуществленным Сталиным «займом у леса».

Рационализация лесных работ

До революции лес заготовлялся дедовским способом; основными инструментами были пила и топор, а на вывозке — лошадь и сани. Если бы не перерыв, в лесных работах в первые годы революции, вероятно, необходимая механизация постепенно проникла бы и в лес: технические новшества, выгодные для нашего хозяйства, прививались у нас быстро. Примером может служить хотя бы волжский речной флот, еще в начале этого века бывший одним из лучших речных флотов в мире, а в лесном деле быстрый переход лесопильных заводов на шведское оборудование, начавшийся незадолго до революции.

Революция задержала введенное новых методов работы в лесу. При переходе к ускоренной индустриализации, главным образом из-за недостатка рабочей и гужевой силы, большевики резким рывком хотели наверстать упущенное. На это были затрачены громадные средства и силы. Однако, и до сего времени основными средствами лесозаготовок остаются пила и топор, лошадь и сани.

На рубке леса ручной повал частично заменен механизированным. Для этого было перепробовано множество конструкций своих и иностранных переносных пил, работающих с помощью бензинового, керосинового или электрического двигателя. Пилы эти были капризны, часто ломались и требовали хорошего обслуживания, тогда как ни мастерских в лесу, ни запасных частей, ни специалистов не было.

Тяжелое положение с гужевой силой заставило искать путей к рационализации и механизации лесовывозки. Гужевую вывозку рационализировали путем введения нового типа саней и улучшения лесовывозных дорог, с тем, чтобы увеличить нагрузку на лошадь. Но улучшенные дороги требуют постоянного наблюдения за ними, расчистки от снега, ремонта, — на это надо расходовать рабочую силу, которой и без того не хватает.

Много усилий было» затрачено на внедрение автотракторной вывозки. Но трактор и автомашина требуют еще лучших лесовывозных дорог, за которыми, в условиях нашей зимы, тоже необходимо постоянное наблюдение. Кроме того, такая вывозка применима только в больших лесных массивах, прокладка дорог в которые могла бы экономически оправдаться. Но после первой пятилетки лесозаготовки, как правило, стали вести в участках с малым запасом древесины, один леспромхоз заготовляет лес в десятках участков — прокладывать в каждый из них автодорогу леспромхоз не в состоянии.

Для обслуживания автотракторного парка тоже нужно большое количество технического персонала и хорошее техническое снабжение. Ни того, ни другого не было — за время попыток перехода на автотракторную вывозку в лесах образовались кладбища поломанных и брошенных машин, развалившихся мастерских, гаражей, баз топлива для газогенераторов, всяческих тягачей, автомобильных и тракторных прицепов-саней.

В результате более чем двадцатилетних усилий по внедрению в лесу механизации, что стоило вашему народу колоссальных средств, всё же были выработаны более или менее удачные конструкции механических пил, введены на вывозке тракторы и автомашины, кое-где проложены даже узкоколейные лесовывозные железные дороги и для всего этого созданы и техническая база и обслуживающий персонал. Однако, как правило, эта техника применяется лишь частью леспромхозов и с её помощью заготовляется вряд ли больше 25 — 30 % всего леса… Остальное заготовляется теми же дедовскими способами, что и до революции.

Попытки перехода на круглогодовую работу в лесу были не более успешными: в наших условиях, из-за невозможности вывозки леса из глухих, часто болотистых мест, летняя работа в лесу неприменима. Она тоже производится только отдельными леспромхозами, там, где для этого есть необходимые условия. В основном же лесозаготовки остаются сезонным, зимним делом: не менее 75 % леса и сейчас заготовляется только зимой.

В сплаве большая рационализаторская попытка была сделана один раз. В начале 1930-х годов, чтобы отказаться от затяжных и дорогих сплотки и плотового сплава, требующих большого количества рабочей силы, а заодно и чтобы доказать возможность «молевого»[3] сплава по большим рекам, было решено на Вычегде и Северной Двине провести молевой сплав. На этих реках временно прекратили судоходство, немного выше устья перегородили реки запанями и в верховьях сбросили в воду десятки миллионов бревен. Крепость водной стихии большевикам не удалось взять: бревна оказались в Белом море и Ледовитом океане, так как запани не выдержали колоссального напора такой массы бревен, их порвало и в море вынесло более двух миллионов кубометров древесины. В тот год архангельские заводы остались без сырья и экспортлес не выполнил свой план.

После этого от рационализации в молевом сплаве отказались и он ведется также, как велся и сто лет назад. В плотовом сплаве введены улучшения при сплотке; при сплаве прибегают к очень дорогой буксировке плотов пароходами, с целью ускорения доставки леса на заводы и строительства.

В 1930-х годах начались большие лесозаготовки в Сибири и на Дальнем Востоке, но они должны были бы снабжать только сибирский рынок: перевозка одного вагона бревен, например, из Омска в Харьков, стоила в то время до двух с половиной тысяч рублей, почему кубометр сибирской древесины обходился в Харькове в 150 — 160 рублей, вместо полагавшихся по прейскуранту Наркомлеса 20–25 рублей. Но из-за недостатка строительных материалов часть леса, даже на Кавказ, везут и из Сибири.

Деревообрабатывающая промышленность тоже пережила большую лихорадку. Сильно изменилось расположение лесопильных заводов, сложившееся под влиянием требований рынка и этот рынок равномерно удовлетворявшее. Новое строительство потребовало увеличения выработки лесных материалов, — для этого, очевидно, надо было приспособить существовавшие заводы, а частью построить новые. Сделали по-другому: примерно 75 % старых заводов было брошено и беспорядочно, без учета потребности в лесе и возможности обеспечения сырьем, было построено много новых лесопильных заводов. В середине и во второй половине 30-х годов часть их была законсервирована, а часть работала на 40 — 50 % своей мощности, так как для них не было сырья.

Размах, между тем, был проявлен большой; кое-где построили не заводы, а гиганты. В Архангельске, например, построили, вероятно единственный в мире, двадцатирамный завод; в Кеми девятирамный; большие заводы были построены в Кандалакше, в Сороке, в Онеге — все — для работы на экспорт. Ни один из этих заводов никогда не был загружен на 100 % своей мощности, из-за недостатка сырья.

А на ряду с этим, так как Наркомлес не обеспечивал строительства лесоматериалами, чуть не каждое из них, в том числе и самые небольшие, вынуждены были строить свои временные лесопильные заводы, что приводило к невероятному распылению средств и удорожанию работ. Но таков неизменный закон: насильственное подчинение жизненного разнообразия единому мстит тем, что это разнообразие становится лишь безобразным и бессистемным.

Бессистемная система

Свободный и «бесплановый», а потому будто бы хаотичный характер производства лесных работ до революции имел, однако, определенный порядок. Сотни тысяч лесных рабочих к началу сезона сходились в небольшие артели лесозаготовителей, сплотчиков, сплаващиков, через своих «старших» нанимались к предпринимателям и выполняли все работы. Большевики, озабоченные «упорядочением» жизни и организацией её по своей единой схеме, разрушили этот порядок и ввели свой — и пришли к полному хаосу в» лесных работах.

Большие лесозаготовки ведет НКВД-МВД. Учреждение это работает по своим правилам и из какой-либо системы выпадает вообще. МВД заготовляет лес для экспорта, для своих строек и частью для внутреннего рынка, ведет оно работы самым примитивным способом, с помощью исключительно заключенных, часто на вывозке леса заменяющих даже лошадей.

Основным хозяином лесной промышленности является Наркомлес теперь — Министерство лесной промышленности. Ему подчинены производственные тресты, объединяющие лесные работы главным Образом по территориальному признаку Калининлес, Ярославлес и т. д… У каждого треста есть десятки «леспромхозов», непосредственно ведущих лесозаготовки.

Леспромхоз — постоянно существующее предприятие, с твердым штатом технического персонала, служащих и с некоторым количеством кадровых рабочих. Так как лесозаготовки остаются сезонным делом, существование постоянных леспромхозов оказывается порочным явлением: летом ни персоналу, ни рабочим нечего делать, а зарплату им надо платить. Леспромхозы занимают своих рабочих летом главным образом на подсобных, непроизводительных работах, но всячески стараются их сохранить: они для Леспромхоза — часто единственная надежда на выполнение плана. Когда начнется заготовительный сезон, эти рабочие составят бригады по рубке и вывозке леса, станут десятниками, бригадирами: они — последние специалисты лесных работ, оставшиеся от существовавшей ранее армии лесных рабочих, рассыпанных по лесным теперь колхозным и поредевшим деревням. Поэтому Леспромхозы принуждены дорожить своими кадровыми рабочими: колхозники — уже не специалисты-лесовики.

Для выполнения своего плана, на время лесозаготовительного сезона, Леспромхозам нужны сотни и тысячи рабочих. Областные и районные исполнительные комитеты выделяют Леспромхозам районы «для вербовки рабочей силы». Каждому сельскому совету, и дальше колхозу, дается приказ о том, что он должен дать Леспромхозу столько-то рабочей и гужевой силы, либо — что он обязан заготовить и вывезти Леспромхозу, по указанию последнего, определенное количество леса.

Оплата труда на лесозаготовках крайне низка. Зарплату своих кадровых рабочих Леспромхоз разными мерами старается удерживать на общем в стране уровне, но сезонникам-колхозникам он платит точно по твердым для лесных работ расценкам. B 30-х годах, в средней полосе, зарплата сезонника на рубке леса составляла 5–6 рублей, на вывозке 4–5 в день, тогда как в других отраслях промышленности рабочий получал от 6–7 до 10–12 рублей. Кроме того, колхозник на руки получал только половину зарплаты, другую половину Леспромхоз платил колхозу.

Такой нищенский заработок никого не прельщает, поэтому колхозники всеми мерами стараются ускользнуть от работы в лесу. Леспромхозам приходится держать постоянных вербовщиков, разъезжающих по колхозам и требующих посылки в лес людей. Это помогало мало — ввели судебную ответственность председателей колхозов и самих колхозников за невыход на работу в лес.

Это тоже помогало мало: деревни после коллективизации обезлюдели и колхозам не хватает людей для своих работ. Вследствие недостатка рабочих постепенно перешли к применению на лесозаготовках женского труда и на вывозке и на повале леса, чего раньше в русской практике никогда не было.

Применение по существу принудительного труда колхозников объясняет и низкую производительность и неудовлетворительное производство лесных работ. Люди работают кое-как, лишь бы отработать день, почему ожидать от них удовлетворительной работы нельзя.

Острый недостаток рабочей и гужевой силы в лесу является одной из основных причин постоянного невыполнения Наркомлесом плана лесозаготовок и плохого снабжения страны лесными материалами. Это принудило правительство разрешить многим наркоматам, строительствам, предприятиям вести лесозаготовки помимо Наркомлеса, собственными силами. После этого Наркомлес стал называться «основным заготовителем», а другие организации «самозаготовителями».

Лесозаготовки вынуждены вести для себя едва ли не все ведомства, имеющие свои производства и строительства. Даже военные стройки и заводы часто прибегают к самозаготовкам: Наркомлес и их не может полностью обеспечить лесом. Заготовляют лес предприятия пищевой и легкой промышленности: частенько выходит так, что «сапожник печет пироги». Это только увеличивает хаос в лесу.

Самозаготовителям обычно выделяют худший лесосечный фонд, дальше от сплава или от дорог; им тоже выдаются наряды на рабочую силу, но после того, как удовлетворены заявки Наркомлеса: последний, как основной заготовитель, пользуется преимуществом перед самозаготовителями. Поэтому самозаготовителям, нередко приходится везти рабочих за 200 — 300 километров от мест заготовки, так как вокруг них все колхозы уже закреплены за Наркомлесом.

Самозаготовитель обязан работать по правилам, нормам и расценкам основного заготовителя. Но самозаготовитель мало считается с правилами. Перед ним одна задача: во что бы то ни стало обеспечить себя лесом. Располагая часто большими средствами, чем Наркомлес, и в силу категоричности требования на лес не склонные экономить эти средства, самозаготовители тратят на лесозаготовки во много раз больше, чем Наркомлес. Возникает жестокая конкуренция: платя за работы в два — три — пять раз больше, самозаготовитель этим переманивает рабочих от Наркомлеса.

За нарушение Обязательных расценок Наркомлес Привлекает самозаготовителей к судебной ответственности, но пока дело разбирается и происходит суд, зима проходит и планы Наркомлеса остаются невыполненными.

Еще в начале 30-х годов Наркомлес, для привлечения в лес рабочих и для того, чтобы немного улучшить их существование, добился отпуска ему фондов продовольствия и промышленных товаров. Продовольствие шло в столовые, а мануфактурой, обувью «отоваривается» часть зарплаты рабочих: 20–25 % своей зарплаты рабочие получали товарами. Ими же стимулировалось выполнение норм. Но Наркомлес отпускал товары только своим кадровым рабочим: считалось, что о сезонниках-колхозниках должны заботиться колхозы, сельская кооперация и госторговля.

Самозаготовители, в особенности такие, как Наркомпищепром и Наркомлегпром, отпускают на свои заготовки больше и более разнообразных товаров, причем они «отоваривают» труд и сезонников-колхозников. Благодаря этому и сезонники и кадровые рабочие стараются перейти от Наркомлеса к самозаготовителям, так как деревня испытывает в товарах постоянный и острый голод.

Так в лесу происходит нескончаемая борьба между Леспромхозами Наркомлеса и армией самозаготовителей. Борьба эта отнимает у тех и других много времени и сил и для Леспромхозов не легка. Как всякое постоянное и давно работающее предприятие, Леспромхоз более инертен, неповоротлив, медлителен — самозаготовитель юрок, напорист, энергичен. Он платит штрафы, его работники садятся в тюрьму — на их место приходят новые и продолжают дело предшественников. Над самозаготовителем довлеет одна задача: всеми способами достать для себя лес, — Леспромхоз заготовляет лес не для себя, и лишь «выполняет план». В советских условиях основная задана самозаготовителя превращает его в партизана, в хищника: его дело налететь в лес, урвать для себя клок и поскорее этот клок съесть. Это приводит самозаготовителя к частым стычкам с Лесоохраной.

Хозяином самого леса является Главное Управление Лесоохраны и Лесонасаждений. Оно имеет Лесхозы-лесничества, со штатом лесников, объездчиков, рабочих. С леспромхозами у лесхозов отношения налажены и обычно протекают без больших конфликтов, но в самозаготовителе Лесхоз видит своего кровного врага: самозаготовитель чаще работает кое-как, стремится увильнуть от очистки площадей после рубки, рубит деревья, которые нельзя рубить, портит древесину. За все это Лесоохрана жестоко преследует самозаготовителей и неустанно борется с ними.

Партизанство самозаготовителей Обходится дорого: если по прейскуранту Нарномлеса кубометр круглого леса стоил в Москве 15–16 рублей, то самозаготовителю он обходился в 60 — 80, а иногда и 100 — 120 рублей кубометр. Но выхода нет: производства и строительства требуют лесоматериалов, Наркомлес их дать не может — приходится тратить и 100 рублей за кубометр, лишь бы выполнить свои работы. Стоимость же их в конечном счете скажется на кармане и желудке основного потребителя, рабочего и крестьянина страны.

Так работала лесная промышленность в период «строительства социализма». Ликвидировав в лесу сначала частное предпринимательство, затем продуктивно работавшее предпринимательство кооперативное и не в силах обеспечить страну лесом при помощи «социалистических методов», большевики практически ввели в лесных работах безобразной формы суррогат частного предпринимательства, приводящий к огромным затратам и приносящий лесу огромный вред.

Лесные кладбища

Часто получается, что самозаготовитель, в погоне за хорошим лесом и не рассчитав своих сил, справляется с самой легкой работой, с рубкой леса, а вывезти его не в состоянии. Заготовленные бревна остаются в лесу и гибнут. Таких лесных кладбищ рассеяно много по северу России и по Сибири.

Одно из них мне пришлось встретить в конце 1941 года. Когда выяснилась необходимость немедленно начать строительство новых заводов, взамен оккупированных немцами, я был командирован в Сибирь с особым заданием: организовать вывозку около 20 тысяч кубометров бревен к линии железной дороги.

Лес этот был куплен нашим Наркоматом у какого-то самозаготовителя еще году в 1938. Добравшись до места, я разыскал лес: прекрасный материал для любых строительных работ, он частью был собран в штабеля, а большей частью разбросан отдельными бревнами, так, как его заготовили года три-четыре назад. Эти разбросанные бревна уже не были строительным материалом: тронутые гнилью и изъеденные вредителями, они годились разве только на дрова. Лежал лес в 22–25 километрах от железнодорожной линии, вела к нему непроезжая заросшая дорога — непонятно было, как думал самозаготовитель вывезти его в такой глухой, почти незаселенной местности? Чудак был и работник нашего Наркомата, зачем-то купивший этот безнадежный лес.

Заглянув в ближайшие деревни я убедился, что вывезти лес местными силами невозможно: население редкое, к тому же, мужчины уже были взяты в армию. Лошадей тоже взяли в армию. Прозондировал почву относительно «вербовки рабсилы» в Облисполкоме — Облисполком пригрозил немедленным арестом, если я возьму в их области хотя бы одного работника, невзирая на то, что лес должен был пойти на строительство заводов, предназначенных для снабжения армии. У Наркомата нашего тоже не было средств вывозки — пришлось уезжать, ничего не сделав. А бревна, наверно, так и погибли в лесу.

Размышляя над такими кладбищами, вновь приходилось заключать одно: люди, оставшиеся одинаковыми и раньше отлично справлявшиеся с лесными работами, в советских условиях не могут работать продуктивно. Даже при самых лучших намерениях усилия людей В конце концов в советских условиях приводят к бессмыслице, к работе на, холостом ходу…

Однажды я заехал в Ярославлес, по делу, связанному со сплавом. Меня направили к инспектору по сплаву. К моему удивлению, им оказалась молодая интересная женщина. Я не поверил, что попал по адресу: нежный овал лица, пышные волосы и линии фигуры «Инспектора по сплаву» излучали столько женственности, что с представлением о сплаве никак не могли вязаться. Сплав, в котором нужна грубая мужская сила, где не обойтись без «технических выражений» — крепких соленых слов, и вдруг — олицетворение женственности!

Инспектор по сплаву оказался очень милым человеком, нежно-любящей матерью прелестной девочки. Познакомившись, я попросил ее открыть секрет, как это она сделалась «сплавщиком»?

— Какой я сплавщик! — с горькой усмешкой ответила женщина и рассказала свою историю.

Она дочь лесника. Ее стихия — лес, в лесу она выросла и любит елг, как свой дом. Чтобы не расставаться с лесом, она поступила в «Институт лесонасаждений и лесомелиорации», после окончания которого все учащиеся поступали на работу в лесное хозяйство. Проучилась два, года — вдруг из Москвы пришел приказ перестроить институт в «Институт лесосплава». Учащимся было предложено продолжать учение, чтобы сделаться «инженерами по> сплаву леса».

— Так я и стала «инспектором сплава», а какой из меня сплавщик? Сижу в тресте, пишу инструкции, сводки составляю, а нужно мне это, как прошлогодний снег…

Глядя на неё, невольно думалось: сколько бы пользы принесли нашим лесам её ловкие руки! Как благотворно могла бы сказаться её любовь к лесу, если бы ей дали работать по сердцу, так, как стремилась она сама. Вместо этого над ней грубо посмеялись, сделав её… сплавщиком. Можно ли придумать большее издевательство?..

Таково, в общих чертах, было положение в лесной промышленности, в которую мне, под началом Непоседова, суждено было окунуться с головой. .

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЛЮДИ В СХЕМЕ

На новом заводе

Завод, который на следующий день по приезде показал мне Непоседов, был действительно хорошим. Когда-то тут стоял однорамный заводик, принадлежавший купцу — в годы первой пятилетки он был брошен, а рядом с ним построили большой трехрамный завод. От старого остались только обвалившиеся стены и ржавое, хотя и исправное оборудование: немного подремонтировать, и оно могло бы еще работать. Но им уже никто не интересовался.

Новый выстроили по последнему слову техники: завод имел хорошую лесотаску шведского типа, бассейн для обмывки бревен, из него в цех бревна подавались ленточным транспортером. Отличные быстроходные рамы московского завода «Ильич», сделанные по немного измененному образцу шведских быстроходных рам, механическая отвозка готовой продукции, механизированные сортировочная площадка, уборка отходов и подача, опилок в кочегарку — все это облегчало труд рабочих и обеспечивало высокую производительность. Отдельно стоял цех строжки с заграничными строгательными станками, был и ящичный цех, выпускавший дощечки для ящиков из отходов: всё было предусмотрено для возможно большей эффективности работы завода.

Двухсотсильная паровая машина приводила, в движение лесопильные рамы и вращала электрогенератор, дававший энергию для других станков и механизмов; была для генератора и специальная машина. Завод был полностью обеспечен машинами, станками и механизмами: для переработки примерно 120 — 130 тысяч кубометров круглого леса и выпуска продукции хорошего качества. Но годовой план заводу был установлен только в 75 тысяч кубометров и план этот выполнялся всего на 70 — 80 %.

Причина, почему заводу был дан сниженный план, заключалась в недостатке сырья: больше сырья Наркомлес не мог поставить заводу. А причина невыполнения и этого сниженного плана заключалась в той «заковыке», о которой Непоседов едва намекнул в день моего приезда.

Дело объяснялось просто: широко размахнувшись, строители перерасходовали средства на цеха и вынуждены были сэкономить на кочегарке. И вместо того, чтобы первоклассному оборудованию дать такое же паровое хозяйство, строителям пришлось удовольствоваться старым котлом судового типа, состоявшим из множества трубок, заключенных в кожухе. Такие котлы работают исправно только в определенных условиях — на заводе поставленный строителями котел не проработал и полгода: в нем сгорели трубки. Произошла катастрофа: работа прекратилась. Тогда со старого брошенного завода срочно перетащили древний котел паровозного типа, установили его и кое-как заковыляли дальше.

Паровозный котел давал примерно половину требовавшегося пара, почему ни машина, ни рамы не могли дать полной производительности. Со дня ввода в эксплоатацию завод никогда не выполнял даже заниженный план: сначала был «пусковой период», потом не хватало пара. Первоклассное оборудование, на которое израсходовали несколько миллионов рублей, оказалось ни к чему.

По документам было видно, что руководство завода неустанно хлопотало о новом котле, но котлы настолько дефицитны, что получить их почти невозможно. Не мог завод получить и новых трубок для судового котла: они тоже, расценивались на вес золота. Стоили они, впрочем, всего около 2 тысяч рублей — завод израсходовал на командировки и хлопоты по получению трубок более 5 тысяч, но трубок так и не получил.

При таком положении мало могла помочь и непоседовская энергия: возместить нехватку пара Непоседов не мог. Он просиживал на заводе круглые сутки, совещался с механиком, с техноруком, но поднять производительности это не могло.

Мне очень хотелось помочь Непоседову: работать на заводе, не выполняющем плана, никуда не годится. Вас не оставляет чувство, что что-то идет не так, как нужно, и что будто бы и вы как-то боком виноваты в этом. Ежедневные сведения из цехов с цифрами 75,80 % действуют удручающе, вам хочется, чтобы вместо них появились 100 %. Смущенное или виноватое выражение лиц вы видите у механика и у технорука, у сменных мастеров и у председателя завкома, у главбуха и у парторга — все на заводе злы, невеселы, раздражены. Атмосфера уныния и безнадежности нагоняет тоску.

Для тоскливого настроения есть и другое основание: не выполняющий плана завод всегда убыточен, Поэтому на заводе хроническое безденежье. Хорошо, если банк выдает достаточно денег на зарплату; у главбуха нескончаемая забота, как бы достать деньги на хозяйственные расходы. Рабочие, так как нормы сменами не выполняются, получают минимальную зарплату, а служащие должны забыть о премиях и случайных приработках: начальство щедро на них только тогда, когда работа идет хорошо и приносит прибыль.

На заводе царило уныние. И помочь было нечем: пока мы не достанем новый котел или злополучные трубки, производительности нам не поднять. А поднимать ее нужно было для того, чтобы хоть немного улучшить положение рабочих.

Недалеко от Москвы

Еще в дороге к новому месту я решил, что мое второе рождение закончилось. Концлагерные впечатления к этому времени ушли куда-то в подсознание, в новой жизни я уже прошел испытание и достаточно познакомился с ней. На новом месте, под рукой Непоседова, я мог чувствовать себя более или менее прочно. Здесь о моем прошлом, кроме Непоседова, никто не знал, никаких анкет здесь я тоже не заполнял, так как вызван я был директором и был на заводе одним из «командиров производства». Никто моим прошлым особо не интересовался: считалось, что меня знает сам директор. Следовательно, надо присмотреться к новому месту и не чувствуя никаких помех приниматься за дело.

Новое место резко отличалось от степного городка, в котором я раньше работал с Непоседовым. Там была глушь, устоявшаяся жизнь текла медленно и новшества пробивали ее с трудом. Здесь чувствовалась близость центра, Москвы: жизнь была нервнее, суетливее, обнаженнее.

В степи мы могли временами забывать о партии и она не часто напоминала о себе. Здесь нередко устраивались собрания, на которые приезжали с докладами пропагандисты Обкома или райкома партии; молодежь заставляли собираться в кружки по изучению истории партии и марксизма-ленинизма, тогда как в степном городке она могла предпочитать этому танцы. Призывы к ударничеству, к соревнованию в степи мы могли пропускать мимо ушей и не принимать близко к сердцу — здесь если мы их расценивали не лучше, то вынуждены были делать вид, что относимся к ним всерьез. Крикливые плакаты об ударничестве, о стахановщине висели в конторе, в цехах — и эта крикливость словно отнимала у жизни тепло, ту ласковую простоту, которой незаметно обволакивала нас нехитрая степная жизнь.

Чувствовалась разница и во времени. Приближался 1938 год. В воздухе запахло беспокойством, доносившимся с запада. У нас оно отразилось усилением военного строительства: неподалеку, по соседству, строили новые и новые военные заводы. В поисках леса к нам наезжали представители этих строительств, торопило с отгрузкой леса и наше московское начальство. Все это подогревало нервное настроение, совсем не похожее на тихую жизнь в степном городке.

События ежовщины и больших московских процессов у нас на заводе почти не отозвались. Мы выслушивали на собраниях пропагандистов райкома о «происках врагов народа», по установившемуся порядку послушно голосовали за вынесение им смертных приговоров, но между собой всё это почти не обсуждали: расправа производилась где-то на недосягаемой нами высоте и люди чувствовали, что лучше на эти темы не говорить. Получался никем не организованный заговор молчания. Мы узнавали, что арестован секретарь Обкома, потом председатель Облисполкома — мы их не знали и не выбирали. На заводе никто у нас арестован не был, а на происходящее наверху мы старались не обращать большого внимания. Лучше было заниматься своим делом — им каждый и занимался.

Меня во время ежовщины тоже не тронули. Объяснялось ли это тем, что после выхода из концлагеря я три раза переменил место жительства и поэтому выпал из поля зрения НКВД, или чем другим, только НКВД оставил меня в покое. Наблюдая происходящее, сам я не был очень спокойным, но продолжал считать, что на все судьба.

На заводе работало около четырехсот рабочих и более ста служащих, сторожей, пожарников и прочего «непроизводительного элемента». Часть жила в близлежащей деревне, часть в городе, а часть при заводе: завод имел с десяток небольших жилых домиков и длинный двухэтажный дом в 80 комнат, называвшийся «кораблем». Он был построен во время увлечения строительством стандартных домов, в годы первой пятилетки; собранный из щитов, корабль успел подгнить и покосился так, что готов был упасть. Городская комиссия признала его опасным для жизни, но другого жилья не было и людям ничего не оставалось, как продолжать ютиться в корабле, рискуя своими головами и ребрами.

Пока не освободилась комната в доме инженерно-технических работников, я поселился в деревне около завода, у нашего рабочего. Наблюдая жизнь его семьи и соседей, я мог убедиться в их бедности.

В этом отношении здесь тоже было хуже, чем в степном городке. На благодатном юге жизнь всегда дешевле и обильнее: там много фруктов, овощей, — здесь фруктов не было совсем, овощей было значительно меньше. А зарплата обеспечить семью не могла.

Квалифицированные рабочие получали у нас по 200 рублей в месяц, чернорабочие по 150 — 180, а уборщицы, сторожа, пожарники всего по 110 рублей. При цене за килограмм хлеба в 1 рубль, мяса 10–12 рублей, масла 16–18 рублей, крупы 3–4 рубля семье в 4 — 6 человек, которой надо еще и содержать жилье, одеваться и обуваться, на одну зарплату прожить было нельзя.

Служащие получали немногим больше, кроме ответственных работников: директор получал 900 рублей, технорук 700, механик, главбух и я, как заведующий плановым отделом, по 600 рублей. Бухгалтера отделов и парторг, числившийся у нас на должности завкадрами, по 300 — 400 рублей в месяц; остальные мелкие служащие получали по 150–200 рублей. Сменные мастера получали по 250 рублей. Тем самым из пятисот человек только пять получали более или менее достаточную для жизни зарплату, а остальным приходилось туго.

Из трудного положения выходили разными способами. Самым распространенным было ведение подсобного хозяйства: каждому рабочему и служащему весной отводился участок земли, на нем разводили огороды. Это давало овощи, главное — запас картошки на зиму. У некоторых были коровы — часть молока продавалась на базаре, а часть шла на питание семье. Почти все держали кур, одну-две свиньи, коз — это тоже было большим подспорьем. В больших семьях обязательно работали все взрослые, часто работали и муж и жена — детей в таких случаях на день отдавали в детсад. Некоторые, после работы, кустарничали дома: сапожничали, столярили, плотничали, даже плели корзины на продажу. Дрова никогда не покупали, а брали на заводе тишком из отходов: все об этом знали, но смотрели сквозь пальцы. Но были и преуспевавшие семьи, обладавшие бойкими женами: эти пронырливые жены ездили в Москву, покупали там одежду и обувь и продавали в нашем городе по спекулятивным ценам. Провинция опять страдала от отсутствия товаров и спекуляция ими ловким людям приносила большую прибыль.

Так, совмещая работу на заводе с работой дома и с занятием подсобным хозяйством, мирясь с работой матерей, жен и детей, люди как-то выкручивались и сводили концы с концами. Но жили все равно бедно: в домах неприглядно и только на молодых людях в воскресенье или вечером можно увидеть одежду поприличнее; взрослые чаще ходили в той же одежде, в какой работали.

Сознание говорило, что помочь людям нельзя: для этого надо перестроить всю систему советского хозяйства, работавшего не для удовлетворения потребностей населения, а для развития и укрепления коммунизма, почему это хозяйство и не могло справиться с насущными нуждами людей. Но чувство не мирилось с сознанием, говорившим, что при таком положении любые меры будут только паллиативами: чувство хотело хотя бы временно, хоть чем-нибудь помочь.

Для этого был только один путь: повысить производительность работы завода, а этим и зарплату рабочим.

Совещание командиров

Горячность Непоседова не прибавила пару в древнем котле, но его дотошность позволила раскопать не мало погрешностей, тоже снижавших производительность. На заводе свыклись с безнадежностью положения и все грехи валили на служивший козлом отпущения несчастный котел. Непоседов не мог с этим примириться. За месяц он составил о заводе полное представление и наметил план действий для «ликвидации прорыва». Для обсуждения этого плана Непоседов созвал совещание «командиров производства»: в его кабинете собрались технорук, механик, мастера смен, главбух, я, парторг и предзавкома.

На это же совещание приехал из Москвы старший инженер Главка Колышев, наш непосредственный начальник по производственно-технической линии. Приехал он к самому началу совещания и успел только поздороваться с нами.

Непоседов изложил свой план. Главное внимание он уделил мелким недостаткам, которые подробно разобрал и указал меры для их устранения. Наметил Непоседов меры по более четкой увязке между отдельными звеньями производственного процесса; предложил также сократить число рабочих на некоторых участках, чтобы немного снизить себестоимость, а закончил общими фразами о необходимости развития ударничества и соревнования, отдав этим положенную дань времени.

Когда он кончил говорить, в кабинете воцарилось молчание. Чувствовалась неловкость: мы курили и избегали смотреть на директора и друг на друга. Не потому, что доклад был нехорош или бестолков: Непоседов обстоятельно и со знанием дела изложил свой план. Но часть, посвященная техническим неполадкам, была всем понятна или известна и обсуждения вызвать не могла, а в целом директорский план не давал надежды на радикальное улучшение положения. Люди это чувствовали, но сказать не решались, а поэтому и отмалчивались.

Молчание затягивалось. Непоседова это задело.

— Что ж, товарищи, будем обсуждать или в молчанку играть? — недовольно сказал он. — Мы на производственном совещании, а не на ячейке МОПР-а. Вы, сменные мастера, что молчите? Вас это в первую голову касается, — обратился он к сменным мастерам.

Мастер Комлев, широкоплечий ражий мужчина с окладистой огненной бородой, из старых рабочих завода, прогудел:

— Да-к что говорить, товарищ директор. Непорядки, знамо, изживать надо, а так — мы со всем согласны.

— Согласны, — проворчал Непоседов. — Вы всегда так: со воем согласны, а как к делу, вы в кусты. Развели сонное царство и вместо, чтобы головой поработать, — «мы согласны!» Я из твоего согласия шубы не сошью, ты толком говори, пойдет дело или нет?

— А чего ему не пойти? — ошарашенный резким тоном директора смешно вытаращил глаза Комлев.

Непоседов засмеялся:

— Ладно, борода, я с тобой потом поговорю… Товарищ Уткин, ваше мнение?

Пожилой, с костлявым лицом и нескладной фигурой технорук Уткин, скромный человек и старательный работник, но из тех, что пороху не выдумывают, смущенно покашливая сказал, что технического порядка предложения Непоседова он приветствует, надо только тщательно обдумать вопрос о сокращении рабочих, принесет ли оно пользу?

Упоминание об этом разбудило предзавкома Долгова. Рабочий, член партии, он давно превратился в профессионального завкомщика: Долгов переизбирался на свою должность много лет. Представитель интересов рабочих, свою деятельность Долгов ограничивал клубной работой, кассой взаимопомощи, собиранием членских взносов в профсоюз и отметками на: больничных листах, но иногда позволял себе выступить «в защиту трудящихся». Он заявил, что в сокращении рабочих не видит надобности и что оно противоречило бы колдоговору, которого, как неловко добавил Долгов, «все же надо придерживаться».

Совещание шло вяло. Парторг, тоже в прошлом рабочий завода, нерешительно сказал, что надо бы организовать стахановскую смену, но как это сделать, не пояснил. И опять воцарилось молчание.

— Да, — протянул Непоседов, — энтузиазма у нас столько, сколько пара в нашем котле. Может, товарищ Колышев поделится своим мнением?

— Вы правы, у вас потому энтузиазма нет, что пара в котле не хватает, — улыбнулся Колышев. — Если позволите, окажу свое мнение, — и он обстоятельно разобрал директорский план, так, как будто сам составлял его и знал положение завода не хуже нас. Колышев в общем одобрил план Непоседова, но сказал то. чего другие не решались сказать: этот план сласти нас не может.

Доводы Колышева был и разумны, убедительны, основательны. Чувствовалось, что дело он знает хорошо. И сам Колышев, с широким спокойным лицом и плотной фигурой, производил впечатление солидности, внушительности и вдумчивости. Слушая его, я подумал: Непоседов — сама стремительность, но Бог знает, куда она может завести, а на этого человека можно полагаться.

Не одобрил Колышев только предложение о сокращении рабочих:

— Эффекта большого это не даст, а в дальнейшем может ухудшить ваше положение. Добьетесь вы высокой производительности, тогда рабочих вам не будет хватать, а восстановить прежнее количество рабочих вам уже вряд ли позволят. Да и вообще эффект, достигаемый таким путем, в конце концов теряется. Нет, я не сторонник того, чтобы обижать рабочий класс, — спокойно пошутил Колышев. — Я другое предложу: разработайте-ка прогрессивно-премиальную систему оплаты, это наверно поможет.

Колышев мне положительно нравился. А его шутка о «рабочем классе», в которой чувствовалась и ирония над привычной терминологией и сочувствие к «рабочему классу», доставила мне большое удовольствие. Все слушали внимательно.

— Самое главное я припас вам на конец, — продолжал Колышев. — Сейчас скажу, что это, но с условием: обязательно проведите всё вами намеченное, а потом пустите в ход главное. Я привез вам наряд на трубки, можете посылать за ними людей…

— Что? Не может быть? Трубки? — посыпались восклицания. Сонливость как рукой сняло: все повскакали с мест и возбужденными взглядами уставились на Колышева. Непоседов метнулся к нему, выскочив из-за стола. Можно было удивляться, какое магическое действие произвело одно слово: трубки!

Улыбаясь, Колышев достал из портфеля наряд. Непоседов подхватил его, быстро пробежал глазами и замахал им в воздухе:

— Трубки, друзья, трубки!

Вое сгрудились около директора, каждому хотелось затянуть в наряд.

— Давно бы так, — прогудел рядом со мной Комлев. — А то говорим, говорим, а проку от этого…

Совещание можно было закрывать: трубки разрешали все затруднения.

Подготовка к наступлению

Предложение Колышева о прогрессивно-премиальной оплате труда пришлось мне по душе и я взялся за дело. Съездил в Наркомлес, взял в нем типовое положение об этой оплате для лесопильной промышленности — оно мне не понравилось. Типовое положение было составлено с таким расчетом, чтобы понудить рабочего работать больше, а заплатить ему поменьше: если рабочий выполнял норму на 105 %, то зарплата ему повышалась всего на 6 — 7 что, конечно, недостаточно компенсировало перенапряжение рабочего, благодаря чему он перевыполнил норму. Кроме того, типовое положение предусматривало введение прогрессивно-премиальной оплаты только для рабочих ведущих участков, тогда как другие рабочие должны были получать «обычную сдельную оплату. Это было явно несправедливо: при перевыполнении нормы ведущим участком и остальным рабочим приходилось работать больше, они тоже участвуют в общем выполнении нормы цехом.

Пользуясь тем, что типовые положения для нас необязательны, так как мы не подчиняемся Наркомлесу, зная тороватость Непоседова и обнадеженный сочувствием Колышева к «рабочему классу», для нашего завода я решил выработать другую, более справедливую систему оплаты труда. По моему проекту все рабочие цехов, включая слесарей, машинистов и даже уборщиц-опилочниц охватывались этой системой. А повышение зарплаты производилось так, что при перевыполнении нормы на 25 % рабочий получал примерно двойную зарплату, а выше — даже тройную. Прогрессивка, так прогрессивка! Получалось многовато, но тщательно составленные расчеты доказывали, что завод, из-за сокращения цеховых и административных расходов на выпускаемую продукцию, при перевыполнении плана и с этой оплатой получит еще большую прибыль.

Непоседов подписал проект, не вдаваясь в детали: он знал, что нами управляют одинаковые чувства. Я повез проект в Москву. Колышев просмотрел его, внимательно проверил расчеты, усмехнулся:

— Высоковато хватили, но ничего, рабочий класс обижать не нужно. Положение у вас скверное и не беда, если побольше заплатите, авось выправитесь. Постараюсь провести в Наркомате ваш проект, как он есть.

Колышев мне нравился всё больше. Другой на его месте, боясь, «как бы него не вышло», придрался бы, почему не сделано по типовому положению; с ним надо было бы нудно препираться за каждый процент повышения зарплаты, потом идти на компромисс и видеть, что от твоего проекта остались рожки да ножки. Колышев же не только не препирался, но и не боялся взять на себя ответственность за наш проект, хотя он и строго проверил его. Но строгая проверка в таком случае даже лучше: после нее чувствуешь себя увереннее, зная, что ошибки не допустил. Нет, с таким, человеком работать можно.

Непоседов тем временем мучил бригаду слесарей, машинистов, механика, не выпуская их с завода иногда по две смены подряд. Ему не терпелось поскорее устранить мелочные недостатки. Привезли трубки — часть чумазых принялась за ремонт котла. На заводе чувствовалось возбуждение: мы как будто готовились к наступлению.

Недели через две наш проект прогрессивной-премиальной оплаты труда вернулся из Москвы в виде утвержденного положения. Мы решили познакомить рабочих с новой системой оплаты.

В перерыве между сменами в обшарпанном заводском клубе собралось около четырехсот человек. Непоседов, председательствующий, сообщил, что с первого числа, до которого оставалось дня четыре, завод переходит на новую систему оплаты труда. Я подробно рассказал о ней, потом Непоседов предложил задавать вопросы.

Зал молчал. Но молчание не было тем тяжелым, не пробиваемым, которое обычно бывало на заводских собраниях.

------------------------------------------------------------------------

В скане отсутствовала 62 страница

------------------------------------------------------------------------

Часть рабочих, толпясь в дверях, начала выходить, а рабочие первой смены, собравшись труппами в клубе и во дворе, продолжали обсуждать новость. Переходя от группы к группе, я отвечал на новые вопросы и прислушивался к разговорам.

— Первое дело, чтоб подача не подкачала! — волновался рамщик в одной группе. — Ты мне подачу правильную дай, а за мной задержки не будет.

— А раму ты сам будешь крутить, заместо машины? — возражал другой рабочий. — Раз машина не тянет, и разговора не может быть. Брехня одна.

— Тебе всё брехня! — вскинулась на него бойкая работница. — Знаем, тебе не нужно: у тебя жена в Москву смоталась — и денежки в кармане, тебе и жизнь, масленица. А мне каждый полтинник дорог.

— Знамо дело, десятка-другая на полу не валяется, о чем говорить, — поддержал ее третий рабочий.

В другой группе мастер Комлев, строго оглядывая толпившихся вокруг рабочих, загибал пальцы левой руки:

— Подача — раз! Пилоставу на месте сидеть, а то его с собаками не сыщешь — это тебе два! Рамщикам хватит в курилке сидеть, насиделись — это тебе три!..

— Слесаря не забудь, их, дьяволов, не докличешься, — вставил один из группы.

Комлев сбился со счета и недовольно глянул на перебившего.

— Главное, порядок чтобы чик в чик был. А машина закрутит — котел-то ремонтируют!..

Ухватив под руку, Непоседов повел меня к заводоуправлению. Он тоже был весел и возбужден:

— Задали работягам перцу! Видали, как проняло? Это называется, проверка рублем!..

Секрет успеха

Первого числа, после окончания работы дневной смены, мастер Комлев сам принес рапортички за смену и не сдал их, как было заведено, моей сотруднице Вале, а положил передо мной на стол и попросил:

— А ну, посчитай.

Пока я подсчитывал, он сидел напротив и сосредоточенно следил за моим карандашом. Я вывел процент выполненин нормы — оказалось 96. Это было неожиданностью: накануне смена Комлев дала только 85 %. Я протянул мастеру руку:

— Поздравляю, дорогой товарищ Комлев! Это не по-вчерашнему.

Комлев не взял руки. Просматривая расчеты, он улыбнулся в бороду:

— Погоди проздравлять. Вишь, маленько не дотянули. Могет быть, завтра проздравишь…

Утром на другой день появился мастер ночной смены Кудрявцев, худощавый, похожий на цыгана, с угольками глаз под черными лохматыми бровями. Тоже старый рабочий и хороший мастер, Кудрявцев был молчаливым и серьезным человеком.

Его рапортички дали 95 %. Кудрявцев, словно не веря, внимательно просмотрел расчеты, что-то буркнул и ушел.

К концу работы опять явился Комлев, и не один, а с учетчиком и двумя рамщиками. Окружив стол, они напряженно следили за подсчетом. Подсчет дал 102 %.

— Хе-хе-хе! — довольно засмеялся Комлев. — Видал, едрена вошь? Стало быть, на что-то еще годимся. Вот, теперь проздравляй!

Улыбались рамщики, учетчик, их лица светились чистым довольством — мне тоже было радостно.

— А ну, посчитай, сколько ребяты заработали за смену, — попросил Комлев.

Я принялся подсчитывать и хотя процедура это длинная, посетители терпеливо ждали. Оказалось, что рамщик, раньше не получавший 8 рублей в день, заработал 11 рублей, рабочая на относке вместо 5 — 6 рублей заработала 8. Это подлило масла в огонь: из довольных лица стали весёлыми.

— Эх, мать честная! — восторгался Комлев. — А если мы 105 % дадим? Трешка прибавки — смекаешь? — толкнул он в бок одного из рамщиков. — Одним духом на четвертинку![4]

Я пошел доложить Непоседову, что мы наконец-то вытянули до 100 %. Только что закончивший проведение предложенных им мер, Непоседов тоже обрадовался:

— Я же говорил, что дело не в одном котле! Кто был прав? Котел еще через две недели будет готов, а 100 % уже в кармане. Теперь не спустят, а как котел войдет в строй — мама родная, удержу не будет!

— А может, это больше прогрессивка виновата? — подзудил я.

Непоседов засмеялся:

— По малу одно и другое действует, а нашему козырю все в масть!

«Если бы только нашему!» — подумал я, но погасил эту мысль, как все равно бесполезную.

Смена Кудрявцева дала 101 %. Уже знавший о 102 % смены Комлева, Кудрявцев буркнул:

— Они в дневной, а дневная смена всегда больше дает. На другую неделю тоже дам..

Следующие дни дали незначительный прирост, в 0,5–0,75 % и выработка больше, чем на 104 % в дневной смене и на 103 % в ночной не поднималась. Это значило, что рабочие действительно старались и выжали из оборудования все, что могли при его нынешнем состоянии. Больше выжать нельзя, — а нам нужно довести выработку хотя бы до 110 %, чтобы если не наверстать потерянное за истекшие месяцы этого года, то хоть смягчить тяжелое финансовое положение завода.

Еще дней через десять вступил в действие отремонтированный котел. В воскресенье его опробовали. А в понедельник на этот раз первым со сведениями пришел Кудрявцев. Пришел он с учетчиком, оставив в коридоре управления и во дворе чуть не всю свою смену: десяткам рабочих хотелось узнать, сколько они выработали. Не терпелось Непоседову, Уткину, парторгу, Долгову, главбуху: мой стол осадили со всех сторон.

Подсчитав, я не поверил самому себе: 118 %. Вторично, проверяя, я подсчитывал уже один: собравшиеся буйной ватагой бросились из комнаты сообщать радостную весть. Непоседов несся впереди, сияя, как генерал, выигравший сражение.

Смена Комлева дала 115 %. В следующие дни я не знал, кого поздравлять: цифры скакали, как зайцы — 120 %, 122, 125, 130 %. Я начал ощущать беспокойство: через неделю цифры скакнули за 140, потом перевалили за 150, подошли к 160… Дневная зарплата рамщиков, подскочив к 20 рублям, перевалила за 25, подошла к 30 рублям. Я схватился за голову: караул, скоро рамщики будут получать больше директора! Что останется от прибыли, приносимой перевыполнением плана? Не ошибся ли я часом в расчетах?

Такая ошибка может привести к плачевному результату: как бы не попасть во «вредители». Я тщательно проверил расчеты-основания к новой оплате. Они были верны: даже выплачивая рабочим тройную зарплату, за счет перевыполнения плана завод всё-таки получал большую прибыль. Я успокоился: цифры за меня и новая оплата, утвержденная Наркоматом, не имеет ни ошибок, ни подвоха.

В первый месяц при новой оплате рабочие получили больше, чем двойную зарплату. Главбух тоже хватался за голову: денег еще не было и он с трудом наскреб их для выдачи зарплаты. Рамщики получили на руки чистыми, за вычетом налогов и подписки на заем, почти по 500 рублей, рабочие других разрядов по 350 — 400 рублей и даже опилочнмцы-уборщицы, прежде получавшие по 110 рублей, теперь получили по 220 — 230 рублей. Впервые за много лет, а молодежь вообще в своей жизни впервые, рабочие отходили от кассы веселыми, с чувством, что их труд достаточно оплачен. И если раньше во время выдачи зарплаты бухгалтерию осаждали злые и раздраженные рабочие, требовавшие проверить, не ошиблась ли контора в расчетах, выдавая так мало, то в эту получку недовольных не было и выдача, денег проходила на удивление гладко, без обычных ругани и ссор.

Можно было только радоваться, видя удовлетворение людей. Радовались мы и результату работы: завод впервые не только выполнил месячный план, но даже и перевыполнил на 50 %. Это было громадным успехом.

Праздник на заводе

Завод преобразился: на лицах работников написано оживление, радость, едва ли не счастье. Даже угрюмые сторожа в проходных воротах выглядели приветливее, хотя, казалось, им нечему радоваться: подъем в цехах не мог отражаться на их положении. Но приподнятое настроение цеховых рабочих заражало всех. Да и все были как-то связаны друг с другом: у старика-сторожа, небось, в цеху работает сын, дочь, или зять, сноха — улучшение их жизни радует и сторожа.

Работа кипела. Раньше зайдешь в цех — в курилке у бочки с водой обязательно сидят пять — шесть человек и мирно беседуют, попыхивая махоркой. Рама, а иногда и две сразу, стоят и мастер лениво, для очистки совести, препирается со слесарем, виновником простоя. Теперь всё изменилось: в курилке пусто; пилоставы, считавшие, что они оказывают мастеру снисхождение, подбивая по его просьбе пилы, теперь по своей инициативе стали являться на полчаса раньше, чтобы переставить или подбить пилы и не допустить ни минуты простоя по своей вине. Прогрессивка действовала: виноватому в простое премия снижалась или не выдавалась совсем. Слесаря тоже приходили на полчаса раньше, проверяли станки до начала работы и всю смену ревниво следили за своим хозяйствам. Прежде никто не торопился и каждый ссылался на другого — платили всё равно одинаково и мало, — теперь вся смена: работала одним темпом.

Своей сотруднице Вале я сказал, чтобы она разграфила большие листы бумаги, повесила их в цеху и каждый день проставляла в них выработку сменами и заработок рабочих по разрядам. Дочь нашего рабочего, Валя с удовольствием выполняла поручение: ей тоже хотелось, чтобы ее отец видел результат своего труда. Каждый рабочий перед началом работы взглядывал на показатели, сравнивая заработки и выработку с другой сменой — цифры не только радовали, но и давали зарядку на предстоящий день.

Дня через три после того, как производительность пошла вверх, засуетились парторг, пцредзавкома:

— Надо заключить договора на соцсоревнование между сменами! Необходимо каждому рабочему дать социалистическое обязательство! Заключить индивидуальное соревнование между всеми рабочими!

Изобразив на лице недоумение, я спросил парторга:

— Как вы будете заключать индивидуальные договора, если вся смена выполняет одну норму? Есть ли в этом смысл?

Парторг не понял:

— Как какой смысл? Пусть они, на своих местах, поворачиваются скорее, других не задерживают.

— Им же никакого интереса нет других задерживать: в таком случае каждый сам себя лишает заработка.

— Не в этом дело! — досадливо воскликнул парторг. — Они сейчас несознательно торопятся, а дадут обязательства, поймут, почему и как. А у нас — полная картина…

Я усмехнулся про себя: тебе не картину нужно, а надо, по заведенному партией порядку, сбить с толку порыв людей, оседлать его, присвоить себе, создав представление, что успех достигнут благодаря «социалистическим методам труда». А люди — они и без обязательств, по-своему, отлично понимали, почему и как. На заводе уже шло соревнование, не социалистическое, а простое человеческое. Приходил Комлев, из подсчета узнавал, что не догнал Кудрявцева на 2–3 % — Комлев крякал, теребил бороду:

— Обскакал, леший сухой. А мы подкачали. Ну, погоди, я им ужо нос утру, они у меня увидят, какой такой Комлев есть.

Говорилось это без тени недоброжелательства к Кудрявцеву и в бахвальстве Комлева не было ничего плохого: попросту, в нем говорил здоровый задор человека, сознающего, что он тоже «не лыком шит».

Прежде на наш завод, как на безнадежно отстающий, никто из местного начальства не показывался. Теперь приехал секретарь райкома, прошел с Непоседовым по цехам, поговорил с рабочими, поздравил с успехом. Явился представитель от районной газеты:

— Расскажите, как вы добились успеха? Поделитесь своим опытом с другими предприятиями.

Я опять посмеивался. Сказать разве, что секрет очень прост: отремонтировали котел, привели в порядок оборудование, дали возможность рабочим заработать побольше — вот и вся причина успеха. Но это газетчика не удовлетворит — пусть лучше ему Непоседов или парторг расписывают о «социалистических методах», об «ударничестве и соревновании» и прочей пропагандной ерунде.

После газетчика меня вызвал Непоседов. Он был в кабинете один.

— Кого бы нам в стахановцы произвести? — усмехнувшись, спросил он.

Я пожал плечами:

— Какие же у нас стахановцы, Григорий Петрович? Каждая смена выполняет свою общую норму, работают одинаково.

— Так-то так, — протянул Непоседов, — да райком требует, ничего не поделаешь. Какое может быть предприятие, выполняющее норму чуть не на 200 без стахановцев? Не годится это… По показателям никак нельзя выделить?

— Никак: показатели общие для смены.

— Ну, ладно, я с парторгом и с Долговым как-нибудь утрясу. Найдем стахановцев.

Спустя несколько дней в районной газете появились четыре фотографии наших рабочих, по два от каждой смены. Жирный заголовок на всю страницу и подзаголовки гласили: «Стахановцы лесозавода, передовики социалистического труда»; «Ударники, передового социалистического предприятия района». В статьях расписывалось, что эти рабочие выполняют нормы на 150–160 %.

Статьи и фотографии меня огорчили: другие рабочие выполняли столько же, зачем же выделять одних и этим обижать других? Работают все одинаково, но почему-то четверо удостоились особой славы. Да и какая во всём этом слава, если мы не сделали ничего большего, как добились только более или менее нормальной работы? Зачем же поднимать столько шума? Но «социалистическое хозяйство» не может работать без постоянной пропагандной шумихи, подогревающей настроение, и без хотя бы несправедливого выделения одних за счет других, по принципу «разделяй и властвуй». Все это было уже не производственным вопросом, а областью политики, вмешиваться в которую не приходилось.

Резкий рывок вверх вызвал у меня только одно сомнение: а не повысят нам в будущем нормы, почему получится, что вместо лучшего мы придем к худшему? При случае я поделился своим сомнением с Колышевым. Он успокоил меня:

— Нет, почему же? Нормы у вас обычные, одинаковые для всего Союза, зачем же их повышать? Если по всей лесной промышленности поднимут, тогда другое дело, а у вас одних — нет, не допустим. Завод ваш небольшой, не ведущий, кто на него обратит внимание?..

Месяца через полтора-два шумиха со стахановцами и соревнованиями улеглась, а достигнутое как бы вошло в норму. Непоседов распорядился тщательнее следить за качеством продукции; боясь, чтобы у котла опять не сгорели трубки, ему установили особый режим — обе эти меры немного снизили производительность и удерживали ее примерно на одном уровне: нормы выполнялись на 130 — 135 %. Это обеспечивало рабочим двойную зарплату, а план заводом, так как производственные нормы выше плановых, выполнялся на 150–160 %. Это было отличным показателем, на нем можно было остановиться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. СОЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ЧАСТНАЯ ИНИЦИАТИВА

Игрушка Непоседова

В награду за достигнутый успех Наркомат прислал заводу, для разъездов директора, легковую автомашину М-1. Надо было видеть радость Непоседова! Он давно мечтал об автомобиле — и вот его мечта сбылась. Первое время Непоседой забросил все заводские дела и занимался только машиной. Десятки раз в день обходя вокруг своей «эмочки», он оглядывал её с нежной любовью и ласково поглаживал блестящие крылья, так, как гладят скакунов. Через неделю он научился управлять машиной и получил право на вождение её, как шофер любитель. С этого времени он повсюду ездил только на «собственном» автомобиле.

Больше всего, кажется, ему нравилось гудеть рожком. Трогаясь с места, он обязательно сигналил, как пускающийся в путь поезд; увидев впереди, метров за 200 — 300, человека или курицу, он заставлял рожок разражаться неистовым ревом. Во дворе дома инженерно-технических работников Непоседов приказал выстроить гараж, вскочивший заводу тысяч в пять рублей — зато предмет пылкой любви постоянно был перед глазами Непоседова.

В свободное время Непоседов изредка катал на машине жену и детей и никогда не отказывался от того, чтобы попутно подвезти кассира или главбуха в город, в банк, охотно меняя директорское звание на шоферское.

Трудно сказать, было ли непоседовское увлечение трогательным или смешным. Не умея скрывать свои чувства, Непоседов, открыто радовался машине, как ребенок, получивший долгожданную и занятную игрушку. На заводе посмеивались над Непоседовым, иногда возмущались — занятый машиной, директор со всеми делами отсылал к техноруку, особенно смеялись над его страстью сигналить. Замечая это, Непоседов конфузился, но любви к машине превозмочь не мог и безраздельно отдавался ей. Когда первая его страсть прошла, он вернулся к директорским обязанностям, однако, на машине продолжал ездить сам и решительно отвергал предложения взять шофера.

Машина, верно, была удобна и хороша. Почти новая, прошедшая всего пять — шесть тысяч километров, призывно поблескивавшая свежим лаком, она радовала не только директорское сердце. Ho был у нее и изъян: в Москве кто-то заменил на ней шины и на завод ее доставили с разваливающимися шинами. Непоседов тотчас же дал заявку на новые шины, но так как резина у нас тоже невероятно дефицитна и отпускается с великим трудам, удовлетворения этой заявки можно прождать год. Легче купить резину у шоферов московских такси: они умели «комбинировать» и всегда имели резину для продажи «налево». Но комплект «левой» резины стоил 600 — 800 рублей, против 150–200 по наряду в Автотракторосбыте, — такую цену платить за резину завод не мог. Необходимость достать новые шины составляла предмет мучительной заботы Непоседова.

Однажды я собрался в Москву, по служебным делам. Непоседов, никуда не собиравшийся, вдруг заявил, что тоже едет. Он предложил поехать на машине, по маршруту: Рыбинск — Ярославль — Москва и обратно. Я удивился:

— Помилуйте, Григорий Петрович, это верных шестьсот километров! Что мы, автопробег совершать будем? 600 километров по вашим дорогам! Сколько бензину сожжем, ведь это в копеечку въедет. И резина ваша не выдержит.

— Так я потому и еду, что она больше не выдерживает, — подмигнул Непоседов. — Мы в Рыбинск заскочим, и там у волгостроевских шоферов резину по-дешевке купим. Ясно, в чем суть? Бензин ерунда, а дорога от Рыбинска не плохая, до Рыбинска: тоже как-нибудь доберемся. Едем? Одному неохота.

Проще, конечно, сесть в поезд и через три часа быть в Москве. Непоседовский маршрут займет минимум сутки. Но погода стояла чудесная, мысль о дальней поездке по новым местам была соблазнительной — я согласился.

Не всё в технике к месту

Выехали не рано, часов в десять. Быстро проехали огород, в окраинных улицах распутав гревшихся в дорожной пыли кур, и покатили по мягкому проселку. В открытые окна веяло прохладой; лужок, по которому вилась дорога, с тронутыми желтизной березками, картинно застыл в тихой дреме бабьего лета.

Проехали километра два, въехали в лесок — вдруг мотор чихнул раз-другой и замер. Вопросительно смотрю на Непоседова — сконфузившись, он нажимает педаль стар-тора, тянет рычажок подсоса — ни с места.

— Что за ерундовина, первый раз такая штука, — бормочет Непоседов, выбираясь из машины. — Наверно карбюратор засорился.

Проверяем карбюратор — будто бы в исправности. Садимся, пробуем — никакого впечатления.

Начинаем поиски, где зарыта собака. Мы настроены бодро: какая-нибудь мелочь, сейчас найдем, в чем загвоздка. Я не сомневаюсь в технических способностях Непоседова; он найдет дефект, исправит и мы так же беззаботно двинемся дальше.

Отвинчиваем какие-то части, продуваем их, чистим, снова ставим на место, Непоседов заводит мотор — всё с тем же результатом. Что за дьявольщина! Проходит полчаса, час — я начинаю ощущать беспокойство. Кажется, нервничает и Непоседов?

Однако, дефект найден! Бензиновая помпа не работает.

— Вот она, негодница, — ласково говорит Непоседов, любовно разглядывая отвинченную помпу. — Сейчас мы ее, голубушку, приведем в божеский вид. Главное, причину обнаружить, а теперь мы мигом…

Он разбирает помпу, чистит, нежно дует в нее, потом бережно собирает и ставит на место. В десятый раз заливаем в карбюратор бензин, в пятнадцатый Непоседов садится за руль.

— Садитесь, — приглашает он, — теперь поедем. — Но мне уже не верится— и не напрасно: мотор почихал минуту и опять заглох.

— Ах, сукина дочь, — все еще ласково бранится Непоседов. — Чего ей не хватает? Посмотрим, посмотрим, — повторяет он, вновь отвинчивая упрямую помпу. Похоже, что ему даже нравится возиться с ней: больше узнает.

Опять разбираем и собираем, ставим на место, заливаем бензин — машина стоит, как вкопанная.

— Будь ты неладна! — начинает ругаться Непоседов.

— Это что ж такое? Всё в порядке, а ни туды и ни сюды. Смотрите, — в десятый раз объясняет он устройство помпы. Я слушаю: рычажок, мембрана, клапаны — становится скучно.

— Вот только на кой чёрт этот шарик, — показывает Непоседов маленький шарик из пробки, — не пойму хорошенько. Он играет роль клапана, но за каким чёртом, если и другой клапан есть? Хотя, раз поставили, значит нужен. В механизмах лишнего не бывает, — философствует Непоседов. — А ну, проверим на воде, работает она, чертяка, или нет, — предлагает он и идет к ручью у дороги.

Может быть помпе понравилась хрустальная вода лесного ручейка, только воду она качала исправно.

— Вот так фунт! — удивился Непоседов. — Работает, смотрите! А ну, еще раз поставим.

Поставили — ни с места.

— Что б тебя разорвало! — с сердцем ругается Непоседов, опять хватая французский ключ. Он яростно разбирает помпу и мрачно вертит её в руках.

Уже ноет в желудке. Смотрю на часы — три. За пять часов мы отъехали от города два километра. В меня закрадывается мистический страх: мы, наверно, не стронемся с этого проклятого места. Непоседов тоже заметно поостыл: он нахмуренно разглядывает помпу и не знает, что еще сделать с ней.

Достаю из машины портфель, сажусь на травку, вынимаю предусмотрительно захваченные бутерброды: собираешься на день — еды бери на три.

— Закусите, Григорий Петрович, — предлагаю Непоседову. Он вытирает руки о штаны, спохватывается, рвет траву, тщательно вытирает ею руки, потом платком чистит брюки.

— Приедешь в Москву, на трубочиста будешь похож, — насупив брови, говорит директор. Жуя бутерброд, он саркастически улыбается: — Мне Аня совала в портфель бутерброды — я выбросил. Еще ругался: куда, говорю, суешь, мы же через два часа в Рыбинске будем. Что мы, на лошадях, что ли? Это ж не старое время!.. Тьфу ты, какое идиотство! Аж противно! — плюется Непоседов.

Покончив с бутербродами, закуриваем и не спешим подниматься: Всё равно бесполезно.

— Подумать только, — раздражению говорит Непоседов, — машина на все сто, а такой пустяк, как помпу, не могли продумать. Куда это годится! Идиоты, а не конструктора!

— Может, пока светло, в город за помощью сходить? — предлагаю я. — А то застрянем на ночь.

Непоседов, бросает на меня негодующий взгляд, вскакивает на ноги:

— Это ж курам на смех! Что мы, маленькие? Позор на весь город! — и снова бросается в бой с помпой.

Мы ее разбирали и собирали еще пять-шесть раз — помпа не работала. От деревьев протянулись длинные тени, потянуло вечерней свежестью.

Не глядя на меня, нахмуренный, злой, Непоседов боролся с помпой. Я уже потерял интерес к ней и не смотрел, что делает Непоседов.

Он еще раз поставил помпу на место, налил бензин, молча сел за руль, грозно смотря перед собой. И вдруг — мотор заработал! Машина дрогнула, тронулась с места, — Непоседов прогнал ее немного и остановил. Поспешно собрав инструменты, мы уселись, — машина, словно отдохнув, будто с радостью зарысила по уже темнеющему лесу.

— Идет, подлюка! — кричал Непоседов. С его лица исчезла хмурость, он опять смотрел весело и уверенно.

— Что вы с ней сделали? — спросил я, еще не веря, что мы все-таки едем.

— А я из нее шарик выкинул! — воскликнул Непоседов. — Выкинул, она и идет! Видали, как бывает? Значит, не все в технике к месту. Теперь пойдет, голубка, я ее чувствую!.. А вернемся на завод — я тут, впереди, бензиновый бачок поставлю, литра на три, на четыре. Я уже обмозговал: изолирую его асбестом, из него трубку, прямо в карбюратор, как на грузовиках, чтобы бензин самотеком шёл. На всякий случай, чтобы помпа меня больше никогда не подводила. Шалишь, меня не обманешь! — смеялся повеселевший Непоседов.

Быстро надвигались сумерки. Дорога, чем дальше, становилась хуже: машину нещадно подбрасывало на бугром выпиравших поперек дороги корнях.

— Как бы рессоры не поломать, — забеспокоился Непоседов, сбавляй скорость.

— А не заночевать в первой же деревне? — предложил я. — Дорога дрянь, шины у нас не лучше, если разъедутся, застрянем.

— Не хотелось бы, — недовольно покрутил головой Непоседов. — Хотя торопиться некуда, можно и переночевать.

Ночлег.

Лес расступился, посветлело — выехали на большое поле, посреди стояла деревенька, улицей вытянувшаяся вдоль дороги. Всего семь-восемь изб с одной стороны, столько же с другой. На улице ни души, хотя уже был вечер и полагалось бы в это время сидеть на завалинках старикам и судачить о своих делах. И, что совсем удивительно, ни одна собака не тявкнула на нас и не побежала, заливаясь лаем, догонять машину. Деревня казалась вымершей. Это впечатление усиливалось тем, что едва не половина высоких, ладно и щедро срубленных домов заколочена: перекрещенные доски закрыли окна, как будто у домов залеплены глаза.

— Сонное царство, — пробурчал Непоседов. — А ну, разбудим. — Он остановил машину и отчаянно затрубил.

В окне ближайшего дома показалось недовольное щетинистое лицо; из дома вышел мужчина, в заплатанном пиджаке, с лохматой непокрытой головой. Недружелюбно поглядывая, он не торопясь подошел к нам.

— Где живет уполномоченный сельсовета? — спросил Непоседов.

— Я самый и есть, уполномоченный, — ответил крестьянин, хмуро посматривая на нас.

— Нам ночлег нужен, где у вас можно переночевать?

Уполномоченный не спешил с ответом, продолжая исподлобья рассматривать нас. Он словно взвешивал, кто перед ним? На машине — следовательно начальство, но какое, относящееся к нему или так, постороннее?

— А вы кто будете? — спросил он, без тени угодливости или желания услужить.

— Я директор лесозавода. Едем к командировку. Где у тебя изба почище, попросторнее? — заторопил Непоседов.

Не меняя выражения лица, уполномоченный нехотя ответил, показав рукой:

— Третья изба с правой руки, Сидора Силантьева, — и отвернулся.

— Черти не нашего Бога, — засмеялся Непоседов, пуская машину. — И разговаривать не хочет. Вот и строй с такими социализм.

Высокая четырехоконная изба Силантьева тоже выглядела неприветливо: стены потемнели от времени, когда-то крашеная затейливая резьба наличников окон облупилась, местами выкрошилась; острый конек крыши подался вперед, будто дом угрюмо насупился. Толстые бревна стен говорили, что в свое время дом был выстроен на славу и на много лет.

Постучали в калитку крепких, тоже на много лет поставленных ворот, но ответа не получили. Вошли во двор — ни души. Обширный двор пуст: ни телеги, ни саней или бороны, прислоненных где-нибудь к навесу; двери большого сарая открыты настежь и по черноте за ними угадывалось, что он тоже пуст. За сараем ютились еще какие-то сарайчики и клетушки, дальше, за оградой из жердей, по видимому, был огород. Но и двор превращен в огород: только у дома и дальше, у клетушек, оставлен широкий проход, а остальное пространство занято грядками, уже пустыми или с увядшими кустиками картофеля. Ни души нигде, ни движения; к двери на высоком крыльце прислонена метла — свидетельство, что хозяев дома нет.

Обоим нам, привыкшим к заводскому и городскому оживлению, от этого неподвижного запустения стало не по себе. Непоседов крикнул:

— Есть какая живая душа? — никто не отозвался.

С полчаса просидели на крылечке, ожидая хозяев. Было уже темно, когда с заднего двора показался высокий, худощавый, жилистый старик, лет шестидесяти. Он не удивился, увидев нас, поздоровался, — мы сказали, почему сидим у него во дворе.

— Переночевать можно, место найдется, — без воодушевления ответил хозяин, поднимаясь на крыльцо. — Заходите в избу.

В избе он зажег маленькую керосиновую лампочку, мы огляделись — в комнате опрятно и чисто. Стол, широкая скамья у наружной стены, несколько венских стульев, горка, по стенам почерневшие литографии — обстановка была ответшавшей, но видно, что в этом доме когда-то жили хорошо. Непоседов спросил, нельзя ли достать молока, яиц, чего-нибудь поесть.

— Оно можно, почему нельзя, да ты знаешь, почем нынче молоко, яйца? — сухо и недружелюбна спросил хозяин. — Они нынче кусаются.

Непоседов ответил, что мы заплатим по городской цене, — хозяин немного смягчился.

— Сейчас хозяйка придет, подаст. Садитесь пока.

Мы сели; хозяин неторопливо и насупленно толокся по дому: поговорить с ним, по видимому, было безнадежным делом.

Хозяйка оказалась совсем другой: лет на десять моложе мужа, с приветливым лицом, расторопная в движениях, она радушно поздоровалась с нами:

— Милости просим: гостечками будете.

Она принесла крынку душистого молока, кусочек масла, хлеба; собрала ужин себе и мужу: хлеб, вареная картошка и тоже молоко.

— Скушайте и вы картошечки, с молоком вкусно! А с маслицем и подавно, сама в рот пойдет! — приятным ярославским говорком тараторила словоохотливая хозяйка. Непоседов, всегда чувствовавший себя с простыми людьми своим человеком, пустился балагурить — к концу ужина оттаял и хозяин начал поддерживать разговор.

После ужина посидели, сумерничая. Угостили хозяина папиросой, расспрашивали о житье-бытье — старик совсем отошел и уже охотно говорил.

До революции они жили хорошо, но было туговато с землей. После революции получили еще земли и с помощью двух подросших сыновей, во время НЭП-а старик поднял свое хозяйство. У него было четыре коровы-ярославки, лошадь с жеребенком, овцы, свиньи, птица — старик чувствовал себя так, будто добился всего, о чем мог мечтать. Но пришла коллективизация — мечта ушла прахом.

— Вы спрашиваете, почему на улице никого нет, — говорил хозяин. — А кому на ней быть? Было как в деревне двадцать дворов — четырех раскулачили, выслали, — вот тебе четыре дома заколочены. Пять семей в город подались — еще пять домов заколочены. Из двадцати осталось одиннадцать. И из тех половины нет: два мои сына в город, на завод ушли? Ушли. Дочь на курсах, в ме-те-фе, — кого ты на улице встретишь? И собак нет: беречь нечего, а они только лишнее жрут. Тут только те остались, кому либо никак уйти нельзя, либо, как нам с женой, кому податься некуда.

— Нам у двора на лавке сидеть недосуг, — продолжал хозяин. — День в колхозе, а вечером на своем огороде копаемся. Не будешь копаться, с голоду опухнешь. В прошлом году мы с бабой получили от колхоза три пуда хлеба, на весь год, хоть ешь, хоть радуйся. Что ты с тремя пудами сделаешь? А у нас корова — старуха каждый день по шесть литров молока доит, а в колхозе коровы только по три-четыре литра дают. Шесть кур у нас. Отнесет жена на базар кило масла, яиц десяток — вот тебе 20 рублей, за них мы в городе 20 кило хлеба купим, — а если в колхозе, так нам за него надо три месяца работать. Картошка у нас со своего огорода, на всю зиму — так и живем. А зачем живем, сам не знаю, — невесело заключил хозяин.

Какие слова могли бы утешить этих людей? Языки у нас не поворачивались говорить фальшивые слова утешения и мы молчали, может быть только видом выказывая свое сочувствие.

Непоседова уложили спать на парадной кровати в другой комнате, мне постелили на широкой лавке, а хозяева устроились в клетушке при входе, где они всегда спали летом.

Утром на другой день мне довелось увидеть, как колхозник Силантьев стремился на работу в любимый колхоз. Часов в шесть кто-то постучал с улицы палкой в раму окна и крикнул:

— Дядя Сидор, вставай, на работу!

Из клетушки недовольный голос хозяина ответил:

— Слышу. Других кличь.

Хозяин оделся, умылся, потом сел завтракать — всё это он проделывал так неторопливо, что прошло еще добрых полчаса. В окно опять постучали:

— Дядя Сидор, выходи!

Хозяин поднялся от стола, выглянул в окно:

— А все собрались?

— Почитай все. Тебя ждем, — ответили с улицы.

— Сейчас выйду. — Заметив, что я не сплю, хозяин обратился ко мне: — Видал, как собираемся? Часам к восьми в поле будем. А если б я у себя работал, я бы без часов, с солнышком в поле был… Ты лежи еще, скоро хозяйка придет, завтрак вам соберет. Она в колхоз пошла, коров доить, со своей управилась. Вернется, вас покормит. — Попрощавшись, он не спеша вышел.

И настроение хозяина и неутешимое его горе я понимал хорошо: еще в концлагере я знал, каким бедствием явилась для крестьян коллективизация, — знал от таких же Силантьевых, заключенных в концлагерь за сопротивление коллективизации. Понимал хозяина и Непоседов: он, Долгов, парторг, несколько комсомольцев пошустрее, вместе с другими городскими партийцами три-четыре раза в году исчезали из нашего вида, на неделю, на две. Это райком проводил в деревнях очередную «кампанию» — по севу, уборке хлеба или по хлебозаготовкам. Для того, чтобы понудить крестьян в горячую пору работать интенсивнее и заставить их сдать хлеб, партии приходилось посылать в колхозы партийных контролеров-погонял в число которых попадал и Непоседов.

Из этих поездок Непоседов возвращался угрюмый и злой. Иногда скупо, двумя-тремя фразами, он проговаривался о том, что видел в деревне и что ему лично приходилось делать, но и без его рассказов я представлял, какова была его «работа» и как она была ему не по душе. Отказаться от нее он не мог: тогда его исключили бы из партии и хорошо, если бы к тому же не отправили в концлагерь, за отказ выполнить «задание партии и правительства». Поэтому ему пришлось бы распроститься со своим положением: и с любимым делом. Как бы для того, чтобы поскорее забыть неприятное, Непоседов после каждого исчезновения в деревню еще яростнее принимался за работу на заводе.

Охота пуще неволи

Ночью прошел дождик — солнце ярко поблескивало в лужицах, когда мы тронулись дальше. Пыль прибило дождем, воздух был пьяняще-чист и мы бодро катили по мягкой проселочной дороге.

Непоседов был озабочен: у нас оставалось мало бензина. Выручила случайность: не проехали мы и полчаса, как показалась автоцистерна, медленно громыхавшая навстречу. Непоседов остановил машину, помахал рукой — цистерна тоже остановилась. В широкой кабинке сидел один шофер; по зеленой измазанной гимнастерке я признал в нем заключенного. Он и был заключенным концлагеря Волгостроя НКВД, строившего неподалеку, около Углича и Рыбинска, через Волгу плотины и электростанции.

— Эй, дружок, не разживемся у тебя бензинчику? — крикнул Непоседов. Шофер минуту подумал, приглядываясь к нам, потом выбрался из кабины и спрыгнул на землю.

— А много вам? — спросил он.

— Можешь, давай литров пятьдесят, нет — налей машинный бак. Много у тебя?

— Залейся, — махнул рукой шофер. — Целая цистерна. Давайте скорее, пока никого нет.

Мы мигом достали запасные бачки из багажника — волгостроевский бензин щедрой струей полился в них. Пока наполняли бак машины и запасные бачки, я спросил шофера:

— По какой статье?

— По седьмому восьмому.[5]

— На много?

— На десять.

— А сколько осталось?

— Пять.

— Не попадет тебе за недостачу «бензина? — вмешался Непоседов.

— А кто будет проверять! — отмахнулся шофер.

— Тебя без конвоя пускают?

— Меня знают, я давно работаю.

— А резины у тебя случаем нет? — осведомился Непоседов.

— Нет, нету.

— Не знаешь, можно у ваших шоферов купить?

Шофер покачал головой:

— Нет, не купите. Раньше можно было, а сейчас у самих нет. Половина машин без резины стоит.

Бензин налит, Непоседов спросил, сколько надо заплатить.

— По казенной цене, — ухмыльнулся шофер, — 90 копеек литр.

Непоседов дал ему 60 рублей, мы распрощались и разъехались.

— Немного больше дал, — заметил Непоседов, — да он заключенный, ему неоткуда взять. Пусть пользуется нашей добротой. Зато мы теперь спокойны: бензинчику полный запас! О бензине голова до самой Москвы болеть не будет.

Ничто не сулило тяжких испытаний и мы были в отличном настроении. Погода прекрасная, машина идет хорошо, дорога ровная, бензина, у нас много — чего еще желать? Забыв, что счастье не ходит без несчастья, мы дорого заплатили за свое благодушие.

Не проехали и десяти километров, как машина начала как-то странно вилять, будто припадая на одну ногу. Непоседов изменился в лице; остановив, он бросился из машины, как на пожар. Выбравшись следом, я застал его уже на корточках у правого заднего колеса, мрачно разглядывающим покрышку.

— Называется слезай, приехали, — пробубнил он в ответ на вопросительный взгляд.

Покрышка разъезжалась, да еще вдоль. Не только резина, но и основание покрышки стерто сантиметров на тридцать до конца, до дырок, в которые жалко выглядывала красноватая резина, нежной камеры. Еще небольшое усилие — и покрышка разъедется окончательно. Конец, дальше ехать нельзя.

— Да, слезай, приехали», — задумчиво повторил Непоседов. — Что будем делать?

Что придумаешь в таком положении, километрах в пятидесяти от Рыбинска, в глухом лесу, на проселочной дороге, по которой только изредка, одна-две за сутки, проходят грузовые машины и цистерны Волгостроя, и при отсутствии запасной резины? Положение было безвыходным.

— Если бы у нас было что-нибудь, чем стянуть бы покрышку, — примеряясь, к дыре, говорил Непоседов, — может, мы как-нибудь до Рыбинска дотянули бы. А чем стянешь? Ничего нет.

Покопались в багажнике, в ящике с инструментами, — верно, ничего. Оглянулись кругом: широкая просека, с обоих сторон лес. Ни намека ни на что, чем можно стянуть покрышку.

Вдруг вижу в глазах Непоседова смешливые искорки: ему смешно. Он распахивает пиджак, снимает брючный ремень…

— Рассупонивайтесь! — смеясь, предлагает Непоседов. — Брюки не спадут, а спадывать будут, зубами держите! Не сидеть же среди дороги, по малу выберемся!

Что ж, раз нет другого выхода, снимаю и свой брючный ремень. Хорошо, что брюки и без него держатся… Двумя ремнями мы крепко скрутили покрышку и осторожно двинулись.

Как ни мягка была дорога, ремни выдержали недолго и через несколько километров перетерлись. Но мы выбрались ближе к жилью: справа начиналось поле, огороженное проволокой, в ней мы нашли добрый кусок телефонного провода и им обкрутили покрышку.

— Как бы не разрезало шину, — беспокоился Непоседов и мы ползли со скоростью лошади, часто проверяя покрышку.

Показался лесной хуторок, на нем Непоседов купил десяток сыромятных ушивальников — длинных тонких ремешков; заменили проволоку ушивальниками и тем же темпом поплелись дальше.

Остановки, разматывание и заматывание покрышки заняли много времени, — стрелки часов перевалили за 12, — и стоили не мало нервов. Сначала было смешно, потом возня с покрышкой начала надоедать, наконец, она осточертела. Сидя рядом с Непоседовым, я вспоминал, как недавно в Ярославле, на берегу Волги около Резинокомбината, видел горы новеньких покрышек. Куда они деваются? Непоседов тяжело вздохнул:

— Что ты сделаешь, такое хозяйство. Те покрышки не для нас. 75 % продукции Резинокомбината идет для армии и в резерв, на случай войны, а нам — мы на брючных ремнях должны ездить.

Часа в два въехали в большое село. Посреди стоял магазин Сельпо. Зашли в него и жадно оглядывали полки: нет ли чего подходящего для нашей покрышки? Узнав, что мы ищем, продавец повел в отделение с упряжью.

Оно неожиданно оказалось очень богатым всякими супонями, черезседельниками, ремешками — у нас разбежались глаза. Мы перебирали ремень за ремнем, оценивая их прочность и эластичность, и наткнулись на широкие, в ладонь, толстые и мягкие сыромятные ремни, как нельзя лучше подходившие нам.

— Это что за штуки? — опросил Непоседов.

— А я и сам не знаю, — флегматично ответил продавец. — По фактуре значатся, как арканы, а зачем они, неизвестно. В нашей местности они не употребляются, потому и лежат, с того времени, как присланы, никто их не берет. Тут почти весь товар бракованный: то короток, то узок, то широк, — с тем же равнодушием объяснял продавец.

— Ну, мы тебя немного освободим от брака, — заметил Непоседов. — Дай нам пять таких арканов.

Чтобы не срамиться на людях, выехали из села и остановились в поле для капитального ремонта. Крепко и так хорошо стянули арканом покрышку, что закрыли всё разъехавшееся место. Заодно стянули и еще одну внушавшую опасение покрышку.

Закончив работу, отошли, полюбовались: светло-желтые ремни яркими заплатами красовались на черном фоне машины.

— Здорово получилось, — покрутил головой Непоседов. — Как в цирке, публику будем развлекать. Поедем — так замельтешит у каждого в глазах, кто на нас глянет, что за увеселение можно будет деньги собирать.

Сначала поехали медленно, часто проверяя заплаты — ремни держались. Ускорили ход — ремни держались. Настроение наше поднималось: может быть, дотянем до Рыбинска? Въехали в Рыбинск — ремни держались, как ни в нем не бывало.

Ни в Рыбинске, ни в Ярославле резину мы не достали и так доехали на арканах до Москвы, в которую прибыли только на третий день к вечеру. От Ярославля до Москвы Непоседов гнал машину на третьей скорости: мы уже крепко были уверены в прочности арканов.

В Москве я заявил Непоседову, что не хочу срамиться, разъезжая по столице в машине с ярко-желтыми заплатами, и отстал от него: попросту, мне надоела слишком затянувшаяся поездка. В тот же день закончив свои дела, я выехал поездом обратно на завод.

Непоседов вернулся дня через два. Взглянув на машину, я ахнул: она сияла новенькой резиной!

— Где достали?

Непоседов хвастливо, но воровато ухмыльнулся:

— В Наркомате получил! — Потом отвел меня в сторону и тихонько сказал: — Ни одной душе не говорите, в особенности жене, съест! Главбуха предупредите, чтобы не проговорился, когда извещение придет: я в Наркомате наградные получил, тысячу рублей, и за семьсот полный комплект резины купил. Не срамиться же, на самом деле, на арканах ездить? Зато гляньте: хороша резина, а?

Я посмеялся: чего не делает любовь! До этого Непоседов покупал для машины на свои деньги только мелкие запасные части и бензин, которого по наряду давали мало, — не пожалел он для машины и своих наградных! Что ж, охота пуще неволи.

Всесоюзная смазь

Месяца через два после того, как завод резко поднял производительность, технорук забеспокоился: у нас мало оставалось пил. Технорук давно дал заявку на пилы, послал несколько напоминаний — Москва молчит, а пил на заводе осталось недели на две-три. Это грозило серьезными последствиями: завод мог остановиться, в самый разгар работы, когда мы только начали выпутываться из жестокого кризиса.

Технорук доложил Непоседову, что Москва не присылает пил. Доложил на свою голову: Непоседов вспылил так, как редко бывало с ним.

— Почему молчали раньше? Не знаете, что у нас под носом делается? Не первый день работаете, как вы можете полагаться на заявки? Москву надо год ждать! — Это было справедливо: пилы тоже крайне дефицитный товар. Что у нас не дефицитно?

— Вызвать Москву, Васильева к телефону! — распорядился Непоседов.

Васильев — наш агент по снабжению. Жил он в Москве, получал от нас всего 300 рублей в месяц, а пропивал не меньше тысячи: был он горьким пьяницей, от него разило водкой. В любое время дня и ночи. Но это не мешало ему быть необходимейшим человеком, ибо Васильев обладал неоценимым качеством: он мог достать почти всё, выкапывая самые дефицитные материалы, как говорится, из-под земли. За это ему прощали и пьянство, и хамоватость, и то, что жил он явно не по средствам, разными способами прикарманивая даваемые ему на покупки и расходы заводские деньги.

Поговорив по телефону, Непоседов распорядился: немедленно выслать Васильеву удостоверение о том, что он командируется в Горький, на завод, изготовляющий пилы, и перевести ему 300 рублей на расходы.

Через несколько дней приходит телеграмма из Горького: «Подтвердите согласие отгрузить два вагона леса. Подробности письмом. Васильев». Согласие тотчас же посылается. Еще через неделю Васильев доставляет сотни полторы новеньких пил и представляет отчет рублей на 600–800: проездные, суточные, квартирные, доставка пил на станцию, погрузка, выгрузка, всё, как полагается, подтвержденное документами. Такой мастер, как Васильев, достанет или сделает любые документы! Беспрекословно платим: ловкость Васильева еще не раз пригодится нам.

По письму завода, изготовляющего пилы, также беспрекословно отгружаем два вагона леса: обязательства надо выполнять. Очень может быть, что нам и еще придется обращаться к этому заводу, опять за пилами. Если обманем, в другой раз не дадут: играть надо честно.

Привезенные Васильевым пилы горьковский завод, вероятно, по плану должен был отгрузить какому-то другому заводу и последний пил не получит. Нас это не беспокоит: как говорит Непоседов, не будь растяпой, бабочек не лови. Положишься на план, насидишься без работы, а у нас, хоть и не чистым путем приобретенные, а пилы есть и мы теперь спокойно можем ждать пилы, полагающиеся нам по плану.

Механик заявляет, что нет баббита для заливки подшипников — Васильев неведомыми путями достает баббит. Нет гвоздей — Васильев достает гвозди, «которых обычным путем тоже не достать. Всё дефицитно, во всем нужда, но мы можем достать почти всё, потому что обладаем тоже на редкость дефицитным материалом: лесом. Стройкам и заводам лес нужен, как воздух — мы даем им лес, а взамен получаем тоже необходимые вам, как воздух, материалы. Не подмажешь, не поедешь. А тем временем в Москве лежат наши заявки на материалы «по плановому снабжению», которые когда-нибудь будут выполнены, может быть, в половинном размере. Если ждать их выполнения, то и завод будет работать наполовину, поэтому, хочешь — не хочешь, а надо «проявлять инициативу».

Так, совмещая то, что дается по плановому снабжению, с тем, что добывается всеми правдами и неправдами, работала и продолжает работать вся промышленность. Ничего не поделать: без частной инициативы, оказывается, не может существовать и социалистическое хозяйство, если оно хочет работать, а не прозябать.

Но что делать предприятиям, не производящим ничего такого, что можно было бы обменять, чем можно было бы «смазывать»? Что делать, скажем, тем, кто занят обслуживанием населения? Им остается полагаться лишь на плановое снабжение и жить в постоянном ожидании выговоров и даже ареста из- за плохой работы предприятий, которые и не могут работать лучше — потому что их неизменно подводит «плановое снабжение». Либо им надо развивать колоссальную энергию, чтобы как-то удовлетворить свои насущнейшие нужды.

На заводе не раз появлялся заведующий коммунальным хозяйством нашего города, тоже член партии, усталый, нервный, измотанный человек.

— Будь другом, выручай, — молил он Непоседова. — Ну, чего тебе стоит?

— У меня не соцобес![6] — ругался Непоседов. — Я по плану работаю, у меня каждая доска на учете. Почему наряда; не имеешь?

— Имею, как не имею, да я по этому наряду с весны ни палки не получил! А у меня сезон: электростанцию ремонтировать надо? Надо. Баню к зиме надо приготовить? Квартиры надо в порядок привести? Мост надо перекрыть? На нем лошади ноги ломают. Где взять? Будь другом…

— Я не обязан вас снабжать, идите к дьяволу! — пуще раздражался. Непоседов.

— А ты сам где живешь, в Москве? — наседал с другого бока Завгоркомхозом. — Сам зимой в баню пойдешь, сам без света сидеть будешь, сам по мосту поедешь…

— Я на заводе вымоюсь и свет с завода проведу, — отмахивался Непоседов. Коммунальщик не отставал, в конце концов, нытье его Непоседову надоедало, он спрашивал:

— Сколько тебе?

— Ерунду, полсотни кубометров всего, — нарочито небрежным тоном говорил коммунальщик. Непоседов вскидывался:

— Ты что, спятил? Два вагона! Смеяться пришел?

Опять начинались мольбы, торг — мирились на половине и обрадованный коммунальщик, конечно, назвавший первую цифру с большим запросом, бежал в город, чтобы прислать за лесом подводы.

За Завгоркомхозом приходил Завгорздравом, которому надо было ремонтировать больницу и детские ясли, потом являлся директор животноводческого техникума, за ним директор механического техникума, заведующий театром, а там еще и еще завы и директора — после долгих просьб, ругани, споров каждый увозил с завода воз-другой драгоценных досок.

Жизнь продолжалась, предъявляя свои требования, люди рождались, болели, женились, учились, умирали, им нужно было и отдохнуть и повеселиться, потанцевать — для всего нужна крыша над головой, пол и четыре стены. «Плановое социалистическое хозяйство» не в силах обслужить людей, поэтому поневоле приходится как-то изворачиваться, ловчиться, обходя рогатки социализма и фактически работая не по планам, а по причудливой «диалектической комбинации» из плана и бесплановости, а в сущности из постоянного нарушения плана, что официально, впрочем, называлось «проявлением здоровой инициативы».

Главный бухгалтер завода не всегда выдерживал здоровые этой инициативы. Человек мягкий и снисходительный, он без большого труда пропускал плутни Васильева, но иногда, проверяя отчеты агента и наткнувшись на слишком нагло-фиктивный счет, не выдерживал. Швырнув счет Васильеву, главбух кричал:

— Вы свои фигли-мигли хоть оформляйте как следует! Эту филькину грамоту, хоть убейте, не приму!

Не раздражаясь, с лицом невинно страдающего человека, Васильев шел к Непоседову. Директор звал главбуха и терпеливо объяснял, что счет, да, фиктивный, но по нему приобретен абсолютно необходимый материал, который иначе, более честным путем, завод получить не может. Что прикажете делать?

Чаще главбух, вздыхая, соглашался и одному ему ведомыми способами оформлял и оплачивал несчастный документ. Но бывало, что доведенный комбинаторством Васильева до высшей точки кипения, главбух не сдавался, — тогда узкое совещание в составе Непоседова, Васильева, технорука и меня находило другой способ оплатить Васильеву счета и спрятать концы в воду. Выписывался, например, наряд на какую-нибудь невыполненную работу, Васильев, мастер расписываться разными почерками, подмахивал его, технорук подписывал, я визировал, Непоседов накладывал резолюцию «оплатить» — бухгалтерия получала совершенно добропорядочный и устраивавший её документ, к которому не мог придраться самый требовательный ревизор.

Это, конечно, было подлогом, но можно ли поступать иначе? Или не работай, или занимайся подлогами, обманывая установленные государством законы и правила — в конечном счете в пользу того же государства. Совершая подлоги, мы ничего не клали в свой карман, хотя рисковали многим, если бы подлог обнаружился. Но жизнь научила нас делать так, чтобы ничего не обнаруживалось.

После такого совещания Васильев заходил ко мне в плановый отдел, разваливался напротив на стуле и, большой, грузный, с красным лицом, дыша винным перегаром хрипел:

— Всё планируешь? Пишешь? Брось грязным делом заниматься, кому твои планы нужны? Мы без них управимся. Пойдем лучше, выпьем…

Я не осуждал Васильева. Бывая у него в Москве в семье, я знал, что это человек с широкой и не такой уж плохой душой. При другом порядке он был бы, наверное, оборотистым коммерсантам. Разве Васильев был виноват в том, что в наших условиях он сделался нечистым на руку комбинатором? Он был не так много виноват в этом, потому что вся наша хозяйственная система — сплошное нечистое комбинаторство, какая-то «вселенская смазь», вынуждающая подчас самых безукоризненных людей становиться отменными ловкачами.

Великие и малые комбинаторы

Неизмерима глубина надежды и доверчивости человека. Работая в концлагере, я видел такие фантастические примеры комбинаторства, «туфты», обмана, какие в нормальных условиях вряд ли могут и присниться. Выйдя из лагеря и начав работать, в силу этой самой надежды человеческой, я вообразил было, что больше такой фантастики не будет. Например, завод наш работает по строго рассчитанному плану, каждый кубометр продукции на учете, распоряжается ею Главное Управление в Москве, по нарядам которого мы только и можем отпускать лес. Всё учтено, взвешено, подсчитано — где тут место фантазии?

На деле совсем по-другому. Как бы строго ни был составлен план, охватить всего он всё же не в состоянии и обычно у каждого промышленного предприятия есть какие-то резервы. По плану мы должны были вырабатывать из сырья 67 % готовой продукции, а мы ухитрялись давать 68, 69 и даже 70 %. Излишек составлял наш резерв; он тоже учитывался, но им мы могли распоряжаться более свободно.

Был у нас еще ящичный цех, перерабатывающий отходы — его продукция была сверхфондовой. Скоро мы нашли, что ящичные дощечки дорого и канительно выпускать; лучше выпиливать в ящичном цеху из отходов обыкновенные дощечки в 1 — 2 метра длины — их тоже «с руками рвали», и даже по цене готовых ящиков. Обходились они нам очень дешево, а продавали мы их в пять-шесть раз дороже себестоимости — для завода это было весьма прибыльным делом.

Главк смотрел сквозь пальцы на нашу частную торговлю: в Главке понимали, что без комбинирования не проживешь и не наработаешь. Только иногда нам делали замечания, когда мы распоясывались чересчур и отпускали без нарядов слишком много леса.

На наши резервы, как мухи на мед, слетались десятки представителей с разных строек и заводов: каждому надо выполнять свой план. Но не каждый из представителей мог получить свою долю: мы были разборчивы и одаряли только тех, кто мог дать нам что-нибудь взамен. Благодаря этому, в особенности к 1939 году, когда с продуктами и промтоварами опять стало туго, мы могли сносно снабжать свою столовую, заводской кооператив, а потом и свои лесозаготовки…

Я захожу к Непоседову и застаю у него незнакомого внушительного вида человека в кожаном пальто. Непоседов веселится:

— Ну, что вы можете мне предложить? Танк? Или пару пулеметов? Они нам не нужны: мы люди мирные. Пушки нам тоже не нужны. А может, заведем на заводе армию? — смеясь, обращается Непоседов ко мне.

Человек в кожаном пальто — представитель большого военного завода из под Москвы. У них «прорыв»: не хватает несколько вагонов леса для окончания важного задания. Они разослали на разные заводы десяток гонцов: авось кому-нибудь посчастливится.

— Зачем танк, пулеметы? — возражает кожаное пальто. — Мы можем дать вам махорку, мануфактуру. У нас есть.

Представительство это кончилось тем, что мы дали им два-три вагона леса, а от ник получили несколько ящиков махорки, бочку растительного масла для столовой и другие продукты: военный завод оказался запасливым.

Другой завод, изготовлявший парашюты, оболочки воздушных шаров и дирижаблей, баллоны воздушного заграждения, взамен леса дал нам несколько сот метров перкаля — тонкой, шелковистой и на удивление прочной материи, употреблявшейся на оболочки воздушных шаров и баллонов. Материя была такой широкой, что из метра перкаля выходила почти полная мужская рубашка — весь завод оделся в перкалевые рубашки и кофточки.

Непоседов приезжает из командировки и хвастает:

— Жалеть будете, что не женаты. Смотрите, какие я штучки привез! — Он извлекает из портфеля изящные женские туфельки. Такие туфли, так называемые «модельные», в Москве в то время стоили от 250 до 400 рублей.

— Знаете, почём? 76 рублей. Это одна артель предлагает, могут отпустить пар пятьдесят, просят вагон леса. Они работают только на экспорт, эти туфли считаются бракам, но поищите-ка, найдете брак?

Никакого изъяна в туфлях мы не нашли. Наши женщины обнаруживали еле заметные царапины где-нибудь на каблуке или совсем незаметное пятнышко, что было достаточной причиной для того, чтобы их забраковал придирчивый контролер по экспорту, но никак не помехой, чтобы не носить эти туфельки. Мы отправили артели вагон леса, а наши модницы, до этого лишь мечтавшие о дорогих туфлях, стали в них щеголять…

Самой колоритной фигурой из представителей был Яков Абрамович Гинзбург, по неделям живший на заводе. Шумный старик лет шестидесяти пяти, с огромной гривой седых волос, он никогда не носил шапки и отличался здоровьем и добродушием. До революции крупный маклер в лесной торговле, он когда-то знал отца, служившего в фирме, с которой Гинзбург имел дела. Это обстоятельство сблизило нас.

Идем, бывало, с Яковом Абрамовичем по складу пиломатериалов, Гинзбург приподнимает одну из досок, хлопнет ею, бросив, по штабелю:

— Смотрите, одна вода! Нажмите, потечет. Что получится из этой доски? Разве ваш отец мог продать хоть одну такую доску? И это называется хозяйством!

Раньше доски высыхали, прежде чем их пускали в дело. Теперь мы грузили доски прямо из рамы: ждать некогда. Сырыми досками крыли крыши, стелили потолки и полы, из них делали двери, оконные рамы — высыхая, всё это перекашивалось, лопалось, давало трещины. В «Крокодиле» был шуточный рассказ, как женщина на третьем этаже нового дома уронила, на пол ножницы и нашла их в квартире первого этажа: ножницы проскочили сквозь щели через весь дом.

Гинзбург работал в пяти- шести московских промартелях, поставляя им лес с нашего и с других заводов. В каждой артели он получал небольшое жалованье или «вознаграждение», в сущности, комиссионные за поставленный лес, хотя законом работа по совместительству и выплата такого «вознаграждения» были строжайше запрещены. Жил Гинзбург в Москве на Арбате, в доме оригинальной конструкции. Когда мы познакомились, Гинзбург так пригласил: меня:

— Заходите к нам в склеп. — Я не понял, он пояснил: — Да, да, я живу в склепе, заходите, убедитесь.

И верно, это был склеп: какой-то жилкооператив большой каменный сарай переделал в жилой дом. Гинзбургу досталась в нем комната внутри, не имевшая наружных стен, а потому и без окон. Их заменяло окно-фонарь в потолке — получилось полное сходство со склепом. В нем Гинзбург обитал с женой, не раз по воскресеньям угощавшей нас обильными и великолепными обедами еврейской кухни, поесть Гинзбурги любили.

У нас Гинзбург питался главным образом ящичными дощечками, но иногда выпрашивал к ним пол вагона-вагон полнокачественных досок. Взамен он снабжал нас продуктами своих артелей. Приезжая на завод, Гинзбург извлекал из портфеля сверток, разворачивал и говорил, целуя кончики пальцев:

— Это ж объедение, цимес! Копчушки! По ним в Москве с ума сходят: нежные, жирные, во рту тают. Могу тонну достать!

Непоседов морщился:

— Вечно вы со всякой ерундой! Нам рабочих кормить надо, на кой ляд нам тонна копчушек? Давайте что-нибудь посущественней.

— А что нужно? Макарон, крупы, конфет? Могу дать пастилы, мармелада, повидло, рыбных консервов. Сколько?

— При ведении нами «натурального хозяйства», Яков Абрамович в деле доставания продуктов был незаменим.

Останавливался он у Непоседова или у меня и часто докучал нам: вечерами старику было скучно. Еще днем, на заводе, он приставал:

— Заложим вечером пулечку? Бросьте работу, послушайте старого человека: от работы лошади дохнут! Вечером преферанс и никаких разговоров! — Преферансистом он был заядлым, но чересчур азартным, а поэтому, несмотря на громадный свой стаж игры в карты, частенько проигрывал нам: Непоседов тоже был тонким игроком.

Комбинации Гинзбурга были невинны: он честно зарабатывал свои тысячу-полторы в месяц, лавируя по сложным каналам «планового хозяйства» и минуя его плотины. Были комбинаторы и другого пошиба.

Однажды, в Москве, Непоседов предупредил, что сегодня нас приглашают обедать в «Европу». Я знал этот ресторан: более скромный и солидный, чем «Метрополь», «Москва» или «Савой», в которых часто кутили загулявшие снабженцы типа нашего Васильева или пройдохи-шоферы, он отличался хорошей кухней и таким же обслуживанием. Посуда, белье и официанты, казалось, сохранились в нем если не с до-революционных, то с нэповских времен. Но я знал и то, что цены в «Европе» нам не особо по карману. Если так, то приглашавший должен был быть крупной персоной.

Вечером мы сидели в «Европе», втроем. Наш новый знакомый, действительно, выглядел крупным человеком: высокий, по-чичиковски «склонный к полноте», с внушительной осанкой и приятными манерами, это был грузин, лет пятидесяти, Угостил он нас обедом не роскошным, но добротным, под стать себе, заплатив за него около полутораста рублей. За обедом разговор шел о погоде, о театре, о кино — наш новый знакомый будто только старался создать о себе впечатление, как о солидном и приятном человеке.

Просидели за обедам часа два, а я так и не понял, с кем мы обедали и зачем он угощал нас. Спросил Непоседова:

— Погодите, пока сам не знаю, — ответил Непоседов. — Выяснится.

Через несколько дней грузин приехал к нам на завод. Жене и ребятам Непоседова он привез конфет и держал себя обворожительно. Понравился он всем без исключения. Вечером, после ужина у Непоседова, когда мы уединились втроем в непоседовском кабинете, одновременно служившим хозяину и спальней, гость рассказал, что он — уполномоченный по внеплановым заготовкам грузинского управления строительной промышленности. Строительство у них большое, леса не хватает, планы не выполняются — он достает лес, чтобы хоть отчасти удовлетворить потребности строительства. Живет в Москве, но часто ездит по лесным районам. Цены его не интересуют: он готов заплатить любую цену, лишь бы был лес. B доказательство гость открыл объемистый портфель: одно его отделение было набито пачками денег.

— Здесь сто тысяч, — с милой улыбкой пояснил гость. — Я могу платить наличными, а можно расплатиться и через банк, обычным порядком. Можно и по-другому: по счету через банк платится по прейскурантной цене, а разницу с договоренной ценой я плачу наличными. Я уполномочен покупать лес без счета и по какой угодно цене: денег у нас много. Вагон леса стоит 2–2,6 тысячи рублей — я могу заплатить за вагон 10, 15, 20 тысяч, — улыбаясь, говорил гость, явно предлагая вступить с ним в сделку.

Как ни были мы знакомы с разными видами комбинаторства, такой масштаб малость ошарашил нас. В наших условиях, когда наличные расчеты настрого запрещены законом, иметь при себе сто тысяч, предлагать любую цену и без счета — это уже слишком! Что по сравнению с этим наше жалкое комбинаторство для того, чтобы оплатить по фиктивному счету Васильева какие-то 200–300 рублей, за безусловно необходимое заводу! Наш гость тоже доставал необходимое своему строительству, но можно было представить, сколько при этом прилипало у него к рукам! Неудивительно, что он легко мог платить по 150 рублей за обед.

Мы сказали гостю, что, к сожалению, не можем быть ему полезными: внепланового леса у нас нет. Должно быть по изменившемуся нашему тону поняв, что имеет дело с безнадежно-отсталыми провинциалами, гость, продолжая приветливо и солидно улыбаться, раскланялся и ушел. Больше мы его не видели.

— Каков гусь? — изумленно сказал Непоседов, когда мы остались вдвоем. — Вот это номер! Какие же мы с вами после этого октябренки! Нам еще галстуки красные надо носить…

Чем ближе к войне, тем чаще повторялись такие «номера». Военные стройки поглощали больше и больше леса — тем хуже оказывалось положение гражданских строительств. Они шли на всё, даже на грабеж. Однажды Непоседов рассказал мне, что представитель откуда-то из Одессы, купив у десятника Волгостроя небольшой плот в 300 кубометров за 10 тысяч рублей, просил Непоседова принять его, чтобы выгрузить заводской лесотаской и на вагонах отправить в Одессу. За работу завода представитель соглашался заплатить по счету, сколько потребует завод, а отдельно он предложил Непоседову «вознаграждение», тоже в 10 тысяч. Непоседов выгнал этого представителя, еще не зная, откуда у него лес. Вскоре волгостроевский десятник, составивший на проданный лес акт о том, что его разнесло во время бури, на чем-то попался, история раскрылась — одесский представитель вынужден был бежать, бросив лес.

Другой, приехавший от какой-то донской строительной конторы, умолял Непоседова принять у него тоже откуда-то подозрительно взявшийся лес, распилить его и отправить в Донбасс, за взятку в 5 тысяч рублей, помимо оплаты работы завода по счетам.

— Хотел я в прокуратуру позвонить, чтобы его сейчас же забрали, — говорил Непоседов, — а потом просто выгнал. Чёрт их разберет, может быть он и порядочный человек? Лес всем нужен.

Были и другие случаи, — разобрать, когда мы имели дело с действительными жуликами и подлецами, а когда люди вынуждены были комбинировать из-за злой необходимости, было невозможно. Непоседов возмущался, всё это ему было противно, но каждый раз кончал тем, что только гнал таких представителей с завода.

А главный комбинатор, организовавший и упрямо поддерживавший такой порядок, оставался вне нашей досягаемости. Он сидел в Кремле и комбинировал не в масштабе малых наших предприятий, а в масштабе страны и шире — в масштабе мира.

ГЛАВА ПЯТАЯ. СОЦИАЛИЗМ ЕСТЬ УЧЕТ

Дело и безделье

Середина месяца. Утро. Начало работы в восемь часов, но я не тороплюсь и прихожу в половине девятого[7]. По дороге я тщетно придумывал себе работу и ничего не изобрел. Потому и некуда торопиться: впереди скучный, утомительный, пустой день.

Прохожу в свою комнату, здороваюсь с сотрудницами, раскладываю бумаги и продолжаю мучительно думать: что бы изобрести? Всячески растягиваю проверку итогов, работы за прошлый день, — их уже подвела моя помощница Валя. Убиваю на это час, потом балагурю с Валей, развлекаю её искусством вычислений на счетах и на арифмометре — ей это может пригодиться, а мне зачем, если знаю я их до того, что они мне осточертели?

С тоской смотрю на часы: всего десять. До перерыва на обед два часа; потом надо высиживать еще до пяти. Тяжко! Пойти поболтать с Непоседовым? Тоже не весело: обо всем переговорено. Вздыхая, поднимаюсь и иду — если хорошая погода, поброжу по бирже сырья, посижу на берегу, буду часами смотреть, как лента лесотаски бесконечно вытягивает из воды бревна, одно за другим. Плохая погода — пройду по цехам, заберусь в конторку к механику или, в материальный склад, побалагурить с кладовщиком…

Со стороны могло показаться, что мы работаем много, — а большую часть времени я изнывал от безделья. Я работал с полной нагрузкой примерно треть года — остальное время уходило почти только на то, чтобы придумать себе занятие. На текущую работу по наблюдению за статистической отчетностью уходило час-два в день — больше мне работы не было. Я взял на себя обязанности юрисконсульта, заключал договоры с нашими поставщиками и покупателями, вел с ними переговоры и переписку — и это не заполняло моего рабочего дня.

А у меня еще две помощницы — статистик Валя и плановик Нина Михайловна. Валя, пышущая здоровьем деревенская девушка, из семьи нашего рабочего, была не очень грамотной, но усердной и добросовестной. С трудом что ни-будь усвоив в плановой или бухгалтерской премудрости, она усваивала прочно, навсегда, и без каких-либо сомнений. Жизнерадостная, веселая, Валя была комсомолкой — если бы вместо комсомола существовала другая организация для молодежи, Валя могла бы состоять в ней: комсомол для неё, как почти и для всей нашей комсомольской молодежи, лишь место приложения избыточной энергии и удовлетворения потребности общения со сверстниками.

Работы Вале хватало тоже только на три-четыре часа. Потом она сидела и еще больше портила мне настроение, требуя, чтобы я нашел ей занятие: нет ничего скучнее, тягостнее, чем высиживать за столом положенные часы, тем более такому человеку, как Валя. Я отделывался от нее, сдавая в бухгалтерию «на прокат»: в бухгалтерии всегда есть какие-нибудь «хвосты», которые надо распутывать или «зачищать».

Нина Михайловна, к моему удовольствию, была другим человеком. Жена монтера, работавшего на городской электростанции, молодая, она была изящной, среднего роста, хрупкой блондинкой. Тоже из рабочей семьи, Нина Михайловна не пристрастилась к работе: она легко просиживала день за своим столом у печки, читая роман. Характер у нее был на редкость спокойный, кажется, она ничего больше не хотела, кроме того, чтобы ей не докучали и не отрывали её от чтения. Я старался ей не мешать.

Но сократить своих помощниц и взять их работу себе я не мог. Кончался месяц, начиналась наша работа: вечером первого числа мы обязаны выслать в Москву первые сведения о работе за истекший месяц; второго числа надо выслать следующие данные, а третьего необходимо послать полный статистический отчет, состоявший из десятка сложных таблиц. В эти три дня мы работали до двенадцати и до часу ночи.

Не послать или задержать сведения абсолютно невозможно: Главное Управление, получив, данные с десятков заводов, должно немедленно составить сводный отчет и в определенный срок представить его в Наркомат; Наркомат сводный отчет по всем своим предприятиям тоже в жесткий срок обязан представить в Центральное Статистическое Управление и в Госплан, ЦСУ сводку по всей стране тоже в определенный срок должно дать в Совнарком, в Политбюро и самому Сталину.

В этой цепи всё тесно увязано и составляет необходимый стройный орнамент социалистического фасада. Нет каких-либо сведений, их надо выдумать, взять с потолка, но упаси Бог, чтобы не представить: из-за одного недостающего сведения разрывается вся цепь и сверху могут посыпаться громы и молнии приказов, выговоров, а может быть и арестов «за срыв отчетности». Чтобы избежать этого, мы и вынуждены были держать трех работников, в течение месяца изнывающих от безделья. С этим все мирились и по штатному расписанию три работника нам были утверждены, хотя Главк хорошо знал, что загружены они у нас в общей сложности не больше, чем полторы-две недели в месяц.

Горячее время было у меня еще при составлении годового плана, на полтора-два месяца. В середине или в конце ноября Главк присылал контрольные цифры на следующий год: сколько мы должны переработать сырья, выработать продукции, какова должна быть у нас производительность, себестоимость и т. п. Эти цифры Главк получал от Наркомата, а последний от Госплана: они были частью государственного плана очередного года пятилетки.

На основании их и утвержденных правительством обязательных норм, расценок и правил мы составляли до мельчайших деталей рассчитанный план работы каждого цеха и общий план завода на предстоящий год. В нем предусмотрена каждая мелочь, вплоть до того, когда, где и сколько мы можем израсходовать тряпок для обтирки станков или где и когда нам надо будет вбить сто граммов гвоздей. Понятно, что мы старались в плане на всякий случай предусмотреть резервы, чтобы чувствовать себя свободнее.

В готовом воде план — это объемистый том с сотнями таблиц, тщательно согласованных между собой и гармонично сливающихся в сводной таблице общего плана завода. Получается очень точная и стройная картина, могущая напоминать классическое художественное произведение, в котором, подчиненное строгой логике, всё на своем месте, всё вытекает одно из другого, находит завершение в едином заключении и в котором будто бы нет ничего лишнего. Над составлением этого произведения мы просиживали полтора-два месяца тоже до двенадцати, до часу ночи: готовый план надо представить в Москву в точно указанный срок.

В Москве тщательно проверяли план, обнаруживали наши резервы — начиналась торговля. Я доказывал свою правоту, защищая интересы завода, мне возражали, защищая интересы Главка, Наркомата и правительственных предписаний: работникам Главка хотелось, чтобы показатели по Главку были лучшими и к тому же Главк должен подчиняться установленным правилам и подчинять этим правилам нас. Споры происходили иногда неделями; и почти всегда заканчивались компромиссом. Но мне приходилось переделывать план: малейшее изменение в одной таблице влекло за собой переделку многих таблиц. Бывало, что приходилось переделывать план по три-четыре раза.

В лучшем случае к концу января, а чаще в феврале или даже в марте, мы получали утвержденный годовой план. Он являлся для нас Твердым законом: официально мы должны руководиться только им. Банк мог выдавать нам деньги лишь в размере, предусмотренном планом, мы имели право держать служащих и рабочих и платить им лишь столько, сколько указано в плане, по плану мы должны получать материалы, сырье, инструменты и в точно определенных планом количествах расходовать их. Фасад получался необычайно стройным и точно рассчитанным — фактически мы часто Обращались не к плану, а к услугам Васильева или Гинзбурга и выезжали на энергии и горячности Непоседова, предусмотреть которые никаким планом нельзя.

Несмотря на свою широту и раскидистость, Непоседов к плану относился с уважением. Он нарушал его, обходил — тем не менее план оставался для Непоседова заводским евангелием, по которому завод должен жить и работать. Фактически, до получения утвержденного плана, мы месяц-два: работали вообще без него; я говорил Непоседову, что можно обойтись и без плана — Непоседов отказывался понимать:

— Как же иначе, без плана? — недоумевал он. — Надо на что-то ориентироваться, без плана нельзя. Чем мы будем руководиться?

В этом, в сущности, заключался главный смысл нашего планирования. Раньше хозяин или руководитель предприятия вел дело, соображаясь с его прибыльностью, с рыночной конъюнктурой, со спросом — при социализме если это и не совсем отпало, для экономики страны в целом, то для руководства тем или иным предприятием уже не играло никакой роли. Единственным мерилом для руководителей стал план, знаменитые «плановые показатели». Другого мерила, кроме разве своего собственного чутья, руководителям не давалось — постепенно, в особенности у молодых людей, появлялось сознание, что иначе работать нельзя вообще.

Наше лавирование и комбинирование тоже диктовалось необходимостью выполнить план. А план, в конечном счете, представлял собой не что иное, как приказ сверху и весь сложный социалистический орнамент этого приказа был лишь его маскировкой.

Людям доверять нельзя

Мой плановый отдел — в угловой комнате. Рядом, в двух больших комнатах и в клетушке с железной дверью и окошечком в коридор, где помещается касса, расположилась бухгалтерия. В ней почти сплошь девушки и женщины, такие же, как мои Валя и Нина Михайловна, тоже не очень грамотные и не очень умеющие работать, но всё же работающие. А ими командует главбух, пожилой, редко раздражающийся толстяк, с лысой, как бильярдный шар головой и круглым, в смешливых морщинках лицом. Он постоянно подшучивал над своим «цветником», но относился к нему отечески. Хорошее расположение духа главбух терял не часто, хотя положение его было не легким: если моей обязанностью была разработка данного сверху приказа-плана и наблюдение за его выполнением, то главбух в значительной мере нес ответственность за состояние завода наравне с директором.

Директор — главное лицо. Он распоряжается работой и средствами завода; он — «распорядитель кредитов». С него первый спрос. Главный бухгалтер подчинен ему, но он же — первый контролер над директорам. Он имеет право не выполнить приказ директора о выплате денег, если почему-либо считает данную выплату незаконной; он может отказаться, на том же основании, санкционировать отпуск нашей продукции или материалов. При повторном распоряжении директора главбух обязан выполнить приказ, но в таком случае он немедленно должен сообщить о происшедшем в прокуратуру и вышестоящему начальству. Главный бухгалтер, в финансовом отношении, приставлен к директору чем-то вроде комиссара, жестоко контролирующего свое начальство.

На бухгалтерию в советских условиях, в сущности, возложена обязанность не столько учета и отчетности: в общем смысле, сколько контроль за людьми, имеющими отношение к денежным и материальным ценностям. Поэтому и учет оказался осложненным до предела. Механику, например, надо выписать из материального склада для машинного отделения килограмм обтирочных тряпок. Он выписывает на них требование, оно поступает в плановый отдел. Я кладу на этом требовании визу о том, что в плане расход тряпок предусмотрен и выдать их можно. Требование переходит в бухгалтерию — она обязана сначала проверить, не перерасходовал ли механик отпущенные ему средства на обтирочные материалы, после чего выписывает, в четырех экземплярах, приказ-накладную на склад об отпуске тряпок. Кладовщик отпускает их, списывает тряпки по своей картотеке и при десятидневном отчете сдает копию накладной, с распиской получателя, в бухгалтерию. Последняя, по отчету кладовщика и расписке, списывает тряпки с кладовщика в расход. У всех, в качестве оправдательных документов, остается по экземпляру накладной, которые надо хранить в течение положенного срока.

Тряпки остаются тряпками, стоят они 15–20 копеек, понятно, что никто их красть не будет — на процедуру их получения и учета расходуются рабочие дни. И так с каждым материалом, какой бы ни был он ценности и как бы мало его ни выписывалось.

B основе такого «порядка» — недоверие к людям. Как в области идеологической, так и в области хозяйственной советская система прежде всего подчинена задаче надзора за людьми. Иначе и не может быть, ибо у коммунизма готтентотская мораль: «морально только то, что выгодно коммунизму». Марксизм отвергает общечеловеческую моральную оценку поведения, основу оказания доверия людям, — это приводит к тому, что вожди коммунизма принуждены каждого человека рассматривать, как по крайней мере потенциального вора, за которым нужен бдительный надзор.

И потребовалось введение сложнейшего учета, требующего много людей и времени. В каждом цеху и на складах — учетчики; их проверяют работники планового отдела и бухгалтерии; нас проверяют работники Главка, банк, финансовый отдел; еще выше Наркомат — всюду есть громоздкие аппараты бухгалтерий и плановых отделов. А со стороны за нами следят еще прокуратура и НКВД.

Если бы мы соблюдали все сыпавшиеся сверху правила и приказы, тогда мы действительно не могли бы работать: не хватило бы ни людей, ни времени. Мы должны были бы заниматься только соблюдением правил учета, а производство работало бы кое-как. Поэтому кое-как мы соблюдали правила — и получалось опять двойное изображение: внешне — точный и строгий учет, а за ним люди, подчиняющиеся прежде всего требованиям жизни, а потом отчету.

Это естественно: для Кремля мы — безликие единицы, которым власть никогда не доверяла и за которыми она должна была тщательно следить. А для нас работники завода были не единицами, а людьми, которых мы хорошо знали, а поэтому и не могли не доверять им, мы не могли, например, подозревать нашего заведующего материальным складом, пожилого, степенного человека из крестьян, вероятно, бывшего «кулака» в том, что он присвоит тряпки или что другое: для этого наш завскладом был слишком порядочным человеком. Механик знал своих людей; все люди на заводе были, как люди, со всеми присущими им достоинствами и недостатками и почему-либо относиться к ним с особым недоверием мы не имели никакого основания. А поэтому и приказы о контроле выполнялись нами настолько, чтобы была сохранена лишь видимость этого выполнения.

И для соблюдения видимости приходилось держать много людей. Бухгалтерия у нас состояла из восемнадцати человек, а всего в заводоуправлении работало больше тридцати служащих и «инженерно-технических работников», не считая служащих в цехах. При более простом учете вместо тридцати заводу нужно было бы, вероятно, работников раза в три меньше, а частное хозяйство обошлось бы пятью-шестью работниками. Так как «социализм есть учет», наши тридцать работников — накладной расход на социализм.

B этом, впрочем, была и положительная сторона: безработица, несомненно, у нас ликвидирована, — в большой мере за счет того, что всюду сидят лишние люда, с точки зрения хозяйственной целесообразности производству не нужные и только отягощающие его. А вместе с тем у нас во всем нужда, нет массы самых необходимых товаров, которые эти «лишние люди» могли бы производить. Но социалистическая система не умеет заботиться сразу обо всем…

У бухгалтерии тоже есть свое «пиковое время»: составление квартальных и полугодового отчета, а в особенности — отчета годового. Годовой отчет занимал у бухгалтерии, как у меня план, полтора-два месяца усиленной работы. Оплата сверхурочных часов была запрещена, но обычно все работники бухгалтерии получали, в виде премии «за успешное составление годового отчета», — хотя бы он был составлен и весьма не успешно, — по месячному и больше окладу. Так же получал и я со своими работниками за составление годового плана. Эта премия, пожалуй, заменяла наградные, которые раньше выдавал хозяин своим работникам к Пасхе или к Рождеству. Теперь она приходилась перед весной, всегда с нетерпением ожидалась и была для нас не малым подспорьем…

Приехав на завод, невольно я обратил внимание на главбуха. Я подозревал, что у него с прошлым не совсем в порядке: походкой или манерой сидеть, разговаривать, не знаю, но чем-то напомнил он мне старых офицеров, которых встречал я в концлагерях. Спустя год-полтора, когда мы уже хорошо знали друг друга, моя догадка подтвердилась. Сидели мы однажды вдвоем за бутылкой вина, почему-то заговорили об армии — подвыпивший главбух пустился вспоминать, какую форму носили в царское время разные полки, обнаруживая в этом большие познания. Я подлил масла в огонь, вспомнив фамилии знакомых по концлагерю офицеров, — оказалось, что одного из них главбух хорошо знал. Он так расчувствовался, что заплакал и открыл тщательно скрываемую тайну: он — бывший офицер, конногвардеец. В гражданскую войну, раненым, он остался в занятом красными городе, добрые люди укрыли его, достали ему документы — опростившись, о тех пор он живет под чужой фамилией. После этого нечаянного признания мы бережнее относились друг к другу.

Заместителем у главного бухгалтера работал местный человек, из крестьян, Волков. Нескладно, но крепко скроенный, среднего роста, с широкоскулым лицом с узкими щелками глаз, Волков был туповатым и туго соображавшим человеком, но работником усидчивым и добросовестным. Плохо зная учет, он нередко обращался ко мне за советами и помощью; должно быть знанием или дружеским отношением. Я приобрел у него большое доверие и он заходил ко мне поболтать и не по делу. Однажды, по привычке покашливая и шмыгая носом, Волков сказал, что хочет подать заявление о приеме в партию: парторг говорил ему, что примут.

— Мы должны быть сознательными строителями социализма, — смущенно улыбаясь может быть фальши казенных слов, говорил Волков. — Почему мне не вступить в партию? Я из крестьян:, работаю честно.

Я ответил, что это личное дело каждого и советовать тут я не могу. Про себя подумал: что его тянет в партию? Конечно, не социализм и не коммунизм, к которым он вполне равнодушен. Вернее другое: у Волкова молодая, бойкая, очень напористая жена, командир в семье. Скорее она решила, что её недалекий муж, оставаясь беспартийным, вряд ли продвинется дальше своего нынешнего места. Будучи членом партии, он может рассчитывать стать главбухом: партии нужны свои люди на ответственных постах. Волков; для этого вполне подходил: с незапятнанным социальным происхождением, он мог быть идеальным беспрекословно повинующимся партийцем.

Ничего не меняло, будет на заводе главбухом: бывший гвардейский офицер или член партии Волков. Оба должны подчиняться одинаковым правилам и оба одинаково должны делать вид, что тщательно выполняют их.

Против правил

Вызывает Непоседов. В кабинете у него сидит тетя Паша, наша уборщица. Еще не старая женщина, лет около сорока пяти, она похожа на старуху: маленькая, сухенькая, со сжавшимся в кулачок морщинистым лицом — жизнь не баловала тетю Пашу. Она подметает контору, топит печи, моет полы — работы ей хватает. У нее, вдовы, двое детей, лет 13–14. Как тетя Паша обходится с ними, одному Боту известно: получает она всего 110 рублей в месяц.

Непоседов возмущен:

— Сколько раз говорил бухгалтерии, чтобы тете Паше зарплату прибавили, ни с места! Пока сам не сделаешь, никто не пошевелится. Нельзя же так: у человека столько работы, а с двумя ребятами на гроши живет. Давайте по плану посмотрим, что можно выкроить?

На 110 рублей тете Паше, конечно, нельзя жить, но такая ставка уборщице утверждена по плану и зарегистрирована в местном финансовом отделе, строго контролирующем, чтобы зарплата служащим выше утвержденных ставок не выдавалась. Поэтому бухгалтерия не виновата: она не имеет права увеличивать тете Паше зарплату. Не имеет права делать этого и Непоседов. Но право остается правом, а человек человеком и план не всегда безжалостен: при умелом обращении из него кое-что можно извлечь.

— За мытье полов, вот, по графе «уборка помещений», пишите, платить тете Паше 40 рублей в месяц дополнительно, по 10 рублей в неделю, — говорит Непоседов, рассматривая план. — А что у нас в строгательном цеху предусмотрено? Две уборщицы? Там одна справляется. Еще 50 рублей за счет строгательного цеха прибавить. И пусть выплачивают не по ведомости управления, а по рабочим ведомостям. — Я понимаю Непоседова: это для того, чтобы финансовый отдел не узнал о нарушении нами правил.

Тетя Паша уходит, удовлетворенная: она будет теперь получать 200 рублей в месяц. Конечно, мы совершили преступление, но что важнее, подчинение бумажному правилу-приказу или помощь человеку?

У старого, хорошего и добросовестного рабочего, тяжело заболел ребенок. Местные врачи не могут установить, что с ним, семья добилась направления в больницу в Москву, к знаменитому профессору. Медицинская помощь бесплатна, но на поездку с ребенком и на житье в Москве нужны не малые деньги, рабочий просит помочь. Немного денег дает ему профсоюз, через завком, часть он получает в кассе взаимопомощи, но этого мало. Подумав, Непоседов вызывает заведующего биржей сырья, у которого работал отец ребенка, и приказывает выписать рабочему наряд на работу, которая никогда не производилась, — конечно, так, чтобы было «шито-крыто». Опять подлог, но ребенка надо лечить, его отец, кадровый рабочий, не мало лет проработал и еще проработает на заводе, а другого выхода нет.

На заводе есть детский сад, многие матери-работницы отдают в него своих ребят на время работы, платя за содержание детей в детском саду около десяти рублей в месяц. Бюджет у детсада нищенский, а детей надо кормить, за ними надо ухаживать, надо приобретать белье, игрушки, посуду. Приходит заведующая детсадом, плачется: не на что купить для ребят продуктов! Беру план, иду к Непоседову и мы совместно выкраиваем сотню-другую детскому саду за счет, например, «расходов но представительству». В конце концов, почему детский сад нельзя считать нашим представительством?

Для власти мы безликие единицы, сливающиеся в такую же неразличимую толпу, в «массу». А на заводе работают живые люди. В особенности давно работающие составляют сжившуюся семью, у которой много общих интересов, много и общей нужды. Как пройти мимо нужд этой семьи, как не стараться помочь ей там, где люди вполне заслуживают помощи? Люди не виноваты: они работают и могут работать и больше, интенсивнее; дайте им возможность и они не будут нуждаться в помощи, а сами заработают для себя. Но социалистическое хозяйство не хочет думать о людях, его дело — «строительство коммунизма», т. е. втискивание людей в рамки, никак не обеспечивающие людские потребности. Остается один выход: помогать, чем можно, через эти рамки, стараясь служить не социализму, а тем, кого он подминает под себя…

Непоседов, механик, главбух и я вечером сидим на квартире директора и обсуждаем одно из очередных заводских дел. В середине комнаты за столом сидят жены, Непоседова и механика. Жене Непоседова надоели наши разговоры:

— Хватит, на заводе наговоритесь! — полушутя, полусердито прерывает она нас, подходит, сгребает в кучу бумаги и бросает на письменный стол.

— Постой, постой, — протестует Непоседов, но быстро пасует: с женой сладить не так-то легко. — Всё равно ничего не добьешься, — чтобы досадить ей, говорит Непоседов, — мы в преферанс будем играть.

— Никаких преферансов! Что, в самом деле, — сердится жена, — днем завод, вечерам завод, потом преферанс, а мы что, смотреть на вас будем? Играем в маус, все вместе!

Приходится покоряться: садимся играть в маус.

— Скоро помешаетесь на заводе, — шутливо ворчит жена Непоседова. — Нет, устроить бы прогулку в лес, пока лето и погода хорошая.

— И правда, давно ничего не устраивали, — поддерживает жена механика. — В прошлом году как хорошо было, а в этом…

— А в этом закиснем на несчастном заводе, — продолжает жена Непоседова. — Директор, когда маевку устроим? — обращается она к мужу. Непоседов отшучивается: он знает, что значит маевка для заводской кассы. Но вмешивается главбух, всегда рыцарски становящийся на сторону дам:

— Почему бы, верно, не развлечься немного? Жара, в лесу теперь самое время… — Механик тоже любит на лоне природы пропустить рюмку-другую. Против директора составляется дружный фронт — приходится сдаваться.

— Ладно, берите бумагу и карандаш, посчитаем, — обращается он к главбуху. — Но уж если устраивать, то всем заводом, — завод опять на первом месте.

Начинаем считать. Предполагаем, что желающих принять участие в лесной прогулке, вместе с женами, наберется человек четыреста. Закуска — за свой счет: каждый возьмет с собой что-нибудь. Но нужна выпивка: что за вылазка в лес без выпивки? Выпивка, так уж заведено, должна быть общей, поставленной заводом: иначе коленкор не тот! Да и не у каждого на нее именно в этот день найдутся деньги. А на ораву в четыреста человек питья надо не мало! Две, три бочки пива? Маловато, запишем четыре. Водки, хотя бы по доброй стопке на брата — тоже порядочно. Обязательно нужна музыка: подсчет переваливает далеко за тысячу. Непоседов кряхтит, кряхтит и главбух, но раз согласились, не откажешься. Люди не манекены, им и повеселиться нужно.

— С завкома надо часть содрать, за счет культурно-массовой работы, это его дело, — говорит Непоседов, сам не надеясь, что из этого выйдет прок: у завкома тощий бюджет и завком больше пробавляется за заводской счет.

В ближайшее воскресенье в пахучий сосновый бор над рекой, к берегу переходящий в тенистые заросли, ольхи, черемухи, ивняка, тянется группами заводской люд, на дороге поскрипывают подводы с вином и пивом, блестят трубы городского оркестра. До ночи гремят в лесу вальсы, польки, «барыня», на большой поляне отплясывает молодежь; к ним выходят и люди постарше и какой-нибудь захмелевший дедка выкинет в «барыне» коленце, от которого взрыв восторга взлетает к небу. На поляне смех, визг девичий; дальше по лесу отводят на лоне природы душу в разговорах люди постепеннее, не любители смешить других. В лесу полная демократия: работницы подхватывают Непоседова и он отплясывает с ними трепака; перемешались рабочие и служащие, ИТР и МОП[8] — в лесу настоящее равноправие, без социалистических ярлыков,

К ночи бор угомонится и люди будут долго вспоминать, как они веселились на маевке. А мы на другой день будем ломать голову над тем, куда отнести расходы по этому непредусмотренному планом «культурно-массовому мероприятию». Воспоминание о радости, которую дала вылазка в лес людям, облегчит нам эту задачу.

Каверзы учета

По видимости, учет организован очень тонко, но ведь «где тонко, там и рвется». В конце каждого года производится инвентаризация — полный пересчет всего оборудования, инструментов, материалов. Данные инвентаризации сверяются с книжными остатками: — никогда не обходится без того, чтобы не обнаружились крупные разницы. Бухгалтерия недоумевает: откуда излишки и недостачи, если, будто бы, учет производился тщательный? Кое-что выяснялось, кое-что подчищалось и пряталось — в конце концов разницы как-то сглаживались…

На этот раз главбух взволновался не на шутку: по инвентаризации биржи сырья оказался излишек бревен почти в 1.600 кубометров, стоимостью около 300 тысяч рублей. Волноваться было нему: такие количество- и сумму спрятать трудно, а они доказывают, что учет у нас никуда не годится.

Непоседов тоже всполошился: как, откуда такой излишек? Сырья не много, чуть ли не каждое бревно на учете, и вдруг — 1.500 кубометров! Опять чудо!

Проверили — никакого чуда не оказалось. Вполне нормально: ряд лет биржу сырья фактически не инвентаризировали, а сохраняя обычную видимость, инвентаризационные ведомости составляли по книжным данным. Тем самым излишек образовался за пять-шесть лет, а 200–300 кубометров излишка в каждом году уже не чудо, по крайней мере для меня.

Еще в детстве я наблюдал, как на заводах приемщики бревен обманывают сдатчиков. Бревна по лесотаске идут одно за другим, не задерживаясь, приемщик быстро приставляет аршин к вершине, но приставляет «с пальцем»: он чуть, незаметно, отводит конец аршина пальцем от края бревна и кричит диаметр бревна иногда на полвершка меньше. Сдатчик не всегда успевает уследить, — позже приемщик получит от хозяина благодарность.

Я не удивился, встретив такой же способ обмера теперь, на нашем заводе, при приеме бревен от Наркомлеса. Казалось бы, надо удивляться. Обмерщиками работали: молодые ребята, по 18–20 лет, воспитывавшиеся уже при социалистическом строе, выгоды им обманывать сдатчиков не было, так как никакой награды получить они не могли — откуда в них сидит прежняя страсть, какая сидела и в их отцах и дедах? И техника осталась старая: тот же «палец». Но тут не было ничего непостижимого: для приемщика обмеривание — попросту спорт, возможность проявления своего молодечества и ловкости. Кроме того, обмерщики были патриотами своего завода. В них говорил, в сущности, всё тот же инстинкт собственника: завод, она котором я работаю, мой.

Непоседов тоже был собственником. Когда сдатчики жаловались ему на обман при приеме, он не принимал жалоб:

— А вы на что поставлены? — ругал Непоседов жалобщиков. — Бабочек ловите? Значит, сами виноваты. — Приемщиков наших он если не поощрял за обман, то и не ругал и посмеиваясь говорил, чтобы они были поосторожнее.

Излишек бревен беспокоил Непоседова. Потом его осенила мысль. Он вызвал главбуха и предложил не показывать излишка, а дать инвентаризацию, как раньше, по книжным данным. Главбух колебался.

— Мы вот что сделаем, — убеждал Непоседов, — у вас по капитальному строительству намечено 100 тысяч на постройку дома. А мы построим на эти деньги два дома, потому что лес дадим бесплатно, за счет излишка. Понимаете? Даю слово, мы этот излишек за год распихаем!

Поколебавшись, главбух, тоже патриот завода, согласился. Инвентаризационные ведомости засунули подальше, составили новые, всё же показав в них допустимый излишек кубометров в 200. Непоседов радовался и хвастал, какое жилстроительство он закатит в будущем году. Он раздобыл типовые проекты жилых домов и с увлечением переделывал их по своему вкусу.

Но денег на жилищное строительство нам не дали: средства на это Совнарком отпускал с большим трудом, в первую очередь для тяжелой промышленности и военной. Встал вопрос: что делать с излишком леса? Если он обнаружится, на заводе многим может не поздоровиться.

Судьба покровительствовала нам, хотя и неожиданным способом. Теплой апрельской ночью мы засиделись с Непоседовым за шахматами и поздно пошли спать. Только я успел задремать, как в окно забарабанили, я услышал истошный вопль:

— Пожар! Завод горит! — Я вскочил, в одну минуту оделся, застегиваясь на ходу, выскочил из дома. Непоседов уже заводил машину; присоединились механик и главбух и мы помчались на завод.

Над домами города вставало зарево. Мы молчали, было не до разговоров. Выехали в пригород — над черными деревьями вдали красные языки пламени лизали багровые клубы дыма. По направлению — прямо на заводе, но что горит, цеха, кочегарка, склад пиломатериалов, жилые дома? Непоседов гнал машину так, что свистел воздух.

Вынеслись за деревья — Непоседов засмеялся. Я взглянул на него, как на сумасшедшего: так странно слышать смех, когда рядом бушует пламя!

— Корабль торит! — даже радостно воскликнул Непоседов. Стало легче: наш разваливающийся жилой дом стоял довольно далеко от завода.

Вокруг сновала возбужденная толпа, у дома еще метались рабочие, вытаскивающие пожитки из нижнего этажа. Верхний этаж горел, закутанный в пламя, как в рвущийся по ветру красный плащ; с него кое-где уже текли вниз ручейки пламени. Наши и городские пожарники носились, как ошалелые, направляли в огонь струи воды, но было видно, что дом не отстоять.

Его и не надо было отстаивать. Убедившись, что жертв нет, мы успокоились. Из дома все жильцы успели выбраться, большинство вытащило даже свои пожитки, только часть жильцов верхнего этажа выскочила, в чем была.

— Они, пожалуй, сарай отстоят, — говорил Непоседов. Побегав вокруг горящего дома, он вернулся к машине и с удовольствием смотрел, как полыхает пламя, клонясь к длинному бревенчатому сараю, в котором жильцы хранили дрова, держали скот и птицу. — Чёртовы дети, куда они лезут? Пусть и сарай горит.

Главбух не понимал: зачем нужно, чтобы и сарай сгорел?

— Проще простого, — подмигнул Непоседов. — Дом по балансу сколько стоит? Тысяч полтораста? Сарай еще десять. Всего 160 тысяч. Эту кругленькую суммочку мы получим, как страховую премию — и такие дома закатим, закачаешься! Чем больше сгорит, тем лучше…

Дом скоро рухнул, взметнув огромный клуб искр, пламени и дыма. Чуть занялась крыша сарая — к радости Непоседова, пожарники растащили сарай баграми.

Разместив погорельцев в столовой и в клубе, мы поехали домой. Теперь горел Непоседов:

— Утром пишите в Москву, — распоряжался он. — Сгорел жилой дом, сто семей осталось без крова, создалось катастрофическое положение. Пишите сильнее, чтобы проняло. Просим, до получения страховой премии, разрешить начать строительство жилых домов, на сумму премии. Я завтра сам поеду с этим письмом в Москву…

За лето мы выстроили два больших двадцатичетырех-квартирных дома, больше, чем на сто комнат. Если в сгоревшем корабле в маленьких комнатушках у нас ютилось по семье, то теперь большим семьям мы могли дать даже по две комнаты, а некоторым и по целой квартире, с отдельной кухней.

Непоседов сам занимался строительством. На заводе работа шла спокойно и строительство для Непоседова пришлось кстати: иначе он не знал бы, куда девать свою энергию. Здесь он себя показал: типовые проекты его не удовлетворяли и он импровизировал, из разных проектов выуживая, что получше. В каждой квартире он устроил кухню, кладовку, умывальник, настроил каких-то шкафчиков: ему хотелось, чтобы жильцы имели максимум удобств. Мы могли позволить себе это: отборный лес мы дали на строительство бесплатно, из излишка.

Дома получились хорошими, но Непоседову этого было мало. Он договорился с одной мебельной фабрикой, мы дали ей десяток вагонов леса, всё из того же излишка, а она поставила нам, по дешевке, около ста, комплектов мебели: столы, стулья, кровати, шкафчики, вешалки. Непоседов ликовал: он дал рабочим приличную мебель. Мечтал он еще о том, чтобы в каждую квартиру поставить диван, но на эту роскошь уже не хватало средств.

При вселении жильцов Непоседов присутствовал лично. Он ходил но квартирам и готов был сам расставлять мебель, так, как казалось ему более «культурно». А потом огорченно жаловался:

— Понимаете, квартиры как конфетки. А работяги нанесли тряпок, развесили, расстелили — всё впечатление испортили. Тряпье, рванье, почти: ни у кого хорошего одеяла нет. Прямо, хоть одеяла им за свой счет покупай…

Случилось так, что этим же летом, в области устроили конкурс на лучшее жилищное строительство. Наши дома тоже попали на конкурс и заняли первое место. О них писали в районной и областных газетах, ставя непоседовское строительство в пример другим. Конкурсная комиссия не знала, что мы на сто с лишним тысяч рублей перерасходовали отпущенные на строительство средства, так как лес дали бесплатно. Такая возможность редко у кого могла быть. Не часто встречается и непоседовское рвение, выхаживавшее строительство, как мать своего ребенка.

Как бы там ни было, а каверзы учета плюс нечаянный пожар и непоседовское усердие дали нам возможность обеспечить своих рабочих хорошим жильем. А Непоседову, вполне заслуженно, они дали возможность еще раз почувствовать удовлетворение от плодов трудов своих: он опять ходил сияющим.

Ошибка Сталина

По необходимости, человек может жить и работать в любых условиях, но это не значит, что он может мириться с этими условиями и привыкнуть к ним. В этом, вероятно, состоит основная ошибка Сталина и вообще марксистов, считающих, что поскольку «бытие определяет сознание», человек может свыкнуться с любым бытием.

Сталин и его «соратники», конечно, знали, что за стройным социалистическим фасадом скрывается невероятное комбинаторство. Больше, они даже поощряли это комбинаторство, призывая к проявлению «инициативы на местах», тогда как «инициатива», при тотально-плановом хозяйстве, могла быть лишь нечистым комбинированием. Но она помогает осуществлению приказов власти, а Сталину важна в первую очередь социалистическая внешность, но не её безобразное содержание. Внешность, основа советской жизни, выдержана в стиле «социалистического бытия», — по мысли «вождей», это бытие со временем придаст людям другое, социалистическое сознание, т. е. заставит свыкнуться со своим положением.

Свыкнуться было невозможно. Как они часто, по необходимости, приходилась нам «комбинировать», привыкнуть к этому мы не могли. Нет, нет, да и делалось противно. В душе поднимался протест: кто заставляет нас заниматься подлогами, нечистыми делами, зачем, для какого дьявола нужна вся эта безобразная канитель? Почему нам не дают возможности работать по-человечески, честно, без унизительного ловкачества? Мы чувствовали себя униженными, оскорбленными этим ловкачеством и временами становилось невыносимо тошно.

Людей, у которых изначально анархическая, влекущаяся к разрушению часть души превалирует над другой, стремящейся к созиданию, к порядку, вероятно, не так уж много. И почти у каждого человека есть врожденное чувство уважения к официальным бумагам, установлениям, законам, от кого бы они ни исходили. Мы нарушали их, часто ни на секунду не задумываясь, будто бы уже привыкнув к нарушениям, а в подсознании в это время грызла совесть: так поступать нельзя. B конце концов это ведет в развращению людей. Хорошо, что у нас Непоседов и главбух были внутренне порядочными людьми — на других предприятиях на почве легкого отношения к документам и правилам и из-за множества рожденных советскими условиями причин процветали взятки, хищения, растраты, мошенничество. Суды завалены подобными делами.

Это разъедающее противоречие грызло многих людей на заводе. Технорук спасался тем, что старался отходить в сторонку, замыкался в свое узкое дело; главбух временами словно без причины мрачнел и ходил тучей; механик два-три раза в году запивал «мертвую» и тогда стремился каждому встречному выложить всё, что накопилось у него на душе, — перепуганная жена ловила его и запирала в чулан. Люди словно тосковали по отобранной у них возможности нормально, по-человечески работать и жить и не находили себе места.

Вечная тяга к порядку принуждала работать добросовестно. Так рабочий или крестьянин, не видя в советских условиях плодов своего труда, и не получая от работы: удовлетворения, «туфтит», волынит на работе годами — и вдруг начинает работать усердно, с душой, потому что ему надоедает, становится противно «туфтить». И душа и руки его просят полноценного труда. А потом остывает и снова туфтит. Так и мы: как бы пренебрежительно ни относились мы к своей работе и сколько бы ни ловчились, а всё-таки старались работать как следует и, подчиняясь инстинктивной тяге к порядку, те же планы и отчеты старались сделать лучше, — конечно, этим удовлетворяя не только веление своей совести, но и требования власти. Не на эту ли человеческую потребность в порядочности рассчитывал и материалист Сталин, считая, что она когда-нибудь возьмет верх и организует его социализм и по содержанию? Но его «порядок» только дезорганизовал это содержание и развращал людей, — а когда верх возьмет порядок другой, нет сомнения, он не будет марксистским социализмом.

Над такими вопросами Непоседов, увлеченный техникой и делом, в первое время работы с ним, не задумывался.

Но потом, года через три после начала нашего знакомства, я начал замечать, что и его что-то бередит, что наше молодецкое ловкачество и ему начинает становиться будто бы противным. Приходило ли это с возрастом, но и ему становилось не по себе. Иногда, после приезда на завод какого-нибудь ловкача с особенно гнусным предложением или после очередного нарушения нами правил и законов, я заводил с Непоседовым на эту тему разговор. Почему бы нельзя работать иначе, без нечистого ловкачества?

— Но как же иначе? — Обычно недоумевал Непоседов. Он никак не мог найти ответа на вопрос: можно ли работать по-другому? Старого времени Непоседов не помнил и не знал даже по литературе, кроме своего дела и техники мало чем интересовался — найти решение ему было нелегко. Сначала Непоседов пытался оправдывать безобразия в хозяйстве бюрократической волокитой в высших и снабженческих учреждениях, что, мол, со временем изживется, или объяснял недостатками отдельных людей; потом, поразмыслив, догадался, что дело не только в этом, но довести свои догадки до конца не мог: не хватало ни знаний, ни кругозора.

Иногда мы жестоко с ним ссорились, до того, что не разговаривали по несколько дней. Инстинктивно стремясь погасить чувство внутреннего разлада, Непоседов бросался на завод, а если делать там было нечего, придумывал что-нибудь экстренное, лишь бы занять себя. Так, ни с того, ни с сего, он вдруг решил реконструировать на заводе водопровод. Старый водопровод справлялся со своей задачей, воды для завода и поселка было достаточно, а реконструкция потребовала бы затраты 15–20 тысяч рублей — я решительно запротестовал: зачем нам новый водопровод? Внешняя причина непоседовской выдумки была вздорной: он обнаружил в Москве, на складе Главка, какой-то диковинный мощный насос и загорелся желанием поставить его у нас. Я восстановил против этой затеи главбуха и мы наотрез отказались финансировать непоседовское сумасбродство. Непоседов вспылил, мы разругались на смерть и дней пять не разговаривали.

В таких случаях я выдумывал какое-нибудь дело в Москве и уезжал, а там заходил к Колышеву, который так понравился мне тогда полтора назад из-за его сочувствия к «рабочему классу» и с которым мы подружились.

Колышев жил в дачном поселке под Москвой, давно переставшим быть данным поселком и всходившим в черту «Большой Москвы», а потому считавшимся уже Москвой. За пять лет, вместе со своим сослуживцем, Колышев выстроил в этом поселке свой домик, в чем ему помог наш же завод, отпустив лес по дешевой цене. У домика было два входа — получились две изолированные квартиры, по две комнатки с кухонкой в каждой. В одной жил Колышев с женой и дочуркой.

Колышев много работал и занимался, в его комнатке полки были уставлены книгами. А по воскресеньям он столярил: на чердаке, который Колышев мечтал когда-нибудь, когда будут деньги, оборудовать под свой кабинет и спальню, у него была устроена мастерская, с верстаком и маленьким столярным станком. Здесь Колышев часами пилил, точил, строгал, изготовлял полочки, этажерки, рамки, а потом дарил их своим знакомым. Это благородное занятие, как видно, было для Колышева отдыхом от творившегося вокруг.

Не раз мы беседовали об этом.

— Что же делать? — говорил Колышев. — Мы с вами не изменим этот порядок. Это — как буря, шквал, А если так, у нас должна быть одна задача: стараться сохранить, как говорите вы, внутреннюю порядочность, помогать сохранять её другим и всё-таки что-то создавать, чтобы труд не пропадал совсем даром. Что сохраним и создадим — оно всё равно останется…

Это было единственным утешением. И это было единственной путеводной звездой, на которую всё же можно было ориентироваться.

Человек в бедламе

Мне часто приходилось ездить в командировки. В Москве я нередко бывал по два — три раза в месяц; ездил в Ярославль, в Калинин, где у нас тоже были дела. Главной причиной командировок была волокита с перепиской: если возникало срочное дело, — а при социализме, как правило, не срочных дел не бывает, ибо Кремль неустанно подхлестывает своих подчиненных, постоянно создавая лихорадку, — проще съездить самому, чем писать и неделями ждать ответа. Но были и другие причины: сиденье на заводе в бездельное время надоедало; с 1938 года продукты в провинции начали исчезать, а в Москве они были и командировки использовались для пополнения запасов. Во время командировки мы получали почти, двойную зарплату, за счет суточных и квартирных, что тоже много значило — причин для командировок было достаточно.

Но и за это удовольствие надо платить: командировки связаны с большими трудностями и трепкой нервов. Только в середине двадцатых годов, при НЭП-е, железные дороги справлялись с перевозкой пассажиров, — позже поезда были набиты битком и получить билет можно было лишь с большим трудом. Миллионы людей передвигались с места на место: одни в поисках лучших условий, другие в командировки, третьи были завербованы на разные работы; крестьяне ехали в города за продуктами, заключенных эшелонами везли под конвоем в концлагери. Вокзалы осаждали толпы и у касс стояли длинные очереди, из сотен и тысяч людей. Командировочное удостоверение давало преимущество при получении билета, но, например в Москве, одних командировочных у касс собирались сотни и приходилось часами простаивать, в очередях. Или надо опять ловчиться: давать железнодорожнику десятку и он покупал билет без очереди, проникнув в кассу с заднего хода.

Проблема — ночевка в городах. Где переночевать? Не раз наученный горьким опытом, перед приездом в Калинин или Ярославль, я уже был наготове. Едва поезд останавливался, я соскакивал и стремглав несся в гостиницу, чтобы оказаться первым и захватить место. Но часто и это не помогало и приходилось часами ждать, когда освободится место. В Калинине было всего две гостиницы, потом одну занял «партактив» — оставшаяся всегда была переполнена. В Ярославле тоже было две гостиницы, но одна из них наполовину была занята постоянными жильцами, работниками Областного комитета партии. Социалистическое хозяйство, рассылавшее тысячи своих работников в командировки, никак не могло обеспечить их ночлегом; людям приходилось ночевать на вокзалах или в коридорах гостиниц, сидя на стуле.

В Москве, сначала на Пушкинской, потом на Неглинной, для командировочных существовало «Бюро по распределению комнат». Когда у меня еще не завелись знакомства в Москве, я тоже пользовался его услугами. С вокзала едешь в это Бюро, регистрируешься — на твое командировочное удостоверение ставят штамп и номер, порядка от 500 до 1.000 и выше. Потом надо ждать — хорошо, если полдня, день, чаще приходилось ждать два-три дня, пока не получишь место в одной из гостиниц.

Ежедневно в Москву приезжает примерно десять тысяч человек в командировки, — только около тысячи из них пользовались услугами социалистического бюро, а остальные рассасывались по знакомым. Такие гостиницы, как «Националь», «Метрополь», «Грандотель», «Савой», «Москва» в подчинении Бюро не были, но в них останавливались либо только иностранцы, либо приезжавшие по вызову правительства, либо имевшие много денег: цены в них рядовому люду недоступны. B «Москве» на пятом, шестом этажах, останавливались директора наших больших заводов; номер из двух комнат, хорошо обставленный, с коврами, мягкой мебелью, с ванной стоил им 50 — 60 рублей в сутки. При везении и «зная ходы» можно было устроиться иногда и без Бюро в других гостиницах, дав взятку швейцару в 15–20 рублей: деньги и при социализме оставались решающим фактором.

Днем люди растекались по своим делам, потом придумывали, чем бы занять время. Шли в театры, в кино, до закрытия сидели в ночных ресторанах. После этого брели в Бюро, в котором стояло сотни полторы стульев. На этих стульях или на полу люди дремали ночь, а утром невыспавшиеся, с головной болью шли на работу. Социалистическая Москва неласково встречала своих работников, строивших социализм в провинции.

Устраивались и по-другому. Однажды я вернулся в Бюро около полуночи, усталый, задремал. Рядом сидел какой-то толстяк, тщетно боровшийся со сном и поминутно клевавший носом. Клюнув так, что едва не свалился со стула, толстяк застонал и обратился ко мне:

— Не могу больше! Слушайте, не составите компанию? Надо же спать, так невозможно. В поезде не спал две ночи, здесь вторую ночь — сил моих нет, с ума сойдешь. Пойдемте, устроимся?

— Куда?

— А к какой-нибудь бабе, лишь бы выспаться. — Я отказался. Толстяк поднялся: — А я пойду. Не могу больше…

Проституция, конечно, запрещена и проституток при очередной «чистке» Москвы отправляют в концлагери. Но- запрещение остается видимостью. Рядом по Неглинной и дальше по Театральному проезду, по улице Горького, по Тверскому бульвару маячат женские фигуры, то с вызывающими, то со смущенными лицами. Не только профессионалки, но и мелкие работницы, мелкие служащие, получающие мизерную зарплату и не имеющие сил жить нищенски, постоянно борясь с нуждой. На улице они получают дополнительный заработок, которого не может им обеспечить социалистическое государство. Но встречаются и шикарно одетые, стреляющие за ответственными тузами и кутящие с ними в дорогих ресторанах; у Большого и в других театрах можно увидеть и любительниц острых ощущений, даже не интересующихся деньгами. Большой город, назови его хоть социалистическим, остается большим городом, со всеми его пороками, а людей одними запрещениями и названиями не переделаешь. Не знаю, к какой категории женщин попал мой сосед, но в Бюро он в эту ночь не вернулся…

Всюду две стороны, два лица. В газетах, в докладах хвастливые, самодовольные заявления: «Советские люди — сознательные граждане страны социализма». «Мы живем культурно и зажиточно-». И «сознательные граждане», молодежь, вечером выпив, и закусив селедкой, утром говорят: «Мы вчера культурно выпили». Как «довести до сознания» этих «сознательных граждан», что выражение «культурно выпили» — чудовищная, неслыханная профанация культуры?

Кремль подхлестывает: «Темпы, темпы!» — а за билетами надо стоять часами, мест в гостинице надо ждать сутками, трамвая надо ждать. В до отказа набитом трамвае кондукторша, взобравшись на заднюю скамейку и возвышаясь над головами пассажиров, тщетно вопит:

— Граждане, будьте сознательными! Посуньтесь чуток, вам говорят! Да дьявол вас возьми, скоты вы что ли бесчувственные, граждане! — а стиснутые селедками ошалелые граждане только стараются, чтобы их не раздавили совсем. Податься дальше всё равно некуда, они в трамвае, как в социалистической ловушке, в которой перестаешь реагировать и на ругань. И женщина-кондуктор, может быть совсем не плохой человек, на своем посту в этой ловушке, измученная, с истрепанными нервами, превращается в социалистическую мегеру.

Метро много помогает, но утром, когда люди спешат на работу, на Комсомольской площади у двух входов в метро выстраиваются дюжие милиционеры, локтями направляющие прущую в двери толпу: и метро в это время не вмещает всех. Заботиться же о том, чтобы дать своим гражданам достаточно транспортных средств, дать им удобства, которые превращали бы «сознательных граждан» в людей, социалистическое государство не может: ему некогда, заниматься этим, ему надо строить социализм.

И в это время Кремль вызывает тысячи «ударников», «стахановцев» на «слеты» — они живут в лучших гостиницах, заботиться им ни о еде, ни о ночлеге, ни о деньгах ни секунды не нужно: им всё дается, они действительно живут «зажиточно». Но, как бы то ни было, они тоже в ловушке.

Вы можете, впрочем, вообразить себя гражданином, не подвергаться трамвайной ругани и не чувствовать себя в ловушке, даже не принадлежа к «стахановцам». Наймите, например, такси, — если у вас, конечно, есть деньги. Опять оказывается, что гражданином можно быть, только имея деньги. Но за каким лешим в таком случае наша жизнь называется социалистической?!

В столовой тоже полчаса и даже час надо ждать обеда. Официанты грубы, подают так, как будто ненавидят вас тяжкой ненавистью. Но дайте хорошо на чай и произойдет немедленное превращение: официант запомнит и если завтра вы снова придете в эту столовую, он всё бросит и тотчас подаст вам обед. За то, чтобы получить работу в бойкой столовой или в ресторане, в особенности там, где больше пьют, московские официанты платят заведующим взятки по две-три тысячи рублей. Это опять обратная сторона социалистического фасада.

Ничего не поделаешь, приходится жить и при социализме, в который влопались мы, как кур во щи. Надо стараться в этом социалистическом бедламе только об одном: чтобы не потерять окончательно человеческий облик.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. МЫ — ЛЕСОЗАГОТОВИТЕЛИ

Новое несчастье

Мой отец до революции почти сорок лет проработал у одного хозяина, начав с мальчиков, потом более двадцати лет он был доверенным лицом хозяина и самостоятельно вел дело фирмы. Работал он так, что пользовался неограниченным доверием и уважением не только хозяина, но и своих служащих и рабочих. Полуграмотный, не окончивший даже начальной школы и впоследствии сам одолевший премудрости дробей, он стал одним из выдающихся специалистов своего дела в наших краях и был признан даже советской властью: к большому смущенью старика, новая власть наградила его званием «инженера-практика», — хотя эта власть, конечно, не могла не знать, что старику она не по вкусу.

Всю жизнь мои родители прожили в одном городе, там, где родились и где умерли мои деды и бабки. Так жил раньше почти весь народ: родились и умирали у кладбищ, где были похоронены их родители, и всю жизнь занимались одним делом. Тогда можно было так жить, потому что родители наши подчиняли себя несложным требованиям честности и добросовестности. Одно это давало им возможность надеяться до конца дней своих прожить спокойно и на одном месте.

При социализме это стало невозможным. Все переместилось, перепуталось и оказалось утраченным самое главное: что нужно для того, чтобы быть уверенным в завтрашнем дне? Как для этого надо себя вести? Честность, добросовестность, даже абсолютное подчинение власти и любое поведение никак и никого не гарантировали от того, что завтра тебя почему-либо ее уволят с работы, не отправят работать куда-нибудь на Урал или на Дальний Восток, не арестуют или что не произойдет какой-то иной неожиданности, которая сорвет тебя с места и разрушит и образ твоей жизни и все твои планы, расчеты и надежды. Жизнь потеряла свою устойчивость, какое-то твердое основание и каждый жил, в глубине души постоянно терзаемый беспокойством: что будет завтра или через неделю, через месяц? Загадывать на год никак нельзя…

Наш завод около полутора лет проработал хорошо, выполняя месячные планы на 130 — 150 %. Благодаря этому мы скопили около миллиона рублей свободных денег; из прибыли нам разрешили создать небольшой «фонд директора». Его тоже можно было расходовать только по точно расписанной смете, но он полностью принадлежал заводу. Свободные средства позволяли нам не чувствовать себя стесненно. Рабочие, получая большую зарплату, приободрились, настроение у всех людей завода было не плохое и, казалось, не следовало думать о будущем: оно было безоблачным. Но я не раз ловил себя на том, что будто бы даже с любопытством думаю: а что готовит нам судьба завтра? Не верилось, чтобы завтра было таким же, как сегодня: мы живем во время, утратившее постоянство.

Так и вышло. В конце лета 1938 года мы получили извещение от Наркомлеса о том, что из-за перераспределения сырья Совнаркомом поставка леса нам прекращается. А в будущем году леса нам не дадут совсем. Непоседов изменился в лице, прочитав извещение, и в тот же день помчался в Москву. А я почувствовал, будто над заводом и над нашей работой захлопнули крышку.

Сырья у нас оставалось не больше, как до февраля. Никто, кроме Наркомлеса, требовавшегося вам сырья; в этих местах поставить не мог. Следовательно, после января будущего года завод можно закрывать. Все наше созданное на социалистическом песке благополучие развеивалось по ветру.

Непоседов вернулся таким же озабоченным, каким уехал. Он привез новость: чтобы не допустить остановки завода, в Москве решено выхлопотать нам в Совнаркоме разрешение вести лесозаготовки. Наметили программу: 150 тысяч кубометров, из них 100 тысяч деловой древесины и 50 тысяч дров, так как до 30 % лесозаготовок обычно составляют дрова.

Мне стало не по себе. Еще по концлагерю я знал, насколько трудоемким и в наших условиях сложным делом являются лесозаготовки. До начала сезона оставалось два-три месяца, а у нас для лесозаготовок не было ни рабочих, ни лошадей, ни инструментов, ни средств. Рассчитывать на то, что все это появится в течение двух месяцев, мог только ребенок. Мы еще даже не знали, где будем вести заготовки, так как нам еще не был выделен лесосечный фонд. Я высказал свои сомнения Непоседову.

— Думать, как вы, значит ничего не делать, — недовольно возразил Непоседов. — Что ж по вашему, закрывать завод? Или вести лесозаготовки или прекращать работу, одно из двух. Значит, будем вести заготовки.

— Нет таких крепостей, каких не могли бы взять большевики? — усмехнулся я. Непоседов только плечами пожал: выхода всё равно не было.

Для меня было ясно, что созданное нами, в сущности вопреки режиму, крохотное благополучие завода рушилось. Теперь мы будем включены в общую советскую стихию напряжения, нужды и безалаберщины и хорошо, если не захлебнемся в ней. Непоседов еще надеялся, что когда-нибудь для нас вернутся лучшие времена.

Вопреки ожиданию, на этот раз разрешение от высших инстанций мы получили скоро и месяца через два нам уже выделили лесосечный фонд. Но выделили его в двух местах: половину в Ярославской области, километрах в 90 от завода, на речке Вилюйке, а половину в Калининской, в 100 километрах от завода в другую сторону, на речке Волчихе. Это усложняло положение: два участка требовали больше персонала, рабочих, лошадей, больше забот и затрат на обслуживание, тогда как у нас для лесозаготовок вообще еще не было ничего.

Мы дали в Облисполкомы заявки на рабочую и гужевую силу и поехали с Непоседовым смотреть выделенный нам лесосечный фонд на Вилюйке. Лесничий долго водил по лесу и привел в чащу, от одного вида которой у нас забегали по спине мурашки. Насколько хватал в стороны глаз, лес был перекручен, спутан каким-то диким хаосом. Сломанные деревья вклинились обломками вершин в другие деревья, вырванные с корнем то висели на соседних, то валялись на земле, создавая мешанину и барьеры; молодая поросль буйно охватывала здоровые и погибшие деревья, во многих местах вставая стеной. В довершение всего в чаще было много лиственного леса, совсем непригодного нам.

— Вот ваши лесосеки, — сказал лесничий. — Несколько лет тому назад здесь прошла буря и этот лес надо свести совсем, мы насадим новый.

Нахмурившись, Непоседов долго молчал. Потом проговорил:

— Сколько же мы возьмем из этого кавардака деловой древесины? 10–15 %?

— Сумеете, возьмете больше, — возразил лесничий. — Если брать короткомер, в 2–3 метра, можно набрать и 50 %.

— Мы для завода будем заготовлять, нам не нужен ваш короткомер.

— А это меня не касается, для чего вы будете заготовлять, — ответил лесничий. — Другого у меня нет.

Выяснилось, что есть у них и хороший лес, тоже назначенный к рубке, но Лесоохрана преследовала свои интересы: ей надо свести бурелом. Впоследствии, с большим трудом, опять через Москву, нам удалось к бурелому получить еще небольшую лесосеку, тысяч на 10 кубометров, но с обязательством, что мы сведем и бурелом. Непоседов ругался:

— Пусть сами сводят. Вырубим, что нам нужно, а там видно будет.

В другом участке, на Волчихе, лес был хороший, строевой, но и там трудность: на Волчихе можно вести только выборочную рубку, деревьев, отмеченных лесничеством. Из 20–30 деревьев можно срезать только 5–6. Работа должна вестись на огромном расстоянии, почему высокой производительности от рабочих ожидать было нельзя.

Наши заявки на рабочую силу Облисполкомы удовлетворили только в половинном размере, а в гужевой силе отказали совсем: рабочие и лошади были уже закреплены за Наркомлесом.

— Вывозите собственными силами, — заявили нам хозяева обеих областей. А у нас не было для лесозаготовок ни одной лошади.

По нарядам на рабочую силу мы получим хорошо, если половину рабочих людей в колхозах нет. Следовательно, мы будем иметь едва четверть требующихся нам рабочих. Надеяться, что при таких условиях в следующем году на заводе будет лес, никак не приходилось.

Непоседов ходил мрачный и накаленный, как грозовая туча. Созвав нас на совещание, он начал его почти клятвой:

— Ну, вот что: засучим рукава и выжмем всё, что можем дать. На стенку полезем, а лес будем заготовлять. Пил не будет, зубами будем грызть, лошадей не дадут, на себе повезем, но отказа от нас чтобы не было. А уж если и это не поможет, тогда… — развел он руками и не договорил.

Бесполезное мученье

По составленному мною плану лесозаготовок вышло, что лес будет нам- стоит в три раза дороже, чем тот, который поставлял Наркомлес. Это понятно: Наркомлес работает с большим убытком, который ему покрывается правительственными ссудами. Нам, как самозаготовителям, дотации дать не могли. Откуда мы возьмем деньги для лесозаготовок?

Всего для них нам надо было около четырех миллионов рублей. Надо купить 70 лошадей, сани, инструменты, такелаж, много других материалов. С заявками и требованиями обратились в Москву — Главк нашел наши требования справедливыми, но удовлетворить их не мог. Для этого у него не было средств, так как все свои свободные средства и Главк и Наркомат наш обязаны немедленно, по мере накопления, передавать Наркомфину, который направлял их в другие отрасли хозяйства. Обращаться в Совнарком и Наркомфин с ходатайством об отпуске средств бесполезно: в последнюю четверть хозяйственного года, когда средства давно распределены, такое ходатайство никто не будет рассматривать. Можно было надеяться, что нам дадут средства — в феврале, в марте будущего года, когда лесозаготовительный сезон подойдет к концу.

— Работайте на средства завода, мобилизуйте все свои ресурсы, — советовали в Главке. — Мы обещаем не брать с завода ни копейки.

Это означало, что мы израсходуем деньги завода до последнего гроша, этим посадим в калошу и завод, а потом и сами сядем на мель.

Уже выпал слег, а в лесу у нас еще не было ни одного рабочего: колхозы не давали людей. Непоседов отправил на вербовку заводских комсомольцев. Одновременно дали заявку Гинзбургу на махорку, конфеты и мануфактуру, чтобы послать их в лес для привлечения людей на работу. Не надеясь на колхозников, остановили на заводе одну смену и из своих рабочих организовали две бригады лесорубов. Не было пил и топоров, Васильев обещал достать их через две-три недели, — собрали всё, что могли, на заводе, у рабочих, у служащих, ходили по дворам и покупали пилы у местных жителей, платя за них втридорога. Всё же набрали несколько десятков старых, изогнутых, сработанных пил и отправили рабочих в лес.

Лесозаготовки с грехом пополам начали, но что делать с вывозкой? Лошадей покупать нельзя, так как приобретение основных средств финансируется банком по особому счету и особым порядком, который не обойдешь. Комбинаторство в данном случае немедленно обнаружилось бы,

Главк старался помочь. На одном из своих заводов он отыскал гусеничный трактор и прислал нам. Срочно соорудили комплект саней для тракторной вывозки и отправили трактор в лес. Он отошел от города километров: десять и застрял: от тяжелой снежной дороги у него лопнула крышка блока. Запасную крышку мы искали чуть ли не по всем центральным областям, в Москве, обращались в Челябинск на тракторный завод, но крышку не достали: оказалось, что запасных крышек не изготовляют. Трактор простоял зиму в поле, засыпанный снегом.

Главку посчастливилось где-то получить для нас шесть трехтонных газогенераторных машин. Главк приказывал: «В двухнедельный срок организовать двухсменную работу автомашин и вывезти весь заготовленный лес». Для этого прежде всего надо было найти двенадцать шоферов, а шоферы — крайне дефицитная профессия. С трудом нашли восемь шоферов, один вид которых приводил в отчаяние: двое были подростками, еще трое, очевидно, горькими пьяницами, выгнанными откуда-нибудь с работы, а остальных трех было трудно понять, шоферы они или бандиты. Хорошими: шоферами каждое предприятие дорожит и найти хорошего шофера нельзя: его надо подготовить самому, из своих рабочих.

Никто из найденных шоферов не умел обращаться с газогенераторными машинами. Пока нашли специалиста, подучили шоферов, изготовили комплекты саней, сделали сушилки для газогенераторного топлива, прошло больше месяца.

В полях давно лежал полутораметровый снег, а дороги годились только для санного пути, лошадьми. Первая же посланная в лес машина увязла в снегу километрах в трех от города. Сделали снегоочиститель, послали с ним вторую машину — она тоже увязла, так как снегоочиститель для такого глубокого снега был слишком легок. Сделали второй снегоочиститель — его постигла такая же участь. Послали на выручку бригаду рабочих с завода, — они три дня боролись со снегом и метелями, но машины продвинулись всего на три-четыре километра, Можно было рассчитывать, что к весне наши машины доберутся до участка.

Непоседов распорядился вернуть машины на завод: было очевидно, что 90 километров снежных сугробов не преодолеть. Для этого надо было построить автодорогу, чего сделать мы были не в состоянии. Очевидно, машины можно забросить в лес только летом.

Прошла половина лесозаготовительного сезона, заготовка кое-как шла, но из леса мы не вывезли еще ни одного бревна. Похоже было, что нам действительно придется возить лес на себе.

Немного помог случай: в одной из районных контор «Заготконь» Непоседов разыскал двадцать лошадей, почему-то застрявших в конторе, которых она могла отправить только весной. Заготконь дал нам этих лошадей до весны во временное пользование, что Заготконю было выгодно: он экономил на содержании лошадей.

Лошади были исхудавшими, слабосильными: видимо, Заготконь кормил их лишь настолько, чтобы они не пали. Надо их подкормить, но у нас не было фуража: без заявки нельзя получить они грамма ни овса, ни сена, а заявку на фураж надо было давать полгода тому назад, тогда, когда мы не могли еще и подозревать, что у нас будут лошади. Пришлось покупать сено на базаре, у окрестных колхозов и колхозников, у разных учреждений, вымаливая каждый воз и платя за него в десятки раз дороже твердой цены. Потом Главк прислал нам с одного из своих южных заводов несколько вагонов прессованного сена, а Гинзбург достал два вагона овса.

Пока приобрели упряжь и сани для вывозки леса, лошади успели подкормиться. Отправив их в лес, мы вздохнули немного с облегчением: мы сделали всё, что могли.

За эту зиму мы вымотались сами и измотали наших десятников и работавших в лесу наших рабочих. У Непоседова от лица остался почерневший пенёк носа и лихорадочно блестящие глаза, вместо щек была втянутая обожженная морозом кожица. Мы забыли о преферансе, об отдыхе, и постоянно метались с участка на другой участок, в ближайшие села и колхозы, в Москву, Калинин, Ярославль, забывая о времени и о том, чтобы поесть. Мы старались, как могли, но старания наши дали жалкий результат.

К весне на берегах в верховьях у нас лежало: на Вилюйке 12 тысяч кубометров бревен, на Волчихе 6 тысяч. Всего 18 тысяч — вместо 150 тысяч по плану. Но было бы чудом, если бы мы сделали больше: у нас работало меньше одной пятой требовавшихся рабочих и 20 лошадей вместо 70. Рабочие работали не полный сезон, а лошади меньше половины сезона. При всем нашем рвении сделать больше мы не могли.

Драма на реке Вилюйке

18 тысяч кубометров сырья завод не спасали, но работу надо было доводить до конца. Лесозаготовительный сезон кончился, наступила распутица, но заготовленный лес надо еще сплавить. В наших заявках на рабочих для сплава нам отказали: в колхозах уже начинались полевые работы. Мы набрали человек двадцать какой-то шалой, никаким социализмом не учтенной публики, и опять мобилизовали своих рабочих.

Сплав осложнился тем, что на обеих реках работали не мы одни. На Волчихе работал Калининлес, у него было заготовлено более 100 тысяч кубометров и он на Волчихе считался главным сплавщиком. С Калининлесом договорились: они сплавят свой лес в первую очередь, а вслед за своим, попутно, сплавят и наш, за что мы им уплатим. Тем самым мы освободились от хлопот по сплаву 6 тысяч кубометров.

На Вилюйке дело оказалось сложнее. Недалеко от нашего участка ряд лет заготовляла лес московская контора Мясомолпрома. Она имела около 20 тысяч кубометров, но выше нас по течению. Сплавлять же лес ей надо было не до устья реки, как нам, где мы должны делать плоты и сплавлять их оттуда на завод по большой реке, а километрах в пяти выше устья. Там проходила железная дорога и там Мясомолпром выгружал свой лес на берег и отправлял его в Москву на вагонах.

Казалось бы, по логике вещей, сплав должен проходить так: мы сплавим свой лес в устье, а вслед за нами Мясомолпром сплавит свой и остановит его там, где им нужно. Лес в реке не спутается и обе организации будут удовлетворены. Мы так и предложили Мясомолпрому, но наткнулись на неожиданную несговорчивость: Мясомолпром, в прошлые годы бывший единоличным хозяином реки, заявил, что он ни с кем в разговоры о сплаве входить не желает и будет вести сплав так, как найдет нужным.

Это было нелепостью и шло против твердой традиции: в сплаве должен быть определенный порядок. Иначе, если каждый поведет сплав, как ему заблагорассудится, в сплаве будет хаос. В реке получится каша из 150 тысяч бревен, которую потом не распутаешь: какие бревна наши, а какие Мясомолпрома? Кроме того, Вилюйка оправдывала своё название: она извивалась, как спираль, выписывая на каждых двух-трех километрах дуги и зигзаги. В зигзагах стояло несколько мельниц и мостов, которые легко можно сломать. Кто будет за это отвечать? Разобраться, чей лес сломал мост или мельницу, невозможно, должен быть один хозяин, ответственный за сплав.

Мы пытались урезонить Мясомолпром, но ничего не выходило. Мясомолпром отказывался вступать в переговоры, попросту саботируя их. А стороной Непоседов, к этому времени в окрестных селах и деревнях имевший знакомых, узнал о том, что заведующий участком Мясомолпрома однажды в пьяном виде хвастал, что он проведет нас, новичков на реке, за нос: воспользовавшись неразберихой в сплаве, он хотел захватить часть нашего леса.

Мы пришли в негодование; Мясомолпром из несговорчивого партнера превратился в нашего злейшего врага: покуситься на наш лес, добытый таким нечеловеческим трудом!

Очевидно, мы попали в лице работников Мясомолпрома на квалифицированных ловкачей. Надо принимать меры. Непоседов помчался в Ярославль, добился постановления президиума Облисполкома о том, что завод является главным сплавщиком на Вилюйке — другие сплавляющие лес организации должны в сплаве подчиняться ему. Постановление послали Мясомолпрому, в Москву и на участок. Должно быть чувствуя себя «москвичем», не обязанным подчиняться областным организациям, Мясомолпром не отозвался и на это постановление. Непоседов добился второго постановления — с тем же результатом.

А весна, не ждала, лёд на речке вспух. Ездить по Облисполкомам некогда. Мы послали рабочих в верховья, расставили рабочих по реке — Мясомолпром расставил своих рабочих. Непоседов взбеленился, поднял на ноги районную прокуратуру, прокурор послал несколько телеграмм Мясомолпрому с требованием принять наши условия сплава и прекратить самоуправство — ответа на телеграммы ни мы, ни прокурор не получили. Это было неслыханной наглостью даже в советских условиях. Заведующий участком Мясомолпрома куда-то скрылся, его работники говорили, что он будто бы уехал в Москву, а сами они ничего не могут сделать, против его приказов. Уехать в, такое горячее время заведующий участком не мог, совершенно очевидно, что мы имели дело со злостным саботажем наших усилий договориться. Приходилось вести сплав на авось.

В предвидении дальнейшего, Непоседов приказал обмерить весь наш лес. Акты об этом были подписаны представителями местных властей, как незаинтересованными лицами. Прошел лёд, вода поднялась — мы сбросили лес в реку. Одновременно сбросил свой лес Мясомолпром. Через несколько часов бревна смешались в реке в общую кашу.

Задержавшись на заводе, я выехал на сплав на следующий день. Дорога была грязная, я только к вечеру добрался до Вилюйки, примерно в середине её течения, где на другой стороне, расположилось большое районное село. Перед мостом нас задержала группа людей, предупредив, что дальше ехать, нельзя: мост каждую минуту может рухнуть. Я соскочил с тарантаса и побежал к мосту.

Поднявшись почти до высокого бугристого берега, река сердито неслась по весеннему мутной пенящейся водой.

Плыли одиночные и кучками бревна. У деревянного моста они останавливались: у моста образовался затор. Сотни бревен, упершись в сваи моста, переплелись хаотичной грудой, вода, ворча и бурля, била в них — мост дрожал, сотрясаясь от напора. На другой стороне стояла большая толпа любопытных, а впереди толпы Непоседов оживленно жестикулировал, что-то доказывая окружавшей его группе местного начальства.

Ожидать на этой стороне не хотелось, да и если мост рухнет, на другую сторону перебраться будет нельзя. Я решил перейти по мосту, пока быть может, еще есть время. Не рискуя погубить казенную лошадь, я сказал кучеру, чтобы возвращался обратно на завод, а сам бегом перескочил на другую сторону. Бежать было жутко: мост, метров пятидесяти длины, ходил под ногами, как живой.

Около Непоседова — всё районное начальство: председатель райисполкома, прокурор, уполномоченный НКВД, начальник милиции, секретари райкома. Всем любопытно. Неподалеку стояли рабочие Мясомолпрома, с баграми, — наших рабочих Непоседов предусмотрительно не поставил у моста, объясняя это тем, что раз есть у моста рабочие, зачем нужны другие? Был тут и один из десятников Мясомолпрома. — на беднягу наседали со всех сторон: как он допустил затор? Почему не подчинился требованию властей о том, что сплав будет вести завод? Совершенно потерявшийся, десятник даже не пытался защищаться, хотя он был всего подчиненным, безответственным лицом. А Непоседов готовил почву для будущего, искусно возбуждая районное начальство против Мясомолпрома.

Попытки разобрать затор, предпринятые до моего приезда, не удались: затор образовался не на чистом месте и бревна так переплелись со сваями моста, что растащить их не было возможности. Теперь на них нагромоздились еще сотни бревен и чудовищную кучу у моста можно было разве только взорвать динамитом. Ругая десятника, все лишь ждали, когда мост не выдержит напора и рухнет. Мост простоял еще минут пятнадцать и разом, с выстрелами и треском, свалился в воду по течению реки. Куча бревен, шевеля поднятыми вверх концами, как неуклюжими хоботами безобразных чудищ, тяжело поползла в низ, сокрушая остатки свай. Через две-три минуты ни от затора, ни от моста не осталось ничего, если не считать жалких обломков настила у самого берега,

— Вы срываете посевную кампанию! — вне себя бросился к десятнику Мясомолпрома председатель райисполкома. — Мне семена надо везти, удобрения! Расстрелять за такие штуки мало! — Глухой район, только этим мостом связанный с внешним миром оказывался отрезанным от всего света.

Непоседов немного успокоил председателя райисполкома, сказав, что завод, как главный сплавщик на реке, немедленно заплатит стоимость моста, чтобы его можно было восстановить. Надо только составить акт. Пошли в райисполком и тут же, по горячим следам, составили акт о том, что при сплаве сломан мост — конечно, по вине Мясомолпрома. Акт подписало всё районное начальство и на смерть перепуганный, ничего уже не соображавший десятник Мясомолпрома.

Мост стоил 40 тысяч рублей. Непоседов позвонил на завод и распорядился перевести 40 тысяч райисполкому. Главбух попросил подтвердить распоряжение письменно, — послали телеграмму.

Ночью Непоседов рассказал, что выше по течению сломали две мельницы. На это тоже составлены акты, тоже доказывающие, что в поломке мельниц виноват Мясомолпром. Непоседов передал мне ворох документов: акты, копии телеграмм, постановлений, с подписями местного начальства и со множеством печатей. Все это было драгоценным материалом, изобличающим Мясомолпром, и должно было послужить для сокрушения Мясомолпрома в будущем. Я чувствовал, что, несмотря на трудные передряги со сплавом, Непоседов был рад, собирая эти бумаги: в нем говорили и его любовь к крючкотворству и жажда мщения.

Утром — новая неприятность: из устья позвонил наш десятник и сообщил, что Мясомолпром устанавливает запани, из-за чего лес к нам, в устье, не дойдет. В наши запани уже пришли первые бревна, но пока всего полтораста-двести кубометров. Мы помчались в устье.

По разбухшим дорогам добрались до устья только к утру следующего дня. За это время в наши запани приплыло около тысячи кубометров, а главная масса бревен, только начавшая подходить к низовьям, была задержана Мясомолпромом, уже установившим запани, перегородившие реку.

Непоседов вскипел: задерживать наш лес! Мы поскакали к запаням Мясомолпрома, захватив с собой десяток рабочих и десятника по сплаву. Им был служащий завода Матвеев, плечистый, большой физической силы энергичный и смелый человек, хороший лесной работник. Была у него и смекалка: он велел рабочим захватить несколько топоров.

Мясомолпром установил уже целую систему запаней. Главная запань, широкая, мощная, из восьми бревен, прочно и будто навсегда перегораживала реку. Выше стояли дополнительные запани, сортировочные дворики и все это было забито, бревнами. Похоже, что Мясомолпром не собирался больше пропускать вниз ни одного бревна, его работники уже готовились начинать выгрузку. А у нас не хватало еще 11 тысяч кубометров, застрявших в этих запанях. Их надо выручать: пропустишь время — вода уйдет и тогда сплав будет невозможен, наш лес останется в пяти километрах от устья, в лучшем случае до осени, или до будущего года. Кроме того, сколько его приберет к своим рукам Мясомолпром?

На берегу стояли рабочие Мясомолпрома и десятник, не тот, что дежурил у моста, другой. Этот оказался наглецом, подстать своему начальству. Послав Матвеева с рабочими к главной запани, Непоседов бросился к десятнику:

— Почему не пропускаете наш лес?

Высокого роста, десятник сверху вниз посмотрел на Непоседова и лениво ответил:

— А он был, ваш лес? Нам об этом неизвестно. На бревнах не написано.

Непоседов едва не задохнулся от ярости. Он готов был двинуть десятника в ухо. Повернувшись, с искаженным лицом, Непоседов отчаянно крикнул:

— Матвеев! Руби запань!

Этого десятник не ожидал. Он растерялся:

— Стой, не руби! Как так, рубить запань? Права такого нет, чужие запаня рубить!

— А чужой лес задерживать есть право? Руби, Матвеев!

Матвеева не надо было просить: он уже орудовал с тремя рабочими, топорами разрубая толстые пеньковые и мочальные канаты. Рабочим, которым наше возбуждение и негодование были понятны и передались, с горячностью выполняли приказ.

— Стой! — уже вопил десятник Мясомолпрома, порываясь что-то сделать и не видя, что можно в таком положении сделать. — Ребята, сюда! — позвал он своих рабочих. Те подошли; их было тоже человек десять; с баграми, они выжидательно смотрели, будто бы готовые поддержать свое начальство и словно не решаясь на это. На нашей стороне тоже были багры, а по лицам наших рабочих было видно, что они не прочь броситься в драку и баграми отстоять добро и честь завода. Может быть эта решимость, написанная на лицах, и объясняла нерешительность рабочих Мясомолпрома.

Тем временем Матвеев справился с канатами и запань разошлась в стороны, открываясь, как ворота. Лес массой поплыл вниз.

— Будешь пропускать лес из верхних запаней? — требовательно спросил Непоседов десятника. Тот еще пытался возражать. — А не будешь — все перерубим к чёртовой матери! Матвеев! Пошли на верхние запани! — Вооруженные баграми и топорами, сплоченной когортой мы двинулись к верхним запаням.

Разрушение главной запани и наша решимость подействовали на десятника, с него слетела спесь. Он шел за Непоседовым и униженно хныкал о том, что он человек маленький и должен делать, как приказывает его начальство. Он просил немного подождать, он позвонит начальству и они откроют запани. Непоседов был неумолим:

— Я твое начальство долго уговаривал, довольно. Не хотели добром разговаривать, нахрапом хотели взять, наш лес зажулить — не на таковских напали. На бандитов мы сами бандиты. Или пропускай лес или сейчас твои запани полетят к чёртовой матери.

Ничего не оставалось делать десятнику, как начать пропускать лес.

В этот день вниз прошло 8–9 тысяч кубометров. Но последние бревна все же застряли в запанях Мясомолпрома: ночью они опять закрыли запани. А за день они подняли шум: обратились в НКВД, к прокурору, которого неделю назад не хотели знать, с жалобой на Непоседова за преступное разрушение их имущества. Районные власти знали, что первовиновником является Мясомолпром, а поэтому и не привлекли Непоседова к ответственности, но рубить запани вторично было уже нельзя.

Мясомолпром пошел, наконец, на соглашение. Он выделил представителя для совместного учета леса у нас, в устье, с тем, что недостающее количество он пропустит из своих запаней дополнительно. Но тут мы обманули их: пока шли разговоры, Матвеев на скорую руку сплотил кубометров пятьсот бревен и тайно сплавил на завод, так, что в совместный учет они не попали и Мясомолпрому впоследствии пришлось эти пятьсот кубометров додать нам из своего леса. Мы не чувствовали угрызений совести из-за этого жульничества: пусть платятся за свое коварное поведение и нечистые замыслы! Хотели украсть у нас — мы украли у них.

Но оставшиеся примерно 1.500 кубометров нам пришлось доставлять в устье с большими трудностями и затратами: вода ушла и лес обсох. По одному бревнышку тащили лес баграми в мелком ручейке, пять километров. Сплав этих 1.500 кубометров обошелся дороже, чем сплав остальных 10.500.

На Волчихе тоже произошло несчастье. Сплавив свой лес, Калининлес халатно отнесся к выполнению договора с нами, пропустил воду и половина нашего леса обсохла в русле, километрах в 16–20 от устья. Все лето мы провозились с этим лесом, сплавляя его при помощи сооружения небольших плотин. Это был тяжелый и дорогой труд и 3.000 кубометров бревен, сплавленных этим способом, можно было считать золотыми.

Дорогое представление

Покончив с основными работами по сплаву, мы взвесили свое положение. Оно было незавидным. Сырья на заводе нет, а лесозаготовки и сплав съели все деньги и кроме долгов у нас тоже ничего не было. Надо что-то предпринимать.

Первым делом следовало свести счеты с Мясомолпромом. За сломанные мост и мельницы мы уплатили больше 100 тысяч рублей, их надо было вернуть. Мы предъявили требование Мясомолпрому, — он отказался платить, обвиняя в поломке нас. Приходилось судиться. Так как мы имели хорошо составленные акты, было бесспорным, что деньги эти мы получим с Мясомолпрома. Но Непоседову этого показалось мало.

— По постановлению Облисполкома мы были главными сплавщиками, мы вели сплав? — говорил он. — Мы. Поэтому пусть Мясомолпром заплатит нам за сплав их древесины. Предъявить им счет за сплав, а не заплатят, подадим в Арбитраж. Они задержали наш лес и этим причинили нам лишние расходы? Они. Пусть возместят лишние расходы. А еще надо получить судебное постановление о возврате остатка нашего леса, чтобы они не волынили с ним и не прикарманили. Могут раскопать, что мы успели выхватить 500 кубометров и задержат их. А будет приказ Арбитража — шалишь, голубчики, никуда не денешься!

Кроме последнего пункта, по остальным предложениям Непоседова я возражал, доказывая, что он не логичен: если мы вели сплав и несем ответственность за него, то мы виноваты и в поломке моста и мельниц и в таком случае требовать за них деньги с Мясомолпрома не имеем оснований. В расчеты, почему и на сколько мы перерасходовали средства, Арбитраж входить не будет и мы этим только осложним наш иск и можем его проиграть. К тому же, заплатим огромную судебную пошлину и потеряем ее.

Непоседова оказалось невозможным переубедить: он горел жаждой мщения. Ему хотелось нанести Мясомолпрому чувствительный удар и путы предъявили иск более, чем на 300 тысяч рублей, заплатив около 15 тысяч рублей пошлины.

Зная порядки в Арбитражах, исковое заявление я составил коротким, на одной странице. К нему были приложены многочисленные расчеты, акты и копии других документов. Не вдаваясь в их рассмотрение, арбитр из заявления мог видеть основные наши претензии и цифры, а если надо, обратиться за разъяснением к документам.

Мясомолпром прислал возражение — на пяти листах. Я изумился: вот так москвичи, будто бы искусные в делах и знающие порядки»! Возражение было так длинно и написано так путано, что ни один арбитр не будет его читать. А мы должны предстать перед высшим судебным органом, разрешающим имущественные споры: перед Арбитражем при Совнаркоме СССР.

Имущественные споры на сумму до тысячи рублей между различными учреждениями разбирались в обычных народных судах. Споры между предприятиями, входившими в один и тот же Наркомат, разбирались Ведомственными Арбитражами, существовавшими при каждом Наркомате. Споры от 1.000 до 5.000 рублей между подчиненными разным Наркоматам предприятиями решались Государственными Арбитражами при Областных Исполнительных Комитетах; от 5.000 до 25.000 рублей, а позже до 50.000, в Госарбитражах при Совнаркоме союзных республик, а выше этой суммы — в Госарбитраже при Совнаркоме СССР.

В Арбитраже ведомственном и при Облисполкомах нам приходилось бывать не раз: при общем беспорядке в хозяйстве споров возникало много. В этих Арбитражах существовала обычная учрежденческая обстановка: можно, без стеснения, возражать противнику и арбитру, отстаивая свои интересы и доказывая свою правоту; арбитры не прерывали спора и часто входили во все его детали. В Арбитраже при Совнаркоме РСФСР атмосфера суше и разговаривать там много не полагалось. Надо полагать, что в высшем судилище, в Арбитраже при СНК СССР, будет царить атмосфера совсем горних высот — мы приготовились больше молчать и быть скромными.

Дело назначили к слушанию на два часа дня. Не без волнения мы вошли в приемную Госарбитража, помещавшегося в одном ив крыльев здания ГУМа на Красной площади, занятого под учреждения СНК. Тишина, полумрак; ни привычного канцелярского стука машинок, ни множества; работников: в хорошо обставленной комнате нас встретил только один консультант. Представители Мясомолпрома уже ожидали, от них был заведующий участком, невидный краснолицый человек средних лет, и юрисконсульт московской конторы — солидный, с животиком, в пенсне, похожий на старого адвоката или на молодящегося актера.

Ровно в два консультант пригласил нас к арбитру. Непоседов и я скромно, изображая одновременно казанских сирот и невинно пострадавшую добродетель, пропустили вперед представителей Мясомолпрома. Они прошли с независимым видом, высоко подняв головы. Непоседов толкнул меня в бок и едва не прыснул: он знал, что в этом месте высоко поднятая голова не годилась.

В большом кабинете арбитра тоже полумрак; на массивном письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. В кабинете всё было массивным: тяжелые кожаные кресла, диван с высокой спинкой, чернильный прибор на столе, большая картина за спиной арбитра, почти во всю стену, в толстой золоченой раме. Сам арбитр тоже был массивным, обрюзгшим человеком, с лысиной, с широким жирным, лицом в больших черепаховых очках. Арбитр сидел, прихлебывая чай, просматривал лежавшую перед ним газету и на нас даже не взглянул. Его лицо, смахивающее на изображения Будды, было одновременно надменным, презрительным и усталым: как будто он чувствовал себя где-то в другом месте, на недосягаемых высотах, а окружающее ему смертельно надоело и было противным.

Мягкий мохнатый ковер заглушал шаги. Консультант указал нам место в креслах поодаль от стола, а сам встал сбоку около него. Предупредительно посмотрев на арбитра, он почему-то догадался, что можно начинать и коротко, бесстрастным тоном, доложил дело. Закончив, он положил перед арбитром лист бумаги, очевидно, с проектом решения.

Пухлой белой рукой отодвинув стакан, арбитр поднял, наконец, равнодушное лицо. Минуту помедлив, он невнятно и презрительно спросил:

— Почему Мясомолпром не подчинился решению Облисполкома?

Юрисконсульт Мясомолпрома торопливо вскочил и театральным жестом поправил пенсне. Я где-то в печенке почувствовал, что жест этот не может понравиться Будде.

— Мы не могли выполнить решения Облисполкома потому, что условия сплава на реке Вилюйке… — начал юрисконсульт, по видимому приготовившись говорить долго. Будда легким мановением пухлой руки остановил его:

— Меня не интересуют ваши рассуждения о сплаве. Я спрашиваю, почему вы не подчинились решению Облисполкома?

— Мы охотно подчинились бы, если бы могли подчиниться, — чему-то улыбнувшись, опять зачастил юрисконсульт. — Нам не позволили сплавные условия, так как на реке… — Арбитр недовольной гримасой и уже нетерпеливым жестом прервал юрисконсульта: улыбка юрисконсульта, очевидно, ему была нестерпима.

— Довольно. Запишите, — не поворачивая головы, обратился он к консультанту, глядя на лист перед собой. — За сломанные мельницы и мост иск удовлетворить в полном размере…

— Но, товарищ арбитр, мы просим рассмотреть вопрос во всем объеме, — вмешался юрисконсульт. — Акты, представленные против нас, неверны, их следует квалифицировать…

Лицо Будды изобразило высшую степень презрения, смешанного с мукой. Теперь консультант жестом руки и выражением лица остановил юрисконсульта, как бы говоря: не надо раздражать божество.

— За неподчинение областным органам советской власти оштрафовать Мясомолпром на 25 тысяч рублей, в доход государства… Что там еще? — невнятно промямлил арбитр. Мясомолпромовцы были ошеломлены, юрисконсульт приподнялся было из кресла, пытаясь что-то сказать, но консультант строгим взглядом заставил его сесть и повторил нашу претензию об уплате за сплав и лишние расходы,

— Это меня не касается, — возразил арбитр. — Работали оба, оба путали, пусть оба несут и расходы.

Непоседов почтительно подался в кресле вперед и кротко спросил:

— Разрешите? — Арбитр недовольно глянул на него. Непоседов мягко, словно говоря больному, продолжал: — Мы понесли большие убытки, товарищ главный арбитр, и не по своей вине. Кроме того, Мясомолпром препятствует в получении нашего леса, находящегося в их гавани. Поэтому…

Арбитр прервал и Непоседова:

— Вы поставлены руководить делом, вы будете отвечать и за убытки. Я не могу помогать вам сокращать ваши убытки: умейте работать. Что с лесом? — спросил он консультанта. Консультант пояснил. — Запишите: Мясомолпрому возвратить заводу лес до последнего кубометра. Оштрафовать Мясомолпром за партизанщину дополнительно на 25 тысяч рублей, в доход государства. Всё… — Арбитр придвинул к себе холодный чай и углубился в газету, мгновенно забыв о нашем существовании. Консультант неслышно отошел от стола, жестом приглашая нас удалиться.

Мясомолпромовцы выходили растерянными и подавленными. Юрисконсульт вытирал со лба пот. В приемной он опомнился и громко запротестовал:

— Мы не согласны с решением, мы обжалуем в заседание Совнаркома… — Консультант вежливо, но твердо прервал его, оттесняя к выходу:

— Я прошу вас говорить тише. Здесь нельзя шуметь…

Непоседова разбирал смех. Он прыскал, отворачиваясь, в кулак, и опять толкал меня в бок, кивая на мясомолпромовцев. А когда мы выбрались на Красную площадь, дал волю смеху:

— Ведь это спектакль, настоящий спектакль! — покатывался он. — Не надо в театр ходить! «Меня не интересуют ваши рассуждения», — передразнивал Непоседов арбитра.

— Этот театр обошелся нам в лишних 10 тысяч, — напомнил я. — Иск мы выиграли всего на одну треть, поэтому и пошлины получим с Мясомолпрома только треть. Остальные 10 тысяч мы с вами уплатили за спектакль. Дороговато, по 5 тысяч за билет!

— Черт с ними, — отмахнулся Непоседов. — Тысяча больше, тысяча меньше, все равно, где наша не пропадала! Нет, а как он мясомолпромщикам приварил: 50 тысяч! Зачешут затылок, голубки! 50 тысяч, как корова языком слизнула! Нет, они еще мелко плавают нахрап есть, а понимания настоящего нет. А арбитр — вот у кого учиться надо: в момент все разобрал и рассудил! Не сильно, так здорово, а не здорово, так сильно! — потешался мой шеф.

Старые знакомые

В эти годы второй жизни концлагерное прошлое изредка напоминало о себе неожиданными встречами. Однажды я возвращался из Москвы ночью, сидя в вагоне, дремал. Напротив, в проходе, у окна, остановился человек и закурил папиросу. Сквозь дрему я почувствовал к нему бессознательный интерес. Круглое лицо, бородка — будто бы что-то далекое и давно знакомое, но может быть и нет. Я попробовал представить его себе без бороды — и сон отлетел. Я поднялся, подошел — мужчина с бородой теперь так же силился что-то вспомнить, рассматривая меня.

Прошло много лет с тех пор, как меня арестовали, но арест свой я помню, словно он был вчера. Арестовали вечером, ночь я провел в комендатуре ГПУ, а утром меня доставили на вокзал и посадили в купе какого-то поезда. В купе были только два конвоира и я, — я обрадовался, потому что до этого три ночи не спал и решил, что сейчас же залягу на одной из скамей и высплюсь. Пожалуй, тогда меня больше ничто не интересовало. Но за минуту до отхода поезда в купе ввели еще одного человека и вошли еще два конвоира, стало тесно и я понял, что мечте моей не суждено сбыться. Второго арестованного посадили рядом и сковали нас наручниками: его правую руку, мою левую. Проделав эту операцию, старший конвоя вышел и запер снаружи дверь в купе.

Разговаривать не разрешали, мы обменивались лишь сочувственными взглядами и улыбками. Спутник тоже смертельно хотел спать, перепробовав разные положения, мы нашли наилучшее и попеременно склонялись один к другому на колени, а второй на спину лежащему у него на коленях. Так, собратьями по наручникам, сутки ехали мы до столицы, там, в тюрьме, нас расковали и мы потеряли друг друга из вида. Через год я встретил своего спутника в концлагере, потом опять потерял. Теперь мы снова были рядом: куривший у окна человек был тем самым моим собратом по наручникам.

Он освободился из концлагеря почти в одно время со мной и с тех пор мыкался с места на место, не находя постоянной работы. Я повез его к себе и помог ему устроиться.

В другой раз, в Москве, я вышел вечером из гостиницы и отправился вниз по улице Горького, прогуляться. У Центрального Телеграфа заметил ладного, статного военного. Пригляделся, подошел к нему:

— Товарищ Бобров?

Он тоже всмотрелся:

— Как будто мы где-то встречались… Не припоминаю…

— Помните Синюю Речку? Начальника лагеря Хрулева? У вас оттуда сбежал заключенный…

— Неужели вы? — воскликнул военный.

Он был начальником охраны лагеря, из которого я когда-то бежал. Не плохой по душевным качествам человек, он много делал для лагеря. В тех глухих местах работы для охраны почти не было и он охотно помогал по хозяйству, доставая для заключенных продукты, одежду, обувь, благо, это происходило в одну из либеральных полос. Я с ним по этой работе тогда был хорошо знаком.

Мы зашли в ресторан и выпили бутылку вина, вспоминая старое.

— Я до сих пор не знаю, как вам удалось бежать, — говорил Бобров. — Я ведь тогда мобилизовал чуть ли не всех местных жителей, сам с собаками две недели ходил по тайге, по горам. Вошел в охотничий азарт и плохо было бы вам, если бы я вас настиг! Где вы шли?

Я сказал.

— Да я же там был! Дней пять лазил по горам!

— Теперь мне понятно, — улыбнулся я. — Однажды я заметил на противоположной горе, далеко, километров за восемь-десять, будто бы человека с собаками, но не был уверен не ошибаюсь ли. На всякий случай я поторопился уйти дальше.

— Где вас задержали?

Я ответил, что. Сибири: не было хороших документов.

— Да, — подтвердил Бобров, — бежать можно, а уйти нельзя. Никуда не уйдешь.

— Нам тоже можно, вот, бутылку вина выпить, а дальше, — развел я руками. Бобров понимающе усмехнулся.

Мы просидели с час, болтая, как добрые знакомые. Я подумал, что если бы тогда он заметил меня, но не мог бы поймать, он меня застрелил бы. Теперь он работал в другом лагере, на Урале, тоже в охране, в Москве был в отпуску, — в новом лагере он охраняет таких же, как я, и так же гоняется за ними, когда они бегут. А потом может встретиться с ними, как со мной, и выпить бутылку вина. Он тоже только такой же работник и исполнитель, не имеющий своей воли, как и я. И он так же не может оставить свою работу, как не могу оставить своей я: этому многое мешает. Мы оба не хотим друг другу зла — очевидно, дело не в нас, а в ком-то или в чем-то другом.

Одна из встреч с прошлым произошла на заводе, в тяжелую для нас пору.

Завод дышал на ладан. Заготовленных 18 тысяч кубометров леса, даже если бы они поступили сразу, без помех со сплавом, хватало только на три месяца. Мы работали в одну смену, и то с остановками. Денег не было. Главк приказывал: «Всеми мерами привлекайте давальческое сырье». Мы старались перехватывать каждую сотню кубометров у других организаций, работавших в нашем районе, чтобы загрузить завод работой. Если год назад Непоседов гнал с завода представителей, предлагавших за нашу работу взятки, то теперь мы готовы были сами давать взятки, лишь бы нам поставили лес. Но у «давальцев» леса оказывалось всего по 200–300 кубометров, их хватало на три-четыре дня работы. Да и давальцев этих было мало.

Однажды Непоседов зашел ко мне и сказал:

— Приехали богатые купцы, дело пахнет крупным. Держите ухо востро, надо не промахнуться. Берите план и пойдемте.

В кабинете у Непоседова сидели представители Волгостроя НКВД, приехавшие договариваться о том, чтобы завод распилил для них около 100 тысяч кубометров леса.

Одним из представителей был Начальник лесного отдела Волгостроя Селецкий, высокий одутловатый человек. Я когда-то знал его по Соловкам: бывший офицер, он был заключенным и в Соловках работал начальником лесозаготовок. Одно его имя приводило заключенных в ужас: попасть на лесозаготовки часто означало гибель. Сам Селецкий никого не бил и не убивал, но с отчаяния, или почему другому, он пьянствовал, развратничал и попустительствовал охранникам и десятникам, по большинству из уголовников, нещадно избивать и убивать на лесозаготовках заключенных. Если его тогда удавалось видеть трезвым, это был бравый цветущий мужчина.

Теперь в кабинете сидела рыхлая развалина: почти глухой, кашляющий старик. Селецкий шутил, балагурил и был похож на добродушного промотавшегося помещика. Деловую часть разговора вел его помощник, напористый и хамоватый человек средних лет.

Он предъявил невозможные требования: они не сдадут нам сырье для переработки, а поставят свой персонал, почему, в сущности, нам на заводе почти ничего не оставалось делать и мы должны были бы уволить многих своих служащих. Мы отвергли эти требования, помощник Селецкого настаивал, не прося, а требуя и даже угрожая: работники НКВД привыкли разговаривать тоном приказа. Непоседов осадил его: Непоседов не привык подчиняться первому встречному. Дошло до скандала, волгостроевец заявил, что они отберут завод. Но испугать нас было не легко и переговоры кончились ничем.

Мы не боялись этих энкаведистов потому, что они были лишь хозяйственными работниками, а не политическими. Они могли распоряжаться у себя в лагере, с бесправными заключенными, а мы чувствовали себя не ниже предъявлявших нам требования. Отобрать же завод не так легко: для этого Лесному отделу Волгостроя надо возбудить ходатайство перед управлением лагеря, последнему перед Главным Управлением Лагерей НКВД, ГУЛАГ-у перед Совнаркомом — на этой длинной бюрократической лестнице много не легко преодолимых ступеней, не перешагнув которые завод не возьмешь.

Через неделю помощник Селецкого приехал опять, уже более покладистым, но все еще с неприемлемыми требованиями. Мы опять отказали ему. Еще через неделю он приехал в третий раз, уже дружески расположенный к нам и принял наши условия. Но выяснилось, что они поставят не 100, а всего 20 тысяч кубометров: НКВД, как никто другой, любит блефовать.

Мы приняли 20 тысяч кубометров, но этого тоже было мало. Одну смену рабочих и часть служащих уволили. Не находя себе работы в нашем городке, они должны были покидать насиженное место. Оставшиеся опять получали малую зарплату, почти такую же, как и два, года, тому назад. Перспективы не было, завод медленно умирал. Установилось, как говорил Непоседов, «сонное царство», с уныло-безнадежным настроением.

Я говорил Непоседову: не пора ли переменить работу и переехать на другое место? Но Непоседов сжился с заводом и не хотел его покидать, как свое детище. Он тоже тосковал, но надежды на лучшие времена не терял.

— Я не удерживало вас на этом кладбище, — отвечал он. — Хотите, уезжайте, в претензии не буду. А я останусь.

Подумав, что уже достаточно пожил провинциальной жизнью, я начал строить планы переезда в другое место. Пора было перебираться в Москву.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПЕРЕД БУРЕЙ

Первый гром

В Москве к этому времени у меня было уже много знакомых. Колышев и другие работники Главка и Наркомата; встретил я даже двух школьных товарищей. Мой сверстник Лапшин, окончивший Военную Академию, был майором и работал, в Генеральном штабе Красной армии. Лет пять назад, по молодости, он вступил в партию, а выйти из нее уже не мог: добровольно из партии можно уйти только в тюрьму. Осторожный, суховатый, одержанный, марксизм-ленинизм он знал на зубок и партийной организацией Генштаба считался примерным и даже активным партийцем. А внутренне он был антикоммунистом. Под покровом сухости у него скрывалась по прежнему горячая ищущая душа и мы возобновили с ним нашу прочную юношескую дружбу.

У него был небольшой круг близких друзей, сошедшихся на любви к литературе и на внутреннем антикоммунизме. Его сослуживец, полковник тоже Генерального штаба; еще полковник, профессор Военной Академии; военный инженер-майор из той же Академии — все трое были членами партии. Бывали еще двое беспартийных военных, — все они редко сходились вместе, но у Лапшина у него была большая квартира из трек комнат, в огромном доме Наркомата Обороны часто по вечерам можно было застать одного-двух из них. Это никак не была группа заговорщиков; или даже только единомышленников. Но как-то так получалось, что в разговорах на самые невинные темы звучали определенные ноты, соединявшие нас в одном чувстве. Слушая со стороны, нас нельзя было обвинить в антикоммунизме, а между тем намеки, тон, звучание голоса были полны им.

Другой мой школьный товарищ, инженер, работал в Наркомате тяжелого машиностроения. И у него был ряд друзей, тоже сходившихся в одном чувстве. Одна из моих родственниц вышла замуж за кинорежиссера, у них бывали работники кино и театра, артисты, писатели — я заглянул еще в один круг людей, не делающих погоду в стране, но придающих этой пагоде то или иное звучание. Это был круг оформителей Общественного мнения, создаваемого по приказу власти.

Эти люди не принадлежали к узкому кругу заговорщиков, сидевших в Кремле и являвшихся полными хозяевами страны. Но они были управляющими у хозяев и находились на верхних ступенях государственной и общественной лестницы. Роль их в стране была велика — вместе с тем она была ничтожна.

Как громом поразило всех нас сообщение о заключении договора с гитлеровской Германией. Из четырех миллионов москвичей может быть только тысяча знала, что в Москву прилетел Риббентроп и ведет в Кремле переговоры. Все знали, что в Москве находятся представители Англии и Франции и что с ними идут переговоры о союзе против Гитлера, официально первого и злейшего нашего врага — и вдруг нам сообщают, что мы заключили с ним договор о дружбе! Такой поворот дел для всех без исключения был ошеломительным, в первые часы все были растеряны, никто не мог собрать своих мыслей: их тоже надо было круто поворачивать, чтобы понять случившееся.

Днем я разговаривал с Колышевым:

— В Кремле заваривают большую кашу, — говорил он. — Чую, придется нам туже затягивать пояса. — В голосе этого собранного человека звучала тревога.

Вечером я встретил Лапшина. И этот осторожный человек был встревожен.

— Идем к последнему решительному. Предав «капиталистические страны», Сталин развязывает войну в Европе. Мы пока останемся в стороне и будем вооружаться. Придет час — ударим так, что Европе не поздоровится. Стратегия старая и рассчитанная на дальний прицел.

— Ударим против кого?

— Против кого придется, против того, кто будет слабее. Нам всё равно, потому что для нас все враги.

— А будет удар достаточно сильным, при наших настроениях?

— Об этом позаботятся, пока есть время. И если, будем наступать, против слабейшего, удар при любом настроении будет сокрушительным…

Поворот был настолько неожиданным, что власть решила объяснить его населению не совсем обычным способом. К нам на завод для этого приехал пропагандист из Обкома партии. На общезаводском собрании, без крикливых пропагандных фраз, он просто, умело и увлекательно приоткрыл завесу над переговорами с Риббентропом и над происходившим в дипломатических кругах Европы. Пропагандист рассказал много такого, о чем печать молчала и что не было известно никому, кроме узкого круга наверху. Он более подробно, чем в газетах, рассказал о Мюнхене; между прочим и о том, что Риббентроп привозил с собой пленку, на которую тайно был записан разговор между Гитлером и Чемберленом, процитировал отдельные места из этой записи. В них говорилось, что Западная Европа предоставит Гитлеру свободу рук на Востоке и не будет протестовать против отделения от СССР Украины. Привел пропагандист и ряд других таких же фактов. Выводов он не делал, предоставляя это слушателям. Выводы напрашивались сами: Сталину ничего не оставалось, как прервать переговоры о западными державами и заключить союз с Гитлером.

Эта необычайная информация произвела большое впечатление. Что в ней было правдой, а что выдумкой, оставалось неизвестным, но как бы люди ни привыкли не верить власти, в данном случае не верить совсем они не могли. Двойственная и противоречивая «мюнхенская» политика была перед глазами: предали Австрию, Чехословакию — почему Англия и Франция будут соблюдать договор с нами? Рядовой человек склонен был поверить тому, на что наталкивало его Политбюро: опять «англичанка, хитрит».

Многим незаметно польстил вкрадчивый, доверительный характер информации. В газетах рассказанного не было, а народу Кремль об этом сообщил! Для неискушенных в политических тонкостях людей, привыкших, что с ними не считаются, факт этой доверительности протянул какую-то невидимую паутинку к власть имущим и даже словно тронул: какая бы ни была власть, а в решительные минуты, когда дело идет о судьбе родины, она обращается к народу и считается с ним. Эта доверительная информации была слабым провозвестником тех обращений к народу, которые пришлось власти делать во время второй мировой войны.

Нападение Гитлера на Польшу и начало войны на западе Европы еще больше взвинтили настроение. Наше вступление в Польшу свидетельствовало, что Сталин пользуется случаем и начинает осуществление грандиозного плана коммунистического наступления, которое могло обернуться по-разному. Оставаться в такое время на умирающем заводе не хотелось, тянуло поближе к «большой политике». Я переговорил об этом с Колышевым.

— Да, что же вам на заводе делать, — согласился он. — Переезжайте к нам. У меня одного работника мобилизовали, займете его место.

— А как с пропиской, с жильем? — Переехать в Москву на жительство, не москвичу — исключительно трудное дело, разрешения можно добиться лишь по особому ходатайству Наркомата.

— Оформим переезд через Наркомат, а пропишем вас в Лосинках, на нашей фабрике. Жить пока будете в Останкино, в нашем общежитии, как-нибудь выкроим вам там комнатку. Потом устроится и с пропиской в Останкино. Согласны?

Через некоторое время я переехал в Москву.

Антикоммунисты строят коммунизм

В своей после концлагерной жизни членов партии я встречал немного. На заводе из пятисот человек было всего шесть партийцев, самый видный из них — Непоседов, на которого равнялись остальные: парторг, предзавкома и трое рабочих, совсем незаметные люди. B Главке работало около двухсот человек, членов партии из них было одиннадцать: в Москве процент членов партии выше. Особого влияния их не чувствовалось.

Больше того, я почти не встречал членов партии; взгляды и настроения которых резко отличались бы от моих. Мне, например, не пришлось встретить человека, о котором я мог бы сказать: «этот — идейный коммунист». Попадались тупые службисты, вроде того управляющего Союзрыбой, который два с лишним года назад уволил меня «за сокрытие прошлого», но таких были единицы. Много было карьеристов, откровенных рвачей, шкурников; были более или менее случайно попавшие о партию люди; не мало встречалось петушившейся молодежи-комсомольцев — ни одна из этих категорий не определяла средний, массовый тип советского служащего и, шире, советского интеллигента. Этот средний тип приближался к облику Непоседова, Колышева или Лапшина, а его несложная в советских условиях философия была примерно такой: подчиняйся власти, не забывай о себе и, насколько можно, всё же заботься и о своем ближнем. Порядок этих трех принципов мог перемещаться, иногда один из принципов мог приобретать большее значение, другой умалялся или даже не выполнялся совсем, но потом восстанавливался вновь. И даже в откровенных рвачах и карьеристах нередко можно было увидеть желание всё-таки не забывать третьего принципа, который большевизму в русском человеке так и не удалось искоренить.

И вот — я, бывший контрреволюционер, концлагерем так и не переубежденный и оставшийся антикоммунистом. Настроения и взгляды окружающих одинаковы с моими. Между тем, над нами — власть, откровенно заявляющая, что её цель — коммунизм. Мы подчиняемся власти, выполняем её приказы и этим даем ей возможность говорить, что она «едина с народом». Что за чертовщина?

Понятно, что «общность советской власти с народом» — тоже лишь декорация, за которой скрыто фактическое противостояние народа власти. Люди вынуждены подчиняться: они должны, например, работать, а работать можно только у государства, ибо у нас всё подчинено государству, — а государство в полной власти Политбюро. Работая, вы уже «поддерживаете власть». Тысячью нитей вы связаны со своим народом, с родиной, со своей землей, вы хотите жить одной жизнью с ними, помогать им, — вы можете это делать только через государство. Тем самым вы оказываетесь тысячью нитей связаны и с властью, которая строит коммунизм. Как миновать их? Как снять, уничтожить, сломать дьявольскую декорацию, чтобы для каждого всё встало на свои места?

Страх не был этому главным препятствием. Человек не может жить одним страхом и ежечасно страха мы не испытывали. Были среди нас осведомители НКВД, доносчики — их обычно знали, сторонились и не очень боялись. На некоторые темы вообще было наложено незримое табу и при посторонних они не возбуждались. Каждый знал, что в Москве есть Лубянка — этого было достаточно, чтобы вести себя осторожно и не слишком распространяться.

И вместе с тем хлесткий антисоветский анекдот в два-три дня облетал Москву. Его рассказывали в кабинетах ответственных партийцев, в канцеляриях, дома, в цехах, на улице. Будто бы всемогущий НКВД никак не мог этому помешать и ни разу не приходилось видеть, чтобы такой анекдот вызвал у кого-нибудь негодование или возмущение: все весело потешались над властью, опять обнаруживая общность чувства. А посмеявшись, переходили к выполнению её приказов.

Однажды, в воскресенье, за обедом у Гинзбурга мы говорили с его сыном, политруком в одной из частей московского гарнизона, о книжных новинках. Я похвалил каверинских «Двух капитанов», только-что появившихся в каком-то толстом журнале. Политрук усмехнулся:

— Это что, вы «Возмутителя спокойствия» Соловьева читали? Вышел в «Роман-газете». Прочитайте: занятная штука!

Я достал «Возмутителя спокойствия», прочитал — маскируясь изображением средневековой Бухары, Соловьев дал такую яркую сатиру на кремлевские порядки, что я только ахнул: ай-да политрук, воспитатель красноармейцев в духе коммунизма, какие книги рекомендует читать!..

Обыватель жил, как всюду и всегда: втихомолку злорадствуя, посмеиваясь или негодуя, — показывая власти «кукиш в кармане», — страшась, но не забывая и о себе и заботясь о хлебе насущном, что было его первой задачей. Но и немногие, способные не только негодовать, а и размышлять, не могли ответить на вопрос: как изменить нашу жизнь?

Культурный уровень людей, входивших в круг Колышева, Лапшина, других моих московских друзей был неизмеримо выше, чем у Непоседова, но и они не имели ответа. Безобразность и бесчеловечность социалистического строя были ясны и никто из нас не хотел принимать его. Но мы отдавали себе отчет и в том, что со старых основ жизнь сдвинута бесповоротно: прошлая эпоха кончилась. Какой может быть — или должна быть — наступающая? Ломке старого, не только свидетелями, но и непосредственными участниками которой мы были, инстинктивно и упорно сопротивляются миллионы; крестьянин, рабочий, интеллигент упрямо отстаивает не одно свое существование, но и многое из прежнего — тысячи, миллионы отдают за это свои жизни. Совершенно очевидно, что тут не только старое, косное, отжившее, но и вечное, без чего человеку не жить. Что является этим вечным, что должно сохраниться, а что можно или нужно действительно выбросить, как мешающий хлам? Как в новых условиях и в предвидении будущего надо организовать промышленность, сельское хозяйство, чтобы не возродить отжившего, но вместе с тем наиболее полно удовлетворить и потребности людей и нужды государства? Как организовать государственное управление, чтобы оно не было деспотическим, но и обеспечивало бы порядок? Каковы должны быть социальные отношения, что в них нужно изменить, что оставить? Множество вопросов требовали обязательного решения, без этого сдвинуться с мертвой точки было нельзя.

Формально часть этих вопросов решалась «сталинской конституцией» и вообще советскими установлениями, что еще более сбивало с толку. Действительность резко противоречила форме, — но где гарантия, что и какие-то другие, кажущиеся нам справедливыми, наши установления не будут такими же, как и существующие советские? Как перевести хорошие слова, записанные на бумаге, в хорошие дела на практике, в жизни?

Найти сколько-нибудь общий ответ на такие вопросы в узких кружках из трех-четырех человек нельзя: у каждого кружка в лучшем случае свой ответ. Не раз приходилось убеждаться в том, что одинаковые мысли и желания «носились в воздухе», но собрать их вместе, свести в систему, которая превратилась бы в силу, без свободного обмена мнениями невозможно. И кроме недовольства, критики, отрицания нам нечего было противопоставить власти: идеи, которая могла бы стать ведущей силой, не было.

Тщетно пытались мы присмотреться к загранице, но понимать, что происходит там, не могли. Что там тоже неблагополучно, для нас было несомненным: в этом убеждала не столько пропаганда, сколько, например, паломничество к нам с Запада известных писателей, ученых, общественных деятелей, обмануть которых, казалось бы, наша пропаганда не смогла. Если на Западе всё благополучно, зачем они приезжают искать лучшего у вас?

Приезжал Ромэн Роллан, Лион Фейхтвангер, чета Вэбб, многие другие, оставлявшие часто восторженные отзывы об увиденном. Мы недоумевали: чем вызваны эти восторги, необъяснимой ли слепотой восторгающихся или тем, что на Западе действительно есть что-то настолько плохое, чего мы не знаем, и это плохое затмевает даже наше безобразие? Трудно было этому поверить, но и этим уже создавалась помеха вере в Запад.

Честности и искренности многих приезжавших не верить мы не могли. Приехал Андре Жид — у нас не было ни малейшего повода подозревать его в пристрастности. Уехав, Андре Жид выпустил заграницей книгу «Возвращение из СССР», после чего из нашего друга Политбюро переименовало его в злостного врага. Но что не понравилось Андре Жиду, узнать могли только единицы, имевшие доступ к запрещенным книгам. Для широкого круга критерия опять не было.

Недовольство строем было повсеместным. Для того, чтобы его собрать и обрушить против власти, не хватало существенного звена: во имя чего? К чему, к какому конкретно строю надо звать людей?

Отсутствие руководящей идеи было едва ли не решающим фактором нашего подчинения власти. Иногда, за бутылкой вина, мы говорили с Лапшиным на такие темы:

— Представь, что в Москве вспыхнуло восстание, — начинал я.

Лапшин пренебрежительно ухмылялся:

— Им. Это каким же образом? Выдумываешь.

— Были же восстания в провинции, почему бы не случиться в Москве? И не в этом дело, разберем теоретически. Восстания в провинции подавлялись войсками, что объясняемо: войска присылали из других районов, дело происходило далеко от центра и его можно было объяснить «происками врагов народа». Но вот восстали рабочие Шарикоподшипника или ЗИСа, к ним присоединилось население — будут красноармейцы стрелять?

— Почему же нет? Дадут приказ, они и будут стрелять.

— А как сделать, чтобы они не стреляли?

— Чтобы красноармеец не стрелял, он должен знать, что и другие не будут стрелять. А для этого им всем нужно знать, зачем они рискуют, во имя чего не подчиняются приказу. И вожака, командира еще нужно, который тоже должен знать, во имя чего он действует и что его другие поддержат. А сейчас ни обратиться к своим красноармейцам, ни связаться с другими командирами он не может: вокруг и политработники, и особисты, и тайные шпики. Почему в таком случае он не подчинится приказу сам и не даст приказа стрелять?

— Значит, безнадежно?

— Вполне, пока есть такое разъединение и мы не можем объединиться вокруг какой-то общей цели. Когда был Тухачевский, еще можно было надеяться: вокруг него, как известного и авторитетного человека, люди могли собраться. А сейчас нужно ждать — возможности организации, появления какого-то человека, идеи, события, которые перебороли бы разъединение и сплотили людей.

Так заканчивались все подобные разговоры: надо ждать. И мы, безусловные антикоммунисты, поговорив вечером, утром опять втягивались в рутину работы, которая имела: одну цель: строить коммунизм.

В коммунистической упряжке

Шутя, я так определял темп нашей жизни: в глухой провинции, в деревнях или районных городках, люди движутся сонно, со скоростью черепахи. В областных — городах люди идут. В Москве они бегут: приезжая из провинции, поражаешься московскому шуму, движению, а захваченный ими, крутишься оголтело с утра до вечера и только ночью получаешь возможность передохнуть, если, измотанный до последней степени, не засыпаешь тотчас же, как только доберешься до постели. Москву постоянно лихорадит и может показаться, что люди в ней не знают отдыха ни днем, ни ночью.

Потом я убедился, что московская занятость — тоже фикция. Лихорадило только Кремль: он один имел ясную для него цель, во имя которой и подхлестывал нас. А наша лихорадочная спешка была лишь отзвуком огнедышащего Кремля, почему она и была не настоящей лихорадкой.

Внешне много суматохи, деловитости, оживления. Приема у ответственных работников не добиться: они вечно заняты, у них постоянные заседания, часто кончающиеся за полночь. Но ответственные и на работу являются на час, два, три позже, а иногда приезжают и во второй половине дня. Не ответственные тоже не спешили и редко кто являлся на работу без опоздания. И стоило лишь немного организовать свое дело, как оказывалось, что времени у нас с избытком: в течение дня можно и поболтать с сослуживцами, и пойти прогуляться по улицам, зайти в магазин — лихорадочная деятельность опять оборачивалась бездельем.

У нашего Главка было около ста заводов, фабрик, мастерских и несколько всесоюзных контор, производивших, заготовлявших и распределявших строительные материалы. На нас лежали руководство и контроль за деятельностью этих предприятий. Но они работали по годовым планам-приказам, отчитывались в установленные сроки — мы были лишь промежуточным звеном между заводами и верховной властью, исправно регистрирующим проходящие через нас приказы и отчеты. Это занимало пасть начала месяца и года — в остальное время мы кое-как «регулировали» деятельность подчиненных предприятий, штопая постоянно появлявшиеся у них дыры. Штопанье тоже зависело от приказов, например, от планового снабжения, и тоже отнимало не так много времени. В результате оказывалось, что и в Москве люди заняты продуктивной работой, скажем, половину своего времени. Остальное уходило на бестолковую суету и явное ничегонеделание.

Такая работа была не чем иным, как скрытым саботажем, результатом того, что никто не смог ответить на, вопрос: а ради чего мы работаем? Кремль работал ради коммунизма — для нас коммунизм был даже не пустым звуком, а отрицательной величиной. Для работы оставался один стимул: зарплата, материальные блага, у многих, как у Колышева, дополнявшийся еще стараньем, несмотря ни на что, всё же что-то создавать. Но советская жизнь скудна и неустойчива, она не дает надежд и на достижение материального благополучия — непрочным оказывается и этот стимул.

К концу 30-х годое скрытый саботаж приобрел угрожающие размеры: опоздания на работу, прогулы и текучесть приняли характер бедствия. Многие предприятия за год принимали и увольняли вдвое и втрое больше работников, чем им было нужно, сменяя в течение года два-три раза свой состав. В 1940 году власть издала указы о запрещении добровольного перехода с предприятия на предприятие и о наказаниях за опоздание и прогулы. Теперь, приходя на работу, надо было расписываться в особых листах: ровно в 10 часов листы убирались — опоздавших ожидала кара, включительно до тюремного заключения. Власти надо было заставить вас работать больше. Но указы не принесли ей много пользы: мы стали приходить во время и высиживать положенные часы, делая вид, что заняты.

Для энтузиазма не было оснований. Мы строим заводы, фабрики, новые города. Но что они дают нам, всему народу, стране? И их можно строить нормальным путем, без истерики и жертв…

Одним из близких моих сослуживцев был некто Поспелов, худощавый, будто выцветший человек, с усталым и грустным лицом. Осколок прежнего мира, еще до революции Поспелов окончил московский университет, потом учился заграницей и был разносторонне образованным и большой культуры человеком. Много лет он работал в Центральном Статистическом Управлении, когда почти весь состав ЦСУ арестовали за «вредительство» при переписи 1936 года, обнаружившей убыль населения и отсутствие в его сознании сдвига в сторону социализма, арестовали и Поспелова. Но он был незначительным работником в ЦСУ, через полгода его освободили. По знакомству с Колышевым он устроился статистиком к нам. Работал Поспелов добросовестно, но без малейшего интереса и с таким видом, как будто тонко и печально смеется и над своей работой и вообще над всей нашей жизнью. Себя он называл «конченым»: этому умному и многознающему человеку места в советской жизни не находилось, а сам Поспелов раз и навсегда решил, что пытаться что-либо изменить в нашем строе бесполезно.

Жил Поспелов на Новинском бульваре, в комнатушке-чуланчике большого старого дома. По плану новой Москвы этот дом подлежал сносу; Поспелов говорил, что ему некуда будет деваться, когда дом начнут сносить. Жильцам сносимых домов давали по две тысячи и предлагали уходить на все четыре стороны, — а для того, чтобы найти в Москве комнатку, нужно было не менее десяти тысяч. Выселяемые устраивались у родственников или знакомых, уезжали в провинцию; некоторые, сложившись с другими, возводили халупы на отведенных за городом для частных построек местах. В новых домах им не давали комнат: новые дома заселялись партийцами, «знатными людьми», орденоносцами, часто из провинции — власть наводняла Москву людьми, которых она считала более близкими. Большие новые дома на улице Горького были почти сплошь заселены военными, в том числе участниками боев у Хасана и Халхин-Гола.

Летним днем 1940 года Поспелов не пришел на работу. К полудню мы узнали, что накануне, вечером, он повесился в своей комнатке. Придя с работы, Поспелов нашел у себя повестку с предложением выселиться из дома. Чтобы не подвергаться новым мытарствам, Поспелов предпочел покончить с собой.

Другим близким моим сослуживцем был инспектор Виноградов. Тоже пожилой, образованный, культурный человек, этот — порывистый, увлекающийся. По горячности своей он еще считал, что не всё безнадежно и что продуктивно всё-таки можно работать. Нередко он увлекался каким-нибудь делом, шумел, волновался, хлопотал, отдаваясь делу целиком, но чаще обнаруживал, что хлопоты его напрасны или что они дают такой ничтожный результат, либо так искажаются, что Виноградов приходил в отчаяние. Ему не хватало спокойствия, терпения и упорства Колышева или увертливости Непоседова, с помощью чего только и можно иногда преодолевать или обходить созданные приказами железные барьеры нашей жизни. В сотый раз убедившись в бесполезности своих усилий, Виноградов остывал — до следующего увлечения.

Наблюдая за ним, я думал: так работает и вся страна. То один, то другой вдруг вспыхнет, загорится, работает с увлечением — пока не наткнется на неодолимый барьер приказа и не погаснет. Вспыхивает другой — и тоже остывает. Остывшие превращаются в чиновников; уныло регистрирующих «прорывы» и кое-как штопающих неизживаемые «неполадки». Ни налаженной постоянной работы, ни условий для творчества: всякий творческий порыв неминуемо утыкается в приказ, в желание власти сковать его, и неизбежно остывает. Получается цепь вспышек и угасаний — по ним проходит ухабистая дорога, а на ней кое-как ковыляет воз коммунизма.

Увяз в неполадках и Непоседов, бодрость которого, казалось, была неистощима. Он часто бывал у нас и стал неузнаваемым: совсем высох, почернел; насмешливый и уверенный огонь в его глазах сменился недобрым, злым огоньком. Дела у него с заводом шли хуже и хуже: план лесозаготовок опять не был выполнен и наполовину, денег не было, рабочих тоже. Автомашины давно были поломаны, работать не на чем. Я чувствовал, что Непоседов меняется внутренне: если раньше он не был коммунистом, то теперь он становился антикоммунистом.

Непоседов разуверился в технике, она перестала быть для него богом. Он словно понял, что дело не только в технике. И тут он не был исключением: я не раз встречал разуверившихся во всемогуществе техники людей. В конце 20-х и в начале 30-х годов среди молодежи было чуть не поголовное увлечение техникой, с большой долей преклонения перед ней. К концу 30-х годов многие из увлекавшихся сменили любовь к машине почти на презрение. Может быть, люди насытились своим увлечением и поняли, что они сами могут властвовать над техникой, а не она над ними; возможно, что их не удовлетворяла, или даже унижала, любовь «к неодушевленной материи», только я не раз встречал, например, шоферов, прекрасно знавших свое дело — и вполне пренебрежительно относившихся к своим машинам. А лет десять назад они были влюблены в них не меньше, чем Непоседов в свою «эмочку».

Несчастье с Непоседовым заключалось еще в том, что его нельзя было уговорить вести себя ровнее, спокойнее. Колышев и я искренне беспокоились за него, боясь, что он попадет в большую беду, но ваши попытки воздействовать на Непоседова не дали успеха. Зная себя, Непоседов еще верил в свои силы, ему казалось, что он может еще перебороть сложившиеся условия, а стать чиновником он был бы не способен. Он лез на рожон и рисковал тем, что его могли исключить из партии, а потому снять с работы и посадить. Он не знал за особой вины, но разве его попытки преодолеть установленные рамки не были преступлением?

Бунт Непоседова ничего не менял: его снимут, посадят, — на его место найдется другой Непоседов. В многомиллионном народе всяческих сил, знаний и талантов с избытком. И подчас было невыносимо сознавать, что этот огромный, неистощимый кладезь способностей, знаний, талантов постоянно сдерживается, прихлопывается уродливой крышкой приказов власти, всю энергию направляющей только по одной, никому не нужной и постылой дороге в коммунизм.

Барахольные инженеры

Концлагерь убедил меня в том, что знаменитая «перековка трудом и воспитанием» способна только развращать людей. Повинуясь инстинкту, приказывающему выжить, сохранить себя, голодные, ловчась и изворачиваясь, мы учились ненавидеть работу и кнут, но никак не любить их. Кнут мы научились обманывать, притворно покоряясь ему и даже хваля его, работу же полюбить не могли: насильно мил не будешь.

В большом масштабе в какой-то степени это творится и во всей стране. У людей огромная жажда деятельности — направляемая на одну, внутренне отвергаемую людьми цель, она сковывается, гасится, уродуется. Это ведет к тому, что люди начинают смотреть на труд, лишь как на тяжкую повинность, а дальше — и к тому, что чуть не всё население стремится работать меньше, а получать больше. Социалистическая формула «от каждого по способностям, каждому по труду» обернулась безобразным ликом: «работай меньше, старайся урвать больше!»

Вторая часть формулы грозила вытеснить всякое чувство порядочности. Как всегда, наиболее разительно она была заметна на верху, в частности, в слое советской «элиты» — среди писателей, названных Сталиным «инженерами человеческих душ», артистов, киноработников и других работников искусств, вынужденных помогать Политбюро в перевоспитании русского человека в социалистического. В 1939-40 годах «инженеры душ» показали свое «советское нутро».

Захват Западных Украины и Белоруссии население восприняло равнодушно. Ни патриотического подъема, ни одобрения; многие понимали, что этим Сталин лишь выдвигает свои форпосты дальше на запад. Лозунг власти о необходимости «протянуть руку помощи братьям украинцам и белорусам», изнывающим под капиталистическим гнетом, был встречен иронически и вызвал в народе трагикомический отклик: «руку мы им протянем, а ноги они протянут сами». Захват, немного позднее, Прибалтики, встречен был несколько иначе: широкой массой тоже равно душно, но в военной среде и отчасти среди интеллигенции он вызвал и положительный отклик. Сказалось, очевидно, и патриотическое, и государственное чувство: Прибалтика, дважды принадлежавшая России, за обладание которой Россия отдала столько крови, нужна стране, как выход к морю и как естественный рубеж. Владея только Ленинградом и Кронштадтом на замерзающем зимой Финском заливе, мы не могли играть на Балтике роли, которая диктовалась и географическим положением и могуществом России, почему создавалось ненормальное положение. Поэтому возврат Прибалтики многими был воспринят положительно, как естественный возврат к старому и исправление ненормального положения, что рано или поздно, тем или другим путем, но должно было произойти. То, что прибалтийские народы будут подчинены нашему режиму, играло в этом отклике десятую роль: мы, 175 миллионов, вынуждены жить при таком режиме — чем 4–5 миллионов прибалтийцев лучше нас?

Вступление в эти страны вызвало большое смятение в Красной армии. В особенности молодежь была смущена тем, что, например, в Польше, о которой пропаганда Политбюро трубила, как о стране полного бесправия и неслыханной нищеты, оказалось трудно встретить голодных и нищих пролетариев. Прилично одетые рабочие казались красноармейцам «капиталистами». Красноармейцев всё поражало: крестьян они принимали за богачей, горожан за «буржуев:». Магазины оказались заваленными товарами. Где же бедность и нищета капиталистического мира?

Рассуждения пришли позднее, а сначала Красная армия бросилась покупать. У изголодавшихся по товарам людей при виде западного изобилия и дешевизны разбегались глаза, люди расхватывали всё, нужное и не нужное, лишь бы покупать. Каждый, кто имел хотя бы немного денег, набирал ворох белья, обуви, других вещей.

Население, боявшееся немцев, встретило Красную армию сначала доброжелательно. Купцы, торговцы радушно встречали красноармейцев и только удивлялись, зачем они берут сразу так много? У них много товаров, а иссякнут запасы, они получат с фабрик еще: товарищи красноармейцы могут не спешить, товары будут всегда! Эти наивные люди, еще помнившие Россию и русские порядки и совершенно не знавшие порядка советского, долго не могли понять, что к ним пришла не русская, а советская армия.

Что красноармейцы проявили такую жадность, к вещам, легко понять: они долгие годы были лишены их. Но вместе с Красной армией и следом за ней в Польшу ринулись советские журналисты, писатели, киноработники, с целью якобы просвещения «освобожденных братьев». Они жили не плохо и дома, денег у них было достаточно — приехав в сказочную страну изобилия они, однако, оставили красноармейцев далеко позади.

Заслуженный кинооператор Довженко, под видом киноимущества, вывез из Польши несколько вагонов: в одном была киноаппаратура, а в других мебель и разные товары, по дешевке купленные им для себя. Писатель Авдеенко купил два автомобиля: в легковом он ехал сам, а за ним: следовал грузовик, набитый одеждой, обувью, мануфактурой. Один джазист скупил в Черновицах все аккордеоны: в Черновицах аккордеон стоил 300–400 рублей, а в Москве 5–6 тысяч. Алексей Толстой, один из богатейших людей Советского Союза, не имевший, как говорится, разве лишь птичьего молока, купил в польском имении старинный сервиз за 60 тысяч рублей. Толстой вообще прославился в этой истории тем, что отбирал для себя редкие вещи и платил за них, не торгуясь; в Белостоке торговцы-евреи говорили о нем: «Сразу видно — настоящий граф!»

Артисты, писатели, журналисты скупали мебель, музыкальные инструменты, мануфактуру, кожаные пальто, обувь, часто с целью спекуляции. Знакомый мне артист привез из Белостока 60 пар дамской обуви, но ему не повезло: он вернулся тогда, когда спекуляция западными товарами стала уже преследоваться. Кто-то на него донес, к нему явились из НКВД, попросили показать привезенное и осведомились: зачем ему столько обуви? Артист ответил, что привез туфли для жены, но ему не поверили: туфли были разных размеров, от № 36 до № 40. Ему оставили две-три пары, а остальные конфисковали.

К этой вакханалии покупок в западных областях москвичи сначала отнеслись снисходительно-насмешливо: «Наши распоясались!» Но по мере того, как вакханалии разрасталась, возникло возмущение. Возмущались тем, что «элита» позорит нас перед Западом, тем, что наши «инженеры душ» оказались способными на такую отвратительную жадность. В этом возмущении была явная горечь: до чего мы дошли?

Возмущение москвичей докатилось до Кремля. Поведение «инженеров душ» было слишком позорным, оно окончательно подрывало престиж строя, его надо было прекращать. В Кремль вызвали председателей Комитетов по делам искусств, по делам кинематографии, ответственных лиц из Союза советских писателей, видных киноработников и других «инженеров» на совещание «по вопросам советского творчества», под руководством самого Сталина. Тема советского творчества была попутной, основным содержанием совещания был жестокий нагоняй, учиненный Сталиным «инженерам душ» за их поведение в захваченных западных областях.

Это совещание решило судьбу Авдеенко. Незадолго перед тем поклявшийся на Съезде советов в собачьей преданности Сталину, Авдеенко поскользнулся на сценарии фильма «Закон жизни!» — фильм был забракован из-за якобы антимарксистской тенденции; жадность и спекуляция западными товарами доконали Авдеенко. Его сослали на Урал и исключили из Союза советских писателей. Больше, впрочем, никто не пострадал: «инженеры душ» не совершили ничего антикоммунистического и Сталину были нужны.

Алексей Толстой и драматург Вишневский, жившие в Ленинграде, узнав о совещании, тоже поспешили в Москву. Они опоздали: совещание уже окончилось. Толстой позвонил в Кремль и попросил доложить Сталину, что они хотели бы его увидеть, чтобы получить у него «творческие указания». Сталин отказался принять их. По Москве ходил рассказ о том, что будто бы Сталин приказал ответить Толстому: «Скажите, что я со спекулянтами не разговариваю». Это вполне могло быть: Сталин знал цену своей элите.

После совещания закупочная вакханалия немного улеглась, но она оставила в Москве тяжелое впечатление. Даже те, кто склонны были сомневаться в моральной гнилости нашего строя и считали, что «как-нибудь образуется», должны были задуматься. Мы жили в обстановке внутреннего распада, разложения, которое внешне можно было сдерживать только силой, кнутом.

В тупике

Война с Финляндией доказала отсутствие внутренней спайки в стране воочию. Доказала она и то, что для государственной жизни и даже для возможности победы коммунизма одного кнута мало.

Эта война ни в ком не вызвала подъема или воодушевления. Скорее можно было наблюдать некое смущение: «Связался чёрт с младенцем!» Но младенец неожиданно оказал сильное сопротивление — его хватило на то, чтобы огромная махина СССР немедленно начала давать перебои.

Мы воевали с крошечной страной, а почти повсюду у нас железные дороги были переведены на военное расписание: железнодорожный транспорт не справлялся с перевозкой грузов для смехотворного фронта. Под Москвой остановились фабрики: железные дороги не могли снабдить их углем. В провинции исчезли последние товары, на хлеб ввели суррогат карточек, отпуская его по спискам в ограниченном количестве. И всё это из-за ничтожной войны с трехмиллионным народом!

В центральных и северных областях по домам раздали шерсть, чтобы женщины вязали для армии рукавички, носки, шарфы: на военных складах не было ни рукавичек, ни носков и промышленность не могла изготовить их в короткий срок. Ходили по домам и собирали лыжи: лыж в армии тоже не было. Население недоумевало, возмущалось: десять лет нам твердили, что надо нести тяготы, чтобы вооружить армию; нас уверяли, что армия обеспечена всем необходимым, — а теперь бабки должны спешно вязать рукавички! Значит, обманывали и тут?

Приезжавшие с фронта офицеры рассказывали, что красноармейцы со злости разбивали винтовки о деревья: в винтовках замерзало масло и против финских автоматов они вообще были негодны. Автоматов у нас не было. Утверждения власти, что наша армия оснащена новейшим оружием, оказывались пустым бахвальством.

Отвратительно было поставлено санитарное дело: тысячи красноармейцев замерзали, еще большие тысячи были обморожены, а помощь им неизменно запаздывала. От морозов погибло больше людей, чем от финских пуль и снарядов; легкие ранения оказывались смертельными: раненые не могли добраться до санитарных пунктов и замерзали. Уже после войны в Москву пришли страшные транспорты: тысячи обрубков людей, без рук и без ног, отмороженных на фронте и ампутированных. Их предложили взять, родственникам — на запасных путях Октябрьского вокзала, где останавливались транспорты, происходили душераздирающие сцены. До этого о состоянии раненых родственникам не сообщали, а теперь вместо людей предлагали принимать обрубки. Были случаи, когда жены отказывались принимать то, что осталось от их мужей; на месте выгрузки, оцепленном войсками НКВД, жены, матери открыто ругали Сталина, Политбюро, большевизм — настроение было таково, что жен и матерей даже не решились арестовать.

Война затянулась: 175 миллионов не могли одолеть 3 миллиона. Но против 3 миллионов, в сущности, воевал только Сталин с его приближенными: у — остальных не было ни малейшего желания воевать. Впрочем, были и добровольцы: вскоре после начала войны приступили к организации комсомольских отрядов, в которых единицами можно было на считать действительных добровольцев. Не малую роль в добровольчестве играло то, что добровольцам по месту работы сохраняли полную зарплату за всё время пребывания в армии.

Затяжка войны у многих вызвала недоумение, в котором была и необычная нотка: как могут финны сопротивляться, если на них навалилась такая гора? Не лучше ли им сразу капитулировать, этим избавив ют тяжести войны и себя и вас? Безусловно, в конце концов мы их раздавим — какой смысл сопротивляться? В этом сказывалось чувство безнадежности открытого сопротивлений коммунизму, для борьбы с которым люди прибегали к скрытым методам. И дальнейшая затяжка качала вызывать уже недовольство финнами и желание быстрее покончить с их сопротивлением.

Сталин не жалел людей: финская война стоила нам около полумиллиона человеческих жертв. Представители Финляндии уже подписали условия перемирия в Москве, утром оно было опубликовано — за несколько часов до этого, на рассвете, по приказу Сталина; наши войска штурмовали Выборг. Этот штурм обошелся в сорок тысяч человек и нужен был только для того, чтобы Сталин запоздало продемонстрировал сомнительное могущество Красной армии.

Финская война вызвала переоценку ценностей, армию начали спешно переучивать. А у нас появилась надежда: война доказала, что стойкое, организованное сопротивление коммунизму может быть победоносным. То, что мы не раздавили Финляндию, уже было её победой и нашим поражением. А если вместо Финляндии будет более сильный противник, не приведет ли это к тому, что коммунизм у нас рухнет и мы освободимся?

Беседуя с Лапшиным я говорил, что его теория сокрушительного удара по слабейшему не оправдалась: Финляндия была слабым противником, а мы её не сокрушили. Лапшин охотно признавал свою ошибку: теперь он тоже надеялся на крах коммунизма в войне.

— Да, дело только в том, чтобы наш будущий противник выдержал первый удар, — говорил он. — Длительного напряжения мы не выдержим и сами рассыплемся, чем Сталин скрепит людей? Вот тогда армия и сможет оказаться командиром положения…

Мы не учитывали тогда двух обстоятельств. Одно — это возможность союза с Западом против Гитлера. В 1940 году мы дружили с Гитлером и называли его войну с «плутократами» справедливой, а «плутократам» желали всяческого поражения. Предполагать в то время новый поворот на 180 градусов было невозможно, все расчеты могли исходить только из того, что мы будем ждать, пока и наш друг Гитлер и «плутократы» вымотают свои силы во взаимной борьбе — только тогда придет наш час. И о возможности союза с Западом, который помог бы Сталину материально и морально, тогда не думали.

Второе обстоятельство заключалось в явлении, которое обнаружилось в финскую войну и внушило смутное беспокойство. В финских лесах находили обезображенные трупы красноармейцев: у убитых или замученных были отрезаны уши, носы, выколоты глаза. Сначала это вызвало глубокое недоумение: финны считались культурными людьми — и вдруг такое варварство! Финны устраивали много ловушек; разбрасывали разные вещи — ручки, фотоаппараты, велосипеды, соединенные с минами — много красноармейцев погибло или было ранено при попытке подобрать эти вещи. Это тоже вызывало возмущение: война была явно «не рыцарской», люди гибли не в честном бою, а из-за каких-то унижающих людей нечистых уловок. То и другое было причиной, почему во вторую половину войны в армии уже было озлобление против финнов и красноармейцы начали драться с ожесточением.

Вот этот новый, еще неизвестный и античеловеческий характер войны вызывал негодование. В нем сказывалось и такое чувство: разве финны не знают, что мы не по своему желанию воюем с ним? Да, они вынуждены защищаться, что можно понять, но зачем они мучат нашего брата, издеваются над ним? Мы не хотим их смерти — почему они хотят нашей смерти, раскладывая мины даже там, где они уже проиграли, откуда всё равно ушли? Солдат, носивший на пилотке красную звездочку, оставался русским человеком — он не чувствовал себя врагом другим народам и никак не ожидал, чтобы эти другие могли считать его своим кровным врагом. И он не мог понять ни поведения финнов, ни нового характера войны, ведущейся на бессмысленное истребление.

Мы привыкли считать западные народы культурными и гуманными и случаи зверства, в финской войне расценивали, как необычные, вызванные, вероятно, слишком сильным озлоблением. Мы не учитывали тогда, что тонкая оболочка культуры на теле народа еще не делает людей действительно гуманными и что западные народы могут быть способны на утонченное и дикое варварство. Это было вторым обстоятельством, не позволявшим нам предполагать, что безумный расизм Гитлера, его дикая ненависть к России и к славянам создадут недостающее звено для спайки народа в одном чувстве — в русском патриотизме. Мы никак в то время не могли предполагать, что Запад, и фашистский и демократический, разными путями, оно одновременно, заставит наш народ помочь Сталину удержаться у власти и сохранить его строй.

Но всё это произошло позднее. А пока мы жили, ощущая, что попали в полосу удушливого застоя, выход из которого вообще мог быть только один: война.

После окончания гражданской войны большевики вынуждены были пойти на уступки и ввели НЭП. Получив некоторую свободу для частной инициативы, население устремилось к созданию материального благополучия. В первую пятилетку страна была занята борьбой за и против коллективизации и индустриализации. В середине 30-х годов население опять попало в короткий период сравнительного благополучия — тогда, когда Сталин принужден был провозгласить, что «жить стало лучше, жить стало веселее» и когда он пообещал вторую пятилетку проводить более медленными темпами. В это время на верхах шла жестокая ликвидация Сталиным всякой, и «правой» и «левой», оппозиции. Закончив «ликвидацию», Сталин оказался уже окончательно единоличным диктатором — и с этого времени жизнь для населения окончательно утратила какую-либо целеустремленность, если не считать одной: жить сегодняшним днем, стараясь лишь сохранить себя. Наступили «будни строительства социализма», никак не удовлетворявшие население. Однако, зажатое к этому времени в тиски, никакой активной борьбы с этими буднями оно вести не могло. Оно могло лишь ловчиться, приспособляться, изоврачиваться, т. е. вести скрытую, пассивную борьбу, не выдвигавшую какую-либо динамическую цель. Невозможно было даже стремление к материальному благополучию: инициатива всячески пресекалась и в стране был сильный товарный голод, из-за трат на вооружение и поставку товаров гитлеровской Германии. Вместе с тем и власть не могла выдвинуть никакой большой цели, кроме того же окончательно поблекшего в сознании людей «строительства социализма». Между тем, страна, с начала революции, двадцать с лишним лет жила лихорадочно, бурно, — внезапная приостановка полной динамизма жизни создала впечатление застоя.

К концу 30-х годов произошла приостановка вообще в разбеге коммунистического развития, не только внутри страны, но и вне её. К этому времени позиции «народного фронта» на Западе были поколеблены, СССР исключен из Лиги Наций, в которой Литвинов выступал не без эффекта. Получилась как бы изоляция нашей страны от мира, что тоже чувствовалось.

Приостановка, возможно, объяснялась и слишком большим кровопусканием, произведенным Сталиным во время ежовщины в аппарате власти и в армии: власти необходимо было приостановиться, чтобы набрать сил для нового разбега. Надо было и готовиться к войне, учитывая события на Западе. Так или иначе, но в эти два-три года перед войной напряжение всё усиливалось, атмосфера накалялась — и вместе с тем мы словно толклись на месте, попав в полосу застоя и бесперспективности. Народ не мог поставить перед собой определенную, конкретную цель, — «за или против», как это было, например, в годы гражданской войны или в первую пятилетку, когда власть «закладывала фундамент социализма». Но и власть не могла выдвинуть ничего мобилизующего. И мы могли пока «гнить на корню»; власть тоже гнила на корню и ничего, кроме мало действующих призывов к «советскому патриотизму», не могла дать даже своему советскому и партийному аппарату.

Мы видели в этом положении две перспективы. Первая заключалась в победоносной войне. Если Сталин, в результате войны на Западе, сумеет захватить Европу или часть её, коммунизм получит новую пищу, на переваривание которой уйдет не мало лет. Косвенно это будет пища и для нас. Этим коммунизм будет спасен на какой-то длительный срок: он получит возможность дальнейшего развития.

Вторая перспектива была желательна для нас: не победоносная война, а разгром коммунизма в войне. Как это могло произойти практически, мы не представляли; для нас было лишь несомненно, что большого военного напряжения, при гнилости советского режима, коммунизм не выдержит, а поэтому и победа окажется на нашей стороне. Это была единственно мыслимая в то время и в том положении наша победа.

Оба варианта сходились в одном — в войне. Власть к ней усиленно готовилась во имя коммунизма; помогая власти, омы могли войну только пассивно ждать, надеясь на нее, как на средство освобождения и от Сталина и от коммунизма.

Опять хищники

Живя ожиданием, мы продолжали присматривать за работой наших предприятий. И перед самой войной мне пришлось принять непосредственное участие в ликвидации одного из случаев разложения «советского общества».

У одной из наших всесоюзных контор был в Рыбинске лесозаготовительный участок. В последние два года замечалось, что на нем не всё благополучно: участок расходовал слишком много средств и давал мало леса. Управляющий конторой почему-то защищал этот участок, а сведения о неблагополучии продолжали поступать. В начале 1941 года управляющий, член партии с 1919 года, крупный политработник, был вызван из запаса и направлен в Западную Украину комиссаром большой армейской группы. Его заместитель, тоже старый член партии, бывший путиловский рабочий, решил проверить участок; не доверяя своим работникам, он попросил назначить контролера из Главка. Начальник Главка послал меня, как знакомого с лесным делом.

Весной 1941 года я поехал в Рыбинск. Этот когда-то богатый торгово-промышленный город выглядел запущенным. Дома не ремонтировались, очевидно, еще с дореволюционных или нэповских времен, булыжная мостовая выщерблена, набережная обвалилась, ограда бульвара растащена. Театр, сгоревший во время революции, так и не был восстановлен, а запроектированный перед революцией трамвай не был построен. В городе было два кино; за городом — большой и хороший «Дом культуры», на новом авиомоторном заводе. Горожане редко посещали этот «Дом культуры», так как сообщение с заводом поддерживалось только одним автобусом.

При мне на авиомоторный завод приезжала группа немецких военных и инженеров, для осмотра завода и переговоров о поставке моторов Германии. Накануне рабочим объявили, что они должны явиться на работу прилично одетыми; кто не захотел или не мог подчиниться этому распоряжению, на другой день не был допущен к работе. Часов в девять к вокзалу подошел поезд из нескольких мягких вагонов, на собранных чуть не со всей области «зисах» гостей повезли на завод. Они обошли цеха, совещались с директором и с представителями из Москвы. Один из немцев на плакате, висевшем в цеху, заметил грамматическую ошибку и, к конфузу сопровождавших русских, обратил на нее их внимание. Рабочие ворчали и смеялись, что заставляют для немцев наряжаться.

В Рыбинске Волгострой НКВД строил мост через Волгу; километрах в десяти выше, около деревушки Переборы, плотину. Вторая плотина, с гидростанцией, строилась в устье Шексны — за Обеими начиналось огромное, почти до Череповца и Весьегонска, водохранилище — «Рыбинское море», образовавшееся на территории между притоками Волги Шексной и Мологой. Рыбинское море затопило много сел и деревень — лес от разборки домов этих селений и вырубленный на затопленных местах и заготовлял наш участок.

Заведующим участком был некто Кравец, одессит, еврей лет пятидесяти. До революции у него было собственное лесное дело; окончив институт и став инженером-строителем, Кравец продолжал работать с лесом, а не по строительству. Он производил отталкивающее впечатление: выпуклые, наглые глаза, упрямый подбородок и рот придавали ему грубый, вызывающий вид. Вероятно, предупрежденный о моем приезде, Кравец встретил меня с преувеличенной приветливостью; достав бутылку коньяку, икру, он всячески старался расположить к себе.

На другой день я познакомился с его бухгалтером, Самуилом Марковичем, тщедушным, незаметным человеком. Этот встретил растерянно: он явно боялся проверки. До 1953 года Самуил Маркович жил в Ленинграде, почему уехал оттуда, он не говорил, но я догадывался, что, очевидно, он был выслан из Ленинграда после убийства Кирова, в числе тысяч других высланных ленинградцев. При ближайшем знакомстве оказалось, что Самуил Маркович отличный человек, с мягкой и даже нежной душой, но он до того был подавлен страхом, что всего боялся. Кравец его терроризировал: он нагло пользовался доверчивостью и мягкостью Самуила Марковича и сумел запугать и запутать его так, что Самуил Маркович едва не дрожал при виде Кравеца и беспрекословно выполнял каждый его приказ. А так как за этими приказами скрывались преступления, работа у Кравеца превратилась для Самуила Марковича в муку: он смертельно боялся, что ему тоже придется отвечать за плутни его деспота.

Плутни эти я раскрыл не скоро. При перовом же просмотре документов было видно, что дело не благополучно: странные выплаты за работы, как будто бы не производившиеся или произведенные неизвестно за чем, ужасающая путаница, созданная словно умышленно — концы найти было трудно. Неблагополучие могло объясняться и плохим учетом — недели две я старался распутать хаос из цифр и привести их в какую-то систему, но ничего не выходило. Самуил Маркович не мог дать объяснений: он ссылался на Кравеца, который его в свои дела не посвящал, а Кравец валил всё на Самуила Марковича, называя его путаником и безмозглым дураком.

Скоро подозрительных сумм набралось около миллиона рублей, а я не проверил еще и трети документов. Было очевидно, что я столкнулся с чем-то, необычным по масштабу даже в наших условиях. Некоторые нити уходили в Москву — я несколько раз ездил туда и постепенно, месяца через два, картина начала проясняться.

Управляющий конторой в течение десяти лет был довольно большим дипломатическим работником. В начале 30-х годов его заподозрили в каком-то уклоне и отозвали из заграницы. С помощью друзей в ЦК и НКВД ему удалось избежать ареста, но из Наркоминдела ему пришлось уйти. Он перешел на хозяйственную работу. После заграницы жизнь в Москве ему не понравилась: твердая ставка, квартира из трех комнат управляющего не устраивали. Надо было что-то придумать» чтобы можно было вести более широкий образ жизни. С Кравецом управляющий был знаком еще по Одессе — вдвоем они решили открыть лесозаготовительный участок, который, в сущности, стал их частным предприятием.

Года за три работы Кравец, под видом оплаты не производившихся работ, выкачал с участка более трех миллионов рублей. Сколько-то из этой суммы ушло десятникам, с которыми Кравец составлял акты на не произведенные работы и которые расписывались в ведомостях в получении денег несуществующими рабочими, львиная же доля попала управляющему и Кравецу. Оба они отделали себе в Москве хорошие квартиры; под Москвой выстроили дачи, вчерне сделанные тоже на участке. Рабочие, отделывавшие квартиры и строившие дачи, также были наняты в Рыбинске и оплачены за счет участка.

По мере того, как все это раскрывалось, мной овладевали негодование и злость. Это были не простые советские комбинаторы или обыкновенные воры, а типичные современные господа положения, наши хозяева, у которых за душой не оставалось ничего святого и для которых правило «урвать побольше» стало единственным законом. Управляющий получал две тысячи в месяц, в его распоряжении был автомобиль, он пользовался многими привилегиями и жил в сотни раз лучше любого рабочего или служащего, многие из которых были выше его даже по деловым качествам. Но своего положения управляющему было мало, он, как и другие представители его Круга, еще и воровал, — и вместе с тем он, политработник и хозяйственник, считался нашим «руководителем» и даже — «воспитателем»! Какое он, хищник, имел на это право? Только право принадлежности к партии, право силы и хитрости?

Кравец тоже получал около двух тысяч рублей в месяц и тоже мог жить в десятки раз лучше миллионов людей. Но Кравец и не был человеком: это было животное, открыто издевавшееся, как над Самуилом Марковичем, надо всеми, кто был слабее его. Кравец даже не маскировался в тогу «борца за счастье человечества» — и этим резче разоблачал сущность нашего строя, главным содержанием которого были грубая сила и наглое хищничество.

Распалившись против двух подлецов, я готовил такой акт проверки, чтобы они никак не могли увернуться от ответственности. Но на Кравеца проверка пока не подействовала: он пытался и при мне продолжать свои проделки. Осыпая прячущегося за меня Самуила Марковича отборной бранью, он опять требовал денег на выплату по подозрительным документам. Я добился приказа из Москвы о том, что на время проверки расходование средств участок может производить только по согласованию со мной. Это взбесило Кравеца, но самоуверенности его не уменьшило.

Через несколько дней ко мне пришел старший десятник Медведев, правая рука Кравеца. Статный богатырь, с красивым лицом северянина, он производил хорошее впечатление. Он принес распоряжение Кравеца о выплате бригаде рабочих тридцати тысяч рублей за сплотку и сплав леса.

На это были составлены акты, рабочие сведения, ведомости, сделанные но всем правилам и вполне основательно. Но по таким же основательным документам Кравец похитил три миллиона рублей, — веры этим документам у меня не было.

Я отказал в выдаче денег и сказал, чтобы рабочие сами пришли за ними. Медведев заявил, что рабочие заняты и не могут придти. В таком случае я поеду и уплачу им деньги там, где они работают, ответил я. Медведев не нашелся, что сказать, и ушел.

Через полчаса прибежал Кравец с криком о том, что я срываю ему работу. Он снимает с себя ответственность и не будет снабжать нас лесом, так как я создаю ему невозможные условия для работы. Я заявил, что ничего ему не срываю и готов сейчас же выплатить деньги рабочим; мне нужно только знать, где они: находятся? Я поеду и выдам им деньги. Кравеца это не устраивало, он требовал выдать деньги Медведеву, говоря, что не может работать, если ему не доверяют.

Два дня между нами шла перебранка. За это время я послал счетовода в деревню, где якобы жили рабочие, — оказалось, что таких людей в этой деревне вообще нет. Чтобы окончательно поймать наглецов, в воскресенье я взял лошадь, заехал к Медведеву домой и предложил поехать со мной и показать, где находится их лес. Медведев растерялся, долго отнекивался, потом что-то сообразил и согласился.

Мы долго искали плот по берегу Волги, как будто он был щепкой и мог запропаститься. Я был уверен, что плота не существует вообще-. Но после долгих поисков Медведев указал мне на плот, стоявший на причале у берега.

На плоту сидели двое рабочих, я крикнул им, спрашивая, чей это плот. Плот принадлежал Волгострою.

— Что же вы мне голову морочите? — спросил я Медведева. — Или думаете, что только вы с Кравецом умники, а остальные без головы? — Медведев смутился и опустил голову. Мы прекратили поиски: плота не существовало в природе.

Вечером Медведев пришел ко мне на дом, с покаянной. Он рассказал об этой и многих других проделках и просил «не погубить». У него жена и трое детей. Он недавно вернулся из концлагеря: отсидел пять лет «за агитацию». Оказалось, что одно время мы были с ним вместе в одном концлагере. Медведев говорил, что его «грех попутал» и что он никогда не занялся бы воровством, если бы не Кравец, втянувший его в плутни.

За участие в преступлении Кравеца Медведеву снова грозил концлагерь. Этого я не мог ему желать. Если Кравец был безусловным хищником, то о Медведеве этого никак нельзя было сказать. Условия нашей жизни, пример, даваемый с самых вершин власти, житейская нестойкость Медведева и настойчивость Кравеца были причиной его поступка. Без Кравеца он не сделал бы этого. Но я не мог помочь ему: я уже дал сведения о проверке в Москву. У него голова на плечах, пусть сумеет увернуться от концлагеря, а связанная с этим трудность пусть будет ему наказанием за участие в плутнях. Он может уехать куда-нибудь в Сибирь, на Дальний Восток: за хозяйственные преступления ищут не так рьяно.

В середине июня я закончил проверку и вернулся в Москву. 21 июня, в субботу, доложил новому управляющему конторой, бывшему прежде заместителем, о проверке и об участке.

Управляющий покачал головой:

— Даже в ум не возьмешь, как это они смогли так? — сказал он. Я не удивлялся его непонятливости: простой и симпатичный человек, он тоже не подходил к нашему времени. Этим и объяснялось, почему он, член партии с двадцатипятилетним стажем, долгие годы был на скромном месте заместителя.

— Мерзавцев, конечно, возьмем за шиворот. Надо передать дело прокурору, пусть разберет, кто и как виноват. А участок ликвидируем: хватит липу вместо леса заготовлять.

Это меня уже не касалось: я свое дело выполнил и был рад, что освободился от Рыбинска.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. БЕГСТВО ИЗ МОСКВЫ

Свершилось…

На другой день, в воскресенье, я встал поздно и только часам к двум вышел из дома, собираясь поехать к Колышеву. Первое, что услышал на улице — война!

Как всегда то, чего мучительно ждешь, приходит неожиданно. Казалось, война неизбежна; будучи в Рыбинске, я ловил каждый слух, говоривший о войне, а теперь весть о ней подействовала ошеломляюще. Что будет, что ждет нас? На улицах у громкоговорителей, повторявших сообщение Молотова, толпились кучки людей, озабоченные группки растекались по тротуарам: на лицах были написаны тревога, подавленность, озабоченность. Буря грянула, душный вихрь коснулся нас, обещан закрутить, смять, испепелить — что несет нам завтра?..

Подумав, что поезда сейчас переполнены, я поехал к Лапшину, но его не застал. Нельзя было оставаться одному — поехал к Гинзбургам и нашел их в смятении. Мать плакала, Яков Абрамович, нахмуренный, ходил по «склепу». На минуту забежал сын-политрук и тотчас же ушел: московский гарнизон уже был на военном положении. Замужняя дочь пришла в слезах: её муж подлежал мобилизации в первую очередь. Яков Абрамович объявил, что надо уезжать в Новосибирск.

— Вы с ума сошли! — рассердился я. — Война только началась, а вы уже панику разводите!

— Хорошенькая паника! — саркастически смеясь, возразил Гинзбург. — Поверьте мне, что через две недели Гитлер будет в Москве! Я вам голову наотрез даю! Что, вы думаете, мой сын, мой зять будут защищать этик мерзавцев? — подразумевай власть, горячился Гинзбург. — Вы её тоже не будете защищать, ее никто не будет защищать!

— И хорошо, что никто не будет защищать, но при чем тут Новосибирск?

— А, вы не понимаете! Вы не знаете, что Гитлер антисемит? Вы и того не знаете, что у нас найдутся молодчики, которые только и ждут, что бы сказать: во всем виноваты жиды!

— Ну, вы преувеличиваете, — возразил я.

Гинзбург всплеснул руками:

— Я преувеличиваю?! Поверьте старому еврею: такой ужас будет, что Лубянка еще детской игрушкой покажется. Нет, кто как хочет, а я еду в Новосибирск, подальше… — В конце июня Гинзбург с женой уехал в Сибирь.

В понедельник в Главке — тоже смятение. Многие мужчины получили повестки о мобилизации и теперь получали расчет и прощались с нами. Растерянность и подавленность были общими. Даже злорадства по поводу растерянности власти не было заметно: было не до того. Что ждет нас? Многие надеялись на войну, как на средство освобождения, а когда война пришла, она принесла не радость, а тревогу: что будет?

Только на пятый или на шестой день войны мне удалось застать Лапшина. Незадолго перед войной произведенный в полковники, Лапшин с начала войны круглые сутки проводил в Генеральном штабе, часто и спал там он осунулся, похудел, глаза его были воспалены от ночей без сна. И он был подавлен и встревожен:

— Всё летит к чёрту, — торопливо говорил Лапшин: ему опять надо было в штаб. — Армия распадается, немцы уж взяли в плен сотни тысяч. Взяли, нет, мы даже не знаем: просто, целые дивизии, корпуса испарились, как в воздух. Мы потеряли массу танков, самолетов, прямо на земле, на аэродромах, артиллерии нет. У нас считаются с возможностью оставления Москвы: будем отступать за Волгу, на Урал.

— А может, не надо будет отступать? — напомнил я о том, на что мы надеялись.

Лапшин крепко потер лоб:

— Понимаешь, получается что-то не то… Что-то другое, а что, еще и не поймешь. Но не так… Вот, между прочим, взгляни, — он достал из портфеля папку, порылся в бумагах и протянул мне желтый листок в четвертушку.

Это была немецкая листовка. На ней изображены какие-то странные отвратительные рожи — совершенно непонятно, кого они должны изображать. А под ними еще более нелепая надпись, дикими стихами, вроде тех, которые получили широкую известность впоследствии:

«Бей жида и политрука, Рожа просит кирпича»

— Какое-то умопомрачительное идиотство, — сказал я, возвращая листовку. — Может быть, случайность?

— Не знаю, может быть. А если нет? Если это идиотство — немецкая политика в войне? Представь, что они думают, что мы тоже идиоты и что этакая листовка как раз годится для нас? От одного этого можно на стенку полезть. Нет, чем-то другим пахнет, а чем, пока не разберешь. Подождем, посмотрим, чем дальше потянет. — Попрощавшись, он помчался на работу…

Меня опять ждал Рыбинск: я получил распоряжение провести ликвидацию участка, который проверял. Других людей не было: из всего аппарата Главка только пятнадцати-двадцати работникам дали бронь, остальные были мобилизованы. В Главке оставались старики и женщины. А я был белобилетником: после концлагеря меня освободили от военной службы, по состоянию здоровья, со снятием с учета. В конце 1940 года был приказ о том, что все белобилетники должны пройти переосвидетельствование, но меня на него еще не вызывали и я продолжал быть невоеннообязанным.

С трудом достав билет, 30 июня я выехал из Москвы. В нашем отделении переполненного вагона ехали три молодые женщины, в растрепанной и изорванной одежде. У одной на руках ребенок, завернутый в клочок грязного одеяла; на матери только легкая кофточка и изорванная юбка, открывавшая голые колени. Ко второй женщине прижималась девочка с испуганными глазами, в грязном измятом платьице. Это были первые беженки: жены офицеров пограничников, вырвавшиеся из пекла первых часов войны.

Одной из них повезло: как только раздались на границе выстрелы, дежурный но заставе собрал всех женщин, посадил на автомашины и отправил в тыл. Километров за сто от границы они сели в поезд и поехали дальше. Ни одна из женщин своего мужа больше не увидела.

У второй, с грудным ребенком, получилось хуже: они тоже выскочили, в нем были, при первых выстрелах, но машин на заставе не было и женщины пошли пешком, с одним красноармейцем-шофером. В ближайшем литовском селе шофер силой взял автобус и они поехали на автобусе, но не зная дороги, заплутались. Местные жители одной из деревень указали путь — по этому пути они снова приехали к границе и чуть не попались немцам, обстрелявшим их. Одну женщину ранило в плечо, другую поцарапало осколком оконного стекла. Шофер сумел повернуть и вынесся из-под обстрела. На обратном пути шофер заметил людей, которые указали ему дорогу, изругал их — жители разбежались. Но только автобус выехал из села, вслед ему посыпались пули. Позже мне приходилось слышать, что в Прибалтике многих местных жителей перед началом войны немцы вооружили — они часто стреляли красноармейцам в спину. На этот раз убили одну женщину и еще одну ранили.

К вечеру, блуждая по дорогам, встретили офицера, потерявшего свою часть. Он вывел их на шоссе и поехал с ними до ближайшей войсковой части. Рано утром они заметили самолет, от него отделился парашютист и через несколько минут опустился впереди, почти у самой дороги. Почему-то они решили, что это свой парашютист — офицер, две-три женщины побежали к нему. Тот, освобождаясь от строп, встал на ноги, выстрелом из револьвера уложил офицера, вторым ближайшую женщину — подоспевший шофер застрелил парашютиста. Он оказался женщиной, сброшенной, вероятно, с целью шпионажа.

— И скажите, граждане, — недоумевая и возмущаясь, говорила беженка, голосом, в котором звучал ужас, — какие они настырные, остервенелые! Видит, что попалась — нет, чтобы сдаться, она пальбу открыла. Офицер — он военный, а зачем бабу убивать? Что они за люди? Это сатана сама, а женщина!…

У третьей, с девочкой, было не лучше. Они жили в селе почти у самой границы и в первый же час немцы, уничтожив пограничников, прокатились через село. Семьи командиров притаились, утром рассказывавшая задами пробралась к подруге и вместо подруги нашла труп. Перепуганная хозяйка рассказала, что к ним ворвался какой-то пьяный немец, увидел на комоде фотографию мужа подруги, в командирской форме, на ломаном русском языке заявил, что это коммунист и тут же застрелил его жену. — Всех жидов и коммунистов вырежем! — пообещал он на прощанье. Отчаянье придало сил ехавшей с нами женщине: она бросилась из села и лесами выбралась к своим. На вокзале в Москве они трое встретились и теперь ехали к родителям, одна в Кострому, две под Ярославль.

Молча, с угрюмыми лицами слушали пассажиры эти рассказы. Словно каждый думал: что ж это за сила, что идет к нам — или на нас? И как при рассказах о финской войне, как при недавнем разговоре с Лапшиным, охватывало тревожное беспокойство: с кем и с чем сталкивает нас судьба?

Что ждет нас?

Рыбинск преобразился: вокзал и другие белые здания выкрасили, с целью маскировки, в темно-серый, почти чёрный цвет. От этого город насупился и помрачнел. В нем тоже чувствовалось смятение и тоже, как в Москве, не было ни намека на подъем и воодушевление. Подъезжая, на запасных путях я видел на платформах 156-миллиметровые орудия: отправлялся на фронт стоявший в Рыбинске артиллерийский полк. Он не доехал до фронта и не сделал ни одного выстрела: его разбомбили немцы с воздуха по дороге.

Дело Кравеца, ликвидация участка в новой обстановке стали совсем ничтожными. Кравец куда-то исчез, уехал и Медведев. За последнего я был рад: теперь, с войной, ему не придется отвечать.

Ликвидацией всё-таки надо было заниматься. На отправку леса и имущества нашим предприятиям нечего было рассчитывать: вагоны давали только под воинские грузы. Я распродал, по дешевой цене, инвентарь, постройки, другое имущество городским организациям, но оставалось еще тысяч двадцать кубометров леса, разбросанного в плотах по берегам Рыбинского водохранилища. Кто его возьмет, кто теперь будет возиться с ним, если рабочих не стало совсем, так как большинство мужчин мобилизовано в армию?

Покупатели всё же нашлись. Я поехал в Ярославль, на большой военный завод — меня встретили с распростертыми объятиями. В связи с войной им надо было расширять производство, для этого нужно вести строительство, а леса не было ни палки и рассчитывать на получение его от Наркомлеса теперь никак не приходилось. Наш лес сваливался к ним, как манна с неба. Воспользовавшись этим, я назначил цену чуть не вдвое выше нашей себестоимости — это помогло провести ликвидацию почти без убытка для нас.

Распродажа имущества, сдача леса и расчеты за него заняли больше трех месяцев. За это время немцы подкатились к Харькову, к Калинину, к Ленинграду. Через Рыбинск прошли эшелоны беженцев из Латвии; из Риги эвакуировали оборудование, муку, даже зачем-то водку. Из Ленинграда по мариинской системе проходили баржи с товарами. Неожиданно во всех рыбинских магазинах появилось много калош, которых не было годы: одна из барж стала тонуть, в ней было несколько миллионов пар калош — их срочно выгрузили и пустили в продажу.

С первых же месяцев с десяток рыбинских школ заняли под лазареты: война давала ужасающее количество раненых. Им не разрешали общаться с жителями, но за всеми не уследишь и около лазаретов часто толпились гражданские. Слухи о происходящем на фронтах расползались по городу, но в них не было ничего ни ясного, ни определенного. Сводки Информбюро сообщали о событиях слишком глухо, часто были неправдоподобными и запаздывали. Что происходило на фронтах, об этом можно было только догадываться.

В городе уже у многих семей погибли или пропали без вести близкие. Безрадостные вести дошли до меня: погиб Непоседов. Незадолго до войны он поссорился-таки крупно с райкомом, райком настоял на том, чтобы его сняли с работы и он сдал завод. В суматохе первых дней войны местной Военкомат мобилизовал Непоседова, лейтенанта запаса, хотя ему, как находящемуся на, учете в Наркомате, должны были дать бронь. Непоседов тоже не доехал до фронта их эшелон разбомбили около Витебска и Непоседов погиб при бомбежке.

Пропал без вести Колышев: он командовал инженерным батальоном и попал в окружение где-то за Смоленском. С ним тоже вышла путаница: он тоже должен был получить бронь, но Военкомат по ошибке призвал его и отправил в часть. Главк пытался его выручить, но опоздал: ни батальона Колышева, ни самого Колышева уже не оказалось.

Война вырывала моих близких друзей, а на то, на что мы с ними надеялись, еще не было и намека. Немцы оставались неразгаданными и ни одного сигнала к тому, чтобы наши предвоенные надежды могли оправдаться, так и не было. Значит, немцы — враги? Но и власть враг нам, её никто не хочет защищать, потому немцы и подходят к Калинину и Ростову. Где же наша сторона, за кем нам идти? Зачем гибнут люди, так и не зная, кого и что они должны защищать?

Немцы не были такими могущественными, как, по-обывательски, можно было думать, следя за их успехами. Рыбинск был значительным узловым пунктом, неподалеку от него мост через Волгу, второй у Ярославля — оба они связывали важные артерии страны с севера и востока в центр и на запад. Эти артерии снабжали фронт. В городе ходили тревожные слухи о том, что мосты и Рыбинск, с его большим авиамоторным заводом, будут бомбить. Боялись, что могут разрушить плотину через Волгу и Шексну — тогда вода Рыбинского моря смоет город. Страхи были напрасными: только три-четыре раза, на огромной высоте, пролетали немецкие разведчики; один из них сбросил три малых бомбы, — они упали далеко на запасных станционных путях, никого не ранив и ничего не повредив.

По приказу власти, в каждом дворе вырыли бомбоубежища. Во дворе дома, где я жил, мы тоже выкопали убежище-канавку в рост человека — её сразу залило подпочвенной водой. Укрепить канавку было нечем и она скоро обвалилась. Такие же смехотворные «убежища» были у соседей: приказ был выполнен.

По ночам мы дежурили на улицах, подстерегая шпионов и диверсантов. Глупо было думать, что диверсант так вот открыто пойдет по улице, но по всему городу, В каждом квартале, с вечера до утра, сменяясь через два-три часа, бродили по своим участкам жители, больше женщины, присматриваясь к редким прохожим: не диверсант ли случаем? На прохожих ничего не было написано, они могли быть и действительно диверсантами и спокойно идти по своим диверсантским делам: мы всё равно не могли их разгадать.

Но приказ опять-таки был выполнен: важна вещь только форма.

Всё это было не серьезной игрой. Серьезное, страшное и еще непонятное происходило далеко от нас, на огромном пространстве от Ледовитого океана до Черного моря. К нему были прикованы взгляды, мысли, внимание. Но его тоже еще нельзя было разгадать…

Я торопился с ликвидацией: хотелось поскорее попасть в Москву, быть в центре происходившего. В начале октября закончил дела, рассчитал оставшихся служащих, Самуил Маркович заканчивал отчет. Он, верно, был путаником: в самые последние дни, когда я уже закрыл счета в банке и перевел все оставшиеся у вас деньги в Москву, Самуил Маркович вдруг заявил, что у него в кассе осталось еще около двадцати тысяч рублей. Чтобы сдать их в банк надо снова открывать счет, по почте такую сумму перевести нельзя, — это грозило задержкой еще на несколько дней. А неведомо откуда бравшиеся слухи глухо говорили о том, что немцы чуть ли не под Можайском. Я не хотел задерживаться ни на один день и решил взять двадцать тысяч с собой.

Новое дело: где-то между Ярославлем и Москвой дорогу разбомбили и поезда на Москву не идут. Чувствовалось, что под нами горит земля. Я зашел в райисполком, попрощаться с председателем, который помог мне при ликвидации. Председатель, прощаясь, как-то странно взглянул на меня и многозначительно сказал:

— Доберетесь до Москвы? — Расспрашивать не пришлось: в кабинете много народа, чем-то взволнованного.

Еще шли пароходы по Волге и каналу Москва-Волга, до Химок — решил добираться пароходом. Расписания не было; у начальника пристани узнал, что завтра, в полдень пойдет большой теплоход «Иосиф Сталин».

Вечером уложил в чемодан папки с отчетами, упаковал свои вещи в рюкзак и портфель, сходил попрощаться с Самуилом Марковичем. Старик смотрел обреченно. Я посоветовал ему, в случае, если немцы придут и сюда, эвакуироваться — старик покачал головой: «Я прожил свое. Куда мне ехать? Всё равно не вынесу»…

5 Утром 14 октября простился с хозяйкой, взял вещи и вышел в коридор. Завыла сирена, Поставив вещи у стенки, надел рукавицы, полез на чердак: я единственный мужчина в доме и по расписанию во время тревоги должен дежурить на чердаке, чтобы при случае тушить зажигательные бомбы. Я всегда смеялся, взбираясь на чердак: я был твердо уверен в том, что никаких бомб не будет и что для меня их час еще не пришел.

С чердака, в слуховое окно, далеко видна притаившаяся в тревоге главная улица. Ни одного человека, ни шороха, ни движения. А где-то высоко, невидимый главу, уныло, как комар, звенел немецкий разведчик, что-то шаря и выискивая на многострадальной земле. Кое-где из подъездов изредка выглядывают головы, напряженно всматриваясь в небо. Не так ли мы все сейчас, но всей необъятной России, притаились и чего-то ждем и разглядываем, в бередящей тело и душу тревоге? Чем разрешится она?..

На запад и на восток

В каюте первого класса комфортабельного, но уже порядком замызганного теплохода с канала Москва-Волга, спутником оказался высокий мужчина в кожаном пальто, с замкнутым, мрачным лицом. Попробовал заговорить с ним — не вышло: что-то проворчал и отвернулся, явно показывая, что разговаривать не желает. Очевидно, важная птица: крупный работник НКВД или партработник «всесоюзного значения».

На палубе, в салонах, в ресторане пусто, пассажиров почти нет: мы едем на запад. Радио не работает и, отвалив от пристани, мы оказываемся в отрезанном мирке, плывущем по осенне-неприветливой реке, в сетке из дождя и снега. Как привидение, выплывает навстречу пароход с запада, идущий с большим креном на левый борт, словно терпящий бедствие. На балконе и на верхней палубе ящики, узлы, чемоданы, на них сидят укрывшиеся одеялами женщины, дети. Вероятно, эвакуированные из Калинина. Пароход медленно проплыл и растаял в мути непогоды.

Изредка встречаем буксиры с баржами: на палубах машины, станки, между ними и на них густо стоят и сидят люди и неподвижно мокнут под дождем. Холодно плещет чёрная вода, по реке плывет сало: скоро пойдет лед.

Берега за сеткой дождя унылые, осклизлые. В редких деревнях и селах ни людей, ни движения: будто брошенные, обреченные места. Напрасно останавливаемся у пристаней: пассажиров нет. Жизнь словно оборвалась, или притаилась и чего-по ждет.

Ползем медленно, за Угличем долго стоим, не ладятся дизеля. Пожилой матрос на нижней палубе ругается: «Каждую неделю маемся, чтоб им пусто было». Дизеля новенькие, построенные специально для теплохода, но никудышные. Вспомнились старые волжские теплоходы, с такими же, коломенского завода, дизелями: работают безотказно по сорок лет.

Только к вечеру на другой день дотащились до сапожного города Кимр и опять встали. Часа через два, уже ночью, капитан объявил, что теплоход дальше не пойде, дизеля отказали совсем.

Высаживаемся в кромешную тьму, на хлюпающую под ногами землю и сразу разбредаемся: остаюсь один. Где-то впереди, километрах в трех, станция Савелово, от нее можно добраться до Москвы поездом. Но где дорога на станцию? Темь чернильная, не видно пальцев вытянутой руки. Чертыхаясь, мешу грязь, иду по наитию. Какие-то дома, заборы, обхожу их, попадаю в поле, иду, увязая по щиколотку в липкой глине. Нудно шелестит дождь, холодные капли противно ползут за воротник. Останавливаюсь, слушаю: ни звука, кроме шелеста дождя. Тьма, как чёрная вата, ни проблеска, ни шороха; становится жутко, выберусь я из ночи или она поглотит меня?

Натыкаюсь на мягкое, вглядываюсь: женщина сидит на чемодане и плачет. Рядом на мешке девочка, прижалась к матери и тоже плачет. Напуганные рассказами Информбюро о немецких зверствах, бегут от немцев, сами не знают, куда. Куда-нибудь на восток. Идут тоже от Кимр, с дороги сбились, будут сидеть, пока не рассветет. Взваливаю мешок на плечи, чемодан несем вдвоем с женщиной, девочка держится за юбку матери. Теперь не до жути, надо выбираться. Вдруг попадем на дорогу — сразу легче. Слышно чмоканье грязи: впереди, позади идут такие же, как мы…

На станции, в красноватом сумраке от затемненных лампочек неподвижная мешанина нахохленных теней. Лица хмурые, застывшие, апатичные: всё равно. Как и везде с начала войны, ни тени патриотического чувства, ни ожесточения. Прикажут — пойдут, но души в дело не вложат.

В очереди у кассы передо мной неожиданно появляется спутник в кожаном пальто. Он показывает в окошечко книжку; успеваю разглядеть тисненые буквы «НКВД». Удовлетворенно отмечаю, что не ошибся в своем предположении: глаз наметан.

В нашем отделении вагона сбились люди в заляпанной грязью обтрепанной одежде, на полки примостили громоздкие треноги, землемерные колышки, линейки. В зыбком рассвете вижу усталые лица, пугливо озирающиеся глаза. Что за народ? Топографы, сбежавшие с оборонительных работ? Прислушиваюсь к осторожному шепоту, расспрашиваю: бегут с работ из-под Калинина. Калинин взят немцами, они едва вырвались, лесами и оврагами пробрались уже из немецкого тыла. На минуту становится смешно, но и тепло на душе: чудаки, даже спасаясь бегством они не бросили громоздких треног и линеек!

Топографы говорят, что у Калинина наших войск почти нет, сегодня, завтра немцы могут быть в Клину и Кимрах. Отсюда до Москвы — подать рукой. Что будет завтра?..

Крушение устоев

Приезжаем рано утром. В Главк рано, зашел в закусочную позавтракать. Внешне тревоги не заметно: обычное оживление, люди спешат на работу. На улицах звенят трамваи, идут троллейбусы. Впрочем, не видно автобусов, такси. Говорят, что сегодня почему-то не работает метро. После трехмесячного отсутствия жадно вглядываюсь в дома, улицы, словно они могут мне рассказать, что происходило тут, пока меня не было. Улицы выглядят строже, сильнее обнажилась бедность — в облезлости домов, в соре на тротуарах, в заношенной одежде людей. Кажется, все одеты в грязно-серый траур.

Чем ближе к центру, тем сильнее нервность, спешка, будто не обычные, чем-то другие. Тороплюсь к себе в учреждение — взобравшись на третий этаж, попадаю в странную суматоху.

Двери и окна настежь, ветер перелистывает разбросанные на столах и на полу бумаги. Наши сотрудницы торопливо вытаскивают из громадных шкафов сшивки бумаг и бросают в окна. Нагруженный папками поверх головы, на меня налетает снабженец Васюков — худощавый, прихрамывающий инвалид, с белым лицом в легкомысленных конопатинах. Летчик времен гражданской войны, Васюков несусветный пьяница, за пьянство его два раза исключали из партии, но ЦКК оба раза восстанавливала его, учитывая прошлые заслуги и пролетарское происхождение Васюкова. Он безыскусственный человек, рубаха парень — мы с ним приятели.

Рассыпав папки, Васюков со вкусом ругается; увидев меня, кричит:

— А, ликвидатор! Ты, брат, во время: мы тоже ликвидируемся!

— Что за ликвидация?

— Делопутство уничтожаем, как класс! Смотри, — он тащит меня к окну и азартно, с явным удовольствием, вышвыривает папки, доселе хранившиеся с великим тщанием. Всего можно было ожидать, но сейчас впору протереть глаза: не сплю я? Выбрасывают драгоценные «оправдательные документы», спасительную «отчетность», на которой зиждется весь наш хозяйственный строй! Выглядываю в окно, в узкой клетке двора мелькают белые листы, из окон напротив, выше, ниже и рядом с нами тоже вылетают пухлые папки. Внизу два истопника лопатами сгребают бумаги в кочегарку.

Секретарши, чертежницы, счетоводы, машинистки охотно предаются делу уничтожения. Похоже, их охватила радость, разрушения. Или попросту им осточертело выщелкивать на машинках путаные бумаги, подсчитывать непонятные и скучные цифры?

Ухватываю Васюкова за руку, сажусь с ним в углу:

— В чем дело?

— Хана, брат. Приказано все дела уничтожить. Говорят, немцы в сорока километрах от Москвы.

— Неужели так скверно?

— Сквернее не может быть. Наших войск почти нет, немцы завтра могут быть в Москве.

— Где главбух? Мне надо сдать деньги.

Васюков скалит зубы:

— Смотри, не сдури. Кто теперь сдает деньги? Держи при себе: нам с тобой на выпивку хвалит.

— Ты в своем уме? Где Горюнов?

— Чёрт его знает, где. А главбух в банке, пошёл деньги или драпа получать: мы эвакуируемся, приказано выдать всем по месячному окладу. Не журись, куме, на выпивку хватит!

— Тебя, верно, немцы пьяного повесят, когда придут. Забыть надо о выпивке, немцы под Москвой!

— Это особая статья, об этом после поговорим. А пока — лопни, а держи фасон!..

Немцы могут завтра быть в Москве! Казалось бы, ничего удивительного: давно заняты Минск, Киев. Смоленск, десятки других городов; по всему ходу дел можно было предполагать, что немцы будут под Москвой, в Москве и даже за Москвой. К этому шло. И не я ли сам думал, что так и должно быть и что так даже лучше? Иначе не справишься с нашей властью. Но теперь, когда это подошло вплотную, мысль о том, что немцы завтра могут занять Москву, кажется чудовищной. Не городит Васюков вздор?

В кабинет пробегает новый управляющий конторой Горюнов. Прежнего, который посылал меня в Рыбинск, уже нет: его ЦК направил на какую-то другую, военного значения работу. Горюнов заведывал прежде в Главке одним из отделов; он партиец со стажем и со вкусом к «руководящей деятельности». Толстый, как бочка, он порядком похудел, обвис. Иду за ним.

Здороваюсь, говорю, что работу свою закончил, деньги перевел, остаток привез с собой, кому сдать отчет, деньги? Горюнов смотрит растерянно, глаза его бегают, он нервно роется в ящиках стола.

— Закончили? Это хорошо… Да, отлично… Отчет? Что ж отчет отчет сдавать некому, всех взяли, кого в армию, кого в ополчение, — бормочет он, продолжая поиски. — Да, документы приказано уничтожить, так вы, того, выбросьте ваш отчет к дьяволу… Да, да, выбросьте, вот именно, к чёрту! — ни с того ни с сего свирепеет Горюнов, но тотчас же остывает. — Нам приказано эвакуироваться, учтите, вы тоже поедете… А деньги… знаете, вот что: ехать нам далеко, что там будет, неизвестно, так вы деньги, того, у себя оставьте. Да, да не сдавайте, может еще вам пригодятся… А, вот она! — обрадовался управляющий, отыскав какую-то бумагу, схватил кепку, портфель и стремительно убежал, оставив меня в полном недоумении.

Только теперь стала понятна степень угрозы Москве и начавшейся паники. Выбросить отчеты — еще куда ни шло, но само начальство предлагает не сдавать, то есть попросту присвоить казенные деньги! Ясно, трещат по швам, рушатся наши устои. Кого и о чем еще спрашивать? Больше не нужно никаких слов…

Деньги мои пригодились. Придя из банка, главбух с отчаянием объявил, что денег на выезд не получить. В банке собрались сотни бухгалтеров и кассиров, а выдавать деньги некому: банковские работники тоже мобилизованы. Боясь разгрома, управляющий банком звонил в НКВД, просил прислать охрану, но НКВД теперь не до банков, охрану не прислали. Толпа в банке бушует, — опасаясь, как бы не попасть в неприятную историю, наш старичок-главбух вернулся без денег. Моим двадцати тысячам он обрадовался, как избавлению: если он не выдаст деньги, то на этот раз будет виноват не только в невыполнении приказа — ему придется претерпеть от сослуживцев, жаждущих денег, случайно перепадающих им по необычному распоряжению начальства.

Сдав деньги и на всякий случай спрятав в портфель наиболее важные документы, я вытряхнул содержимое моего чемодана в окно. Сотни таблиц и ведомостей освобожденно закружились в воздухе. Я вспомнил Самуила Марковича, других своих рыбинских сотрудников, дни и ночи ревностно составлявших эти бумаги, говорившие о нашей добросовестной, не за страх, работе. Покувыркавшись в воздухе, бумаги упали под ноги истопникам. Крикнув: «Берегись!» — я отправил вслед за отчетом и ставший больше ненужным чемодан.

В конторе продолжалась суматоха бумажного уничтожения. Она вызывала неприятное чувство: уничтожались пусть мертвые, но всё же свидетельства человеческого труда. Оставшись не у дел, я вышел побродить по Москве.

В разные стороны

За полтора-два часа, проведенных в Главке улицы изменились. Спешка на них уже не нервная, а паническая. Напротив, на Новой площади и дальше, на Лубянке, трамваи идут, обвешенные гроздьями людей. Проносятся машины, нагруженные чемоданами, люди и машинах прячут лица в поднятые воротники, бегут.

На Малюй Лубянке, на Кузнецком мосту в воздухе носятся бумажки, пепел: учреждения жгут архивы. Говорят, что жжет архивы даже НКВД. Откуда-то появились любопытствующие, никуда не спешащие и ничем не занятые люди: стоят на перекрестках, в подъездах и как будто бесцельно смотрят на суету. У некоторых на лицах тревога, недоумение, у других — не искры ли удовольствия и даже злорадства блестят в глазах?

На Кузнецком мосту из книжных магазинов прямо на тротуары выбрались книги, тетради, писчая бумага, конверты, которых вчера нельзя было достать ни за какие деньги. Останавливаюсь, смотрю: беллетристика, научные и технические книги, много старых изданий, в роскошных переплетах.

— Приказано продать, что можно, остальное уничтожить, — говорит закутанная в шаль продавщица. — Толстой, двадцать томов, за пятьдесят рублей, не возьмете?

Жадность книжника подмывает взять. Случай редкий, другого не будет: за тысячу рублей можно составить хорошую библиотечку! Руки тянутся к книгам, но я останавливаю себя: не время. Куда я возьму их? Оставлю в Москве — немцам? Если уедем — повезу с собой такую тяжесть куда-нибудь в Сибирь? До нее дай Бог добраться самому. Сокрушенно отворачиваюсь, бреду дальше.

Вышел на Тверскую, оттуда на Моховую, поехал на Арбат, с Арбата на Садовую, потом на Пресню, к Белорусскому вокзалу, к ЦДКА, на Самотеку, на Цветной бульвар и на Трубную, к Чистым прудам — колесил по Москве беспутно, без маршрута, куда глаза глядят, и смотрел также сокрушенно, как на Кузнецком на книги. Невозможно было вообразить, что завтра, послезавтра или через неделю по этим улицам хозяевами будут ходить немцы. По ним когда-то ходили французы, но это было давно и у нас осталось об этом только книжное представление — теперь нужно представить немцев в Москве на яву. Это не укладывалось в голове.

Смятенно я еще и еще вбирал в себя смесь современных домов и покосившихся домиков, дворцов и фабрик, кривых переулков и широких улиц, площадей и бульваров — до боли знакомую, незамысловатую не без роскоши, но пленившую наши души неповторимую прелесть Москвы. Она была охвачена суетой. Попадались люди с чемоданами, с узлами; на лицах было написано: бегут. Из ворот фабрик и заводов выкатывались тяжело груженые автомашины — мысль тотчас подсказывала, что грузовики торопятся на восток. Москва расползалась, мы покидали её, как крысы, почуявшие гибель корабля. Но корабль шел ко дну закономерно, неминуемая гибель была уготована ему воем течением нашей жизни, теми, кто захватил руководство нами и кораблем. Устранить преступное руководство может только гибель корабля. Значит, гибель надо приветствовать? Но корабль не может погибнуть, должно уйти только его руководство… Но немцы в Москве — разве не есть это кусочек уже нашей гибели?..

Зашел к Лапшину — лифтерша сказала, что Лапшин семью свою отправил на восток еще месяц назад, а сам только раз-другой в неделю бывает дома, застать его почти нельзя. Позвонил другим товарищам — никого нет в Москве: кто в армии, кто выехал с заводами; все разъехались, кто куда…

Только к вечеру, усталый от предыдущей ночи без сна, от блуждания по Москве, от путаницы мыслей и чувств, добрался домой. В квартире глухая не откликающаяся тишина; дом словно вымер. Паровое отопление не работает, в моей пустовавшей комнате холодно и сыро, как в погребе. B голове сумбур, ноги подкашиваются; разбираю сырую постель, хочу забраться под одеяло, под пальто, подо всё, что есть у меня теплое. Но вваливается Васюков и, конечно, с литрам водки.

— Не журись, куме, — балаганит он, — пропустим по лампадке! А и холод у тебя, волков морозить! Ну, сейчас согреемся! — он ловко выбивает ладонью пробку. Делать нечего, достаю стаканы, оставшуюся от дороги колбасу, Васюков извлекает из карманов полушубка французские булки.

— Главное — не теряться. Выпьем — повеселеет на душе. А думать — пусть лошади думают, у них головы большие.

— Чёртушка, думать поздно, делать надо, — перебиваю его.

— А что ты сделаешь? Ну, что, скажи? Выше головы прыгнешь? — огрызается Васюков и смотрит вдруг позеленевшими колючими глазами. Махнув рукой, он наливает водку в стакан, пьет, отчаянно морщится, нюхает булку и говорит:

— Ты меня знаешь, я давно с этого дела сошел. А и не сошел бы, один чёрт. Раньше надо было думать вашим прохвостам. — «Прохвосты» на языке Васюкова — Политбюро, ЦК, Совнарком, вообще власть. — А теперь поворачивать поздно. Сейчас, сам знаешь, наше дело телячье: приказали эвакуироваться, поедем, прикажут оставаться, останемся. Хоть круть-вертъ, хоть верть-круть, — в одном мешке!.. Ну, я, положим, инвалид, мое дело сторона и заботушки у меня — только вот, — щелкая по бутылке ногтем, опять начинает балаганить Васюков.

— Постой, тут Новиков должен быть, — спохватывается он. — Сегодня с фронта в командировку приехал, надо с ним потолковать…

Через несколько минут он возвращается с соседом по квартире, техником нашего планового бюро, мобилизованным в первый день войны. Похудевший, со впалыми щеками, Новиков сильно постарел, у рта резко залегли горестные складни. На плечи у него наброшена грязная шинель с защитного цвета петлицами, на них химическим карандашом нарисовано по шпале — капитан.

— Что у вас, пир во время чумы? — простужено говорит он, неодобрительно косясь на стол.

— Вот-вот, в самую точку! — подхватывает Васюков.

— Но ты, капиташа, без рассуждений: хлопни стакашик, а потом давай, выкладывай, как воюешь? Доложи трудящимся, — словно издевается Васюков.

Выпив залпом стакан, Новиков садится, закусывает и хмуро смотрит на нас.

— Пьянствуете, черти серые, прохлаждаетесь, — бормочет он. — На фронт вас, к немцу…

— Капиташа, без демагогии! — отмахивается Васюков.

— Валяй, рассказывай, как там?

— А вот так же, как здесь: одни дерутся, другие пьянствуют, — зло говорит Новиков, наливает еще стакан и торопливо пьет. Лицо его краснеет и становится жалким. — Одного не пойму: чем мы держимся? Немцы просто дубы, идиоты, что еще Москву не взяли! — Он с силой бьет по столу кулаком, бутылка вздрагивает, стаканы тоненько звенят.

— Я иду от Смоленска и вот вам картина. Одна часть дерется — здорово, до смерти, до исступления, с бутылками и гранатами немецкие танки гонит! Другая — со всем комсоставом в плен идет, третья, чуть к фронту — в рассыпную, а четвертая, как немца унюхает, так такого драпа дает, что её на машине не догонишь. B чем дело, почему? Фронта нет: немцы то впереди, то сбоку, то сзади и никак не поймешь, в мешке мы, в окружении или еще где? Связи нет, кто у нас на правом фланге, кто на левом, ни один чёрт не знает. Разве это война? Это дом сумасшедший, а не война!

— Может, это современная война? — вставляет Васюков.

— А мы к чему готовились, к петровским войнам? Десять лет вопили о нашей авиации, о танках, о ворошиловских залпах — где они? Ведь мы с бутылками воюем, с винтовками. Артиллерию побросали, я по неделям ни одного орудийного выстрела с нашей стороны не слышу. Танков нет — куда они делись? О самолетах не спрашивай: немцы как хотят издеваются над нами, мы только немецкие самолеты над собой видим. Иногда возьмут, бочку нам пустую бросят, рельсу: они летят с таким воем, что, думаешь, ну, конец, сейчас в дым разнесут! Упала — рельса! Мы от бешенства задыхаемся, вида такие немецкие штучки. А что ты сделаешь, если у нас одни кукурузники[9] украдкой, по земле, по штабным делам летают? Вот тебе и вся наша «авиация»! — презрительно плюет Новиков.

— А командиры! — через минуту восклицает он. — Я из запаса, ладно, а кадровые? Смех один: как потерянные, как маленькие, их за ручку надо водить. То людей на верную смерть гонят, а когда нужно, не шевельнутся: приказа ждут! Без приказа ни шагу, бегут только без приказа. Ни план, ни толкового командования, одни приказы, и обязательно — с расстрелами! Одного за невыполнение боевого задания, а его, наверно, и выполнить было нельзя, другого за дезертирство, — а что ему делать, если вся часть ушла? Третьего чёрт его знает, за что, но обязательно, — расстрел! Немцы нас бьют, и мы себя бьем. Кому охота воевать, если как ни сделай, всё равно могут расстрелять? Вот и выходит: отступаем к Можайску, иду я леском и вижу в кустах сидят, пришипились — майор, еще три-четыре офицера, — остаются в плен! Это не рядовые, те тысячами сдаются, а офицеры. Когда было видано, чтобы офицеры сдавались в плен? Как тут навоюешь?

— Отступаем, всё уничтожаем: склады богатейшие, посевы, а население только смотрит. Просят: дайте нам, не жгите, с голоду подохнем! Нельзя, надо по приказу: раз — и на воздух! А люди — пусть злее будут. Что ж, они бесчувственные, не понимают? Красноармейцев бывает тоже голодом морим, а уходим, продукты жжем. Верно, иногда деремся, жестоко, до последнего, да ведь это не по плану и не по желанию, а от отчаяния, от злости: всё равно пропадать! Так разве одной злостью войны выигрываются?

Замолчав, Новиков уныло жует булку. Его провалившиеся глаза мутны, еще резче обозначились складки у рта. Васюков задумчиво теребит клеенку стола. В тишину комнаты неожиданно врывается тянущий за душу рёв сирены.

Выключив свет, откидываю бумажную штору затемнения. Непроглядная ночь, ни проблеска. Как будто сразу за окном чёрная, рыхлая стена — из её рыхлости надрывно ревет сирена.

Рев обрывается, где-то далеко тявкают зенитки. Слышно приглушенное, вкрадчивое гудение: жжу-жжу-жжу. — говорят, так жужжат немецкие самолеты. Невидимый, самолет кружит в чёрной ночи над нами, над встревоженной Москвой, заставляя в сотый раз задавать вопрос, ответа на который не получить: что будет с нами? Что будет с Москвой?

В небо поднимаются белые столбы прожекторных лучей, в черноте между ними вспыхивают звездочки зенитных разрывов…

Чего хотят немцы?!

Утром, по дороге на работу, захожу во все табачные магазины, киоски и не могу купить папирос: они исчезли. У людей вид еще более спешащий и растерянный, но больше попадается и незанятых, словно случайно присутствующих, пристально всматривающихся и него-то ждущих лиц. Странно: Москва прифронтовой город, а военных на улицах мало. Куда-то запропастились милиционеры: не видно ни одного. Встречаю группу, по виду рабочих, с мешками, корзинками, из корзин выглядывают связки колбас, мясо. Откуда столько мяса?

В подъезде встречаю Васюкова. В сбитой на затылок кепчонке, с распахнутыми полами полушубка, снабженец куда-то спешит.

— Стой! — останавливаю его. — Снабжай папиросами, нигде курева нет.

— Тю, папиросами! Махорки хочешь? На нашем складе достал, — отвечает Васюков, протягивая пачку махорки. — О папиросах забудь: фабрику Дукат разгромили. Верно говорю: все склады в миг опорожнили, ящиками папиросы несли. На Таганке ларек разобрали, Гастроном, — выкладывает новости Васюков. — А сейчас Мясокомбинат громят. Товарищи рабочие узнали, что под него мины заложили, для взрыва, и решили: чего добру пропадать? Окорока, колбасы мешками волокут, скот разбирают. Весело, как в революцию»! — кричит, убегая, Васюков.

— Начинается, — отозвалось внутри. Но и не верилось: может ли действительно «начаться»? И нужно ли этому радоваться — или надо огорчаться?

В канцеляриях пусто… Две-три сотрудницы всё еще носят из шкафов и выбрасывают в окна папки с «делами». Завкадрами, женщина с лицом мужчины, сама выстукивает на машинке справки: «Выдана в том, что сотрудник…… житель Москвы, эвакуируется в……».

— Куда? — спрашиваю её.

— Неизвестно. На восток, а куда, еще не сказали, — не глядя отвечает завкадрами.

Кому и что известно сейчас в Москве? Жизнь клокочет, но она и остановилась, как перед прыжком в будущее. В какое, кто знает?

В коридоре останавливает пожилой инженер Блинов, из соседнего с нами учреждения. Ухватив за пуговицу пальто, он всполошенно говорит:

— Как выехать? У нас в бюро осталось всего три человека, мы никуда не можем приписаться к эвакуации. Положение трагическое: мы можем остаться!

— Но ведь вам ничего не грозит: вы не еврей, не член партии. Вам немцы ничего не сделают.

Блинов отшатывается, всплескивает руками и снова хватается за мою пуговицу:

— Как вы можете так говорить! Да я ни минуты не останусь с немцами! Я возьму жену, дочь и уйду пешком!

Во всполошенной фигуре инженера, в его искаженном лице есть что-то трогательное и, пожалуй, действительно трагическое. А может, и комическое? Советую ему пойти к нашей завкадрами: их бюро нам родня, может быть, устроится с нами.

Спустя пять минут Блинов выбегает из отдела кадров немного успокоенный.

— Кажется, улажено: приписался. Я, понимаете, был на Ярославском, на Казанском — куда там! Битком: эвакуируются наркоматы, военные учреждения, не протолкаться. Поехал на Нижегородское шоссе, а там машины по четыре в ряд — все на восток! Люди, станки, ящики — не уцепишься. Говорят, на шоссе стоят заставы: НКВД ловит эвакуирующихся без разрешения. А завмагов всяких, бегущих с ворованными товарами, тут же расстреливают. Поделом! Однако, бегу собираться, спасибо за совет!..

Захожу в пустую комнату, сажусь в чье-то кресло. Настроение путаное и беспокойное. Как будто что-то надо сделать, а делать нечего. Закрываю глаза, вспоминаю Горьковское шоссе — по нему машины, в четыре ряда, движутся на восток. Крики, брань, треск моторов, машины сталкиваются, наезжают одна на. другую и у людей чувство, что это — начало конца. Какого?

Из-за тонкой фанерной стенки слышу возмущенный женский голос:

— Привезли нас за Ржев, в лес — ни бараков, ни домов, располагайся под елками! Начальство себе палатку поставило, а мы под небом. Стали шалаши делать, а как их делать, если мы шалаши только в кино видали? Поставили, а они разваливаются, через ветки дождь льет, на нас всё мокрое — кошмар! Дали нам лопаты, привели в поле — копайте! А мы в туфельках, в тоненьких чулочках: где я рабочую обувь возьму, если у меня на всё-про всё пара выходных туфель, пара расхожих? И какой из меня землекоп, если я умею только обед сварить, да на машинке стучать? Ну, и копали. С перовых дней у кого ангина, у кого грипп, а потом дизентерия пошла — ужас один! Кормежка отчаянная, бурда, хлебом питались. Представляете: две тысячи московских баб, под дождем, оборвались, переболели, перемучились, на себя самих не похожи стали — зверинец, и только! Из двух тысяч через две недели половина осталась: кто умер, кого в больницу отправили, кто убежал. Выкопали противотанковый ров, начали окопы копать и слышим: немцы уже под Ржевом, позади нас! Побросали мы лопаты и лесами домой. Шестьдесят километров пехом проперли, как уцелели, сама не знаю. Нам еще повезло: дорогой омы других женщин встречали, их бомбили немцы, из пулеметов расстреливали, а много бабьих отрядов у немцев осталось. Спрашивается, какого лешего нас три недели мучили? Мучились, ну, ладно бы, да ведь попусту, напрасно мучились, вот что обидно! Что, наши верхи, совсем ополоумели? Нет, это не война: бабами не воюют! А у нас равноправие: мужиков напропалую гробят и нас туда же! — женщина в сердцах шлепает по столу чем-то твердым — звук стукнул, как револьверный выстрел. Никто не отвечает, за перегородкой вязкая тишина…

Из Рыбинска тоже отправляли женщин на работы. Эшелон первой партии: немцы разбомбили к западу от Бологого — в живых осталась половина женщин. Вторую партию немцы частью перебили, частью отрезали. В городе остались осиротевшие дети… Через земляные укрепления, возведенные наспех, бестолково, без плана, немцы идут, ни на минуту не задерживаясь. Но от Ленинграда до Черного моря сотни тысяч женщин продолжают гнать под немецкие бомбы, пули, снаряды. Погибли уже десятки тысяч женщин… Опять бессмыслица, неразбериха, кровь, безрассудная трата человеческих жизней. Но что в этом, если человек — ноль? А для нашей власти часто он и того меньше: отрицательная величина.

От таких мыслей тянет на люди. Спускаюсь вниз, выхожу — в дверях нагоняю нашего ревизора Зуева. Член партии с первых лет революции, Зуев мало похож на партийца, он в партии остается как бы по инерции. Чистки он прошел, вероятно, потому, что держался на незаметных местах и карьеры себе не сделал. Мы с ним подружились за несколько совместных командировок и друг с другом давно откровенны.

На его вопрос отвечаю, что иду бродить но улицам.

— И я с вами, если не возражаете. Мне тоже делать нечего. Вы эвакуируетесь? — спрашивает Зуев.

— Да, если успеем.

— Успеете. По моему, паника напрасна: вряд ли немцы так быстро возьмут Москву. Насколько знаю, у них только одна танковая дивизия прорвалась и войск под Москвой у них больше нет.

— А у нас много войск?

— В разброде, в панике, но наберется достаточно. Вчера по метро свежие войска подбрасывали, сразу с вокзала. Если командование сумеет навести порядок» то неделю, две еще продержатся. Отстоять Москву вряд ли отстоят, очень уж панически сами верхи настроены.

Через Новую площадь идем к Политехническому музею. Вдали насупился дом НКВД. Что-то делается во внутренней тюрьме? Может быть, торопливо расстреливают подследственных, переходя из камеры в камеру? Не будут же их эвакуировать в этой суматохе. А расстаться с ними, выпустить, власть не пожелает: не для того она их арестовывала.

— На фронте кабак, армии сдаются в, плен, растекаются по лесам и по домам, — неторопливо говорит Зуев. — Если с умом, сейчас всю Россию можно занять без особого труда: защитников, нашего строя нет. И, как ни странно, его не хотят защищать в первую голову сами коммунисты. Вчера у нас в райкоме кто-то сказал, что немцы уже на Воробьевых горах — посмотрели бы вы, что стало с нашими партийцами! Они готовы были сейчас же, из райкома, бежать на восток. Не лучше и в Кремле: Молотов, другие наркомы вместо помощи обороне руководят эвакуацией. Молотов лично на Казанском вокзале торопит с отправкой эшелонов. Они заняты не обороной, а бегством, тем, чтобы спасти, что можно, как-нибудь выкрутиться и авось уцелеть. Большего банкротства не придумать. Но ложь продолжается: нам, например, объявили, что мы, члены партии, должны оставаться и защищать Москву «до последней капли крови». Конечно, не ответработники, — те уедут, а рядовые. Хотел бы я знать, кто будет защищать? Впрочем, мне придется смотреть: я тоже должен оставаться, я тоже «защитник».

Чувствую, что Зуеву хочется выговориться: ему, наверно, давно не приходилось говорить «по душам». Лицо его спокойно, а глаза блестят лихорадочным огоньком.

— Я признаться, вообще не хочу уезжать из Москвы. Сейчас важен только один вопрос: чего хотят немцы? Если они хотят только устранить нашу власть и установить свой «новый порядок», одно дело: с их порядком мы как-нибудь справимся, важнее разделаться с нашим режимом. Но если это старый «дранг нах остен»? Или бредни из «Мейн Кампф»? Не ясно, но очень похоже на это. Тогда нам крышка: от Сталина мы не избавимся. А ведь это неповторимый случай! Вы слышали, что делается на заводах? Всем выдали зарплату за месяц вперед, чтобы люди продержались в дороге, и почти все сейчас же побросали работу. Эвакуируются партийцы, стахановцы, активисты, администрация — рабочие увиливают и уезжать не хотят. ЗИС вывозят в Горький На машинах — никто не хочет работать на демонтаже и погрузке станков. Объявили, что платят за работу по сто рублей в день — и то желающих нашлось не много. Представляете, каково настроение? Все чувствуют, что власть шатается, что ей вот-вот конец — и все с нетерпением ждут этого конца!

— С её концом придут немцы. Думаете, что и их ждут с таким же нетерпением?

— В этом вся загвоздка. Мы опять между молотом и наковальней. Конечно, многие ждут немцев: хоть немцы, но не коммунисты! А большинство на распутьи: и большевиков не хотят, и немцев боятся, Как ни говорите: немец, чужой, враг. Отталкиваются от тех и от других, а где третье? Его нет. Вот тут мы и можем оказаться пришитыми к Сталину, как пуговица к пальто. И отрезать нельзя будет. Если бы немцы не оказались идиотами! — не выдержав, воскликнул Зуев чуть не во весь голос.

Разговаривая, выходим в один из переулков: к Маросейке. Переулок пуст, ни души, только у тротуара, стоит легковая машина; шофер, подняв крышку мотора, возится в нем. Машина обвешена чемоданами, пакетами; за стеклами в глубине видим пухлое мужское лицо, прячущееся в углу, рядом молодую женщину с панически глядящими глазами. На коленях у них свертки, кульки. На переднем сидении пожилая женщина прижимает к пруди большой узел. Понимающе переглядываемся с Зуевым: бежит ответработник.

Отошли шагов двадцать — навстречу из-за угла вывернулась группа мужчин, в засаленных полупальто, спецовках, человек пять. Когда они миновали нас, Зуев увлек меня в подъезд дома рядом и прошептал:

— Посмотрим.

Рабочие поравнялись с машиной, остановились.

— Драпаешь, гад? — громко крикнул один и они захохотали — злобно, невесело.

— Нажрался, сволочь, теперь драпать?

— Отечество защищает, паразит! — Крики звучали все раскаленнее. Похоже, что у рабочих сжимаются кулаки, и что сейчас раздастся какое-то слово и от машины, кульков, чемоданов и от ответработника полетят в стороны клочья… Слово осталось не произнесенным: шофер захлопнул крышку, что-то сказал рабочим, сел в машину, дал газ. Машина тронулась и скрылась за углом, рабочие, громко разговаривая, пошли дальше.

— Видели? — взволнованно говорит Зуев. — Ведь этого с 17-го года не было! Руки развязаны: власти больше нет! Сейчас пойди на заводы — люди поднимутся в одну минуту и по камешку разнесут Кремль! Это — бунт, революция!

— Кто пойдет?

— Да, идти некому, — соглашается Зуев. — Но дело не в этом: сейчас довольно одного слова, чтобы поднялась стихия. А там и организаторы найдутся. Другое дело: зачем? Чтобы облегчить немцам взять Москву? Правительство всё равно в Куйбышеве, Сталин может улететь из Кремля на самолете в любую минуту. Какой смысл в московской революции, если не известно, чего хотят немцы? Если они идут против России и не допустят создания нового правительства, тогда и революций не только не нужна, а даже и вредна. Если бы немцы поняли!..

Поздно вечером выхожу из ресторана. Не видно ни зги, идти приходится ощупью. Поминутно сталкиваюсь с другими людьми. Чтобы освоиться с темнотой, останавливаюсь у ограды сквера на Театральной площади.

Осторожно проползают затемненные трамваи, их едва светящиеся окнами остовы плывут сквозь тьму, как громыхающие привидения. Тревоги не было, но высоко над нами опять монотонно жужжит самолет. Выстрелов зениток не слышно, но в черноте наверху вспыхивают красные искорки разрывов. На юге, очень далеко, в небе шарят бледные щупальца прожекторов.

Шаркают шаги невидимых прохожих, иногда прошуршит автомобиль: видно только тусклые затемненные фонари, чёрный корпус сливается с чернотой ночи. Фантастической московской ночи, полной невидимых шорохов, тревожного самолетного гула, призрачных лучей, ощупывающих небо. Что скрывается за этой фантастикой?

Где-то к западу, к югу, к северу Новиковы с ожесточением отчаяния отбивают танковые атаки, зубами держатся за свою землю. Ими движет злоба, не рассуждающая ненависть к врагу, слепая любовь к родине. Другие Новиковы крадутся в темноте ночи, чтобы сдаться в плен: ими движет тоже ненависть, но к врагу, двадцать четыре года насилующему нас. Совсем близко Зуевы ломают голову над вопросом: что несут с собой немцы? Миллионы не спят в столице: придет ли завтра освобождение или новая кабала и необходимость защищать тех, кого нельзя защищать? В Кремле пытаются удержать ускользающую власть и организуют бегство, стараясь захватить с собой побольше людей и машин, главного богатства страны. Глухими переулками и проселками скользят машины к востоку, минуя шоссе и заставы: это бежит неверная опора Кремля, тоже захватывая с собой казну. В фантастической ночи трещит, расползается в стороны непрочная постройка — что удержит её? Что укрепит, сплавит воедино?..

На своих постах

Переселяемся на Казанский вокзал. В огромных высоченных залах сдержанный гул многотысячной толпы, прорезаемый пронзительным детским плачем. Мужчины, женщины, молодые, старые, многие в непривычной глазу одежде, будто они собрались на северный полюс: в валенках, ватниках, в полушубках, обмотанных полотенцами; кое у кого на головах трехэтажные малахаи, Бог весть откуда вытащенные для дороги. Всё это перемешано с узлами, тюками, чемоданами, ящиками, сундуками, детскими ванночками. Что, если сюда попадет бомба? Страшно подумать, — над нами только стеклянная крыша… Перебираясь через горы поклажи, пыхтя и отдуваясь приближается Горюнов, похожий на исследователя Арктики: на нем огромная меховая шапка и лохматая доха.

— Товарищи, не расходиться! Эшелон могут подать каждую минуту. В город не ходить, сидеть на месте…

Сидеть на вокзальном бивуаке нудно. И надо запасти на дорогу продуктов. Когда будет поезд, никому неизвестно: в эти дни неизвестно ничего. Но в скорый отъезд не верится: рядом с нами люди сидят уже двое суток. С Васюковым выбираемся на воздух.

По простору Комсомольской площади не будет ли она скоро называться опять Каланчевской мечется пронизывающий ветер, несет редкие сухие снежинки. Холодно, морозы в этом году начались рано. Хорошо это или плохо? Промерзнет земля — немцы пройдут, как по паркету. А может быть, померзнут непривычные немцы? Спускаемся в метро, едем в Охотный ряд. Смятение и тревога на лицах и в движениях людей примелькались, стали привычными, на них больше не обращаешь внимания. Да они и уменьшились. Очевидно, можно привыкнуть ко всему. И не разрядится ли всё это, как разряжалось многое раньше — в пустую?

Заходим в парикмахерскую. Длинный ряд кресел сиротливо пуст, скучают два мастера. Закутывая меня в грязноватую простынь, старик-парикмахер пожимает плечами на мой вопрос: где его коллеги?

— Разъехались. Растаяли, как в воздухе. Двоих мобилизовали, а остальные, надо полагать, сами смылись. Времечко, одним словам… Не слышали, что на фронте?

— Особенного ничего не слышал. А что говорит Информбюро? — киваю в угол на репродуктор.

— А что ему положено, то и говорит. По должности.

«Красноармеец Тимохин убил трех немцев, сержант Никудыкин взорвал вражеский танк, подразделение капитана Переплюйкина вдребезги разгромило немецкую группировку», — передразнивает брадобрей диктора Информбюро. — А немцы под Москвой. Это понимать надо, гражданин: наша берет, а физиономия у нас битая… По должности талдычит…

Парикмахеры всегда болтливы, но такого слышать раньше от них не приходилось.

— Не слышали, Пронин по радио выступал? Как же, призывал к спокойствию, к исполнению служебных обязанностей. Постановление Моссовета есть: чтобы все бани, парикмахерские, водопровод и прочая канализация городского хозяйства работали исправно! Видите, теперь уж мы немцев обязательно побьем! В баньке их пропарим, бритвочкой исполосуем… Спохватились, и то не в дело. Начальство разбежалось, небось, сам Моссовет драпа, дал, а туда же, трезвон: спокойствие! Работайте честно на своих постах! Сам, понятно, убежит, когда немцы придут, а мы? Мы куда денемся?

С опаской смотрю на волнующегося брадобрея: бритва чересчур быстро мелькает в его руках.

— Это не фасон, агитировать, — бормочет он, уже сам с собой. — Ты мне примером покажи: встань со мной рядом, и умри, если потребуется. Вот это герой, это я понимаю. А то — вы работайте на своих местах, а у меня самолетик приготовлен. Вы к немцу в пасть, а я — чик! — только меня видели!.. Одеколончиком прикажете? — неожиданно заканчивает брадобрей.

Покинув обиженного парикмахера сколько сейчас обиженных в Москве, идем по магазинам. В них, кроме продавцов, ничего нет, не можем достать даже курева. Но Васюков не напрасно знает Москву, как свой полушубок: на Неглинной он затаскивает меня на четвертый этаж незнакомого здания. Поплутав по коридорам, попадаем в буфет неведомого учреждения. За стойкой копошится миловидная женщина средних лет.

— Грунюшка, золотко, выручай, уши опухли без курева, — обращается к ней Васюков. — Давай папирос.

— Вон когда вспомнил, заячья душа» — смеется женщина-. — Я тебя год не видела. Теперь понадобилась?

Кажется, я присутствую при семейной сцене. Удивляться нечему: у Васюкова в Москве много таких «семейных отношений».

— Нашла время выговаривать! — отшучивается Васюков. — Ты, как сознательная гражданка, должна сочувствовать,

— Надо бы тебе посочувствовать, оглоблей в бок. На твое счастье на добрую бабу попал. Получай, — женщина достает из-под прилавка пачку папирос: «Ракета», 36 копеек. Васюков морщится:

— За кого ты меня принимашь? Чтобы я эту дрянь курил?

— Покуришь, других нет. И эти по знакомству достала,

— Неужели нет? Ну, тогда давай пачек двадцать, на дорогу.

— Драпаешь?

— А как же, Груня? Немцам оставаться?

— Ты известный бегун, как и все твои. От баб к бабам, от немцев к другим немцам. Смотри, беготня не доведет до добра, — смеется Груня.

Васюков предлагает ей ехать с нами, он устроит её в наш эшелон, как родственницу. Груня отказывается:

— Нет, голубчик, спасибо. Я наездилась, с меня хватит. Глядишь, немцы не хуже твоих будут. Не в первый раз, как-нибудь перебьюсь, а из Москвы никуда не тронусь.

Пока они разговаривали, я приглядывался к Груне. В её немного полноватой фигуре с упругими линиями, в овале лица с будто чуть затушеванными чертами, в улыбающихся глазах — тепло, мягкость, нежность, но и что-то знающее себе цену, твердо-уверенное, не поступающееся собой. Где встречал я её раньше? Или — видел эти черты во многих других наших женщинах?

Выходя, Васюков изливает душу:

— Эх, брат, хороша баба! Балда я, что от нее ушел: какого еще рожна мне нужно? Она землячка моя, из нашего села, у них большое хозяйство было. Потом их раскулачили и заслали куда-то за Архангельск. Её старики и братья умерли там, а она выжила. Два года в лесу прожила, а потом убежала и я её случайно в Москве встретил: только приехала, ни денег у нее, ни документов. Хотела дальше ехать, да я её задержал, устроил, с тех пор в Москве живет. И смотри: ничто её не сломило, такая же царь-баба! Не скажешь даже, что деревенская: с умом, обтерлась. Вот и переделай такую. А ведь у нас таких баб — миллионы!..

Курева раздобыли, а с продуктами хуже: в магазинах ничего не достать. Есть хлеб, консервы-крабы, — говорят, заграницей они считаются деликатесом, но нам нужно что-нибудь поосновательнее. После долгой беготни в «Союзрыбе» нашли икру: зернистая, по сто рублей кило, кетовая по сорок. Задумываемся, — роскошь, не ко времени, — но есть в дороге надо, а с деньгами сейчас считаться не приходится, — взяли по четыре кило на брата. Нагружаемся хлебом, Васюков запасается водкой и спешим на вокзал.

Пробравшись к нашему месту останавливаемся, озадаченные: сослуживцев нет. Их место занято незнакомыми людьми. Исчезли и наши вещи. Соседи тоже новые, ничего не знают.

— Неужели уехали? — беспокоится Васюков. — Сиди здесь, я побегу узнавать, может они еще на платформе.

Примащиваюсь на чужом чемодане, дремлю. В голове каша. Может хорошо, что наши уехали? Унизительная суетня паники и эвакуации надоели, в них перестаешь чувствовать себя человеком. Не остаться ли в Москве? Я менее других защитник власти, я могу не защищать её и по формальным основаниям: от службы в армии освобожден. А вопрос, что будет с приходам немцев, представляет огромный интерес. Вдруг — оправдаются наши надежды? Надеется Зуев, остаются тысячи москвичей, — мне найдется место среди них. Не лучше ли поехать домой, подождать, как ждут другие, и этим разом покончить с канителью эвакуации? Но оправдаются ли надежды? Да и сдадут ли Москву? Почему задержались немцы? Это ведь тоже не спроста. Тогда — зачем оставаться? Сибирь или Средняя Азия — не меньше, если не больше, интересно посмотреть, как отражается война там, в глубоком тылу, чем живут там люди. А дело при случае везде найдется. Нет, пожалуй, надо двигаться на восток. Да и у меня безотчетное чувство, что происходящее — далеко не конец и впереди еще много времени…

— А, вот он! — гудит надо мной бас, перебивая мои мысли. — Вы куда пропали?

Поднимаю голову: мужеподобная завкадрами подозрительно смотрит на меня. Неверное, подумала, что хочу сбежать от эвакуации.

— Куда мне пропадать? А вы не уехали?

— Нет, мы на другое место перешли, через площадь. Пойдемте, покажу.

Возвращается Васюков, идем к Октябрьскому вокзалу. Оказывается, наши приспособились: заняли подвал под таможней. Честь и хвала Горюнову: он проявил неслыханную энергию и отвоевал для нас вполне безопасное и сносное помещение. Впрочем, он, кажется, хлопотал не из-за нас, а из-за жены, полногрудой, совсем не пролетарского вида женщины, капризно и требовательно распоряжающейся вашим высоким начальством. Здесь всё на виду.

Под тяжелыми сводами обширного подвала располагаются по-семейному, группами. Обнаруживается, что багажа больше, чем людей: около каждой группы груды мешков, тюков, чемоданов. Перещеголял всех начальник: Горюнов совсем скрылся за горой багажа, для перевозки которого нужно по крайней мере полуторатонную автомашину.

Только у нас с Васюковым, холостяков, по рюкзаку и по портфелю. Словно предчувствуя, что отныне придется вести кочевую жизнь, я оставил свои вещи частью еще в Рыбинске, частью тут, в своей комнате: в дороге и иголка груз. Васюков придерживается того же взгляда. В углу расстилаю пальто, Васюков полушубок, ложимся и наблюдаем организующуюся жизнь. Люди устраивают ложа из чемоданов и мешков, гремят кастрюльками и чайниками, располагаются ужинать. Васюков вздыхает:

— И ты хочешь, чтобы они защищали Москву, Россию? Они бебехи свои спасают, вон, смотри, ванночки, ночные горшки в Сибирь везут. Э, да что там говорить. Давай-ка лучше выпьем под икорку и дело с концом, — и он достает из портфеля водку.

Прощанье с Москвой

Два дня прожили в подвале, в удручающей атмосфере шкурного бегства. Только единицы, как инженер Блинов, бежали, понуждаемые стихийным патриотическим чувством, потому, что не могли видеть немцев в сердце своей родины; другие единицы, из того же патриотического чувства, считали, что их долг — помогать родине защищаться, не смотря ни на что. Еще немногие ехали по понуждению и по прямому принуждению. Остальные, большинство, члены партии и беспартийные, почему-либо боявшиеся, что с приходом немцев им не поздоровится, бежали только из страха за свою шкуру. Никто из этого большинства не думал о деле, о том, чтобы помочь обороне страны, никто не готовился работать для этого на, новом месте, — думали только об одном: как бы поскорее уехать из Москвы, спастись самим и — спасти побольше своего имущества. Горюнов и другие ездили домой, привезли еще и еще чемоданы — подвал превратился в склад барахла. Дома, на случай возвращения, они оформляли «бронь» на квартиры — этим все их заботы ограничились, это было им дороже и Москвы, и России. В эти дни еще раз с вопиющей очевидностью обнаружилось не только животное, лишенное всего высокого, человеческого, но и мелко-обывательское, подленькое существо главной опоры большевизма.

Мы коротали время с Васюковым. Он не притворялся и был самим собой. Наши вылазки из подвала в город превратились уже в «поездки в Москву»: казалось, что мы уже покинули её и ходим по её улицам, как посторонние зрители.

Паника в городе прекратилась, растерянность заметно уменьшилась. Исчезли с улиц отдельные люди и группы, словно со стороны присматривавшиеся к суматохе и, казалось, только ждавшие случая, чтобы схватить оглоблю или лом и крушить, что подвернется под руку. Заводы, фабрики еще не работали, только некоторые кое-как принимались за дело и рабочие также не хотели ехать из Москвы, но днем на улицах их уже не было видно. Прекратились разгромы магазинов и складов, беспорядочное бегство директоров. Кульминационный пункт паники был пройден. Чувствовалось, что не порвалась какая-то последняя нить: народная стихия, взволновавшись, не выхлестнула из берегов и теперь постепенно успокаивалась. Власть воспользовалась этим, ее присутствие начинало ощущаться уже явно: на улицах появились запропастившиеся было милиционеры, хотя военных по прежнему встречалось мало. На Казанский вокзал опять приезжал Молотов и лично «ликвидировал пробки», нервная бестолочь эвакуации продолжалась, но волна панического драпа схлынула и бегство принимало более организованный характер.

Угроза продолжала висеть над Москвой. Слухи распространялись одни нелепее другого: немцы заняли Подольск, немцы в Филях, но и без слухов было понятно, что положение остается катастрофическим. Прибывали новые, свежие, не бывшие в боях части, их немедленно отправляли на фронт, но еще никто не мог поручиться, что они не рассеются также, как и кадровые части до них. Москва стояла строгая, нахмуренная, молчаливая…

Вечером выходим на чуть освещенный перрон Казанского вокзала. Эшелон из пассажирских вагонов дальнего следования. Впереди вагон какой-то академии, дальше вагоны Наркомата речного транспорта, позади нас не то театральное общество, не то тимирязевцы, — Ноев ковчег, столпотворение, ералаш. В купе по восемь человек, но багажа столько, что невозможно ни пройти, ни сесть. В тамбурах нагромождены ящики, ванночки, какие-то ведерные кастрюли, представляющие, очевидно, ценность, с которой расстаться выше сил, — проходя мимо Васюков со злостью бьет по кастрюлям здоровой ногой.

Примащиваемся с ним на боковых местах — нам просторно. Но нас сверху, с боков, снизу баррикадируют узлами, чемоданами — не продохнешь. Васюков; отборно кроет соседей, тоже кроющих друг друга почем зря.

— Погоди, тронемся, выпью, я им все эти постройки разнесу, — обещает Васюков. — Буржуи красные…

Трогаемся ночью. Промелькнули затененные огоньки стрелок, въезжаем в темь, снова чернильно-непроглядную. Пытаясь что-нибудь разглядеть в ней, думаю, что вот такой сплошной чернотой будут у меня когда-нибудь окрашены воспоминания о последних днях в Москве. С того часа, как сошел я с парохода и пошел в Савелово, держа путь на Москву, все ночи были непроглядно-черны, а дни темны тревогой и безнадежностью.

Поезд идет медленно, будто пробираясь в темноте с трудом. Проплывают мимо еще огоньки стрелок, на Товарной или Окружной, и опять кромешная тьма. Вдруг останавливаемся и долго стоим, прислушиваемся. Кажется, прислушивается весь поезд, даже вагоны, и паровоз, наверное, тревожно слушает, вытянув к небу тонкое ухо трубы. Слышно дыхание притихших рядом соседей, а его покрывает тоскливое жужжание вьющегося где-то в черноте самолета: жжу-жжу-жжу.

Жужжание умолкает, ползем дальше. Впереди колышатся красные огоньки. Подъезжаем ближе — неподалеку в поле горят десятки крошечных костров. Ярко-красное пламя хвостато мотается по ветру, вытягивается к верху, стелется по земле. Откуда тут костры? Немецкий самолет только-что сбросил по ошибке в пустое поле зажигательные бомбы? Поезд проходит мимо, а я тянусь, смотрю в окно: танцующие в чёрной тьме огоньки кажутся таинственными жертвенниками, зажженными неведомо кем и неведомо кому. Не оставленной ли нами Москве, ожидающей неизвестной участи?

— Не журись, куме, — негромко говорит Васюков. В его голосе нет обычного балаганного тона. — Слезами, как говорится, не поможешь. Эх, Москва, да, что ж, Москва… Выпьем-ка за её здоровье, дело будет лучше…

В осторожно погромыхивающем поезде, везущем нас сквозь тьму от покинутой Москвы на восток, по притаившейся, чего-то ждущей и на что-то надеющейся исстрадавшейся стране» мы пьем с Васюковым жгучую московскую водку, заливая несмягчаемую горечь в груди, и закусываем драгоценной икрой, черпая её ложкой, как кашу…

Примечания

1

В этих очерках нет ничего нового. Но время вырабатывает штампы и пережитое часто приобретает не только застывший, но и искаженный вид. Поэтому не мешает иногда вспомнить недавнее прошлое, — а оно во многом остается и настоящим, — в жизни, в движении. Этой задаче и подчинены очерки, которые, вероятно, лучше было бы назвать «заметками»: они написаны и в очерковом и в публицистическом жанрах и я не стремился придать им форму художественных очерков.

2

Блат — слово из воровского жаргона, прочно вошедшее в советский обиход. Здесь в смысле «протекция», «знакомство».

3

«Молевой сплав» — сплав одиночными, не связанными в плоты, бревнами.

4

Тогда 1/4 литра водки сшила 3 рубля 16 копеек.

5

По закону от 7. 8. 32 года, за, «расхищение социалистической собственности» каравшему десятью годами и даже смертной казнью кражи на производстве, в колхозах и т. п. По этому закону осуждали крестьян за срезывание колосьев на колхозных поляк или за сбор колосьев с уже сжатых и убранных полей; рабочих за кражу куска мыла, кожи и т. п. на заводах.

6

Отдел социального обеспечения.

7

Дело происходило до 1940 года, до введения закона о прогулах и опозданиях.

8

ИТР — «инженерно-технические работники»; МОП — «младший обслуживающий персонал».

9

Учебные самолеты «У-2».

Content

Геннадий Андреев

Горькие воды

ОЧЕРКИ.
НА СТЫКЕ ДВУХ ЭПОХ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАЕМ У ЛЕСА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЛЮДИ В СХЕМЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. СОЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ЧАСТНАЯ ИНИЦИАТИВА

ГЛАВА ПЯТАЯ. СОЦИАЛИЗМ ЕСТЬ УЧЕТ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. МЫ — ЛЕСОЗАГОТОВИТЕЛИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПЕРЕД БУРЕЙ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. БЕГСТВО ИЗ МОСКВЫ

Примечания