Яна Завацкая

ЛИКЕЙ

Человечество будет разделено на две неравные части;

Человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру;

Человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру, причем меньшая часть форсированно и навсегда обгонит большую…

А. и Б. Стругацкие, «Волны гасят ветер».

Пролог

Путь Воина

В этот день Джейн проснулась раньше восхода солнца.

Лето вступило в свои права, световой день начинался рано, так рано, что глаза еще слипались, когда Джейн на ощупь выбиралась из кровати, натягивала спортивный костюм — кампо, выскакивала на крыльцо. Но сегодня Джейн не спалось. Она лежала в темноте и честно пыталась заставить себя заснуть… недосыпание не рекомендовалось. Недосыпание ослабляет организм и снижает работоспособность — как всем известно. Но уснуть ей так и не удалось. Еще невидимые солнечные лучи коснулись зенита, чуть побледнел небосвод, гася звезды — и Джейн, не утерпев, поднялась…

До установленного времени подъема оставалась еще добрая четверть часа. Ничего, позанимаюсь подольше, решила Джейн. Она знала, что вряд ли потратит это выигранное время на занятия. Натянула светло-синее кампо — спортивный костюм, сшитый по-ликейски, напоминающий больше всего борцовское кимоно. Быстро причесав пшеничные пышные волосы, заплела их в косу и прочно закрепила на затылке тяжелым узлом. Затем она в струночку застелила кровать, бросила взгляд вокруг — негоже оставлять комнату неубранной.

Вокруг царила обычная свежесть и простота. Жилище ликеиды — узкая жесткая постель, заправленная синим покрывалом, мебель ручной работы, из чистой калифорнийской сосны, с резным узором — шкаф, письменный стол полукругом, правая часть заставлена аккуратными стопками дисков и ящичками для мелочей, на левой красовался плоский монитор на подставке, клавиатура, яйцо управления, еще пара-тройка приставок. Над столом книжные полки, кресло-качалка у окна, несколько широких ратановых табуретов, чисто вымытый паркет, на стене — подлинник Вагуччи, экран ВН,[1] несколько растений в горшках… Джейн убрала в шкаф халат, оборвала несколько желтых листков аспарагуса, бросив их в люк мусоропровода в стене. Вышла, ступая босыми ногами по прохладным деревянным плиткам.

Ночью прошел дождь, мокрая тропинка разъезжалась под ступнями, приятно обнимая их хлюпающей мягкой прохладой. Когда Джейн добежала до рощи, солнце уже вышло и сверкало тысячами драгоценных капель на траве, на мокрых листьях, мир переливался, как гигантское бриллиантовое колье.

Джейн, ровно дыша, проделала комплекс утренних упражнений. Выбрала местечко посуше и села медитировать. Мышцы еще приятно ныли после работы. Джейн довольно легко вошла в медитативный ритм, повторяя личную мантру. Вскоре мантра зазвучала как бы самостоятельно, и Джейн вошла в сверкающий, дарящий блаженство и успокоение свет. Через двадцать минут сработали внутренние часы, девушка с некоторым усилием открыла глаза. Как обычно во время медитации, она не только не замерзла, но тело ее разогрелось, кожа слегка покраснела.

Джейн двинулась назад — не легким бегом, как обычно, а пешком. Сегодня она могла себе это позволить. У нее было время… да и не так уж важно, пробежит она три мили или только полторы…

Тем более — день сегодня особенный.

Сейчас, после медитации Джейн думала об этом спокойно.

Она когда-то училась ходить по сельве — в южноамериканских душных и влажных лесах они проводили месяцы, работая среди местного населения, учась выживать в джунглях. Теперь это умение пригодилось ей… Джейн пробиралась, проскребалась сквозь почти сплошной ковер лиан, ветвей (и хоть бы топорик дали!), живой, дышащий, грозящий близкой опасностью… вот мелькнет среди ветвей узорчатое длинное тело змеи… скорпион… и этот безумный, душащий зной, и дивные сказочные орхидеи — таких больше нигде не встретишь. И крики попугаев вдали. Имитация, надо сказать, очень умелая.

Неизвестно сколько прошло времени, издали потянуло свежестью. Река? Джейн загоняла усталость вглубь. Весь день еще впереди — какая может быть усталость? Что-то голубое сверкнуло за деревьями… Нет, не вода это — просто просвет. Вскоре Джейн подошла к обрыву.

Как же тут спуститься-то, черт возьми? Это уже не имитация… видимо, скала естественная. Ладно, это неважно. Джейн внимательно осматривала склон. Ага!

Она стала осторожно спускаться, стена — почти отвесная, но ничего… ничего, она справится. Джейн старалась цепляться только за камни — растительность ненадежна. То и дело камешек выскальзывал из-под ног, рука предательски дрожала, Джейн замирала, повиснув на головокружительной высоте… хотя что тут, метров 15, не больше. Наконец ноги ее коснулись земли. И почти сразу же она увидела Сэма.

Сэмюэль Хиггинс, соискатель с медицинского отделения, сидел на земле, бинтуя себе ногу рубахой, разорванной на куски.

— Сэм? — парень вздрогнул, обернувшись к ней.

— А, Джейн… ничего, иди дальше. Видишь, не повезло мне.

На лбу Сэма выступали крупные капли пота.

— Что с тобой? — Джейн присела рядом с ним.

— Ничего, ногу вывихнул, похоже. Вправить не удастся вручную, и не думай. Сейчас забинтую и дальше поковыляю. Сорвался с этой чертовой скалы.

— Помочь?

— Ну, помоги затянуть…

Джейн туго забинтовала ногу Сэма. Лодыжка сильно распухла. Парень начал натягивать ботинок…

— Не натянешь…

— Надо бы. Идти будет легче. Ну ладно, слушай, все. Спасибо — и иди. Что толку, если оба провалимся?

Джейн покачала головой.

— А как ты один пойдешь? Мало ли что еще впереди?

И в это же мгновение она услышала легкий шорох. Вроде бы, ничего не значащий шорох — мало ли что, попугаи орут, обезьяны, деревья шумят… Джейн осторожно обернулась.

Этого было достаточно — два острых огня мелькнули среди ветвей. Кусочек пятнистой шкуры. Выслеживает…

— Ягуар, — прошептал Сэм, — Беги, Джейн… что толку.

Девушка сжала кулаки — ногти впились в ладони — шагнула навстречу ягуару… Имитация? Но какой в ней смысл?

И тогда ягуар прыгнул.

В первый же момент, когда когти располосовали куртку и коснулись тела, Джейн поняла — не имитация. Это самый настоящий зверь… может, даже специально подтравленный. Джейн успела, к счастью, уклониться, отпрыгнула в сторону… Их учили приемам борьбы с животными. Учили, но вскользь — она же не десантник, в конце-то концов. Путь Воина — да, но Воин она только в переносном смысле. Обычный генетик. Ягуар прыгнул снова, целясь на горло. Джейн перехватила зверя за глотку. Сзади, хромая, подоспел Сэм — ударил ягуара какой-то заостренной палкой. Зверь вырвался, разъяренный, прыгнул снова. На Джейн… дальше все завертелось в какой-то безумной карусели — кровь заливала глаза, Джейн тщетно пыталась схватить зверя то за лапу, то за горло, уворачивалась, прыгала… где-то рядом мельтешил Сэм. Наконец Джейн осознала, что держит ягуара за горло, все крепче сжимая хватку, а Сэм запустил руку в пасть зверя… И кажется, больше ягуар не шевелится.

Джейн перевела дыхание. Сэм вытащил из пасти ягуара окровавленную кисть.

— Ну как ты? — спросил он. Только теперь раны дали о себе знать.

— Тут река должна где-то быть, — сказала она, — Умыться бы… А ты как?

— Я ничего… руку только вот зажевал. Но кажется, кости целы. Да нога еще — как я с ней пойду, не знаю. А ты? Вид у тебя, честно сказать…

Ягуар разорвал Джейн плечо, грудь, задней лапой ударил по ноге, порвав брюки и оставив кровавую полосу. Рана на плече сильно кровоточила. Кроме того, приличная царапина была и на лбу, под волосами.

— У тебя плечо сильно кровит. Сними блузку, перевяжем, — предложил Сэм.

Как обычно, алый и золотой огромный шар солнца поднимался над Лейк-тауном, и Джейн смотрела на солнце не щурясь. Как обычно, каждое деревце наклоняло к ней свои ветви, словно здороваясь, и птицы начали свою утреннюю распевку, все вокруг было живым, разумным, все радовалось пробуждению, и Джейн свято верила, как в детстве, что еще немного — и деревья заговорят.

Она шла теперь с горки и видела внизу весь Лейк-таун, как на ладони. Синевато-темная гладь огромного озера, давшего название поселку, и пышная зелень садов, скрывающих особняки ликеидов, небольшой район двухэтажных желтых домов вдалеке — там жил обслуживающий персонал, четкие линии песчаных дорожек, словно жилки взрезавших бурную зелень… синие пятна прудов и бассейнов, разноцветные клумбы, четыре серые линии автодорог, разделивших поселок на равные части — от любого гаража легко добраться до шоссе. Миг — и Лейк-таун исчез из вида, чтобы позже возникнуть уже не панорамой, а — рядом, лицом к лицу. Пока Джейн беспечно шагала сквозь сосновую рощу, солнце просачивалось сквозь хвойную темень до самого дна, бросая на подлесок, на дорогу, на босые ступни Джейн светлые дрожащие блики.

Она совершенно не боялась того, что предстояло сегодня. Чего бояться, в самом-то деле? Четыре главных экзамена позади, причем сумма баллов — 88, это один из лучших результатов в колледже… да что там, во всем Вирджинском Ликее.

Экзамен по специальности — генная инженерия, затем — общая биология, затем — основы личности (распадающийся на три этапа — физическое совершенство, знание морального Закона и интеллектуальная основа) и наконец — история (включающая, разумеется, и историю искусств). Что ни говори, она уже доказала свою ликейскую зрелость…

Да, доказала. Только одно осталось — сегодняшнее. Самое простое в чем-то — никто не будет гонять ее по истории Междуречья, заговаривать с ней по-испански или требовать сделать двойное сальто. Но и самое сложное — потому что ты не знаешь, что ждет тебя во время Испытания…

И страшное — потому что если ты не пройдешь Испытание… Да, у тебя будет еще один шанс — через год. И потом еще один — и если ты не пройдешь трижды, то с Ликеем придется прощаться. Да, шансы еще будут. Но то, чего ты лишишься сегодня — перенести это будет невероятно трудно.

Но можно, напомнила себе Джейн. «Настраивайся на худшее» — одно из психологических правил. Любую боль можно перенести. Даже то, что ты окажешься неспособной… неготовой… даже то, что ты не пройдешь Путь Воина. Не станешь одной из тех, кто строит и защищает Будущее Человечества.

Правда, Джейн пока не знала, как перенесет это… но наверное, уж как-нибудь перенесет.

А впрочем, почему она не пройдет Путь Воина? Она никогда не была хуже других, даже наоборот. Ни в чем она не уступала другим ликеидам. Да, но это не гарантия, напомнила себе Джейн. Среди ребят ходили смутные рассказы о каком-то отличнике, который побил на экзаменах все рекорды, а Путь Воина не прошел. Ликейский фольклор… Но кто знает?

У края бассейна Джейн сбросила кампо, оставшись в упругом синем бикини, натянула на волосы шапочку, рыбкой нырнула вглубь. Ледяная утренняя вода обожгла тело, едва не закрутив икры в судорогу, Джейн несколькими сильными рывками переплыла бассейн поперек, затем прошла его дважды вдоль… пожалуй, достаточно. Девушка вылезла, и не одеваясь, оставляя мокрые следы на плитках, прошлепала в дом. Золотой ретривер Айки бросился к ней, бешено виляя хвостом, норовя потереться о голые коленки. Джейн рассеянно приласкала собаку, взбежала наверх.

Оказавшись в своей комнате, девушка принялась одеваться. Рабочая форма — удобные эластичные брюки, темно-серая роба, под нее — скромная блузка с белым, кокетливо выложенным на форму воротничком, на блестящей пряжке ремня и на левом рукаве — эмблема вирджинского Ликея: скрещенные меч и факел. Не очень-то нарядный вид будет на церемонии выпуска, подумала Джейн и тут же оборвала себя: до выпуска еще дожить надо…

Заново причесалась, аккуратно уложив волосы. Распускать их, тем более — делать сложные прически и на занятиях-то было запрещено. Так же, как и любая косметика. Тем более — Испытание… Впрочем, Джейн и не особенно нуждалась в косметике — юное лицо, сочащееся идеальным здоровьем, яркие полноватые губы, безупречная чуть загорелая кожа без малейших изьянов (разве что едва заметная россыпь веснушек на носу), большие серьезные серые глаза в обрамлении темных, чуть загнутых длинных ресниц. Полюбовавшись на себя, Джейн вышла в коридор и спустилась по лестнице к завтраку.

— Доброе утро, мам, пап! А где Кэрри?

— Guten Morgen, Сара Джейн, — ответила мать, целуя ее в щеку, — Carry kommt gleich. Nimm platz, du hast heute einen schweren Tag.[2]

Ах да, у нас же сегодня четверг, немецкий день, сообразила Джейн. На секунду ей стало неприятно — уж в такой-то день можно забыть о традициях. Но с другой стороны, это у нее день особый, а Джефу и Кэрри нужно учиться как обычно. Еще немного подумав, Джейн мысленно поблагодарила мать за то, что та тактично успокаивала ее — мол, ничего особенного, все, как всегда. Вот по-немецки сегодня говорим…

Мать сама накрыла на стол. Папа пролистывал распечатку утренних новостей. Джеф колдовал у кофейного автомата. Все, как обычно, снова подумала Джейн, и дрожь вдруг пробежала по ее телу… все, как обычно.

Неужели мама и отец тоже проходили Путь Воина? Как трудно в это поверить теперь…

Сегодня либо все, либо — ничего. Ни один экзамен нельзя сравнить с Путем Воина. Аналог инициации у индейцев и прочих туземцев, да, это понятно… но либо сегодня полностью решится ее судьба, она будет направлена на место работы, начнется совсем иная, новая жизнь… либо — ничего.

— Я чувствую, мы получим сегодня кофе, — сказала мама (разумеется, этот и последующие разговоры шли по-немецки), — Раз за дело взялся настоящий мастер…

— Сейчас я сделаю, — возмутился Джеф, — прямо десять минут нельзя подождать! Джейн принялась намазывать тосты маслом.

— Джеффри Уилсон — лучший в мире специалист по завариванию кофе и чая! — провозгласила мама, — Сертификат Калифорния-87!

— Лучший в мире кофе, — подхватила Джейн, — сорт «Переспелка», тип «выкипевший», заварка фирменная, после заварки уборка кухни на совести автора…

Джеффри, на носу которого веснушки выступили очень явственно, раскрыл рот, собираясь что-то ответить, но тут появилась Кэрри. Трехлетнее создание в очаровательной голубой блузке и синих брюках с бретельками, ангельское личико в россыпи светлых кудряшек — девочка тут же вскарабкалась на свой высокий стул и потянулась за печеньем.

— Кэролайн![3] — предупреждающе сказала Мэрилин, вставшая за стулом ребенка, как телохранитель за президентским креслом, — Что нужно сказать?

Девочка сморщила личико.

— Доброе утро, — выдавила она из себя. У Кэрри начинался переходный период — три года… Но она уже усвоила, что некоторые правила нужно соблюдать… иначе можно остаться и без завтрака.

— Guten Morgen, Carolin, — поздоровалась мать.

— Как она спала? — спросила мать у няньки по-английски. Мэрилин, не будучи ликеидой, иностранных языков не знала.

— Хорошо, мэм, — ответила женщина, сверкнув белозубой улыбкой на черном лице, — Поутру капризничала. Не хотела одевать брюки, хотела воскресное платье… Я говорю — платье не положено в будний день, а она — хочу быть принцессой… насилу уговорила.

Мать кивнула.

— Да, Мэрилин, спасибо. Вы можете идти, ваша помощь потребуется мне сегодня после шести часов… у нашей Джейн будет церемония выпуска.

Надо же, сказала это с полной уверенностью… А между тем ведь известно, что каждый год хотя бы трое-четверо не проходят Путь Воина. И заранее не угадаешь — кто. В экзаменах можно заранее предположить, кто срежется — все равно кто-то лучше успевает, кто-то хуже. А в Испытании…

Джейн попала на этот раз в обстановку пустыни. Климатизаторы старались вовсю — дышать было почти невозможно. Солнце пекло так, что казалось, на макушке можно приготовить яичницу. И почему-то в поселке никого не было. Тощая собака забилась под забор, тщетно ища тени. Но людей было не видно. Бессильно обвисло почти высохшее белье на веревке. Доносились какие-то голоса… сиеста, подумала Джейн. Не иначе, как сиеста. Скорее всего, это Египет… или Саудовская Аравия. Она плоховато знала тамошние культуры. Внезапно раздался гул — Джейн быстро осмотрела небо… Здесь все-таки имитатор, и просто так эти звуки появиться не могут. Ничегошеньки не было видно в палящем, знойном, прокаленном небе… Джейн побежала легкой трусцой вдоль улицы — должна же где-то быть отгадка. Улица кончалась тупичком, а дальше, за небольшой тропинкой тянулось выжженное пространство, и лишь маленький, явно насыпной холмик выдавал… убежище? Да, наверняка. Внезапный визжащий свист оглушил Джейн — она легла на землю, закрыв голову руками, и тотчас грохот разорвал барабанные перепонки, земля содрогнулась, и на голову посыпалось что-то… тяжелое, как град, какие-то обломки или комья земли. Когда все кончилось, Джейн осторожно подняла голову. Забор на нее обрушился… и стена дома — обломки кирпичей валялись вокруг. Ничего себе, дела… Но вроде бы, серьезных повреждений нет. Джейн стала пробираться вдоль забора — туда, за улицу, к укрытию в степи. Внезапно под ноги ей попалось что-то скользкое… противогаз! Джейн подняла вещь — в имитаторе такая находка просто не может быть случайной. О, Создатель! Противогаз весь был залеплен изнутри кровью… и даже какие-то ошметки — мозг, глаза, налипли на него. Но удивительно — сам цел… Ну понятно, компьютерные игры, усмехнулась про себя Джейн. Как же я его надену? Она протерла рукавом, насколько смогла, хотя бы очки противогаза. Бычья кровь, сказала она себе. Не человеческая же… взяли и намазали бычьей кровью — не побрезгаю ли я… подумаешь, было бы чего пугаться! И в этот момент гул раздался снова.

Теперь Джейн успела найти удачное укрытие — в придорожной канаве. Молча сжавшись, слушала свист и грохот, чьи-то вопли, доносившиеся сверху. Едва закончилась бомбежка, раздалась сирена, и чей-то голос начал вещать, похоже, из репродуктора.

— Внимание! Газовая тревога! Всем надеть противогазы и в укрытие! Надеть противогазы и в укрытие! Газовая тревога!

Джейн, стиснув зубы от отвращения, натянула на голову скользкий от крови противогаз.

Почти теряя сознание от духоты, она добежала до укрытия…

Там внутри, на земляном полу, лежала темная, крупная женщина, как-то неестественно вывернув ноги. Джейн подошла к ней. Быстро осмотрелась — больше никого вокруг. Груда тряпок в углу, тумбочка, и больше никакой мебели… Женщина была без сознания, белки полуоткрытых глаз закачены. Джейн присела на колени, осматривая пострадавшую. Все ясно… Плечевой сустав раздроблен, разбит, и из раны медленно течет густая венозная кровь. Халтурщики, мельком подумала Джейн. Долго бы она тут пролежала с таким кровотечением. Ладно уж. Джейн быстро рылась в тряпках. Выбрала нечто подходящее — широкий матерчатый пояс. Заглянула и в тумбочку — и конечно же (действительно, халтурщики!) там обнаружилась металлическая блестящая коробка. Джейн первым делом перетянула пострадавшей плечо, убедилась в том, что кровотечения нет… вроде бы. В коробке оказались пара шприцев и противошоковый набор, кроме того — пара случайных медикаментов. Пульс у женщины был частый, слабого наполнения. Подумав, Джейн воткнула ей иглу в вену у локтевого сустава, прикрепила к игле пластиковый сосуд с физраствором, и уже туда, в специальное отверстие, ввела все, кроме фесдола — обезболивающее пока, пожалуй, не требовалось, женщина была без сознания.

Ну вот, теперь она в относительной безопасности. В ближайшие два часа, наверное, не помрет. Снаружи послышался шум. Джейн напряглась, вскочила, приняла боевую стойку. Но вбежавшие оказались в белых халатах и с носилками. Не обращая никакого внимания на Джейн, они погрузили пострадавшую и унесли прочь…

Мэрилин, попрощавшись, вышла. У нее сегодня свободный день… Ликеиды воспитывали детей сами, пользуясь услугами няни лишь для будничной рутины — уложить ребенка спать, вымыть, одеть, иногда — вывести на прогулку. Иногда — последить за ним, пока родители заняты. Кроме того, разумеется, для дошкольников приглашали домашних учителей. К Кэролайн ходило уже четыре учителя — по рисованию и лепке, по музыке (девочку учили играть на скрипке), по танцам и по общему интеллектуальному развитию. Все четыре урока повторялись ежедневно — впрочем, Кэрри воспринимала все это как игру. В промежутках мать и отец еще занимались с ней — плавали, катались верхом, читали книжки и стихи, гуляли в лесу…

Джеф обучал ее некоторым движениям риско,[4] Джейн — рассказывала сказки. Были у девочки и друзья-сверстники, живущие по соседству. Сейчас Кэрри представляла собой центр всей семьи, средоточие ее усилий — вырастить еще одну ликеиду, совершенного, прекрасного человека, Воина Света. Так воспитывали их всех.

В семье Уилсонов сложилось так, что разница в возрасте между детьми была большой. Мама родила Джейн, старшую дочь, едва закончив Миссию и вернувшись домой из Африки, по любви вышла замуж, но карьеру пришлось отодвинуть, пока не подрастет малышка. Едва Джейн пошла в школу, в первую ступень — появился Джеф… Подрастив его, мама какое-то время позволяла себе заняться преподаванием, к которому и готовилась в школе. И вот теперь, словно соскучившись по малышу — родила Кэролайн, когда старшей дочери было уже 19.

— Благодарим тебя, мать Земля, за дары, которые ты приносишь нам, — сказала мать, все члены семьи сложили руки в знак благодарности. Помолчали немного, потом приступили к еде.

— Ну вот и наш уникальный кофе, — заметила Джейн. Брат стал разливать кофе по чашкам.

— Ну и ехидина же ты, — сказал он. Папа отложил наконец распечатку.

— В Бразилии появилась какая-то «Партия равенства», — сообщил он, — чего хотят — сами не знают. Но собираются выдвигать президента. Предвыборная программа у них — сближение образа жизни ликеидов и остальных. Надо полагать, ответственность ликеидов тоже они хотят перенять.

— Старая песня, — заметила мама.

— Надо же, этот кофе даже можно пить, — ехидно сказала Джейн, — ты поражаешь воображение своими успехами, Джеффри…

— Знаешь, что я сегодня видела во сне? — спросила Кэрри и тут же, болтая ножкой, начала рассказывать. Она видела во сне такую огромную гусеницу (явно следы недавно прочитанного Кэролла), которая разговаривала, но Кэрри не испугалась, и еще там была такая лошадь, очень красивая, белая, и принцесса, которая живет в золотом замке.

— Кэролайн, не забывай кушать, — напомнила мать, — и осторожнее, пожалуйста — не облейся.

Кэрри с увлечением ковыряла ложкой яйцо всмятку.

— А мы пойдем сегодня на озеро? — спросила она.

— Если будет тепло, пойдем, — пообещала мать.

— Ночью шел дождик, — заметил отец.

— Да, в лесу мокро, — подтвердил Джеф. Родители занимались утренней разминкой прямо в саду, а медитацей — в предназначенном для этого помещении.

Джейн доела тост… печенья что-то не хотелось сегодня. И вообще ничего не хотелось. Но она заставила себя съесть кусок сыра с помидоркой. Только когда она поднялась из-за стола, мать сказала.

— Джейн, мы придем на церемонию… в семь вечера, да?

— Благодарю, — пробормотала Джейн — как бы за завтрак — и выскочила из столовой.

Они уже битых пятнадцать минут искали выход. Ничего подобного… отверстие там, наверху — в него бил свет… но всему есть предел — даже Воину Света невозможно подняться на три метра по совершенно голой стене без всяких приспособлений.

— Каменный мешок, — устало сказала Джейн. Она еще раз подергала дверь — та захлопнулась наглухо. Не надо было входить сюда… А если вошли — дверь придерживать… вот теперь расплачиваемся за ротозейство. Просидим здесь до вечера — и не пройдем Путь.

— Тебе не кажется, что вода прибывает? — спросил Сэм. Да… вода была уже по щиколотку. Трубу, похоже, разбарабанило — из нее теперь так и хлестало.

— Оригинальный вид смерти, — пробормотала Джейн. Ее охватил страх — в который раз за этот день… ведь бывают такие случаи, что с Испытания просто не возвращаются. Да, виртуальность, но погибая в виртуальности от удушья, можно задохнуться и в реальном мире. Внушение — великая сила. А наблюдают ли за ними вообще? Может, и не наблюдают: пройдешь Путь — значит, сдал экзамен… А не пройдешь… Самое главное, они и не должны были входить в этот подвал. Это случайность, они просто по дороге сюда заглянули, не придержали дверь… или не случайность? Вода доходила уже до бедер.

— Ничего, — сказал Сэм, — если вода будет прибывать — мы просто поднимемся с нею наверх и выплывем через отверстие.

— Ты уверен? А если там решетка?

— Не думаю.

Они ждали. Прошло не более десяти минут — и стоять стало уже невозможно. Они плавали на поверхности прибывающей воды, поднимаясь все выше и выше.

— Сэм, — спросила Джейн, — у тебя какая специальность?

— Нейрохирург. А ты — биолог?

— Да. Генетик. Надо же, как нас свело…

— Снесло, лучше сказать.

— У меня отец тоже хирург… но ортопед. Вот он бы твою ногу вправил.

— Да… был бы я ортопед. У нас с тобой какие-то специальности не полезные. А у меня сестра специализируется на учителя-биолога, но в колледже.

— Сэм, если мы выдержим… если пройдем Путь — ты меня не забывай, ладно? Приходи в гости ко мне.

— Конечно, приду. Такое не забывают.

— Решетка! — вскрикнула Джейн. Они плавали уже на уровне окна, и теперь явственно видно было стекло и решетка перед ним. Стекло можно разбить, допустим… но сначала как-то бы решетку снять. Сэм подтянулся на руках, стал возиться с решеткой..

Джейн покорилась судьбе. Если у Сэма получится… он будет пробовать до последнего. Он должен, должен выдавить эту проклятую решетку! Голова уже касалась потолка. Сэм работал под водой, периодически выныривая, чтобы вдохнуть.

— Что там?

— Ничего… шатаю… — он дышал глубоко, прерывисто. Гипервентиляция. Джейн тоже старалась поглубже и почаще вдыхать спертый воздух. Скоро его не станет. Животный ужас сковал сердце. Вот так умирают…

Какая там, к черту, имитация? Это смерть… Джейн едва не ушла под воду от этой мысли. Она плавала лицом вверх, видя потолок совсем рядом… все ближе…

Дышать стало нечем. Подвал превратился в гигантский аквариум. В последний раз вынырнул Сэм, лицо его приподнялось, почти касаясь потолка, он жадно дышал… нырнул. Джейн последовала за ним.

Еще экономя дыхание, она плыла в направлении тусклого света. Схватилась за решетку, рванула. Сэм оттолкнул ее… что-то делал сам… Джейн заставила себя не думать о воздухе. Еще секунда — и… внезапно Сэм рванулся вперед. Джейн поплыла за его ногами. Осколок стекла больно царапнул щеку. Джейн упала в лужу. Воздух! Какое счастье!

Выбравшись из подвала, они лежали в луже прибывающей, натекшей воды и дышали, счастливо улыбаясь и глядя в нарисованное небо.

Джеф долго собирался, и Джейн, порядком изнервничавшись, но не подавая виду, погнала машину на максимальной скорости — и все же к колледжу она прибежала последней. Трое сегодняшних соискателей и наставник Лауэрс ждали у черного входа.

Джейн приветствовала наставника по форме, едва кивнув товарищам.

— Здравствуйте, мисс Уилсон, — ответил Лауэрс, — Ну что ж? Пойдемте.

Разумеется, Джейн бывала в Черном Зале и раньше. Здесь размещались космические, авиационные и другие симуляторы, разные компьютерные тренажеры. Здесь они проходили обучение актерскому мастерству, поведению в нестандартных ситуациях и многому другому.

Собственно говоря, виртуальная реальность, созданная еще полтора века назад, на Земле была запрещена. В связи с рядом крайне негативных последствий для здоровья и психики. Она не использовалась даже для обучения, но вот Испытание…

Где еще создать такие идеальные условия для самого жесткого, самого последнего испытания юных ликеидов, как не в виртуальности?

Директор колледжа ожидал их у ряда кресел с виртуальными шлемами и подключениями. Лауэрс и ребята вскинули ладонь к виску, приветствуя высшего по чину.

— Приветствую, наставник, — ответил директор, — Здравствуйте… мистер Хиггинс… мисс Уилсон… мисс Солби… мистер Чанг, — он пожимал каждому из соискателей руку.

— Желаю удачи, воины Света, — сказал он коротко, поздоровавшись с каждым, — Входите. Первый… мисс Уилсон.

Джейн надела шлем — сплетение резиновых лент и разноцветных блестящих входов. Уселась в первое кресло. Ну вот и все, теперь, пожалуй, можно подключаться.

Лауэрс протянул руку и запустил виртуалку.

Увиденное ошеломило Джейн.

У зала не было ни стен, ни потолка. Звездное небо было вокруг, звездное небо — и ничего больше. Красиво — мелькнула первая мысль. Вторая — о том, что это-то уж точно хорошая компьютерная имитация. Хотя и неотличимая от реальности… на первый взгляд. Джейн стояла как бы в широкой темной долине, озаренной лишь звездным светом. Причем рисунок созвездий был необычным. Джейн пошла вперед, одновременно глядя под ноги, тщательно собравшись и контролируя обстановку — и пытаясь понять, что же, собственно, в этих созвездиях такого особенного. Вскоре она установила, что небо словно слегко повернуто по оси — Полярная почти в зените. Небо выглядело так, как оно могло бы выглядеть, скажем… ну да, где-то из созвездия Центавра. И когда впереди замигал неровный зеленоватый свет, и блестящее серебристое дисковидное тело остановилось на пути Джейн, девушка мысленно улыбнулась… фантастика. До сих пор человечество одиноко, ни врагов, ни друзей на звездах найти не удалось — но в компьютерных играх и имитациях то и дело попадаются инопланетяне… ну хочется же!

Дискоид, чуть побольше обычного автомобиля, остановился, перегородив девушке путь. Из недр его раздалось глухое мычание, и потом — громовой голос разнесся по долине, произнеся совершенно непонятную Джейн фразу. Мурашки побежали по коже… ведь не пойму же, не разберусь — как пить дать.

— Я друг, — громко сказала она, протянув вперед раскрытые ладони, — Хорошо. Мир. Друг.

Тогда в дискоиде разошлись края небольшого отверстия, хлынул яркий зеленоватый свет, и в люке возникло человекоподобное существо. Джейн стиснула зубы… все-таки очень уж это реально. Слишком реально. Даже забываешь, что ты в имитаторе. Существо спрыгнуло на землю и остановилось перед Джейн.

Кожа его была зеленоватой и бугристой. Вместо волос — что-то вроде больших бородавок, сочащихся жижей. У существа не было глаз… носа тоже не было — лишь два уродливых крошечных отверстия на гладком лице. Тонкие руки существа скорее напоминали гибкие древесные ветви… пальцы его ветвились. Джейн даже не успела их сосчитать. О Создатель, какая отвратная тварь… Но не об этом сейчас. Инопланетянин повторил странную фразу. Не понять даже, как он говорит — откуда-то из груди звуки доносятся. Чревовещатель.

— Хорошо, — сказала Джейн, улыбаясь почти искренне, — Друг. Хорошо.

Интонацию не стоит подчеркивать — у них может быть и противоположная система интонаций. Инопланетянин разразился новой фразой. Джейн показала на себя (тут же вспомнив древний фильм… «Я — Тарзан, ты — Джейн»).

— Человек, — сказала она, — Земля — рука ее поднялась к небу, потом указала на существо.

— Тчи, — ответило оно, указав на себя. Так, понимание есть. Джейн показала одной рукой на себя, другой на Тчи — и соединила руки в пожатии.

— Человек, тчи — дружба. Мир.

Тчи показал на себя, на нее и ответил что-то непонятное. Джейн даже запомнить не смогла. Так… вспомним занятия. Общение всегда имеет определенную цель. Какая цель у меня? Найти выход из этого зала… А где выход? Может, для этого нужно изучить их цивилизацию, может, попросить освободить дорогу… Джейн ждала. Инопланетянин снова выдал непонятную фразу, замахал кустистыми руками. Джейн попыталась повторить фразу.

— Тчи уккагмар ллооле тле.

Инопланетянин слегка подпрыгнул и сказал новую фразу.

— Лссарас кеггон, — повторила Джейн.

Инопланетянин указал на свой корабль и сказал.

— Гглионтла, — Джейн повторила, затем последовала фраза.

— Лссарас гглионтла… лссарас тчи гглионтла.

Инопланетянин показал рукой жест движения и повторил «лссарас».

Глагол? Лететь, двигаться? Корабль двигается. Корабль тчи летит.

— Лссарас тчи глионтла, — Джейн показала на корабль, сделала жест «полета». Потом стала демонстрировать пальцы, повторяя слово «тчи» — один, два, три… Сколько тчи на корабле? Наконец тчи понял. Показал шесть отростков на своей «руке».

— Тчи… зло тчи.

Общение, кажется, налаживалось. Джейн собралась выяснить, нельзя ли ей войти на корабль. Но тут тчи странно кашлянул и вдруг сказал на чистом английском языке.

— Я смог понять ваш язык. Не старайтесь.

Новый этап испытания, подумала Джейн.

— Я рада, — сказала она, — мы сможем стать друзьями.

Тчи выпрямился и заговорил, словно вещая.

— Мы, представители древней цивилизации планеты Тчах, ведем переговоры с представителем планеты Земля. Представитель, готовы ли вы взять на себя всю полноту ответственности за судьбу вашей планеты?

Мороз пробежал по коже Джейн.

Не существует никаких правильных или неправильных ответов — вот все, что сказал Лауэрс. Вы должны вести себя точно так же, как вели бы себя в реальной обстановке. Только это будет правильным. Забудьте, что это экзамен.

— Я готова отвечать за планету Земля, — сказала Джейн.

— Представитель Земли, мы прошли сотни парсеков, чтобы найти цивилизацию, подобную вашей. Наш образ питания требует определенных условий… Ведь вы употребляете в пищу живые существа?

— Да. Разумеется, предварительно убитые, — уточнила Джейн.

— Мы употребляем в пищу мыслящую субстанцию. Для нас идеален ваш головной мозг.

Джейн затошнило.

— К счастью, нам не требуется много пищи. Вся наша цивилизация может довольствоваться двумя сотнями экземпляров мозга за ваш земной год.

— Вам подходит мозг высших животных? — спросила Джейн.

— Нет. Нам нужен мозг разумных существ. Мы должны предупредить, что обладаем оружием, локально свертывающим пространство, что позволит нам расколоть вашу планету на сколь угодно мелкие части за несколько секунд.

— Тогда вы не получите пищи, — возразила Джейн.

— Мы обладаем и другим оружием… кроме того, мы отберем нужное нам количество экземпляров для содержания в питомнике. Но так как мы гуманны и считаемся с интересами других цивилизаций, мы просим вас принять решение.

— Вы предлагаете альтернативу уничтожения нас?

— Да. Вы можете поставлять нам двести сорок человек каждый земной год. Всего двести сорок человек от всей планеты. Для вас это незначительное количество. В обмен на жизнь. Для нас это даже более выгодно, так как не нужно прилагать усилий для выращивания продуктов.

Джейн подумала секунду.

— Вам нужен убитый мозг? — уточнила она, — сразу после смерти?

— К сожалению, нет. Мы питаемся живым мыслящим мозгом.

— Через трубочку?

— Если вас интересует технология нашего питания — да, мы хирургическим путем пробиваем доступ к мозгу… Разумеется, он не может быть оглушен или усыплен — в таком случае он перестает быть мыслящим. Дальнейшее для вас непонятно — на вашем уровне развития. Питание одним мозгом длится около двадцати часов. Я прошу вас не излучать столь бурно ваши эмоции — каждая цивилизация обладает особенностями, которые могут шокировать других.

Джейн взяла себя в руки. Придумают же такое! Но главное — теперь нужно что-то решать.

— Вы можете поставлять нам детей, преступников или бесполезных для общества индивидов… Это взаимовыгодный контракт, — уточнил тчи.

— Я не могу принять такое решение, — сказала она, — мне нужно связаться с правительством.

— я не понимаю вас. Вы обещали ответить за всю планету, а теперь не желаете этого делать. Выбор несложен — уничтожение планеты в любом случае более неприятный факт, чем жертва нескольких никчемных индивидов в год.

— Есть ли у вас оружие, о котором вы говорите? — спросила она, — Ведь это пока слова.

Тчи, не выражая никаких эмоций, взмахнул ветвистой рукой… Тотчас молния расколола небо пополам, и в одной его части звезды стали быстро гаснуть.

— Спасибо, я верю, — поспешно сказала Джейн. Да… на понт их не возьмешь.

— Принимайте решение, представитель Земли, — потребовал инопланетянин.

Двести сорок человек… нестерпимо мучительная смерть… а на другой чаше — жизнь всей планеты.

Разве что убить чудовище? Но как? Голыми руками? Нет, в этом не может быть решения.

— Я не могу принять такого решения, — сказала Джейн, — все, что я могу предложить вам — возьмите мой мозг… вас шесть, для вас хватит питания. Пока… а потом пусть решает более компетентный представитель.

Тчи вытянул по направлению к ней руки-ветви.

— Вы выбрали свою судьбу. Идите…

Ее усадили в кресло и накрепко пристегнули ремнями. Двое тчи суетились вокруг. Они не касались Джейн — ясное дело, имитация… Но ремни, охватившие тело и голову, были самыми настоящими… Черт возьми… сейчас еще и правда голову продырявят. Запросто — лазером. Джейн начала бояться.

Да для чего же она здесь? Джейн стала быстро анализировать обстановку. Пульт… кресло… странный прибор в углу, к которому идет проводок от головы… ага, это, вероятно, что-то вроде энергопульта. Если его взорвать…

Но как можно его взорвать? Сидя привязанной к креслу? Практически нереально.

Джейн вспомнила упражнение «Свеча» — когда взглядом заставляешь зажечься огонек. У нее пару раз получалось… все ликеиды — в той или иной степени экстрасенсы. Джейн успокоилась… совершенно успокоилась, повторив несколько раз мантру. Тчи куда-то исчезли — ушли, видно, готовиться к питанию. Джейн устремила взгляд на проводок.

Он должен быть горючим, обязательно!

Минут через десять проводок начал дымиться… огонек не побежал по нему, как по бикфордову шнуру, просто проводок переломился посередине… бессильно обвис. Так, что же теперь делать? Второй раз зажечь огонь не получится. Вот если бы хоть ремни…

Джейн начала расшатывать привязь.

Вскоре ей это удалось — она высвободила одну руку. Остальное было делом техники. Последний ремень Джейн просто оборвала, встала с кресла… Не может быть, чтобы это было слишком сложно. Техника, конечно, инопланетная, надписи все не наши… но разберемся. Что это за цилиндрик, мерцающий фиолетовым? Неважно… Джейн склонилась над пультом. Ага, это лазер. Она перенаправила луч на энергопульт.

Внезапно дверь щелкнула — появился тчи. Он возмущенно завопил что-то по-своему, вытянул руку — ветвь оказалась неожиданно длинной и хлестнула Джейн по спине, сверкнула молния, электрический разряд рванул тело… но перед этим Джейн успела нажать на спуск лазера.

Падая в обморок от удара, Джейн успела отметить мощный взрыв, потрясший помещение…

Она пришла в себя в джунглях.

Когда-то Джейн училась ходить по сельве…

— Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — уныло спросила Джейн. Сэм украдкой трогал обожженное плечо, шипя от боли.

Они только что выбрались из горящих развалин — для этого приходилось бежать прямо через огонь. Сэм еще по дороге спас котенка…

— По-моему, уже дня два прошло, — сказал он.

— Два дня — не знаю, но опоздали мы точно. Не может же быть, чтобы сейчас еще не было семи!

— А время важно? — спросил Сэм.

— Думаю, да… если бы мы в этот дурацкий подвал не забрели!

— Ладно, что теперь делать, — сказал Сэм, — пошли уж.

Даже встать казалось необыкновенно трудной задачей. Болело все… опять кровоточило порванное плечо, болталась штанина, особенно ныли ожоги на руках. Неужели волосы целы — это уже фантастика!

Огонь был настоящим. Так же, как и многое другое…

Особенно этот кошмар — Черный Ужас в пещере. Все, что угодно можно пережить — но встретиться с кошмаром детских сновидений… И однако она как-то пережила все это. Пусть даже не прошла Путь — может, и не прошла. Мысленно Джейн перебирала возможные ошибки. Ей хотелось, чтобы этот ужас поскорее кончился… уже не так важно, прошла она или нет. Главное — выбраться, как можно скорее…

— Сэм!

Только глухой всплеск позади.

— Сэм!!

Джейн обернулась в ужасе. Куда он пропал? Как это может быть?

Наступил в лужу… только и всего. Как в компьютерной игре — наступил и провалился. Джейн решительно шагнула в центр лужи. Ничего. Значит — значит это была дверь только для Сэма?

Значит, теперь ей предстоит снова остаться одной.

Джейн подняла глаза и увидела уходящую вперед долину. В долине дымились гейзеры, периодически выпуская струи горячего пара. В долине была натянута колючая проволока и высились какие-то надолбы. Справа путь ограничивало море, слева тянулись дымящиеся развалины.

Джейн поняла, что ей предстоит идти по этой долине, шарахаясь от гейзеров, преодолевая проволоку, препятствия, защищаясь от хищных гигантских птиц, Ей предстоит идти бесконечное время — одной…

Джейн шла очень долго. До тех пор, пока не увидела землянку. Почти не соображая, что делает — лишь бы отдохнуть — она толкнула деревянную, грубо навешенную дверь.

Здесь царила темнота. Новый этап, сообразила Джейн. О Создатель, сколько же их еще будет, этих этапов?

Полная тьма, хоть глаз выколи. И даже после того, как глаза привыкли — ничего. Значит, действительно — просто абсолютно черное помещение.

И Голос — будто с неба, ниоткуда.

— Здравствуй, ищущий!

— Приветствую, незнакомый, — слабым голосом ответила Джейн.

— Кто ты?

— Я человек.

— Куда ты идешь?

— Я иду к свету, — машинально сказала девушка.

— Что такое свет?

— Свет — это солнце… это жизнь. Это люди. Это Бог.

— Зачем ты идешь к свету?

— Чтобы дать его всем, — ответила Джейн. Она уже понимала, что вопросы — не случайны.

— А если другие не захотят света?

— Я научу их видеть его.

— Уверена ли ты в своей миссии?

— Да.

— Готова ли ты принять ее?

— Да.

И тогда вспыхнул яркий свет. Джейн зажмурилась.

Она стояла на возвышении в торжественно украшенном зале. Вот оно, оказывается, что…

Справа от помоста застыли в строю младшие колледжеры, семнадцатилетние ребята и девушки в парадной форме. Перед ними — короткий строй малышей-школьников с пышными букетами цветов.

Прямо перед Джейн стоял директор колледжа, за ним — наставник Лауэрс и заместительница Бронски. Дальше — несколько педагогов, учителей Джейн.

Слева от помоста нарядно одетые, гордые мама, отец, Джеффри, лучшая подруга Лиз, тетя Кэт, дедушка — и счастливый Сэм, в совершенно чистеньком и свежем костюме, без всякой крови.

Да и я выгляжу точно так же, как утром… в это невозможно поверить. А когда же исчез шлем? И вообще — как я оказалась здесь? Перенесли? Ведь это уже явно не виртуальность… Раны исчезли, только вот пошатывает — организм считает, что прошел Испытание в реале.

Джейн дождалась, пока оркестр доиграет торжественный марш. Больше всего ей хотелось тут же упасть на землю. А интересно, были такие случаи?

— Приветствую тебя, Воин Света, прошедший Путь, — заговорил директор, и Джейн узнала громовой Голос, — мы счастливы принять тебя в наши ряды!

Он подошел к Джейн и нацепил ей на куртку знак Ликея — серебряный факел с маленьким рубиновым пламенем.

— Храни это пламя в своей груди, Воин Света!

Тотчас двое семилетних мальчишек подбежали к Джейн и протянули ей свои букеты. Алые розы и белые. Джейн взяла цветы, сосредоточившись на том, чтобы не упасть. Погрузила в них лицо — аромат прямо-таки дурманил…

— Твой наставник назначит тебе миссию, ликеида, — директор отступил в сторону. На его место встал Лауэрс.

— Я счастлив видеть тебя в рядах спасителей человечества, Сара Джейн Уилсон. Я вел тебя пять лет к этому прекрасному мигу. Я знал каждое движение твоей души, и помогал каждому твоему шагу. Я благодарен твоим родителям, воспитавшим настоящую ликеиду, достойную ученицу прославленного Вирджинского Ликея…

Все-таки здорово, подумала Джейн. Как все-таки замечательно!

Флаг объединенного человечества — бело-голубое полотнище билось над головой. Джейн вдруг поняла, что это — самая счастливая минута ее жизни. Самая великая…

По крайней мере, из тех минут, что были до сих пор.

— А теперь настало время вручить тебе Миссию. Прежде чем ты сможешь свободно избрать свой путь, в следующие пять лет твоей жизни, по решению директората Ликея, тебе предстоит трудная и почетная задача. Ты отправишься в Россию и станешь там семейным консультантом в Генетическом Центре. Поздравляю тебя, ликеида, с твоим первым почетным долгом, выполняемым на благо всего человечества!

Джейн скосила глаза на родителей. Кажется, мама была слегка огорошена новостью о Миссии, предстоящей ее дочери в ближайшие пять лет.

Глава 1

Начало трудового пути

Через два месяца после Церемонии Выпуска очередной лайнер компании «Трансаэро» опустился на старинное бетонное покрытие Пулковского аэропорта. Джейн еще раз проверила сумочку — не оставила ли чего-нибудь, оглядела себя. Так… прическа, легкий макияж, скромный дорожный костюм — брюки и жилет из светло-коричневой замши, белая блузка. Карточка на имя консультанта по генетике Сары Джейн Уилсон… знаем мы, что такое консультант — в этих допотопных центрах часто приходится замещать директора. Ладно, посмотрим…

Джейн шагнула на трап, вдохнула с любопытством воздух — в каждой стране пахнет по-своему. Какая-то совсем особая атмосфера… Границы на Земле давно уже стали условностью, но вот этот запах, в каждой стране особый — почему-то сохраняется.

Она уже бывала в России, два раза. Правда, больше не в столице, а в старинных славянских городах — Пскове, Новгороде (синие реки, белые храмы — мечта туриста!). Однажды побывала и в Москве, хотя с Россией последняя уже имела очень мало общего, даже язык отличался значительно. То, что приходилось видеть теперь, в общем, подтверждало старые впечатления.

Русские, летевшие вместе с Джейн, спускались по трапу, нервно и боязливо оглядываясь, прикрикивая на детей, толкаясь, переругиваясь… Типичное поведение люмпенов третьего мира. Битком набитые огромные сумки — и это ручная кладь, а что еще в багаже? Джейн несла только дамский ридикюль, да небольшой чемодан с личными вещами летел в багажном отделении. Ликеиды стараются обходиться минимумом…

Говорят, что этому аэропорту уже двести лет. Очень похоже на правду, думала Джейн, стоя в багажном отделении поодаль от шумной, бурно выражающей свои эмоции толпы пассажиров. Дети гонялись друг за другом, лаяли собаки… царила полная неразбериха. Неудобная планировка отделения, несовременный дизайн — все указывало на бедность и ветхость аэропорта. И так здесь будет повсюду, напомнила себе Джейн. Только непонятно, почему нужно так долго ждать багажа? Что мешает привезти его сразу же?

Нет, это невыносимо… Джейн села прямо на пол — все стулья были заняты — и приняла позу для медитации. Но сосредоточиться на мантре не удалось — неравномерный шум, визги детей, а главное, пристальное внимание и любопытство к своей особе, которое чувствительная Джейн ощущала очень хорошо, мешали медитировать. Вздохнув, девушка встала — и заметила, что вокруг уже образовался кружок любопытных, глазеющих на нее, как на некое чудо…

Наконец — не прошло и двух часов — из отверстия в стене поползла допотопная лента транспортера, на ней как попало брошенные чемоданы, баулы и сумки. Джейн углядела свой аккуратный клетчатый чемоданчик, подхватила его и понеслась занимать очередь в таможню…

Прямо перед ней таможенник вытряхивал сумку полной пожилой женщины в цветастом платье. По столу разлетелись пачки гигиенических прокладок (зачем так много?! — поразилась Джейн), два десятка упаковок аспирина, нижнее белье, носки, любовный роман, еще какая-то дорожная мелочь. Таможенник скрупулезно прощупывал каждый шов и карманчик сумки.

— Пройдите на досмотр, — сухо сказал он женщине. Та возмутилась.

— Я что, похожа на наркоманку?

— Пройдите на досмотр, — повторил таможенник, повысив голос. Пассажирка, демонстративно вздохнув, отправилась в женскую кабину. Джейн покраснела — ей стало неприятно, как будто это ее подозревали в чем-то незаконном.

Женщина вышла из кабины минут через десять. Таможенник уже упаковал сумку обратно, оставив только четыре пачки фесдола.

— Это не положено, — сказал он. Женщина скривила лицо, словно собираясь заплакать.

— Ну что уж вы…

— Зачем вам так много? И аспирина полсумки. Торговать будете — где допуск?

— Да какое торговать, — заныла женщина, — себе везу. Себе да семье. От головной боли. Сестра в Нью-Йорке дала… У нас же дорого, да и не всегда купишь.

— Не положено, — сказал чиновник холодно, глядя в стол.

Тогда женщина бочком придвинулась к нему и что-то рядом с ним положила. Так же молча таможенник встал (на столе каким-то чудом уже ничего не было), упаковал фесдол в карман сумки.

— Проходите.

Джейн, сжавшись внутренне, поставила чемодан на стол. Неужели ей придется так же объяснять что-то, доказывать… она вообще-то мини-диски везет — на них, вроде бы, нужно специальное разрешение. Эта женщина, судя по всему, дала взятку… На карточке денег у Джейн полно, но — как это делается? Как можно — вот так просто сунуть карточку в сканер?

Таможенник, едва глянув на эмблему Вирджинского колледжа на жилете Джейн, широко улыбнулся.

— Здравствуйте! По-русски говорите?

— Да, — робко ответила Джейн.

Чиновник отметил в компьютере ее пропуск.

— Работать к нам летите? Удачи вам, — он подал ей чемодан, нагнулся, чтобы снять наклейку.

— Что, много работы у вас? — спросила Джейн.

— Да… вы не представляете, сколько наркотиков везут. Всех приходится поголовно досматривать…

Джейн выскочила из таможни, как ошпаренная.

Она миновала толпу вымотанных дорогой людей, покорно ожидавших автобуса, подошла к очереди частников, окинула взглядом машины, не обращая внимания на назойливые предложения. Выбрала из этих жутких, под краской, плохо скрывающей ржавчину, колымаг, что-то более-менее знакомое — лендровер странной лимонно-желтой масти. Кивнула хозяину — кавказской внешности мужчине, закинула чемодан на заднее сиденье, сама уселась вперед.

Вначале нужно представиться Питерскому отделению.

— Дом Ликея, пожалуйста.

— Это где? — осведомился возчик.

— Адрес… — пробормотала Джейн, — Ага. Вот. Лиговский проспект, 57.

— Даставым, — бодро ответил возчик. В речи его явно слышался акцент. О цене он не сказал ни слова, видимо, почуяв, что седок — не из тех, кто торгуется. Лендровер бодро рванул с места, оставив за собой быстро распадающееся облако водяного пара.

Джейн нажала кнопку, стекло поползло вниз. Свежий ветерок ворвался в салон.

— Ничего, что я окно открыла? — спохватилась она.

— Нычего, нычего… а вы ыз Амэрики, дэвушка?

— Да. Работать приехала.

— Ай, такая красивая дэвушка — и работать, — наигранно огорчился шофер, — А по-русски гдэ так выучылысь?

— Там и выучилась, — коротко ответила Джейн. Она с любопытством вглядывалась в пыльные, серые улицы Петербурга… многоэтажные ветхие дома — как муравейники. Неужели можно так жить? Вот за этими окнами, за занавесками (они еще их пытаются как-то кокетливо уложить) — теплится чья-то жизнь, там она проходит, от рождения до смерти, в этих маленьких, тесных серых ячейках…

— Ой, а это что такое?

Джейн округлила глаза, увидев странное, явно недостроенное сооружение абстрактных линий из сверкающей стали, вокруг которого царил строительный беспорядок. Удивительно, что строение это возвышалось в центре большого автомобильного кольца, и видно было до самого конца широкого проспекта Преобразования.

— А это, — поспешно начал явно гордящийся своими знаниями кавказец, — Музэй Мырного Преобразования… его уже пятдэсят лэт строят, скоро юбилэй, грят, будэт. Тута ранше был этот… мэмориал Победы какой-то.

— Какой Победы? В какой войне?

— Да… хрэн его знает, — ответствовал шофер, — Дэнег нэт, вот и стоит так… И мэмориал сломали, и это не могут…

— Да, это некрасиво… прямо в центре города.

— А нэважно это… — махнул рукой шофер, — Вы, значит, надолго к нам?

— Наверное, на пять лет. Или дольше, как получится.

— Если что понадобытся, вы в Тосно Лёню Мачаева спросыте. Я это… Мэня там каждый знает.

— Спасибо, Леня.

Шофер кинул на нее искоса горячий взгляд… он явно хотел бы продолжить разговор, но не знал, как вести себя — не каждый день приходится возить ликеидов… а может, и вообще ни разу еще не доводилось. Как с обычной девчонкой — не пошутишь… А как иначе — неизвестно. Джейн полагала, что верно угадала ход мысли кавказца.

В Доме Ликея, как ни странно, никого не оказалось, кроме дежурного, русского и не ликеида. Джейн просто оставила запись в базе данных. Дежурный вызвал ей такси. Только через два часа Джейн добралась до цели своего приезда — Института Генетического Консультирования, Контроля и Конструирования, который находился в Павловске.

Она специально не стала связываться с институтом, сообщать о своем приезде. Из какого-то детского озорства — интересно же добраться самой… посмотреть город, людей — не через призму объяснений оторванных от народа генетиков, а вот так, непосредственно.

Институт, как все здания, построенные Ликеем, резко выделялся из окружающего унылого и серого пейзажа. Прежде всего, он был озеленен — утопал в саду, не по-северному пышном. Сад ограждала высокая металлическая решетка. Сами здания института, со стеклянными галереями, сверкающими солнечными батареями на крышах, стенами из желтого яркого пеноорганика, прятались за кронами деревьев.

У ворот Центра Джейн вылезла из машины, дав шоферу сверх набежавшей суммы два доллара чаевыми. Парень рассыпался в благодарностях, все порывался поднести чемодан, но Джейн строго отослала его.

Убедившись, что лендровер скрылся за поворотом, подошла к высокой, прочной калитке и позвонила. Тотчас с шипением и треском низким женским голосом отозвалось переговорное устройство.

— Кто там?

— Меня зовут Уилсон, — ответила Джейн, стараясь попадать прямо в микрофон… системы у них допотопные… — я из Америки.

— Ну и что? Номер очереди? — раздраженно крикнул динамик. Видимо, сторожей обмануло прекрасное русское произношение Джейн.

— Я не в очереди. Я собираюсь работать.

— Работать? Приложите к отверстию идентификационную карту.

Джейн заметила на переговорном устройстве глазок и мигающую красную лампочку… все равно никакой карты у нее не было.

— У меня нет карты! Я только что приехала!

— Вы работать собираетесь, или что? Говорите по-человечески! Что значит, нет карты?

— Я ее еще не получила.

— Вы мне мозги не пудрите! — выхлестнуло устройство, — Сейчас полицию вызову…

Джейн глубоко вздохнула и повторила три раза личную мантру.

— Вы можете вызвать полицию, — спокойно сказала она, — Но я предлагаю вам сообщить кому-нибудь из генетиков о том, что приехала из Америки Сара Джейн Уилсон. Вирджинский Ликей…

— А, Ликей, — проворчала женщина, понизив тон, — Сразу нельзя было сказать.

Ворота загудели, Джейн справедливо расценила это как приглашение войти, и толкнула дверь…

Всероссийский Генетический Центр или, как он здесь назывался, Институт генетического конструирования, контроля и консультирования, состоял из четырех зданий, в каждом из которых располагалось практически независимое от других ведомство. Джейн и директор Центра Аркадий Заслонский осмотрели Институт растениеводства и животноводства, где, собственно, и занимались генным конструированием, Институт генетического контроля, всероссийскую клинику для явно выраженных мутантов, и стояли теперь в фойе Отдела семейного консультирования.

Сквозь стеклянную перегородку Джейн видела скучающего полицейского в будочке, напротив него — комнату ожидания, где томилась бледная и взволнованная молодая пара.

— Придется подождать минуту… сейчас приготовят пропуска, — сказал Аркадий, предупредительно наклонившись к девушке, — Может быть, кофе?

— Не откажусь.

Через минуту стройная медсестра в белой косыночке принесла им поднос с крошечными кофейными чашечками, вазочками с печеньем прямо в фойе, поставила на столик. Аркадий Заслонский придвинул поднос к девушке, сам взял чашечку и откинулся на спинку дивана. Директор, в общем, понравился Джейн — русский ликеид, невысокий, темно-русый с заметной проседью, с типично славянским лицом, но по-ликейски подтянутый, спортивный, несмотря на свои шестьдесят… разве что грузноват немного. Джейн сидела напротив директора, на краешке кресла, вытянув уставшие ноги.

— Вам нравится у нас? — осведомился Аркадий.

Джейн пожала плечами. Структура института была типовой — он мало отличался от подобных в Вирджинии или Алабаме. Содержание, конечно… клиника генетических отклонений поражала воображение. В Америке давно уже не встретишь таких явных нарушений — дауны, синдром «кошачьего крика», Тернера-Шерешевского… беспалые дети, дети с кистями, растущими из плеч. Джейн случалось видеть все это и раньше, но не в таких количествах одновременно. И откуда здесь столько нарушений? Ведь это не Украина… и не Сибирская Республика с ее все еще смердящими атомными помойками. Так же поражала и «кунсткамера» — музей заспиртованных мутантов животных и растений. Но директора, конечно, интересовало мнение гостьи об организации Центра.

— Неплохо, — выразила Джейн общее впечатление, — Конечно, есть недоработки, вероятно, вам не хватает средств. Я думаю, вместе мы сможем все преодолеть.

— Да, техника у нас старовата, — согласился директор.

Не только техника, про себя сказала Джейн. Как везде в России — впечатление какой-то убогости, скудости, просто лени и нежелания что-то улучшать… Хорошо, переговорное устройство старое, поменять его не хватает средств, но можно хотя бы последить за вежливостью персонала?

— Мы постараемся что-нибудь придумать, — сказала она вслух, — А что вы мне покажете здесь? Просто отдел консультации? Здание довольно большое.

— Да, но у нас очень крупная консультация. Мы обслуживаем не только всю столицу, но и частично область. Собственно, я против совмещения Семейной Консультации с институтом генетики. Это административное учреждение, то — научное. Я уже говорил в мэрии о том, что нужно перенести этот отдел в другое место, посетители просто не дают нормально работать.

— Много клиентов?

— Около десяти тысяч в день проходит… Вы знаете, в связи с Поправкой Филипса 65-го года теперь пары обязаны брать разрешение не единожды, а перед рождением каждого ребенка.

— Разумеется, я это знаю.

— Но мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось впечатление, что мы являемся этакой отбирающей и запрещающей организацией. Мы только консультируем, рекомендуем. Да, без нашей визы браки не заключаются в загсе, но ведь визы выдаются всем, это чистая формальность… мы можем не рекомендовать супругам иметь детей, но визу о прохождении консультации ставим всегда. Это служит лишь для повышения культуры и ответственности среди населения.

— Ну что вы, — мягко сказала Джейн, — Мне все это известно. Я бывала во многих Центрах, в том числе и в странах третьего мира. Конечно, бывают злоупотребления, но Конгресс борется с ними.

— Я не в восторге от того, что на нас возложены и другие функции… я предпочел бы заниматься чисто генетическим консультированием. Но не мне оспаривать решения Конгресса. Ага, наши пропуска готовы!

Медсестра подала на подносике две новеньких пластиковых карточки.

— У нас по старинке, как видите… у вас давно уже перешли на сканирование отпечатков пальцев, верно? — генетики поднялись и двинулись к двери из бронированного стекла, отгородившей учреждение от фойе. Директор первым провел своей карточкой над глазком, дверь приглашающе распахнулась.

— С чего мы начнем? С лабораторий или пройдем по отделам консультации?

Краем глаза Джейн заметила, что ожидавшая приема пара входила в кабинет дежурного генетика.

— А давайте пройдемся вместе с этой парой по кабинетам… Не возражаете?

Джейн была готова уступить при малейшем возражении директора. Но он тут же согласился и пригласил ее пройти в комнату ожидания.

Джейн уже случалось таким образом проводить контроль в различных центрах — здесь было много преимуществ. Работники, не предупрежденные заранее, специально не готовились, можно было видеть уровень работы с людьми, реальную скорость и качество проведения анализов, даже судить о культуре населения. Она вошла в кабинет генетика вслед за Аркадием, тот сделал знак сидевшему за столом парню в синем лабораторном костюме — мол, не обращай на нас внимания, выбрал два стула в уголке для себя и Джейн.

Клиенты уже сидели у стола. Молодая пара, не старше двадцати пяти лет, бледная, невысокая девушка почти без макияжа и черноволосый смуглый мужчина — татарин или узбек.

— Та-акс, продолжим, — весело говорил генетик, щелкая кнопками клавиатуры и вперив взгляд в монитор, — Ваши карты уже у нас внесены, анализ положительный. А вот и карта вашего плода… Это девочка.

Бледная женщина вздрогнула, заулыбалась и обернулась к мужу. Лицо татарина казалось непроницаемым.

— Очень хорошо… так. По хромосомам отклонений нет… в третьей паре возможны колебания… непонятно, как экспрессируется. Но это не так важно. В восьмой… ну это сейчас у всех. Значит так. Ребенок генетически принадлежит ко второй группе здоровья. Не расстраивайтесь, первой сейчас почти не бывает. Возможны аллергии, вплоть до бронхиальной астмы. Отрицательный резус, но это для вас значения не имеет. Далее… возможны нарушения прикуса. Опять же, несущественно. Склонность к судорогам…

— Эпилепсия? — охнула женщина.

— Нет-нет… с эпилепсией ко второй группе мы не относим. Просто понимаете, если будет высокая температурка… а иммунитет у нас хороший, устойчивый будет иммунитет… ну тогда возможны небольшие судороги. Не опасно. Опять же, все, что я говорю, может и не экспрессироваться… то есть не проявиться в фенотипе… в смысле, на самом деле этого может и не быть. Просто вероятность. Значит, вторая группа и допуск на рождение, — генетик отметил что-то в компьютере, — проходите в следующий отдел.

Пара покинула кабинет. Джейн подошла к столу генетика.

— Здравствуйте, — сказала она, — Я не представилась. Джейн Уилсон, буду работать в вашем Центре.

— Илья Фролов, — генетик встал.

— Очень хорошо, Илья… небольшое замечание — старайтесь употреблять поменьше специальных терминов. Вы, вероятно, работаете недавно?

— Два года.

— Не нужно забывать об уровне населения… а в целом вы мне очень понравились. Я надеюсь на успешную работу с вами.

Джейн обворожительно улыбнулась и покинула кабинет. Заславский следовал за ней. К Фролову уже входила следующая пара — почти пожилые муж и жена. Неужели решили еще ребенка завести, мельком подумала Джейн. Всякое бывает…

— Фролов — не ликеид? — спросила она в коридоре. Аркадий пожал плечами.

— Нет. У нас в Центре только трое ликеидов… с вами — четверо. Мы ведь в России…

— Да, я понимаю.

— Да у них не настолько уж высок уровень ответственности. Такую работу они вполне могут выполнять.

— Конечно! Просто в Америке некоторый избыток ликеидов, если можно так выразиться.

Они вошли в следующий отсек консультации. Здесь уже и не пахло генетикой. В комнате ожидания за застекленными стенами плакала молодая женщина, муж обнимал и утешал ее.

— Ну, перестань… мало ли что. Ну следующего заведем здорового… что ты, с больным хочешь мучиться?

Джейн вздохнула, входя в кабинет. Житейские драмы… ужасно узнать, что плод болен, что нужно делать аборт. Но ведь возиться потом с больным ребенком — еще более серьезная трагедия.

Здесь все было обставлено иначе. Типичный эзотерический антураж — восточный ковер на полу, низкие кресла, полутьма, терпкий сандаловый аромат, камни и горящие свечи, портреты индийских святых на стенах… Белокурая коротко стриженная женщина в пестром сари сидела на ковре, поджав под себя ноги. Посетители жались в креслах.

Ясновидящая подняла голову.

— Ребеночек здоров, — произнесла она, — Кармически будут неприятности в подростковом возрасте… болезнь почек возможна. Может быть, по судьбе будут неприятности, если не будет работать над собой. Если желаете подробную консультацию по развитию способностей, по здоровью — приходите в кабинет на Лиговке 46, вот адрес, — она протянула супругам карточку, — Идите с Богом.

Супружеская пара вышла, за ней тихонько двинулись Джейн с директором.

— Я вообще был против отдела ясновидения, — сказал Аркадий.

— Ну почему же? — возразила Джейн, — Это сейчас есть почти везде.

Аркадий слегка поморщился. Это был генетик старого закала, еще четко отделявший науку от других областей жизни.

— Что у вас еще есть?

— Теперь остались врач, психологический кабинет и экономическое консультирование. Пожалуйста.

В отделе экономического консультирования скопилась очередь.

— Будем ждать? — директор скосил глаза на татарина с женой, примостившихся на стульях в комнате ожидания. Джейн покачала головой.

В кабинете экономиста сидела пара совсем молоденьких ребят, почти подростков. Консультантша, пожилая полноватая женщина, лишь подняла глаза на неожиданную комиссию, кивнула и продолжила работу.

— Вы говорите, ребенок здоровый… Врач разрешил рожать в 17 лет. Ну хорошо. Теперь давайте проанализируем ваш бюджет. Вы, — обратилась она к девочке, — учитесь в медицинской школе, стипендия 20 долларов в месяц. Вы — студент техникума, стипендия 35 долларов. За квартиру вы платите 22 доллара в месяц, так? Сколько вы платите за транспорт?

— У меня бесплатный проезд, — пробормотал парень.

— Хорошо, значит только вы… где-то около 8 долларов. На питание в среднем по Питеру уходит 20 долларов в месяц. У вас остается свободных 5 долларов.

— Родители будут помогать, пока мы не закончим учиться, — сказала девочка.

— Общее правило — ребенка должны содержать только сами родители. Экономически несамостоятельные люди детей иметь не должны, — изрекла экономистка.

— Я устроюсь на работу, по ночам, — предложил парень.

— Хорошо, предположим… Ну а вы? — она посмотрела на девушку, — Совмещать воспитание ребенка и учебу для вас будет невозможно. До трех лет, пока он не пойдет в сад.

— Но моя мама с ним посидит, поможет…

— Она не работает?

— Работает…

— Так вы хотите, чтобы вас родители и содержали, и еще помогали воспитывать ребенка? Или же вы хотите иметь своего собственного ребенка?

Парень и девушка, заметно покрасневшие, посмотрели друг на друга. Джейн стало неприятно. То, что говорила экономистка, было, в общем, правильно, но нельзя же так…

— Мой вам совет, — продолжала женщина мягче, — закончите учебу спокойно. Вам осталось три года, вам — два. А потом поженитесь, генетические карты у вас совпадают, психологический анализ тоже. И заведете нормального, здорового ребенка и будете воспитывать, как следует. А сейчас я вам рекомендацию дать не могу. Конечно, неприятно делать аборт, когда плод здоровый, но лучше так, чем испортить всю жизнь себе и ребенку…

Джейн встала и вышла из кабинета. Директор за ней.

— Вам показалось, что она слишком резка? — спросил он.

— В общем, да. Я бы не стала так беседовать с людьми.

— Но ее рекомендация, вы знаете, не имеет никакой силы. А с этими подростками иначе невозможно. У них же максимализм, или все, или ничего. У них юношеская любовь и все такое. О прозе жизни как-то не задумываются. Вот и приходится построже разговаривать… вы знаете, сколько я общался с людьми… на первый аборт труднее всего решиться.

Джейн кивнула.

— Возможно, я просто еще неопытна. Ну хорошо, пойдемте дальше… что у вас еще входит в отдел?

— Дальше — психологическое консультирование, совместимость характеров… это только для вступающих в брак. И врачебное — образ жизни, проверка на наркоманию, алкоголизм. Ну и потом выдают визу. Желаете посмотреть?

— Да, конечно!

Джейн решительно двинулась вперед.

Время перевалило уже за полночь, но небо и не думало темнеть. Стояла настоящая петербургская белая ночь, с ее неповторимым, ясным бессолнечным светом. И удивительно высвечивались мелкие детали древних фасадов на Невском — Джейн вглядывалась в каменных кариатид, в витые перила балкончиков… давно уже от этих домов остались лишь фасады, за которыми все было перестроено на современный лад, носились скоростные лифты, бегали по пеноорганиковым полам озабоченные секретарши столичных офисов. Но здесь, снаружи все выглядело так же, как сто лет назад… даже двести. В 21-м, 20-м или даже 19 веке.

Очень похоже на Стокгольм, подумала Джейн. Похоже… но все равно как-то не так. Она никогда раньше не бывала в русской столице, но влюбилась в нее заочно. Запах здесь другой… русский запах, особый.

Кони взметнулись на Аничковом мосту. Джейн с каким-то благоговением подошла, погладила выщербленный отчего-то постамент. Сотни раз она видела этот знаменитый мостик по ВН, в книгах по архитектуре, по истории… И вот — стоять здесь, ощущать под своей рукой прохладную, твердую ткань Истории. Неизъяснимый восторг коснулся сердца девушки… такое она испытывала в Индии — Тадж-Махал, в Египте, рядом с древними пирамидами. Но Россия всегда была ей как-то особенно близка. Даже трудно объяснить, чем, подумала Джейн. Она обернулась, ощутив чье-то присутствие…

Только один человек стоял на мосту, и человек этот вовсе не смотрел на Джейн. Облокотившись на перила, он вглядывался в темную непроницаемую воду Фонтанки. Лицо незнакомца, освещенное странной неземной атмосферой белой ночи, понравилось Джейн.

Твердое, сухое, с острым подбородком, светлыми большими глазами. Крупный нос, коротко остриженные русые волосы. В общем-то типично славянское лицо, русское. Незнакомец был одет в серый аккуратный плащ, как носили лет тридцать назад… но сам он вовсе не стар. Лет на пять старше Джейн, может быть, на десять. Лицо незнакомца, темные статуи, вода Фонтанки, и этот удивительный неземной свет словно сливались воедино, образуя таинственный вневременной пейзаж… так же мог бы стоять человек на этом мосту и в восемнадцатом веке… и в девятнадцатом, и в двадцатом. Мучаясь все теми же русскими, разными по будничному содержанию, но теми же в главном вопросами. Ну нет, оборвала себя Джейн, вспомнив встреченных до сих пор русских. Таинственный незнакомец, вернее всего, размышляет о проблемах своей карьеры, или где снять девушку на ночь. Джейн улыбнулась своему романтизму… впрочем, остается небольшая вероятность, что этот русский — ликеид. Да нет, значка Ликея не видно, а здесь они без этого значка не ходят.

Джейн прошла дальше, до Канала Грибоедова, пересекла почти пустую проезжую часть — ночью машин было мало. Мосты в Питере разводились по старинке каждую ночь, хоть крупные суда уже почти не ходили по Неве — дань традиции… как полдневный выстрел из пушки. В этом городе все дышало русской державной стариной.

С противоположной стороны, где высился Казанский собор, доносились едва слышные гитарные аккорды, глухой ропот толпы. Джейн приблизилась к этому странному храму с колоннами, не похожему на обычные православные церкви. Он давно уже не действовал, там, внутри, был музей православной иконы — приманка для туриста… а на ступенях бывшего собора, как гласил путеводитель, еженощно собиралась питерская молодежная тусовка…

Молодежь не особенно интересовала Джейн. Возрожденная недавно дикая манера начала 21 века дырявить свое тело и продевать кольца куда ни попадя, вызывала у ликеиды глубокое отвращение. И уж во всяком случае, ни малейшего туристического любопытства. Какое там любопытство — молодежь одинакова повсюду… Проходя мимо толпы, Джейн отметила лишь наиболее выдающиеся экземпляры — двоих девочек в густой зеленой пудре, полуобнаженного парня с двумя рядами тяжелых колец, продетых сквозь кожу груди и живота, чернокожую нимфетку с ярко-белыми длинными волосами — судя по всему, парик, но может быть, и свои, крашеные и распрямленные. У большинства ребят движения были замедленными, как во сне, глаза с поволокой, хмельные позы… кто-то вдыхал белый порошок, прислонившись к колонне. Джейн опустила глаза. Какой-то парень взял ее за руку и начал что-то горячо говорить — Джейн стряхнула его ладонь, прошла дальше.

Отсюда и доносились аккорды. Юноша, выглядящий вполне прилично, разве что волосы стояли блестящим хохолком на макушке, пел, сидя на ступеньках.

Мои жилы как тросы,

Моя память как лед,

Мое сердце как дизель,

Кровь словно мед.

Но мне выпало жить здесь,

Среди серой травы,

В обмороченной тьме,

На болотах Невы…

Джейн заслушалась. Ей понравилась песня — удивительно точные слова… на болотах Невы. Но кажется, это что-то древнее… Странно, что он поет по-русски. Джейн казалось, что молодежный репертуар повсюду так же одинаков, как и внешний вид тусовок — обычная англоязычная ВН-овская попса.

А здесь — совсем другое. Даже странно, что это давно было написано. Как предвидение…

Здесь дома — лишь фасады,

А слова — пустоцвет.

И след сгоревшей звезды —

Этот самый проспект.

Я хотел быть как солнце,

Стал как тень на стене.

И неотпетый мертвец

Сел на плечи ко мне.[5]

Джейн скользнула взглядом по толпе… в общем, довольно однородная тусовка. Выделялся лишь один человек — явно чужой, забредший сюда случайно. Джейн вздрогнула — узнала… тот же самый незнакомец с Аничкова моста.

Он стоял, прислонившись плечом к колонне, на ступеньках… просто внимательно слушал. Окружающие не замечали его. Он был здесь старше всех, одет прилично — ну мало ли, какой-то дед заглянул полюбопытствовать. Почувствовав взгляд Джейн, человек поднял лицо. Светло-голубые большие глаза его, странно светящиеся в сумраке, встретились с глазами Джейн. Несколько секунд незнакомец в плаще смотрел на девушку, словно спрашивая о чем-то, и Джейн тоже не отводила взгляда.

Парень допел, встал и сказал громко, не дожидаясь, пока начнется шум.

— Есть такие штуки, которые давно уже никто не помнит. А между тем они у нас в России существовали когда-то, даже их в школе проходили… Кто из вас знает, например, кто такой Лермонтов?

Тусовка глухо зароптала. Видимо, никто не знал… Джейн и сама припоминала с трудом… золотой век русской поэзии… Пушкин, Лермонтов. Пушкин написал «Евгения Онегина», а Лермонтов-то что написал? Бог его знает.

Это только специалистам известно.

— А между прочим это такой поэт, жил в 19 веке и писал очень хорошие стихи. Вот есть такой романс, — и парень начал играть.

Играл он хорошо, чисто выводил мелодию, пальцы легко бегали по грифу. Потом он запел — артистично, захватывающе, с чисто русским надрывом и тоской.

Выхожу один я на дорогу,

Сквозь туман кремнистый путь блестит.

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

Джейн, пока шел проигрыш, повторила про себя пропетые строчки… Право, как несправедливо, что такая культура принадлежит ныне… даже не всем ликеидам, лишь специалистам — историкам, филологам. И звезда с звездою говорит…

Джейн украдкой посмотрела снова на мужчину в сером плаще — он не ушел, он стоял и слушал, явно наслаждаясь.

В небесах торжественно и чудно,

Спит земля в сиянье голубом.

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Тоскую ли о чем?

— Атас! — вдруг закричал кто-то тонким голосом. Тотчас все страшно зашумели, все пришло в движение. Лишь гитарист, грустно вздохнув, снял с плеча инструмент и сел на ступеньку, словно дожидаясь чего-то. Джейн огляделась… ага, ясно. Облава. Полиция подошла незаметно, и теперь вся тусовка была окружена тароговой липкой сетью на алюминиевых стойках. Вырваться из этой сети, не коснувшись ее, было невозможно. А за нею стояло оцепление — невозмутимые полисмены в белой летней форме. Джейн подошла к одному из них.

— Офицер, я… я здесь случайно, мне бы не хотелось оказаться в отделении. Вот мое удостоверение.

Полицейский скользнул взглядом по карточке с пылающим факелом.

— Да, госпожа, — произнес он, — Пожалуйста, проходите… Курылев, пропустите даму, — крикнул он в сторону коллеги, стоявшего у коридора в сети, ведущего прямиком к полицейскому бусику.

Джейн выбралась за оцепление. Тусовка легко — видимо, дело привычное — грузилась в машины. Кое-кто, конечно, находившийся под особо глубоким градусом, сопротивлялся и паясничал, таких полиция без излишней грубости хватала за шиворот и пинком отправляла в глубь фургона. Мелькнул серый плащ незнакомца… ну да, всех же хватают подряд, разберутся в отделении. Незнакомец молча вскарабкался в машину, исчез в темноте. Его-то за что, мысленно возмутилась Джейн. Впрочем… она прекрасно понимала необходимость таких мер. Ведь кто-то здесь продавал наркотики. В конце концов, хоть борьба с наркоманией — дело почти безнадежное, кто-то должен этим заниматься.

Она выбралась на проспект, дошла до станции прославленной петербургской подземки и поехала домой, в Павловск.

«Здравствуй, Сэм!

Честно говоря, даже не знаю, как начать. Все время вспоминаю выпускной бал, когда ты подошел ко мне… Испытание тоже вспоминаю. Удивительно, почему же мы до тех пор с тобой практически не общались?

Впрочем, у нас разные специальности…

О чем писать тебе? О работе? О жизни? Обычная светская болтовня… Хочется написать о чем-то главном, важном — а я ведь совсем тебя не знаю… что будет интересно для тебя? В любом случае напиши мне, пожалуйста, о своей работе.

Я еще не приступила полностью к своим обязанностям. Да это и сложно — ведь я консультант, то есть должна работать с людьми, а для этого нужно немного вжиться в местную специфику. Тем не менее, я проанализировала работу здешнего консультационного центра и уже наметила некоторые преобразования. В целом мне нравится, как тут все поставлено, директор — молодец. Из старых кадров, опытный, хотя немного, конечно, консерватор. Но подробности тебе, боюсь, будут не очень интересны. Отношения и с ним, и с остальными складываются пока неплохо. Я изучаю работу центра, для пробы сама провожу консультации, а также собираюсь в ближайшее время совершить поездку по провинции. Ведь мы руководим работой всех консультаций Севера России, а в большинстве из них нет ни одного ликеида. Представь себе, насколько это сложно…

Кроме того, завтра мне предстоит первое дежурство в Социально-Психологическом центре, Социале, как его кратко называют. Пока не знаю, что меня там ждет.

Ну вот, вкратце, все о моих рабочих делах. Стараюсь сейчас читать только по-русски, старых авторов, их здесь уже никто не помнит — Достоевского, Мережковского, Куприна…

Настроение в целом бодрое, рабочее. Но вот вчера стало тоскливо, не помогала даже и медитация. Пока медитируешь, все хорошо, но потом проходит минут десять, и… Понимаешь, хочется домой. Все здесь кажется таким чужим. Когда я изучала русскую культуру, это казалось необыкновенно интересным. А сейчас я понимаю, насколько далека была от понимания сегодняшних русских реалий.

Здесь дома — лишь фасады,

А слова — пустоцвет…

Все такое серое вокруг, унылое… дождь идет который день. Вежливые сотрудники, но ни одного близкого, родного человека, с которым можно было бы общаться свободно. Пресловутая безалаберность — а она, конечно же, здесь присутствует — меня не настолько раздражает, в конце концов, с этим можно и нужно бороться.

Но прекращаю ныть. Наверное, и тебе не очень сладко в твоей Боливии. Пиши, как твои дела, и вообще — о чем хочешь…

Буду ждать. Джейн»

Джейн выделили хорошую по местным меркам трехкомнатную квартиру в доме для персонала Центра. Дом располагался в глубине сада, соединяясь с институтом асфальтовой дорожкой. Стены его были сложены из пеноорганика, дверь из гостиной вела на общую застекленную галерею, опоясывавшую второй этаж. В этом доме жили далеко не все сотрудники центра — квартир не хватало, попасть сюда стремились. Но Джейн, вежливо поблагодарив и поулыбавшись, почувствовала мгновенный проникающий укол холода в сердце — ей не нравилось здесь.

Не в отношении комфорта — тут не на что было пожаловаться, ей принадлежали три просторных комнаты, обставленные, правда, дешевой пластиковой мебелью, стилизованной под дерево, ванная — выше всяких похвал, вполне современная кухня с полной автоматикой — почти, как дома. Но Джейн как раз мало волновал комфорт. Жить в многоэтажном доме, не имея возможности прямо с кровати выскочить в свой собственный сад, побегать босиком по росе, сорвать яблоко… Все время видеть в окно сквозь древесные ветви не озерный простор, а желтые здания института. И даже не это… квартира казалась Джейн казенным, гостиничным, временным номером. Здесь было бы хорошо переночевать, провести неделю… но жить здесь пять долгих лет? Подумать страшно.

Впрочем, Джейн тут же выругала себя и деятельно занялась домом. Половину мебели она разобрала своими руками, сложила в пластиковые пакеты и снесла в подвал. Туда же отправились дешевые ковры. В спальне Джейн оставила узкую кровать и небольшой шкаф, в кабинете — письменный стол с терминалом и стеллаж для книг, а в гостиной распорядилась и вовсе безжалостно — убрала все, оставив два низких мягких кресла, плоский экран телевизора и журнальный столик… Затем она села к компьютеру, подсчитала свою наличность и заказала через сеть Посылторга два мягких пушистых ковра из натуральной верблюжьей шерсти — для спальни и гостиной — несколько разноцветных пуфиков и десятка два комнатных растений в горшках. На стену в гостиной Джейн повесила привезенного из Лейк-Тауна Вагуччи, в кабинете — семейную фотографию, где она с мамой, папой, Джефом и смеющейся Кэрри на руках на фоне Большого Каньона… После всего этого квартира приобрела, по мнению Джейн, вполне жилой вид.

В разгар всех этих хлопот, когда Джейн, повязав косынку и надев фартук, отскребала с помощью моющих средств кухонный комбайн, раздался мелодичный звонок видеофона. Девушка включила экран, слишком поздно сообразив, что выглядит не слишком презентабельно в данный момент…

Впрочем, собеседник не казался удивленным или тщательно свое удивление скрывал.

— Здравствуйте, Джейн, — сказал Аркадий, — Ну что? Устраиваетесь?

— Да, — Джейн стряхнула с рук мыльную пену и вытерла их о фартук.

— Квартира вас устраивает? В принципе, мы можем подыскать что-нибудь в центре города…

— Нет-нет, не затрудняйте себя. Квартира прекрасная! Тем более, сотрудники живут здесь же, работа в двух шагах…

— Да, я о сотрудниках. Вы знаете, у нас в центре работают трое ликеидов, не считая вас, и все мы попутно являемся, так сказать, соседями… живем в соседних подъездах. Так как в пятницу у нас толком не было времени познакомиться и пообщаться, мы решили, если у вас нет других планов, встретиться завтра, в воскресенье… приглашаем вас на дружескую вечеринку. Вы не против?

— Конечно, я с удовольствием.

— Тогда я зайду за вами… часов в пять, хорошо? Познакомитесь с семьями…

В воскресенье с утра, после разминки и медитации, Джейн немного позанималась статистикой, перекусила, потом продолжила уборку квартиры. В половине третьего девушка снова помедитировала, чтобы удачнее переключиться, приняла душ и стала одеваться. Она еще ничего не успела приобрести нового, поэтому выбор был небольшой — с собой уложен только один довольно скромный праздничный наряд, шелковое, с блестящей статиковой нитью серое платье до колен, простого покроя, к нему — довольно крупный рубиновый кулон на серебре и такие же серьги. Густые, вьющиеся волосы цвета пшеницы Джейн пустила свободно падать, лишь заколов их возле ушей. Как обычно — минимум косметики. Идеально здоровая чистая кожа не требовала тонального крема и пудры, Джейн лишь подкрасила ресницы, сделав их черными и блестящими, немного серебристо-розовых теней на верхнее веко, черный тонкий обвод глазного контура, губной карандаш и персиковая помада, чуть-чуть румян на скулы. Любимые духи Джейн — «Розовая Сантана», с нежным, едва уловимым запахом цветущей яблони. Собираясь, Джейн наслаждалась этим процессом, как всякая женщина, но натянув платье и осмотрев себя окончательно в зеркале, она вдруг села и, сложив руки на коленях, с тоской поглядела в глаза своему отражению.

Последний раз она вот так собиралась на выпускной бал…

Кажется, уже год прошел с тех пор. Кажется, что-то далекое… да и было ли это вообще? А в действительности — всего полтора месяца.

Джейн была тогда в светло-синем платье, чудесно оттенявшем цвет ее глаз. Светло-синий шелк, тюль, кружево, пышная юбка почти до пола, узкий лиф, высокий, закрывающий затылок, крахмальный стоячий воротник из голубого кружева, чуть осветленные волосы в высокой прическе. Так было принято. Девушки, на выпускной церемонии, пройдя Путь Воина, выглядевшие, как оборванки, на бал являлись королевами. Королева Энн в розовом шелестящем шелку. Королева Изабелл в сиреневом. Королева Элен в яблочно-зеленом крепдешине. Юноши в серых и черных фраках, сверкающие белизной манишек, немногословные и благоухающие свежестью… Пары проносились мимо Джейн в модном танце «тариго», а она, уставшая, сидела, облокотившись на перила, глядя на ровную сине-стальную поверхность Хрустального озера. Родители выпускников, учителя, жители Лейк-Тауна — знакомые и соседи — танцевали вместе с ребятами, даже обслуга собралась на бал и кучковалась по углам площади, бурными криками и аплодисментами выражая свои восторги… Сначала, когда вынесли и сожгли символическое чучело Школьного Надзирателя — в знак окончания трудных учебных дней. Потом, во время концерта выпускников (Джейн играла на рояле, вынесенном под открытое небо, одну из сонат Моцарта)… Наконец начались танцы, и первым кавалером Джейн стал ее отец. Затем она кружилась с юношами из класса, с малознакомыми юношами… Теперь ей хотелось отдохнуть — счастье казалось таким полным, таким совершенным. Внезапно чья-то тень возникла перед ней — Джейн подняла голову. Она не сразу узнала… В колледже они мало встречались, обучаясь на разных специальностях, а на Испытании Сэм выглядел совсем иначе. Теперь же он оказался весьма представительным, широкоплечим и высоким, в черном великолепно пошитом фраке, белокурые волосы уложены широкой волной. Нищий, превратившийся в принца. Сэм присел рядом с ней.

— Не узнаешь? — Привет, Сэм, — сказала она, — Да… ты красавец.

— А я тебя узнал с трудом, — признался он, — Надо же… ну ладно, на Испытании мы все хороши, это понятно. Но почему ж я раньше тебя не замечал?

— А на балу все красивы, — Джейн пожала плечами.

Но зеленоватые внимательные глаза Сэма смотрели на нее как-то особенно… пожалуй, так никто еще на нее не смотрел. Джейн стало неловко. Парень отвел взгляд.

— По-моему, ты самая… — сказал он, не закончив фразы. Помолчал и спросил, — Почему это тебя в Россию отправили?

— Думаю, это не случайно. Мои предки ведь из России. Я сама хорошо говорю по-русски, два года посещала факультатив по русской культуре. Ездила туда два раза. Вообще я увлекаюсь Россией, особенно русской древностью. Великий народ! Конечно, преподавателям это известно… А ты куда поедешь?

— А меня отправили в Боливию. Более обычное назначение.

— Да, в Латинскую Америку направляют часто. Тем более, многие учат испанский.

— Я выучился испанскому от своей няни, еще в детстве, она мексиканка…

— Вот неплохая мысль, — похвалила Джейн, подумав, что Мэрилин, к сожалению, не может ничему полезному научить Кэрри.

Вдруг она заметила, что пальцы ее давно уже покоятся в руке Сэма. Слегка покраснев, отняла ладонь.

— Там, в России, очень мало ликеидов… как и на Востоке — в Индии…

— А в Японии очень много, причем своих.

— Да. Но тебе будет одиноко.

— Ну что ж? Это моя миссия.

— Хочешь, я напишу тебе? — спросил Сэм негромко. Джейн взглянула ему в глаза.

— Напиши. Я буду очень рада.

— Пойдем, потанцуем?

Оркестр заиграл вальс — старинный, вечный, неувядающий. Джейн почувствовала на своей талии сильные чуткие пальцы Сэма — пальцы хирурга, сердце ее запело, заиграло, полетело вслед за музыкой, и ноги задвигались в такт… Конечно, я буду тебе писать, Сэм, думала она, кружась в бешеном, счастливом вихре. Конечно, я тебе напишу…

Все ликеиды Центра уже собрались в квартире Аркадия, ожидая возвращения хозяина и Джейн. Входя, девушка слегка по-ликейски поклонилась присутствующим.

— Мир сему дому… Здравствуйте, братья!

— Здравствуй, сестра, — ответил маленький чернявый генетик из исследовательского отдела. Джейн прошла и села у невысокого стола. Ликеиды были немногословны, обмениваясь короткими деловыми фразами. Жена Аркадия, не-ликеида, полноватая женщина с крашеными каштановыми локонами, хлопотала, собирая на стол…

Аркадий был исключением здесь сразу в двух смыслах. Во-первых, он единственный из здешних ликеидов, был русским. Как правило, русские становились ликеидами редко, так было у большинства отсталых народов. Чернявый генетик Рене Моран, был француз, жена его, Моника, психолог, работавшая в городе — французская еврейка. Двое других ликеидов, не семейных, отрабатывавших здесь миссию, как и Джейн — Клаус и Беатрис — приехали из Германии. Во-вторых, только Аркадий занимал административную должность, остальные были генетиками-исследователями. Клаус руководил отделом генного конструирования растений и сам вел разработки, Беатрис занималась поиском причин естественных мутаций животных. Рене, по второй специальности врач, руководил клиникой и работал над совершенствованием ранней диагностики генных заболеваний и мутаций. Словом, работы у каждого было более, чем достаточно.

Кроме того, Аркадий был значительно старше всех присутствующих.

— Вы попробуйте обязательно салат, — лепетала Люба, его жена, выставляя на стол блюда и тарелки, — я его с ананасом сделала… только он остренький.

У Джейн создалось впечатление, что Люба нарочно опекает ее… может быть, жалеет? Она вполне годилась Любе в дочери. Джейн молча улыбалась, не зная, что отвечать… как-то непривычно. Одно дело — говорить с ликеидом. Другое дело — с обслуживающим персоналом, с подчиненными — тут все ясно. Но Люба… по положению она как бы равна Джейн — жена директора центра. Но не ликеида. И как, о чем с ней говорить, какой взять тон? Джейн была в некоторой растерянности.

— Нет-нет, пожалуйста, не надо пельменей, — попросила она Аркадия, — я вегетарианка…

— А пельмени у нас с грибами, — вздохнул Аркадий, — я здесь единственный мясоед, так что…

— Я уж знаю, как готовить, — вставила Люба.

— Ну что ж, друзья? За новоприбывшую! — директор поднял бокал с крымским шампанским.

Вино понравилось Джейн. Легко зашумело в висках. Потянулся необязательный разговор — об Америке, о колледже, о здешней специфике…

— Я увлекалась Россией, — сказала Джейн, — Но в общем, отдаю себе отчет, что все это… ну, славное героическое прошлое — оно и есть прошлое. И современную Россию я представляю плохо… хуже, чем Эквадор и Филиппины, где я все-таки работала.

— Это вы совершенно верно заметили, — потвердил Клаус, — Чтобы представлять страну, нужно в ней поработать. В особенности — с населением.

— Все мы когда-то увлекались Россией, — добавила Беатрис, подняв на Джейн голубые большие глаза, — Но сегодняшний день этой страны… В России даже нет Ликея. Ликей только в Москве, и туда же поступают дети из России, и из Сибирской Республики, и Дальневосточной… те, кто не утратил русского языка до сих пор. Вам кажется, что этого мало? Наоборот — много. Детей, желающих и способных обучаться, находят достаточно, но ежегодно значительную часть отчисляют, так что к колледжу едва дотягивают до нормы.

— Это странно, — Джейн положила себе еще сметаны, — Ведь нас учили, что генетически все расы равны… в отношении умственных способностей и так далее.

— Видите ли, — сказал Рене, — умственные способности — это одно. Но есть еще и определенные качества характера… ведь то разделение стран, ныне почти негласное, на первый и третий мир — тоже произошло лишь благодаря тому, что одни нации оказались более предприимчивыми, более деловыми, активными, чем другие… более способными к действию, если угодно. Ведь вы недавно проходили Путь Воина?

Джейн кивнула.

— Вы хотите сказать, что Путь Воина проверяет именно воинские способности человека, не интеллектуальные, не уровень таланта…

— Вот именно. Так вот русские совершенно лишены качеств воина.

— Здесь я с вами не соглашусь, — вступил доброжелательный басок Аркадия, — изучайте военную историю России.

Рене повернулся к нему.

— Аркадий, простите, вы могли подумать, что сказанное каким-то образом относится к вам. Но вы уже переросли национальную ступень, вы ликеид, и безусловно равный нам… а в чем-то и выше. Я имел в виду основную массу населения России.

— Я не обижаюсь, — прогудел Аркадий, — Я лишь заметил, что в прошлом Россия очень успешно вела войны…

— Я изучал военную историю. Об успешности этих войн можно поспорить. Да, в конечном итоге все оборачивалось на пользу России, но это не было вызвано особыми качествами русского солдата или армии… просто все завоевательные армии тонули в снегах России, в необъятных снегах, и были добиты в конечном итоге европейскими или американскими войсками. Но дело даже не в этом… русская армия — муравьиное скопище. Русский — это трусливое, бесхарактерное, ленивое существо, но в массе, подгоняемой стрельбой в спину и командирскими криками, превращается в нечто опасное. Если вы взглянете на тех, с кем мы имеем дело сегодня, вы легко согласитесь со мной, — Рене перевел дух.

— Кроме того, — добавила Беатрис, — Аркадий, воинский дух не обязательно имеет отношение именно к войне. Это склад характера, души, способ жизни… Ведь далеко не всем из нас в жизни придется принимать участие в военных действиях. Но нас обучают как воинов… вы понимаете, о чем я?

Клянусь все мои силы, всю мою энергию и жизнь отдать ради процветания всего человечества, вспомнила Джейн. Она совсем недавно принесла эту присягу.

Слова ее неразрывно связались в памяти с летним днем, с ослепительно синим небом, с одуряющим запахом луга… и шеренга колледжеров в сине-серой форме, и цепочка выпускников, каждый из которых присягал по очереди, и мама с отцом, гордые, нарядные, в толпе родителей у края площади…

— Да, с русскими тяжело, — сказала Моника, — Это такой… суетливый народ. Конечно, у них есть свои положительные качества. Они гостеприимны, добры, отзывчивы, не злобны… но им порой так трудно что-то объяснить. Вам еще придется работать в Социальном Центре, Джейн. Нас, ликеидов, мало здесь, и мы все по очереди несем там дежурство. Я-то психолог, работаю в Социале постоянно, но Ликей не может позволить себе держать там много штатных работников.

— И часто… эти дежурства? — спросила Джейн, отставив тарелку. Люба уже убирала со стола, принесла большую корзину с фруктами.

— Раз в неделю… ничего особенного, — пояснил Клаус, — вам придется либо вести какую-то группу — мы пытаемся привить населению элементарные навыки психологической грамотности — либо дежурить в кабинете срочной психологической помощи.

— Кстати, — вмешался Аркадий, — Не пора ли нам выпить? За успешное начало работы, Джейн!

Все с энтузиазмом выпили, закусив ломтиками ананаса.

Как принято у ликеидов повсюду, устроили маленький домашний концерт. Джейн играла на фортепиано Шопена, Беатрис с ее мягким меццо-сопрано исполнила «Весну» Грига, Аркадий и Рене составили неплохой дуэт — тенор и бас — и спели Кассиана, «Золотой век», Клаус и Моника играли концерт Моцарта для фортепьяно и скрипки (причем Моника оказалась скрипичным виртуозом). Затем Рене прочел по-английски пару стихов Суинберна, и в заключение Клаус спел под гитару несколько песен Гейне.

Аркадий вступал время от времени вторым голосом.

После этого Люба подала торт и чай — по русскому обычаю. Причем, оказалось, что торт пекла она сама… «Любаша у меня мастер, — похвастался Аркадий, — все делает своими руками. Потрясающий талант!» Джейн не могла не воздать должное таланту Любы… такой торт не купишь готовым в булочной. Беатрис рассказала, что они дома специально наняли кухарку, девушку из Сербии — готовит просто великолепно… поэтому на обеды к ним приходит половина ликейской части Франкфурта. На завтрак и ужин они обходятся кухонной машиной и готовыми булочками… «Точнее, они доедают то, что осталось от обеда», — заметил Клаус. Он, как выяснилось, хотя жил в другой части Германии, уже неоднократно был гостем в семье Беатрис. «А что принято готовить в Германии?» — поинтересовалась Джейн. «Наверное, то же, что и в Америке… ведь в большинстве стран национальная кухня давно сошла на нет, используется лишь как приманка для туристов». «Здесь, в России, еще кое-что осталось», — возразил Рене. «Например?» — «Например, борщ… или блины, или вот этот торт, „Наполеон“». — «Ну нет, — возразил Аркадий, — торт никак нельзя считать коренным русским блюдом. Это довольно позднее заимствование». «А блины есть везде… у нас они называются Pfannkuchen, — подхватила Беатрис, — А борщ — это просто овощной суп».

За окном постепенно стемнело. Стали собираться домой. Первыми ушли Рене и Моника. Клаус ушел с хозяином в кабинет, обсудить какую-то проблему… Беатрис заявила, что не собирается ждать, и Джейн вышла вместе с ней в коридор. Люба стояла, сложив руки на животе, прислонившись к дверному косяку. Джейн подошла к ней:

— Все было очень вкусно… большое спасибо.

— Не за что, — ответила Люба, улыбаясь, — Заходите еще… мы всегда рады. Мы ведь теперь одни, Славик учится… Приходите, пожалуйста.

— Спасибо, — сердечно ответила Джейн. Люба ей очень понравилась — добрая, немногословная, приветливая женщина, к тому же, замечательная хозяйка.

— Пойдем, Джейн, — вздохнула Беатрис, накинув на плечи что-то вроде прозрачного пончо, — До свидания, Люба.

Ликеиды вышли из квартиры, спустились по лестнице. У подъезда Беатрис остановилась.

Она была высокой, выше Джейн на полголовы (а ведь американка тоже не казалась малышкой), то ли белесые, коротко подстриженные волосы, то ли крупноватые черты лица, то ли некоторая угловатость сильной спортивной фигуры Беатрис вызывали впечатление излишней мужественности. Но если приглядеться, немка все же не была лишена какого-то своеобразного очарования. Джейн невольно подумала, что на месте Беатрис непременно носила бы широкие юбки и топы… немного увеличить худой мальчишеский таз и зрительно уменьшить плечи. Небольшие голубые глаза генетика из Германии смотрели на мир с некоторым вызовом.

— Ну вот, Дженни… вот так у нас. Скучновато?

— Нет, что ты. Мне понравилось.

— Ладно, не скрывай, — Беатрис улыбнулась, — У нас здесь суровые, почти военные будни… и редкие скудные праздники. Ничего, пять лет можно выдержать.

— А тебе сколько осталось?

— Мне? Два. Клаусу полтора, и только эта сумасшедшая парочка собирается тут торчать еще долго…

— Они не хотят заводить детей? — спросила Джейн. Беатрис пожала плечами.

— Да нет. Поженились четыре года назад. Одержимы идеей преобразования мира и преображения человека… ну знаешь, все эти обычные школьные благоглупости. В общем, хотят поработать на благо человечества, а потом, может быть, дети…

Джейн пожала плечами, не зная, что сказать. Резкость Беатрис была для нее несколько неожиданной.

— Мы с Клаусом тоже не хотим себя связывать… по крайней мере пока, до окончания миссии, — обронила немка, — Там будет видно. Отработать здесь, пожить для себя хоть несколько лет… Тебе сколько? Двадцать три?

— Двадцать два.

— Мне двадцать семь. Нам сюда, — дверь подъезда распахнулась перед ними. Охранник вскочил со стула.

— Так ты со мной в одном подъезде живешь? — спросила Джейн.

— Да, только на первом этаже. Тут полно не-ликеидов, будь с ними поосторожнее… Ну пока, встретимся завтра на работе, — Беатрис скрылась за дверью квартиры.

Глава 2

Миссия

Джейн быстро шагала вслед за маленькой, стремительной Моникой по коридору Социала, заполненному сидящими в креслах посетителями. Француженка свернула в один из кабинетов, оказавшийся пустым.

— Вот здесь… располагайся. Сейчас я буду вводить тебя в курс дела.

В кабинете с дымчатыми тусклыми стенами, мягким светлым ковровым покрытием, стоял один небольшой стол с монитором — за него психологиня усадила Джейн. Кроме стола, в помещении уютно разместились полукругом мягкие кожаные диванчики и кресла, торшер, в центре — журнальный столик, в стену встроен большой аквариум с лениво шевелящими плавниками сомиками и телескопами.

— Вот здесь — вызов, — показала Моника, усевшись в кресло, и сама нажала кнопку под рукояткой. Через несколько секунд дверь робко приоткрыли.

— Войдите, пожалуйста, — пригласила Моника. В дверях показалась женщина средних лет с усталым, как у многих русских женщин, уже покрытым морщинками лицом. Моника пригласила посетительницу сесть. Джейн невольно отметила, что как и многие не-ликеиды, женщина следила за своей внешностью лишь от случая к случаю… Губы подкрашены, но морщинки расползлись по неухоженному, обветренному лицу. Волосы уложены неумелой рукой, одежда с претензией на шик, но явно старая и не совсем по мерке сшитая.

— Ваше имя, пожалуйста, — попросила Моника.

— Татьяна Любичева, — представилась посетительница.

Моника нажала кнопку, и одновременно со вспыхнувшим голубоватым рассеянным светом торшера раздалась едва слышная медитационная музыка.

— Расскажите, что у вас произошло, Татьяна, — пригласила Моника. Женщина наклонила голову.

— Муж, — едва выдавила она из себя, — не знаю, что делать. Выпивает, ну и… как выпьет, так прямо как подменили. Бьет.

— Вы давно замужем? — спросила Моника с сочувственной интонацией.

— Двенадцать лет.

— Дети есть?

— Да, мы получили разрешение на одного, сыну уже восемь. Больше нам не рекомендовали… из-за образа жизни, — женщина понизила голос, — Видите, он и раньше выпивал. Он работает на речном трамвае, матрос… на смену ходит трезвый, а после этого — так уж обязательно. Но раньше как-то… ну тоже злился, конечно, бывало. Но меня не трогал. А теперь, вот уже месяца три как… И мне кажется, что у него кто-то есть. Он дома перестал бывать совсем. Говорит, с друзьями… какие друзья, я его друзей знаю всех.

Женщина говорила и говорила, словно ее прорвало — рассказывала подробно о своих отношениях с мужем, о ребенке… Джейн казалось, что она попала на другую планету, так дико и неправдоподобно звучало то, что рассказывала Татьяна.

— Я уж и не знаю… может, правда, молодую завел. Как пьяный, так пойдет меня упрекать — ты и то, и се. И в квартире у тебя бардак, и ребенок нахальный, и некрасивая ты, и так далее… слово за слово, поругались, тут хватает что-нибудь тяжелое, и…

— Ну так вот, Татьяна, — сказала Моника решительно, но ласково, выслушав женщину, — вам надо решительно изменить свою жизнь. Поймите, вы сильный, взрослый, самостоятельный человек и вправе распоряжаться своей жизнью так, как хотите.

— Вы думаете, разводиться надо? — спросила Татьяна осторожно, — А сын как же? Ведь отец нужен.

— Да, отец нужен — как образец и пример для будущей жизни. Но если сын постоянно будет наблюдать такие сцены, как вы описывали, как вы думаете, сможет ли он сделать счастливой свою собственную семью? Ребенку нужны прежде всего спокойная обстановка, любовь и нормальные отношения. Тем не менее, я не предлагаю вам немедленно развестись. И даже не советую самой подавать на развод. Прежде всего вам нужно понять, что многие неприятности в вашей жизни происходят от вашей же слабости, от неумения правильно построить свои отношения с окружающим миром.

По лицу Татьяны Джейн поняла, что женщина теряет нить понимания. Но Моника быстро поправилась.

— Вот посмотрите на себя. Сколько вам лет — 40?

— Тридцать шесть, — пробормотала женщина.

— А выглядите вы гораздо старше, — безжалостно сказала Моника, — Между тем все это можно исправить. Джейн, дайте, пожалуйста, адрес косметического центра… Тонизация кожи стоит не так уж дорого. Вы работаете ветеринаром, неплохо получаете, и можете себе это позволить. Сейчас мы с вами наметим целую программу мер, которые помогут вам стать счастливым и уверенным в себе человеком. В первую очередь — косметический центр. Там вас проконсультируют, как улучшить внешность, выглядеть молодой и яркой дамой. Между прочим, у вас прекрасные предпосылки для этого, вы от природы очень красивы. Дальше… — Моника взяла приемник компьютера и наговаривала в него, — Спортивная студия. Аэробика, занятиях на тренажерах, плавание. Там тоже есть специалисты, которые посоветуют вам, что лучше сделать с фигурой. Следующее — посещение медитационной группы при нашем центре. Расписание висит внизу, выберите любое удобное для вас время. Медитация — основа самоконтроля… И еще, с учетом вашего положения. Я бы порекомендовала вам пройти курс самозащиты для женщин. Такой курс есть, например, при спортивном клубе «Артемида», Джейн, пожалуйста, найдите адрес… Теперь давайте подумаем о вашей работе. Работа вас удовлетворяет, нравится?

— Да, с работой все хорошо.

— У вас есть какие-то хобби, чем вы любите заниматься в свободное время.

Женщина подумала.

— Даже не знаю… ничего такого особенного не люблю. Телевизор смотрю, вот и все.

— А в детстве что-нибудь любили? — настаивала Моника. Татьяна пожала плечами.

— В детстве… любила собак, потому пошла ветеринаром. А сейчас не очень-то… Для кукол вязала охотно.

— Вот посмотрите — вязание. Это прекрасное хобби!

— Да я уж забыла, как это вообще делается.

— Но ведь это не проблема… что для вас будет удобнее — посещать кружок вязания… например, такие кружки есть во дворце Досуга… Джейн, пожалуйста, сходите на сайт Дворца и найдите для нас расписание. Или приобрести видеокурс вязания, который есть в любом магазине. Постарайтесь каждый день выделять, скажем, один час для своего хобби. Сядьте в мягкое кресло, включите музыку, которая вам нравится, и вяжите.

Джейн заметила, что глаза женщины загораются интересом, оживляется лицо… ей явно приходилось по вкусу то, что говорила Моника.

— Итак, занятия спортом, хобби, медитация. Самозащита. Вы не должны давать себя в обиду. В целом — постарайтесь больше думать о себе. Вы в конце концов это заслужили! И ни в коем случае не ограничивайте свой круг общения только мужем и его родственниками. У вас должны быть свои подруги, друзья. Уделяйте внимание ребенку, гуляйте с ним в парке, ходите в кафе… Теперь в отношении сексуальной жизни. Муж удовлетворяет вас?

— Да в общем… мне как-то и не очень надо. В последнее время почти совсем не пристает, ну и ладно.

Моника подумала.

— Хорошо… давайте начнем с того, что я сказала. Но вообще-то здоровая сексуальная жизнь абсолютно необходима любому человеку. Нужно постараться найти выход… вот что. Я дам вам видеопособие по самоудовлетворению… это пока. Нам нужно будет постараться либо расшевелить мужа, либо… мы найдем другой выход.

Моника вручила женщине распечатку — конспект своих рекомендаций.

— Вот, постарайтесь выполнять все, что здесь стоит. Я жду вас… так, через три недели. Время назначат в регистратуре.

Женщина неуклюже поблагодарила, попрощавшись, вышла. Моника обернулась к Джейн.

— Ну как? Не слишком сложно?

Джейн пожала плечами.

— Непривычно, конечно… такая дикость. Ты объясняла такие элементарные вещи… Не нужно быть ликеидом, чтобы это знать.

— Да, это элементарно, поэтому мы и привлекаем к работе всех ликеидов, не только психологов. Так и ты сможешь работать, верно?

Джейн кивнула. Моника вызвала следующую посетительницу — женщину с сыном-подростком. Подросток начал употреблять, кроме обычных марихуаны и эйфа, сотран — сильный раствор на основе героина. По виду мальчика было ясно, что распад личности недалек: синие круги под глазами, бледность, блуждающий взгляд. Руки его мелко тряслись. Согласие на лечение мальчик дал, и Моника выписала направление в Гатчинский наркодиспансер.

Следующей вошла снова женщина, молоденькая и заплаканная. Она сказала, что замужем, но любит другого, и не знает, что ей теперь делать. С мужем они хотят завести ребенка и имеют на это рекомендацию. К мужу она относится очень хорошо. Но влюбилась в другого. Моника объяснила девушке, что прежде всего нужно разобраться в себе самой и понять свой внутренний мир. Тогда она сможет определить, с которым из двух мужчин будет счастлива. Девушка посмотрела недоуменными темными большими глазами.

— Что вы… какое счастье. Мне-то все равно… я только боль не хочу причинять ни тому, ни другому.

Моника терпеливо объяснила.

— Там, где любовь, не может быть боли. Если вы действительно любите своего мужа, вы сумеете и расстаться с ним так, чтобы не причинить боли.

Девушка молчала, явно не понимая ничего.

— Вы посещаете курсы медитации?

— Нет.

— Вам обязательно нужно их посещать. И еще вам нужно пройти полный курс психоанализа. Если я выпишу направление, вы заплатите только 30 % стоимости курса. Это будет длиться три месяца. Значит, обязательно медитация, ежедневно, и психоанализ. И еще… я дам вам адрес кабинета кармической диагностики. Вы получите там полную консультацию о своем муже и возлюбленном, и сможете на основании этого более информированно принимать решение. Три месяца вы можете еще тянуть с решением?

— Да.

— Ну вот… через три месяца, после всех этих занятий вы еще раз подойдете ко мне… если не справитесь сами, то я вам помогу. Только принесите, пожалуйста, с собой все данные по карме, реинкарнациям и психоаналитическое заключение.

Когда девушка вышла, Моника подсела к Джейн.

— Ну вот так… вытрем трудовой пот. Нравится работа?

— Ты же настоящий подвижник, — искренне сказала Джейн, — Неужели этим можно заниматься всю жизнь?

Моника вздернула короткий носик.

— Почему бы и нет? Радостно, когда можешь кому-то помочь…

— О да! — воскликнула Джейн, — Ведь для всех этих людей теперь начнется совсем иная, осмысленная жизнь… как все-таки важна психологическая культура!

Моника скептически покачала головой.

— Начнется ли — это еще вопрос…

— Почему ты так думаешь?

— Из опыта, моя дорогая, из опыта. На повторную консультацию приходят меньше половины. Ведь медитации, спорт, вообще все, что мы рекомендуем — это работа над собой. А работать они ох как не любят! Не умеют они работать. С детства их этому не учили, а теперь очень трудно начинать. Лучше страдать и мучиться, и мучить окружающих, чем хоть что-то сделать для самосовершенствования.

— В это трудно поверить, — Джейн покачала головой.

— Плюс еще национальная лень и безалаберность. От этого никуда не деться, Дженни. Ну хорошо… Может, попробуешь дальше сама?

«Здравствуй, Сэм!

Очень обрадовалась твоему письму. Да, и тебе одиноко в Боливии, и я это очень хорошо понимаю. Это наш долг, и все же — как тяжело… К счастью, здесь работают неплохие ликеиды, очень теплая, дружеская компания. Директор немного старомоден, вообще при нем мы себя чувствуем слегка стесненно, без него проще… но вообще люди замечательные.

Мне очень приятна твоя откровенность, не скрою. Ты пишешь, что сильно страдал из-за развода родителей… мы, ликеиды, имея чувство долга и ответственности, вообще не должны рушить семью. Ты знаешь, я с тобой согласна, но только отчасти.

Среди ликеидов разводов столько же, сколько и среди обычного населения, но это потому, что ликеиды чаще вступают в брак — население же предпочитает не оформлять отношения. Для нас брак — священен. Но ведь, Сэм, не случайно же существует в Культе Ликея еще и таинство развода. Такого нет в древних религиях, это одно из последних откровений Бога — и развод также должен быть освящен в храме Афродиты. В чем же смысл этого священнодействия?

Дело в том, что семья не может быть построена только на чувстве долга. Самое главное в семье — это любовь. Сегодня все семьи формируются по любви. Но с годами любовь может угаснуть. Ведь это — Божественный дар, и если его нет, то самим разжечь любовь невозможно.

Конечно, у нас есть определенная культура отношений… Сэм, я тут такого насмотрелась, работая в психологической консультации. Невозможно даже в страшном сне представить, что ликеид может ударить свою жену… изменять тайком, годами, не признаваясь в этом… страшные, дикие ссоры с битьем посуды, с оскорблениями, такие обычные среди обычных людей, опять же, у нас немыслимы. Даже разлюбив, ликеид будет вести себя корректно и стараться быть нужным близкому человеку.

Но ведь это обман! Это неискренность. Если нет любви — зачем жить вместе? Это фальшь, которую не могут не чувствовать дети. Детям нельзя лгать. Нельзя создавать вид счастливой семьи, если любви на самом деле нет.

Если люди чувствуют, что совместная жизнь не приносит радости, что она превращается во взаимное издевательство, они не должны жить вместе! Ведь Бог создал нас для радости, для счастья, и мы просто не имеем права быть несчастными.

Сэм, ты знаешь, семья, в которой я выросла — довольно редкое и счастливое исключение. Моя мама никогда не разводилась, мои родители любят друг друга… Но я никогда не считала свою семью каким-то идеалом. Во всяком случае, отношения с ребятами в группе были гораздо более серьезными, чистыми, светлыми.

Понимаешь, у меня нет никаких претензий к родителям… они прекрасно меня воспитывали. Но есть моменты, которых в своей семье я хотела бы избежать.

Например, представь… мне пять лет, я только что прочитала „Страну Оз“ и бегу к маме поделиться прочитанным. Мама сидит у монитора и что-то пишет. Я подбегаю к ней и начинаю рассказывать… Мама поворачивается ко мне и говорит — ты не представляешь, я до сих пор помню ее раздраженный тон, так он поразил меня тогда — „уйди, наконец, дашь ты мне поработать или нет?“

Ты знаешь, я могу ее понять, у меня нет никакой обиды. Она действительно была очень занята, ей действительно было не до меня в тот момент… Но какую боль я испытала в тот момент! Для меня это было такой травмой, которую очень трудно забыть.

Как избежать этого? Конечно, няни — меня тоже воспитывала няня — детские учреждения, все это помогает родителям отвлечься от детей и оставшееся время полностью посвятить им. Но для многих и это оставшееся время — чересчур большое…

Думаю, что выход из этого положения — в работе родителей над собой, в приближении к своему внутреннему „Я“, которое есть чистый дух и Любовь. Чем более человек приближается к Себе Истинному, тем больше он любит… или же понимает ясно и четко, что с этим человеком ему не по пути. Если происходит второе — что ж… для этого и существует таинство развода. Расходятся чьи-то пути, в том числе, духовные, это трагично, но и прекрасно, потому что перед каждым открывается новый путь…

А ребенок… да, ребенок может страдать. Но через страдание человек учится. Ведь ребенок страдает и в том случае, если родители, не любя друг друга, терпят и живут вместе. Так, по крайней мере, честнее. Тот эпизод, который я тебе рассказала — мелочь, потому что у нас была хорошая семья… относительно хорошая. Я хотела бы другой семьи. Я хотела бы семьи, где мы летели бы вместе к небу, как на крыльях, где немыслима была бы даже малейшая дурная мысль друг о друге — вот в такой семье дети будут расти счастливыми и без травм.

Это идеал, да, я это понимаю… но он уже в нас заложен. И только от нас зависит, насколько мы сумеем его раскрыть».

Через две недели Джейн, наконец, уладила необходимые формальности для инспекторской поездки по консультациям Севера. Согласно астрологическому прогнозу был выбран день — понедельник, заказан легкий самолет, и все директора консультаций предупреждены о приезде американки. Джейн вовсе не хотела валиться кому-то, как снег на голову, без предупреждения, гоголевским ревизором. Она планировала реально помочь северным консультациям, а не критиковать их нелегкую работу.

Тем более, в столичном центре ей уже удалось кое-что наладить. Она добилась приема у мэра Петербурга и вытребовала у него сумму на переоборудование хотя бы Консультационного отдела. Первым делом заменили ужасное переговорное устройство на воротах. Всех сотрудников, работающих с людьми, Джейн послала на курсы общения и вежливости, распределив время по очереди. В самом отделе произвели мелкий ремонт, заменили кое-какую устаревшую технику, после чего работа сильно упростилась и стала радовать и сотрудников и посетителей. Джейн ужасалась тому, что даже в Генцентре, подчиненном непосредственно Мировому Конгрессу, получающем солидные дотации от Ликея, настолько плохое оборудование, сотрудники получают так мало… а как же дело обстоит в никем отдельно не финансируемых, чисто русских учреждениях?

Кроме всего этого, Джейн составила план перестройки отдела, в соответствии с последними разработками Американского консультационного центра. Аркадий, похоже, был не в восторге от этих планов Джейн, но и не возражал — в конце концов, молодой специалист лучше знаком с последними достижениями не только науки, но и административной части. Девушка занялась также научной стороной — через неделю был назначен семинар для сотрудников центра, где Джейн должна была показать всем новые методы картирования хромосом, позволяющие сильно экономить время на анализах. Два-три часа в день Джейн проводила сама в аналитическом отделе, работала непосредственно с микроскопом и реактивами, изучала статистику отклонений…

Последнее воскресенье перед инспекцией Джейн провела в Эрмитаже. До сих пор ей не удавалось сюда сходить. Огромный музей был полупустым — посетителей почти не было, Джейн подумала, что должно быть, это стоит властям огромных денег — содержать такой, почти не приносящий дохода, монстр… национальная гордость? Кто в наши дни думает о таких вещах? Впрочем, половина здания Зимнего дворца была уже давно сдана в аренду — там размещались компьютерный центр, балетная школа, киностудия, отдел мэрии по культуре. Джейн медленно обошла битком набитые экспонатами оставшиеся залы Эрмитажа… следы былого величия. Она решила, что будет приходить сюда каждое воскресенье и осматривать по одному-два зала…

На вечер Беатрис пригласила ее в спортклуб Павловска — поиграть в теннис. Джейн предпочла бы посидеть дома — у нее лежали несколько непрочитанных книг, надо было писать маме, Энн, Сэму. В конце концов, она бы с удовольствием разобрала новую сонату Пикарди на купленном только что пианино. Но отказываться от общения не стоило — нужно налаживать дружбу с новыми знакомыми. Да и спортом позаниматься лишний раз не помешает… Джейн ходила трижды в неделю в спортклуб, на тренировки по риско — в основном для поддержания формы. Кроме этого, разумеется, ежедневные домашние занятия утром и после работы. И все же не помешает еще один поход в клуб.

Джейн не стала надевать кампо, и оказалась права — Беатрис тоже вышла из раздевалки в легком белом теннисном костюме — топе и короткой юбочке. Костюм Джейн был точно таким же, если не считать эмблемы Вирджинского колледжа на груди. Под теннисные костюмы обе девушки надели купальники.

— Слушай, мне что-то неудобно, — призналась Джейн, — Я думала, ты будешь с Клаусом… может, я помешала?

— Брось, — отрезала Беатрис, — Мы с Клаусом признаем друг за другом полную свободу… не хватало еще цепляться друг за друга, как сумасшедшие. Мы чаще всего проводим время порознь, сегодня он ушел в лес, за клюквой… представляешь, под Петербургом — болота, и на них растет дикая клюква. Неужели ты думаешь, что меня тянет в болото?

Полтора часа они с удовольствием, под крики болельщиков, гоняли мячик на корте. Джейн проиграла с разрывом в 10 очков — Беатрис была сильной теннисисткой. Наконец, тяжело дыша, обе спортсменки покинули площадку. Сбросили костюмы, оставшись в одних купальниках, поплавали в бассейне, в платном отсеке, на втором этаже, где народу почти не было. В плавании Джейн обогнала Беатрис, несмотря на сильные, мускулистые, почти мужские руки и ноги немки.

— Ты здорово плаваешь, — признала та, — Я ведь с детства занималась…

— А я просто любила купаться с детства… но это у меня получается — я даже заняла третье место в первенстве Вирджинии.

Они еще немного поплавали просто так, потом Джейн продемонстрировала свое искусство прыжков, сделав сальто с десятиметровой вышки. Беатрис прыгать не стала.

— Ну что? Я обычно по воскресеньям еще сауну посещаю… ты как?

Джейн приняла предложение с восторгом. Она еще ни разу не была в сауне, с тех пор, как приехала. Девушки зарезервировали кабину-люкс на двоих с отдельным входом.

— Тут еще есть русская баня, — пояснила Беатрис, — но это, пожалуйста, без меня. Во-первых, там только общее отделение, во-вторых, эти ужасные веники… И вообще я предпочитаю сухой жар.

Они посидели минут пятнадцать при довольно хорошей температуре — градусов 100, не меньше, потом нырнули в ледяной бассейн. Улеглись на деревянные лежаки, глядя в стеклянную крышу, над которой склонялись ветви высоких берез.

— Хорошо, — вздохнула Беатрис.

Джейн повернула голову — тело так блаженствовало после жара, что малейшее движение давалось с трудом.

— Да, тут неплохой клуб вообще.

— Столица, — пояснила Беатрис, — три раза в жар, потом еще раз поплавать — и в ресторанчик… бокал пива или сока — как тебе нравится.

— Мне, пожалуй, сок… томатный.

— Кому как. И пирожки… у них тут специалитет — пирожки с повидлом… или с рисом и яйцом… ты не веганка?

— Нет, я употребляю яйца.

— Ну и правильно. Биолог все-таки должен сохранять трезвую голову…

Они полежали еще немного, блаженствуя. Потом Беатрис спросила.

— Ну что, завтра летишь?

— Да… вообще-то у меня завтра должно быть дежурство в Социале. Заменят, вероятно…

— Конечно, заменят. А как тебе вообще Социал?

— Ты знаешь, — Джейн вздохнула, — просто поразительно. Настолько наивные, ничего не понимающие люди… как можно так жить? Я понимаю, раньше, до Преобразования, они страдали от голода, от нищеты… но сейчас все они более или менее обеспечены. У каждого есть даже возможность заниматься спортом, медитацией — все это бесплатно. Почему до сих пор они так несчастны?

Беатрис фыркнула.

— Потому что от данности никуда не денешься, моя милая прекраснодушная мечтательница. Был такой философ, Маркс, он думал, что все в мире зависит от уровня развития экономики… а на самом деле путал причину со следствием. Причина, дорогая Дженни, лежит в наших головках… Скажем, даже простая вещь — ограничение роста населения — а сколько было нужно времени, чтобы до этого додуматься?

— Ну, додумались довольно давно. Мальтус…

— Да, но вот преодолеть вопли всяких там церковников, ханжеское возмущение обывателей — как это так? Нам, да запретить рожать детей?! Это же сплошное безобразие! Наши естественные, природные права… и так далее.

— К счастью, — решительно сказала Джейн, — в 21 веке человечество уже доросло до того, чтобы и эти проблемы решить без насилия…

— Ну насилие, положим, было. Когда начали вводить принудительную стерилизацию для маргиналов в Африке и Латинской Америке… Ты же знаешь, приходилось оборонять клиники от толп бандитов. И с церковью… тогда еще католическая церковь была сильна… в общем, приходилось наводить порядок.

— Это были лишь мелкие проявления насилия… и все-таки никого не приговаривали к смертной казни, не ссылали. И это тоже скоро прекратилось, я даже считаю, что это было ошибкой. Насилием ничего нельзя добиться.

— Пойдем уже в баню, — Беатрис поднялась, открыла с усилием дверь сауны — сухой жар на миг обжег лицо, перехватило дыхание. Джейн закрыла глаза, опустилась на лавку, подстелив полотенце, через несколько секунд лицо привыкло к жару.

— Да, — согласилась Беатрис, — насилием мало чего можно добиться. И эти пункты консультаций по всему миру, центры планирования семьи, то, чем ты сейчас как раз занимаешься… ну и реклама, и соответствующее воспитание, и искусство — все это сделало свое дело. Подумать только, что в конце 20 века на Земле жило 6 миллиардов человек!

— А сейчас только четыре миллиарда… и будет еще меньше.

— Ресурсы Земли не беспредельны, — жестко сказала Беатрис, — Тут ничего не поделаешь.

И ребенка нужно заводить, хорошо подумав и создав для него все условия. Иначе сделаешь его несчастным человеком.

— Конечно, — согласилась Джейн, — У нас в семье трое детей… но моя мама почти не работала. А ведь она тоже должна состояться как личность, согласна?

— Именно, — Беатрис энергично кивнула стриженой головой, — Поэтому я, например, планирую не больше одного, и не раньше 32–35… позже уже опасно. Но с другой стороны, может быть, это призвание твоей матери… иные женщины находят себя именно в воспитании детей.

— Да, возможно, — согласилась Джейн и подумала, что о своем призвании имеет пока только приблизительное представление.

— Я вообще думаю, что наиболее правильным является то, что и складывается стихийно. Когда одни женщины не занимаются карьерой, но воспитывают трех-четырех детей… так сказать, профессиональные матери. А другие всецело посвящают себя профессии, и детей не заводят… или заводят одного максимум, которого отдают на воспитание няне — возможно, той же профессиональной матери.

Джейн еще как-то не задумывалась об этом и просто поддакнула. Беатрис продолжала болтать.

— И все же… здешнему населению ничто не поможет. Поверь мне — я здесь три года…

В Америке и Европе мы как-то добились равенства национальностей. Фактически, каждый, кто живет в Европе — будь то турок, африканец, араб — давно уже европеец и ничем не отличается от нас. Так же и в Америке — все американцы. Но когда преобладающее население — понимаешь, преобладающее — славяне… делать с ними что-нибудь — это дохлый номер. Разве что нарожать побольше англо-германцев и сунуть к ним… как в Дальневосточной республике — японцы там уже составляют большинство, а они — толковый народ.

— Но почему? Разница в национальной психологии? — спросила Джейн.

— Черт его знает, в чем разница… только факт остается фактом — одни народы добиваются процветания, другие нет. Одни через материальное благополучие приходят к психологической грамотности и разумным, научным основам жизни. Другие остаются стадом, пусть сытым, одетым, даже частично образованным — но стадом.

— Что же делать? — спросила Джейн беспомощно, — Чем мы можем им помочь?

— Что делать? — Беатрис прищурилась, — А основа все та же, что и триста лет назад…

И она, перейдя на английский, продекламировала любимого Джейн Киплинга.

Твой жребий — Бремя Белых!

Как в изгнанье, пошли

Своих сыновей на службу

Темным сынам земли;

На каторжную работу —

Нету ее лютей, —

Править тупою толпою

То дьяволов, то детей.

Твой жребий — Бремя Белых!

Терпеливо сноси

Угрозы и оскорбленья

И почестей не проси;

Будь терпелив и честен,

Не ленись по сто раз —

Чтоб разобрался каждый —

Свой повторять приказ.

Твой жребий — Бремя Белых!

Мир тяжелей войны:

Накорми голодных,

Мор выгони из страны!

Но, даже добившись цели,

Будь начеку всегда:

Изменит иль одурачит

Языческая орда.

Твой жребий — Бремя Белых!

Но это не трон, а труд:

Промасленная одежда,

И ломота, и зуд.

Дороги и причалы

Потомкам понастрой,

Жизнь положи на это

И ляг в земле чужой…

Низкий, резкий голос Беатрис, ставший почти громовым, тонул в раскаленных деревянных стенах бани. Она приподнялась, лицо ее пылало от жара, и теперь, обнаженная, с вызывающе приподнявшимися грудями, она казалась статуей неведомой грозной Богини… Джейн любовалась ею, только теперь поняв красоту этой резкой, неженственной натуры.

Не меньше поразили ее и давно читанные полузабытые строки. «Клянусь все мои силы, всю энергию и жизнь отдать ради процветания человечества»…

— Да, — сказала она задумчиво, — Ты права… разумеется. К этому нас и готовили.

— С русскими тяжело, — Беатрис снова улеглась, — Им так трудно привить элементарную психологическую грамотность… моей работы это не касается. Я исследователь, пишу монографию по влиянию некоторых видов корма на частоту мутаций у коров. Но ведь и я вынуждена работать в социале, посещать школы… да и просто сталкиваться с ними каждый день. А когда-то я увлекалась Россией… Мне кажется, только теперь я понимаю ее.

— А я — еще нет… Хотя, разумеется, изучала Россию в аспекте социальной психологии.

Беатрис фыркнула.

— Милая… на этих факультативах вас кормят манной кашкой. Знаешь, что такое настоящая социальная психология? Давай-ка уже выходить…

Они снова окунулись в бассейн и улеглись на лежаки, накрывшись широкими легкими пледами.

— Так вот, — продолжила Беатрис, — Я в нескольких словах опишу тебе всю психологию русского человека. Когда я приехала сюда, была такой же дурочкой, как ты… и тогда один умный человек, психолог, прочел мне короткую лекцию… видишь ли, такие вещи дают только специалистам. Остальным давать их стесняются. Так вот, ты знаешь основную проблему на пути к глобализации?

— Национализм и религиозная нетерпимость.

— Совершенно верно. Безусловно, человечество должно быть объединенным. Только объединившись, оно сможет решить стоящие перед ним проблемы. Иначе неизбежны войны… а при нынешнем уровне науки войны будут самоубийственными… чего стоит одно психотронное оружие. Но то и дело поднимающий голову национализм — так называемое национальное самосознание — мешает этому… с религиями мы худо-бедно справились.

— Беатрис, я уже закончила первую ступень колледжа.

— Ладно-ладно, госпожа профессор… Так что одна из основных задач Ликея — преодоление национализма. Для этого выделяются черты у каждого народа, порождающие национализм, и дается несколько простых рекомендаций для их преодоления. Так вот, что касается русских… Русские вовсе не глупы, не ленивы и не безалаберны, как это может показаться. Даже более того, когда они берутся за дело, они достигают невероятных результатов. Ты знаешь, например, что русские первыми вышли в Космос?

— Серьезно? Я как-то специально не интересовалась…

— Совершенно серьезно. Русский летчик Юрий Гагарин. И вообще они десятилетиями лидировали в освоении Космоса. А литература… а наука… между прочим, лазер первыми изобрели тоже русские.

— Лазер?! Не может быть.

— Да.

— Но это было уже в 20-м веке… при Сталине, что ли?

— Позже, но все равно — при советской власти. Это неважно и несущественно. Я знаю, в колледже учат, что Россия была великой страной только до 1917 года. Это далеко не так, но опять же, это не главное… Так вот, основная национальная черта русских — свобода. Это абсолютно свободные люди, по сути, внутренне свободные. Об этом еще Бердяев писал, слышала о таком?

— Да… читала кое-что.

— У них нет никаких внутренних скрепок, зажимов… они ничему не подчинены. В нас, англогерманцах, главенствует разум, в русских — душа. Душа русского просит веры, и русская вера неистова, это та самая вера, которая движет горы. Русский, верящий в какую-то идею, способен осуществить ее лучше, чем кто-либо другой. Русский без веры — это пьяница, наркоман, бандит, это абсолютно бесхарактерное, лишенное морали, ответственности, каких-либо проблесков разума существо. Человечеству не нужны ни фанатики, ни опустившиеся твари. Поэтому самое лучшее в данном случае — пусть русские верят… но пусть каждый из них верит во что-нибудь свое.

В этом парадокс — свободный внутренне человек обязательно требует внешних ограничителей. Я понимаю, тебе это неприятно слышать, считается, что свобода — символ Америки… на самом деле американцы очень и очень зажатые люди. Их если даже никто не будет ограничивать, они себя сами ограничат. А если не ограничивать русского — свобода погонит его в странствие, в запой… не всех, конечно, но довольно большую часть населения. А другая часть, особенно женщины, будут как-то прозябать, чувствуя себя глубоко несчастными и не в силах изменить свою жизнь. Вот суровая государственная централизованная власть — благо для русских. Сколько раз уже это подтверждалось русской историей. Они не терпят, не выносят демократии, вседозволенности, мягкости… более или менее мягких, человечных царей они убивали. И преклонялись перед тиранами. Единая власть и единая религия — вот то, что делает русских великим народом… но это проявление национализма, которое для нас неприемлемо. Нам ведь не нужны великие народы… нам нужны народы мирные, ласковые, как дети, терпимые, стремящиеся к глобализации. Поэтому все, что нам нужно — это разрешить русским делать все, что они хотят… Вернее, разрешить это каждому из них в отдельности. Их ни в коем случае нельзя подавлять, убивать, ссылать, их даже унижать и обижать нельзя! Иначе они могут объединиться и выработать единую идеологию… Им нужно предоставить полную внешнюю свободу… а их внутренняя свобода сделает то, чего не добиться никаким насилием. Не ограничивайте русскую мысль цензурой — и за десять лет вы добьетесь того, что каждый, кто что-то пишет, будет писать свой никому не нужный бред, подобно пациенту психушки, и никто не будет обращать ни на кого внимания. Не ограничивайте их нравственность религией — и они моментально превратятся в стадо наркоманов, развратников и бандитов. Это идеальный способ борьбы с русским национализмом. Это все было уже проделано двести лет назад… С тех пор население России поддерживается на уровне 20 миллионов… плюс 7 миллионов в Сибири и 3 на Востоке. А чтобы не дать им совсем уже опуститься, внедряется вера — но, повторяю, у каждого своя… У кого-то вера в разум, у кого-то — Ликейский культ, кроме того, для мистиков есть еще масса отдельных течений и сект. Те, кто ходят к нам в Социал — это русские, прочно верящие в Ликей или в современную науку, в собственную неполноценность, это, фактически, наши ученики. Это примерно половина населения по статистике. Вполне достаточно для поддержания равновесия…

Беатрис умолкла. Джейн смотрела на нее расширившимися глазами.

— Что, слишком цинично?

— Да нет… — Джейн попыталась улыбнуться, — В общем, примерно понятно.

— А знаешь, почему это тебе кажется циничным?

Они поднялись и перешли в сауну.

— Потому, — продолжила Беатрис, — Что ты сама еще дитя, слепо верящее во все, чему учили в семье и в колледже… В Мать-Землю, в Иисуса Христа, в духов стихий, в Шиву и Вишну, в Свет, в Бога, в Объединенное Человечество и главное — в свою собственную великую миссию… Ты только что прошла Путь Воина и срывающимся от волнения голосом произносила присягу… Слушай, Джейн, тебе еще не говорили, что я — чудовище?

— Не-ет.

— Так вот, я чудовище. Потому что уже осознала, что никакой великой миссии нет… а от жизни нужно получать полный кайф… вот так!

Они посетили ресторан, Джейн выпила бокал ледяного томатного сока, закусив пирожком. Беатрис ограничилась кружкой пива. В раздевалке Джейн тщательно высушила волосы, уложила их, надела поверх платья легкую кружевную накидку, синие туфельки на шпильках. Беатрис ждала ее в холле — как всегда, в спортивных удобных брюках, просторной блузке в широкую полоску.

— Как странно… я думала, уже темно, — сказала Джейн, когда подруги вышли на улицу.

— Белая ночь, — отозвалась Беатрис, — Забудь о темноте…

Все же ночь была уже не настолько белой. На землю опустились сумерки, и у подножия высотных домов бродили неясные тени. Джейн думала о своей новой подруге и чувствовала, что уже начинает привязываться к ней. Такая сильная, независимая, резкая в суждениях Беатрис… иногда даже чересчур резкая… но не маска ли все это, не скрывается ли под маской что-то совсем другое? Страх… неуверенность… то, в чем сама Беатрис, может быть, себе не признается.

Они пересекли открытое пространство двора. Джейн настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как несколько темных силуэтов выросли на пути. Она остановилась и внезапно, словно очнувшись, увидела себя в окружении… она бы не назвала их людьми… то была ватага парней явно только что хорошо нагрузившихся неким напитком, а возможно, и добавивших к нему приличную дозу эйфа.

— Глядите, телки! — заорал один из них, протягивая руки к Джейн. Остальные загалдели.

— Пошел, мерзавец, — сдавленным голосом сказала Беатрис, выкручивая руку особо нахальному юноше, попытавшемуся схватить ее за грудь. Тот завопил от боли и выматерился. Джейн знала, конечно, значение этих выражений, но слышала их впервые в жизни. И тут Беатрис поразила ее — немка ответила парню такой забористой фразой, состоящей из нескольких трехэтажных матерных выражений, что тот даже опешил на несколько секунд.

— Ну ты, сука! — заорал он, окончательно взбесившись… и тут началась неразбериха. Трое парней кинулись на Беатрис, двое схватили за руки Джейн. Девушка опомнилась, легко высвободила руки, отскочила в сторону и приняла боевую стойку. Первого кинувшегося на нее парня она бросила на землю, второй отскочил сам, видя такое дело… Беатрис тем временем стукнула двоих противников лбами и отшвырнула прочь, третий, с вывихнутой рукой, уже удирал…

— Маленькая переделка, — сказала Беатрис, поправляя блузку, — ты как, в порядке?

— Каблук, кажется, сломался… — Джейн сняла туфельку и озабоченно осматривала ее, — А ладно… дойду так.

Она скинула туфли, оставшись босиком.

— Поосторожнее, — предупредила Беатрис, — тут стекла могут валяться. Ну что, полицию будем вызывать? — обратилась она к единственному из нападавших, еще не оставившему поле боя — он только что очухался и поднимался с земли.

— Пошла в …, — не колеблясь, ответил парень и быстро, прихрамывая, удалился в сторону ближайшего подъезда.

— Догнать да сдать в полицию, — Беатрис мечтательно посмотрела ему вслед. Однако догонять не стала.

— Пойдем, Дженни… вот видишь — так мы и живем…

Глава 3

Инспекция

На следующее утро Джейн приехала в Пулково-2, держа в одной руке небольшой чемоданчик с вещами, в другой — ноутбук. Начальник аэропорта был предупрежден и направил Джейн сразу в одну из комнат для летного персонала, где ее должен был дожидаться пилот.

В принципе, у Джейн были права на пилотирование малых машин вроде «Ветра» или «Чайки». Но не поведет же она самолет… и так стоило большого труда объяснить и доказать, что она вполне в состоянии обойтись без сопровождающих.

Джейн толкнула дверь указанной комнаты. Человек, сидящий в кресле, поднялся ей навстречу… Джейн остановилась. Узнала лицо.

— Здравствуйте, — сказала она после некоторого молчания, — Это вы меня повезете? На «Чайке»?

— Здравствуйте. Если вы Джейн Уилсон, то да.

— А вас как зовут? — спросила она, протягивая руку. Пилот осторожно пожал ее.

— Алексей Старцев. Идемте?

Он взял у Джейн чемодан. Девушка поспешила за ним — Алексей был довольно высоким, перед глазами Джейн маячили острые твердые плечи в темно-синей летной форме. Сказать ему или не сказать? А может быть, он тоже ее узнал? Глупо как-то. «Я видела вас в толпе у Казанского собора». Мало ли похожих лиц… Но Джейн знала, что не ошибается. Память на лица у нее была превосходная. А лицо этого парня было каким-то необычным… и тогда показалось ей необычным, и сейчас. Она не могла сказать, что в нем было особенного. Тогда глаза казались почему-то огромными, сейчас — вроде бы не очень большие. Обычное лицо, аккуратно, но без всякого шика подстриженные светлые волосы. Немного выпирающие из ряда резцы, как будто челюсть узковата для зубов. Но почему-то вот именно это простое лицо ей запомнилось, и сейчас тоже показалось каким-то… давно знакомым, родным, виденным в детстве.

Ей понравилось это лицо.

Алексей Старцев шел по самому краю летного поля. В Пулково-2 начинались и заканчивались только внутренние рейсы, старенькие аэробусы разных фирм заполняли аэродром. Рядом с ангарами был выделен пятачок для мини-самолетов, и здесь уже стояла заправленная и готовая к отлету «Чайка».

Вполне современный малый самолет в форме крыла, в центральном утолщении — двухместная кабина, сзади небольшой отсек для отдыха или транспортировки. Два водородных мотора, вздутые вместилища для горючего. Видимо, к этому самолету был приставлен человек — техник или пилот — с чувством юмора: на серебристом фюзеляже были нарисованы с двух сторон хищные лисьи морды, это эмблема F-532, лучшего истребителя в мире, и от них шли синие полосы к носу самолета.

Для пилотирования достаточно самой низкой квалификации… Даже и в Америке только элитные летчики — большинство военных, испытатели, и, конечно, астронавты — являются ликеидами. В России — тем более. Джейн подозревала, что во всем аэропорту нет ни одного ликеида. Впрочем — какая разница?

— Вы полетите в отсеке или в кабине? — поинтересовался Алексей.

— В кабине.

Джейн вскарабкалась по трапу, закрыла за собой люк, после чего трап самостоятельно отъехал в сторону. Алексей включил компьютер и изучал карту полета.

— С парашютом умеете прыгать? — спросил он.

— Прыгала два раза, — ответила Джейн, — «Чайку» тоже пилотировать могу, права есть…

Алексей чуть улыбнулся.

— Так я вам практически и не нужен…

Помолчал немного, занимаясь проверкой систем, потом пояснил.

— О парашюте я спросил по инструкции… если вы не умеете, я обязан вас проинструктировать.

— Нас всех учат, — объяснила Джейн. Алексей кивнул, запросил диспетчерскую. Мотор уже разогревался. Джейн задумалась, глядя сквозь стекло на техников, суетящихся вокруг только что подрулившего «Ветерка», и очнулась только когда машина тронулась с места.

«Чайка» со скоростью средней городской автомашины, шныряя между аэробусами, вырулила на полосу и понеслась по ней, почти незаметно оторвалась от земли — разбег был совсем небольшим. Алексей вел самолет небрежно, откинувшись в кресле, почти не глядя на пульт управления. Двумя пальцами тянул на себя ручку, перед носом «Чайки» застыла однообразная картина густой и тягучей небесной синевы. Алексей накренил самолет, выводя его на курс. Внизу мелькнули квадратики зданий, посадок, кривые линии рек и дорог. Пилот посмотрел на Джейн.

— Не слишком резко, нет? — и тут же уменьшил крен машины, — Я немного увлекся, простите.

— Нет-нет, — сказала Джейн, — не беспокойтесь, я хорошо переношу полеты.

— «Чайка» для пассажира очень мягкая машина, — пояснил пилот, — а это Р16, последняя калифорнийская модель. Вот так, мы уже в заданном коридоре. Высота 5 тысяч 300 метров.

— Я летала на «Чайке», — заметила Джейн, — и на права на ней же сдавала. Но вы очень хорошо пилотируете. Я-то так, любитель.

Алексей улыбнулся как-то криво.

— А вы знаете, — вдруг сказал он, — был такой русский истребитель «Чайка», в 20 веке еще. Биплан. Маленький такой, медленный, но ничего, работал… он еще во вторую мировую войну летал. А вот теперь мы просто скалькировали английское название для маленького транспортника.

— Да, это любопытно, — согласилась Джейн, подумав, что словарный запас летчика не так уж мал для не-ликеида. Она даже украдкой скосила глаза на его форму — но нет, значка не было. Да и не могло быть… пилот-ликеид — на «Чайке»?!

— Против музыки не возражаете? — спросил Алексей и что-то набрал левой рукой на клавиатуре. Раздались тихие, светлые аккорды, и потом вступил хор. Джейн узнала Моцарта, «Ave verum»…

Ave, ave, verum corpus, natum de Maria virgine… — пели чистые, похожие на ангельские голоса.

Какой странный выбор, опять же. Это даже не обычная классика… Джейн скосила глаза на пилота — тот тихо улыбался, в глазах светилось удовольствие. Губы слегка шевелились, и можно было разобрать, что он повторяет вслед за хором.

Esto nobis praegustatum,

In mortis examine…

Джейн откинулась в кресле и отдалась спокойным, радостным звукам, созерцанию бездонной небесной голубизны…

Для нее не было новостью, что в кабине малых самолетов разрешено слушать музыку. В Америке многие богатые семьи позволяли себе личный самолет или вертолет, это считалось уже чем-то вроде автомашины. Поэтому заботились о комфорте пилота и пассажиров… конечно, существовало специальное устройство, автоматически выключающее музыку в случае каких-нибудь важных сообщений в эфире.

Алексей оказался человеком молчаливым. Почти весь путь они слушали музыку, и Джейн оставалось только удивляться выбору, который был бы необычным, даже будь Алексей ликеидом. Звучали торжественные мессы Гайдна, Моцарта, Шуберта, Керубини. Но ей самой доставлял огромное наслаждение этот полет в чистом небе, под божественные звуки органа и человеческих голосов. Через два часа они приземлились в Приморском Аэропорту Мурманска.

«Здравствуй, Сэм,

Моя инспекторская поездка скоро подойдет к концу. Завтра с утра вылетаем в Петрозаводск, где я должна посетить местную консультацию — и все, обратно в Петербург. Я уже немного соскучилась по нему, ведь теперь это мой дом, хоть и временный.

Я не писала тебе все это время, извини. Была слишком занята, а вечером, когда приходишь в гостиницу, только успеваешь помедитировать, привести себя в порядок — и спать. Но я думала о тебе постоянно, и о том, что ты написал мне — тоже.

В целом у меня все нормально. Хотя впечатление от поездки тяжелое. Это даже не Петербург, где население более или менее цивилизовано. Скажем так, провинция — это Россия в квадрате. Больше безалаберности, расхлябанности, бескультурья, как психологического, так и общего. Просто обыкновенной грязи. Меньше образованных людей (не говоря о ликеидах), меньше понимания и желания что-то делать. Перечислять все мелочи, которые я видела за эти дни? Валяющихся под забором — да, представь себе! — пьяных? Подростков, обкуренных, бессмысленно шатающихся по улицам… а эти ужасные дверные грязные ручки — я не видела здесь ни одной автоматической двери. А этот транспорт… разумеется, я брала машину напрокат, но даже снаружи видеть эти автобусы тяжело. Эти женщины с тяжелыми сумками. Проститутки, прохаживающиеся по коридору отеля. Впрочем, я прекращаю это бессмысленное занятие. Всего не опишешь, это раз, а во-вторых, в Боливии дела обстоят ничуть не лучше.

В отношении самой цели моей поездки — я ужаснулась, увидев, на каком допотопном оборудовании здесь делают анализы. Вообрази, у них нет, например, наносканеров… Единственный я видела в Мурманске, да и тот уже достиг почтенного тридцатилетнего возраста. Реактивы местного производства дают фальшивые результаты в 10 % случаев… ну и так далее. Бедность, бедность и еще раз бедность…

А ведь все Семейные Консультации находятся под специальной опекой Ликея, им постоянно выделяют средства… ох, я начинаю опасаться, что средства эти вложены в чьи-то особняки и вертолеты. Здесь нужна работа не генетика, а детектива, и я подумываю о том, чтобы задействовать экономический отдел Интерпола, когда вернусь в Питер.

Впрочем, опять же, нет смысла подробно рассказывать о состоянии дел в отдельных консультациях… хотя тут много полезного и поучительного. Скажу только вывод. Я поняла для себя. Бедность бедностью, а суть лежит в психологии этих людей. Как нас правильно учили, все начинается в нашей голове и сердце.

Даже в самой бедной консультации можно ведь посадить вежливых, доброжелательных сотрудников, сделать косметический ремонт, ежедневно тщательно мыть полы. На столик в комнате ожидания положить стопку журналов. В конце концов не так важны реактивы и приборы! Полвека назад работали с такими и у нас. Не так важно, насколько точно будет произведен анализ — грубые патологии и так можно определить, а это самое главное. Но важно, чтобы у людей от консультации создавалось впечатление чего-то светлого и правильного… а не обычного заштатного русского учреждения. В Мурманском Центре есть ликеид, и он, бедный, как-то поддерживает относительно приличный характер учреждения, в одиночку борясь с косностью сотрудников. А в остальных консультациях… Сэм, это мрак, тьма египетская.

Все дело в том, что они работают за деньги, думая только о том, как бы не влетело, да как бы поскорее слинять и сесть к телевизору с банкой пива — смотреть очередной сериал. Наказывать их бесполезно, расшевелить — невозможно. Сэм, у меня опускаются руки перед такой разницей в воспитании и психологии… И это не национальная психология! Ведь русские ликеиды ведут себя вполне прилично. Или взять моего пилота, Алексея Старцева. Я даже в какой-то мере очарована им, это удивительный человек — не ликеид, но очень хорошо воспитан. Слушает в самолете классическую музыку, всегда подтянут, строг, правда, на мой вкус несколько молчалив. Ненавязчиво помогает мне сориентироваться — выбирает в городе лучший отель, лучший ресторан, мы с ним обедаем вместе. Когда я иду работать, молча исчезает. Когда нужно, оказывается рядом, и у него всегда можно получить любую справку. Вчера — ты закачаешься! — я заметила, что он читает. У него с собой микропленка… вообрази — Лесков, „Очарованный странник“.. Кто в наше время читает столь специальную литературу, кроме русистов-филологов? Словом, Алексей — пример того, что и не-ликеид может быть вполне воспитанным и культурным человеком. Но это, пожалуй, единственное известное мне исключение.

Но, наверное, достаточно о моих впечатлениях… и так я тебе уже, наверное, наскучила.

Мне показалось необыкновенно захватывающим твое описание операции по пересадке мозжечка. Ты просто молодец! Такая операция практически сразу после колледжа…

Неудивительно, что у тебя много работы. Но не забывай о себе — расслабляйся, занимайся спортом, творчеством… Впрочем, эти прописные истины тебе известны и без меня.

Сэм, я не совсем понимаю, почему ты так взволнованно описал мне случай с Роситой?

Тебе уже двадцать три года. Не могу же я думать, что все это время ты жил девственником, ни разу никого не полюбил… Наверное, и я должна сделать ответное признание. Я два года была влюблена в парня из нашего класса, Роджера Ливертона. А потом мы как-то разошлись, мы слишком разные люди… думаю, что это была не любовь, лишь любопытство. Сейчас все забыто, Роджер давно с другой, да и у меня все эти воспоминания вызывают только улыбку. Роджер рассказывал мне о том, что впервые был с другой женщиной, когда ему было 16 лет, и это была не-ликеида — китаянка. Мне тогда было 18, и меня возмутило то, что я у Роджера — не первая. Я даже ненавидела этих девиц одно время, тех, кто вешается на шею юношам-ликеидам с целью повысить свой жизненный статус (раз уж своих способностей не хватило на обучение в Ликее). А потом мы с подругой обсуждали это… ведь большинство наших юношей начинают со знакомства с не-ликеидой, но браком это кончается редко. Все равно рано или поздно всплывают мировоззренческие разрывы. Я думаю, так происходит потому, что наши парни нас как бы переоценивают, мы для них слишком сильные, независимые, а им хочется, чтобы рядом был кто-то слабый, кого нужно защищать. Я права, Сэм? Но я и не удивляюсь тому, что ты расстался с Роситой…

Я лично не могу представить, как это возможно — полюбить не-ликеида… Но это потому, что я женщина, и мне хочется восхищаться любимым мужчиной, видеть его более сильным, умным, чем я сама.

Ты знаешь, я узнала совсем недавно, что в народных школах подростков обучают сексу… сначала фильмы, потом компьютерные симуляторы, а затем и на практике! Меня это вначале ужаснуло. В Ликее подобное, конечно, непредставимо. А большинство человечества, оказывается, с детства относится к величайшему таинству жизни просто как к какой-то технике.

Но если подумать, это правильно. Ведь подлинная культура отношений населению не свойственна. И лучше уж иметь какую-то элементарную сексуальную грамотность — как доставить друг другу удовольствие, как уберечься от зачатия, чем совсем ничего об этом не знать.

Я совсем забыла — в Мурманске я видела чудесный Храм Афродиты, и церемонию бракосочетания… Совершенно особенная архитектура, чем-то похоже на Калифорнийский храм, но все же более в греческом стиле. Впрочем, ты можешь посмотреть этот храм в Сети. Но радует, что многие здесь приемлют Ликейский Культ. Ведь никто специально его не проповедует. Вот так, без насилия и назойливой проповеди, в жизнь людей входит подлинная духовность.

Я очень рада твоим письмам, Сэм, и жду их всегда с нетерпением. Как хотелось бы встретиться…

Скучаешь ли ты по дому? Я — очень.

Твоя Джейн.»

Джейн остановилась у окна, поставив чемоданчик у ног. Алексей подошел сзади.

— Доброе утро, — как обычно замкнуто-доброжелательно произнес он.

— Доброе… нелетная погода, Алекс?

Джейн кивнула за окно — небо было сплошь затянуто серым, моросил дождь, ветер рвал верхушки тополей.

— Неужели застрянем здесь? — с тоской спросила девушка. Алексей покачал головой.

— «Чайка» летает в любую погоду.

Он поднял чемоданчик Джейн.

— Идемте?

— Вы уверены? — спросила девушка требовательно, — Не стоит рисковать… в конце концов, не так уж все и срочно.

— Ну что вы, какой риск, — рассеянно ответил Алексей. Он зашагал к лестнице. Джейн нерешительно двинулась за ним.

Всю дорогу до аэропорта они молчали. Джейн никак не могла понять, как она относится к Алексею. Обычные не-ликеиды — как дети. Так к ним и принято относиться: ну что они способны понять, сделать самостоятельно? Они постоянно требуют руководства, да и сами хотят, чтобы кто-то мудрый и умелый ими руководил. Джейн, как и большинство ликеидов, не была способна обидеться на простого человека, вообще отнестись к нему как-то всерьез. Но Алексей?

С ним невозможно было так. Он не был ребенком. Услужливый, вежливый, всегда готовый помочь — и все же он словно стенку выставлял между собой и Джейн, тщательно охраняя свою «личную сферу». Разговоры — только по делу, редко-редко высказывание, не относящееся к конкретной проблеме, да и то безличное, нейтральное. Вообще эта молчаливость… ведь в основном не-ликеиды, воспитанные телевизором и ВН, довольно болтливы. Но Алексей явно воспитан чем-то иным. Я не удивлюсь, если у него вообще нет телевизора, вдруг подумала Джейн.

Интересно, женат ли он… Вообще-то не-ликеиды редко женятся, предпочитая просто иметь «друзей», чтобы избежать всей этой канители с Семейной Консультацией. Только уж если твердо решат завести ребенка…

— Алексей, — спросила Джейн, — а у вас есть дети?

— Нет, — он взглянул на нее чуть удивленно.

Они уже пересекали мокрое поле аэродрома, на котором застыли, прижавшись к земле, малые и большие самолеты — это было похоже на то, как если бы стая птиц, прижатая к земле дождем, лежала, раскинув мокрые крылья. «Чайка», подготовленная к полету, стояла возле ангара. Алексей поздоровался с техником, одетым в серый дождевик с большим капюшоном, пожал ему руку.

— Вы бы не рисковали в такую погоду-то, — посоветовал техник. Алексей снова покачал головой.

— Это же малая машина… ничего страшного.

Несколько минут ушло на то, чтобы устроиться в кабине, запросить разрешение диспетчерской. «Чайка» побежала по полосе.

— В Петрозаводске ясное небо, — сообщил Алексей, — нам только здесь выйти.

Джейн пожала плечами. Пилоту виднее. Сама бы она не рискнула подняться в такое небо.

— Смотрите, Алекс… а если гроза?

Алексей только хмыкнул. «Чайка» уже набрала высоту.

— Нам дали высокий коридор, — сообщил он, — двенадцать тысяч. Там нет никакой грозы.

Самолет резко качнуло в сторону.

— Пардон!

— Ничего, Алекс, не извиняйтесь. Я же не могу ожидать, что в такую погоду самолет будет идти еще и ровно.

Полет проходил и в самом деле более или менее нормально. Вскоре нос «Чайки» врезался в тучи, никакой видимости не стало, и лишь по легкой перегрузке, вжимавшей в кресло, Джейн догадывалась, что они все еще идут вверх. Периодически машину бросало, Джейн даже начало подташнивать. Но Алексей выглядел абсолютно спокойно, пилотировал с видом шофера на хайвее. В один миг ослепительная вспышка прорезала «молоко» перед носом самолета, и тотчас удар потряс корпус, Джейн в ужасе вжалась в кресло, лязгнули зубы… Через секунду она поняла, что самолет падает. Наступила страшная тишина — мотора больше не было слышно. Невесомость комком подступила в горлу… Вот и все, мелькнуло в голове Джейн, и вдруг ее разобрала злость на пилота… ведь говорили же — не рисковать. Какого черта… зачем полез в тучи в такую погоду. И тут мотор заработал снова. Самолет прекратил падение, стабилизировался, и вскоре Джейн по ощущениям поняла, что они снова набирают высоту в тучах. Но она молчала до тех пор, пока перед носом «Чайки» не возникло голубое небо.

Они вырвались из последних ошметков туч, как из пелены. Внизу потянулась белая, сверкающая облачная пустыня. Облегченный вздох вырвался у Джейн.

— А если бы мотор не заработал? — спросила она все же. Алексей повернул к ней невозмутимое лицо.

— Я бы посадил машину. Эти самолеты прекрасно планируют и для посадки не требуют специальной полосы.

Он помолчал.

— Вообще-то извините… это случайность, просто мы попали в молнию. Гроза есть гроза. Вы испугались?

— Честно сказать — да, — созналась Джейн.

— Поверьте, нам ничего страшного не угрожало. Иначе я не рискнул бы поднять сегодня машину.

— Вы хотите кофе, Алекс? — спросила девушка, — Я бы не отказалась.

— Ну, если бы вы приготовили…

Джейн повернулась к кофемату, занялась приготовлением напитка.

— Алекс, — сказала она, протягивая пилоту пластиковый стаканчик с ароматным горячим содержимым, — Вы ведь не только «Чайку» водили, верно?

— В общем, да, — уклончиво сказал пилот, — Я был военным. Потом ушел.

— Вам не скучно работать на таких линиях?

Алексей хмыкнул.

— Да в общем, нет… я привык.

— А на чем вы летали?

— На «Фоксе», F-532… немного на «Аквиле».

— Но ведь это же суперсовременные машины!

Алексей протянул ей пустой стаканчик.

— Благодарю.

— А почему вы ушли из армии? — допытывалась Джейн.

— Не понравилось, — коротко ответил Алексей, — то есть, самолеты, конечно, были очень хорошие… Ну вот видите, нам уже пора снижаться. Вот и весь полет…

В аэропорту Джейн подождала, пока Алексей уладит формальности. У них уже вошло в традицию по городу передвигаться вместе. Джейн быстро поняла, что без пилота, все-таки местного жителя, ей будет значительно труднее устроиться. К тому же Алекс обладал какой-то удивительной способностью все улаживать, договариваться с непостижимым местным населением. При нем люди как-то подтягивались, словно заражаясь его деловитостью и спокойствием.

Алексей держал в одной руке чемоданчик Джейн, в другой — ее же ноутбук, собственная сумка висела у него на плече. Джейн едва поспевала за пилотом. Выйдя из здания, Алексей внимательно осмотрел ожидающих извоза частников и направился к потрепанному «Форду», водителем которого был почтенный и довольно пожилой мужчина.

— Садитесь, пожалуйста, — засуетился шофер, раскрывая дверцы. Скинув вещи в багажник, Алексей уселся на переднее сиденье. Джейн устроилась на заднем, подумав, что ведет себя с Алексом, как с мужчиной-ликеидом, к тому же старшим и опытным — тот запросто решает за нее все проблемы.

Ну и что? Кому какое дело, в конце-то концов?

— Насколько я знаю, лучшая гостиница у вас — «Северная», — заметил Алексей.

— Пожалуй, да, — согласился шофер, — Ну что? Поедем?

Машина мягко и быстро покатила по маленькой автостраде. Не спрашивая согласия пассажиров, водитель включил музыку. Мерзкая эстрадная мелодия полилась из динамиков, вступил не менее отвратительный, со страстным придыханием, голос певицы.

Хочу в Америку!

Забери меня, мой друг, туда скорей!

Комфортом, роскошью

Ты мое сердце разбитое согрей!

Дальше в песне перечислялись все мечты певицы — трехэтажная вилла у озера, «Крайслер» последней модели, платья от Виано, отдых на Кубе, посещение Голливуда и сидение в ресторане за столиком с Миком Крейном и Лауди Моррисом. Джейн постаралась отключиться, но это удалось ей с трудом. Алексей на переднем сиденье вел тихую беседу с шофером, не обращая никакого внимания на музыку. До Джейн долетали только обрывки фраз.

— … Немного удается подзаработать…

— Хотел скопить на садовый домик, а то на участке ковыряемся, от дождя не укрыться…

— … я предпочитаю японские модели, хотя ничего не имею и против «Форда».

— Нет, японские хороши, но у нас к ним почему-то запчастей…

— У нас неплохо, конечно, платят… не жалуюсь. Я вожу малые машины, но все равно…

— Дочка хотела поступать на врача… деньги, конечно, нужны.

«Форд» затормозил у трехэтажного, причудливой архитектуры, здания с опоясывающей стеклянной галереей.

— Вот это она самая и есть, «Северная», — сообщил шофер, повернувшись к ней, — Ну-с… с вас доллар семьдесят.

— Пожалуйста, мы сделаем два, — Алексей протянул карточку. Шофер раскрыл перед Джейн дверцу. Пилот, тем временем, достал вещи из багажника.

— Алекс, я отдам вам деньги, — Джейн полезла за карточкой, — ну хотя бы за себя… доллар. Ведь это же не мелочь… Вы все время норовите за меня заплатить.

— Мисс Уилсон, — мягко сказал пилот, — у нас так принято. Я прекрасно знаю, что вы зарабатываете больше меня. Но доставьте мне маленькое удовольствие.

Джейн вздохнула. Они поднялись по ступенькам гостиницы. Алексей сунул карточки-удостоверения — свою и Джейн — в щель приемного компьютера. Через минуту карточки были возвращены, а дверь зажужжала, намекая, что ее надо открыть. В холле их встретила слегка всполошенная полная кудрявая женщина-администратор.

— Здравствуйте… Для вас у нас есть свободный люкс, — обратилась она к Джейн, — а вам… второй класс устроит?

— Устроит, — весело согласился пилот, — куда нести вещи?

— Номера у нас открываются карточкой, — пояснила администратор, — люкс на втором этаже, в конце, резная дверь. А для вас — здесь на первом, двенадцатый номер.

— Еще один вопрос, — сказал Алексей, — Где у вас можно позавтракать?

Женщина подробно объяснила, как пройти в ближайший ресторан. Здесь в отеле почему-то не готовили.

— Я приведу себя в порядок, Алекс, — сказала Джейн, поднимаясь по лестнице вслед за пилотом, — Потом, если не возражаете — в ресторан, а дальше я иду работать.

— Хорошо, — безмятежно отозвался Алексей.

— Встретимся в шесть часов здесь, в гостинице.

— Вы хотите сегодня лететь в Питер или завтра?

— Я еще не знаю, — Джейн пожала плечами, — это будет зависеть от объема работы в местной консультации… Успею ли я сегодня.

В номере Джейн сбросила одежду, проделала йоговский комплекс. По окончании упражений застыла в позе лотоса, медитируя. Как обычно, медитация доставляла ни с чем не сравнимое наслаждение. Может быть, пережитая опасность была тому виной: сегодня Джейн увидела совершенно явственно берег незнакомого моря, почувствовала запах водорослей, услышала мягкий плеск волн. И так необыкновенно хорошо было на этом берегу, так не хотелось уходить оттуда… Все вокруг было пронизано любовью, чистотой, небо светилось нежными красками. Наконец Джейн вынырнула из медитации.

Еще полная пережитых только что впечатлений подошла к окну.

У нее никогда не было способностей к видению. Многие ликеиды специализировались на этом, и посещали различные области и уголки потустороннего мира, занимались предвидением, предсказанием, лечением и диагностикой болезней, просто изучали миры иные. Но для этого нужно было иметь способности с детства. Медитировать учили всех, но в основном Джейн удавалось только успокоиться и настроиться на светлый, радостный лад… она не слышала голосов, не погружалась в иные миры, не общалась с потусторонними существами. Меж тем как у некоторых был уже постоянный спутник-провожатый по иным мирам — ангел или усопший дух, Джейн жила в основном в мире земном, и иногда лишь тосковала о чем-то высшем… Тоска эта временами становилась такой сильной, что сама жизнь на Земле казалась пресной и скучной, но Джейн умела справляться с такими состояниями. Лишь изредка, как сейчас, ее посещали неясные видения, всплывающие неведомо из каких внутренних глубин… быть может, то был след прошлых воплощений, может быть, она посещала некий иной, нефизический слой мира. В любом случае видение осеняло ее будничную жизнь предчувствием какого-то необычайного счастья…

И еще Джейн заметила закономерность. В тот день, когда ее посещало видение, обязательно случалось что-нибудь нехорошее… Какая-нибудь опасность или неприятность подстерегала ее — словно плата за то счастье, которое ей довелось пережить.

Джейн вздохнула… после этого как-то странно жить простой, будничной жизнью. Кажется, все озарено совершенно иным светом, и вот-вот начнется что-то совсем новое, неизведанное… но жить надо. Девушка отправилась в душ. Ей довольно долго пришлось воевать с допотопным механическим краном — горячая вода текла такой тонкой струйкой, что регулятор пришлось повернуть почти до упора. У Джейн даже мелькнула мысль, что это, быть может, и есть ожидаемая неприятность. В довершение всего, в ванной не оказалось полотенца… и это люкс! — с ужасом подумала Джейн. Что же творится во «втором классе» у Алекса! Вероятно, там насекомые бегают… Джейн обнаженная вышла в номер и обнаружила полотенце в спальне на спинке кровати, кокетливо свернутым конвертиком.

Она переоделась, оставив старое для стирки. Голубые брючки, такой же жилет и белая строгая блузка. На жилете — значок Ликея. Ничего лишнего. Тщательно уложила волосы, слегка подкрасилась. Взяла ноутбук, вышла из номера.

Алексей стоял у стойки администраторши, непринужденно болтая с женщиной. Похоже, он только со мной такой молчаливый, подумала Джейн. Увидев ликеиду, летчик выпрямился, лицо его посерьезнело.

— Ну что, Алекс? Идем завтракать?

— Ну, до встречи, Анастасия Павловна, — весело сказал Алексей и двинулся к выходу.

— Так вечером расскажете, Алексей Семенович? — крикнула женщина ему вслед.

— Обязательно.

Джейн была слегка шокирована архаичным обращением… ей казалось, что в России давным-давно вышло из употребления отчество. Но спрашивать об этом она постеснялась.

Ресторанчик был почти пуст. Джейн взглядом выбрала столик поуютнее, в углу, за кадкой с фикусом, уселась.

Как водится, салфетка была грязноватой, перечница оказалась пустой, а соль совершенно слиплась. К тому же столик шатался. Но по крайней мере, выщербленная его поверхность была начисто вытерта. Алексей раскрыл бумажное, по старинке, меню.

— Что закажете, мисс Уилсон?

Джейн мельком глянула в бумагу.

— Яичницу с томатами, апельсиновый сок, тосты. Кстати, я уже говорила — вы можете называть меня Джейн.

— Простите, Джейн. Я забыл. Похоже, официанта мы не дождемся, — Алексей взял меню и сам направился к стойке.

Минут через десять он вернулся, держа в руках два подноса.

— Апельсинового сока нет, — сказал он, — я взял на себя смелость и заменил его на грушевый.

— Спасибо, Алекс. Это прекрасно!

Себе Алексей взял шницель с картофельным пюре, салат и чай с сухариками. Джейн едва заметно поморщилась… жаль, что он не вегетарианец. Ясновидящие говорят, что мясо повышает агрессию в человеке и снижает способность к медитации и сверхвосприятию. Впрочем, зачем летчику пассажирских линий сверхвосприятие…

И все же мясоедение как-то не укладывалось в идеальный образ Алекса, который незаметно у Джейн сложился.

— Спасибо, Алекс, — сказала она чистосердечно, — Я просто не представляю, как прошла бы эта поездка без вас.

Алексей как-то рассеянно посмотрел на нее.

— Doesn't matter. I wanted to help you.

— Ого, Алекс! Вы, оказывается, и по-английски можете? — удивилась Джейн.

Летчик заметно смутился.

— Простите… я сейчас думал о вас и незаметно в мыслях перешел на английский. Если вам приятно, мы можем продолжить на вашем родном языке, — перешел он снова на язык Джейн.

— Алекс, вы… я бы могла подумать, что вы ликеид.

— Мне очень жаль, что вы так подумали, — сухо отозвался пилот.

Они, почти не разговаривая, закончили завтрак, после этого Джейн, взяв такси, отправилась в консультацию, а Алексей — погулять по городу.

Петрозаводская Семейная Консультация представляла собой каменный домик примерно столетней давности, а может, и старше, прямо на главной улице. Консультацией был занят только первый этаж, а на втором кто-то жил, судя по всему — сотрудники.

На встречу с Джейн в кабинете директора собрались все служащие Консультации — шестеро человек… ни одного ликеида. Взгляд американки скользнул по лицам… четыре женщины, мужчины — директор и генный аналитик. Интересно, подумала Джейн мельком, русские женщины средних лет — либо слишком полные, либо худые, но тогда уж обязательно с испитыми, серыми, усталыми лицами, с ранними морщинами… как будто их на фабрике заставляют вкалывать по двенадцать часов в день. Как будто у них нет такой же возможности следить за собой, как у европеек и американок. Впрочем, живут они, конечно, беднее… но не до такой же степени!

Все четыре женщины были подкрашены, но косметика выглядела так убого на этих лицах. Неестественно как-то, чуждо… Лишь одна девушка выглядела неплохо — молоденькая, видимо, ученица, вызывающе одетая в кожаную мини-юбку, черный топ и модные туфли на огромной платформе. Сидела она отдельно от других женщин, которые поглядывали на нее с неудовольствием.

Джейн набрала воздуху и медленно выдохнула, считая до пяти.

— Здравствуйте! Я очень рада, что вы собрались здесь все вместе. Но мне, с другой стороны, не хотелось бы нарушать нормальный режим работы консультации. Поэтому давайте кратко познакомимся и разойдемся по рабочим местам…

Люди как-то облегченно зашевелились… ожидали, что Джейн заговорит по-английски? Или начало вообще представлялось им более страшным?

Джейн коротко рассказала о себе и предложила каждому из сотрудников консультации представиться. В конце концов, ей работать здесь еще пять лет, неплохо знать хотя бы приблизительно людской состав всех консультаций Севера. Составить, по меньшей мере, общее представление.

К тому же вот такие маленькие встречи сплачивают коллектив. Вполне возможно, сейчас они услышат друг о друге то, о чем обычно как-то не спрашивают.

— Иван Гольцов, директор, — начал благообразный седоватый мужчина, — образование — ПГУ, факультет биологии, отделение генетики. Специализация — Варшава, генетическое и семейное консультирование. Работаю директором уже 15 лет, до этого, то есть до специализации занимался генетическим анализом в Петрозаводской клинике. Женат, двое детей, уже больших… ну вот, собственно, все — что еще? Мне пятьдесят два года.

Джейн перевела взгляд на молодого генетика. Тот кивнул.

— Сергей Бэр, аналитик, мне 28 лет, закончил тоже ПГУ, генетика, занимаюсь здесь после учебы анализом… семью как-то еще рано заводить. Увлекаюсь кунг-фу.

Настала очередь женщин.

— Лариса Плыкина, юрист, провожу экономический семейный анализ, закончила петрозаводский юридический техникум. Один ребенок, сын…

— Надежда Воронова, детей нет, врач, занимаюсь медицинским анализом, закончила Первый Петербургский мединститут.

— Елена Гринько, закончила курсы экстрасенсорики, провожу кармическую диагностику для пар и беременных… Имею международный диплом. Семьи нет.

Последней наступила очередь молоденькой вызывающе одетой девицы.

— Марина Сахарова, прохожу здесь практику. Мне двадцать один год. Учусь в ПГУ на генетика… детей нет, — закончила девица под дружное фырканье коллег.

— В прошлом году у нас была секретарша, но мы смогли сэкономить на этом, перешли на полное компьютерное обслуживание, — заметил директор. Джейн кивнула.

— Сейчас я предлагаю всем заняться работой. Посетители ждут. Мы с господином Гольцовым пройдем по консультации, я хочу отметить, чего вам не хватает, возможно, помочь с фондами, с оборудованием. Потом мы обсудим в кабинете директора некоторые аспекты организации. Если к кому-то у меня будут отдельные вопросы, я попрошу вас поговорить отдельно. В том случае, если у вас есть вопросы ко мне, вы можете также обращаться после осмотра консультации, — Джейн поднялась, — давайте приступим.

К обеду общий осмотр был закончен. Джейн перекусила вместе с сотрудниками — в консультации имелась небольшая кухня, где в микроволновке разогревали готовые блюда. После этого она прошла вместе с директором в его кабинет. Обсудили вопросы организации, Джейн предложила новую, прогрессивную систему… Записала неотложные нужды консультации. Для этого вызвали Сергея Бэра, который перечислил необходимые реактивы и приборы, которых в консультации не хватало.

— А вообще очень сложно здесь работать, — вырвалось у него, — Этот народ ничем не проймешь…

— В каком смысле? — Джейн внимательно посмотрела на него.

— Молодой специалист, — пояснил Гольцов, — сложно работать с местным населением. В институте, видите ли, этому не учат.

— Я тоже в каком-то смысле молодой специалист, — возразила Джейн, — Вы имеете в виду местную психологию?

— Ее, родимую, — вздохнул Бэр, — В столице народ хоть более-менее цивилизованный, а здесь-то — тьма…

— Вы не могли бы сформулировать поточнее, — попросила Джейн, — Мне бы тоже хотелось понять, в чем проблема русской провинции.

— Ну видите, — охотно начал объяснять Гольцов, — Ведь основная задача консультаций — внушить населению мысль о правильном, разумном планировании семьи. Многие охотно воспринимают эту мысль и идут нам навстречу. Но есть, особенно здесь, в провинции, несознательная часть населения, которая живет и даже производит на свет детей, не посещая консультации…

— Но мне трудно это понять, — призналась Джейн, — Ведь в рекомендациях консультации нет ничего обязательного. Люди должны всего лишь получить отметку о посещении… и поступать так, как им вздумается.

— Это в столице — может быть, — сказал Гольцов, — Но здесь… видите ли, лет десять назад мы просчитали статистику. Получилось, что рекомендации консультаций выполняются в 24 % случаев… это еще ничего. Положительные рекомендации выполняются в 96 % случаев, а отрицательные, представьте — в 2 %. То есть мы предупреждаем родителей о всех возможных неприятностях, предостерегаем, а они совершенно спокойно идут и рожают ребенка! У нас в городе зафиксировано было за пять лет два случая даунизма, один синдром Тернера-Шерешевского, а уж просто о наследственной предрасположенности и говорить не приходится… близорукость, диабет, шизофрения, астма. Три случая гемофилии!

Джейн кивала.

— Получается, работа консультации вообще была абсолютно безрезультатной!

— Вот именно, — согласился директор, — и тогда мы обратились к мэру. Теперь нам разрешено не ставить визы в случае отрицательной рекомендации. А без визы, вы понимаете, брак не регистрируется! А что касается рождения ребенка без рекомендации…

Джейн вся подобралась, как перед броском.

— Больницы не принимают рожениц без визы, — спокойно сказал директор.

— Но ведь это тоталитаризм! — воскликнула девушка, — Вы хоть понимаете, чем занимаетесь? Это же фашизм!

— Ну не беспокойтесь так. Они прекрасно находят возможность рожать и самостоятельно… частнопрактикующим врачам не запрещено помогать при родах… правда, это стоит денег, страховки это не оплачивают. Но это, в конце концов, проблемы женщин, не желающих делать аборт.

— Но если у женщины нет столько денег… и поперечное предлежание! Вы можете представить, сколько стоит кесарево?

— Вполне доступно любому человеку. Дорого, но доступно, — спокойно и твердо ответил директор.

Джейн чувствовала, что теряет контроль над собой. Она вспомнила упражения по психотехнике… задержала дыхание, мысленно расслабилась.

Это всего лишь дети… большие дети. Они так многого не понимают.

— Послушайте, — сказала она, — то, чем вы занимаетесь — недопустимо. Поймите, сама идея консультаций прекрасна и благородна. Каждый ребенок должен быть здоровым и желанным. В этом залог счастья человечества. Но вот такие злоупотребления — они же сводят на нет всю идею…

— Но все равно определенное насилие над волей людей вы допускаете, не так ли? — спросил Гольцов, — Эта наша постоянная пропаганда… даже телевидение и ВН этим пронизаны — не заводите детей, дети мешают, это страшно, это ответственно. Ведь это тоже своего рода насилие!

Он умен, подумала Джейн. Не ликеид, но… как и Алексей — он весьма неглуп. С ним приходится спорить практически на равных.

— Вы слышали о современной теории государства? — спросила она, — Ламбер, Дэннисон — вам эти имена что-нибудь говорят? Хорошо, постараюсь вкратце. Государство невозможно без насилия. Но выбирайте же вид насилия. У вас дети. Вы должны так или иначе заставить их учиться. Что вы предпочтете — убедить их словами, своим примером, беседами, логическими доводами, или же использовать порку и карцер? Если вы не хотить мучить своих детей, почему вы допускаете это по отношению к народу?

— Да на этот народ мягкое насилие не действует, — махнул рукой директор, — я же объясняю — работа консультации была абсолютно неэффективна. Видите ли… здесь вокруг живет очень много просто крестьян… людей, фактически находящихся за оградой цивилизации. У них часто дома и ВН-подключения нет. И даже телевизора. Они живут натуральным хозяйством, как в 19 веке. Никакого контроля за их размножением нет и быть не может! Они просто не регистрируют браки, а рожают дома, как придется. Если уж сильно припрет — вызывают врача. Конечно, есть и смертные случаи… И не только это. У нас еще есть разные националистические группы… религиозные секты. Они ведут контрпропаганду! Мы говорим — думайте, прежде чем рожать. А они — возвращайтесь к природе, рожайте, как попало. И бороться с ними непросто, ведь у нас только мягко разрешается… штраф заплатят, и опять за свое. Поймите, мисс Уилсон, это очень, очень серьезная проблема. Вот так, наскоком ее не решить.

Джейн захотелось закрыть глаза… и желательно вообще больше их не открывать.

— Да вы что, думаете, это только у нас так? — влез в разговор молодой генетик, — Это в половине России такие законы. А че делать-то?

— Наверное, и не только в России, — добавил директор.

Джейн опустила глаза.

— Послушайте меня, — тихо сказала она, — семейные консультации были созданы для того, чтобы помогать людям. Любая консультация, по определению, помогает. Это очень, очень сложный этический вопрос — планирование семьи. Если бы вы знали, сколько копий было сломано на эту тему с конца 20 века, а возможно, и раньше. Я могла бы вам перечислить по направлениям десятки философов, общественных деятелей, ученых, писавших на эту тему. Но думаю, не стоит. Если обобщить все сказанное… считается, что Бог предопределил человеку задачу плодиться и размножаться. Католическая церковь, наиболее многочисленная, всегда считала, что это основная задача семьи. Это традиционалистская точка зрения. С другой точки зрения, рационалистической, бесконтрольное размножение приводит к перенаселению… как это было в свое время, скажем, в Китае. Мы не можем допустить перенаселения Земли. Есть еще моральные аспекты. Мы не можем запретить рожать — это нарушение прав человека, а права человека — главное в нашей цивилизации. С другой стороны, резкое искусственное ограничение рождаемости в странах третьего мира в середине 21 века позволило существенно поднять их жизненный уровень. Практически с помощью одного только ограничения рождаемости мы достигли того, что на Земле больше нет нищих, голодающих, бездомных, даже безработных очень мало… разве это не главнейшее достижение современного общества? Бесконтрольное размножение поведет к новым социальным проблемам. Но мы — демократическое свободное общество, которое не может диктовать свою волю кому бы то ни было. Человек в нашем обществе — не винтик, не бездушный механизм, не часть муравейника, а полноценная и полноправная личность. Неприкосновенная! Это относится к любому человеку, будь он ликеидом или нет, женщиной или мужчиной, кем угодно! Поэтому мы вынуждены балансировать на тонкой грани между принуждением и вседозволенностью. Сорвемся в одну сторону — получим анархию. Соскользнем в другую — получим страшный тоталитаризм. Так вот, этим вашим законом вы уже скатываетесь с этой незримой грани. Лучше бы ваша работа была совершенно неэффективной! — Джейн перевела дух, — Если она неэффективна, мы можем вместе поискать способы ее выполнять лучше. Может быть, необходимо как-то повысить жизненный уровень тех же крестьян… Подключить их бесплатно к ВН. Ведь все это возможно сделать, может быть, не сию минуту, но возможно! Но не вести себя как диктаторы местного масштаба…

А ведь я ничего им не объяснила и не доказала, поняла Джейн. Она вымыла руки, посмотрела на себя в зеркало… Боже мой! Прическа в порядке, макияж тоже… но выражение глаз — дикое какое-то. Бледное, взволнованное лицо. Нельзя так. Только столкнулась с какой-то проблемой — и сразу в бутылку лезть.

Проблемы нужно решать! И я этим обязательно займусь, пообещала себе Джейн. Вот только… больше всего ее волновало вот это — «вы думаете, это только у нас так?» Истинный масштаб проблемы! Она не знала этого масштаба. Даже не представляла…

Нужно будет поговорить по душам с ликеидами — руководителями других центров России. Но в любом случае — она здесь, в Северо-Западном регионе уничтожит заразу тоталитаризма. Обязательно!

Разве она не воин? Разве она не прошла Испытания?

Может быть, и в других городах так было, поняла Джейн, только речь об этом не зашла… а я не спросила, не копнула поглубже. Мне это даже и в голову не пришло! Я забыла о том, что местная власть может издавать любые законы…

Девушка толкнула дверь туалета. Было нестерпимо теперь видеть благообразное, дышащее спокойствием лицо директора.

А я — о реактивах, о фондах… какие фонды, тут людей спасать надо! И тех, кто рожает без медицинской помощи, противопоставляя себя обществу, и тех, кто вынуждает их делать это.

Обычно Джейн обходила консультацию и прощалась с каждым сотрудником в отдельности. Но сейчас она не нашла в себе сил сделать это.

Протянула руку директору.

— Ну что же, спасибо за помощь.

— Всегда рады, — отозвался генетик.

— Я знаю, что вы не поняли меня, — сказала Джейн искренне.

— Нет, почему же… я понял.

— Но не согласились.

— Мне пока трудно понять вашу мысль.

— Я думаю, мы продолжим наш разговор по ВН, — сказала Джейн, — По поводу материальных претензий не беспокойтесь, все это будет улажено. Я продумаю план работы с вашим населением и, возможно, посещу вас еще раз. Вы не будете возражать?

— Ну что вы! — горячо ответил директор, — Вы нам всем очень понравились. Мы даже не ожидали…

Джейн почувствовала, как на сердце становится теплее. Все же не совсем бесчувственный чурбан этот директор. Она сумеет доказать ему свою правоту и перестроит работу Консультации так, чтобы она была и эффективной, и этически правильной.

Она тепло попрощалась с директором и вышла на крыльцо Консультации.

Вечернее солнце отражалось в окнах сотнями яростных пламенных языков. Шесть вечера — и никого на улице. Пустота… Удивительно. Еще более удивительно — такси нет. Ей же десять минут назад заказали машину… Джейн медленно побрела по улице. Хоть бы какая машина проехала… собака бы пробежала. Такое ощущение, что все вымерли. Джейн остановилась перед странным древним памятником. Человек в кепке, с воздетой вперед и кверху рукой, словно ораторствующий перед толпой… Угадай с трех раз, кто это. Джейн стала рыться в памяти, припоминая деятелей русской истории и культуры.

— Джейн Уилсон!

Она мигом обернулась. Что-то угрожающее почудилось ей в этом голосе. Батюшки!

Да как она могла не заметить такого? Разве что все они были бойцами спецназа… но этого просто быть не могло. Они подошли совершенно незаметно. Семеро. Выросли, как из-под земли. Лица у всех затянуты платками до глаз.

Впереди — молодой, высокий парень. Боится, что ли? Говорит дрожащим голосом.

— Сара Джейн Уилсон, наша организация… русские витязи… вы отплатите нам за все зло, за все унижение русского народа.

Этого еще не хватало, вздохнула Джейн про себя. Вот они, неприятности.

Видимо, словарный запас у витязей кончился на этом. Двое шагнули к девушке и попытались схватить ее за руки. Джейн просто перехватила запястье одного из нападающих, быстро выкрутила, пнув мимоходом второго в пах. Крикнула: «Остановитесь! Вы ответите!» — отскочила в сторону, обороняясь от следующих нападающих. Но все же их было слишком много… слишком. Джейн летала, как молния, нанося удары, но и витязи были не из новичков… обученные бойцы, с опозданием поняла девушка. Она взлетела на ступеньку у постамента странного памятника.

Выхватила лучевик из подмышечной кобуры. Левой рукой нашарила наручный браслет — спайс — на запястье правой, нажала кнопку вызова полиции… бесполезно — щелчка не последовало. Значит, у них глушилка есть. Значит, на полицию рассчитывать не приходится.

Вот для таких случаев и положен штатный лучевик. Она никогда не понимала, зачем постоянно носить с собой оружие. Одним взглядом Джейн оценила обстановку. Двое корчились в сторонке, покалеченные ее ударами, один зажал поврежденную, может, и сломанную руку… но остальные были еще как огурчики. Только оружие в руках Джейн удерживало их от новой атаки.

Шутки кончились, поняла Джейн. Придется стрелять… и она будет стрелять. С ужасом поняла — будет. Чтобы спасти свою жизнь… ибо «Русские Витязи» убивают.

Она уже слышала об этой националистической организации.

— Одно движение — и я стреляю, — предупредила американка, — Послушайте! Что вам нужно от меня? Что вы хотите?

— Убить тебя, сука, — ответил один из нападавших.

— Что я вам сделала?

— Ты убиваешь наших детей… Вы пришли, чтобы сделать нас такими же, как вы… Но это не удастся вам — до конца.

— Ты не прав, — спокойно сказала Джейн, не опуская оружия, — Мы не хотим делать вас такими же, как мы. Это и невозможно. Мы хотим помочь вам стать самими собой.

— Ты умрешь! — крикнул витязь, разозлившись.

— Вы ответите за это убийство!

— А это наше дело!

«Витязь» внезапно выхватил пистолет… старинный огнестрельный — «Макаров», кажется. Джейн почувствовала, как сердце медленно проваливается в пятки… Незаконное ношение оружия… не-ликеидам огнестрельное и лучевое запрещено. Но чем это сейчас ей поможет?

Дуэль. Кто выстрелит первым… Не она. Она никогда не убивала людей. Она не сможет…

Черная дырочка дула смотрела на нее, заполняя собой весь мир, людей в масках, заходящее, пылающее в окнах солнце.

Даже если он попадет в меня, я успею выстрелить, поняла Джейн. Из лучевика ничего не стоит попасть… Я возьму с собой этих мразей.

— Стойте!

Чей-то силуэт возник перед ней. Повелительно вскинул руку.

— Не стреляйте!

Алексей, прошептала Джейн с облегчением. И тут же поняла, что все проблемы решены… что Алексей не может не спасти ее… Что ей не придется стрелять.

— Ты козел, жополиз! — презрительно сказал «витязь». Раздался сухой щелчок выстрела. Алексей слегка пошатнулся. Но не упал, продолжал стоять, закрывая собой Джейн.

— Иди е… свою Америку! — продолжал «витязь», как ни в чем не бывало. Алексей, слегка прерывающимся голосом, но в общем достаточно твердо, ответил:

— Не позорьтесь, вы, русские! Вы же не бандиты. Девчонка не виновата…

— А ты кто такой, урод? — закричал тоненьким голосом один из «витязей», — Ты сам ликеид, предатель!

— Я не ликеид! — ответил Алексей, — но я за нее отвечаю. Если хотите, убивайте меня. Но прошу вас, не троньте ее.

Последнюю фразу он произнес тихо, но слышно во внезапно наступившей тишине. Джейн заметила вдруг дымящееся отверстие высоко на плече Алекса, и струйка крови уже стекала, впитываясь в униформу. Наверное, это видели и «витязи». Джейн шагнула было вперед, но одной рукой Алексей толкнул ее обратно.

— Дайте лучевик, — прошептал он, протянул руку. Джейн с некоторой задержкой вложила в его ладонь оружие.

Алексей, прицелившись, бросил лучевик в ближайшую урну.

— Она не будет стрелять, ребята, — сказал он, — Оставьте ее. Пожалуйста.

— Какого черта, — начал «витязь» с пистолетом, оружие, однако, убрал.

Что-то произошло в воздухе. Непонятное что-то… Джейн не понимала, что это значит. Просто стало вдруг ясно, что стрелять уже никто не будет.

— Уходи, парень! — все еще угрожающе произнес «витязь», — Мы с ней разберемся.

— Я не уйду, — сказал Алексей, — Сначала со мной…

— Да на хрен она сдалась-то тебе?

— Я отвечаю за нее, — повторил Алексей, — Ребята… прошу вас.

— Такие, как она, уничтожают нашу культуру, — изрек глубокомысленно один из «витязей».

— Вы ничего не добьетесь, если убьете эту девчонку, — ответил Алексей. Похоже, дискуссия становилась конструктивной, — Это система. Пришлют другого, еще хуже. Нас всех будут считать за диких зверей, вы этого хотите?

— Уходим, — вдруг махнул рукой главарь, и «витязи» исчезли, рассыпавшись по кустам скверика, бесследно, так же внезапно, как и появились.

— Алекс, вы ранены! — воскликнула Джейн, — Идемте скорей!

Алексей поискал взглядом скамейку, ничего не нашел, сел прямо на ступеньку у постамента, болезненно согнувшись, зажав рукой раненое плечо.

— Ерунда, — сказал он, — в мякоть попало, да похоже, навылет. Найдите машину, поедем в гостиницу.

— Вам к врачу нужно вообще-то…

— Не надо, — отрезал Алексей, — Если навылет прошло, я вас отвезу в Питер. Надо посмотреть сначала, что там. А врач здесь задержит, я не хочу здесь сидеть…

— Погодите… сию минуту, — Джейн побежала искать машину. Ей повезло — через несколько минут она остановила такси.

В гостиничном «люксе» Алексей снял рубашку, сел на стул верхом, обняв его спинку. Джейн осмотрела рану.

Действительно, пуля прошла навылет, можно сказать, по касательной чиркнула, пробив только хорошо развитую дельтовидную мышцу, мякоть плеча. Царапина, в сущности. Джейн подошла к терминалу, вызвала дежурную аптеку и заказала все необходимое. Тем временем горничная принесла горячий сладкий чай, Алексей взял стакан здоровой правой рукой, стал осторожно, но жадно пить. Джейн стерла кровь вокруг раны. Кровило, в общем, не сильно…

— Больно? Давайте я сниму боль.

Она сосредоточилась, поднесла ладони к плечевому центру. Алексей замычал, словно от отвращения.

— Вы что?

— Не надо, — попросил раненый.

— Но это действительно поможет. Вы что, никогда не слышали об экстрасенсорике?

— Я не хочу. Пожалуйста. Не надо.

В дверь постучали — пришел посыльный из аптеки. Джейн приняла пакет, расплатилась карточкой. Распаковала — дезинфицирующий аэрозоль, обрызгала входное и выходное отверстия, наложила бактерицидные подушечки, потом — клеевую повязку. Алексей закрыл глаза и молча пережидал все ее действия. Потом сказал.

— Спасибо. Теперь гораздо лучше.

От наркотических средств он отказался, принял сильный антиальгин.

— Вы ложитесь здесь, у меня… даже если они что-то заметят, не думаю, что будут возражать.

— Да… спасибо.

Алексей осторожно поднялся, перешел на диван. Джейн принесла из спальни чистое белье, одеяло, подушку, помогла пилоту раздеться.

— Вы не беспокойтесь, — сказал Алексей, — я смогу завтра вести самолет.

Он говорил тихо, казалось — бредит. Глаза его были закрыты.

— Я смогу. Это просто «Чайка»… и лету полчаса. Иначе они меня тут на неделю засадят. А я не могу, мне домой надо.

На следующее утро Алексей выглядел хуже, чем вчера, однако не так уж ужасно. Он побрился в ванной — Джейн пришлось сбегать в его номер за пастой. От новой таблетки антиальгина он отказался.

— Не надо… вдруг анализ крови возьмут. Да и правда, он реакцию ухудшает.

— А как же вы пройдете медосмотр? — сообразила Джейн, — Ведь обязательно же перед полетом.

Алексей пренебрежительно махнул рукой.

— Вы знаете, как его проводят в таких случаях? Измерение давления, дыхнуть в трубку… но могут и кровь взять, это да. А ведь незаметно под одеждой, верно? — он посмотрел в зеркало. Действительно, под униформой аккуратно наложенная повязка практически не выделялась.

— Вам не больно? — спросила Джейн.

— Немного… это ерунда.

— Если хотите, я сниму боль, — снова предложила девушка, — нас обучали.

Алексей покачал головой.

— Не надо. Я пройду в номер, заберу вещи…

— Подождите, — Джейн быстро собрала чемоданчик. Оглядела комнаты — не забыла ли чего. Из номера они вышли вместе. Джейн поймала взгляд горничной, полный нездорового любопытства…

— До свидания, — она помахала рукой. Женщина что-то буркнула в ответ.

Джейн мысленно фыркнула… интересно, что подумала горничная? Наверное, никто бы и не поверил, что им ничего такого даже в голову не пришло.

Они уселись за столик. Джейн на этот раз не позволила пилоту принести завтрак, сделала это сама.

— Я должна вас поблагодарить, — сказала она, глядя в тарелку, — Все-таки вы мне жизнь спасли.

— Скорее, этим оболтусам, — отозвался Алексей, — Попасть из «Макарова», это, знаете, нужно уметь, в наше время это редко… это маловероятно, что вас бы убили — ну может, ранили бы. Они, наверное, и сами это понимали и держали пистолет только на крайний случай… если ножом не удастся. А вот вы бы лучевиком могли уничтожить всех.

— Я бы не стала стрелять первой, — возразила Джейн, — но скажите, как вы умудрились оказаться рядом так вовремя?

— К концу дня я подошел и решил посидеть в кафе «Волна», пока вы выйдете…

— У вас есть экстрасенсорные способности? Чувство предвидения ситуации?

— Нет, что вы, — сухо ответил Алексей, — У меня нет никаких способностей. Просто я делал то же самое во всех городах, где мы были. У нас в провинции силен национализм.

— Можно еще один вопрос? — Джейн отодвинула тарелку, взяла стакан сока с тостом, — Почему вы не вызвали полицию? У вас же есть спайс, хотя они глушили, но вы могли бы вызвать, не приближаясь ко мне.

— Мне не хотелось вмешивать в это дело полицию, — неохотно ответил Алексей.

— Вам жаль националистов? — спросила Джейн прямо. Летчик опустил глаза.

— А вам не кажется, что они в чем-то правы?

— В чем же? — сердце Джейн забилось, — Они говорят, что мы хотим сделать их такими же, как мы сами. Но это чушь! Это даже и невозможно. Мы лишь помогаем им открыть путь к самим себе. В особенности, в наших психологических консультациях.

— Вы действительно хотите дискутировать сейчас? — спросил пилот тихо. Джейн покачала головой.

— Нет, но мне хотелось бы понять вас… Вы не похожи на примитивного националиста.

— Я… нет. К сожалению, или… не знаю. Но поймите, это не просто бандиты.

— Ну да, конечно, у них есть идейная основа. Алекс, вы же умный человек. Поймите, это люмпены! Их жизнь сложилась неудачно, и вину за это они готовы переложить на кого угодно, только не взять на себя. У них есть все шансы, все возможности полностью перестроить, улучшить свою жизнь. Но вместо этого они предаются примитивной зависти. Всегда легче злиться на соседа, чем самому что-то сделать для улучшения своей жизни и своего народа…

Джейн оборвала гневную филиппику. Ей показалось, что Алексу причиняют боль ее слова. Собственно, потому только, что он опустил голову еще ниже, перестал есть и смотрел в тарелку, словно ожидая, когда Джейн замолчит.

— Извините, — пробормотала она, — Я не имела в виду обидеть вас. Поймите, я ни в коей мере не смешиваю вас с этими людьми.

— А я точно такой же, как они, — летчик поднял голову, — У меня другие убеждения, но в целом разница между нами не так уж велика.

— Алексей… пусть вы не ликеид, но вы умный, образованный, культурный человек. Неужели вы придаете такое большое значение национальному единству? Вы ближе к нам, чем к ним, хотя с ними вас объединяет национальность.

— Да нет, Джейн, — устало ответил пилот, — Вы и сами гораздо ближе к ним, чем вам кажется.

— В каком смысле?

— Вы тоже человек… и тоже ошибаетесь. Это нам, людям, свойственно.

— И вы ошибаетесь, — ошеломленно сказала Джейн.

— И я ошибаюсь, — согласился Алексей, — не без этого.

Джейн вдруг ощутила раскаяние… человек рисковал из-за нее жизнью, получил рану. А она теперь дискуссии с ним разводит. Откуда ей знать, может, его брат или отец — член вот такой же националистической группировки. Может, поэтому для него это так болезненно.

Алексей пилотировал, как обычно. Левая рука его была слегка ограничена в движениях, но в «Чайке» она, собственно, не так уж нужна. Джейн предложила было, что машину поведет она сама, но Алексей отказался наотрез. «А диспетчерская?» Он почти полностью справлялся с управлением одной правой рукой и педалями. Автопилот использовать им почти не пришлось — едва вышли в нужный коридор, как уже через несколько минут внизу на горизонте возникли купола и золотые шпили старого Петербурга. В полете, как обычно, разговаривали мало. Джейн ощущала страшное любопытство… так хотелось понять этого человека. Узнать — чем он дышит, во что верит его непостижимая душа. Но разговорить Алексея казалось совершенно невозможной задачей.

Летчик посадил «Чайку» безупречно, после короткого пробега вывел ее к площадке перед ангарами. Джейн спустилась по подвесному трапу.

— Ну вот и все, — вежливо сказал Алексей, пожимая ей руку.

— Спасибо большое, — ответила она, глядя в глаза пилота, — Я буду ходатайствовать о том, чтобы вам дали премию. Вы просто блестяще справились с задачей.

— Спасибо, но лучше не надо… я имею в виду премию. Можно только одну просьбу?

— Да, пожалуйста, все, что угодно.

— Не упоминайте пожалуйста о том, что произошло в Петрозаводске. Поймите, это честь моего народа… Мне это было бы очень неприятно. Всего лишь кучка недорослей, и… ведь шум поднимется.

— Да, Алекс, я понимаю. Не беспокойтесь, у меня нет никаких причин это рассказывать кому-то. Но как вы объясните вашу рану?

— Нападением уголовников… с целью ограбления. Вы при этом не присутствовали.

— Хорошо. Договорились, — Джейн замолчала.

Ей не хотелось расставаться с пилотом. Как-то внезапно она ощутила, что вот это — чужой, холодный, но практически единственный человек здесь, в России, на которого она может полностью положиться. И вообще — просто не хотелось уходить.

Ведь это — уже насовсем. Нельзя же столько времени пробыть вместе, пережить такие опасности — и вдруг вот так холодно расстаться, может быть, навсегда.

— До свидания, — Алексей улыбнулся, как ей показалось, с каким-то облегчением, и быстро зашагал прочь.

Глава 4

В Петербурге

— Аркадий, но ведь это же невозможно, — повторила Джейн. Она сидела в глубоком кресле в кабинете директора, плечи и уголки ее губ были опущены. Она видела в окне пасмурное питерское небо, и рифленая сероватая поверхность стен кабинета сливалась с ним, образуя единый, разве что разделенный невесомыми прямыми отрезками рам, нейтральный грунт — чистое, наводящее тоску полотно без единого штриха на нем, без яркого мазка кисти. Джейн поймала себя на том, что почти не ждет ответа. Ах нет, Аркадий говорит что-то… а она как будто не слышит? Что с ней произошло?

— Вы должны учитывать местную специфику, Джейн. Я согласен, что это злоупотребления. Но мы действительно до поры до времени смотрели на это сквозь пальцы. Поймите, что здесь есть два пути — или применять жесткие меры, что вам так не нравится. Или же идти ликейским путем — добиваться того, чтобы уровень жизни у всех был высоким, а с уровнем жизни придут и ВН, и телевидение, и реклама — и соответственно, пропаганда правильного образа жизни. Здесь в столице пропаганда идет нормально, и у нас нет необходимости как-то искусственно ограничивать рождаемость. Но уже в 100 км отсюда… поймите, Джейн, это Россия. И второй путь для нас невозможен просто потому, что не хватает средств. Да, Ликей выделяет средства для консультаций, но он же не может выделить средства буквально на все… Здесь слишком много людей, живущих вне цивилизации.

— Что вы имеете в виду? Это какое-то принципиальное противостояние Ликею? Национальная или религиозная агрессивность?

— Нет, ни в коем случае. У нас, как везде, есть агрессивные организации, и мы с ними боремся обычными методами: запрет на пропаганду, за нарушения — штрафы и короткие тюремные сроки… Но я говорю совершенно о другом. Видите ли, по климатическим и природным особенностям России в ней могут проживать не более 25 миллионов человек… извините, это если считать вместе с Сибирской республикой, а в самой России — не более 15 миллионов. Такая цифра была установлена эмпирически где-то в конце 20 века, эксперты Ликея позже признали ее верной. Конечно, при искусственном тоталитаризме, каковой имел место в истории России, можно вместить и большее количество людей, но я говорю о нормальном цивилизованном строе.

— Аркадий, все это мне известно.

— Да, разумеется. Так вот, официально население России — 15 с половиной миллионов человек. Но на самом деле есть еще неизвестно какое количество людей, которые не входят ни в какие переписи, живут где-то вне цивилизации. В городах, даже в маленьких, вы их не увидите. Видите ли, в период сильного сокращения населения России, а он был с конца 20 века по середину 21-го, какая-то часть людей просто чтобы не умереть с голоду, переселилась на землю и стала жить чисто натуральным хозяйством. Их потомки практически одичали. Эти люди живут в деревнях в русской глуши, почти не посещая городов, у них нет не то, что телевизоров и ВН, у них нет автомашин, водопровода, металлических ложек… Они живут так же, как жили русские крестьяне 300 или 500 лет назад. Той же общиной, но уже без всякой связи с внешним миром. Разумеется, их жизнь ужасает — это хронический голод, ибо русская почва и климат непостоянны, это эпидемии, которые иногда опустошают целые деревни, пожары, с которыми они даже не умеют бороться, ну и разумеется, постоянное насилие над личностью… это дикари. По ориентировочным подсчетам, их в России от 3 до 8 миллионов. Они размножаются бесконтрольно, и у их детей нет шансов приобщиться к цивилизации — они нигде не зарегистрированы, у них нет школ. Но половина их детей не доживает до взросления, так что размножение не идет слишком быстро.

Джейн все ниже опускала голову.

— Маргиналы, — произнесла она еле слышно, — да… я знаю об общинах маргиналов. Но не думала, что это в таком масштабе.

— Это типично для ликеида. Мы все знаем об этих общинах, но предпочитаем делать вид, что их нет. И вовсе не из-за бессердечия… поймите, у нас просто нет средств, чтобы дать возможность жить всем людям, которые хотят жить, всем детям, которые хотят появиться на свет. В этом принцип Семейной консультации — дать родиться только тем, кого мы можем прокормить. С этой целью в России в 21 веке было резко сокращено население. Но сокращено не только за счет уменьшения рождаемости… также и за счет повышенной смертности, а также — и за счет тех людей, которые просто ушли от цивилизации. Приобщить сейчас к цивилизации эти 3–4 миллиона людей мы не можем… у нас нет на это средств. Наше цивилизованное население еле-еле себя обеспечивает.

— Такие же общины маргиналов есть и в других странах… в Латинской Америке, Африке, Индии…

— И в них то же самое — не хватает средств.

— Ну хорошо, — Джейн резко подняла голову, — но какая тут связь с неэтичными действиями Петрозаводской консультации? Да, маргиналы — серьезная проблема, но это другая проблема!

Аркадий вздохнул, нажал кнопку селектора.

— Вы чаю не хотите? — спросил он Джейн, девушка отрицательно покачала головой, — Леночка! Пожалуйста, чайку мне с сухариками… нет, один стаканчик. Только сухарики диетические, пожалуйста… Опять вес прибавляю, — пожаловался он Джейн, — Никакие тренировки не помогают, бесполезно. Так вот, дорогая моя… это другая проблема, но увы, связанная с первой. На самом деле в провинции нет такой уж резкой грани, маргиналы-цивилизация. Часть детей маргиналов уходит в города, стремясь к лучшей жизни… часть городских связана с общинами родственной или дружеской связью… националисты часто пытаются опереться на маргиналов… И вот так грани размываются. И мы имеем население как бы и городское, и зарегистрированное, но очень бедное, не имеющее возможности приобрести многие вещи, а главное — психологически еще маргинальное. И чем беднее это население живет, тем менее оно цивилизованно, и им просто не приходит в голову пойти в Семейную Консультацию, а если от них этого требуют — относятся к этому, как к формальности. И они плодятся, как кошки, а чем больше плодятся — тем меньше у нас шансов им помочь, дать им достойный уровень жизни, приобщить к цивилизации. В маленьких русских городах, как в том же Петрозаводске, таких может быть до половины населения… И там же вся грязь, вся отсталость, все гадости — бескультурье, пьянство, наркомания, бандитизм, национализм, религиозный фундаментализм… Джейн, дорогая, я не хочу оправдывать власти Петрозаводска. Я хочу только, чтобы вы представили, в каких условиях им приходится работать. И они сделали минимальное — ведь это практически даже не насилие — они лишь поставили грань для людей: да, вы можете не слушаться нас, но в этом случае знайте, что и мы вам не поможем — вас не примут в нашу больницу, ваш брак не зарегистрируют. Можете поступать как хотите, но и выкручиваться будете сами.

Джейн вспомнила толпу бандитов у памятника, черную дырочку дула, дымящееся окровавленное отверстие на плече Алексея… да ведь тому же директору Петрозаводской Консультации такие опасности угрожают каждый день! Его каждый день могут убить экстремисты, могут похитить его ребенка… Джейн закусила губу. А ведь он даже не ликеид. Этому человеку самому нужно ставить памятник. А она, молодая дура, смела его в чем-то обвинять!

Даже если он неправ, даже если есть другой путь — какое право она имела разговаривать с ним в таком тоне?

Она вдруг опомнилась, сообразив, что Аркадий выжидательно смотрит на нее. В дверь вошла секретарша, поставила на стол подносик с чаем.

Джейн решительно поднялась.

— Спасибо, Аркадий… вы заставили меня по-новому взглянуть на проблему. Я буду думать над этим. Все равно это нужно как-то решать. Но, конечно же, я не собираюсь наказывать кого-то… об этом и речи быть не может. Возможно, посоветуюсь с коллегами в других городах.

Аркадий тоже встал.

— Я рад, что вы отнеслись к этому конструктивно…

Как всегда, Джейн показалось, что Аркадий немного заискивает перед ней. Она пожала директору руку и вышла.

Рабочий день в консультации уже заканчивался. Джейн заглянула в лабораторию, где генетик Миша уже наводил порядок. Он бурно приветствовал Джейн. Вообще простые работники консультации относились к Джейн очень хорошо.

— Миша, я хотела посмотреть сегодняшние карты, можно?

— Об чем речь? — картинно воскликнул молодой генетик, — Всегда пожалуйста! Только я тут, простите, не задержусь! Сегодня я на матч…

— Футбол? — Джейн сняла чехол с тубуса электронного микроскопа.

— Вы что, не знаете? — поразился Миша, — Сегодня же первенство Европы транслируют… Берлин — Петербург! Полуфинал.

Джейн рассеянно улыбнулась, кивнула, достала препараты.

— Ну все, если немцы выиграют, завтра на работу меня не ждите, — сказал Миша, — Ухожу в запой.

— А если Питер?

— Тогда… тогда я вам бутылку шампанского поставлю. Разопьете со мной?

— Что-то у вас все алкогольное, и горе, и радость, — заметила Джейн, настраивая с пульта микроскоп.

— Ну ладно, мисс Уилсон… я почесал. До свидания!

— Желаю удачно посмотреть матч! — крикнула Джейн ему вслед. В перископе проплывали удивительные, волнующие картины. С тех пор, как появилась возможность рассматривать живые объекты под микроскопом, занятие это — пожалуй, одно из самых увлекательных. Раскрученные лохматые изломанные кривые хромосом… Джейн увеличила изображение. Теперь стали видны отдельные молекулы… Вот скрученный комочком белок — гистон, а вот тоненькая нуклеотидная цепочка. Джейн хотелось проверить новый, на той неделе пришедший из Бостонского Колледжа ферментный реактив, считывающий нуклеотиды… Она нажала кнопку — микронная капелька реактива из тончайшего введенного в клетку капилляра проникла внутрь ядра… Джейн с бесконечным удивлением наблюдала за бурно начавшимся синтезом цепочки. Ферментные белки словно дышали, скручиваясь и раскручиваясь, подобно пружинам, новая цепочка надстраивалась прямо на глазах. Джейн оторвалась от перископа, взглянула на экран анализатора… названия новообразующихся нуклеотидов проплывали, образуя таблицу. Компьютер сразу выдавал соответствующие названия аминокислот. Глутамин-лизин-фенилаланин… Под цепочкой скручивались спирали белков. Ген 22-6с по Бостонской классификации, машинально определила Джейн, 22-7а, 22-8к. В памяти мгновенно всплывали ассоциации — эти гены определяли продукцию инсулина… Все это было автоматизировано, Миша, например, наверняка не помнит функцию каждого гена, да это и очень трудно, разве что ликеиду возможно. Миша — простой техник, его задача запустить микроскоп, компьютер и распечатать результат — возможна периодическая гиперинсулинэмия, как следствие — тяга к углеводному перенасыщению и ожирение. Джейн могла сказать это, только взглянув, какие аллели в данном случае представлены. И это снова, как в первый раз, было потрясающе удивительно… самая основа жизни. Всего-то какие-то молекулярные цепочки… такое невообразимое ничтожество, такая хрупкость. И вот они, эти цепочки определяют, каким будет человек — худым или толстым, здоровым или больным, умным или глупым… не до конца, не полностью определяют, но во всяком случае дают потенцию. Именно они, эти презренные крохотулечки создадут чудесный облик младенца, появившегося на свет, неповторимое, уникальное личико, на которое мать будет смотреть с таким обожанием.

А реактив работает быстрее, чем прежний, подумала Джейн. Неплохо… Со следующей недели начнем внедрять. Девушка бросила взгляд на часы… ничего себе, она уже больше часа тут возится. Но хотелось еще просмотреть сегодняшние карты. Она включила базу данных… Сегодня было проверено 4 новопоступивших пары и проведено 14 анализов плода. В одном случае рекомендация отрицательная… да, тут нет никаких сомнений — тетрада Фалло. Еще в трех случаях третья группа здоровья, то есть родителям рекомендовано задуматься… легкий иммунодефицит, затрагивающий только Т-киллеры, близорукость, и самая распространенная патология, склонность к аллергии (судя по карте, здесь это означало почти наверняка астму). И только в 10 случаях из 14 родятся абсолютно здоровые генетически дети… и это только генный анализ, а что еще покажет медицинское обследование плода, а экономический анализ, кармический…

Джейн занесла результаты в статистику. Она писала статью по статистике генных нарушений, и собственно, ради этого ежедневно проверяла результаты лаборатории. В некоторой задумчивости стала убирать за собой препараты, выключать микроскоп и компьютер…

Иногда начинаешь жалеть, что вмешательство в геном человека запрещено. Всего только удалить лишнюю хромосому на ранней стадии — и вместо дауна родится нормальный ребенок. Еще проще устранить точечные нарушения… а вместо этого приходится рекомендовать аборт. Конечно, техника абортов сейчас прекрасная, женщина может забеременеть снова хоть через неделю, осложнений практически не бывает… Но что-то в этом все же чудится неправильное. Где грань между яйцом и цыпленком? Между клеточным шариком и маленьким человечком? Как ни убеждай себя, что плод — не ребенок, что никаких моральных страданий тут быть не может, все равно где-то в душе свербит, когда выкидываешь плод, как «неудачную попытку»… А почему не вылечить еще не рожденное существо?

Но конечно, так можно очень далеко зайти… Вмешательство в геном, евгеника, тут недалеко до создания монстров. Так тоже нельзя…

Господи, какая счастливица Беатрис! Занимается своими коровами… там уже давно созданы монстры, горы вечно жующего мяса, или — с двойным, с тройным выменем, постоянно сочащимся молоком, текущим по сосудам-заборникам к общему хранилищу. Живет в блаженном мире чистой науки, созерцая целыми днями чудные картины под микроскопом, размышляя о тайнах жизни… Разве такую миссию можно назвать тяжелой? Естественно, она не любит дежурство в социале — а кто его любит? Но хоть все остальное время Беатрис проводит по-человечески.

Джейн глубоко вздохнула, вышла из лаборатории… Но ведь она Воин Света. Ей ли жаловаться? Ликеид, работающий на Благо Человечества… несущий людям счастье, свободу и свет. Чем труднее ее задача, тем почетнее выполнение.

И потом, размышляла она, уже шагая по аллее к жилому комплексу, глядя на снующих в ветвях суетливых белочек, на все это можно посмотреть и по-иному. Плод — еще не ребенок, не человек, это лишь потенция… ведь точно так же из миллионов сперматозоидов лишь один оплодотворяет яйцеклетку. Самый-самый… так же и мы позволяем лишь немногим — но уже действительно великолепным, здоровым, развитым экземплярам — родиться и стать людьми.

Что-то ты совсем расклеилась, Дженни, сказала она себе. Ведь проходили же в Колледже медицинскую этику… как будто первый раз все это слышишь. Или это нервы так расстроены?

Нервы и в самом деле жутко расстроены после этой инспекторской поездки. Словно давящий, тяжелый груз лег на душу. И даже разобраться в нем — не то, что сбросить — нет никакой возможности. Ну давай вот попробуем разобраться…

Во-первых, нищета, бескультурье, грязь — как тяжело, неприятно это видеть. Даже здешняя столичная консультация по сравнению с этим — просто рай. Во-вторых, неизвестно, как помочь… особенно с этой Петрозаводской проблемой, с этим ужасным фашистским законом… ставящим вне закона людей, не выполняющих рекомендации (а ведь они потому так и называются — рекомендации, не разрешения и запрещения, не приказы — что их выполнять по определению не обязательно). В-третьих, пережитое нападение. Джейн на тренировках, на Испытании переживала гораздо худшее в физическом смысле… но вот эти горящие ненавистью глаза, устремленное на нее дуло. И в-четвертых, Алексей… вот это, наверное, самое непонятное и, наверное… да, наверное, то, что больше всего тревожит меня, с некоторым удивлением созналась себе Джейн.

Да, он непонятная, странная личность. Но мало ли странных людей? Вообще каждый человек по-своему уникален. Ну, получил хорошее образование… может, кто-то из родителей — ликеид, мало ли. Отличный пилот, бывший военный — поэтому и не труслив, и можно положиться на него. Вообще странно немного то, что летчик-истребитель, да еще воевавший, мог быть не-ликеидом. Но всякое в жизни бывает, тем более — в России. Нет, все это не то… все не то.

Джейн вошла в прохладный подъезд, поднялась по лестнице, дверь мягко раскрылась, ощутив походку хозяйки. Собаку, что ли, завести… так тоскливо — приходишь, и некому тебя даже встретить.

Или друга… Только кандидатур подходящих что-то нет. Да и с Сэмом такие странные отношения завязываются.

Джейн сбросила рабочий костюм, надела мягкие домашние шорты и блузку.

Нет, дело не в каких-то особых качествах Алексея. Дело в том сне. На следующий день после возвращения из поездки Джейн приснился сон.

Будто она — невеста Алексея. И все, как положено — белое платье, фата, и на фате еще сверкают россыпью мельчайшие бриллианты (как она представляла себя невестой в детских мечтах). На руках ее — тонкие шелковые перчатки до самых локтей. И Алексей, в черном изящном костюме, немного смущенный, стоит рядом. И там, во сне, он бесконечно дорог Джейн. Она любит Алексея — ведь это ее жених, ее почти муж, она сама его выбрала… Она все время смотрит в лицо жениха, и не может оторваться, и знает, что вокруг люди, толпа людей, мама, отец, Джеф, и много-много каких-то незнакомых, оживленных, радостных и счастливых… Но она не замечает этих людей, она видит только его, Алексея… Алекса… Алешу (ведь по-русски это имя сокращается как Алеша, вспомнила она во сне). Она счастлива так, как не была счастлива никогда в жизни. И вот жених осторожно, бережно берет ее под руку… И она идет рядом с ним, и вдруг чувствует, что руку он держит неестественно, что плечо его по-прежнему забинтовано… да и костюм не черный, а синий — это летная форма, а не костюм. И тут они входят в Храм. Но это не храм Афродиты, а какой-то совершенно незнакомый, никогда не виденный, маленький, круглый, сияющий свечами, позолотами и какими-то древними русскими ликами храм. Но ведь мы хотели получить от Афродиты таинство брака, хочет она сказать… зачем же мы пришли сюда? Разве здесь женятся? На этом месте Джейн проснулась.

И целый день она ходила под впечатлением этого сна. Такого с ней еще не было. Трудно было даже сосредоточиться на работе. Даже медитировать ей удалось лишь с трудом. Лицо Алексея стояло перед глазами. Она, оказывается, его очень хорошо запомнила, до мельчайшей черточки, даже прыщик около носа, складочки у глаз, и особенно — выражение глаз, сине-серых, спокойных… Лишь через день ей удалось немного стряхнуть наваждение.

Этот сон совершенно непонятен. Она влюблена в Алексея? Да нет же. Джейн знала, что такое любовь — она была уже влюблена в Роджера Ливертона, да и сейчас у нее возникало какое-то неопределенное чувство к Сэму. Здесь ничего похожего. Алексей даже слегка отпугивал ее, отталкивал — холодный, загадочный, замкнутый человек. Держится как-то надменно, отчужденно — или это ей так кажется? На самом деле влюбиться в него было бы величайшим несчастьем. Он не ликеид, русский, у него иные интересы, иная жизнь… а его окружение, его родственники. Но она — это абсолютно точно — не испытывает к нему никакой любви, никакой тяги.

Ей только тревожно и неуютно отчего-то. Так бывает, когда человек скажет тебе что-то, с чем ты не согласен, а ты не имеешь возможности ему ответить. И даже еще хуже. Алексею не нравится то, чем она занимается, что она думает и говорит. Он слишком яркая, сильная личность, чтобы можно было не принимать его мнение во внимание. Но он этого мнения не высказал! А что он хотел сказать ей? Что он мог бы сказать? Может быть он, смотрящий на жизнь иначе, чем ликеиды — знакомые Джейн, знает решение Петрозаводской проблемы… и проблемы маргиналов. И вообще — может он знает о жизни что-то такое, что ей неведомо… чему не учат в Колледже.

И невыносимо поэтому думать, что больше она Алексея никогда не увидит. Хотя при желании его можно разыскать… но как-то это нехорошо. Он явно не хочет с ней общаться. Навязывать себя — некрасиво. Хотя неужели нельзя прийти и прямо спросить:

— Алексей, что вы думаете о жизни?

Да ничего, скорее всего, нового он не думает. Все возможные помышления укладываются в два варианта — Ликей и цивилизация или же дикость и возврат к мрачному прошлому. Алексею, видимо, не нравится почему-то Ликей (может, он сам потерпел какую-то неудачу), но и к дикости он возвращаться не хочет. Вот и колеблется, сомневается… мало ли таких людей.

Когда так подумаешь, становится легче. Но потом опять начинается — а может, найти его? Но зачем? Хотелось бы с ним встретиться, поговорить. Но о чем? Совершенно ничего не понятно. Особенно непонятно, почему чужой человек, в которого она не влюблена, занимает так много места в ее мыслях… и вообще в жизни.

Джейн уселась на ковер в позе лотоса… надо брать себя в руки, дорогая мисс Уилсон. И тут раздался звонок в дверь.

Джейн легко поднялась без помощи рук. Ни минуты покоя… ни минуты. Как можно так жить — не сосредоточиться, не побыть одной…

Так и есть — на пороге стояла соседка, Валя, не-ликеида, врач, работавшая в клинике генных нарушений. Джейн давно знала о ней всю подноготную. Вале сорок два года, она разведена, воспитывает десятилетнего сына, два года назад получила квартиру в доме при Генцентре и очень довольна. В настоящий момент у нее есть друг, но он моряк и посещает ее не часто. Во времена длительных плаваний друга Валя приближает к себе маленького, скромного и влюбленного в нее генетика из фитоотдела. Жизнь ее проста, размеренна, в свободное время Валя занимается в спортклубе шейпингом, чтобы не пополнеть, и своим хобби — литературным творчеством, посещает литобъединение и печатает в местном альманахе чувствительные стихи.

Джейн часто поражалась почти детской наивности и примитивности мышления этой женщины… ну пусть она не ликеида, но ведь все же с высшим образованием, неглупая.

— Здравствуй, Джейн, — Валя давно перешла с ней на «ты», — Слушай, я вижу, что ты пришла, так хотела спросить — у меня что-то ВН не показывает, сломался что ли, не знаю, вызывать техника или может, ты глянешь?

— Хорошо, пойдем, — покорно согласилась Джейн. Они пересекли площадку и вошли в квартиру Валентины. Здесь висели тяжелые, драпированные бархатные шторы, пол закрывали дорогие ковры. По объему гостиная была такой же, как у Джейн, но казалась много меньше, так как все стены были сплошь заставлены «гарнитуром» из магазина готовой мебели, а на бесчисленных полках и нишах этого гарнитура лежало столь же бесчисленное количество полезных и совершенно бесполезных вещей, безделушек, брошюрок… Центр комнаты загромождали диваны и кресла, а в стену были вделаны два экрана — телевизора, который в данный момент работал, тихо передавая какое-то очередное мыло, и пустой — ВН. В соседнюю дверь можно было разглядеть отпрыска Валентины в виртуальном шлеме — он, видимо, расстреливал, терзая джойстик, скаржей и краалов из очередной версии «Анреала».

— Вот, посмотри… звук есть, а изображения…

Джейн первым делом выключила телевизор. Запустила местные новости — действительно, экран ВН оставался слепым, шел только звук.

— Продолжается расследование причин аварии на Московском метрополитене…

Джейн пощелкала кнопками, потом вскрыла коробку передатчика. Сразу же увидела осколки излучателя.

— Запасной излучатель есть?

Валентина с готовностью бросилась на кухню, долго там рылась и наконец вынесла запасную лампочку.

Джейн заменила излучатель, закрыла коробку, снова включила новости. На этот раз экран вспыхнул.

— В Вологде группа националистов «Орел и крест» совершила убийство видного деятеля культуры, режиссера, ликеида Рональда Стригана. Фильмы этого гениального представителя новой культуры потрясли души людей во всем мире… «Идущий вверх», «Золотой век», «Гость со звезды» — одно только перечисление этих названий вызывает у людей душевный трепет…

На экране показывали асфальт, лужу крови, каких-то равнодушных, недоуменно переговаривающихся людей.

… обвинение в том, что в новом фильме Стригана «Трехглавый орел», где показана борьба столетней давности, между сторонниками Ликея и консерваторами, не с лучшей стороны показана некая русская националистическая организация, ненавидящая все светлое и прогрессивное…

— Я смотрела «Гостя со звезды», — равнодушно заметила Валентина, — хороший фильм.

Джейн выключила экран.

— Надо же, — пробормотала она, — Сколько веков уже пытаемся как-то дать людям счастье, а все еще так сильны темные силы… до сих пор эта национальная рознь, религиозная нетерпимость. До сих пор идут войны, убийства… Как трудно это понять, если не знать изнанки мира, если не понимать, что за всем этим стоят козни Люцифера…

— Спасибо, — сказала Валентина, — Я уж думала техника вызывать. Так без мужских-то рук тяжело…

Джейн вздохнула.

— Женщина может разбираться в технике ничуть не хуже мужчины.

— Да я глупая, — простодушно сказала Валентина, — боюсь подступиться даже. Я ведь, ты знаешь, такая… у меня одни стихи на уме. Ты знаешь, я вчера написала… а ты чаю хочешь?

— Нет-нет, спасибо… я пообедала на работе.

— Хочешь, почитаю?

— Хорошо, — согласилась Джейн, понимая, что от этого не отвертеться.

Валентина включила монитор, нашла вчерашнее стихотворение и стала с выражением читать.

Ты приходил ко мне вчера —

Такой большой, родной и сильный.

А я тебя давно ждала,

Мой дорогой, любвеобильный.

О, говорили мы с тобой

Всю ночь, о многом говорили.

И как прекрасно под луной

Мы целовались в эту ночку, милый.

Ах, сильной быть я не хочу!

В твоих объятиях растаять…

А может быть, я лишь хочу

Твоею быть, любить и плакать.

Зачем же снова ты ушел,

Обрек на одиночье снова,

Ты счастье от меня увел,

И вот одна смотрю в окно я.

Я снова сильной быть должна,

И жизнь моя вновь закипела.

И одинокая луна

В окно мне грустно посмотрела.

Джейн помолчала немного, потом сказала.

— Ничего. Только, кажется, слова «одиночье» не существует.

— А это неологизм, — быстро возразила Валя, — Автор же имеет право придумывать.

Джейн кисло улыбнулась. Какой кошмар с этими поэтами… сказать прямо, что они лажу пишут — невозможно человека обидеть. А сказать даже «ничего» — значит, соврать.

Вот тоже этическая проблема…

— Я, наверное, отправлю это стихотворение на конкурс… Сейчас проводится конкурс стихов о любви в «Чернильнице», — озабоченно сказала Валя, — А ты знаешь, я победила в прошлогоднем конкурсе со стихом «Черные глаза»! Теперь мне оплатят публикацию сборника! Я ведь тебе то стихотворение читала?

— Да, да, помню, — сказала Джейн, возможно, слишком поспешно. «Черные глаза», сколько она помнила, было настолько же ужасно. Что-то вроде:

Ах, черные глаза!

Ах, сладкая слеза!

Сверкает на ресницах,

Как будто бирюза…

Перестань, одернула себя Джейн. Это же прекрасно, что человек самовыражается. По крайней мере, вместо того, чтобы страдать от своих психологических проблем и мучить других, Валя изливает душу в стихах, пусть несовершенных, зато искренних. И даже то, что она печатается — не так уж плохо. Кто-то прочитает, конечно, не ликеид-эстет с развитым вкусом, а простой человек — и увидит какое-то соответствие своим проблемам, и поймет, что не одинок… В этом и суть народного творчества.

Валя уже усадила ее, принесла вазу с орешками и рассказывала о последних новостях клиники.

— Ты представляешь, я не могу этого понять… в раздевалке, с медсестрой! Когда жена работает в том же отделении… И ей тут же сообщили. Она, знаешь, посмотрела так и сказала: «Я, возможно, человек устаревших взглядов, но я подаю на развод». А можно подумать, у нее самой нет любовника… то, что она с Васильевым крутит, уже давно всей больнице известно. Прямо какая пуританка… Но с другой стороны, где-то ее тоже можно понять. Ну, имей любовницу — но не открыто же, не на глазах у всего отделения. Надо же какие-то приличия соблюдать, как ты думаешь? Или в Америке принята полная свобода в этом отношении?

— Я не знаю, — неохотно ответила Джейн, — У ликеидов тоже бывают измены, но это редко, и это считается как позор… А у других — наверное, так же, как и здесь.

— Ну а вот ты как думаешь? Вот ты выйдешь замуж — будешь изменять? Ведь по идее, нельзя ограничивать свободу друг друга?

— Да, свободу ограничивать нельзя, — согласилась Джейн, — Любовь должна быть только свободной, иначе это не любовь, а принуждение, насилие над личностью. Измена возможна, если любовь уже иссякла, и люди живут друг с другом просто по привычке…

— Ну нет, бывает, что любят и мужа, и любовника… двоих сразу. Вот я так мучилась… Понимаешь, все думаешь — ну вот жить бы втроем… некоторые ведь так живут — две жены и муж. Или жена и два мужа. Это встречается довольно часто, а скоро, говорят, такие браки тройные и четверные даже регистрировать будут. Но мои не хотели ни за что. Да и у любовника тоже своя семья была. И того, вроде, любишь, и другого… ну на что решиться?

— Наверное, это нужно решать отдельно в каждом конкретном случае. Общих решений тут быть не может. Нельзя же всем предписать — поступайте только так-то… Надо смотреть, насколько сильная любовь, что вообще людей связывает… — ответила Джейн. Экран ВН снова вспыхнул, раздался мелодичный перезвон.

— Лидка… — простонала Валя. На экране возникло лицо Валиной подруги.

— Я пойду, — Джейн поспешно вскочила.

— Лида, ну вот ты вечно невовремя… у меня тут человек сидел, ладно, ладно уж, не отключайся, погоди только, я сейчас ее провожу…

Джейн вышла, из-за двери неслось:

— А знаешь, какое я вчера стихотворение написала? Хочешь, прочитаю?

Джейн снова уселась в позу лотоса.

Нет, так нельзя… Надо сделать завтра «день расслабления», вот что. Иначе можно с ума сойти. Возьму завтра день отпуска, решила Джейн. Правда, это неудобно, послезавтра у меня социал… посещение школы и потом дежурство. Значит, меня два дня на работе не будет. Но ничего, переживут…

Сегодня уже все распланировано. Они с Беатрис договорились вечером пойти в театр. А завтра надо заняться собой… если же это не поможет — ну что ж, обратимся к психологу. Кстати, надо позвонить психоаналитику, тут один хороший очень практикует, ликеид, Стефан Бернц, может, у него завтра есть свободное время… сон бы проанализировать.

Джейн взяла пульт и включила ВН.

Вечером после спектакля они сидели на высоких стульях бара «Сайгон». Джейн прихлебывала из бокала легкое белое вино… ей было хорошо и весело сейчас. Ей нравилось все — спектакль, на котором они были, абстрактный, в меру элитарный, в меру шокирующий, в меру классический, публика — полтора десятка петербургских эстетов. Прогулка по вечернему Невскому, этот исторический уникальный бар… Джейн точно не знала, но история его, кажется, как-то была связана с древней русской рок-музыкой. Вот и сейчас из динамика негромко доносились роковые аккорды, и голос полузабытого певца:

Я проснулся днем, одетым, в кресле,

В своей каморке меж знакомых стен.

Я ждал тебя до утра… интересно,

Где и с кем ты провела эту ночь, моя сладкая Эн?

Кажется, Беата что-то спросила.

— Чего?

— Я говорю, долго будешь девушкой куковать?

— А, ты об этом… Не знаю.

— У тебя там есть кто-нибудь, в Америке?

— Есть, — неожиданно для себя сказала Джейн.

— Серьезно?

— Трудно сказать… видишь, мы с ним почти не были знакомы. Так, учились на разных отделениях. И вдруг на Испытании встретились… А потом он подошел ко мне на балу… ну и я, словом, поняла, что он неравнодушен ко мне. А теперь — даже не представляю — он уехал в Боливию, а я сюда. Отпуска нам если и дадут, то, скорее всего, в разное время. Мы переписываемся… В прошлый раз он написал мне, что любит, что хочет видеть.

— А ты?

— И я… не то, чтобы сильно, но… он мне очень нравится. Он такой надежный, он настоящий…

— Да, это трудно, — задумчиво кивнула Беатрис, — Мне вот повезло, я здесь встретилась с Клаусом… А тебе… неужели ждать пять лет?

— Но если это настоящая любовь… это проверится.

— Наверное, я бы так не смогла. Но уважаю… понимаю. Все-таки так трудно жить среди этих людей и не опуститься. Сохранить чистоту любви. Здесь у них понятие любви давно отсутствует — один секс остался…

Беатрис повернула голову. Джейн проследила за ее взглядом. За столиком в углу миловались друг напротив друга две парочки, и судя по всему, дело у них зашло довольно далеко. Рядом двое голубых держали друг друга за руки, преданно глядя в глаза. Да, красноречивая картина… Но это простые люди, не ликеиды. Их не учат целомудрию, сдержанности.

Невозможно сделать всех такими, как ликеиды. Невозможно, потому что люди сами не захотят. Быть ликеидом — это труд, и груз, и ответственность… а они не хотят этого. Хотят жить, как обезьяны. Что-то мы можем делать, как-то просвещать, помогать… но есть вещи, которые человек может сделать только сам.

Пытались осуществить общественное воспитание с трех лет, но все попытки оказались неудачными. Все-таки ребенок должен расти в семье… а при этом, увы, впитывать привычки и образ жизни своих родителей. Но в конце концов все они живут сейчас неплохо. У них есть защита на любой случай жизни — развитая медицина, психологическая служба, никто из них не голодает, не страдает, практически все имеют работу, любимое хобби… А мы, ликеиды, можем прикрыть их от бед, от тех же националистических и религиозных банд, от войн (воюют в основном ликеиды… за небольшими исключениями). Мы решим за них научные проблемы, создадим для них произведения настоящего искусства, построим для них новые храмы, научим их жить. Возможно, это не лучший порядок вещей, но лучшего пока никто не придумал…

— Дженни, да ты, по-моему, напилась…

— Я… не знаю. Беата, я возьму завтра отпуск.

— А… столкновение с суровой реальностью.

— Вот именно.

Джейн чувствовала сильное желание рассказать Беате про знакомство с Алексеем… поговорить о нем — какой это странный, необычный человек. Но с другой стороны, Беата может подумать, что Джейн влюбилась. А это совершенно не так…

— Тебя ведь тоже учили быть сильной?

— Да, конечно, — ответила Джейн.

— А знаешь, кто такой сильный человек? Думаешь, тот, у кого нет проблем? Нет… Это тот, кто никогда не демонстрирует свои проблемы окружающим…

— Извини…

— Мне можешь демонстрировать.

— А как это согласуется с требованием искренности?

— А никак, — ответила Беата, — Кому на самом деле нужна твоя искренность? Кроме, разве что, меня, старой клячи.

Она помолчала, отхлебнула пива.

— Видишь ли, мы ведь, ликеиды, спасаем других от их заморочек. Поэтому у нас никаких своих заморочек быть не может.

Не смей болтовней о свободе

Скрыть слабость своих плечей!

Усталость — не отговорка,

Ведь туземный народ

По сделанному тобою

Богов твоих познает…

Выходит, если кто-нибудь увидит тебя не в бодром и уверенном состоянии, возникнет сомнение в том, что твой Бог — это правильный Бог, и что Ликей ведет нас по верному пути… Поняла?

— А если у меня все же…

— Тогда — улыбку на лицо, флаг в руки и работай, как всегда. Оставь свои проблемы на потом.

Пестрая, сияющая огнями внутренность «Сайгона» сливалась перед глазами, мерцала, причудливо изменялась… как в медитации. Звучала следующая мелодия.

Некоторым людям свойственно пить,

Но раз начав, нужно допить до дна.

Некоторым людям нужен герой,

И если я стану им — это моя вина…

Она влюблена в Сэма. Только теперь Джейн поняла это. Она вдруг ощутила страстную любовь, тягу к Сэму. Ей так захотелось увидеть его, услышать глуховатый, спокойный голос, почувствовать сильные ловкие пальцы на своей талии.

Вернувшись домой, Джейн, несмотря на поздний час, включила комп и стала быстро писать.

«Здравствуй, Сэм!

Я долго думала над твоим последним письмом. И я тоже, с того самого момента, как увидела тебя, была уверена, что наша встреча не случайна. О да, и я люблю тебя, люблю! Я так хотела бы тебя видеть… Сэм, а у меня ведь до сих пор нет даже твоего портрета — вышли, пожалуйста. Нам придется ждать еще пять лет… это так невообразимо долго. Но я буду писать тебе каждый день, я обещаю это, я клянусь!..»

Джейн писала примерно в течение часа, а потом сохранила письмо и легла спать, чтобы отправить его на свежую голову.

К психоаналитику Джейн попала только к вечеру.

Она провела день так, как хотела. Как их учили проводить «разгрузочные» дни. С утра она ничего не ела, кроме фруктов, и пила подкрепляющий витаминный напиток. Поднявшись в шесть, выехала за город, в парк, побегала по аллеям с полчаса трусцой. Потом просто гуляла, вдыхая запахи сентябрьского леса, наблюдая медленный северный листопад. Вспоминала хорошие стихи, размышляла спокойно. После этого, вернувшись домой, около часа медитировала. Потом отправилась в спортцентр, поплавала в бассейне в свое удовольствие, три раза сходила в сауну, потом на массаж, сьела фруктовый салат. Дома, чувствуя полное физическое изнеможение и душевное спокойствие, легла прямо на ковер, включив свою любимую медитативную подборку индийской музыки.

В результате всего этого в шесть часов вечера она входила в кабинет Стефана Бернца совершенно спокойная, умиротворенная, безмятежная. Все заботы отошли куда-то далеко. По дороге Джейн решила, что пока не стоит отсылать письмо Сэму. Нет, она уверена в своих чувствах к нему. И сейчас лицо Сэма все так же стояло перед ее глазами, и сейчас она думала о нем с той же нежностью. Но письмо получилось слишком уж экзальтированным… надо смотреть правде в глаза — да, она любит Сэма, но ведь фактически они так мало знакомы! И между ними почти не было собственно любовных отношений. Поэтому начинать с таких страстных признаний — по меньшей мере, странно.

Надо будет переписать это послание…

Стефан Бернц оказался довольно молодым и симпатичным поляком (почему-то с немецкой фамилией). Лежа на кушетке, Джейн рассказала о происшествиях последних недель, не упустив и случай с националистами, ранением Алексея… Рассказала и недавний сон. Бернц, держа ее за руку, мягко направлял наводящими вопросами рассказ в нужное русло.

Выслушав Джейн, он включил медитативную музыку, удалился на время. Затем вернулся.

— Я не думаю, что этот сон говорит о вашей влюбленности в молодого человека, хотя, возможно, некоторое увлечение имело место. У вас присутствует слабо выраженный анально-мазохистский комплекс с вытеснением, поэтому ранение молодого человека могло произвести на вас определенное сексуальное впечатление, романтически окрашенное. Это привело в действие либидо, и всколыхнуло творческий потенциал вашей личности. Но так как в работе в данный момент вы не можете израсходовать этот импульс, он проявился в виде сна. Общее содержание сна говорит отнюдь не о желании постоянных отношений с молодым человеком. Проанализируем детали. Самая важная из них — храм. Вы говорите о круглой, уютной, сияющей позолотой внутренности. Это несомненный символ материнской утробы, женского начала в широком смысле. Следовательно, содержание сна можно истолковать как желание попасть в утробу матери, спрятаться от жизненных трудностей. Поскольку сейчас вы как раз переживаете такой период, это вполне соответствует истине. Люди, окружающие вас, в храм не идут — следовательно, вы хотите спастись именно от людей. Теперь в отношении жениха. Согласно последним работам Роша, жених обычно символизирует опасность, страх перед новым, иногда — страх перед мужчиной.

— Но у меня нет никакого страха перед мужчинами.

— У вас мог возникнуть страх во время нападения — просто страх смерти. Нападающие были мужчинами, и для вас не так уж часто ощущение, что кто-то сильнее вас. На этот же символ указывает и перевязанное плечо жениха. И именно этот символ ведет вас в храм, то есть в материнскую утробу, в безопасность. Таким образом, сон выявил ваше подсознательное желание — не просто оказаться в безопасности, но чтобы именно ваш страх обернулся вовсе не опасностью, а именно тем, что приведет вас к покою.

Психоаналитик помолчал, выжидая.

— Да, — Джейн кивнул, — Да, так оно и есть.

— В принципе, это все, что я мог вам сказать. Я работаю с кунст-терапией, лечение идет через рисунки. Если ваше нервное напряжение будет расти, возникнут проблемы, подойдите ко мне, по вторникам и четвергам в 4 часа я провожу групповое занятие. Вы можете также поработать самостоятельно.

Психоаналитик объяснил, как самостоятельно работать с рисунками.

— Было бы предпочтительно для вас сейчас взять хотя бы недельный отпуск.

— К сожалению, это невозможно, — сказала Джейн, поднимаясь с кушетки, — Спасибо.

На следующий день она входила в суперсовременное, сверкающее стеклом и пенооргаником здание гимназии.

Работа в социале включала в себя также периодическое посещение учебных заведений и лекции для учащихся и учителей. Такие задания Джейн уже выполняла в колледже, будучи на практике в странах третьего мира. Поэтому особого волнения не испытывала, разве что интерес — ей предстояло познакомиться с еще одной стороной русской жизни.

Сегодня она должна посетить несколько уроков для контроля за уровнем преподавания (этим профессионально занимались ликеиды-педагоги, но их не хватало для регулярной проверки), а также прочесть лекцию по истории религии для гимназистов. Религия не была специальностью Джейн, но такие гуманитарные лекции мог прочесть любой ликеид — тем более, что речь шла о самых элементарных вещах. Встав рано утром, девушка просмотрела стандартную рекомендуемую заготовку, добавила туда несколько оживляющих анекдотов и случаев из жизни, и лекция была готова.

Школа в общем понравилась Джейн. Само великолепное трехэтажное здание располагалось в глубине ухоженного сада. Джейн заметила кусты крыжовника, малины, грядки с какой-то зеленью, яблони, у которых, приставив лестницы, возились школьники с большими корзинами, собирая плоды. Здесь же была спортплощадка, где несколько девочек в белых майках играли в баскетбол, большое поле, покрытое пенооргаником, по которому носилась пестрая толпа ребятишек, вышедших, видимо, на перемену.

Наша ликейская школа выглядела даже поскромнее, подумала Джейн. Например, сад был гораздо меньше, и мы в нем не работали. Спортплощадка больше, зато для игр почти не отведено места.

Стеклянная дверь гостеприимно распахнулась перед Джейн. Школьное фойе было почти пустым — видимо, все ребята перемену проводили на улице.

Как и во всем мире, в России давно уже сложилась система народных школ — начальная от 5 до 10 лет, а затем три потока — гимназия (после которой возможно высшее образование), средняя школа и, собственно, народная. В этой — гимназии имени Солженицына — учились дети от 11 до 18 лет, показавшие наиболее высокие результаты как в учебе в начальной школе, так и на переходных тестах. В Питере было 28 гимназий, многие из них с общежитиями (ибо здесь учились и дети из области), и все выпускники, как правило, потом получали место в высших учебных заведениях столицы. В гимназиях давали наиболее серьезное академическое образование… но разумеется, даже лучшая из гимназий не могла сравниться с ликейским колледжем. Ликейское образование было чем-то совершенно отдельным, не массовым — ликеидов формировали индивидуально.

Джейн осмотрелась в прохладном просторном холле… мелькнула мысль — подходит ли такая архитектура для российских условий? Джейн уже поняла, что в России все помещения должны быть как можно меньше, окна — двойными с широкой воздушной прослойкой и маленькими, как бойницы, стены — толстыми. Только это обеспечит надежную защиту от страшных русских морозов… Джейн поднялась по широкой лестнице на второй этаж и сразу увидела кабинет директора.

Войдя в кабинет, она лишь раскрыла рот, чтобы поздороваться, как директор с сияющей улыбкой устремился ей навстречу.

— Здравствуйте, здравствуйте, мисс Уилсон. Проходите, пожалуйста… Познакомьтесь, это наш завуч… хе-хе, чисто наш, русский термин — она ведет у нас гуманитарную секцию, то есть отвечает за обучение гуманитарным предметам, Лариса Старцева.

Какое странное совпадение, подумала Джейн. Впрочем, это распространенная русская фамилия.

Завуч принадлежала к старинному типу русских красавиц — объемная, с высокой грудью, каштановыми пышными волосами, несколько агрессивно накрашенная. Она протянула Джейн полную красивую руку.

— Здравствуйте, — голос у завуча был приятный, высокий и певучий.

— Садитесь, пожалуйста… О, звонок!

По коридору и в самом деле переливались музыкальные трели звонка, призывающего на занятия. Джейн села в одно из плетеных кресел рядом с директорским столом.

— Я думаю, сейчас Лариса проведет вас по школе, вы посетите занятия, возможно, выборочно, какие захотите… У нас есть возможность скрытого наблюдения, все классы оборудованы камерами… В двенадцать часов в актовом зале мы соберем второй и третий классы для вашей лекции. Это будет очень кстати в рамках подготовки к введению в храм Трех Ипостасей, которое проводится, как вы знаете, в возрасте 14 лет. Вы ведь первый раз в школе, мисс Уилсон?

— Да, — Джейн показалось, что директор слегка заискивает.

— Вы знаете, у нас гимназия с гуманитарным уклоном… поэтому я прошу вас не судить слишком строго наше преподавание точных и естественных наук. Вы знаете, что в гимназиях принято стремиться к возможно большей специализации. Из наших стен выходят историки, филологи, работники кино, ВН, журналисты, педагоги… Разумеется, математику и биологию мы преподаем в минимальном объеме, — директор, похоже, принадлежал к людям, которые любят оправдываться заранее.

— Вы не беспокойтесь, у меня нет полномочий выносить какие-то суждения… я хочу только познакомиться со школой, — предупредила Джейн. Директор приободрился.

— Собственно, мы находимся в некотором затруднении. С одной стороны, как уже доказано, в школе нельзя делать упор на развитие интеллекта, перегружать ребенка никому не нужными сведениями… Представьте, около двухсот лет назад было принято обучать шестилетних детей чтению всего за год, а некоторые обучались и раньше, дома… Сейчас обучение чтению идет в течение трех лет в начальной школе… Точно так же мы должны действовать и в гимназии. Развитие личности должно быть постепенным и всесторонним, дети предпочитают учиться на практике, у них образное мышление, и мы не можем тормозить развитие их творческих способностей исключительным обращением к интеллекту, к абстракциям… Но с другой стороны, мы все же готовим абитуриентов для высшей школы. Следовательно, какие-то знания мы должны дать. Поэтому мы постоянно, так сказать, между Сциллой и Харибдой… Но разумеется, главное — это свобода личности ребенка. Никакого насилия! Любовь, помощь в творчестве, раскрытие ребенку истинной Красоты, раскрытие таланта ребенка… Словом, мы стараемся дать нашим ученикам все самое лучшее.

— Хорошо, — Джейн поднялась, — Я думаю, мы не будем больше вас задерживать.

С множеством лишних слов, хихиканьем и потираньем рук директор проводил завуча и Джейн до порога кабинета.

— Какие занятия вы хотели бы посетить? — спросила Лариса своим красивым густым сопрано, остановившись в коридоре, напротив школьного экрана ВН.

— У вас гуманитарная гимназия… Но я биолог, и возможно, мне было бы проще оценить естественные предметы, — Джейн подумала, — А какие предметы вообще преподаются в школе?

— Так же, как везде, — пояснила Лариса, — У нас треть учебного времени занимают предметы физического воспитания — спорт, гимнастика, танцы, основы сексуальной грамотности, основы здоровья. Еще треть — музыка, ручной труд, искусство. И оставшуюся треть составляют, собственно, основные предметы, из них, разумеется, больше половины — наша специализация, это литература, история, иностранные языки, этика, эстетика, философия.

— Сколько же учатся дети?

— В день у нас 5–6 уроков, как везде. Вторая половина дня должна быть свободной…

— Но ведь это получается, что собственно знаний ребенок получает совсем немного…

— Ну, мисс Уилсон, не судите нас с точки зрения ликеида… А зачем детям лишние знания? Главное — это гармоничное развитие личности.

— Да, наверное, вы правы, — согласилась Джейн, — давайте так… покажите мне по одному-два предмета из каждого цикла. Скажем, танцы, музыку, ручной труд, ну и из гуманитарного цикла — историю и литературу. Может быть, я сама задам детям несколько вопросов…

Над танцевальным залом располагалась небольшая комнатка-ниша, застекленная односторонне прозрачной стенкой. Находящимся в зале был виден лишь непроницаемо темный квадрат стекла, а Джейн и Ларисе, сидящим в комнатке, стекло казалось прозрачным, и сквозь него отлично просматривался весь зал и все, происходящее в нем.

Солнце падало в высокие окна, образуя светлые квадраты на мягком сером пенопленовом полу, и в этих квадратах выстроились пятиклассники — шестнадцатилетние подростки в белых танцевальных костюмах. Девушки стояли во внутреннем круге, юноши во внешнем. Учительница в такой же белой юбочке и топе, как и девочки, стояла несколько поодаль.

— Станцуем еще раз, — она подняла ладонь с пультом, включила музыку. Понеслась легкая, зажигательная современная мелодия.

Подростки начали танцевать. Больше всего это напоминало обычную дискотеку — плясали кто во что горазд. Дергали руками и ногами, более или менее попадая в ритм.

— Повернулись! — скомандовала учительница. Девушки повернулись к юношам и продолжали точно так же беспорядочно двигаться.

— За руки! — подростки взялись за руки попарно. Затем по команде учительницы пары побежали по кругу, двигаясь более или менее в такт. Никакого эстетического чувства от созерцания танца не возникало. Наконец дети остановились, тяжело дыша.

— А теперь фантазия, — сказала учительница, — Сегодня мы танцуем осенние листья. Представьте себе, что мы находимся в осеннем лесу, багряном и золотом, с ветвей тихо, бесшумно опадает листва. Начнет Таня…

Одна из девушек вышла в центр круга. Зазвучала «Осенняя серенада» Раше…

Таня начала выгибаться и махать руками. Девушка была достаточно тонкой и гибкой, но пластика ее оставляла желать лучшего. И вряд ли что-то в ее движениях напоминало листопад… Однако минуты через две, когда учительница выключила музыку, одноклассники Тани дружно захлопали.

Таня встала в круг, на середину вышла другая девушка. Она танцевала еще хуже предыдущей. Движения ее казались слишком резкими, словно обрубленными, и не всегда попадали музыке в такт…

— Достаточно, — Джейн поднялась, — пойдемте дальше.

В светлом высоком классе столы стояли полукругом. Тринадцатилетние гимназисты были заняты выжиганием по дереву. Играла тихая музыка. Стены были украшены работами учащихся — вышивками, чеканками, макрамэ.

Джейн присмотрелась повнимательнее к работам. Видимо, здесь вывешивают только то, что делают младшие гимназисты? Просто платочек, обшитый по краям крестиком… вычеканенный на жести довольно примитивный геометрический орнамент… Да нет, подписано — Петр Зверщиков, 17 лет. И тут тоже — 15 лет, 14, 16. Больше всего было так называемых «фантазийных» работ. Например, кусок зеленого бархата, в центре к нему пришита красивая золотая пуговица, а из-под нее свисают два конца драпированной ленточки. Или обычная аппликация цветной бумаги на картоне, изображающая новогоднюю елку, а в качестве игрушек приклеены настоящие осколочки цветного стекла, скорлупки орешков…

Неужели им не скучно этим заниматься? — подумала Джейн. Да нет… дети старательно работали, некоторые даже язык высунули от усердия. Впрочем, судя по тому, как они держали инструмент, выжигание было для них совершенно новым предметом. Учитель ходил от одного гимназиста к другому и показывал, как правильно держать выжигательный прибор, исправлял ошибки.

Задание было начерчено на доске — довольно простое. Нужно было провести рамку — четыре линии параллельно краям дощечки, а в центре изобразить солнышко.

— У нас всегда занятия трудом идут под музыку, — с гордостью заметила Старцева, — Это дает творческий импульс, раскрепощает воображение…

Интересно, какое нужно воображение, чтобы начертить на дощечке такой рисунок, хотела спросить Джейн. Но не спросила.

Музыкальный класс, как и все другие, был оборудован просто великолепно. Ученики — четвертый класс — сидели в удобных креслах, к каждому из которых были подсоединены наушники. Но сейчас наушники не были нужны. Каждый из детей держал в руках флейту. Учитель на своем инструменте начал играть тихую, приятную мелодию. Дети стали повторять за ним — вразнобой, у кого как получается, но в конце концов стало выходить более или менее синхронно.

— Неудобно, — сказала Джейн, почему-то шепотом, хотя в классе их слышать не могли, — Им же ноты некуда поставить.

— Что вы, мы не учим детей по нотам, — ответила Лариса, — Зачем им это нужно? Мы учим их понимать, чувствовать музыку, ну и минимально — пение и игра на флейте и скрипке — но только по слуху. Ведь они же не профессионалы, им больше и не нужно.

— Может быть, лучше посмотрим литературу… Все-таки это ваш профиль, тут они будут профессионалами, — предложила Джейн.

Урок литературы в седьмом классе заканчивался. Ребята, видимо, слегка устали, вертелись, в классе стоял гул. Какой-то парень запустил через весь класс бумажный самолетик, который пролетел, едва не коснувшись учительницы. Та прошествовала мимо, как ни в чем не бывало — видимо, это было в порядке вещей.

— Эй, Люська! — крикнул другой гимназист, — У тебя пятно на спине.

— Тихо, ребята! — умоляюще воскликнула учительница, пытаясь перекричать шум — Сейчас мы прочитаем, у кого что получилось… Володя!

Вихрастый парень с металлическим кольцом в носу уставился в свой монитор. Класс затих. Володя начал монотонно читать.

— Природа. Я люблю природу, потому что мы все вышли из нее. Пушкин, Тургенев и многие другие писатели, особенно 19 века, писали много о природе. Она прекрасна, и я люблю бывать в лесу — особенно, осеннем, когда падают листья. Это так красиво, тихо, бесшумно, словно яркая желто-красная симфония царит в лесу. Шустрые белки мелькают между ветками своими пушистыми хвостами. Природа — это также и бурный океан, и знойная, засушливая степь, и великолепные горы. Мы должны беречь и любить природу, не разводить в лесу костров, не обрывать зря листьев… Ну все, у меня больше ничего не получилось.

— За урок ты мог бы и больше написать, — с упреком заметила учительница. На задней парте раздался взрыв хохота — совершенно не в тему… ну да, там двое разглядывали какой-то пестрый журнал.

— Почему она не наведет порядок? — спросила Джейн, — так же невозможно вести урок.

— Но как? — Лариса посмотрела на нее печальными накрашенными глазами, — Мы отрицаем насилие над личностью. Если ребенок не хочет в данный момент заниматься литературой, мы не можем его заставить.

— Но они же мешают тем, кто хочет заниматься…

— Ну почему… урок идет своим чередом. Это, если хотите, урок терпимости, урок понимания, что другому может быть неинтересно то, что интересно тебе. И умения приспособиться друг к другу…

— Вот как, — ошеломленно сказала Джейн. Для нее такая педагогика была полной новостью. В Ликее любое нарушение дисциплины подавлялось весьма сурово… даже карцер был для особо провинившихся.

Между тем свое сочинение читала маленькая веснушчатая девушка с первого ряда.

— Природа. Как много великих писателей уделяли ей внимание в своих произведениях! Например, великий Пушкин писал об осени:

Унылая пора, очей очарованье,

Приятна мне твоя прощальная краса…

А я, хоть и понимаю всю красоту пушкинских строк, все же предпочитаю морозную снежную зиму. Как прекрасны скованные морозом, сверкающие инеем ветви деревьев, сквозь которые светится чистое голубое небо! Как свеж зимний воздух, а белизна снегов — какое прекрасное чувство обновления, душевного праздника она вызывает. В такие минуты кажется, что вот-вот из сугроба возникнет легендарная Снегурочка, фея зимнего леса, или же Морозко, который заковал деревья в ледяные сверкающие цепи, оберегая их от зимней стужи. И вспоминаешь чудесные обряды Храма Стихий, посвященные духам зимнего царства.

Но каждому мило свое время года, и каждый по-своему любит природу. Кто-то не мыслит жизни без бурных волн океана, кому-то близка пылающая маками весенняя степь. Как многообразна и прекрасна природа на нашей Земле, и как замечательно, что мы можем воспринимать ее во всем великолепии. На нас, людях, лежит громадная ответственность — сохранить и защитить природу…

— Это Наташа Скиннер, наша гордость, — сообщила Лариса, — Талант… заняла первое место в городском конкурсе школьных сочинений… Ее берут на факультет журналистики.

— Пойдемте еще историю посмотрим, — Джейн встала. Но как только они дошли до кабинета истории, раздалась музыкальная трель звонка.

— К сожалению, это все, — вздохнула Лариса, — Но если хотите, можно поговорить с детьми, посмотреть кабинет.

Кабинет истории был оформлен соответствующим образом — на стене красовалась схема исторического процесса. Все в соответствии с общепринятой классификацией, заложенной еще мадам Блаватской: 18 миллионов лет существования человечества, смена пяти коренных рас, лемурийцы, атланты, несколько более подробно — отрезок последних десяти тысяч лет человеческой истории. Духовные школы, мировые религии, Индия, Египет, Междуречье, Великие Посвященные, включая Кришну, Будду, Платона, Иисуса Христа, с прихода Которого ведет отсчет Новая Эра, Магомета, а также Посвященных деятелей искусства — Гомера, Шекспира, Гете… Джейн оторвалась от созерцания схемы. Пятнадцатилетние подростки с любопытством толпились вокруг — надо же, настоящая ликеида, да еще из Америки…

— Какой раздел истории вы сейчас изучаете? — спросила Джейн.

— Древний Рим, — ответила девочка с умненьким выражением лица, — Мы его сегодня закончили, завтра начнем Европу.

— Вы не возражаете, если я немного вас проэкзаменую? Мне просто интересно, что вы проходите… Когда жил Цицерон?

Повисло недоуменное молчание.

— А это кто? — поинтересовался юноша полуафриканской внешности.

— Ну ладно, а кто такой Гай Юлий Цезарь, вы знаете?

— Это один из императоров, — сообщил белобрысый парнишка, оседлавший стол позади ребят, — Фильм такой еще был недавно… он завоевал Англию.

— А что вы проходили, вот сегодня, например? — спросила Джейн, окончательно смешавшись. Умненькая девочка ответила без запинки.

— Мы проходили «Отражение духовной реальности в древнеримской религии».

— Каких римских богов вы знаете? — Со всех сторон послышалось.

— Марс, Юпитер, Артемида…

— Дурак, Артемида из Греции… у них по-другому как-то было.

— Потом, этот… Меркурий.

— Еще Юнона, это жена Юпитера.

— Посейдон.

— Амур еще… — кто-то сзади захихикал.

— Потом этот — как его — подземного царства — Плутон.

— Ладно, — Джейн остановила мучительный процесс вспоминания, — Давайте о другом. Вот ваша гимназия носит имя Солженицына. Кто это такой?

— Это такой писатель 20 века, — ответил полуафриканец. Джейн одобрительно кивнула.

— Что же он написал? — воцарилось недоуменное молчание.

— Это величайший русский писатель 20 века, — сообщила умненькая девочка, — но тогда в России был тоталитарный строй, и он сидел в тюрьме.

— Его Гитлер посадил! — добавил какой-то парень, стоящий сбоку от Джейн, — В концлагерь.

— Гитлер был еврей, — сказал мулат, — И ненавидел всех русских. Уничтожил без суда и следствия восемьдесят миллионов человек. А Солженицын был русский патриот, поэтому его посадили в концлагерь. Он боролся против тоталитаризма.

— Подождите! — взмолилась Джейн, — Гитлер же был в Германии… и он вовсе не был евреем, наоборот…

— Точно, Мишка, ты дурак, — подтвердила умненькая девочка, — это был вовсе не Гитлер, а как его… Сталин.

— А какая разница? — спросил юноша с иронией, — Оба они сволочи и тираны. Сталин расстрелял восемьдесят миллионов человек, а Гитлер в Германии тоже… у него тоже был тоталитаризм.

— Погодите, — сказала Джейн, — Сталин, конечно, был тиран и ставленник Люцифера, но как вы это себе представляете — в стране с общим населением около 200 миллионов человек расстрелять 80 миллионов? Это что, каждый взял пистолет и выстрелил в соседа?

— А вы что, хотите оправдать Сталина? — прищурилась умненькая девочка.

— Да нет, конечно… но ведь нужно немного трезвого мышления. А Гитлер как раз евреев уничтожал… Холокост — слышали?

— Да, точно! — поддержал полуафриканец, — Фильм такой был. Жуть такая! У меня мать даже до конца не досмотрела.

— Да, но они же были союзниками, — сказала высокая, немного нескладная девушка, — Я читала книгу, там рассказывалось, что была Вторая Мировая война, когда Сталин с Гитлером хотели захватить весь мир, но демократические страны объединились и уничтожили Гитлера… А Сталина сразу уничтожить не удалось, только потом его режим рухнул.

— Ну, примерно это так и было, — подтвердила Джейн, — но мне пора. Спасибо, ребята, мы очень хорошо поговорили. Сейчас я буду читать лекцию по истории религии, так что вы можете идти в актовый зал.

Джейн очень хотелось перед лекцией уединиться и обдумать только что пережитое. Но к сожалению, такой возможности не было — Лариса Старцева ходила за ней по пятам. Джейн хотела задать ей несколько вопросов… но ее остановила мысль, что Лариса — не ликеида, и она училась вот в точно такой же школе. Еще и в худшей, возможно, потому что здесь все-таки одна из лучших столичных гимназий.

О чем можно говорить с человеком, который получил такое образование? Среди такого общества?

Но все же, мысленно обратилась к ней Джейн, скажите — вот эта Наташа Скиннер будет журналистом. Вы понимаете, что ее культурный багаж, ее образование недостаточны для того, чтобы выполнять функции такого профессионала?

А зачем? — ответила Джейн сама себе, — Наташа будет учиться в вузе, и там ей дадут несколько безотказных техник, позволяющих легко состряпать любую статью, любой рассказ и даже роман. Ее даже научат ловко играть на чувствах читателей, внушать им исподволь ту или иную мысль… Все это — маленькие профессиональные секреты, которые и пяти лет не требуют для изучения. Но через пять лет Наташа будет великолепным журналистом.

… Джейн смотрела с возвышения на ребят, галдящих в актовом зале. Самые нормальные дети… Одежда их была пестрой, крикливой, у многих на рубашках, штанах, татуировках красовались рожи «Стегров» — очередной детский сериал про монстров-Стегров, то добрых, то злых, приходящих из параллельного пространства и то вредящих, то помогающих людям. Физиономии Стегров сейчас можно было увидеть на одежде и вещах детей во всем мире — от Японии до Африки, от Аляски до Австралии. Ежедневно по телевидению и ВН шли два отдельных сериала про стегров. Это было обычное явление — каждый год Голливуд, окончательно разоривший всех производителей массовой культуры в мире, выбрасывал на рынок новую забаву для детей — и на год все дети земного шара молились на очередных монстров или животных, носили их на одежде, играли в них, коллекционировали, требовали от родителей купить как можно больше вещей с изображением их любимцев… так продолжалось до следующего года, когда на рынке появлялся новый и такой же сногсшибательный фильм.

Джейн и раньше, разумеется, знала об этом, но как-то не сталкивалась на своем опыте. Ее собственное детство прошло вдали от всех этих вещей.

Она уже мысленно сократила лекцию раза в два, оставив в основном анекдоты и «общие положения»… Ясно, что в такой аудитории о сложном не поговоришь.

Джейн вышла на трибуну, дождалась, пока в зале установится относительная тишина. Она не собиралась читать лекцию в «терпимой и ненасильственной обстановке». Но и ребята были заинтересованы — у них отменили последние уроки ради лекции, и они все же видели перед собой американку, ликеиду. Джейн понимала, насколько даже ее внешний вид — даже без ликейского значка — отличается от вида обычного человека. Внешность обычно отражает внутреннее содержание личности. Ликеид — это великолепная сильная спортивная фигура, дышащая здоровьем, изящные легкие движения, ничего лишнего — ни прыщика, ни жировой прослойки, это всегда красивое лицо — одухотворенное пониманием красоты, Бога, общением в медитации с духовными существами… Джейн не могла оценить свою внешность, но знала, что все же отличается даже по виду от обычных людей.

Джейн заговорила, ее сильный, звонкий голос разнесся по залу, покрывая легкий шум. Здесь была отличная акустика.

Лекция, прочитанная Джейн Уилсон в гимназии имени А. Солженицына

Дорогие ребята!

Сегодня я хочу поговорить с вами о истории религии. Давайте посмотрим по-новому на тот мир, в котором вы привыкли жить.

На протяжении многих тысячелетий — и больше, разумеется, ибо возраст человечества составляет миллионы лет, но так далеко мы пока еще не можем заглянуть — на протяжении многих тысячелетий все народы Земли так или иначе ощущали в своей жизни присутствие Бога, присутствие Высших Миров. Это ощущение вызывало, собственно, религиозную потребность — через праздник, игру, мистерию прикоснуться к духовным, высшим мирам, к Божественному. Постепенно были созданы практически у всех народов сложнейшие культы… они уже не служили тому, чтобы человек мог соприкоснуться с Божественным, а порабощали человека, сковывали его мышление, чувства, загоняли в рамки правил, придуманных священнослужителями.

Давайте посмотрим, как влияли на жизнь людей существовавшие в древности религиозные культы — индуизм, буддизм, мусульманство, христианство, зороастризм, иудаизм и другие. Они окружали жизнь своих последователей множеством нелепых, непонятно кому нужных предписаний. Представьте себе, например, у иудеев в субботу было запрещено работать. И чтобы не нарушить это правило, некоторые иудеи доходили до нелепостей — в этот день они, например, не ездили на лифте, не готовили пищу, не чистили зубов (легкий смех в зале). А история христианства? Христианское богословие? Вы знаете, что людей сжигали на кострах живьем только за то, что они говорили ересь? А что такое, например, ересь? То, что церковь утверждает — Иисус Христос единосущен Отцу, а кто-то говорит — не единосущен, а только подобен. Или, например, западная церковь говорила, что Святой Дух, который тогда считался третьей Ипостасью, исходит и от Бога-Отца, и от Бога-Сына, а восточная — только от Бога-Отца. Вы представьте, стоили ли какие-то подобные мелочи человеческих жизней? Согласовалось ли с этическим учением Христа мучение и убийство людей, которые думают чуть-чуть иначе, чем церковь?

Словом, о нелепостях в древних культах можно говорить много. И в то же время последователи их вели себя отвратительно. Вся история человечества до Ликея — это история войн, убийств, в том числе массовых убийств, злых и жестоких правителей, ненависти, лжи… в конце 20 века люди умудрились так загадить природу, что в некоторых городах пришлось поставить на улицах кислородные аппараты — людям стало нечем дышать.

Многого ли стоит религия, если ее последователи ведут себя таким образом? Конечно же, нет… это и вполне объяснимо, ибо древние разрозненные культы обращались не к Высшему в человеке, не к его бессмертному Духу, они рассматривали человека как грешное, падшее существо, которое должно только вымаливать у Бога прощение неизвестно за что, и не способно ни на что хорошее.

Но вместе с тем нельзя отбрасывать и те положительные моменты, которые были в древних религиозных культах. Как вы уже знаете, существует Единая Духовная реальность нашей планеты, которая полностью, или же в основных чертах отражена в Культе Ликея. Старые религии также отражали Духовную Реальность, но — лишь определенные ее грани. Скажем, христианство отражало существование нашего Планетарного Логоса и Его воплощение в человека. Языческий культ Древней Греции и Древнего Рима — множество существ, отвечающих за определенные природные явления, скажем, духов рек, озер, морей. В Ведах отражена религиозная истина о создании Вселенной, о Боге-Отце… и так далее. В 20 веке жил гениальный мыслитель, кстати, русский, Даниил Андреев. Он предсказал создание в недалеком будущем мировой интеррелигии, подобной Культу Ликея — Розы Мира. По его словам, старые религии относятся к новой, грядущей интеррелигии, как лепестки — к единому цветку. Это наиболее точное и правильное сравнение, которое мне известно.

Собственно говоря, Андреев был далеко не единственным, кто предвосхищал создание синтетического культа. В 19 и 20 веках был создан целый ряд учений, так сказать, приуготавливающих приход всемирного нового Культа. Из наиболее известных можно назвать Теософское общество Блаватской, учение Рудольфа Штайнера, бахаизм — это уже настоящая синтетическая религия, объединившая в себе четыре мировых конфессии, движение Сатья Саи Бабы и многие другие. В согласии с величайшим произведением гения Андреева, «Розой мира», во многих странах были созданы организации с этим названием, своей работой подготовившие Культ Ликея. Любопытно, что Россия, русская мысль сыграла огромную роль в подготовке Всемирного Культа. Также во многом русские педагоги сформировали ту методику раннего развития детей, которая позже нашла применение в других странах.

Культ Ликея, который был в общих чертах сформулирован и создан в конце 21 века Новой Эры, включает в себя содержание всех известных до сих пор религий светлой направленности. Строение Культа вы изучаете на уроках подготовки к Посвящению. Ибо не только ликеиды, но и все желающие могут пройти ряд Посвящений, правда, малых. Но все же вкратце я должна описать структуру нашей конфессии. Посмотрите на экран, здесь вы видите солнце с пятью лучами. В центре солнца — Храм Трех Ипостасей, где вы вскоре получите третье посвящение.

То, что Бог един в трех лицах, знали уже древние христиане. Однако благодаря существовавшему тогда неравенству мужчины и женщины (вообразите — некоторые католические богословы утверждали даже, что у женщины нет бессмертной души), в христианскую Троицу не входила Женская Ипостась. Это были так называемые Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух. В Культе Ликея Троица — это Отец, Мать-Приснодева и Сын — Творец нашей Вселенной. И это, разумеется, гораздо логичнее, ибо, как сказал великий Гермес Трисмегист, «Как наверху, так и внизу» — если у нас семья состоит из мужа, жены и ребенка, то точно так же была создана и Вселенная.

Вы уже занимались в храмовой школе, готовясь к Малому Посвящению, поэтому я не буду подробно рассказывать вам о каждой из ипостасей. Отметим лишь, что связывает этот храм с древними религиями. Прежде всего — Бог-Отец, представление о нем возникло уже в язычестве — ибо в каждой мифологии имеется верховный Бог — Зевс, Перун, Один, Брахма — главенствующий над остальными. Но наиболее ярко представление о Боге-Отце выражено в монотеистических религиях, прежде всего, в иудаизме.

Мать-Приснодева — в наибольшей степени понятие это выражено в индуизме. Пуруша и Пракрити, Дух и Материя, взаимодействуя, творят Вселенную. Древнее христианство силилось выразить эту совершенно очевидную мысль, вводя нелепый культ Богородицы — нелогично так высоко почитать обычную женщину, пусть и святую. Некоторые христианские мыслители вводили понятие так называемой Святой Софии, Божественной Премудрости — в целом вполне соответствующее нашему представлению о Приснодеве-Матери.

Придел Бога-Сына в храме Трех Ипостасей посвящен Иисусу Христу, ибо именно эта Личность была воплощением Божественной Ипостаси. Но разумеется, наш культ Христа лишь отдаленно напоминает прежнее христианство — он очищен от наслоений народных суеверий и богословских нелепостей.

Мы знаем, что Христос пришел на Землю вовсе не для того, чтобы принести какую-то искупительную жертву — такая мысль была бы нелепой и жестокой. Разве любящий Отец стал бы отдавать своего Сына на смерть, когда в его силах просто простить человечество? Христос должен был просветить и поднять людей Земли до состояния постоянной близости и общения с Богом, которого сейчас достигают лишь немногие.

Но к сожалению, Его миссия была трагически оборвана… Разумеется, культ Христа, основанный на таком, современном представлении о Его миссии, отличается от прежнего…

Теперь посмотрите на эти пять лучей. Это те храмы, Малое посвящение в которых вам еще предстоит пройти. Прежде всего, храм Матери-Природы или Матери-Земли, где мы можем поклониться нашей Планете, вскормившей нас, нашему общему дому. Далее — храм Афродиты. Часто спрашивают, чем отличается Афродита от Матери-Земли. Это в корне разные понятия. Афродита — заимствованное из греческой мифологии имя, в культе Ликея это Богиня, формирующая привязанность между людьми, формирующая потомство — поэтому в храме Афродиты заключаются браки, там же осуществляются таинства посвящения новорожденного и таинство развода. Далее — храм Духов Стихий. Принято у каждой реки, у крупных лесных массивов, на горных хребтах ставить небольшие храмы, посвященные духу этой реки или горы, или леса. Мы знаем, что вся Природа пронизана одухотворяющим присутствием невидимых существ, и стараемся дружить с ними, просветлять их или, наоборот, поклоняться им. Четвертый луч представляет храм Культуры Народа. Для вас этот храм носит название Китежа, и это отражение высшей реальности, надстоящей над русской культурой. Вы знаете, что один из основных принципов Ликея — поддержка и развитие национальных культур в противовес вульгарному агрессивному национализму. Бог создал множество человеческих культур, и они должны сохраняться во всем своем многообразии. Ликей запрещает всякое нивелирование, тем более, подавление национальных культур. Это, разумеется, не случайно — мы поклоняемся Божественному проявлению души народа, который веками создает надстоящий над ним Великий Град Культуры. Над созданием Китежа потрудились поколения гениев слова, живописи, музыки, зодчества. Все вы знаете их имена, и нет нужды их повторять.

И наконец, пятый луч — храм Наставника. Также нет необходимости говорить, кому посвящен этот Храм. Здесь дело не в действующем Наставнике и даже не в самом Основателе Ликея Сократосе Ньюмене, хотя, разумеется, эти великие имена должен знать каждый. Это Храм Наставника Высшего, Надземного Ликея… Наставника всего Человечества. Но посвящение в этом храме проходят только ликеиды. Вам достаточно знать о том, что такой храм существует.

Я должна вам рассказать вкратце об основании Ликея… конечно, о такой теме нельзя говорить коротко, это попросту невозможно. Но времени у нас осталось не так много.

Вообразите мир 21 века Новой Эры. Непрекращающиеся войны, эпидемии страшных болезней от СПИДа до внезапно возникшего РМЭ, голод, ежедневно уносящий сотни жизней на Земном шаре, наркомания, охватившая, подобно новой эпидемии, весь мир. Экологический кризис. Полный духовный кризис Запада и набирающие силу, агрессивные и беспощадные, молодые нации Востока. И рядом со всем этим — нескончаемые догматические споры, религиозные распри, скандалы и разоблачения.

И вот в такой обстановке появляется все больше людей, которые начали осознавать — так жить нельзя.

Нельзя во всеуслышание заявлять о своей вере в Бога, и в то же время ненавидеть, убивать, нарушать все возможные заповеди. Бог есть Любовь, и с Богом находятся лишь те, кто сумел победить свою греховную природу и стать праведником, независимо от их мировоззрения и вероисповедания. Людей, понимающих это и живущих по законам новой этики, становилось все больше, возникали организации, которые постепенно пытались нащупать верный путь… Иногда они скатывались к черной магии и примитивному колдовству. Но в основном такие организации создали новую педагогику, новую медицину… правда, при этом они отрицали цивилизацию вообще, классическую технику, науку и медицину, которые к тому времени достигли головокружительных успехов. При этом бесконтрольное развитие наук, в частности, генной инженерии, привело к созданию в 2060-х годах генетических монстров — сверхлюдей, которые потом долго представляли огромную проблему для человечества. Развитие психологии, в частности, ее раздела — нейролингвистическое программирование — позволило создать психотронное оружие…

Одна из организаций, как тогда говорили, Новой Эры, руководимая Сократосом Ньюменом, педагогом из Калифорнии, пошла по пути создания совершенно новой школы, названной подобно школе Аристотеля — Ликеем. Кто такой Сократос Ньюмен? Удивительно — но это русский, хотя и далеко перешагнувший рамки своей национальности. Он был эмигрантом из России, настоящее его имя — Александр Эртманн. Человек всесторонне и гениально одаренный. Прекрасный музыкант, известный писатель и проповедник, гениальный организатор. Он получил великолепное образование в России, а затем в Гарварде и мог бы стать известным ученым. Однако Ньюмен отбросил все возможности, которые ему предоставляло общество, и стал самым обычным учителем. Много лет он потратил на изучение различных систем образования, в частности, антропософской. И наконец основал Ликей…

Ньюмен прекрасно понимал значение связей в правительстве и среди круга самых богатых людей страны. И такие связи у него уже сложились, достаточно обширные. Поэтому система Ликея стала очень быстро разрастаться в США, а потом и в других странах.

Идея Ликея — формирования Нового Человека — это русская идея по своему происхождению. В определенном смысле Америка 21 века находилась на грани духовной гибели, и Ликей, пришедший из России, спас ее от такой гибели, полностью преобразовав типичный тогдашний американский характер.

Основной принцип Ликея — отбор наиболее одаренных детей, не только в плане умственном и физическом, но прежде всего в плане этическом — и обучение их с шести лет в особой системе, позволяющей полностью развить все таланты ребенка, обогатить его знанием всей мировой культуры. Но прежде всего — позволяющей воспитать его как Личность, научить его постоянной связи с Богом, раскрыть его собственное Высшее Я… Ликеид воспитан так, что не способен проявить жестокость или ненависть по отношению к людям. У него нет своих собственных внутренних проблем, так как он умеет их решать и умеет отказываться от собственной личности ради других. Ликеид — новый человек, о котором так долго мечтали утописты всего мира.

Идеалист Ньюмен мечтал о распространении Ликея на весь мир, на всех детей мира. К сожалению, это оказалось невозможным. Но зато была создана значительная прослойка людей Новой Эры — ликеидов, которые способные нести на себе всю тяжесть заботы о других. Ликеиды — надежда мира. Они просвещают, лечат, ведут за собой все человечество. Мы верим, что когда-нибудь все человечество примет Дар Ликея с радостью, и придет к Богу, и тогда прекратятся братоубийственные войны, на которых гибнут ликеиды, вражда, ненависть, тогда воцарится на Земле Любовь и Радость.

О, разумеется, Ликей сталкивался и сталкивается с серьезнейшими проблемами. Однако все это проблемы не самого Ликея — а внешние. Прежде всего, это косность и невежество, отсталость и зашоренность сознания. Все эти качества приводят к религиозной вражде, отрицанию чужих мнений, а также вульгарному национализму. В детстве я никак не могла понять — как можно убивать и ненавидеть людей, которые несут только добро и свет? Действительно, это понять трудно… если не учитывать того, что люди подвержены еще и темным влияниям, влияниям дьявольских слоев нашего Мироздания. Вы не проходите строение этих слоев подробно, однако должны знать, что существует Дьявол и его воинство, и именно они внушают людям негативные мысли и эмоции. Поэтому когда ликеид стоит один на один с разъяренной толпой религиозных фанатиков или националистов, он понимает, что ему придется сражаться не с людьми, а увы — с орудиями дьявола, забывшими о том, что они — люди.

Ньюмен мечтал о Ликее как воплощении всего только светлого и прекрасного… но увы, после его смерти пришлось создать военное отделение Ликея. Сегодня почти все профессиональные военные мира — ликеиды. И к сожалению, до сих пор не прекращаются мелкие вооруженные конфликты. Только за последние двадцать лет в четырех точках земного шара вспыхивали настоящие войны — как вы знаете, это Китайский кризис, противостояние в Уганде, война между Кубой и Гайаной и, наконец, самая тяжелая Иранская война, где исламские фундаменталисты уже почти добились значительного успеха.

Однако воины-ликеиды придерживаются тех же гуманистических принципов, как и все остальные воспитанники Ликея. Они убивают лишь тогда, когда нет другого выхода, в основном же войны ведутся на совершенно новой основе, с целью в основном лишить противника материальной базы. Другие ликеиды также являются воинами — воинами за светлое будущее Человечества — лишенные обычных человеческих проблем и грехов, они ведут борьбу за просвещение и просветление всех людей, с тем, чтобы уже больше не было войн и мелких конфликтов, чтобы на всей Земле наступил мир и процветание. Мы смогли дать всем людям Земли материальное благоденствие, мы избавили их от голода, болезней, неустроенности, нищеты… Осталось лишь изменить психологию людей, а это — самое трудное. Помните всегда — битва за Светлое Будущее происходит внутри вас, поле этой битвы — ваши души.

Ликей и Интеррелигия Новой Эры, разработанная Ликеем — качественный скачок по сравнению с прежними религиями. Культ Ликея лишен какой бы то ни было религиозной нетерпимости. Ликей действует только любовью, только самопожертвованием, Ликей никогда никому не навязывает своей точки зрения. Ликеид, проявивший жестокость или совершивший неэтичное действие по отношению к другому человеку, может быть навсегда лишен звания ликеида. Наставник Ликея — фактически ставший в наше время неофициальным правителем Земли — личность наиболее светлая, наиболее приближенная к Богу из всех ликеидов, но и он, разумеется, не является единоличным правителем, так как это было бы нарушением демократических принципов. Ликей учит нас любви, учит нас любить людей на практике, а любовь — это Бог, это единственная цементирующая сила Мироздания… Поэтому наша новая религия — культ Ликея — это прежде всего религия Любви. Мы не ставим богословские споры и умственные заморочки выше Любви к людям. Любовь для нас важнее, чем различные точки зрения, чем что бы то ни было. И я, как представитель Ликея, могу призвать вас, ребята — любите друг друга, любите ваших учителей и родителей, любите всех людей, а все остальное приложится.

Спасибо за внимание!

Глава 5

Алексей

Джейн не поехала домой. Перекусила в ресторанчике «Тройка» и сразу направилась в Социал.

Сегодня у нее было еще и дежурство в Консультации. С утра в кабинете сидела Моника, но на вторую половину дня у нее были другие планы — посетить воспитательную базу для нарушителей закона. Моника радостно приветствовала Джейн.

— Ты плоховато выглядишь, — заметила девушка. В самом деле, у Моники залегли тени под глазами.

— Сегодня схожу в спортцентр… а ты не замечала, что после дежурства здесь тоже начинаешь как-то не так выглядеть? Просто настроение меняется, тонус…

— Да, это есть, — согласилась Джейн.

— Ты хоть ела что-нибудь?

— Да, конечно, я пообедала.

— Правильно, — одобрила Моника, — ну ладно, я побежала.

Оставшись одна, Джейн присела на ковер и включила медитационную музыку…

Минут через десять она вышла из медитации. Еще немного посидела в позе лотоса, анализируя свои ощущения. Никаких видений у нее не было, лишь чудесное ощущение близости чего-то милого, теплого, светлого… Джейн поднялась и села в кресло для приемов, поставив сбоку монитор на вращающейся плоскости стола. Позвонила, приглашая первого пациента.

Психологическую консультацию чаще посещали женщины, чем мужчины. И в этот раз первой оказалась женщина, довольно молодая, полноватая, как большинство здесь, мало следящая за своей внешностью. Она заговорила нервно, комкая в руках платочек.

— Понимаете, моя мать… мне уже двадцать восемь лет, а она до сих пор считает меня ребенком. Я давно живу отдельно, у меня есть друг, хорошая работа — я работаю программистом. Но мама звонит мне каждый день, и часто читает нотации. Я уже не могу жить в атмосфере постоянного конфликта. Иногда мне хочется, чтобы она просто исчезла… чтобы ее не было. Это какой-то кошмар. Ей ничто во мне не нравится — как я одеваюсь, куда я хожу, что читаю, какую музыку слушаю. Мой друг ей тоже не нравится. Она вообще прямо требует, чтобы я вышла замуж и завела ребенка. Друг предлагал это, но я еще не хочу замуж! Я еще молода, хочу поездить по миру, у меня хобби — я собираю старые фильмы… Я не хочу так рано связывать себя семьей, ребенком. У меня такое ощущение, что маме просто больше нечем заняться…

— Вы единственная дочь? — мягко спросила Джейн.

— Да.

— У мамы есть кто-нибудь, или она живет одна?

— С моим отчимом… но отчим не вмешивается в мою личную жизнь. Мама действительно — ничем не занята. Работает 4 часа в день воспитателем в колонии, а все остальное время воспитывает меня. У нее ни хобби нет, ни друзей, ничего… Но я не знаю, что можно с этим сделать.

Джейн подумала.

— Вы правы… как вас зовут, простите?

— Галя.

— Вы правы, Галя. Корень проблемы лежит в вашей матери. Разумеется, вы должны ей решительно сказать, что она не имеет права вмешиваться в вашу личную жизнь. Даже вплоть до разрыва отношений. Но дело в ней. Дело в том, чтобы ей помочь. Вы правильно понимаете проблему — она должна жить своей собственной жизнью, а не вашей. Но вас она не послушает… Давайте так. Попробуйте предложить матери сходить вместе в психологическую консультацию. Или пусть она сходит одна, ведь она тоже чувствует, что с вами есть проблемы…

— Да, но она не пойдет… она настроена против консультаций. Говорит, что… в общем, она уже не молодая, а яйца курицу не учат.

— Хорошо. Вы попробуете ей предложить, а если она откажется — мы вышлем ей официальное приглашение. Я оставлю запись в компьютере, если ваша мама не захочет идти в консультацию — позвоните где-то через неделю. Разумеется, это приглашение тоже не обязательное… вы знаете, мы никого не неволим. Но мы будем высылать его регулярно. Когда-нибудь сердце вашей мамы смягчится… Знаете, это самое страшное — когда человек считает, что ему уже нечему учиться у других людей…

Галя поблагодарила и вышла. Джейн снова сосредоточилась на две минуты, приводя свою психику в порядок. Позвонила…

— Можно? — следующим посетителем оказался мужчина. Он вошел в кабинет, остановился, глядя в упор на Джейн.

Девушка побледнела, потом покраснела. Меньше всего она ожидала этого…

— Здравствуйте, мисс Уилсон! — удивленно и весело сказал посетитель.

— Здравствуйте… садитесь, Алекс… — пробормотала она.

Только сейчас она поняла, как сильно ей хотелось снова увидеть Алекса. Так сильно, что теперь она не могла ни слова произнести… тоже консультант. Только смотреть молча — бледноватое лицо, славянский крупный нос, серые глаза. Как глупо…

— Как ваша рана? — спросила она, указывая на плечо. Алексей улыбнулся снова.

— Все уже зажило, спасибо.

— Я не думала, Алексей, что вы тоже ходите в консультацию…

— А я не ожидал вас здесь встретить.

— Сюда вообще мужчины реже ходят… Но вы, конечно…

— Собственно, мне нужна всего лишь справка. Я обязан проходить ежеквартальное обследование. Поскольку вы не психолог, я надеюсь, вы не станете меня долго мучить.

Лицо Джейн, сморщившись в улыбке, словно засияло лучиками.

— Я вообще не умею проводить обследование… Я, наверное, даже не имею права выдавать такие справки. Ну ладно, посмотрим… минутку.

Она набрала на клавиатуре имя Алексея Старцева. На экране появились данные о нем — он действительно был внесен в базу данных консультации.

«Алексей Старцев, 30 лет, образование — Московский Ликей, Москва…»

Джейн метнула удивленный взгляд на Алексея… Ликеид?

«Москва, колледж по специальности „Пилот истребительной авиации“, Маннхайм, школа подготовки астронавтов, Хьюстон»…

Астронавтика… водитель «Чайки». Странная карьера.

«Работа: служба в авиачастях Ближнего Востока, в 64–66 годах участие в боевых действиях в Иране, в 66 году — преподаватель летного дела в Иерусалиме. С 66 по 68 год — обучение в Хьюстоне, прервано по собственному желанию.

68 год — лишение звания ликеида»

Вот оно что…

Джейн еще никогда не приходилось сталкиваться с подобным. Ликеид оставался ликеидом всегда. Можно не работать (как мама Джейн), можно уйти на покой, можно быть необратимо искалеченным… но нельзя перестать быть ликеидом.

Она слышала, разумеется, о редчайших случаях лишения звания. Это чаще всего и происходило с военными, особенно — с теми, кто работал непосредственно с населением. В 65 году в том же Иране один ликеид — турок по происхождению — произвел самосуд и лично расстрелял пятерых бандитов. В Африке учитель-ликеид развращал малолетних учениц. В Камбодже полицейский-ликеид применял пытки. Такие случаи были редчайшим исключением, сразу разоблачались, виновные публично лишались звания ликеида, о чем сообщали все средства массовой информации мира.

Но Алексей?

Впрочем, мало ли что бывает… наверное, он чем-то заслужил это… он пилот, может быть, по ошибке что-то сделал не так. Ракету не туда пустил…

Не сходится! Его лишили звания ликеида не во время войны… хотя — могло что-то и позже вскрыться. Да, и так могло произойти.

Алексей молча смотрел на Джейн. Ждал, когда она переварит полученную информацию.

Но нельзя же, неудобно спросить у человека, за что его лишили звания…

«с 68 года — проживает в России, Санкт-Петербург. Работа: Пулково-1, водитель аэробусов и малых самолетов. Постоянное обязательное наблюдение в психологической консультации. Ежеквартальное обследование (см. „диспансер“)».

Джейн открыла программу «Диспансер»…

Да, она могла бы и сама провести обследование. Здесь все написано довольно подробно. Ей, правда, ни разу не приходилось пользоваться ментоскопом, но она знала, как это делается.

Бог мой, да что же это? Ведь это программа, которую проходят преступники. Те, кого выпустили из колонии, убедившись в их полном излечении, проходят такое обследование в течение первых пяти-десяти лет… но и то не все, а лишь наиболее опасные.

Неужели она до такой степени не разбирается в людях? Внешность может быть обманчива, да… поведение? Да, и поведение может быть обмануть. Такой тихий, скромный, вежливый человек… услужливый, мягкий, даже слишком мягкий. Ведь это что-то страшное нужно было совершить, чтобы получить вот такую программу. Правда, в колонии он не сидел, это было бы отмечено. И психических заболеваний тоже нет.

Джейн подняла глаза. Алексей по-прежнему слегка улыбался, глядя на нее. Ну что ж…

Неужели все, что он для нее сделал, не стоит такой малости?

— Я вам выпишу справку… подождите, — Джейн пощелкала кнопками, закрывая анкету. Внизу появился бланк справки. Джейн запустила на печать. Из щели принтера выпала маленькая пластиковая карточка со светящимся отпечатанным голографическим знаком допуска.

Алексей принял карточку, кивнул.

— Я могу идти?

— Да, — Джейн протянула ему руку. Пилот слегка сжал ее пальцы, и от этого прикосновения тепло, словно ток, пробежало вверх, по руке, коснувшись сердца, блеском выплеснувшись в глазах Джейн. Алексей повернулся, у самой двери сказал негромко «спасибо» и вышел.

Джейн упала в кресло, нашарила хрустальное яйцо дистанционного управления, запустила снова базу данных Социала.

«Алексей Старцев, родился 28 сентября 2241 года Новой Эры…»

У него, оказывается, день рождения через неделю. Джейн отметила про себя этот факт и стала читать дальше.

Мать — Лариса Старцева…

Новая неожиданность. Значит, сегодня Джейн видела его мать… как тесен мир. И как не случайны все эти встречи… словно что-то сталкивает ее с Алексеем — сначала на Аничковом мосту… вот сегодня — с его матерью.

«Отец — Семен Старцев, директор Электротехнического института, умер в 2266 году…»

Результаты тестов… экзамены… Путь Воина… Все это неважно, неважно. За время службы три взыскания — два за нарушение формы, одно за отсутствие на посту… две благодарности — за хорошую подготовку вверенного отделения (командир звена) и за демонстрацию высшего пилотажа во время Европейского Воздушного Парада. Боевые действия — сбил семь самолетов противника, уничтожил одиннадцать средних наземных целей. Награжден «Знаком Воина I степени» и алмазным «Пером Кондора».

Ничего… Самый обычный, нормальный ликеид. Заболевания — 59 и 62 год — грипп, 62 год, острый аппендицит, 66 год — множественное осколочное ранение в грудную клетку и голову. Полное излечение. Больше ничего. Совсем ничего. Да его бы не могли взять в школу астронавтики, если бы хоть малейшее отклонение… А вот и главное.

«15 марта 2368 года подал рапорт об увольнении из школы астронавтики и просьбу о лишении звания ликеида».

Даже дико звучит — просьба о лишении звания. Такого не бывает. Просто не бывает. Такого не может быть. Все равно, что просить о том, чтобы тебя лишили диплома об образовании. Ведь ликеид, собственно, и отличается от других людей только образованием.

«Просьба рассмотрена в Главном Управлении Авиации и Астронавтики США, затем передана в ведение непосредственного наставника Старцева Адама Хоука. С 3 по 18 мая С. обследован в Психологическом Институте Хьюстона (см. Заключение)».

Джейн открыла «Заключение» психологического института. Пробежала его методом скорочтения… нехорошо все-таки, пора уже следующего вызывать.

«Обследуемый настаивает на своем требовании… Декларируемый мотив: „Осознание гибельности пути Ликея, нежелание дальше продолжать деятельность на благо Человечества, религиозное переосмысление жизни“… скрытый мотив: мазохизм, стремление понести наказание за якобы совершенные преступления… обследуемый упоминает о своих грехах, о том, что не чувствует себя достойным своей работы… объективно является образцовым ликеидом, имеет правительственные награды, минимум взысканий, успеваемость в школе на высоком уровне… Психические отклонения незначительны, в пределах нормы…»

Быстрее, быстрее… Джейн бросила взгляд на дверь, как будто кто-то мог ворваться без ее приглашения.

«… Обследуемый в данном состоянии не сможет выполнять функции ликеида, кроме того, само пребывание в этом качестве наносит ущерб его психике, вызывая постоянную фрустрацию. Рекомендуется выполнить просьбу обследуемого. В связи с возникшей религиозной направленностью личности и ее общим фоном (см. выше) возможно появление религиозной и национальной агрессивности, в связи с чем рекомендовано постоянное обследование в Психологическом кабинете…»

Дальше, дальше…

«19 июня Алексей Старцев лишен звания ликеида.

Курсы переквалификации.

Пулково-2, водитель малых самолетов и аэробусов. Одно взыскание — за неготовность к вылету (не выспался), шесть благодарностей. Проживает с матерью, Ларисой Старцевой, по адресу: Пушкин, ул. Зеленая 6-83. Регулярно посещает церковь Богородицы по адресу… Правонарушений нет. Два задержания полицией в качестве свидетеля. Хобби: чтение, музыка. Подробности — см. Анкеты».

Джейн, сделав над собой титаническое усилие, выключила базу данных.

Как она сможет принимать пациентов в таком состоянии? Она должна помогать людям, а у нее… вон, пальцы трясутся. Джейн смотрела на свои пальцы. Нет, так нельзя. Ведь она ликеида, она владеет собой… полностью. Она успеет обдумать все и позже, сейчас не до того… Джейн села в позу лотоса и попыталась войти в медитацию. Куда там — мысли так и скакали. Никак не сосредоточиться на мантре… В конце концов Джейн разозлилась и просто нажала кнопку вызова…

Вошла следующая пациентка, и ликеида смогла собраться, успокоиться и работать, как обычно.

— Ну и что, малышка? — нетерпеливо спросила Беатрис. Она сидела напротив Джейн, в кресле, закинув ногу на ногу, держа на весу крошечную чашечку кофе без сахара.

— Я не понимаю, — призналась Джейн, — я совсем ничего уже не понимаю…

— А я не понимаю только одно — что тебя так взволновало во всем этом? Ты влюбилась в этого Алексея?

— Не знаю, — ответила Джейн, подумав, — Пока я просто хотела бы понять всю эту историю.

Беатрис вздохнула, поставила чашку на стол, откинулась в кресле.

— Из того, что ты мне рассказала, не следует абсолютно ничего особенного. Между прочим, типично для русского… нам говорят, что ликеиды национальности не имеют. Чушь. Внешние черты сглаживаются, а внутренние остаются. Так вот, это типично русский случай — комплекс несуществующей вины, мазохизм, желание пострадать, метание из крайности в крайность, внезапно возникшее религиозное прозрение… ну вспомни хоть Достоевского, Лескова… «Преступление и наказание». Мне лично это не понятно, но у них это нормально. Это нельзя пытаться понять, это надо просто принять, как факт: от русского всегда можно ждать подобного дикого поступка. Парень был на войне, много повидал, психика сдвинулась…

— У него нет психических отклонений, Беа… Его же очень тщательно обследовали.

Беата досадливо махнула рукой.

— И опять ты о своем. Что такое психическое отклонение? Да, он здоров психически. Но кроме болезней, есть еще и антисоциальная направленность личности. То, с чем борются в колониях… У него, скорее, гиперсоциальная направленность, некий психологический атавизм. Война все равно могла расшатать его психику… плюс еще ранение в голову. Вот и изменилась личность. Досадно, конечно, что общество потеряло хорошего ликеида, будущего астронавта. Но что поделаешь, такое всегда может случиться… я не понимаю причин твоего волнения. Это просто… ну не больной, но безнадежно запутавшийся человек. К нему лучше всего относиться как к ребенку. А вообще — оставь ты его, что у тебя, своих проблем мало?

Джейн помолчала, глядя в темный прямоугольник окна.

— Я другого не понимаю, Беа… Ты знаешь, что такое полное диспансерное обследование?

— Честно говоря… как-то не сталкивалась.

— Я тоже. Так вот, он должен проходить ментоскопирование раз в три месяца. Определение уровня агрессии, снятие поверхностных образов, и так далее… Дальше — детектор лжи, ты знаешь, как это делается, человека раздевают, укладывают под сканер, который считывает эмоциональные реакции со всех участков тела, и задают вопросы. И вопросы, Беа, касаются буквально всего, самых интимных сторон жизни. Я посмотрела эту анкету — это же называется душу вывернуть наизнанку. И все это под детектором лжи, под пристальным взглядом психолога. Это длится полчаса, час… Потом — сеанс рефрейминга, в том же самом положении — работа с подсознанием. Беа, после всего этого сохранить хоть какой-нибудь уголок души нетронутым, невскрытым — просто невозможно. На это человек может пойти ну раз в жизни, если у него есть серьезная психологическая проблема. Иначе, по доброй воле, на это никто не согласится. А он должен это проходить четыре раза в год, иначе его не допустят к полетам. А ведь летать ему, наверное, все-таки хочется. Да и зарабатывать на жизнь он иначе не умеет. Так вот — чем все это вызвано? Я понимаю — у преступников, причем это ведь только для самых опасных — убийц, насильников… А здесь? Разве Алексей представляет какую-то опасность? За что это ему?

Беатрис спокойно пожала плечами.

— Ну, Джейн, ты все драматизируешь. Конечно, большой опасности он не представляет. Но работа у него ответственная, он возит людей, и конечно, должен постоянно проверяться… в общем-то всех пилотов контролируют. Не так, конечно, но…

— Но тебе не кажется, что здесь есть какое-то нарушение меры?

— А ты, значит, не стала его проверять? Выдала справку просто так?

— Но он спас мне жизнь…

— Ладно-ладно, не оправдывайся, — усмехнулась Беатрис, — могу тебя понять.

Она замолчала и вдруг глянула на часы — мельком, однако Джейн успела это заметить. Тотчас ее пронзил стыд — разве можно так вторгаться в личную сферу человека, без всякого предупреждения тащить его к себе… а может, у Беатрис на сегодня совсем другие планы.

А вернее всего, ей просто скучно все это выслушивать. Она не видит никакой проблемы…

— Я не вижу никакой проблемы, — сказала Беатрис, словно подслушав мысли Джейн, — Дураков и фанатиков в мире множество. Казалось бы, всем уже должно быть ясно, что Ликей — это только свет, только любовь, что Ликей — от Бога. Но тем не менее до сих пор то и дело появляются люди, считающие себя единственными носителями Истины, имеющими право судить и учить других. Мы должны защитить от них человечество, в первую очередь, детей. Поэтому мы встаем на их пути — без оружия, мы не убиваем их, разве что во время войны — но ты знаешь кодекс Воина — только в честном бою. Мы просто закрываем им путь — своей грудью. Убивают они. Пусть твой пилот кажется тебе скромным, добрым, каким угодно, ты просто мало его знаешь — он потенциальный убийца. Как только человек начинает считать свой путь более правильным, чем другие, начинает думать, что он познал Истину, или хоть путь к ней — все, он убийца.

Беатрис перевела дух.

— Такое происходит с людьми, когда их захватывает эгрегор, коллективное сознание других верующих. Особенно слабых людей, восторженных, склонных к экзальтации, к поклонению, особенно после пережитого стресса. Особенно, русских людей да и вообще — восточных. Им это кажется неким прозрением, они начинают считать, что познали великую истину, что они выше всех… Они наконец-то нашли господина над собой, которого давно искали. Это, по сути, рабская психология, уводящая от личной ответственности и свободы. Но каждый человек вправе идти своим путем… мы не мешаем никому выбирать свою дорогу. У нас полная свобода слова, вероисповедания, мы уважаем любое мнение. Единственное, конечно, мы вынуждены противостоять попыткам националистических и фундаменталистских групп нарушать покой населения… а их, к сожалению, не становится меньше. Но мы боремся только с нарушениями закона, и боремся очень мягко… А теперь подумай — что было бы лучше для Алексея, если бы мы позволили его агрессивным тенденциям развиться, и он попал бы в колонию за какое-то преступление и навсегда был лишен возможности летать, или же вот так его контролировать, не давая дурным наклонностям развиться, и постепенно этот контроль уменьшать… Согласись, что второе более гуманно.

— Да. Наверное, ты права, — сказала Джейн.

Она встала. Поднялась и подруга.

— И прости меня, пожалуйста, что я тебя сегодня притащила сюда…

— Собственно, я сама вызвалась…

— Ну, у тебя не было другого выхода… Понимаешь, я сегодня почувствовала себя так… так необычно, — призналась Джейн, — Мне стало очень одиноко. Никогда еще так не было. Раньше я могла помедитировать, могла заняться музыкой или выйти в Сеть и поговорить с кем-нибудь… Мне было так хорошо одной. Я вообще всегда любила быть одна, быть в тишине. А сегодня… мне показалось, что эта тишина давит. Мне было просто невыносимо. Даже не то, что мысли… я ведь понимаю, что ты хочешь сказать. Я и сама себе удивляюсь. Просто у меня какое-то подавленное состояние. И мне было так тяжело… я не выдержала и позвонила тебе… прости.

— Перестань, — Беатрис пожала ей руку, подошла к двери, — Хватит ныть. Я все прекрасно понимаю. У тебя сейчас нехорошее состояние, Джейн… но ты должна его преодолеть. Понимаешь — преодолеть. Ведь ты ликеида. Воин Света. Есть масса методик расслабления, ты сама их знаешь. Займись собой. Ты знаешь, что выход всегда можно найти… и еще — сходи к хорошему психологу. Лучше всего, давай расскажем Монике. Она все же ликеида. Пусть она и займется твоим восстановлением.

Беатрис повернулась, собираясь уходить. Джейн стиснула зубы — она поняла, что сейчас снова останется одна.

Наедине с Тишиной.

Она стала бояться тишины. И темноты тоже стала бояться.

— А что у тебя с твоим этим… Сэмом? — Беатрис обернулась у двери.

— Да ничего, — ответила Джейн, почти не соображая, что говорит. В голове билось — одна… опять — одна… — Наверное, я его все-таки не люблю… я еще не решила.

— Вот сядь и напиши ему письмо, — посоветовала подруга, — Это самое лучшее сейчас для тебя. А потом ложись спать. Ну пока!

— Выше нос! — еще крикнула она, перед тем, как захлопнуть дверь.

Джейн обернулась. И вдруг поняла, что не сможет больше оставаться здесь.

Она набросила легкое летнее вязаное пальто. Куда угодно — прочь отсюда… на улицу. В парк, в лес. Лишь бы только не эти четыре немые стены, молчащий экран… А включишь его — там чужие люди. Совершенно чужие. Им нет никакого дела до Джейн. И даже маме, по большому счету, нет дела до Джейн. И Беатрис — в особенности. Они не видят никаких проблем. У них в жизни все хорошо, и ничего плохого просто быть не может. Они всегда жизнерадостны, бодры, счастливы. В Храме учили, что это — признак присутствия Бога в жизни человека. Когда человек с Богом — он всегда доволен и счастлив.

Джейн медленно шла по темной аллее, к выходу из парка.

Может быть, она тоже какой-то ненормальный человек. Как Алексей… вот был он ликеидом, был всегда уверенным в себе, счастливым, бодрым, мужественным. И вдруг в один миг разуверился… и понял, что что-то не так. Вот и она — вдруг что-то случилось с ней. И она уже не такая, как все, не довольная, не счастливая, не общается с Богом постоянно, а погружена в какие-то дурацкие мысли…

Джейн остановилась, провела ладонью по шершавому березовому стволу.

Так нельзя. Нужно собраться. Страх темноты, страх тишины, страх одиночества… так и до психодиспансера недолго.

Джейн села на скамью под березой. Лунная ночь… светлая лунная ночь — полный белый круг, затмевающий звезды, сквозь негустую листву. Девушка задумалась.

Давай-ка, Джейн, вспомним, с чего все началось. С Алексея — это безусловно.

Я хотела его видеть. На самом деле — хотела. Нет, я не была в него влюблена, просто он вызывал огромное любопытство… и еще какое-то странное чувство — предназначение, что ли… Моя реакция на то, что я узнала о нем, должна быть такой же, как у Беатрис. «Не наш»…

Ведь по сути мы давно уже делим мир на «наших» и «не наших». Это не какое-то предубеждение. Просто из опыта — мы хорошо знаем, что ликеид надежен, на него можно во всем положиться, он всегда отличный профессионал, но кроме того, ликеид образован, умен, поддержит беседу на любую тему. Из опыта же мы знаем, что не-ликеиды похожи на детей — конечно, мы любим их, но они — «не наши», на них нельзя положиться, с ними не о чем говорить. Когда Алексей (как я считала — не ликеид) вел себя по-ликейски, я относилась к нему, как к ликеиду. У меня нет никаких предубеждений, я делаю выводы лишь на основании поведения человека. Поведение Алексея я назвала бы безупречным.

Этим он обязан ликейскому воспитанию. Но ликеид, лишенный звания, неважно по какой причине — это предатель. Это дезертир из рядов Воинов Света… Он не хочет просветлять человечество, он хочет жить для себя, из каких-то там личных мотивов. Это еще хуже, чем не-ликеид.

Беатрис после такой информации потеряла к человеку всякий интерес. Да, он может идти своей дорогой, может искать истину, не там, где она есть, а там, где ему кажется светлее… Но нам-то с ним не по пути.

Вопрос — почему я не потеряла интерес к Алексею… Ведь я полностью согласна с Беатрис. Он предатель, бросивший Человечество. Мало того, он человек с устаревшим, зашоренным сознанием… В лучшем случае его можно пожалеть — воевал, был ранен, дрогнул… вероятно, психическая травма. Вот и возникло такое странное состояние души. Да, мне его жаль, конечно, но дело не в этом.

Джейн постаралась восстановить в памяти разговор с Алексеем. Вот она открывает базу данных, читает… Вот оно — «Анкета». Почему-то в тот момент ее словно обожгло — за что это ему? Чувство какой-то чудовищной несправедливости. Чувство, что Алексей прав — в чем, непонятно, во всяком случае, невыразимо словами. Так же, как тогда, в Петрозаводске — националисты тоже почувствовали это — он прав. Поэтому и не стали стрелять, а ведь мы очень рисковали без лучевика. Но и я тогда знала, что он прав, что так и нужно поступать… не знаю, так ли должен поступать ликеид — ликеид должен действовать эффективно, должен уметь защитить себя. Но и Алексей был прав, когда стоял там перед толпой без оружия. И прав, когда лежит под детектором, голый, под ярким светом, под взглядом чужой, равнодушной и презирающей его женщины, и спокойно, ровным голосом, честно отвечает на ее вопросы… нет, я не испытываю сексуального возбуждения, когда вижу свою мать полуобнаженной… да, у меня бывают поллюции… да, в прошлом месяце мне приснился сон, что меня преследует носорог, а я спасаюсь от него на крыше. Алексей прав, когда говорит всю эту ерунду, хотя больше всего ему хочется сорваться и закричать — оставьте меня в покое… Или закрыть глаза и замолчать. Он прав. А вот эта женщина неправа. И как противно даже подумать о том, чтобы оказаться на ее месте.

Джейн вскочила. Нужно просто признаться себе кое в чем. Это, конечно, страшно. Это очень неудобно, некстати и вообще…

Ну кто такой Алексей? Предатель, отступник, потенциальный убийца, религиозный фанатик. Не-ликеид. Пусть даже он образован как ликеид — но его образ жизни, окружение неизбежно ведут его к деградации… чего стоит одна только его мамаша — завуч престижной гимназии. Понятно, что полюбить такого человека было бы трагедией.

И кто такой, к примеру, Сэм? Сэм, который любит Джейн, он сам признался в этом, да она это и чувствовала. Он не менее мужествен, чем Алексей. Еще лучше образован. Он обладает всеми лучшими качествами ликеида. И с ним они могли бы создать великолепную семью… Мама была бы очень рада — она знает родителей Сэма.

Только вот маленькая загвоздка — она не любит Сэма. Она все прекрасно понимает, но ведь чувствам не прикажешь. Она любит Алексея, она полюбила его почти с первого взгляда, хотя и боялась себе в этом признаться. Да, он странный, непонятный, чужой и загадочный человек… Да, она не будет с ним счастлива, наверное, не будет. Но она любит в нем все, его серые теплые глаза, его крупный нос, и бородавку возле носа, и морщинки у глаз, коротко стриженные волосы, руки с сильными, длинными пальцами, голос — чуть глуховатый… и то, как он одевается, и как смотрит, и улыбку его очень любит. И как ведет самолет, и пальцы правой руки так нежно, легко касаются ручки управления. И характер его она любит. И жизнь его вызывает в ней не осуждение — удивление и желание понять.

Джейн даже засмеялась. Чего же она ждет? Нужно только признаться себе в этом. А если она любит… Алексей свободен — она не читала анкеты, но заметила случайно, что он не женат и не имеет постоянной подруги. Неужели он не ответит на искреннюю любовь? А как там будет — да не все ли равно? Там будет видно..

Джейн удивлялась теперь самой себе — как могла она так долго себя обманывать? Скрывать любовь от самой себя? Неужели только из страха неприятностей, страха связываться с сомнительной личностью… да какой тут может быть страх? Что угрожает ей или Алексею? Будет ли с ним семья? В любом случае сейчас об этом речь не идет. Нельзя же выйти замуж до окончания миссии, пока она не свободна… а до тех пор — или они поймут, что ошиблись, или убедятся в своих чувствах. Все же очень просто!

С завтрашнего дня начнется другая жизнь — простая, понятная и счастливая. Как раньше!

Джейн вернулась домой, легла в постель и заснула крепким сном младенца.

Всю эту неделю она и в самом деле чувствовала себя очень хорошо.

Беатрис сказала ей: «ну молодец… просто не узнать!» Джейн и сама себя не узнавала. Она действовала с такой же решительностью и энергией, как в начале своей работы. Связалась с консультантами в восьми городах России, описала ситуацию, попросила совета, и уже получила несколько ценных указаний. Направила Отдел экономического надзора в некоторые из проинспектированных консультаций — там, где у нее возникло подозрение, что выделяемые средства расходуются на личные нужды сотрудников. У себя в Питерском центре провела курсы по переобучению аналитиков на новое только что полученное оборудование и реактивы. Закончила первоначальный расчет по своей статистике. После работы Джейн с удовольствием занималась спортом, медитацией, музицировала, читала. Сэму она написала неопределенное письмо, не содержащее полного отказа, но и не дающее никаких обещаний. Вместе с Беатрис посетила филармонию, где гастролировал знаменитый скрипач из Японии…

Определенный план сложился в голове Джейн в ту самую секунду, когда она призналась самой себе в любви к Алексею. И теперь она должна была осуществить его. Удобно, что день рождения Алексея приходился на субботу… Джейн часа два рыскала по Сети, выбирая подарок. Все должно получиться как нельзя лучше. Но теперь она испытывала странную, совершенно незнакомую робость, подходя к жилым коробкам нового Пушкинского района.

Одинокие люди редко покупают коттеджи… вообще, отдельный дом — это мечта семей с ребенком или с несколькими детьми. Во всем мире одиночки и бездетные пары предпочитают снимать жилье в многоэтажках. Но нынешняя архитектура позволяет и эти многоквартирные муравейники превращать в маленькие произведения искусства, в замки, сверкающие стеклом и отделанные мрамором, с башенками, висячими переходами, оригинальными балкончиками. Так, по крайней мере, принято в Америке… Но здесь, даже в столице, словно по какой-то нелепой традиции, до сих пор строились простые прямоугольные коробки, напоминающие многоэтажный термитник… нет, все равно они стали несколько красивее, чем во времена расцвета «советского стиля». Пеноорганик, стеклянные галереи вокруг этажей, зимние сады, оригинальные цветовые решения… И все же что-то в них было казенное, от общежития, от казармы… Даже странно, что в таком красивом, старинном пригороде, как Пушкин, умудрились настроить столько убожества.

Джейн все замедляла шаг. Так трудно понять саму себя… чего здесь бояться?

Ты ведь никогда не боялась, не стеснялась людей. Даже будучи совсем маленькой. Родители гордились тобой, всем демонстрировали красивую умную девочку. Ты знала, что бояться — смешно, что это — комплексы, с которыми нужно справляться… Да и чего бояться? Когда ты полюбила Роджера Ливертона, ты просто подошла к нему и предложила пойти в парк… все произошло само собой. Он словно ждал твоей любви. Тебе всегда все удавалось. Ты с детства привыкла быть лидером, вести за собой людей. И здесь, на работе, ты распоряжаешься, а гораздо более взрослые и опытные работники молча признают твой авторитет и беспрекословно тебе подчиняются… Ты не затруднишься подойти к любому человеку на улице и заговорить с ним. Алексей… ты хорошо его знаешь, много раз завтракала и ужинала с ним за одним столиком, провела много часов в кабине самолета, переживала вместе с ним опасности. Просто прийти и подарить ему свою любовь… что в этом плохого? Но почему-то идти уже не хочется…

Джейн вошла в прохладный светлый подъезд и остановилась.

Холл был спроектирован по-американски — просторный, хорошо освещенный, у стен полосы земли с высаженными цветами… но на сияющем белизной потолке неизвестным науке способом были уже приклеены два окурка, а через всю стену шла корявая надпись карминного цвета — «Маша, я хочу тебя!»

Джейн не хотелось идти дальше. Она прижала к груди приготовленный сверток. Замерла… как глупо, если кто-то сейчас увидит ее.

Возвращаться? Опять в эту пустую квартиру? Всю неделю она летала, как на крыльях, дожидаясь этого дня — и вот теперь все опять рухнет… нечего будет ждать, не к чему стремиться. Джейн решительно сжала зубы и вошла в лифт.

Достигнув девятого этажа, лифт остановился. Сердце билось, как перед стартом стометровки, ровно и гулко отсчитывая удары. Из-за двери послышалось знакомое грудное меццо-сопрано, женщина смеялась чему-то, дверь отползла в сторону…

Сначала Джейн увидела Алексея. Он вышел, видимо, встречать гостей. Стоял у входа в комнату, улыбаясь, опершись о косяк рукой. Джейн стояла за порогом, не двигаясь, просто смотрела Алексею в глаза. Улыбка медленно сползла с лица пилота.

— Проходите, проходите! — весело пригласила Лариса, открывшая дверь, — Милости просим, мисс Уилсон! Это очень мило с вашей стороны, что вы зашли… Вы знаете, Алеша мне о вас рассказывал.

Джейн, сделав над собой усилие, улыбнулась матери Алексея, пробормотав «С именинником вас», шагнула в коридор. Протянула Алексею подарок.

— Ничего, что я зашла? — спросила она робко, — Мне захотелось вас поздравить.

— Спасибо большое, — ответил Алексей как-то преувеличенно сердечно, — Проходите, пожалуйста, мы очень рады.

Джейн осмотрелась, подошла к зеркалу. Надо немного привести себя в порядок… тут гости. Оно и к лучшему, есть повод остаться. Вид, в целом, неплохой… Золотистые волосы вьются по плечам, и глаза — огромные, темно-синие на побледневшем лице. Голубой скромный костюм, белая блузка.

Джейн поправила волосы и вошла в зал.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Лариса, — У нас скромно, по-домашнему… вот сюда.

Гостей было немного. Три типичные русские тетушки на возрасте — чем-то похожие на Ларису, но та, пожалуй, выглядела поприличнее, хоть немного следила за собой. Один пожилой мужчина, двое парней — явно пилотов, один даже был в форме. Две девушки — Джейн оказалась прямо напротив одной из них, особенно заинтересовавшей ее. Вторая была слишком сильно наштукатурена, лицо продырявлено в нескольких местах и обвешано золотыми кольцами по последней моде — она прижималась к летчику в форме. А эта девушка сидела одна, и лицо ее понравилось Джейн, понравилось, но вызвало какую-то неопределенную душевную тревогу. Она лишь чуть-чуть была накрашена, немного помады и теней, длинные темно-русые волосы гладко зачесаны и сзади свернуты в узел, и одета довольно скромно — белая блузка с дырчатой вышивкой, длинная пышная серая юбка. Лицо в общем обыкновенное, даже красивым нельзя назвать. Фигура тоже обычная, не полная и не худая. Приятные небольшие карие глаза, не очень хорошая кожа — слишком крупные поры, черты лица немного неправильные. Но в целом девушка производила впечатление какой-то чистоты и свежести, с ней было приятно находиться рядом.

— Здравствуйте, — громко сказала Джейн, широко улыбнувшись. Ей нестройно ответили, поглядывая с любопытством. Здесь она была «не наша»… одна из тетушек продолжила, видимо, начатый разговор:

— Ну вот, я говорю, что Люси обязательно выйдет за Джейка…

— Это еще неизвестно! — вступила вторая тетушка, — Она, скорее всего, вообще не пойдет замуж.

— Тогда и сериал не стоило начинать, — фыркнула первая. Девушка с кольцами презрительно улыбалась — ее не волновали мыльные оперы. Джейн оглядела стол — мясо под каким-то соусом, картофельное пюре, несколько салатов… в общем, не очень богато. Накрыто беспорядочно, разнокалиберные вилки, бутылки эрш- и кока-колы выставлены прямо на стол. И вся комната оформлена так же беспорядочно, безвкусно… Денег у людей хватает, а вот немного умения, души приложить не могут. Дорогой ковер на полу, и таким же ковром завешана одна из стен. Противоположную стену занимал ужасный огромный ореховый шкаф со всяческими резными завитушками и фигурками — он великолепно смотрелся бы где-нибудь в столовой большого дома, но здесь лишь загромождал помещение, два высоких кресла и журнальный столик в совершенно несовместимых стилях стояли в углу, напротив экранов ТВ и ВН, оформленных по периметру резной деревянной рамкой, как было модно лет пятьдесят назад.

Как же он здесь живет? Ведь у него-то есть вкус, есть тонкость восприятия… в такой обстановке, среди таких людей… и они даже не понимают, какая это жертва с его стороны. До них это просто не доходит. И не может дойти. Как, о чем он может говорить с ними?

— Простите, Джейн, я вас не представил, — Алексей стремительно подошел к столу, — Это Джейн Уилсон, мисс Уилсон, она работает в Семейной Консультации, моя знакомая. Приехала из Америки.

— Можно просто Джейн, — девушка, привстав, мило улыбнулась окружающим.

Алексей начал по очереди называть присутствующих.

— Это моя бабушка, Лидия… Это тетя Надя, а это тетя Соня. Дядя Гриша. Мои друзья с работы — Карен, Слава, — Слава был в форме и с девушкой, которую Алексей представил как Айслу (что показалось Джейн странным, так как ничего азиатского во внешности Славиной подруги не было… типичная среднерусская веснушчатая красотка… но возможно, сейчас мода на такие прозвища?) В заключение Алексей подошел к скромной кареглазой девушке, понравившейся Джейн, взял ее за руку как-то особенно бережно… так не берут за руку просто знакомую или сестру… и между ними возник мимолетный разговор взглядами, улыбка, искорка, полная счастья и нежности, промелькнула в глазах девушки и Алексея. Тут же именинник отвел взгляд, сел рядом с девушкой и тогда уже сказал, обращаясь к Джейн.

— А это Лена, моя невеста. Ну а с моей мамой вы уже знакомы.

Он стал разворачивать подарок Джейн. Посмотрел, поднял глаза — почти без улыбки.

— Спасибо… Мне очень приятно.

Вот и вся благодарность. Наверняка, сегодня он не получал ни от кого такого оригинального и с любовью сделанного подарка. Маленький серебряный наручный спайс с крошечной антенной в виде самолетика и выгравированным на обратной стороне именем Алексея и поздравлением, уложенный на черный бархат в оригинальной коробочке, которую Джейн смастерила собственноручно.

Мама вошла как раз в зал, широко улыбаясь, неся поднос с горячими, дымящимися тарелками.

— Вы немного опоздали, мисс Уилсон…

— Можно просто Джейн, — сказала девушка машинально.

— Да? Хорошо. Вот попробуйте, Джейн, супчик луковый, все говорят, я готовлю его просто о-бал-ден-но! А второе я вам разогрела. Кушайте на здоровье!

Джейн улыбнулась через силу и стала медленно черпать суп. Это, пожалуй, самое лучшее сейчас… отвлекает. Есть чем занять руки, голову, глаза… чтобы не смотреть, не видеть, не говорить ничего. Суп Лариса перегрела, на каждую ложку приходилось дуть, да и вкус при такой температуре трудновато оценить…

Алексей сидел рядом с Леной. И, кажется, все время держал ее за руку. Они участвовали в общем разговоре, смеялись, но как-то все это у них получалось вместе.

Они не прижимались друг к другу, как Слава с Айслу, нет, держались в некотором даже отдалении, они не смотрели больше друг на друга, не демонстрировали никак свою любовь… Но при этом Слава и Айслу были просто два чужих, разных человека, прижавшихся друг к другу ради тепла и удовольствия, а Алексей с Леной, сидящие порознь, воспринимались как единое целое, как семья.

И в тех редких случаях, когда Алексей поворачивался к Лене — например, чтобы положить ей салат — лицо его становилось таким мягким, расплывалось, добрело, глаза и губы улыбались с потаенной нежностью… даже не с нежностью — нет, просто это выглядело так, как будто Лена была для Алексея — дом, пристанище, где ему было хорошо и уютно, где он мог полностью расслабиться.

И каждый такой взгляд резал сердце Джейн, словно ножом. Она вспоминала лицо Алексея, обращенное к ней — твердые высокие скулы, напряженный холодноватый взгляд, немногословная речь — всегда по делу, всегда только по делу… он и казался ей таким непробиваемым, стальным воином, человеком дела, специалистом, даже почти роботом, чуждым каких-либо эмоций…

А он, оказывается, совсем другой… он вот таким может быть. Правда, вопрос, смогла бы она в него влюбиться, увидев его таким… у него же лицо становится совсем обыкновенным. И сразу понимаешь, что вовсе у этого человека не железная воля и не несгибаемый характер… что он самый обычный, он не ликеид, не воин, и уши у него, пожалуй, слишком большие. И смеется он слишком громко, пошловато как-то… Обычный русак, довольно щуплый, глаза маленькие, лицо бледное и совершенно неинтересное…

Алексей посмотрел на Джейн, и мгновенно лицо его изменилось — посерьезнело, затвердело. Нет, все-таки ликеид…

Да, поняла она в это мгновение — он остался ликеидом. Он воин. Он искусственно решил подражать окружающим, быть «таким, как все». Но уже не может этого… в присутствии Джейн — особенно. Она-то понимает весь этот маскарад. И всю эту так называемую «любовь» к Лене. И эту маску простецкого парня, обсуждающего результаты мотогонок с друзьями. Джейн улыбнулась Алексею ободряюще… она понимает его. Она не понимает пока, зачем это ему нужно, зачем он взвалил на себя этот груз… Но она хоть может понять, что это за груз для него.

— Так что, мальчики? — спрашивал пожилой дядя Гриша, — Вы теперь только на автопилоте ходите? Штурвал уже не нужен?

— Да ну, дядя Гриша, вы не понимаете! — воскликнул Карен, — Во-первых, какие штурвалы, их уже сто лет, как никто не ставит.

— Больше ста лет, — добавил Алексей, — это раньше на самолетах были механические штурвалы… а теперь все управление компьютерное. Ну знаете, как джойстик в играх?

— Вот-вот, все компьютеры делают, а вы только мух ловите, — поддразнил дядя Гриша.

— Вы бы сами половили, — проворчал Слава, — Особенно на взлете и посадке.

— А я вот недавно над Днепропетровском, представляете, иду… ну отошел от города чуть-чуть, вижу — НЛО, — поделился Карен, — теть Лариса, дайте еще вон того салату… такое, знаете, фиолетовое свечение, а в центре — как будто раковина закрученная с обоих концов. По курсу, но выше — висит, не двигается… я второму говорю — а правым со мной Вася летел, — гляди, а он — ага… Глаза выпучили, смотрим. Если бы, говорю, у нас малый сейчас был или грузовик, я бы точно поднялся, посмотрел… но не рисковать же пассажирами.

— Ну и что? — не выдержала тетя Надя.

— Ничего… так мимо и прошли. Но главное я потом рассказываю, а Вася — нет, не знаю, ничего не видел. Я говорю — Вась, ты чего? А он — ты что, хочешь в психодиспансер загреметь?

— Да этих НЛО сейчас знаешь сколько? — пренебрежительно бросил Слава, — У нас по-моему, на аэродроме ни одного нет, кто бы не видел… я тоже видел, только не в воздухе… я тогда еще пацаном был. А в воздухе не пришлось… а так — все рассказывают.

— А что вы думаете, может, за нами наблюдают, — заметила тетя Соня, полненькая, с крашеными темными волосами, кокетливо завитыми у висков, — Я такой фильм по ВН недавно смотрела — «Наблюдатель». Там про инопланетянина, как он полюбил земную девушку… а он жил на орбите на корабле и наблюдал за землей через ихний экран, — тетя Соня принялась длинно и нудно пересказывать содержание фильма. В конце концов Слава перебил ее:

— А чего у нас так сухо? По-моему, пора…

Алексей сказал «поддерживаю», встал, энергично потер руки и начал разливать по бокалам шампанское.

— А вот у нас, знаете, когда я служил в Хайфе, — начал он рассказывать. Все сразу примолкли, — одно такое УФО, ну то есть, НЛО, повадилось дежурить около аэродрома. Вот так его не видно… А перед тревогой — ну обязательно появится. Оно такое было похожее на чечевицу, как линза, сверкающее, и с желтым ореолом. Ни с чем не спутаешь. И вот если ночью эта линза сверкает над аэродромом, значит, все уже точно знают — на следующее утро тревога… или если вечером появится, значит, ночников по тревоге поднимут. И главное — наглость… Джейн, позвольте ваш бокал… представляете, его и фотографировали, и снимали, и так, и сяк, и в газете писали… а оно появляется себе и в ус не дует. А когда пробовали к нему подлететь — оно растворяется, как мираж, и все… Ну и один раз у нас один летчик озверел и пустил туда ракету.

— Ну и что? — не выдержала тетя Соня.

— Да ничего. Ракета прошла насквозь… дальше где-то упала. А НЛО с тех пор уже не появлялось…

— Это точно — за нами наблюдает кто-то, — задумчиво сказала мать Алексея, — только, наверное, не с других планет, а из иных измерений… Миров же много, не только физический.

— Ну! — Славик поднял бокал, — За именинника уже пили, за маму пили, теперь за будущую счастливую семейную жизнь!

Зашумели, заговорили, зазвенели бокалами. Джейн отпила немножко — шампанское на вкус отдавало мылом.

— А день свадьбы-то назначен уже? — поинтересовался дядя Гриша.

— Через три месяца…

— А чего так долго? Теперь же быстро расписывают… Справку только в консультации получил, и все дела.

— Так видишь, венчаться хотят, — пояснила тетя Надя, — А в церкви — там долго положено ждать. И потом, у них пост будет, а потом уж, в январе…

— Ну ничего, подождут, — заявила тетя Соня, — Любовь будет крепче.

— За любовь! — крикнул Карен, снова разливая вино. Выпили за любовь. Тетя Соня расчувствовалась, на глазах появились слезы.

— Дорогие дети! — провозгласила она, — Вот смотрю я на вас и сердце радуется (тетя Соня всхлипнула), как же хорошо, что вы теперь будете вместе. Любите друг друга, а все остальное приложится… Главное — любовь бывает до первой ссоры. Не ссорьтесь, дети! Конечно, по пустякам можно, всякое бывает. Но вот как только вы друг друга начнете называть — ах ты, дура, а ты скотина, а ты козел, и пошло, и поехало — вот тут все, уже ничего не вернуть.

— Ладно, ладно, — предостерегающе сказала мать Алексея, — Ты уж помолчи…

— А что помолчи… да, все знают, что меня с моим мужем в храме Афродиты торжественно развели… только лучше бы не было этой церемонии. Да, я женщина, конечно, свободная, и в этом есть много преимуществ. Я много путешествую, у меня хорошая квартира, у меня кошки… но и в совместной жизни тоже очень много хорошего, положительного. Дети, не ссорьтесь, будьте счастливы!

— Джейн, а вы почему не пьете? — Лариса приблизилась к ней. Глаза женщины блестели, изо рта несло перегаром, — Пейте, вкусное же шампанское.

— Я вообще мало пью… извините, — Джейн улыбнулась.

— Я с моим мужем жила душа в душу, — заявила Лариса громко, — И меня никто не упрекнет, что я плохо воспитала сына!

— Да, мама, — весело сказал Алексей, — Я тоже думаю, что ты меня прекрасно воспитала! Ведь я же хороший, верно?

Славик с Кареном загоготали, Лена прыснула в ладошку.

— Вон я какой красивый, — Алексей приподнялся и повернулся с видом модели на подиуме.

Джейн почувствовала тошноту. Это был какой-то другой Алексей… снова другой.

Как он может быть своим в такой компании? Что у него общего с этими людьми?

— Извините, — она выскочила из комнаты, осмотрелась в поисках уборной… Ее не вырвало. Она просто села на край ванны, оперлась о раковину, уткнув в ладони лицо.

Почему все они говорят такими громкими голосами? И такие глупости? Неужели они не чувствуют, как все это пошло? Больше всего ей хотелось немедленно уйти из этого дома…

Ей даже не о чем говорить с ними. Ведь они могли бы заинтересоваться, хоть о чем-то ее спросить. Нет — воинствующее невежество слышит только себя. А что она может им рассказать? О Шекспире, о Кафке, о Лоддере? О проблемах демографии? О чем говорить с ними — их не интересует ничего, кроме того суррогата культуры, который они получают по ВН.

Она с удовольствием немедленно ушла бы отсюда… вот только — Алексей. Он тужится быть таким же, как они все. Непонятно, зачем, почему… мазохизм, вспомнила она термин из психологического заключения. Что-то странное, непонятное, какое-то свойство характера заставляет его быть изгоем среди своих, изгоем и предателем — и мучительно пыжиться, изображая своего среди чужих. Я должна понять, что это, решила Джейн. Что это за странное свойство, качество… почему он стремится жить среди них?

Она ни на минуту не верила в любовь Алексея к Лене. Это следствие все того же искаженного восприятия мира. Ему зачем-то понадобилось жениться на такой курице… даже среди не-ликеидов можно найти девушек посимпатичнее и поумнее. Наверняка его мать в молодости была куда лучше, чем эта Лена.

Впрочем, все, все они одинаковы…

Религиозный фанатизм? Вероятно, решила Джейн.

Неплохо бы поговорить с этой Леной, выяснить, что это за человек.

И тотчас, словно отзываясь на ее мысли, из коридора донесся тихий голос Лены. Джейн понимала, что подслушивать нехорошо, но… что ей остается делать? Она же в туалете, мало ли… Она не разобрала, что сказала Лена. На два порядка громче прозвучал голос матери Алексея.

— Леночка, послушай меня. Я тебя старше в два раза, — Лариса говорила своим обычным поучающим, уверенным тоном, — Ты согласна, что я немножко опытнее и больше понимаю в жизни?

— Да, конечно, — пискнула Лена.

— Так вот, послушай меня. Никогда не вытирай подливку с тарелки хлебом! По крайней мере, если ты хочешь жить с Алешкой… он ликеид, и для него это — как острый нож. Ты ему просто опротивеешь в первый же год! И когда жуешь, не надо открывать рот. Это некрасиво. Не расстраивайся, ты не виновата, сейчас детей совершенно не учат манерам. Я в ваши дела не вмешиваюсь, живите, как хотите. Я считаю, что родители не должны контролировать каждый шаг детей. Но я хочу тебе просто дать несколько полезных советов…

Лена с Ларисой, видимо, удалились в кухню — голоса затихали. Джейн взглянула в зеркало — надо же, покраснела… как будто это ей нотацию читали. Да, бедная Лена… такой безапеляционный тон, самоуверенность, наглость. Как девочка это перенесла? А за всем этим, скорее всего, кроется банальная ревность к сыну — он заменил матери Мужчину, она не хочет его никому отдавать. Обыкновенное дело…

Джейн вышла в коридор. Лариса протопала мимо нее, неся свою величественную фигуру и запах спиртного. Заметив на кухне фигурку Лены, ликеида проскользнула туда.

Против ее ожидания Лена вовсе не казалась расстроенной или обиженной. Она совершенно спокойно нарезала соленые огурцы, раскладывая их на тарелочке. Заметив Джейн, улыбнулась ей.

— Хотите попробовать? Лариса сама солит… Очень вкусно.

Джейн машинально положила огурец в рот, не замечая вкуса.

— Лена, а вы где работаете? — спросила она.

— Я оператор на текстильном заводе, — ответила девушка. Так… значит, даже высшего образования нет, отметила Джейн.

— А с Алексеем где познакомились?

— В церкви… мы с ним в одном приходе, — объяснила Лена. Джейн спокойно кивнула. Самообладание возвращалось к ней. Это всего лишь не-ликеиды. Это же дети… Как она может воспринимать их настолько всерьез?

Неужели обыкновенная ревность? Ерунда… здесь все намного глубже и серьезнее. Это надо понять и продумать. Что с Алексеем? Какие-то религиозные соображения?

— Вы давно дружите с Алексеем? — спросила она. Лена застенчиво глянула на нее… глаза ее, самые обыкновенные, небольшие, засияли.

— Нет… мы и не дружим, собственно. Знакомы где-то полгода… а два месяца назад он подошел ко мне и сказал… ну, предложил… замуж. Я так обрадовалась! Он такой хороший, правда?

— Да, — подтвердила Джейн, — Алексей очень яркая, интересная личность. Я летала в инспекторскую поездку, он возил меня, и произвел очень хорошее впечатление. Даже захотелось поближе с ним познакомиться… Вы знаете, я вообще интересуюсь русской культурой, поэтому и попала сюда на работу.

Правильно, одобрила себя Джейн. Самый лучший имидж сейчас — просто иностранка, интересующаяся русской культурой.

Лена снова застенчиво улыбнулась, явно не зная, что сказать.

— Алеша, — заговорила она снова, и это слово прозвучало у нее так нежно — Алеша, — Он такой хороший… одинокий только. Вы знаете, я… я так рада, что мы… ну, вы понимаете. Я даже не ожидала…

Джейн кивнула. Господи, и о чем, интересно, Алексей разговаривает с ней наедине? Ну совершенно же не о чем! Она озабоченно посмотрела на спайс.

— Простите, — вышла в коридор. Хороший прием — сделать вид, что тебе кто-то позвонил. В зале шла игра в карты. На столе стояли маленькие пивные бутылочки, и проигравший должен был выпить одну из них.

— Присоединяйтесь, Джейн, — весело пригласил Алексей. Девушка покачала головой.

— Я не знаю правил.

Никто не обращал на нее внимания, Джейн молча, с интересом естествоиспытателя наблюдала за игроками. Хохотали над тетей Соней, которая все время путала каких-то там козырей, тетя Надя кричала на Славу, что он жульничает, и все время пыталась его уличить, парень отшучивался, Айслу презрительно улыбалась, однако в игре участвовала. Алексей громко смеялся, играл с азартом… даже нисколько не похоже было, что он притворяется, играет роль… даже можно подумать, что ему и в самом деле интересна эта игра, это подшучивание над тетками, над Славой… Мать Алексея даже в карты играла с видом «сейчас-я-вас-всех-научу-как-это-делают-приличные-люди». Вошла с кухни Лена с тарелкой огурцов, поставила тарелку на стол, ее тут же приняли в игру, и она начала с тем же азартом сдавать и покрывать карты, хихикать, а когда Алексей отпускал шуточки, Лена заливалась явно не соответствующим ситуации хохотом.

Наблюдая за игроками, Джейн сохраняла на лице выражение доброжелательной туристки, изучающей чужие нравы, но в то же время мозг ее быстро выработал единственно правильный вариант поведения. Едва план более или менее оформился, Джейн снова взглянула на спайс, дождавшись конца очередного тура игры.

— Спасибо большое, — она встала, — Боюсь, что мне уже пора…

Лариса встрепенулась. На лице ее ясно читалась досада на саму себя — проворонила высокую гостью… надо было поговорить, использовать момент, залучить ликеиду еще раз в дом или хотя бы расположить к себе.

— Джейн, как, вы уже уходите? А чай? Я такой торт приготовила… я ведь сама готовлю, вы мой торт еще не пробовали, это мой фирменный… Ну Джейн, вы не подождете минуту, я сейчас уже буду накрывать…

Джейн вежливо улыбнулась.

— Простите… дела! Мы люди связанные… Я должна идти. Спасибо большое, Лариса, все было очень вкусно…

Она двинулась к двери, почти физически спиной ощущая, как Алексей медленно поднимается с места.

— Алешенька, надо проводить гостью… — предостерегающим тоном напомнила мать. Алексей и так уже вышел из-за стола. Джейн почувствовала, как радостно скакнуло сердце — этого ей и нужно…

Хоть на минуту, хоть в коридоре остаться с ним наедине.

— Спасибо, что пришли, — ладонь Алексея охватила горячие, тонкие пальцы Джейн, — Честно говоря, не ожидал.

Но все равно — опять напряжение во взгляде, как будто страх… Страх? Что ж, может быть эта твердая и холодная маска скрывает самый обычный страх…

Только не переиграть сейчас… не оттолкнуть… сделать верный ход.

Веселое, бодрое выражение лица. Туристка на осмотре достопримечательностей.

— Алексей, а ведь я не просто так к вам решила зайти. Видите, у меня есть корыстный интерес. Случайно я узнала, что вы посещаете православную церковь, а я как раз интересуюсь древними христианскими культами. Насколько мне известно, именно в православии обрядовая сторона почти не претерпела изменений за последние века. Но сама я как-то не решаюсь… да и не знаю, какое у вас там расписание… словом, я ищу человека, который помог бы мне посмотреть церковь, побывать на службе. И тут как раз вы… это очень удачно, — Джейн почувствовала, что говорит слишком много, — Вы не могли бы мне в этом помочь, Алексей?

Так… некоторая растерянность. Взгляд в сторону. Помогать не хочется… но надо. Ведь верно, Алекс, надо помочь человеку, который интересуется твоей церковью, хотя бы и в качестве объекта исследования?

— У вас широкие интересы…

— Не жалуюсь, — простодушно улыбнулась Джейн.

— Когда же… ну давайте на воскресную службу сходим. Я за вами заеду.

— Хорошо. Только в центр вас не впустят, я выйду к воротам… во сколько?

— Давайте в девять.

— Договорились, — Джейн лучезарно улыбнулась, сдерживая рвущееся от неразделенности сердце.

— До свидания, Алекс…

— До свидания.

Она повернулась и бросилась бежать вниз по лестнице, прыгая через ступеньки.

Служба тянулась невероятно долго для Джейн.

Пели мало, да и когда пели — Джейн прекрасно слышала, что двое женщин фальшивят, что голоса почти у всех сырые, а для православного песнопения годится лишь безупречное исполнение… церковно-славянский речитатив Джейн почти не понимала, ей было скучновато.

Церковь Пресвятой Богородицы была из относительно новых, построенных где-то в конце 20 века, во время последнего религиозного бума. Соответственно, ни одной древней, по-настоящему интересной иконы, здесь не было, архитектура тоже не производила особого впечатления… обычная церквушка, каких много. Джейн еще в школьные времена, бывая в России, посещала древние Псковские, Владимирские и другие храмы, эта же церковь ни малейших эмоций в ее душе не вызывала.

Только вчера ей казалось, что просто стоять и смотреть на Алексея часами, молча — это величайшее счастье… Но по-видимому, она переоценила то ли свои чувства, то ли способность к концентрации. Уже через час это занятие тоже ей прискучило. Тем более, что на лице Алексея не отражалось никаких особых чувств, экстаза, даже радости или слез раскаяния. В начале службы он подошел к батюшке, исповедался, потом занял место в уголке и спокойно молился, не обращая ни на кого внимания. Даже на Лену, которая стояла неподалеку от него (они встретились перед службой возле храма). Время от времени Алексей крестился, вставал на колени — словом, делал то же, что и все, но без особых эмоций, без какой-либо истовости. Иногда Джейн казалось, что он выполнял все эти действия так полуавтоматически, словно вел самолет в хорошую погоду — руки и ноги что-то делают, а мысли где-то далеко… Впрочем, нет, видимо, он молился прилежно, но в молитве его не было особых чувств, мысли, творчества… или же это никак наружно не проявлялось.

Мысли Джейн все время возвращались к тому единственному, что занимало ее все последнее время — загадке Алексея… Как привлечь к себе этого человека, как сделать так, чтобы он сам захотел встретиться с ней. Ну пусть не полюбить, это уже было бы слишком — просто встретиться.

Сегодня Алексей заехал за ней с утра на своей маленькой малиновой «Хонде». По дороге был молчалив — по своему обыкновению… точнее, это он с Джейн так держится — она уже поняла: насторожен и закрыт. Или наоборот — это его подлинное лицо, лицо воина и ликеида, а остальное — игра?

Возможно, думала девушка, слушая монотонный речитатив дьякона, здесь и то, и другое. Для него, безусловно, естественно, быть ликеидом, вся эта пошлость, примитив приняты им ради каких-то непонятных, может быть, религиозных соображений… Может быть — ее вдруг осенило, ей показалось на миг, что она поняла Алексея — может быть, он решил принять на себя такую миссию. Он, ликеид, Воин Света, решил прийти к простым людям и жить среди них, воспитывая их и просветляя одним своим присутствием.

Джейн по-новому взглянула в лицо Алексея, молившегося неподалеку от нее. В серых глазах его огоньками поблескивали отражения свечей… Лицо было неподвижно, спокойно, сурово. Да ведь он герой, поняла Джейн. Мне не дано пока знать, что привело его к людям… возможно, какое-то прозрение, внезапное понимание, что мы должны дать этим людям тот Свет, которого они лишены, которого они просто не могут достичь?

Ведь это, по сути, мечта многих ликеидов… особенно в юности. Джейн сознавала, что сама еще далеко не отказалась от этой мечты: сделать ликеидами всех!

Почему все люди на Земле не могут быть ликеидами? Ведь это — плод воспитания, образования… Считается, что в Ликейскую школу отбираются самые способные, с врожденными этическими высокими понятиями, интеллектуально и духовно талантливые шестилетние дети. Существуют мощные системы тестов. Но так — в странах третьего мира (этимология бессмысленных давно уже слов «третий мир» уходила корнями в историческую древность). В Америке, Европе, Японии, частично в некоторых других странах ликеидами становится большая часть детей. Дети из семей ликеидов почти всегда попадают в ту же среду. За исключением, разве что, редчайших случаев умственной отсталости.

Но в том то и дело, что все это — плоды семейного воспитания. Именно семейного. До шести лет ребенок не может полноценно воспитываться в любом, самом лучшем, детском учреждении. Только любовь матери и отца, их забота может дать ребенку нужный уровень развития. В прошлом веке проводили много экспериментов по общественному воспитанию детей — все они не дали достойных плодов. Качество воспитания в этих учреждениях, даже при лучших отборных педагогах, не позволяло заложить в детях основы ликейского образования — верной этической ориентации. Даже интеллектуальные тесты эти дети сдавали не лучше самых обычных детей, выросших в обычных или даже неполных семьях.

А как сделать все семьи ликейскими? Как прервать эти вековые традиции, как найти среди народов третьего мира достаточное количество молодых людей, которые могли бы вырастить детей нового поколения, детей-ликеидов?

Это невозможно, нереально, и никто еще не нашел ответа на этот вопрос.

Поэтому Беатрис, как многие ликеиды, склоняется к старому мнению о духовном превосходстве англо-германской расы… и трудно, глядя на историю человечества, не прийти к подобному мнению. Может быть, так оно и есть, сказала себе Джейн. Они просто не могут дорасти до уровня ликеида… просто не могут.

Но Алексей — русский… среди населения третьего мира всегда находятся отдельные экземпляры, способные преодолеть влияние среды, стать на один уровень с более высокоразвитыми народами. Так было, скажем, с чернокожим населением Америки. В массе своей оно и после полного преодоления расизма не достигло уровня белых — оставалось менее образованным, более криминальным, более бедным… Но всегда существовали чернокожие, которые могли добиться своим трудом, своими способностями, даже больших высот, чем большинство белых. Те, кто становился докторами наук, мэрами, великими музыкантами, киноактерами, писателями…

Русские в массе своей всегда были рабами, думала Джейн, толпой, быдлом, не способным ни на какие высокие душевные движения. Американцы или англичане — свободное общество свободных людей. Русские представляют собой один большой муравейник, русский человек ощущает себя не Личностью, не чем-то отдельным от других — а частью общины, частью государства… но ведь это не связано с генами — ведь москвичи по происхождению те же русские, а в Московии половина населения — ликеиды. Это именно психология. Средний русский ликеидом быть не может. Но это не фатально — среди них иногда рождаются гении, рождаются дети, способные преодолеть муравейник, вырваться из этого плена, стать на тот же уровень, что лучшие люди мира.

Алексей — из таких…

Трудно представить, что ему пришлось пережить в детстве… ведь он был наверняка изгоем среди этих детей.

Но теперь, возможно, он ощутил долг, вину перед своим народом, и вернулся к нему, чтобы по-своему, по-другому нести ему свет, помогать, поднимать до своего уровня…

Джейн уже почти не замечала, что творится вокруг… она смотрела только на лицо Алексея. Губы его шевелились, повторяя беззвучно молитву. Мой милый, прекрасный..

Да ведь это и есть то, чего она ждала, что искала всю жизнь!

Ликей несет людям свет. Мы все, кто трудится в Ликейских учреждениях, помогаем народам расти духовно. Но Алексей решил, что его обычная работа неэффективна, что он должен отдать людям себя — полностью… Кто осудит его?

Пусть он временами становится похожим на них, пусть опускается до их уровня… Но все равно — он воспитает других детей, новых, ликеидов. Он внесет в жизнь каждого человека, с которым встретится, частичку Ликея, понимание, что можно жить и иначе. Кто может его осудить?

Только одно — кто должен быть рядом с ним на этом пути? Неужели обычная женщина, жизнь с которой будет для него мукой (как бы он сейчас ни пытался идеализировать ее)?

Или ликеида, единственная, оказавшаяся способной и понять его, и не осудить… и быть с ним рядом всегда и во всем. Равная ему по Духу…

Что-то изменилось… Джейн отвлеклась на секунду от созерцания лица Алексея… вот что — священник говорил уже на чистом русском языке. Проповедь, сообразила девушка. Она примерно представляла структуру службы. Любопытно… Джейн прислушалась. Батюшка, совсем еще молодой, черноволосый, смешно выглядящий в своей длинной рясе, частил скороговоркой, негромким, совершенно не поставленным голосом.

— … Мы все знаем о заповедях, данных Моисеем и о заповедях блаженства в нагорной проповеди Иисуса Христа. Представьте себе тысячелетнюю глубину жизни человечества. Каким огромным, великим событием когда-то, в той невероятной древности было появление закона «Око за око, зуб за зуб». Представьте себе сильного грубого и злобного человека, который узнает вдруг, что по закону его царя, если он, пользуясь своей силой вышиб кому-то пять зубов — палач по закону ему вышибет пять зубов в ответ. Это было невероятное потрясение и это было одно из прозрений человечества. И человек сначала должен был свыкнуться с такими вот элементарными законами — он не может безнаказанно кому-то отрубить руку, безнаказанно у кого-то что-то отнять. Вот это понятие наказуемости злого поступка и возвращение какого-то, пусть даже жуткого для нас, современных людей, равновесия — очень важно. Только человек, который сумел вжиться и включиться в это пространство, мог потом слушать и слышать — а вы понимаете, что это не одно и тоже — заповеди Моисея «не убий, не укради, не прелюбодействуй». Другой человек не мог бы это воспринять. Теперь дальше. Заповеди Моисея. Кто из нас, положа руку на сердце, исполняет их все? Но не исполняя их, мы понимаем, что это грех. Мы понимаем, что мы грешим. Это уже тоже какая-то жизнь в пространстве закона, что не «око за око», а что «не убий». Как сказано в Писании, слова Св. Апостола Павла «Ибо и до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона».

И, наконец, приближаемся к высоте, к нашей удивительной высоте, высоте всего человечества. Сегодня читали мы слова Господа нашего Иисуса Христа, и знаем, что только Благодатью Божьей дается нам любое действие. И милость Божья безгранична, и любой грех простится искренне покаявшемуся.

А теперь я вам скажу следующее. Только человек живущий в пространстве закона и понимающий, что нельзя убивать, может понять что такое БЛАГОДАТЬ и что такое МИЛОСТЬ. Ведь помиловать можно только осужденного, по закону осужденного. Нельзя миловать без суда и приговора. Милость приходит после закона. Милость может противоречить закону, когда человек осужден по закону, но помилован по благодати. Но должна существовать вот эта последовательность…

Священник еще говорил что-то, но Джейн уже почти не слышала. Проповедь была краткой, быстро закончилась, снова пошли какие-то бесконечные песнопения, священник с дьяконом удалились за Царские Врата, закрыв их за собой.

Удивительно, но слова священника задели Джейн. Она не была с ними согласна… Но что-то в них было от пронзительной и бесспорной Истины, той Истины, которую каждый ощущает где-то глубоко в сердце.

Что — от истины, что — от духа религиозной агрессивности, тоталитаризма… очень трудно разобраться, понять.

И все же интересно… вот ведь священник — не ликеид, получил такое же отупляющее образование, как все… И все же его слова говорят нечто уму и душе. Нет, их учат в каких-то семинариях. Тоже в определенной степени элитарное образование.

Началось причастие. По очереди верующие подходили к священнику и дьякону, получали хлеб, вино из чаши… подносили даже совсем маленьких детишек. Джейн было любопытно наблюдать за процессом. Подошел и Алексей, поклонился, принял хлеб… Все это немного напоминало обряды в Храме Трех Ипостасей — впрочем, Джейн уже и не помнила, когда последний раз посещала Храм. В школе еще наверное, на обязательном Богослужении. В Приделе Бога-Сына также служили литургию, и существовало что-то вроде причастия — но только для священнослужителей. Джейн смутно помнила значение этого обряда — кажется, он символизировал тайную Вечерю перед распятием Господа… Нет, Господь не говорили — это слово в последние века употреблялось только по отношению к Богу-Отцу. Ведь известно, что Христос — это планетарный Логос, конечно, это наш Бог, но не то, что Создатель Вселенной…

Все-таки нелепость — зачем Алексею понадобилась эта древняя религия? Кому она нужна — теперь? Ходил бы в Ликейские Храмы… есть люди с сильно выраженной религиозной потребностью, им нужно ходить в церковь, поклоняться, строить свою жизнь по определенным правилам. Но ведь именно теперь полностью преодолено безбожие, атеизм, ведь сейчас как никогда в истории человечества широк простор для религиозного творчества, свободы совести, никогда еще не было создано таких прекрасных условий для верующих, такого количества храмов, таких возможностей…

Но почему-то храмы Ликея всегда полупусты… ходят туда все больше школьники и военные — у них службы обязательны, религиозное воспитание. А взрослым просто некогда. Ну в самом деле — когда, например, Джейн ходить в храм? Ведь работа занимает почти все время, а после работы надо же заняться и собой — спортом, тем же риско (это не худший способ развития духа, чем посещение храма), медитацией, творчеством… и вообще, ведь общеизвестно, что Бог — в душе человека, и зачем человеку, который носит Бога в душе, ходить в храм, соблюдать какие-то внешние обряды…

Ну есть люди с такой потребностью — пожалуйста, есть и храмы.

Зачем же выбирать для себя какую-то устаревшую, для зашоренных сознаний, религию, к тому же сомнительную в плане религиозной агрессивности? Джейн вспомнила слова Алексея о националистах: «Может, они не так уж неправы?»

Да, сам он абсолютно не агрессивен. Даже странно для бывшего военного. Была бы хоть тень агрессии — это бы выявилось уже на ментоскопе, тем более — при опросе на детекторе. Он не агрессивен… но в голове у него, похоже, все-таки каша.

Джейн вышла из церкви, чувствуя себя абсолютно разбитой.

Простоять три часа на ногах, слушая малопонятную белиберду — все-таки это суровое испытание. Домой, принять ванну с мятой, помедитировать — а потом можно почитать или заняться статьей… все-таки воскресенье сегодня.

Алексей? Джейн оглянулась.

Он стоял рядом с Леной. И опять обыкновенное, некрасивое лицо ее сияло, светилось от счастья… как же — рядом с Алексеем… с ликеидом. Она — простая, обычная девушка.

Джейн, лучезарно улыбаясь, подошла к ним.

— Вы доставите меня домой, Алексей?

— Лен, ты с нами? — спросил он (какое тепло в голосе… Джейн ни разу не слышала такого, говоря с ним), — Мы завезем Джейн, а потом, может, сходим прогуляемся?

— Я должна спросить у мамы, — Лена побежала назад. Джейн увидела выходящую из церкви толпу, явно генетически близкую — мужчины, женщины, подростки, дети… Чем-то все они напоминали Лену. Лена подошла к одной из женщин, заговорила с ней.

— Это ее мама? — поинтересовалась Джейн.

— Да. У них в семье восемь детей. Лена старшая, — пояснил Алексей. Джейн покачала головой.

— Это же немыслимо в наше время!

— Почему? У нас в приходе несколько таких семей. Верующие часто заводят много детей…

— Но вряд ли эти дети становятся ликеидами… — заметила Джейн.

— Практически никогда, — подтвердил Алексей. Он с едва скрываемым нетерпением смотрел в сторону Лены. Джейн вдруг поняла, что сейчас он забросит ее домой, и на этом их общение закончится… Алексей, извинившись, сам подошел к матери Лены, заговорил с ней. Джейн молча ждала.

Наконец Алексей и Лена выбрались из толпы, держась за руки. Подошли к Джейн.

Сознавая, что поступает очень нехорошо и совершенно психологически неверно, Джейн спросила.

— Кстати, можно поинтересоваться — куда вы, собственно, идете гулять? Если это не секрет, конечно?

— Нет, конечно, — сказала Лена, улыбаясь, — Мы хотим посмотреть Музей Пушкина, я ведь там никогда не была, хотя и живу недалеко.

— Вы имеете в виду, в Пушкине? Лицей?

— Да, именно, — подтвердил Алексей. Джейн состроила жалобную мину.

— А вы знаете, ведь и я об этом мечтала… Алекс, вы не сможете мне отказать. Простите, мне не хочется нарушать ваше уединение, но…

— Да вы не помешаете! — воскликнула Лена радушно, — Конечно, пойдемте с нами! Пойдемте-пойдемте!

Они двинулись к машине. Лена добавила, будто оправдываясь.

— Мне самой тоже интересно с вами поговорить… Вы ведь из Америки, я там никогда не была.

Алексей был настроен не так благодушно, как Лена. Однако он безропотно усадил обеих девушек в машину, повез по городу.

— Вообще-то нам как бы и перекусить нужно…, — заметил он.

— Ой, Алеша… в ресторан пойдем? — обрадовалась Лена.

— Вы не против? — вежливо спросил Алексей. Джейн сказала «нет-нет, я тоже проголодалась». Они подъехали к небольшому ресторанчику на окраине Павловска, носившему странное название «Синяя Ворона». Как бы оправдывая это имя, над дверью висела длинноклювая деревянная фигурка птицы, выкрашенная в ярко-синий цвет.

— Тут неплохо кормят, — пояснил Алексей, — И недорого.

В «Синей Вороне» действительно было уютно, столики отгорожены друг от друга стенками из высоких вазонов с пышной растительностью. С полукруглой эстрады негромко играла современная, но приятная музыка, девушка в модном костюме сидела за фортепиано. Алексей усадил дам за один из столиков, раскрыл электронное меню.

Джейн было, честно говоря, совсем не до еды. Она заказала небольшую порцию картофеля фри с салатом, манговый сок. Лена явно стеснялась (очевидно, поход в ресторан для нее был чем-то вроде запретного плода), сказала Алексею: закажи сам… то же, что и себе. Алексей деловито кивнул и нажал на меню кнопку заказа. Почти тотчас молодой официант в униформе «Синей Вороны» — белая рубашка, синий галстук, значок в виде вороны — принес заказанные напитки: сок, два высоких бокала эрш-колы.

Джейн потягивала ледяной манговый сок через трубочку. Лена и Алексей тихо переговаривались — что-то о сестрах Лены, о какой-то поездке в Гатчину. Выждав паузу в разговоре, ликеида заметила:

— Я все же с трудом понимаю вас, Алексей… почему именно эта церковь, а не Ликейская?

— А вам не понравилось в церкви? — быстро спросила Лена. Джейн пожала плечами.

— Я видела множество богослужений, Леночка… не только ликейские, хотя я, разумеется, прошла посвящение во всех храмах. Я бывала в буддистских и индуистских храмах, и в Единой Христианской Церкви, и в синагоге… В каждом храме — своеобразие, духовная неповторимость. Нельзя сказать, что где-то служат Богу хуже, где-то лучше…

— А что это за Единая Христианская церковь? — спросила Лена, взглянув на Алексея. Он ответил без улыбки.

— А это объединенные протестантские церкви, к которым присоединилась отколовшаяся часть католиков… Это очень похоже на Культ Ликея, даже не совсем понятно, зачем эта церковь еще существует отдельно.

— Но католическая церковь — это что-то другое?

— Конечно, другое! Я ведь сначала в ней был… С ней Ликею очень трудно бороться.

— Ну, Алексей, — выдохнула Джейн, — Что у вас за терминология… кто боролся с церковью? Когда? Наоборот, от самых первых своих ростков, культ Ликея поддерживал и все старые религии… Это приветствуется! Разве вас когда-нибудь преследовали за то, что вы верующие? Живите, как хотите…

— Да в этом плане у меня и нет претензий, — холодно ответил Алексей. Вновь появился официант, ловко балансируя сразу тремя подносами.

Алексей заказал для Лены суп харчо, на второе — бифштекс с картофелем фри, салат, кроме того — чай и мороженое, которое официант обещал принести позже. Себе он взял только второе. Лена покраснела и пискнула: ты думаешь, я могу все это съесть? Я помогу, ласково сказал Алексей, не брошу же я друга в беде.

— Вы знаете, Алексей, мне понравилась проповедь, — заговорила Джейн, — это было очень умно, уместно как-то, правильно…

— Я рад, что вам понравилось, — Алексей разрезал мясо, внимательно глядя в тарелку.

— Но все же… в этой проповеди ощущается какой-то дух суровости, даже жестокости по отношению к человеку. Мне кажется, что это не Божественное… ведь Бог — это только любовь, только радость, в нем нет ничего темного…

Алексей пожал плечами.

— Что такое любовь?

— Но ведь это же ясно! — воскликнула Джейн, — Зачем ставить такие вопросы? Что такое свет? Что такое солнце? Что такое добро? Ведь каждую минуту нашей жизни мы точно знаем, что для нас является добром, а что — нет…

— Для нас — возможно, а для других?

— И для других… ведь это же всегда очевидно!

— Для меня это далеко не всегда очевидно, — ответил Алексей. Джейн замолчала — а что тут возразишь? Он как будто совсем не хотел с ней разговаривать.

— Понимаете, Алексей, в этой проповеди говорилось о древних людях так, как будто они были какими-то дикарями… И только закон ввел их в какие-то рамки. Но закон — вовсе не от Бога. Законы — это человеческое. И если так рассуждать, то человек — это какое-то низкое, грешное существо, которому дано только пресмыкаться и выполнять чьи-то поручения… это отрицание Божественной, высокой природы человека, и это, если хотите, оправдание насилия! Ведь закон — это насилие! В современном мире мы стараемся обойтись почти без насилия, мы создали Всемирное братство людей с Божественными законами милосердия и любви… А в этой проповеди — как будто возвращение к старому, к жестокости и ненависти, — Джейн осеклась, заметив на лице Алексея мимолетно промелькнувшую гримасу… отвращения, страха, некоей экзистенциальной усталости?

— Человек грешен, — сказал он коротко, — С этим мы сами ничего сделать не можем.

— Но как вы можете так говорить, Алексей? Вы были ликеидом…

— Прошу вас, не напоминайте об этом все время, — сказал Алексей, — Если я перестал им быть, значит, у меня были на то причины, верно?

— Да нет, конечно… я понимаю вас и уважаю ваше решение, — заторопилась Джейн, — но я сейчас о другом… ведь вы против насилия над личностью, верно?

— Бывают разные ситуации, — неохотно сказал Алексей.

Джейн поняла, что ей просто не хочется больше открывать рот. Его невозможно вытащить на разговор! Он как будто шарахается от нее, как будто боится… Спросить бы прямо — отчего вы так плохо ко мне относитесь? Но неудобно при Лене.

Такое ощущение, что он отвечает почти через силу…

А между тем — разве он не чувствует, что Джейн, несмотря на все разногласия, духовно ближе к нему, чем Лена? Они могут спорить, но спорить на равных — они читали одни и те же книги, у них примерно равный уровень культуры, они говорят на одном языке. Родные языки у них не совпадают, но ведь ликеид лишен национальности…

А с Леной — разве он мог бы с ней говорить о таких вещах? Да ее это просто не интересует… Она не живет, а существует, как… как животное.

А может быть… Джейн перестала есть и пристально посмотрела в лицо Алексея. Может быть, это определенный тип мужской психологии. Некоторые мужчины… не ликеиды, конечно — тем воспитание не позволяет… предпочитают слабых, глупых женщин, именно для того, чтобы рядом с ними чувствовать себя крутым и сильным. Им нужна не подруга, стоящая рядом, а угнетенное, низшее существо иной породы…

Но это же совсем не похоже на Алексея! Нет, нет… Это невозможно.

Это вовсе не обычная ревность, поняла Джейн. Мне нечего стыдиться этого чувства. Да, я убеждена, что с Леной ему будет плохо. Это вовсе не ради меня и моих чувств. Просто я — ликеида, равная Алексею этически, духовно, умственно, любящая его, смогу сделать его жизнь счастливой. Я и люблю его не простой животной страстью — нет, это иная любовь, духовная, желание помочь человеку, отдать ему все… А Лена? Ну что она? Через месяц после свадьбы ее обаяние пропадет для Алексея — и останется просто обычная баба, ворчливая, с претензиями, не интересующаяся ничем серьезным, не способная поддержать ни один разговор… Каково ему будет жить с ней? Особенно если религиозные соображения не позволят ему развестись.

Не знаю, как, но я должна сделать все, чтобы обратить его внимание на себя… ради него же самого!

Обед закончили, почти не разговаривая. Джейн напряженно думала. Высота стоящей впереди новой жизненной задачи заставила ее собрать все силы, весь талант и все ликейское воспитание воедино.

Через полчаса они брели по Пушкинскому парку к недавно отреставрированному древнему зданию Лицея.

Лицей — какая игра судьбы… Лицей или Ликей — это имя, берущее начало в латыни, название школы Аристотеля — было особенно распространено в России. Было время, когда слово Лицей у каждого русского ассоциировалось прежде всего с Пушкиным. Великий русский поэт воспитывался в элитарной школе в Царском Селе. Когда в России закончилась Эпоха Тоталитаризма, во многих городах открылись привилегированные Лицеи для детей… но ничего общего с возникшим позже всемирным Ликеем они не имели, и поэтому в русском языке сохранилась разница в произношении слов — Лицей и Ликей…

— Пушкин очень любил осень, — говорил Алексей, обращаясь главным образом к Лене, — Он об этом часто и в стихах писал… Он и нас научил любить осень. У него есть такие замечательные строчки, например:

Октябрь уж наступил, уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей…

— И посмотри, как действительно, хорошо это сказано — видишь, как листья летят… Правда, сейчас пока еще не последние, но все равно.

В самом деле, роща была полна листопада, золотого, багряного, жухлого, кружащего в прозрачной синеве меж стволами, словно в венском вальсе.

Алексей повернулся к Джейн.

— Вы извините, если вам скучновато… для вас это, вероятно, банально.

— Нет-нет, Алексей… мне интересно. Рассказывайте, пожалуйста! Я Пушкина знаю довольно плохо.

— Это основа русской культуры… одна из основ. Там же, дальше, в этом стихотворении —

Унылая пора, очей очарованье,

Приятна мне твоя прощальная краса,

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса…

Посмотри, как это замечательно — в багрец и золото! Насколько точно сказано. И эта предсмертная пышность… в природе все целесообразно: смерть, весеннее возрождение, все прекрасно, все истинно.

Лена восторженно кивала.

Занимается просвещением, фыркнула про себя Джейн. Ну что ж, это понятно…

Они подошли к зданию Лицея.

— Это была по-настоящему элитарная школа… в принципе, похожая на нынешний Ликей, — объяснял Алексей, — Туда принимали даже не просто детей дворян — далеко не все дворяне могли мечтать о таком… только по специальной протекции. Пушкина рекомендовал его дядя, Василий Пушкин, тоже известный в свое время поэт.

— Но отбора по способностям тогда не вели, — вставила Джейн.

— Да, конечно, не вели… так вот, образование там было довольно хорошее. Но главное — лицейский дух… они всю жизнь потом ощущали себя чем-то отдельным от общества, некоей элитой.

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он, как душа, неразделим и вечен —

Неколебим, свободен и беспечен

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина,

Отечество нам Царское Село.

И не случайно, — продолжал Алексей, — что именно из Ликея… Лицея вышло довольно много декабристов. Да и молодой Пушкин полностью разделял их взгляды. Они ощущали себя элитой, знающей, куда и как вести Россию… На самом деле они не знали, были не готовы. Да и куда может вести элита? У элиты свои интересы, у общества — свои… Но Пушкин позже очень сильно пересмотрел свои взгляды. Он стал писать о других людях, обыкновенных… он стал христианином. Помирился с царем… Оп!

Дверь не открылась перед ними. На электронном табло высветилась надпись: Закрыто. Реставрационные работы.

— Ну вот, — сказал Алексей разочарованно, — Сходили называется…

— Может быть, в следующий раз? — предложила Лена.

— Ну что ж, придется… Джейн, мы отвезем вас домой.

Они двинулись назад тем же путем, через парк. А ведь это все, поняла Джейн. Может быть, больше шанса встретиться и не будет.

— Алексей, — решилась она, — У меня такое чувство, что вы меня осуждаете за что-то…

Алексей внезапно отреагировал на эти слова довольно сильно. Он остановился и пристально посмотрел в лицо Джейн. Подумал немного.

— Нет… я вас не осуждаю, — сказал он твердо, — Этого во мне нет. Так может показаться, наверное… я действительно, в этом смысле очень грешный человек, я часто осуждаю кого-нибудь… Но за что я могу осуждать вас? Совсем недавно я был в гораздо большем заблуждении, чем вы сейчас… да и сейчас я в заблуждении. Вы лучше меня, Джейн… вы извините, если мое поведение вас чем-то задевает. Я действительно не знаю, что мне делать с собой…

Джейн кивнула, несколько ошарашенная.

— Ну что вы, Алексей… вы такой замечательный человек! Как вы можете все время говорить о своих грехах…

Алексей пожал плечами, улыбнулся.

— Но если это действительно так…

Джейн осмелела, выслушав откровенное признание Алексея.

— Вы знаете, мне бы хотелось, чтобы вы немного показали мне город… У меня нет русских знакомых. Есть несколько ликеидов, ну наш директор — но он директор, как-то, знаете, неудобно… да и он тоже не русский, а москвич. А вы — здешний уроженец, вы здесь все знаете, — Джейн обезоруживающе улыбнулась, — Вы не могли бы помочь мне?

Она вдруг заметила реакцию Лены — та стояла, улыбаясь и кивая все время, пока продолжалась речь Джейн, словно пытаясь помочь ей высказать эти фразы… у Лены вообще была такая манера — кивать в такт собеседнику, словно подбадривая его. Едва Джейн замолчала, Лена перевела сияющие улыбкой глаза на Алексея, как бы присоединяясь к просьбе американки.

Тот пожал плечами.

— Я думаю, это вполне возможно… Скажем… так, в пятницу у меня вылет. В следующую субботу с утра… мы бы могли сходить в Русский музей, скажем.

— О, там я еще не была! Замечательно!

Они подошли к машине. Доехали до Центра молча, Алексей снова замкнулся, ушел в себя… Попрощались как-то холодновато.

Джейн вылезла, сделала вид, что идет к воротам… остановилась и долго смотрела вслед малиновому бамперу маленькой машины… а потом просто вдоль улицы, как бы пытаясь поймать незримый след, оставленный «Хондой» на асфальте.

Глава 6

Отчаяние

Прошло две недели. Листопад в городе подходил к своему логическому завершению. Петербург словно съеживался, затаивался, сбрасывал ненужную мишуру, готовясь к зиме. О белых ночах осталось одно воспоминание — теперь темнело довольно рано…

Из переписки и разговоров по ВН с ликеидами — директорами консультаций в других городах — у Джейн практически ничего не вышло. Те же самые проблемы — маргинальное население, произвол местных властей — стояли и перед ними, но практически никак не решались. Джейн приходила в отчаяние, не понимая, как ликеиды — ликеиды! — могут спокойно жить годами, закрывая глаза на все эти безобразия, не пытаясь бороться…

Единственным человеком, давшим ей хоть какую-то надежду, была директриса Челябинской Консультации, ликеида из Канады, Элина Шарф. Энергичная женщина, обретшая на Урале вторую родину, развернула настоящую работу среди маргиналов, неся также и им культуру, просвещение, элементарные понятия о здоровье и правильной жизни. Джейн уже понимала, что к Элине придется поехать, чтобы на месте изучить этот опыт… то, что удалось в маленькой уральской консультации, должно произойти и в столице!

Но это был пока единственный луч света…

— Джейн! Простите, что прерываю ваши размышления…

Джейн встряхнула головой… да что же это такое! Опять потеря концентрации, постоянное сумеречное сознание, пребывание в ином мире. Мало медитирует она, что ли? Или наоборот, много? Да нет, совсем немного как раз…

Она сидит за столиком кафетерия напротив Аркадия Заслонского, директора… Сегодня они не успели обсудить все вопросы, и он пригласил ее закончить обсуждение за обедом.

— Извините, Аркадий! Я немного задумалась…

Перед директором стоял целый ряд тарелок, представляющих собой настоящие произведения искусства. Прозрачный бульон с плавающим островом из зеленых листьев, яйца, веточек укропа, зажаренные ломтики баклажанов с помидорами, рагу, обложенное по краям золотистыми ломтиками ананаса… Аркадий был гурманом, это знали все. Джейн удивлялась, как ему при таком количестве съедаемых блюд удается сохранить пусть мощную, но хоть более или менее спортивную фигуру.

Русский, мрачно подумала она. Даже москвич, даже ликеид все же остается русским… он никак не может без этих мелких грешков. Впрочем — она тут же устыдилась этой мысли — у Аркадия все намного сложнее. Жена-неликеида… единственный сын, надежда, гордость, который сейчас находится на грани вылета из Ликейского колледжа.

— Простите меня старика, Джейн, но мне бы хотелось сказать вам прямо — я не понимаю смысла вашей деятельности…

Директор звучно проглотил ломтик мяса.

— То есть вы очень нам помогли с реконструкцией, и обучение персонала — за все это спасибо… Проинспектировать губернию тоже давно нужно было. Но сейчас большую часть времени вы посвящаете каким-то непонятным мне переговорам, поискам… Я понимаю, вас волнует проблема маргиналов. Но она была и вчера, и позавчера… уже много лет, как существует эта проблема.

Судите сами — с начала 21 века мы прилагаем все усилия, чтобы не дать родиться детям, которых мы не сможем кормить. Но если эти усилия оказываются недостаточными — что же нам, расстреливать этих несчастных? Сейчас места на Земле много, тем более, в России и Сибири. Пусть живут, как могут. Ну не может наша цивилизация вместить всех! Почему вас так это волнует?

— Меня волнует вовсе не это, — сказала Джейн, — Меня волнует неэтичное поведение властей в Петрозаводске и других городах. Для чего в России выкорчевывали тоталитаризм?

Директор со вздохом отодвинул суп, принялся за баклажаны.

— Понимаете, Джейн… это все прекраснодушные мечты. Ну нельзя сделать всех людей правильными… так же, как не все могут быть ликеидами. Со временем, лет через двести, маргиналы все равно исчезнут так или иначе. Это естественнный процесс… С ними исчезнут и проблемы. Останутся ликеиды — авангард человечества — и обычные люди, которые с любовью и радостью пойдут за ликеидами… не торопите события.

Джейн задумалась, опустив голову. Ну как сказать ему об этом? Ведь он — директор, он старше Джейн раза в два с половиной…

— Знаете, Аркадий, у нас была в Храме Приснодевы-Матери одна жрица… она нас посвящала, мы все ее очень любили и уважали, она была практически святой. Так вот, она говорила — весь смысл Ликея пропадает, если ликеиды допускают хоть малейшее отступление от нашей этики. Наша этика в государственном масштабе — это ненасилие, действие только любовью… посмотрите, ведь даже преступники сейчас не наказываются, а лечатся. А то, что творится в Петрозаводске — когда людей ставят вне общества только потому, что они хотят иметь лишнего ребенка… Так нельзя! Планирование семьи должно быть только добровольным. Вы говорите — через двести лет… если мы будем допускать такое поведение, через двести лет ликеидов просто не останется. Это будет фашизм, а не Ликей.

Аркадий со вкусом поедал баклажаны, глядя своими маленькими голубыми глазами как бы сквозь собеседницу.

— Джейн, — сказал он, — все это хорошо… все это правильно. Но у вас более конкретные и ограниченные задачи. Каждый из нас хочет спасать мир, но начинать нужно с работы вокруг себя. Честно говоря — только не обижайтесь — у нашей консультации столько нерешенных проблем, столько текучки ежедневной… мне бы хотелось, чтобы вы взяли хотя бы часть этой рутины на себя. Извините за прямоту… но я этим занимаюсь практически один, у меня нет даже заместителя…

Джейн покраснела. Отодвинула тарелку, отхлебнула сок, размышляя…

А ведь в чем-то директор прав… во всяком случае, в том, что она пренебрегает своими обязанностями. Вот в чем дело! Поиск решения серьезных проблем не занимает так уж много времени… Она просто слишком мало занимается рутиной, тут он прав. Переваливает все на других, сама увлекаясь революциями и реконструкциями… С ней действительно что-то происходит, но не то, что думает директор.

Она не витает в облаках, она дельный работник… просто в последнее время ей некогда. Она не может собраться… ей опротивела работа. О проблеме маргиналов она еще как-то может думать, это ее волнует. Но все остальное…

Как можно думать обо всем остальном, когда закроешь глаза для медитации — и вместо мантры всплывает до боли знакомое лицо, слышишь глуховатый голос… «Я рад, что вам понравилось, Джейн».

Когда ты уже давно забыла о спокойствии, об уравновешенности, о бодром, оптимистичном настрое, и существуешь кое-как, переваливаешься изо дня в день — когда ты игрушка своих страстей.

Как было все просто с Роджером… как могло бы быть просто с Сэмом, да с любым нормальным парнем. Боже мой, да разве же тогда, с Роджером, это была любовь? Разве тогда Джейн знала, что любовь — это одно сплошное страдание, трагедия, ужас?

Она встряхнула головой. Опять ушла…

— Да, Аркадий, — голос был ровным и невозмутимым, — я понимаю вас… действительно, в последнее время я слишком увлеклась этой проблемой. Спасибо, что вы мне об этом прямо сказали. Я постараюсь теперь больше вникать в повседневные дела…

Она встала, улыбнулась директору, несколько смущенному таким поворотом.

— Мне пора… до завтра, Аркадий.

Дома она бросилась на низкий диванчик, закрыла глаза…

С ней происходило что-то страшное. Она привыкла с детства контролировать себя, контролировать окружающую жизнь… Она делала всегда то, что было нужно делать. Ведь практически с любой проблемой можно справиться.

Фрустрация, неудовлетворенность, стресс? — для этого есть психотехника, медитация, спорт, риско…

Физические заболевания? — современная медицина способна справиться почти с любой проблемой.

Не складываются отношения с кем-то? — всегда можно пойти к психологу, и он поможет, подскажет, найдет нужный выход из ситуации…

Это суть Пути Воина. Это суть воинского отношения к жизни, которому учат в Ликее. Всегда владеть собой, владеть ситуацией. Вовсе не агрессия, не стремление к нападению… но способность защитить себя и других. Защитить от чего угодно — от Зла в общем смысле.

Джейн уже была влюблена в свое время. И это тоже не стало для нее особой проблемой. Достаточно было дать понять… несколько взглядов, жестов… к счастью, Роджер испытывал к ней такие же чувства, и у них все получилось прекрасно. Джейн до сих пор благодарна судьбе за те минуты вдвоем, у озера, за мимолетные взгляды на уроках, за тепло его рук, охвативших талию…

Потом это светлое и чистое чувство, эта безграничная нежность и радость стали исчезать… причем как-то одновременно у обоих — они стали встречаться реже. Уже и не хотелось… В конце концов Джейн увидела Роджера с другой девчонкой… Это причинило ей боль, но с болью она справилась. Она воин и умеет справляться с болью.

Она не винила Роджера — он должен был, конечно, объясниться вначале с ней, но можно ли винить человека, если у него просто не хватило духу на такое объяснение?

Этот чистый юношеский опыт многое дал Джейн — она знала, что когда-нибудь полюбит снова, создаст семью…

И она полюбила.

Даже не существование Лены было трагедией… и не безответность любви. Ужасом была сама эта любовь — сладким, пронзительным ужасом… Ужасом было то, что всякая возможность контролировать себя, свою жизнь, работу, душевное состояние — полностью исчезла.

Осталось только желание закрыть глаза и видеть Алексея.

Она видела его необычайно ярко, реально… очень редко у нее в медитациях были моменты таких видений — а тут видения вставали, стоило лишь закрыть глаза. Джейн могла по желанию вспомнить все подробности любого разговора с Алексеем… она снова стояла, почти уткнувшись носом в его острое высокое плечо, он закрывал ее от толпы националистов, и она видела обугленную дырку в синем полотне, и даже запах ощущала — кровью пахло, гарью, жженной тканью. Она помнила прохладу вечернего воздуха, и шуршание шин вдалеке по асфальту.

Она снова видела его на Аничковом мосту, смотрящим в темную воду Фонтанки, и как ветер шевелит короткие русые волосы…

Она видела его в церкви, бережно подносящим руку ко лбу, к груди и к плечам крест-накрест. Прикладывающимся к иконе… Она видела его стоящим с Леной, и так весело, спокойно говорящим с ней… будто Лена — его сестра. Так не говорят с любимой женщиной… с женой, после долгих лет совместной жизни — еще может быть.

И все эти видения не давали ей жить нормальной жизнью. Алексей — было написано повсюду золотыми буквами. Она не была в спортклубе уже очень давно, она забросила статью, забросила чтение, вообще ничего не делала. Она и медитировать не могла — вместо этого роем налетали все те же видения. Но и пойти к психологу она не могла… словно что-то удерживало ее от этого. Так, наверное, сходят с ума, подумала Джейн. Человек считает себя здоровым, не решается пойти к врачу… не решается даже сказать себе, что у него не все в порядке.

Но я действительно не могу пойти к психологу! Что я скажу — вылечите меня от любви?

Джейн лежала в своей просторной гостиной, на маленьком белом диване, и абстракция Вагуччи смотрела на нее со стены желтым таинственным глазом. Она больше не боролась с собой… она закрыла глаза.

Они уже второй раз были в Русском музее, а потом Алексей повез ее еще куда-то… она даже не спрашивала — куда. Ей было так плохо, когда она сидела рядом с ним, в машине… правда, она могла без помех смотреть на его руку, лежащую на рычаге передач, сильную костистую бледную кисть пилота. Но ей тогда впервые показалось… нет, не показалось, она четко поняла это — Алексей ездит с ней потому, что выполняет какую-то неведомую взятую на себя обязанность. Он не ради нее ездит, и уж тем более — не потому, что ему приятно общение с ней. Он это делает просто потому, что видит в этом какой-то свой долг. Он очень старается это не показать, но тем не менее…

Они приехали к Пискаревскому развлекательному комплексу — казино, игровой зал, голографический зал, танцевальный… Джейн вышла из машины, немного недоумевая. Веселый городок гремел музыкой… все здания были выполнены в форме сказочных маленьких замков с башенками и балкончиками, между ними — дорожки, скамеечки, цветы. Сейчас народу здесь было немного.

— Извините, Джейн, — сказал Алексей глухо, глядя себе под ноги, — Я колебался, не знал, везти ли вас сюда… но батюшка благословил привезти.

— Вы хотите мне что-то показать здесь? — недоуменно спросила Джейн, — Если вы про этот комплекс — я тоже не в восторге… но его не ликеиды строили. Вы знаете, что ликеиды не производят массовой культуры… Да, конечно, очень жаль, что культурный уровень населения так низок, и власти, вместо того, чтобы поднимать его, предлагают людям лишь хлеб и зрелища.

Они шагали по дорожке между зданиями комплекса. Какой-то абориген вывалился из дверей казино, постоял немного на ногах, пошатываясь… взгляд его казался совершенно бессмысленным.

Вот человек, подумала Джейн. Человек — венец природы, самое совершенное творение Божье! Бессмертный дух…

— Я не об этом, Джейн. Я другое хотел вам показать, — ответил Алексей.

Они свернули с дорожки и пошли прямо по газону, за здания…

— Помните, мы говорили сегодня о воинах… вы сказали, что ликеиды — это подлинные воины?

— Да, помню.

— У меня здесь в детстве было сильное переживание… вот сюда, пожалуйста. Видите?

Пожухлая осенняя трава едва прикрывала три пологих длинных холма, расположенных в ряд.

— Что это… могилы? — сообразила Джейн.

— Здесь раньше было кладбище, — пояснил Алексей, — Давно уже, лет сто-сто пятьдесят назад… потом его снесли. Построили вот это…

Джейн сочувственно посмотрела на него.

— Но что поделаешь… кладбища нигде не сохраняются навечно. Иначе всю поверхность земли пришлось бы сделать кладбищем. Везде их засыпают и строят на них что-то новое.

— Джейн, понимаете… это было не просто кладбище. Здесь хоронили в войну… была такая Вторая Мировая война, знаете? Давно уже. Сейчас никому это не интересно, что там было двести лет назад.

— Ну, Алексей… я же все-таки интересовалась историей России. Конечно, мне интересно. Так это было военное кладбище?

— Да, то есть гражданское, но… потом здесь построили музей… мемориал. Вы знаете, Петербург — он тогда по-другому назывался — был осажден. Еды в городе практически не оставалось. И они здесь умирали… все. Вот здесь — братские могилы. Мертвых сюда привозили и зимой складывали штабелями… а потом выкапывали огромные ямы и хоронили всех вместе. Вы не знаете, как умирают от голода, и я не знаю. Мы этого даже на экране не видели. Но воображение есть, хоть приблизительно мы можем себе представить — не смерть, конечно, а хотя бы приближение к ней. Я когда это понял… представил… понимаете — все. Вовсе не воины. Высокодуховные люди и низкодуховные… образованные и тупые. Алкоголики и труженики. Герои, воины — и обычные трусоватые люди… дети. Старики. Совершенно неприятные на вид, с отвратительным характером, с кучей всяких проблем. Они все умирали здесь. Они лежат здесь, под землей, сваленные в одну кучу. А город не сдали. Даже не все они готовы были к такому героизму, кто-то предпочел бы сдать город, и это тоже можно понять, особенно матерей в такой ситуации. Кто-то был героем против своей воли — он просто оказался в такой ситуации, когда город не сдавали. Но какая разница, что думал каждый из них… то есть разница есть — большинство из них все-таки не хотело сдавать город, и потому он держался. Но даже не это существенно, а то, что они все умирали здесь. И они остановили врага, а враг был страшный… И когда до меня это дошло, я вдруг понял, что это все равно, какой человек — ликеид или нет… Что все мы люди, все принадлежим к человеческому роду. Все мы подвластны смерти. И смерти все равно, как ты умираешь — гордо и красиво, или же со стонами и страхом. Не-ликеиды умирают точно так же, как и мы… Я не скажу, что во мне тогда многое изменилось, но я запомнил это впечатление…

Алексей перевел дух. Джейн пожала плечами…

— Мне трудно понять то, о чем вы говорите… И в этом осажденном городе наверняка были и негодяи, и воры, живущие за счет других… И потом — ну а что это меняет? Да, все люди умирают. Что, это значит, что не надо расти духовно и работать над собой?

И тогда она увидела, что лицо Алексея снова перестало быть живым. На миг, на короткий миг он раскрылся… и она погасила эту искру. Глаза его как-то потухли, лицо стало каменным.

— Ну вот… собственно, это все, что я хотел вам показать.

И на мгновение новый огонь вспыхнул в глазах — яростный, еще незнакомый…

— Но могли они построить здесь ну хоть что-нибудь другое? Не это? — Алексей ткнул пальцем в пестрые здания комплекса.

— Да, это, конечно, кощунство, — согласилась Джейн, — Но ведь это построили не ликеиды? Это русские сами построили?

— Да… идемте, — до машины Алексей уже больше не проронил ни слова.

Мелодичный звон вырвал Джейн из грезы. Она села, нажала на пульте включение ВН. Беатрис сидела у себя на кухне, оседлав табуретку и держа в руках нож и яблоко.

— Привет, красавица!

— Привет, — тихо ответила Джейн.

— Слушай, мне совершенно не нравится, как ты в последнее время выглядишь… Давай я зайду за тобой, и мы побегаем немного?

— Давай, — подумав, согласилась Джейн.

— Через полчасика?

— Хорошо…

Джейн выключила ВН. Пошла в спальню, открыла ящик со спортивной формой. Надела светло-синее кампо. На улице уже практически зима, но для бега кампо достаточно… В рассеянности уронила руки, села на край кровати. Встала, подошла к окну, стала глядеть на серое небо в сплетении оголенных ветвей… последние листья нелепо топорщились на ветру. Уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей… А мама Алексея, похоже, питает какие-то надежды. Интересно, как она отнеслась к тому, что Алексей перестал быть ликеидом. Женщина явно с честолюбием…

Новый звонок вырвал Джейн из сумеречного состояния. Она стремительно вышла в гостиную.

На экране появилось незнакомое лицо… похожее на кого-то, но незнакомое. Молодая девушка, русская и не-ликеида на вид, пухлое, немного нервное лицо, карие добрые глаза.

— Здравствуйте, — сказала она робко, — Вы Джейн Уилсон?

— Здравствуйте, — в тон ей ответила Джейн, — Да, это я… А вы?

— Меня зовут Рита Ладонкина… вы меня не знаете, — пролепетала девушка. Обстановка за ее плечами расплывалась — похоже на какую-то обычную русскую квартиру. Рита замолчала и наконец сказала, будто решившись.

— Я сестра Лены Ладонкиной, невесты Алексея Старцева.

Джейн словно вырвало из оцепенения — имя Алексея всегда производило такое волшебное действие. Она собралась, внимание все сконцентрировалось на фигурке Риты в глуби экрана.

— Вы извините, — начала девушка. На лице ее отражалась сложная внутренняя борьба, — Я вас не такой представляла, — вдруг вырвалось у нее.

— А какой? — улыбнулась Джейн.

— Не знаю… я видела вас издали, у церкви. И по тому, что рассказывала Лена… понимаете, мы все за нее очень боимся.

— Бояться никогда не нужно, — сказала Джейн уверенно. И тут же подумала, что пять минут назад была точно такой же, как эта Рита… слабой, испуганной, ничего не знающей и не понимающей, подвластной любому повороту жизни. Но такой она может быть наедине с собой… ну еще с мамой или Беатрис. С кем-то старшим и опытным… А с не-ликеидом — как там говорила Беатрис — улыбку на лицо, флаг в руки и вперед.

— Чего, собственно, вы боитесь? — спросила Беатрис. Рита задумалась.

— Вы знаете… Лена — она такая… Она совсем ничего не понимает. Она очень любит Алексея, вы себе не представляете, как любит. Она уже давно его любит, но почти никому об этом не говорила… и вот тут — такое счастье. Но понимаете, он же был ликеидом… и вы — ликеида. Конечно, он может вас полюбить, оставить Лену… Но ведь так же нельзя… они помолвлены. Скоро свадьба. Это некрасиво… А для Лены это будет все… я знаю, она не сможет больше никого полюбить. Ее жизнь будет кончена. Конечно, если у вас это очень серьезно… не знаю. Но вы поймите… вы ликеида, у вас и так жизнь совсем другая. А у Лены ничего нет, кроме этой любви. Зачем вы отбираете у нее?

Джейн выслушала эту тираду, нахмурив брови. Она не испытывала ни стыда, ни раскаяния, ни неловкости… ребенок подошел к ней и высказал свою детскую обидку.

— А почему же Лена не позвонит мне сама? — спросила она. Рита помотала головой.

— Вы думаете, что она подговорила меня… она ничего не знает, и очень расстроится, если узнает. Мы с ней даже не говорим о том, что Алексей может ее оставить. И ей это даже в голову не приходит. Мы между собой… мы ведь все видим. И она рассказывает… она, понимаете, такая беззащитная, ее легко обмануть. Она сама вас приглашала, и знает о том, что Алексей с вами ездит, и ей это вовсе не кажется опасно… она полностью верит в Алексея. Полностью, понимаете? Поэтому это будет страшно, если он ее оставит… Я боюсь за нее, просто боюсь.

Джейн подумала немного.

— Видите ли, Рита… у меня нет намерения соблазнить Алексея. Я общаюсь с ним просто как с другом. Вы можете быть спокойны на этот счет. Но вообще-то, вы знаете… ведь Алексей — не вещь, он свободный человек, и он сам должен решать такие вопросы. Я понимаю, что вы беспокоитесь за судьбу сестры… Но есть еще и судьба Алексея, и он сам должен ее строить, без вашего и моего участия. Давайте предоставим решать ему самому, хорошо?

С ней вдруг произошло странное раздвоение. Она говорила эти слова, и в то же время слышала себя как бы со стороны… Свой уверенный, спокойный, жизнерадостный тон — и этот тон был ей невероятно противен. Именно тот тон, которым говорят психологи в консультациях… Тон учителя, человека, знающего, как жить, поучающего других… Но откуда она знает, как жить?

Ее не научили жить — по большому счету не научили. Да и можно ли этому научить? Все равно где-то в глубине души останется вот этот мокрый, плачущий комок — то самое, что болит, и страдает, и любит… и вот может быть только оно, это жалкое и крошечное — может быть только оно во всем человеческом существе и способно любить.

Но она — ликеида — закрыла этот беззащитный комок слоями брони — силы, ловкости, знания, уверенности, психотехники… Джейн вдруг пошатнулась, схватившись рукой за спинку кресла. В глазах Риты появилось беспокойство и участие.

— Что с вами?

— Ничего… что-то нехорошо стало, не обращайте внимания, — пробормотала Джейн.

— Вы вдруг так побледнели…

— Это я… ничего, ничего, Рита. Спасибо, что вы позвонили.

Джейн села на диван, безвольно опустив руки.

Это я впервые осознала, что у меня есть душа.

И осознание это оказалось совсем не таким, как я думала.

Ведь я думала, что душа — это что-то огромное, прекрасное, Божественное, способное объять всю Землю.

А душа, оказывается — это просто такой жалкий, маленький, очень болезненный комочек, съежившийся где-то там, в глубине… похожий на трехнедельного эмбриона.

Ее так легко убить…

— Вы извините, я вас, наверное, обидела, расстроила, — говорила Рита. Она сама теперь чуть не плакала. Джейн покачала головой. Она уже взяла себя в руки.

— Нет, нет, Рита, все нормально. Скажите, а вы с детства ходите в церковь?

— Да… наши родители верующие, и мы с детства приучены.

В дверь позвонили. Джейн протянула руку к пульту.

— К вам кто-то пришел?

— Да… Рита, вы не беспокойтесь. Все будет так, как должно быть.

— Да, вы правы… на все воля Божья, — ответила Рита. В гостиную ворвалась Беатрис — сильная, шумная, веселая, в лимонном кампо с вышитой зеленой ветвью. Джейн попрощалась с Ритой и выключила ВН.

— Пошли, лягушонок, — сказала Беатрис.

— Почему лягушонок? — спросила Джейн, надевая кроссовки.

— Меня бабушка так иногда называла… armes Froschlein. Бедный лягушонок.

Джейн улыбнулась — Беатрис с ее большим ртом, длинными конечностями и сейчас напоминала большую лягушку.

— Представляешь, — рассказывала Беатрис на ходу, — помнишь, я рассказывала, что заложила эксперимент — ну с рестриктазой… СК-4, чтобы усилить антимутационный механизм… Вчера эти телята родились. Я на ферму ездила… На мышах-то все хорошо получалось… А у телят знаешь как экспрессировалось? У большей части — вообще ничего, ноль. Хотя этот аллель доминирует стопроцентно, ген вообще менделирующий… А три теленка родились мертвыми, я посмотрела сегодня — оказывается, получился парадоксальный эффект, вообще рестрикция не работает. Уроды жуткие.

Девушки неторопливо бежали по парковой аллее.

— И почему это так? — спросила Джейн.

— А Гермес его знает… буду дальше смотреть. Все-таки разные виды — это разные виды… нельзя механически переносить. У меня Шурка работает, кандидат, знаешь, такой восторженный — ах, мы сначала коровам этот механизм встроим, а потом на людях… евгенист тоже. Тут даже с мышей на коров не переносится.

— Да… с людьми все сложнее, — сказала Джейн. Хорошо все-таки Беатрис… честный труженик науки. Как бы Джейн хотелось вот так спокойно заниматься генным конструированием, размышлять, экспериментировать… и даже какую-то досаду на себя чувствуешь — ведь тебя для науки готовили… а ты чем занимаешься? Все воюешь с какими-то несознательными личностями. Да еще вот и влюбилась…

Воспоминание об Алексее снова постепенно заполняло всю душу Джейн, становилось все острее, все тяжелее… Словно прочитав ее мысли, Беатрис спросила.

— Ну а у тебя как дела?

Они выбежали из сада, побежали по дорожке вдоль ручья — эта дорожка вела до самого Павловского Дворцового парка. Джейн уже привыкла заниматься здесь джоггингом.

— Да ничего, — вяло ответила она.

— Все страдаешь? — поинтересовалась Беатрис.

— Ага…

— Чокнутая.

— Ага.

Беатрис глубоко вздохнула на бегу.

— Не понимаю… не понимаю. Нашла, кого выбрать… Это ужасный тип, я спрашивала у Моники, она знает его как облупленного, он же к ней на обследование ходит.

— Что она тебе сказала? — встрепенулась Джейн.

— Ты же там сидела… могла сама все прочитать, она фиксирует все результаты обследований.

— Ты знаешь… мне это показалось как-то нехорошо. Я не стала читать. Ну понимаешь, если ты видишь голого человека на улице — ты же отвернешься… особенно если он не по своей воле голый.

Беатрис проворчала что-то себе под нос по-немецки.

— Чего?

— Ничего. Моника сказала, что это, безусловно, болезненный тип. Он в принципе здоров, но направленность личности такая, что вряд ли удастся его переформировать. Он и раньше был неустойчивым. Но для русских это нормально, они почти все душевно неустойчивы, метаются из крайности в крайность. А сейчас он находится под сильным влиянием церкви, он принципиально не приемлет возможности взять жизнь в свои руки, работать над собой… в общем, все эти их бредни, ты наверное, уже их слышала. И ты бы хотела серьезно жить с таким мужчиной?

— Понимаешь, Беа, — беспомощно сказала Джейн, — Я бы не хотела. Но это от меня уже не зависит. Сама я прекрасно понимаю, что он мне не подходит. Что если даже мы бы поженились, наша жизнь была бы сплошным мучением, а скорее всего, мы бы через год развелись. Но это какая-то болезненная страсть, которая совершенно не интересуется тем, чего я сама хочу, и что я сама понимаю… меня просто тянет к нему, со страшной силой — и все. Понимаешь? Может быть, я больна…

— Трудно понять, — призналась Беа, — видишь, у меня с Клаусом ничего подобного нет. И до этого у меня был друг. Тоже все было спокойно. Сошлись — разошлись. Я люблю Клауса, но у меня в этом нет никакого противоречия — я и умом знаю, что он хороший, добрый, интеллектуал, отличный собеседник, надежный товарищ, и сердцем чувствую любовь. Знаю пару его недостатков, но соглашаюсь с их наличием — ведь нет людей без недостатков. Я не понимаю, что с тобой происходит. Я если не хочу любить человека — то и не буду его любить.

— Может быть, я просто пытаюсь его понять… пытаюсь и не могу. Это как загадка, Беа… понимаешь, вот появился такой человек, который живет не как все. А вдруг мы неправы, а он прав? Ведь тогда все нужно пересматривать, нужно жить иначе… тебе хорошо, ты занимаешься наукой и всегда права. А я работаю с людьми. Я должна им что-то говорить, чему-то учить. А вдруг я неправа?

Девушки выбежали на широкую поляну, замолчали, проделывая дыхательные упражнения…

— Холодно, — пожаловалась Беатрис, — побежали обратно.

Она молчала некоторое время, а потом заговорила.

— Знаешь, у меня была бабушка… то есть она и сейчас жива. Я в детстве ее очень любила. Лет до пяти. Меня часто у нее оставляли… мать с отцом тогда разводились, ну и я подолгу жила у бабушки. Я в общем рада, что родители развелись. С отцом у меня прекрасные отношения, и с отчимом — тоже. Мама счастлива с отчимом. Но я не к тому… В общем, бабушка меня баловала, я у нее жила, как в материнской утробе. Лакомства, телевизор — сколько хочешь… но и не только в этом дело. Она меня как-то любила, что ли, понимаешь… Я помню ее руки. Я помню, как она смотрела на меня… и у меня возникало такое чувство — меня любят просто так, за то, что я ребенок, что играю, делаю что-то там такое смешное, что у меня сладкое личико и синие глазки. Так бабушка говорила — сладкое личико. Мама никогда не говорила мне так. Родители всегда относились ко мне, как ко взрослой. И это правильно, я благодаря этому стала ликеидой. Они уважали во мне личность… но бабушка говорила: сладкое личико, котеночек, медвежонок, она со мной сюсюкала и баловалась, как сумасшедшая… А потом однажды… я была свидетельницей скандала. Мне было пять лет. Бабушка так холодно, жестко говорила маме: «До каких пор? Мне всего шестьдесят три года. Я хочу пожить для себя. Я вырастила тебя и Йозефа и хочу теперь отдохнуть. Почему я должна воспитывать твою дочь? Я не подкидывала тебя своим родителям»… И вот это, знаешь, так меня задело… бабушка не знала, что я слышу ее слова. Но все равно, тем более — значит, на самом деле она ко мне вот так относилась. Я была обузой… лишним, никому не нужным грузом… «почему я должна?» «Твоя дочь» — эти слова обожгли меня как огнем. Я, оказывается, вовсе не котеночек… и не медвежонок. Бэби Беа, как она говорила… вовсе нет. С тех пор меня уже не подкидывали бабушке. Я бывала у нее, но очень редко, и отношения стали другими… она еще пыталась со мной сюсюкать, но я сторонилась, шарахалась… я помнила.

— И с тех пор ты боишься любить, — вырвалось у Джейн.

— Да… может быть. Не знаю… это любовь? Это безумное сюсюканье, эта страсть к теплу, к нежности — это разве любовь? Я думала, что любовь — это высокое, Божественное чувство…

— Да, я знаю, — перебила Джейн, — может быть, это не любовь…

— Сама не знаю, зачем я рассказала тебе про бабушку, — Беатрис ровно бежала, сосредоточенно глядя в землю, — Может, вспомнила по аналогии единственный случай в моей жизни, когда я не знала, как быть, когда я была в отчаянии… Но мне тогда было пять лет, Дженни… это можно понять.

— Тот, кто знает любовь без предательства — тот не знает почти ничего, — вспомнила Джейн.

— Что это?

— Так, стихи… одна старая русская поэтесса.

— Но, Дженни, пойми, что я на самом деле давно не сержусь на бабушку. Она вовсе не предала меня. Она меня и в самом деле любила… Это я была слишком чувствительная и обидчивая в пять лет. Позже я проанализировала ее поведение и все поняла. В ней в самом деле жили два разных человека. Один любил меня, а другой хотел жить для себя. То один, то второй одерживал верх. Но это у всех так! Может быть, у святых, у праведников — не так, а у большинства людей, даже ликеидов — так. Это реальность, от нее никуда не денешься… как нас ни воспитывают… ведь не случайно же большинство все-таки живет поодиночке. Да и в семьях — каждый сам по себе, отдельные комнаты, отдельная жизнь… сходятся за ужином, мило побеседуют, проявят свою любовь друг к другу — и дальше отдельно живут. А как иначе? Иначе бы все время были конфликты.

— И все-таки, Беа, она предала тебя, — сказала Джейн. Кровь стучала в висках, в ушах звенело, Джейн понимала, что не надо бежать, надо остановиться, без того уже состояние не очень… но продолжала по инерции бежать рядом с Беатрис.

— Она предала тебя, потому что отказалась с тобой сидеть. Если бы ты на следующий день снова пришла к ней, и она бы опять тебя любила, ты бы забыла ее эгоистические слова. Все мы раним друг друга, но забываем и прощаем — и все же остаемся вместе. А бабушка отказалась от тебя, она сделала шаг. Она так поговорила с твоей матерью, что тебя уже больше к ней не приводили. Поэтому тебе так запомнились те слова… не слова важны, а поступок.

Джейн хотела продолжить, но не смогла… Просто не смогла говорить. Потому что продолжение было таким:

Бабушка поступила разумно — ей нужно время для себя, она должна пожить для себя… она не обязана воспитывать внучку. Так же поступают матери, делающие аборт — разумно. Но если мать выбрасывает плод, она предает ребенка. Она могла бы родить его в нищете, плохо кормить, обижать — но это все равно лучше… все лучше, чем убийство. Убийство необратимо. Если ты обидел ребенка, ты можешь загладить обиду. Даже избил — ты можешь больше никогда этого не делать, заботиться о ребенке — и он забудет боль. Но если ты его убиваешь — ты уже ничем, никогда, никак не сможешь исправить эту ошибку.

Джейн остановилась, приложила пальцы к вискам. Мир звенел. Мир кружился грязно-желтой, серой осенней каруселью…

Нет… это неправда… этого не может быть. Нет.

— Да, может быть, — сказала Беатрис безжизненным голосом, — но видишь ли… бабушка была ведь права. Я сейчас ее понимаю. Я бы тоже не выдержала постоянного соседства сопливого и ноющего создания… Моя мать действительно обнаглела — сплавила ребенка. Бабушка должна была ей это сказать… ведь воспитывать должны родители.

— Как все сложно… — выдохнула Джейн. Наваждение постепенно проходило.

— Понимаешь, Дженни… тьфу ты, я тоже с ума схожу. Сумасшествие заразно… Нельзя же так! Так мы все голову потеряем… Слушай, я вот что хотела тебе сказать. Так нельзя. Ну у тебя проблема. Хорошо. Неразделенная любовь. Так сделай так, чтобы она стала разделенной! Есть же куча методов…

— А Лена?

— Подождет. Вы все равно с ним расстанетесь, и он к ней вернется. Да и вообще — ну что Лена? Ты сама говоришь — она не ликеида, он с ней будет страдать… хотя по-моему, он будет страдать с любой женщиной… ну жизнь у него такая, любит он страдать.

— Я не могу… я не знаю, Беа… я чувствую себя такой беспомощной.

— Правильно — беспомощной, — голос Беатрис снова набирал прежнюю язвительную силу, — Потому что сидишь как сыч одна в квартире… Мне вот только плачешься в жилетку. А ты поступи один раз как разумный человек. Пойди к Монике, она же специалист! Она и его изучала, и тебя знает… посоветует что-нибудь, в конце-то концов! Ну нельзя так! Ты же воин Света, ты должна светить, а ты на что похожа? На лягушонка, честное слово.

Джейн чувствовала, как уверенный голос Беатрис проникает во все уголки души, успокаивает, вселяет силу… да, действительно.

Она просто больна! Это та же самая болезнь — и с ней современная психология вполне может справиться…

— Да, Беа, ты права… Надо позвонить Монике.

Моника приняла ее в своей квартире — Джейн еще ни разу не бывала у них. Рене ушел на тренировку по риско. Француженка была одета, как на выход — василькового цвета шелковый комбинезон, по последней моде — брюки до щиколоток и верхняя часть, состоящая из двух широких полос ткани, наподобие бретелек перекинутых через плечи и перекрещенных на спине (боковые части, а также узкая полоса на груди и животе были обнажены). Туфельки на высоких каблуках, рассчитанно расположенные в прическе черные локоны, золотые серьги в виде тонких колец, вечерний макияж в синих и терракотовых тонах. Едва ощутимый запах духов — «Диор-сенсация» — приятно смешивался с легким ароматом сандала, растворенном в полутьме гостиной. Джейн осмотрелась — вкус Моники показался ей безупречным. Гостиная была оформлена в дымчатых и белых тонах, светлая кожаная мебель, явно сделанная на заказ, вдоль стен — несколько столиков разной высоты, на причудливо изогнутых серебряных ножках, на столиках — курящийся сандал, россыпь полудрагоценных камней, рассчитанно раскрытая книга, статуэтка Будды. Освещением служили несколько плафонов в стенах, в совокупности создающих мягкий, рассеянный теплого оттенка полумрак. Единственная картина — фантазия Джарро, полуабстрактное визионерское произведение, изображающее Духа Дождя, очень подходила к общему фону комнаты. Джейн села в кресло, молча указанное хозяйкой, маленькая Моника вскочила напротив нее на диван, поджав под себя одну ногу, чуть закинув изящную черноволосую головку… Джейн любовалась француженкой. Моника сидела в свободной позе, расслабленно, но в любой момент готовая к движению, к действию, полная энергии, настолько спокойная, уверенная и радостная внутренне, что один вид ее действовал успокаивающе. С ней рядом даже находиться приятно… А ведь совсем недавно Джейн чувствовала себя точно так же… и выглядела так же, наверное. Теперь она ощущала себя маленькой, больной, несчастной, совершенно разбитой… пришедшей просить о помощи.

— Хочешь что-нибудь выпить? — осведомилась Моника. Джейн кивнула.

— Дай водички, если можно.

Психологиня легко встала, принесла два высоких бокала с шипящей минералкой на зеркальном небольшом подносе.

— Пожалуйста.

Джейн отхлебнула — губы и в самом деле пересохли — и поставила бокал на журнальный столик.

— Ну рассказывай, — ласково сказала Моника, — Желательно все с самого начала…

Джейн глубоко вздохнула и вернулась мысленно к началу…

К какому началу?

К Пути Воина?

К Роджеру?

К Сэму?

К маме?

К тому моменту, когда она вошла в комнату для летного персонала, и Алексей впервые протянул ей руку, здороваясь?

Или к тому, когда она увидела его ночью на Аничковом мосту?

Джейн стала рассказывать, сбиваясь, торопясь, перескакивая от одного к другому… Она говорила о фактах, и о том, как Алексей относится к ней, и о том, как ей плохо в последнее время, и ничего не помогает, никакие техники, да и невозможно уже ничем заниматься… Но по мере того, как она облегчала душу, рассказывая обо всем по порядку, голос ее становился все спокойнее и увереннее. Она сама начинала чувствовать, что все не так уж безнадежно.

— И эта женщина, — напоследок сказала Джейн, — понимаешь, я уверена, абсолютно уверена, что Алексей будет с ней несчастен. Я понимаю его поступок. Он был ликеидом, и понял, что должен отдать себя людям до конца, он должен пойти к ним и жить рядом с ними, и просветлять их своим присутствием, улучшать жизнь вокруг себя… Может быть, он еще займется педагогикой, целительством… Но он заблуждается в своих представлениях о семье. Сейчас с мамой он может жить более или менее свободно. Но женившись на этой женщине, на Лене, он повесит себе хомут на шею. Она ничего не сможет ему дать… да, она добрая, наивная, в ней нет никакого зла. Но она не образованна, и ее дух находится в зачатке — она просто его не поймет. Даже если она окажется настолько чистой и светлой, что ничего не станет от него требовать, превращать его жизнь в ад ворчанием и недовольством… даже если так — все равно она не поймет его, и не поддержит, между ними никогда не будет подлинного понимания. У него космическое, всечеловеческое сознание ликеида… он думает обо всем человечестве. Ее волнуют только повседневные суетные дела, она не может над ними подняться… Да, выбранная им миссия благородна, но свой дом он должен превратить в крепость. Если он хочет вырастить из своих детей настоящих людей, у них не должна быть такая мать. Пойми, Моника, дело даже не во мне. Я перестрадаю, переживу… дело в нем. Как уберечь его от этого заблуждения? С другой стороны, конечно же, я не могу его отбивать, соблазнять и прочее — это было бы неэтично… Как сделать так, чтобы он сам увидел и понял, что неправ. Пусть даже он не был бы со мной… Но и не с Леной…

Джейн умолкла. Теперь ей действительно казалось — она не думает о себе. Она готова принести в жертву свою любовь… только бы Алексею было хорошо. Но с Леной ему хорошо не будет! Она в этом убеждена.

Моника выждала паузу, потом склонила голову и заговорила.

— Итак, тебя волнуют два вопроса. Первый — почему он относится к тебе так холодно и не выходит на разговор, даже на спор… в то время, как к другим людям, по крайней мере, не-ликеидам, он относится совершенно иначе. Так?

— Да.

— А второй вопрос — как убедить его, что Лена ему не подходит.

— Ну… я не могу так ставить вопрос…

— Тогда поставим так — что нам делать с твоей любовью и с его заблуждением.

— Ну, предположим, — согласилась Джейн.

— Джейн, ты мне веришь? — спросила Моника. Девушка кивнула.

— Я занимаюсь Алексеем уже два года. Это исключительный случай, поэтому я его хорошо запомнила, изучала отдельно… Поэтому я могу сразу же, сейчас сказать тебе заключение. К сожалению, ты не права в оценке личности Алексея… это вполне объяснимо, ты влюблена. Но ты влюблена не в реального человека, а в созданный тобой образ воина и ликеида.

Алексей давно уже не является воином и ликеидом. Не забудь, что четыре раза в год я имею возможность полностью, до самых глубин исследовать его личность. Так вот… к сожалению, в определенный момент его жизни произошел некий перелом. Это было связано, во-первых, с войной, с ранением… война практически всегда вызывает психические срывы. Потом, опять же, напряженная работа и учеба в школе космонавтики. Накопленная усталость. Он совершенно не отдохнул после войны. Кроме того, там была история с первой любовью… произошла трагедия. Его девушка умерла. Именно это являлось толчком к необратимому изменению личности. Джейн, можно приписывать людям сколь угодно высокие намерения… ты не представляешь, насколько умело люди обманывают сами себя, приписывая себе благородство. На самом деле, когда вскрываешь психику пласт за пластом — сначала в ясном сознании, потом в измененном, в полутрансе, в трансе… рано или поздно всплывают истинные мотивы поведения. Их всегда можно свести к основным Фрейдовским и Адлеровским постулатам. Секс и жажда власти… вот то, что движет миром. Серые, грязные рычаги, движущиеся в сумеречной душной комнате подсознания, подобно часовому механизму, шевелят стрелки нашей жизни. Разумеется, у ликеидов все сложнее… в дело вступают высшие принципы, Божественный свет льется в тело и душу, человек становится Воином Света, носителем Света… но Алексей устал от этого. В нем уже нет света. Он отказался от света полностью. Его личностью движут иные силы. Он мазохист — разумеется, не банальный, он мазохист внутренний, глубинный, ему нравится подчиняться, поэтому он избрал самое для себя подходящее — древний культ, рассматривающий человека как нечто низменное, грязное… когда вскрываешь его психику, почти на всех уровнях он твердит одно и то же: я грешный, я грешный, я грешный… это кажется навязчивой идеей. Я хуже всех, я ужасный человек, я очень много сделал в жизни плохого… ну и так далее, в том же духе… все, больше от него ничего не добьешься. Понимаешь, ничего положительного, светлого… единственное, что он говорит, что надеется на Христа, и что Христос его искупил — ну знаешь, эта их бредовая идея, неизвестно у кого впервые зародившаяся, это жуткое искажение истинной миссии Христа. И только когда доходишь уже до символов подсознания, понимаешь всю эту механику… смысл — в анальной некрофилии человека, я говорю не о банальном извращении, как раз в сексуальном смысле он абсолютно средний человек без отклонений. Некрофилия во фроммовском смысле, в глобальном… То есть не то, что он любит совокупляться с трупами на фоне унитаза, конечно нет. Просто направленность личности такова, что униженность вызывает у него некое удовлетворение. Тебе неприятно?

— Ну в общем, конечно, — Джейн попыталась улыбнуться.

— Я понимаю, что это тяжело… расставаться с иллюзиями всегда трудно. Но всегда лучше знать правду. К тому же пойми, что у каждого из нас в шкафу свой скелет. Если бы так же вскрыть тебя или меня — у нас обнаружились бы не более приятные вещи в подсознании… это именно то, что в Культе Ликея называют Семенем Дьявола. Мы все заражены этим семенем. Но собственно наше существо, наш Дух состоит из Света, и наша задача — научиться перемещать сознание в область Духа и постоянно поддерживать это состояние… ну это азбука, это тебе известно. Однако Дух Алексея спит, он сознательно отказался от него, и существует на уровне низших принципов. Поэтому ждать от него воинского поведения — довольно глупо с твоей стороны… Да, иногда у него бывают всплески — например, в той сцене с националистами. Он же все-таки ликеид… хотя и там он повел себя не по-ликейски — то, что он пытался договориться с ними, нормально, но он бросил оружие, и это уже след его глубоких заблуждений. Пойми, его картина мира сейчас искажена, он полностью подчинен церковному учению, он неспособен на самостоятельное суждение, самостоятельное решение… Если бы ты сталкивалась со старорелигиозными людьми, как я, ты бы понимала, о чем я говорю. Эти люди фактически заменяют свой Дух на какие-то чисто внешние авторитеты.

— Да, но для чего они это делают? — спросила Джейн, — Ведь должна быть моральная выгода…

— И она есть. Им проще жить, понимаешь? Человек запутавшийся, несчастный, страдающий легко принимает внешние авторитеты… когда приходится все решать самому — жить гораздо сложнее. Когда приходится быть сильным, самостоятельным… например, Юнг утверждал, что религия возникла из стремления человека вернуться в детство, иметь строгого и справедливого отца, который за тебя все решает. Но мы-то на самом деле взрослые, мы понимаем, что мир суров, что решать приходится самим.

Но не будем отвлекаться… Об истоках религии можно говорить много. Я хочу объяснить, почему Алексей относится к тебе так холодно.

Видишь ли, он боится тебя. Бессознательно боится. Когда он перестал быть ликеидом, ему дали почувствовать, что он противопоставил себя Ликею… для него это было серьезное переживание. Он-то считал, что свободен в своих решениях, что ничего страшного в том, что он уходит, нет. Да, он свободен… но он сразу стал чужим для своих друзей, его оттолкнули, и когда он приехал сюда — возникли проблемы с работой… для него было ударом, конечно, и то, что пришлось работать на обычных гражданских линиях, на старых примитивных машинах, а первое время — только на малых… фактически, это работа таксиста. Он не понимал, это казалось ему несправедливостью — ведь он не сделал ничего плохого… но в то же время начал извлекать из этого свою мазохистскую выгоду, как это у них говорят — смиряться. Мы-то понимаем, что человека с такой психологией нельзя ставить на ответственную работу, посылать на войну. Его круг общения ограничился не-ликеидами… когда он пытался завязать разговор с кем-то из ликеидов, его мягко, но явственно отталкивали — он перестал быть своим. Но хуже всего было то, что его обязали проходить обследования… он ведь может от них и отказаться, только тогда его не допустят к полетам. Он может выполнять другую работу, он достаточно образован для какой-нибудь нехитрой профессии, но ведь он летчик… каково это ему? А обследование это — действительно тяжелая вещь. Ты это понимаешь. Какая-то часть его психики любит унижение, но большая часть — очень и очень гордая… Ему это тяжело воспринимать. Я вижу, как меняется каждый раз его состояние. Когда я провожу рефрейминг до обследования — он здоровый человек, после обследования в его подсознании наступает конфликт, несовместимый с жизнью… не знаю, как он потом восстанавливается. Я пробовала сама ему помочь восстановиться, но это невозможно, так как я для него… он мне не верит. Когда человек сам приходит к психологу, он сам отвечает на любые вопросы, раскрывает душу, соглашается на любое унизительное обследование — для него это не унижение, и психолог для него — врач, помощник, которого стесняться глупо, которому можно полностью довериться. Но Алексей приходит не по своей воле… он не доверяет мне, я для него не врач, а следователь, проводящий допрос. Это моя недоработка, конечно, но я не знаю, как вызвать его доверие в таких условиях. Мне приходится практически насильно вскрывать его психику, это тяжело и болезненно, и в результате — у него просто возник страх. Конечно, тщательно скрываемый от самого себя, никак не демонстрируемый… но это самый настоящий страх. Но он направлен не на меня лично даже, Алексей понимает, что я просто выполняю свои обязанности. Это страх, направленный на всех ликеидов вообще. Алексей боится и тебя, потому что ты ликеида… Это подсознательно. Он избегает разговора с тобой, потому что избегает нового насильственного вторжения в душу… кстати, интересно, что эти вторжения он воспринимает как грех, причем, свой собственный грех. Он обращался к священнику даже с вопросом, не должен ли он все-таки оставить работу пилота, чтобы не грешить, говоря со мной, поднимая со дна души всю эту муть… Но священник ему это не запретил. Но конечно, он все равно старается свести это к минимуму. Он не доверяет ликеидам и боится их, понимаешь, в чем дело? Он не то, что не видит смысла или не хочет с тобой спорить — у него просто обычный страх. Выводы для тебя… — Моника задумалась, — То, что ты тогда выдала ему справку в нарушение правил — это, конечно, плохо, но для твоих отношений с Алексеем — очень хорошо. Ты избавила его от этой боли. Второе, ты должна как-то постараться ему показать, что не имеешь отношения к этим обследованиям и, может быть, даже плохо к ним относишься… Третье — самое главное — мягкость и никакой наступательности. Никогда не пытайся его в чем-то убеждать! И не расспрашивай прямо в лоб, никогда… Поставь себя не в позицию ликеида, а играй роль простой женщины… вот как эта Лена. Стань слабой, мягкой, глупой, убеди его своим поведением, что он не должен бояться. И старайся всегда говорить с ним о том, что интересно ему… Наводи его мягко на эти темы, но не спрашивай в лоб, он ненавидит вопросы… знаешь что, давай проведем с тобой небольшой тренинг, скажем, завтра… тебе нужен имидж-тренинг. Подойдешь завтра в пять в Социал?

— Спасибо… если тебе не трудно.

— Это поможет ему раскрыться… Теперь о том, с чего следовало бы начать — что делать с твоей любовью? — Моника задумалась. Джейн отхлебнула еще немного воды из бокала.

— Безусловно, о твоей жизни с Алексеем не может быть и речи. Вы совершенно разные люди. Сейчас у тебя романтическое увлечение, которое через месяц сменится разочарованием и отвращением. Но если твои чувства оставить неразделенными… Это может спровоцировать у тебя еще более серьезную депрессию, вплоть до необходимости лечения. Я всегда предпочитаю лечить страсть удовлетворением. Поэтому… да, я за то, чтобы добиться от Алексея взаимности. Возможно, пожить с ним какое-то время… ах нет, это не получится — он потребует венчания… ну что ж, ты сама будешь решать — настолько ли велики твои чувства к нему, чтобы принять его религию, обвенчаться…

— Мне кажется, да… я готова, — произнесла Джейн.

Моника кивнула.

— В конце концов, это будет для тебя приключение. Будет о чем вспомнить…

— Но как же Лена?

Моника сморщила нос.

— Он ее не любит.

— Ты уверена? — Джейн радостно встрепенулась.

— Абсолютно. Не забывай, я знаю его очень хорошо. Это не любовь. Это чувство долга… как бы это объяснить? Он считает себя обязанным жениться, завести детей, сознательно выбрал девушку, которая соответствует его церковному идеалу. У них ведь, понимаешь, все — крест. Для нас совместная жизнь с человеком — радость и любовь, для них — обязанность… детей заводить — для нас удовольствие, для них долг. Ну и вот он собирается взвалить на себя очередной крест… вот все его чувства к Лене. Сексуальное влечение к ней — довольно слабое, так себе. Лена вообще не в его вкусе, он любит тропических девушек, ярких, темнокожих. Кроме того, у него есть некое романтическое обожествление образа Лены — он восхищается ею как человеком… но это очень быстро пройдет, потому что всплывут обычные недостатки жены, которые у Лены, разумеется, есть.

— Но что такое любовь? — спросила Джейн, — Ты так говоришь — не любит… А кто любит?

— Ну ты вопросы задаешь… это не ко мне, пожалуйста. Я говорю — в общепринятом смысле этого слова Алексей Лену не любит. Даже тебя, если бы он перестал бояться, он полюбил бы сильнее. Кстати, ты у него будешь вызывать некоторые ассоциации, очень для тебя благоприятные. Старайся больше подчеркивать в общении с ним то, что ты из Америки, рассказывай о своей стране, о природе, обычаях… Ты довольно смуглая, пройди еще пару сеансов в солярии. Думаю, ты его будешь привлекать… В общем, действуй смело, он ничего не потеряет, если оставит Лену… Лена, конечно, потеряет, но это уж ее проблемы. И вообще я тебя не понимаю… Любовь — это поле битвы, здесь кто выиграл — тот и счастлив. У Лены столько же возможностей, сколько у тебя, кто ей мешает удержать Алексея? В принципе, она так же может пойти в психологический кабинет, поговорить… Прибегнуть к помощи магии.

— Ты что, она же христианка, это у них запрещено.

— Ну это, повторяю, ее личные проблемы. В них ты не виновата. Кстати, о магии… ты делала реинкарнационный анализ?

— Нет…

— С тобой что-то серьезное происходит, Джейн. Ты заразилась от Алексея, видимо, недоверием к людям. Сходи в кабинет кармической диагностики, может, там еще что-то подскажут.

— Хорошо… действительно, мне как-то в голову не пришло.

— Я, конечно, против примитивных бабушкиных методов… привороты там всякие. Они чаще всего неэффективны, а если дают эффект, то грубый и не тот, что нужно.

Моника задумалась, подняв глаза к потолку.

— Так… значит, имидж-тренинг, это само собой… но у нас до свадьбы несколько месяцев, а потом его будет и вовсе не вытащить. Есть методы, которые дают быстрый и надежный эффект. Сексуальная магия… у нас есть тантрический курс. Мы можем сделать так, что он зациклится на какой-нибудь части твоего тела… Но у тебя же не хватит терпения, ты ему уступишь, он с тобой переспит, и на том все кончится. А ты хочешь его заполучить… Нет, тантра не для тебя.

Джейн вдруг ощутила гадливость… как будто ее посвящали во что-то стыдное, тайное, о чем нельзя вслух говорить. Да так оно и было — об этом не говорят вслух… Хотя все знают, что есть и такие методы.

— Вообще я бы рекомендовала с ним поменьше пользоваться сексуальным обольщением — это его только отпугнет. Он мужчина очень опытный в этом смысле, но совершенно не озабоченный, мне это даже удивительно, честно говоря. Я опасаюсь за его потенцию… Ну ладно, это неважно. Есть еще группа методов, называемых «Поводок»… вы не проходили их в школе на психотехнике?

— Нет.

— Ну да, сейчас дают только психотехнику, направленную на себя… а зря. Уметь владеть собой — это неплохо. Но умение остановить агрессора не физически, а словами или взглядом — это был бы шаг вперед… перестраховщики, все боятся, как бы не нарушить свободу воли…

— Что это за методы? — спросила Джейн.

— Это очень просто. Сначала ты вводишь человека в состояние полной покорности, причем он этого не замечает. Ему кажется, что все делается полностью добровольно. Это энергетическая работа, световой шар, знаешь?

— Да… но не в таком аспекте.

— Ну и не только шар, есть и другие методы — работы с полем, или попроще… Можно и дистанционно, например, с его душой поработать. Ну и потом ты можешь внушить ему что угодно. Для этого сначала создаешь привлекательный образ себя — ну, этому вас, конечно, учили…

— Да, конечно. Я ежедневно медитирую на создание своего образа…

— И потом этот образ вводится в подсознание объекта… Я объясню, как — если ты принципиально хочешь применять этот метод… Ты что?

Джейн смотрела вокруг, взгляд ее стал рассеянным… вся вот эта роскошь, мелькнуло в ее голове, все эти дорогие, со вкусом подобранные вещи — куплены за деньги, заработанные на страданиях других людей… например, Алексея… И вот эта бодрость, жизнерадостность, спокойствие — всего лишь спокойствие человека, умеющего переступать через чужое страдание.

Это всего лишь безразличие к людям…

Что это со мной? Откуда возникли такие мысли?

— Моника, я… я не понимаю. Я думала, такие методы запрещены.

— Частично — да, — ответила психологиня, — но для ликеидов их применение оправдано. Ведь это то же самое оружие — оружие нельзя давать в руки невоспитанному человеку… так же и методы контроля психики. Конечно, эгоистичный, властолюбивый, жестокий человек с этими методами может натворить дел… но ликеид обращается с оружием разумно. Нет ничего дурного в самом контроле чужой психики, лишь бы он проводился с правильными, добрыми намерениями. Для того, чтобы помочь человеку… Ты не согласна?

— Да, ты права, наверное, — Джейн встряхнула головой. В самом деле, что за мысли? Моника выполняет полезную, прекрасную работу, помогает людям…

— Ну так что, возьмешь под контроль его психику? Или тебе нужно абсолютно свободное решение? Но это рискованно, тут гарантии нет…

— Ну пусть… — Джейн кивнула, — Пусть как получится. Я не хочу вторгаться в его поле, в подсознание…

— Хорошо… тогда пойдем другим путем, через сознание. Ты должна воздействовать на все аспекты его личности… и в принципе, это несложно. Ты знаешь, что человек состоит из пяти тел — высшее Я или монада, сверхсознание, сознание, тело желаний, астральный двойник и физическое… Значит, низшие тела нам обеспечены — ты вполне сможешь привлечь его сексуально, тут тебя даже учить не нужно… Но главная проблема — это сознание Алексея, полностью забитое церковными бреднями, долгом, моралью и прочим… Чтобы преодолеть это, тебе нужно постараться пробудить его сверхсознание и привлечь Высшее Я. Испытав рядом с тобой новое пробуждение Духа, Алексей уже не захочет вернуться к прошлому… ты знаешь, где-то ты права — пожалуй, это важно не только чтобы удовлетворить твою страсть, если получится, ты сможешь вернуть обществу полноценного ликеида.

Дело в том, что ликеид в Алексее дремлет, задавленный, но он еще не погиб… На обследовании мне каждый раз удается чуть-чуть коснуться этого… Правда, осталось совсем немного. Настолько мало, что… но я не буду лезть в дебри, тебе это знать не обязательно. С ним произошло что-то странное… Я почти с подобным и не сталкивалась. У него в жизни был такой момент, причем даже не понять, чем спровоцированный… вряд ли смертью его девушки, с тех пор прошло почти полгода. В общем, понимаешь, вот сегодня это хороший, даже блестящий ликеид, делающий головокружительную карьеру… он ведь с детства мечтал даже не столько о полетах, сколько именно о Космосе. Ему всего год оставался учиться, и он стал бы астронавтом. Он шел к своей цели, он был упорным, сильным, храбрым, он в любой обстановке действовал как ликеид. Он не обладал оккультными дарами, но в медитации он общался с неким светоносным существом, с которым вместе летал — без всякой техники, это было его заветной мечтой… Он мечтал ходить среди звезд. И вдруг в один миг все это исчезает. Исчезает прекрасное летающее существо, которое дарило ему такую любовь и радость, полностью пропадает осознание себя как ликеида, стремление нести свет человечеству… Возникает сознание своей испорченности, грешности, слабости. Прежний духовный облик Алексея я почти полностью домысливаю — на основании его биографии и отчетов наставников и психологов. Сейчас мне никак не удается восстановить хотя бы малую часть той личности, что когда-то существовала. Вот это самое удивительное — практически мгновенное преобразование… как будто он перекрыл доступ Высшему «Я» в свою душу. Мне не приходилось с таким сталкиваться.

Но определенная надежда есть. У него есть несколько слабых струнок, которые можно расшевелить. Я думаю, самая перспективная струнка — это его любовь к полетам… он ведь асс, понимаешь? Его и преподавателем сделали не случайно, и на всех парадах ставили первым… Это его страсть — выжимать из самолета все возможности, крутить высший пилотаж. На войне это не так уж нужно, это просто его собственное… Но для нас важно, что в эти моменты он забывает о своей церковности, он чувствует себя богом, он сильный, он ликеид. Как это можно использовать — я не представляю… Но на всякий случай учти это.

Попробуй говорить с ним побольше о самолетах, о его работе… Может быть, это поможет. Второе — музыка, поэзия… он этого сейчас лишен среди своего окружения, а привык с детства… старайся навести его на такие разговоры, которые он не может вести с не-ликеидами, и не блистай своей эрудицией, а заставь его проявить свою. Запомни, что где-то в его душе все равно осталось сожаление, что он больше не имеет возможности вести интеллектуальные беседы, общаться с людьми на равных, даже страх, что он опускается, теряет уровень… Все это в нем еще присутствует. Если тебе удастся один раз поговорить с ним, как с ликеидом, пробудить в нем ликеида — возможно, ты одержишь победу. Но предупреждаю, что это будет очень трудно.

— Мне кажется, я поняла, — задумчиво сказала Джейн. Глаза ее блестели, отражая свет плафона, — Я смогу… я смогу спасти его, пробудить… И если я смогу пробудить его высшее «Я», то даже неважно, выберет ли он меня, или останется с Леной, или ни с кем. Я буду так счастлива… хоть бы он считал меня просто своим другом!

— Ты понимаешь правильно, — подтвердила Моника, — Мы всегда говорим людям: пробудите свой Дух, идите вглубь, к самому себе, и Дух сам поведет вас в жизни, Дух подскажет правильное решение. Ведь готовых рецептов нет и быть не может…

Джейн поблагодарила Монику и распрощалась с ней. Ни малейшего следа отчаяния не оставалось — ликеида была намерена бороться до конца.

Глава 7

Борьба

Стройная, спортивная фигура Элины Шарф, ее каштановые тщательно уложенные волосы, серые, сияющие глаза, ухоженное чистое лицо с минимумом косметики — все это лучилось радостью, спокойствием, искрящейся энергией, и словно вливало добрую порцию золотистого вина энергии и радости в собеседника. Джейн выпрямилась, глядя в лицо Элины.

Как хорошо, что теперь она снова может ощущать себя на равных с такими людьми…

Она — ликеида.

— Я очень рада, Джейн, — говорила Элина своеобразным мягким, словно воркующим голосом, — Значит, я могу ждать вас в четверг?

— Я еще не заказала самолет… давайте в следующий понедельник. Я не уверена, что будет возможность.

— Хорошо, как вам будет удобно… сколько времени в нашем распоряжении?

— Думаю, дня два.

— Тогда мы сможем выехать на место, в одно из сел, и вы посмотрите работу нашей передвижной станции…

— Это было бы великолепно! — обрадовалась Джейн. Элина улыбнулась.

— Так я вас жду… Кстати, приглашаю переночевать в моем доме, познакомитесь с моей семьей.

— Спасибо большое! Я еще раз позвоню перед вылетом.

Они распрощались, Джейн выключила связь и набрала номер Пулково-1.

— Мне, пожалуйста, начальника диспетчерской… Джейн Уилсон… вы меня еще помните? — девушка очаровательно улыбнулась, и грузный, плохо выбритый дядя в синей форме не мог не улыбнуться в ответ, — Мне бы хотелось опять воспользоваться вашими услугами… да, мне нужен малый самолет. В следующий понедельник, с утра, возвращение в среду или четверг. Но у меня есть особая просьба. Не могли бы вы мне дать того же пилота, что был в прошлый раз… да, кажется, его зовут Алексей Старцев. Он прекрасный специалист. Я буду вам очень признательна… Ну если это не составит проблемы — тем более! Спасибо большое!

Джейн выключила ВН. Потянулась, сбрасывая усталость дня — сегодня с утра на ногах… Она и в самом деле взяла на себя приличную часть обязанностей директора. Но рабочий день позади, теперь можно и нужно заняться собой…

Так. Имидж-тренинг на сегодня отменяется. Сегодня назначен прием в кабинете кармической диагностики…

Джейн все это время не встречалась с Алексеем, чтобы лишний раз не пугать его своей назойливостью. Но теперь его фотография висела над экраном ВН, рядом с Вагуччи… А вторая стояла на ночном столике Джейн. Девушка готовилась к встрече с возлюбленным. Как ликеида — сознательно, целенаправленно, в полной уверенности в победе.

Иногда, особенно по ночам, ей вдруг чудилось в этом что-то нехорошее… но ведь я не занимаюсь примитивным соблазном, говорила себе Джейн. Я вообще не ставлю цели завоевать его — пусть, ради Бога, остается с Леной. Пусть вообще живет как хочет. Я же хочу лишь одного — вернуть его в строй, сделать нормальным, здоровым человеком, ликеидом. Он травмирован войной, не отдохнул, не восстановился, его потрясла трагедия — смерть девушки, он устал, измучился, перенапрягся — и вот сорвался психически. Но я смогу его спасти!

Только осторожно… Позанимавшись на имидж-тренинге, Джейн научилась это понимать. Никакой откровенности, никаких вопросов в лоб, никаких споров. Нежность, участие, понимание…

До приема еще оставалось некоторое время. Джейн сегодня устроила себе разгрузочный день — она привыкла голодать два раза в неделю. В субботу — всухую, во вторник — с водой (все-таки рабочий день…). Она сбросила рабочую одежду, оставшись в одних трусиках — пусть подышит тело. Села на коврик, включив медитационную музыку, стала проделывать йоговский комплекс. Затем погрузилась в медитацию.

Она довольно долго повторяла мантру, потом ее охватила блаженная волна покоя и радости… Девушка словно купалась в потоках света, и легкий аромат коснулся ноздрей… пахло каким-то смутно знакомым ароматическим курением, Джейн наслаждалась этим запахом и светом. Наконец она вернулась к реальности — часы показывали ровно половину шестого. Джейн легко поднялась, прошла в кухню, выпила стакан минеральной воды, показавшейся ей необыкновенно вкусной. В воде как будто был растворен тот чудный аромат, который она ощутила во время медитации.

Джейн с удовольствием приняла душ, оделась. Снег еще не выпал, но температура держалась около нуля. Девушка натянула теплые, пушистые изнутри ботики, накинула недавно купленную легчайшую шубку из искрящегося палевого меха. Искусственного, разумеется — Джейн не позволяла себе пользоваться мехом убитых животных.

Небо сегодня на удивление синее. Чистое-чистое и высокое… Задрав голову, Джейн медленно проследила за полетом аэробуса — высоко-высоко, отсюда он казался сверкающей точкой, и только если приглядеться — заметишь форму равнобедренного треугольника и легкий водяной след за дюзами. Наверное, «Чайку» на такой высоте с земли просто не заметишь…

Джейн недавно наконец купила себе машину — двухместный ярко-желтый, похожий на леденец мерседес «Трикси». Она села за руль, с удовольствием погладила новенькую, сверкающую экранчиками доску управления. Вставила ключ в отверстие, завела машину, медленно выехала со стоянки.

Сеанс оказался не очень долгим. Джейн, сидя в удобном плетеном кресле, наблюдала за лицом ясновидца.

Молодой парень, не-ликеид, внешность одухотворенная — узкое бледное лицо, глаза огромные, светлые, бездонные. Лицо застыло в трансе до такой степени, что кажется безжизненной маской. Тонкие длинные пальцы безвольно легли на поручень кресла — консультант Саша Перов работал, в отличие от многих ясновидящих, не затрудняя себя созданием восточного антуража. Его кабинет был прост — стол, несколько кресел, плетеные циновки, покрывающие пол, стена над столом завешана иконками, среди которых есть довольно старые и неплохие. Впрочем, энергетически они все хороши — даже Джейн, с ее полным отсутствием астрального восприятия, ощущала некое приятное свечение, исходящее от икон. На противоположной стене висели два портрета живших некогда великих Воплощений Божьих — Иисуса и Сатья Саи Бабы.

Понравилось Джейн и то, что Саша почти не расспрашивал ее. Она лишь сказала, в чем заключается проблема, показала фотографию Алексея. Значит, он достаточно сильный ясновидящий и уверен в себе настолько, что не нуждается в дополнительной информации… может все считать из тонкого мира.

Не-ликеид… но ясновидение — это единственная область, где любой человек может добиться равенства с ликеидами. Это Божий дар, который может быть дан человеку и неинтеллектуальному, и абсолютно бездарному во всем другом. Детей, мистически одаренных, способных ощущать другие миры, общаться с духовными существами и с Богом, отбирают с детского сада и воспитывают при храмах… им дают обычное общее образование, но кроме того, развивают и усиливают их сверхспособности, используя опыт древних монастырей, великих Учителей и посвященных. Позже такие дети пускаются в свободное плавание, становятся ясновидящими, целителями, консультантами, белыми магами… Иногда, несмотря на воспитание — черными магами, но это уже преступление, запрещенное законом.

Конечно, Саша — не ликеид… у него другая психология, обычная, слабая личность. Но даже ликеиды говорят с ним с уважением и благоговением… ликеиды приходят к нему за помощью и советом. А это чего-то стоит…

Саша вышел из транса, лицо оживилось, задышало, заблестели глаза. Джейн подобралась, готовясь услышать результат.

— Два воплощения назад вы встречались с Алексеем, — заговорил ясновидящий, — Тогда он был гордой и неприступной девушкой, а вы — мужчиной… вы жили в России и работали в органах госбезопасности. Вы арестовали отца девушки, и она пришла к вам просить за него. Она понравилась вам, и вы предложили ей переспать с вами. Девушка согласилась, но не потому, что вы ей понравились, а от отчаяния и желания помочь отцу. Вы действительно помогли ее отцу, но жизнь девушки была сломана, она стала вас ненавидеть, никогда не смогла выйти замуж и винила в этом вас. Эту ненависть к вам Алексей перенес в это воплощение. То есть бессознательно он относится к вам с недоверием, злобой и хочет вам отомстить за унижение. Разумеется, сам он этого не понимает. Так как в той жизни вы повели себя действительно непорядочно, в этой вы должны развязать кармический узел…

— Что же мне делать? — спросила Джейн, пораженная новой информацией до глубины души. Кстати, ей уже говорили, что она в одном из воплощений была русским мужчиной.

— Прежде всего молиться, — ответил парень, — вы слишком стремитесь управлять людьми… просите у Бога прощения за то, что в том воплощении вы манипулировали человеческими чувствами. Вы должны научиться принимать жизнь такой, какая она есть. Ликеидов учат добиваться своей цели и всегда побеждать. Но в любовных отношениях нельзя мыслить воинскими терминами. Вы должны смиренно принять любое решение Бога…

— Значит, я должна оставить его, — прошептала Джейн. Саша покачал головой.

— Нет, этого я не сказал. Вы можете добиваться взаимности, но… понимаете, не любой ценой. Пытайтесь делать то, что вы делаете сейчас, но приготовьтесь спокойно принять и поражение. Только тогда у вас будет шанс победить.

— Мне говорили в психологической консультации, что я должна наоборот представлять ежедневно счастливый исход и медитировать об этом…

— Да, вы можете это делать. Но в то же время надо научиться спокойно думать и о поражении. Конечно, не надо планировать его — то есть, детализировать, много об этом думать. Просто научитесь проигрывать… поймите, что вы не можете контролировать в жизни абсолютно все. Есть вещи, неподвластные вашему контролю.

— Да… мне кажется, я понимаю.

— Желаю успеха, — ясновидящий улыбнулся.

«Дорогая мисс Уилсон! Джейн! (Вы простите меня, что я так решаюсь назвать Вас).

Я пишу Вам как мать. Вы всколыхнули в моем сердце надежду, и я просто не могу молчать. Ведь Алексей — мой единственный сын, и я ничего так не желаю, как его счастья. Вся моя жизнь сосредоточилась в нем, в моем драгоценном мальчике. Особенно после того, как умер его отец.

Вы должны понять меня, Джейн! Ведь Вы такая умная, великодушная, прекрасная, Вы получили прекрасное ликейское образование.

Вы любите Алексея… Мне кажется, это понимают все, кроме него самого и Лены Ладонкиной. Он и эта Лена пребывают в каком-то розовом облаке невинности и иллюзий. Но я вижу, я понимаю, что Вы любите моего сына, несмотря на все глупости, которые он совершил в жизни. И я очень хочу помочь Вам… Вы видите, что наши цели совпадают.

Я расскажу Вам об Алеше. Он был очень способным мальчиком. Ни я, ни его отец — прекрасный, умный человек, руководитель крупного научного центра — не смогли стать ликеидами. Все надежды мы возлагали на ребенка. И он оправдал их. Еще в раннем детстве Алеша отличался сильным, независимым характером, но в то же время он был добрым мальчиком, справедливым. Он очень редко плакал. Был спокойным ребенком, терпеливым. Его многие любили, были хорошие друзья, дети тянулись к нему. Он развился очень рано как личность, и уже года в четыре мог целенаправленно работать над собой, ставить цели и их добиваться, был лидером в компании детей, причем всегда помогал другим. Нам пришлось много потрудиться, чтобы подготовить Алешу к поступлению в Ликейскую Школу, позже мы сопровождали его, были рядом, переехали в Москву, чтобы он, как многие у нас, к сожалению, не увлекся какой-нибудь ерундой и не вылетел из Ликея. Но Алеша в детстве и отрочестве был выше всяких похвал. Он очень увлекался астронавтикой, даже писал статьи в журналы по космической технике, сам сконструировал мини-спутник в кружке и запустил его с ребятами. Также он очень активно занимался спортом, готовясь стать летчиком, свои первые права на вождение малых самолетов он получил в 16 лет, планеризмом еще раньше начал заниматься. Он был довольно известным спортсменом. Все его дни с утра до вечера были заполнены учебой, работой, творчеством, медитацией — у него просто не было времени на какие-либо глупости. Я никогда даже в детстве не видела, чтобы он бездельничал, занимался ерундой, бездумно смотрел телевизор. Он всегда был полон энергии, жизнерадостен. В то же время он был довольно вспыльчив и горд. Его тренер по риско часто отмечал, что Алеша предпочитает атаковать противника первым, действует довольно жестко, но вполне в рамках, то есть держит себя в руках. Алеша был настоящим бойцом, воином. На его мониторе всегда висело изречение древнего русского военного летчика: „Истребитель! Ищи противника и атакуй его! Не спрашивай, сколько их, спрашивай — где они!“ Чтобы проиллюстрировать его характер, расскажу Вам один случай из его жизни. Однажды в шестнадцать лет он провожал домой девушку. Было уже темно. К ним подошли хулиганы, которых, Вы знаете, у нас предостаточно. Их было пятеро. Один из парней стал оскорблять девушку, потом они перешли к более активным действиям. С собой у Алеши был спайс, но ведь у нас до появления полиции проходит иногда час… Алеша бросился в бой. Сам он получил несколько синяков, но двоих противников избил довольно серьезно, а остальные обратились в бегство. Он сам был доволен своим поведением — да и правильно, ведь нужно показать этим негодяям, что и против них найдется сила, что нельзя безнаказанно оскорблять людей…

После окончания Колледжа его направили на миссию на Восток. Там он успешно служил, затем воевал в Иранском Конфликте. Имел награды. Впрочем, все это Вы уже наверняка знаете. Главное, что я должна сказать Вам, как мать — все это время я не замечала никаких признаков болезненного состояния, какой-то ненормальности, неполноценности… Мне Алеша временами казался даже слишком жестким, равнодушным к нам, он никогда с нами не проводил время, ему было скучно… когда он бывал дома — почти постоянно просиживал за монитором или же занимался медитацией и упражнениями, встречаясь с нами только за едой. Как все юноши, он имел увлечения, у него были девушки, но никогда он слишком серьезно к ним не относился. Жениться он не собирался, пока не исполнит свою мечту — не станет астронавтом.

Я должна Вам сказать, что довольно хорошо знала Алешу. Он регулярно писал мне письма, кроме того, я всегда осведомлялась о его состоянии и настроении у его друзей и наставников. Я, конечно, очень беспокоилась за него во время войны. Но и тогда его душевное состояние не вызывало у меня тревоги. Я лишь боялась, что его убьют. Он не испытывал разрушительных чувств — ненависти, агрессии — он испытывал лишь недоумение перед странной, непонятной психологией исламских фундаменталистов, его глубоко поразили законы, которые они вводили на завоеванной территории, он искренне сочувствовал людям, которые должны были жить под игом шариата, и стремился их освободить. Собственно, свою работу он воспринимал не как убийство и войну, а как разновидность спорта, поэтому на его психику это серьезно также не повлияло. Возможно, повлияло ранение, Вы ведь знаете, что он был ранен, в том числе, и в голову, поврежден мозг. Врачи признали его здоровым, но как знать, какие тонкие и невидимые последствия может вызвать такое ранение.

Алеша привык добиваться своей цели и быть победителем. После войны он занял очень важный пост преподавателя в крупной авиашколе, это мечта многих… и вот исполнилось то, к чему он стремился с детства — Алешу направили в школу Астронавтики. Я мало видела его в то время, он почти не приезжал домой. Но я знала о его успехах и гордилась ими. Изредка он писал мне, кроме того, я переписывалась с его наставником, который держал меня в курсе всех психологических нюансов жизни Алеши.

Благодаря этому, я знаю, что и в этот период своей жизни Алеша оставался тем же, каким был с детства — сильным, всегда владеющим собой и ситуацией, деловым, серьезным, активным.

И вдруг в один прекрасный день он приезжает домой и сообщает о том, что по своему желанию ушел из школы и лишен звания ликеида!

Джейн, Вы можете представить, каким ударом это было для меня! Даже не сами эти факты, а полное преображение личности Алеши. Он стал совершенно другим!

Правда, не скрою, были и положительные стороны в его изменении. Он стал более ласковым, покорным… он стал проводить со мной время, спрашивать, не нужно ли чем помочь. Стал говорить о том, что любит меня, называть мамулей… Конечно, как матери это мне было приятно. Может быть, я чрезмерно размягчилась, расслабилась благодаря его такому поведению, и уже почти смирилась со всем, что произошло. Тем более, Вы все-таки поймите, ведь все эти годы я жила в постоянном ужасе, что вот придет конверт, а в нем — Ваш сын погиб смертью храбрых… А он готовился в Космос, это нисколько не безопаснее, чем война. А тут сын вернулся домой, постоянно рядом… и эта его покорность, с которой он выслушивал мои замечания, меня просто очень расслабила. И я опустила руки и перестала бороться… Правда, есть вещи, которые внушают мне надежду — скажем, он не опустился вовсе, он по-прежнему старается читать много, слушать хорошую музыку, сам играет на скрипке, изучает технику. Но конечно, его теперешнее окружение, друзья тянут его вниз. Медитацией и спортом он вовсе перестал заниматься. А теперь он нашел эту девушку. Джейн, я практически уверена, что он не любит ее. Просто он решил жениться… но как можно жениться без любви? И разве можно говорить о любви — судите сами: даже когда у него были юношеские легкие увлечения, он носил с собой фотографии своих красавиц, он часами болтал с ними по ВН, он писал их имена на запотевшем оконном стекле, он сочинял такие прекрасные стихи… А сейчас? Он вспоминает о Лене только тогда, когда это нужно, когда она приходит. У него даже нет ее фотографии! Он говорит о ней совершенно равнодушно, спокойно — я же вижу, что тут нет никакого огня, душевного жара, никакой романтики… если у них уже сейчас такие отношения, то после брака они возненавидят друг друга. Раньше те девушки были для него богинями, Лена же — простой человек.

Ну и конечно, я уверена, что этот брак окончательно погубит Алешу. Поймите, я не ликеида, но я все же женщина с высшим образованием, прекрасный специалист, культурный человек, у меня есть знакомые ликеиды… Я могу составить Алеше компанию в культурной беседе, я интересуюсь многим. Кроме того, я постоянно поддерживаю в нем желание развиваться профессионально и как личность и стараюсь незаметно, ненавязчиво повлиять, как-то уменьшить в нем желание ходить в эту ужасную церковь, общаться с не-ликеидами и вообще, Вы понимаете, жить вот этой примитивной животной жизнью. То подсуну ему статью о религиозном фундаментализме, то приглашу его посмотреть фильм о летчиках-ликеидах… правда, на него это очень плохо действует, ведь летать ему хочется, а что там, в Пулково — его даже до аэробусов допускают не всегда, ссылаясь на его якобы психическую неустойчивость, этот начальник просто над ним издевается. Однажды мы смотрели фильм о летчиках, и я увидела на его глазах слезы, с тех пор я стараюсь все же потактичнее себя вести, не напоминать ему о том, что так болезненно.

Но что будет с Леной? Вы только подумайте — эта девушка вышла из необразованной и сплошь религиозной семьи, где восемь детей! Восемь! И судя по всему, она собирается завести с Алексеем столько же. Сама она не имеет высшего образования, глупа, ничем не интересуется, кроме хозяйства и будущих детей, ну еще этой дурацкой церкви. Естественно, она поддерживает в Алеше все его дурные наклонности, а его высших стремлений она просто не понимает. То есть женить его на Лене — значит навсегда похоронить как ликеида.

Я, как мать, конечно же, хочу счастья своему сыну и в личной жизни. Я абсолютно не ревнива, но я против этой Лены! Однако прямо сказать ему об этом я не могу… Вы знаете, однажды он сказал мне: мама, если ты хочешь, я не буду жениться на Лене. И у меня не хватило духу сказать: не женись… Вы знаете, я вспомнила эти слезы и выражение его лица, когда он смотрел фильм о летчиках — такое беспомощное, недоумевающее… Знаете, такое выражение бывает у маленьких детей, которые испытывают боль и не понимают, за что, почему это, почему мама не может или не хочет избавить их от этой боли… Это у Алеши, которого раньше вообще невозможно было представить не то, что плачущим — даже с расстроенным лицом, которого просто ничто не могло выбить из колеи. Который даже в два года, упав и ударившись, только стискивал губенки, вставал и бежал дальше. И я вдруг поняла, что если я скажу — нет, то он и не женится. Но тогда он может вообще не жениться никогда, и вот так же будет потом плакать, вспоминая об этой возможности. Я сказала: решай сам… Я верю, что Вы не осудите меня… ведь я мать. Я знаю, что Алеша сам во всем виноват, но мне так тяжело видеть его страдания. А вы не представляете, сколько он перестрадал за это время… Если бы вы видели, каким он возвращается после этих ужасных психологических обследований. Постаревшим лет на десять сразу… И только через два-три дня он становится прежним. И я не могу делать его жизнь еще тяжелее.

Но когда я узнала, что Вы, Джейн, любите моего сына… Вы знаете, я не поверила в такое счастье. Ведь это воистину подарок Бога! Я даже не знаю, чем мы его заслужили… Вы — ликеида из Америки, безупречная, прекрасная женщина, такая сильная, такая образованная, прямо-таки излучающая Свет… Вы как ангел сошли к моему несчастному сыну. Он пока еще побаивается вас, побаивается принять дар Вашей любви. Умоляю Вас, будьте к нему снисходительны. Вспомните о том, каким прекрасным человеком, каким сильным воином Света он был раньше! Поймите, что он прошел через психический надлом, и современная психология и медицина не могут ему помочь, так как он никому не доверяет! Но если Вы не бросите его, он, может быть, поверит Вам!

Джейн, умоляю Вас, во имя всего святого, не бросайте моего сына! Что бы он ни говорил Вам — спасите его! Ведь это говорит не он, а какой-то монстр, который в него вселился и мучает его…

Каких только кабинетов я не обошла, с кем только не советовалась…

Вся моя надежда — только на Вас, Джейн! И помните, что я, мать Алеши, всегда с вами…»

Джейн выучила письмо матери Алексея почти наизусть за эти дни. Вот и сейчас она вспоминала его, стоя у стеклянной стены, глядя на медленно движущиеся, неуклюжие разноцветные туши аэробусов, разъезжающих по летному полю.

— Джейн?

Она обернулась.

— Здравствуйте, Алексей… а я вас уже жду.

Она подождала, когда Алексей сам протянет руку, и осторожно пожала его теплые, сухие пальцы.

— Опять мы с вами вместе летим, — сказала она. Начальник диспетчерской мог сказать Алексею, что Джейн сама попросила об этом… надо быть осторожнее.

— На «Чайке»?

— Да, конечно… на моем «Полуфоксе», — улыбнулся Алексей. Он взял чемоданчик Джейн, вскинул на плечо свою сумку, и вместе они двинулись к выходу на летное поле.

Красавица «Чайка» с нарисованной на фюзеляже лисьей мордой уже дожидалась их на площадке малых самолетов.

Алексей и Джейн вскарабкались в кабину. Было запрошено разрешение у диспетчерской, самолет вначале медленно выехал на полосу, начал разгон, оторвался от земли…

— Вы, Алексей, не стесняйтесь, можете покруче вести, — сказала Джейн, — Я привыкла, мне даже интересно.

— Да? — Алексей, улыбаясь, повернул к ней лицо, — Ну держитесь!

Он что-то сделал на пульте, Джейн заметила — такого рычажка на ее «Чайке» не было… Потом потянул на себя ручку, серебристый нос с синими полосами закрыл небо. Джейн вдавило в кресло перегрузкой — самолет шел вверх горкой.

— Что это вы сделали? — спросила она, с трудом подняв руку и указав на рычажок.

— Форсаж, — пояснил Алексей.

— У «Чайки»?

— Я же ее модернизировал… она у меня в спортивном варианте. Слава Богу, начальник разрешил… Внимание!

Джейн почувствовала сильный крен… мгновение, и она повисла вниз головой, на ремнях… еще один переворот — они снова летели, как положено.

— Бочка, — пояснил Алексей, улыбаясь, — Больше мой драндулет ничего не позволит… Ну как, ничего?

— Нормально, — выдохнула Джейн. Ей хотелось привести в порядок прическу, но самолет снова круто пошел вверх, тяжело было поднять руки.

— Правда, я не знаю, зачем мне это нужно, — добавил Алексей некоторое время спустя, — я вожу пассажиров, которые все равно не переносят всяких фокусов. Да и начальство не позволит… так, на всякий случай сделал.

— И скороподъемность у вас… ничего себе! — заметила Джейн, глядя на электронные табло.

— Мотор стоит хороший, — объяснил Алексей, — Я попросил… Меня теперь начальник использует, чтобы возить важных персон… несмотря на психическую неустойчивость.

Самолет набрал высоту, Алексей выровнял нос. Джейн облегченно вздохнула и стала поправлять волосы.

— К сожалению, на «Чайке» ничего особенного и не изобразишь, — пожаловался пилот, — конструкция не рассчитана.

— Но есть же спортивные малые самолеты…

— Конечно, но «Чайка» — чисто пассажирская машина, абсолютно устойчивая, надежная, легкая в управлении, но для фокусов совершенно не годится… Мы немного ее переделали с ребятами, но фюзеляж же весь не поменяешь.

— Все равно, — сказала Джейн, — Вы молодец… форсаж, надо же. А на аэробусе интереснее? Там ведь тоже ничего не изобразишь…

— На аэробусе интереснее, там по-своему интересно, — Алексей задумался, — Понимаете, это такое огромное чудовище, которое ты усмиряешь, поднимаешь вверх… там свои правила, свои проблемы, вести его гораздо труднее, тут не поотвлекаешься, музыку не включишь… Аэробус с воздухом совсем по-другому взаймодействует. И ответственность чувствуешь за пассажиров. Я бы предпочел все-таки аэробус.

— Вам не разрешают? — спросила Джейн. Алексей пожал плечами.

— Первый год — не разрешали. Хотя я прошел переквалификацию, достаточно успешно. Потом я пошел к начальнику и говорю: как-то глупо. Говорите, что я психически неустойчив, а доверяете мне возить всяких шишек… Тогда уж и на аэробус бы пустили… ну он и разрешил. А сейчас — как его левая нога захочет. В основном разрешают, но когда особые задания, вот как с вами, тогда опять на малый приходится… ну и по результатам обследований, — лицо Алексея опять затвердело, — ему ведь все результаты передают.

Джейн почувствовала совершенно неуместную, глупую жалость.

— Алексей, — сказала она, — Вы, может быть, думаете, что я о вас все знаю… Честное слово, я не стала ничего читать. То, что там в компьютер о вас внесено. Там, конечно, очень много. Но я даже смотреть не стала, только увидела дату вашего рождения — и все. Это, мне кажется, даже непорядочно как-то…

— Спасибо, — коротко сказал пилот. Джейн сжала кулаки. За что это ему?

— Можно музыку включить?

— Да, конечно, — обрадовалась Джейн. На этот раз Алексей поставил совсем другой диск.

Незнакомая музыка, и незнакомый мужской голос… удивительное исполнение, подумала Джейн — голос эстрадный, не поставленный, но насколько же артистичный, глубокий, проникновенный. Песня шла по-русски:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Они из той поры, с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не оттого ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

Какая-то старая песня, совсем старая, подумала Джейн.

— Какое это время? — спросила она Алексея. Тот ответил глуховато:

— Середина двадцатого века. Это Марк Бернес. Вам, наверное, ни о чем не говорит…

Летит, летит по небу клин усталый,

Летит в тумане на исходе дня.

И в том строю есть промежуток малый…

Быть может, это место для меня.

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на Земле.

— Это тоже о войне, — сказала Джейн. Алексей долго молчал, казалось, он не ответит ничего. Но потом он заговорил.

— Это было странное время… странное и толком не понятое, не осознанное. Мы просто не успели его осознать — некому было. Когда исчезли последние остатки этого времени, мы уже перестали существовать как народ и превратились в население.

Джейн подавила в себе желание возмутиться последней фразой и тихо спросила.

— Какое время вы имеете в виду?

— Так называемый советский период. Он интересен, собственно, только тем, что это был последний период величия моего народа.

— Но Алексей… советский период — это же… как вы можете им восхищаться, вы, православный человек? Коммунисты же разрушали церкви…

— Видите ли, я ничего хорошего о коммунистах и не хочу сказать. Да и не восхищаюсь я этим периодом. Это тяжелое было время, страшное… Просто в свое время меня интересовал двадцатый век, я уже рассказывал вам на кладбище. Это нужно было как-то переосмыслить, понять… а мы не успели. Согласно распространенному в то время мифу, советское время было однозначно мрачным, безбожным, кошмаром, и так это и осталось в массовом сознании. Не было создано значительных произведений, объясняющих адекватно советское время. А если кто-то их создал — значит, они не дошли до людей. Это время для нас фактически — терра инкогнита. Когда я слушаю песни того времени… вы знаете, не поэзия — поэзия мало отражает это время… и проза тоже. А именно вот песни… я пытаюсь представить тот народ, ту обстановку, что их породила — и это такая прекрасная, светлая мечта… настолько прекрасная, что мне не верится, что она существовала в действительности. Конечно, я отдаю себе отчет, что жизнь была намного сложнее, чем песни… — Алексей умолк.

Тот же певец начал новую песню. Джейн прослушала ее целиком… текст, действительно, оказался таким, что мороз бежал по коже.

Враги сожгли родную хату,

Убили всю его семью.

Куда теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе

На перекресток двух дорог,

Нашел солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.

Стоит солдат, и словно комья

Застряли в горле у него.

Он говорит: «Встречай, Прасковья,

Героя-мужа своего!

Готовь для гостя угощенье,

Накрой в избе широкий стол!

Свой день, свой праздник возвращенья

К тебе я праздновать пришел».

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал.

И только теплый летний ветер

Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,

Достал мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой.

«Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой…

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья-подружки,

Но не сойтись вовеки нам!»

И пил солдат из медной кружки

Вино с печалью пополам.

Он пил солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

«Я шел к тебе четыре года.

Я три державы покорил!»

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд…

А на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Джейн украдкой снова взглянула на Алексея. Он сморгнул, прозрачная слеза скатилась по щеке. Почувствовал взгляд Джейн, тряхнул головой.

— Ничего… песня трогательная.

— Да, песня потрясающая, — подтвердила Джейн, — даже жаль… Ведь Ликей объемлет всю мировую культуру, а вот эти песни остались как-то в стороне.

Алексей усмехнулся.

— Солдат, Джейн… не воин. Тем более, не воин Света. Просто солдат. Вы чувствуете разницу? Их много было, солдат, миллионы. Миллионы их погибло, чтобы спасти свою Родину. Потому что на Родину шла страшная чума… страшнее не бывает. Шли сверхлюди, которые хотели поселиться на русской территории, а русских объявить людьми второго сорта… они хотели развратить русских, лишить их общей веры… кстати, у них была разработана программа планирования семьи. На завоеванных территориях они пропагандировали аборты и контрацепцию… И вот чтобы спасти Родину от этой чумы, они все и полегли. Их тела рвали гранатные осколки, пули, они в ужасе вжимались в землю, слыша свист бомб, они загородили своими телами путь для сверхлюдей. Они разные были, Джейн, и в большинстве своем — так себе людишки, самые обычные. Пьяницы, бескультурные, тупые, необразованные рабочие и крестьяне, люди массы, из них никогда не вышли бы ликеиды… В общем, такой мусор истории.

— Алексей, зачем же вы так… разве я или вообще ликеиды называют людей мусором истории?

— Называют… даже и прямо так называют. Но вы — нет, пока еще. Потому что еще не до конца осознали разницу между ликеидами и людьми.

Бернес пел между тем другие, хорошие и светлые песни — про товарища, который улетает в далекий край, про темную ночь, про двух летчиков, которые не прыгнули из самолета с отказавшим мотором, а дотянули его до леса, чтобы машина не рухнула на город, и погибли при этом сами.

В могиле лежат посреди тишины

Отличные парни отличной страны.

Светло и торжественно смотрит на них

Огромное небо, огромное небо — одно на двоих.

— Алексей… вы настолько новые вещи для меня открываете, — чистосердечно сказала Джейн, — Я даже не подозревала… я не русская, и конечно, я не могла знать…

— Это вполне естественно, — согласился Алексей. Он помолчал некоторое время.

— Если бы вы знали, с какими ухищрениями я доставал эти записи…

Когда они выходили из здания Челябинского аэропорта, сердце Джейн пело и ликовало.

Первый шаг сделан! За все время полета Алексей ни разу не замкнулся в себе, он охотно говорил с Джейн, рассказывал, спорил… Похоже, он стал считать ее своей. Ему с ней стало легко. Он больше не воспринимает ее как лазутчика из стана врага.

Все-таки психология — великая наука!

— Простите, вы — мисс Уилсон?

Джейн вздрогнула. Юноша в черной парке обращался к ней.

— Да… А вы…

— Я из Генетической Консультации. Меня зовут Эдик Лавров. Я должен вас забрать — вот машина…

Эдик подвел Джейн и Алексея к своей машине — красному лендроверу.

— Я отвезу вас к Элине… А потом уже вы с ней вместе пройдете в Консультацию. Так она распорядилась, вы ничего не имеете против?

— Вот так, Алексей, — заметила Джейн весело, повернувшись к пилоту, — сразу видно деловых людей… Даже машину выслали — такое на моей памяти впервые.

Самое главное сейчас — чтобы Алексей постоянно чувствовал себя на равных с ней. Не слугой, не извозчиком — спутником-ликеидом.

Эдик вел машину по заснеженным улицам. Джейн с любопытством вглядывалась в серые и желтые старинные дома, широкие мостовые, заиндевевшие голые ветви… Своеобразная атмосфера в этом городе.

— У нас вчера только первый снег лег, — пояснил Эдик, — Может, стает еще… обычно в ноябре снежный покров устанавливается.

Лендровер выехал за город, остановился у ворот большой усадьбы.

— Здесь живет Элина, — пояснил Эдик. Ворота гостеприимно разъехались в стороны. Огромный снежно-белый пес — южно-русская овчарка — молча бросился к гостям. Джейн даже остановилась от неожиданности. Но пес лишь завилял хвостом и принялся обнюхивать одежду Джейн и Алексея, на Эдика он попытался поставить передние лапы.

— Пошел, Барс, пошел! — крикнул молодой генетик. Втроем, сопровождаемые собакой, они пошли по заснеженной широкой аллее к трехэтажному дому, выполненному в стиле русского сказочного теремка из чистого дерева.

— Как в сказке, — прошептала Джейн. Резное крыльцо вело к вполне современному входу — широким дверям из дымчатого стекла, автоматически раскрывшимся перед гостями. За дверями шел простенок, продуваемый теплым воздухом, дальше — другие двери, открывшиеся в просторный холл… нет, зимний сад. Джейн и Алексей пробирались по узким тропинкам между тропическими зарослями. Где-то в ветвях щебетали птицы.

Гости вышли на полянку из белого пеноорганика, где возвышался такой же белый шаровидный фонтан и стояли скамеечки. Навстречу на полянку вышла красивая, ухоженная женщина в мягком домашнем желтом костюме — Джейн сразу ее узнала.

— Здравствуйте, Элина, — пожала ее руку и отступила так, что Алексею просто ничего не оставалось, как тоже подать руку Элине.

— Это Алексей Старцев, пилот высшей категории, — представила его Джейн, — Он меня сопровождает.

— Я очень рада, — голос Элины оказался таким же, как и по ВН, мягким, певучим, чуть пришепетывающим, — Я думаю, что мы расположимся, позавтракаем и отправимся на работу… Есть возражения?

— У меня к вам есть одна женская просьба… если можно, наедине, — попросила Джейн.

Элина указала гардероб, открывающийся в стене. Гости освободились от верхней одежды, затем Элина потянула Джейн в одну из дверей.

— Моя просьба касается Алексея, — начала Джейн, перейдя на английский, — Видите ли, я принимаю в нем участие… он был ликеидом, перенес серьезную психическую травму, и теперь вынужден работать на малых самолетах, хотя у него высшая категория. Он не носит значка ликеида и вообще уверяет, что он не ликеид. Но я прошу вас отнестись к нему снисходительно и относиться к нему совершенно так же, как и ко мне. Он ликеид, воевал на Иранском фронте, имеет награды.

— Разумеется, моя дорогая… вы можете не беспокоиться. Я понимаю вас, — ответила Элина.

Завтрак — оливки, сыр, белое вино, яичница с томатами — был сервирован в малой столовой, со стенами, усыпанными блестящей каменной крошкой. Элина, мгновенно сориентировавшись, выделила наверху комнату для Джейн, и рядом — другую, для Алексея. Петербуржцы, быстро устроившись и переодевшись, спустились в столовую и теперь воздавали должное великолепному завтраку.

Джейн разглядывала стену — настоящее произведение искусства. Из крошки разных камней была выложена целая картина, речной пейзаж, синее небо, склонившиеся над рекой березы.

— Вам нравится? — спросила Элина, — Это наш местный промысел. Великолепно, верно?

— Да, чудесно…

— Мой муж, к сожалению, должен был уйти раньше, — пояснила Элина, — но вы обязательно познакомитесь позже с ним. Мой муж работает в мэрии консультантом… примерно так же, как вы, Джейн — фактически он занимает руководящую должность. Его пытались выдвинуть на пост мэра, но он принципиально считает, что мэром должен быть местный уроженец. А Роберт из Канады, как и я…

Элина помолчала и добавила.

— Если бы не муж, мне никогда не удалось бы сделать ту работу, которую я хочу вам показать. Совершенно необходимо, чтобы ликеиды из разных отраслей работали вместе.

— Да, этого очень не хватает, — подтвердила Джейн.

— Алексей, вы хотите сопровождать нас? Или отдохнете здесь? — спросила Элина.

— Если можно, я бы здесь остался, — робко сказал пилот.

— Прекрасно! Разумеется, у нас будут чисто специальные беседы, вам может быть скучновато. ВН есть в вашей комнате, библиотеку вам покажет Марфа… Марфа!

Прислуга, румяная симпатичная молодая женщина, появилась в дверях.

— Я оставляю на ваше попечение вот этого молодого человека… Кстати, со стола можно уже убирать… идемте? — обратилась она к Джейн.

Было намечено поработать в консультации, а на следующий день, во вторник, выехать на одну из передвижных станций, организованных Элиной для маргиналов.

В самой консультации Джейн, собственно, не нашла ничего нового… Все было организовано по общему образцу. За исключением, пожалуй, особого духа, который Элина, похоже, вносила повсюду, ее собственного духа… казалось, здесь в самом воздухе, в любой комнате, витает незримый образ Элины — всегда доброжелательное, веселое лицо, темные цепкие блестящие глаза, каштановые локоны, мягкий, своеобразный, певучий голос. Она заполняла собой консультацию, формировала весь настрой сотрудников, посетителей, входя в здание, человек непроизвольно начинал улыбаться, ощущая почти домашний уют, спокойствие, радость…

Этот дух проявлялся во всем, в каких-то мелочах, не имеющих особого значения, но в совокупности создающих атмосферу… в том, что на стульчике в приемной сидел одетый в футболку плюшевый медвежонок. В заботливо и художественно драпированной на окнах тюли. В подносе с русским самоваром, фаянсовыми чашками и набором плошек с китайскими и японскими чаями, стоящим на столике в комнате ожидания. В юмористических плакатах с надписями и анекдотами, развешанных повсюду. В кабинете генетического консультанта Джейн увидела целую серию картинок, сопровождаемых надписями. На первой пастор в рясе беседовал с голым дикарем-негром, который указывал на толпу ребятишек, среди которых возился один белый малыш и говорил «Святой отец, я чего-то не понимаю… я черный, и моя жена черная, почему же у нас родился белый ребенок? Кроме вас, здесь нет белых мужчин» На второй картинке пастор, по-отечески обнимая дикаря за плечи, объяснял: «Есть такая вещь, как генетика. Сейчас я тебе объясню…» На третьей картинке пастор демонстрировал дикарю стадо белых коз, среди которых паслась одна черная. «Вот видишь, все козы белые, а одна из них черная… это все генетические варианты». На четвертой картинке дикарь делал поспешный жест примирения, говоря при этом: «Хорошо, я больше ничего не буду говорить о белом ребенке… но вы, пожалуйста, тоже не говорите ничего моей жене о черной козе». Джейн улыбнулась, тут же поймав себя на том, что почти не слушает беседу консультанта с посетительницей. Молодая женщина нервно комкала в руках белый платочек.

— Но… вы думаете, что это так серьезно?

— Моя дорогая, — задушевно сказал генетик, благообразный крупный мужчина в возрасте, — третья группа здоровья — это не уродство. И это всего лишь предрасположенность к пороку сердца, которая… она проявится, но видите ли, ведь степень дефекта может быть разной. Может быть маленькая дырочка в перегородке, о которой никто даже ничего не будет подозревать. А может быть, трехкамерное сердце. Я бы посоветовал вам подождать два-три месяца, пока сердце разовьется… это, слава Богу, такая болезнь, которую мы можем диагностировать еще в состоянии плода. Там будет уже что-то видно на томографе. Тогда и примете решение… хотя можно и сейчас удалить плод и попробовать зачать снова.

— Но тогда… это уже будет трех-четырехмесячный плод… практически ребенок. У него же ручки, ножки уже есть…

Генетик пожал плечами.

— В какой-то степени, конечно, аборт — жестокость. Но представьте себе, родить больного ребенка. Какое это страдание для него, ведь придется переносить операции, он не сможет нормально развиваться. А для вас? Вы же всю свою жизнь в этого ребенка должны вложить. Один больной ребенок — что трое здоровых. Ну боитесь делать поздний аборт — сделайте сейчас, хотя еще ничего не определено четко. Но принципиальной разницы между поздним абортом и ранним нет… ручки и ножки — это не мозг, по сути, эмбрион в 4 месяца такое же полурастительное существо, как и в месяц. Вы же не стесняетесь цветы рвать… мясо кушаете, наверное.

У женщины на глазах показались слезы. Генетик похлопал ее по руке и сказал мягко.

— Ну-ну, успокойтесь… ничего страшного. Вас же никто не заставляет. Вы сами все решите…

— Я не могу решить, — всхлипнула женщина, — и больного не хочется, конечно… и убивать как-то жалко. У меня он первый…

— Первый раз труднее всего, — сочувственно сказал генетик, — ну-ну, вы же умная, интеллигентная женщина… Подойдите к этому по-другому. Почему убивать? Ведь когда происходит зачатие, из миллионов сперматозоидов тоже только один пробивается.

— Но это же не сперматозоид… это уже живой, живущее существо… клетка — это только часть моего тела. А он уже отдельно, понимаете, я его ощущаю, как отдельного… Я чувствую, что он хочет жить. Он боится, понимаете?

— Это ваше воображение, — возразил генетик, — вы просто себе внушили, что это уже ребенок… на самом деле вы должны еще отфильтровать неудачные попытки, пробовать снова и снова, пока не родится действительно здоровый, умный, развитый ребенок. А вообще у вас с вашим другом была отрицательная рекомендация, вам не стоило иметь с ним детей.

— Но я же его люблю…

— Ну и что? Любовь заключается в том, чтобы, как животные, произвести на свет совместное потомство? Любовь — это совместный путь, это значит быть рядом с человеком, поддерживать его во всем… А ребенка, если уж вам так хочется — ну возьмите сперму из Фонда, родите не от вашего друга. Если он вас любит, то какая ему разница, откуда ребенок? Поймите же, что это вековые предрассудки… обязательно надо иметь ребенка от любимого человека. Ребенок обязательно должен быть своим по крови. Ну бред же это, и никакого смысла не имеет! Все эти правила выработаны теми людьми, которые считали, что женщину, и вообще человека можно угнетать и держать в повиновении… которые не позволяли людям принимать свободные решения. Зачем вы до сих пор держитесь этих старых правил?

Женщина перестала плакать, молча, сосредоточенно смотрела в пол.

— Ну не усложняйте себе жизнь бабушкиными предрассудками. Примите разумное решение, разумное, и заметьте — доброе, потому что это именно доброта и любовь по отношению к ребенку — позволить ему родиться здоровым, крепким, вырасти, может быть, даже ликеидом. Вы же умная женщина, вы можете воспитать даже ликеида.

— Да, вы, наверное, правы, — сказала посетительница глухо, — Я слишком эмоционально все воспринимаю… я актриса, и конечно… да. Я подумаю. Спасибо.

Джейн поднялась. Как только женщина вышла, подошла к генетику и пожала ему руку.

— Спасибо. Вы замечательно провели беседу. Вы не только генетик, но еще и прекрасный психолог.

Мужчина улыбнулся.

— Нам всем приходится быть немножко психологами. Работа с людьми…

— Великолепно, Игорь, — произнесла Элина, — ну а теперь, Джейн, пройдемте в лабораторию.

После обеда снова пошел снег, засыпал весь город мягкой пеленой, укрыл лес и к вечеру прекратился… Алексей стоял у полукруглого окна в выделенной ему комнате.

Снег сиял во тьме, первозданной, чистейшей белизной, снег покрывал всю поверхность озера, покрывал землю и леса за озером, и от этого озеро казалось морем… северным океаном, скованным вечным льдом. Лес в темноте выглядел мрачным, непроницаемым, и только верхушки покрыты мягкими белыми, сверкающими в ночи шапками. Алексей взял книгу, лежавшую на подоконнике, отвернулся от окна. Сел в мягкое кресло…

Чудесная комната. Полукруглый, уходящий кверху потолок, деревянная мебель, чуть скрипучий деревянный пол, потрескивает огонь в камине… как давно он не жил в такой обстановке. Какой чудесный день… Алексей молился с утра, читал — у Элины оказалось прекрасное собрание бумажных книг. Алексею всегда нравилась бумага, все-таки, когда держишь в руке настоящую книгу, не электронную и не на пленке, совершенно другое чувство… Бумажная книга — почти живое существо. Алексей нашел старое издание Булгакова, перечитывал «Мастера и Маргариту»… странная книга. Когда-то Алексей очень увлекся ею, позже ложные образы Христа, Пилата, Воланда оттолкнули его… теперь Алексей понимал, что евангельские образы взяты просто наудачу, в глубине душе чувствовал, что книга не очень… отец Иоанн бы не одобрил… но все же читал, просто не мог оторваться, наслаждаясь каждой гениальной фразой. Перед обедом Алексей погулял по лесу с Барсом, пес оказался на удивление дружелюбным и ласковым. И лес чудесный, морозный свежий воздух, сверкающая на солнце белоснежная вязь ветвей. Алексею всегда нравился зимний лес… без всяких там духов зимы, просто нравился — и все. Удивительное ощущение покоя, замедленности, полусна, созерцание роскошных, сверкающих бриллиантами, тончайших зимних кружев, каких никогда не создать человеческой руке… С прогулки Алексей вернулся спокойным и счастливым, умиротворенным. Поговорил с Марфой — она работала у Элины уже три года, ей здесь нравилось, в поселке у нее жил друг… От Элины девушка была просто в восторге, похоже, эта женщина обладала способностью нравиться каждому. Впрочем, так часто бывает с уверенными в себе людьми. Потом Алексей снова взялся за «Мастера»…

Как давно у меня не было таких дней, подумал он с легким удивлением. И не будет… нет, не будет больше. Это невозможно… это очень трудно кому-нибудь объяснить, что значит — жить в маленьком отсеке каменной коробки, если давно уже привык вот к такой обстановке, к дереву, к огню, к простору, к раскинувшимся вокруг лесам или полям. К возможности выбежать утром босиком на траву… но так ли уж мне все это нужно? — усмехнулся Алексей. Просто привычка… Лена никогда не жила в такой обстановке. «Но все-таки понимаешь, я привык… я ведь был этаким аристократом. Думал, что имею на это право… глупости, конечно. Да это не имеет никакого значения, ну правда, абсолютно никакого, — оправдывался он перед Леной, у него давно уже возникло обыкновение разговаривать с ней так, как будто она могла его слышать, — Ты не переживай еще из-за этого. Ну и что, что у нас никогда не будет столько денег, что мы не сможем себе позволить… как будто в этом суть! Одиночество… я давно не был в одиночестве, и мне еще долго не придется… может быть, никогда. Но это неправильно, преувеличивать значение одиночества. Нет, просто во мне просыпается что-то нехорошее… Когда я смотрю на Джейн… Лен, ты знаешь, я не могу ее понять — такое ощущение, что она меня преследует. Зачем? Что ей от меня нужно? Неужели правда хочет понять, чувствует, что за мной стоит что-то, и хочет это постичь… она ликеида, но ведь совсем молодая… я тоже был дураком, в сто раз хуже, чем она. Может, она чистый, честный человек, и это ее последний шанс хоть что-то понять. Иначе она станет циничной, как большинство из них. Отец Иоанн думает так же, иначе он не благословил бы меня общаться с ней… я ведь ему обо всем рассказал. И еще, если честно… я тебе не должен об этом говорить. Я и отцу Иоанну не сказал, это из-за гордыни, я был уверен, что справлюсь с такими низменными желаниями. Идиот! Откуда у меня такая уверенность? Ладно, я тебе скажу, пока ты все равно меня не слышишь… у меня была такая девчонка, когда я в Астре учился, мулатка, звали ее Лиз. Ничего меня в ней не привлекало на самом деле, просто талия у нее была такая, тоненькая, и знаешь, такой изгиб очень четкий, почти ступенька между талией и бедрами, и смуглое такое крепкое тело… Даже сейчас, когда я об этом думаю, у меня что-то нехорошее шевелится… грязное что-то. То есть не грязное это, человеческое, но ведь блуд, ведь ничего, кроме этого изгиба талии и смуглоты, ничего я о ней не знал, и женаты мы не были… И вот этот же изгиб есть у Джейн, и она тоже крепкая, довольно загорелая, и американка. Она об этом не догадывается… нет, не думай, никакой опасности нет. Неужто я такую мелочь преодолеть не смогу. Но мысли возникают, то есть даже не мысли — тень мысли, тень желания… а это уже грех. „Каждый, кто смотрит на женщину с вожделением…“ Все-таки придется сказать отцу Иоанну. Ох ты, Господи, да это же кошмар какой-то, почему же я такой грешный, и что же мне с собой делать, в конце-то концов? До какой степени я могу испытывать Божье терпение? Да, оно безгранично, но ведь мне-то стыдно! А как с мыслями бороться? Конечно, Лен, это я тебе на самом деле не скажу… все, ты этого не слышала. Ты никогда об этом не услышишь. Еще не хватало тебе боль причинять… И так уже столько боли в этом мире… Господи, помилуй!»

И Алексей стал повторять про себя Иисусову молитву. Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя грешного. Он часто любил повторять ее просто так, по многу раз, просто тянуло к этому. И как-то немного утешало, как будто Христос и в самом деле прощал мучившие Алексея грехи. По крайней мере, возникала такая надежда.

«Я просто неправильно отнесся к этому дню, — понял вдруг Алексей, — Во мне возникла гордыня, сожаление, вообще я пожалел себя — мол, бедный я, несчастный, у меня теперь нет и не будет возможности жить как ликеид. А я должен был просто поблагодарить Бога за этот чудесный день, за комнату, за книги, за зимний лес… Спасибо тебе, Господи, спасибо!» — Алексей улыбнулся. Недостоин я такой радости, но спасибо! И настоящая радость вдруг проникла в сердце, Алексей даже рассмеялся тихо… как хорошо! Как чудесно, что был такой день, и завтра будет еще такой же… А потом домой, в Петербург, к маме и Лене. Господи, как все прекрасно в жизни! Какое счастье!

К ужину собрались все — Элина с Джейн, Алексей, супруг Элины, рослый рыжеволосый канадец Роберт. Он не переоделся, сел за стол в рабочем костюме — то есть в сшитом по последней моде костюме — шерстяные зеленоватые пиджак и брюки, шейный платок от Денье, пестрая рубашка от него же. На широком откидном вороте пиджака красовался горящий факел — значок Ликея.

Элина и Джейн продолжали бурно обсуждать результаты дня. Роберт лишь молча улыбался, воздавая должное ужину. Ужин и в самом деле был прекрасный — тропический салат с рисом, картофельное пюре, свежие помидоры, на десерт — кофе с мороженым и ликером. Алексей не мог себя заставить ни вступить в беседу, ни даже улыбнуться… просто ничего не мог с собой сделать — в присутствии ликеидов он чувствовал себя напряженно.

Элина рассказала, что их дочь учится в Московском Ликее, живет, соответственно, в Москве.

— Вы живете здесь уже давно? — спросила Джейн.

— Уже двадцать лет, — с легкой грустью ответила Элина.

— Вам не… не хочется домой?

— Наш дом здесь, Джейн. Мы с Робертом познакомились еще в колледже. Вообразите, мы вместе проходили Путь Воина. Я сразу поняла — это именно тот человек, с которым я готова прожить всю жизнь.

— Ну уж так и сразу, — прогудел добродушно канадец. В глазах Элины вспыхнули огоньки.

— Да, сразу! Это ты, старый черт, не разглядел во мне твое сокровище! Ну вот, после миссии, а Роби проходил ее в Китае, он приехал ко мне… Через год совместной жизни мы подумали и решили зарегистрироваться. Взяли супружеский обет в храме Афродиты на пять лет.

— Ну, сейчас пойдут мелкие подробности, — вставил Роберт. Элина сверкнула на него глазами.

— Потом Валентина родилась. Ну а теперь мы уже взяли обет на двадцать лет… поняли, что никуда не денемся. А там, глядишь, и бессрочный… Все равно старики уже новых приключений на попу не ищут. А без Роби я бы тут билась, как рыба, вытащенная из воды… вот как вы, Джейн. Мы с ним такой проект составили, как помочь маргиналам, и средства нашли, часть своих собственных вложили, и вот теперь все это движется… завтра посмотрите.

— Я много читала по проблеме маргиналов, — сказала Джейн, — вообще, получается любопытно. Наша цивилизация как бы замкнулась в себе, не замечая людей, живущих вне ее… они не могут нам мешать — у них нет и не может быть надежной боевой техники. Они ведут жалкое существование, их жизнь еле теплится. И все же мы должны проявить милосердие и помочь им.

— Знаете, иногда складывается такое ощущение, что они как бы даже отталкивают нашу помощь… иногда так по-хамски, — пожаловалась Элина, — когда мы приезжаем и делаем им операции, даем лекарства, даем продукты и вещи, они с жадностью на все это накидываются, да еще между собой драки устраивают… а как только попытаешься чуть-чуть подтолкнуть их к тому, чтобы им самим правильно построить свою жизнь… все, неприятие, оскорбления…

— Они религиозны, как правило? — спросила Джейн.

— Нет. Абсолютно… в каждой деревне верят во что-нибудь свое, а чаще всего — полный атеизм. Не забудьте, это потомки одичавших людей посттоталитарной атеистической эпохи. Вы же знаете, когда развалился этот монстр СССР, много людей просто ушли на землю и стали жить натуральным хозяйством. Ну, конечно, у них есть колдуны, целители, знахари — это уж обязательный атрибут.

— Даже, я читала, был такой культ в те времена… каким-то женским именем назывался, — сказала Джейн, — они призывали всех уходить жить на земле, и создавать какую-то новую атмосферу… выращивать растения и не пользоваться ничем механическим, жить в согласии с природой. У них даже несколько таких поселений возникло. Наверное, благодаря этому число маргиналов еще увеличилось.

— Вы имеете в виду культ «Анастасия»… да нет, он вряд ли повлиял на число маргиналов. В основном люди уходили на землю от безысходности, от невозможности себя прокормить в городе, а вовсе не из идейных соображений. А эти поселения… это были вот такие усадьбы, как наша — поселения богатых людей, у многих из них дети стали первыми русскими ликеидами. Но их все равно было немного.

— Мы планируем показать на передвижных станциях серию фильмов Рузака — «Ловушка», «Разорванный мир», «Чаша и Клинок», — вступил в разговор Роберт, — по-моему, странная затея… фильмы сложные, не для примитивного восприятия. У них на «ура» идет в основном эротика и боевики… знаете, самые элементарные — стрельба, драки, минимум смысла.

— Да, — подтвердила Джейн, — Рузак только для восприятия ликеидов… нужно уже какой-то культурой обладать, чтобы смотреть эти фильмы — там столько аллюзий на современную литературу, на элитарное кино… Ходы режиссерские не совсем прозрачные. Я бы не рискнула даже образованным не-ликеидам демонстрировать.

— А вы что думаете, Алексей? — спросила Элина. Пилот вздрогнул от неожиданности.

— Я? По поводу Рузака? Конечно, режиссер гениальный, но отношения с ним у меня непростые… а что касается маргиналов — почему же нельзя им показывать? Я встречал маргиналов, и среди них есть очень неглупые люди… хотя и необразованные. Пусть они не смогут понять все аллюзии и намеки, но фильмы в целом, так, как они есть… Да пусть воспринимают! Да и вообще, на самом деле ничего не надо делать элитарным… с любым человеком можно говорить обо всем открыто.

— Где-то я с вами согласна, — подтвердила Элина. Алексей ощутил странное чувство — удовлетворения и тревоги одновременно. Он сидит за столом с ликеидами, говорит с ними, как равный… Ему лестно оттого, что его снова допустили в этот круг. И в то же время тревожно — не совершает ли он некоего предательства?

Да нет… еще отец Иоанн говорил, что Алексей должен преодолеть в себе неприязнь и страх перед ликеидами. Они такие же люди… такие же.

— Вам не было скучно здесь? — спросила Элина заботливо, — может быть, завтра поедете с нами?

— Здесь очень хорошо, большое спасибо, — ответил Алексей, — действительно… у вас такие книги замечательные, собака, мы в лесу гуляли. А с вами… интересно, конечно, но я видел маргиналов, общался с ними… не знаю.

— Конечно, конечно, как вам угодно, — заторопилась Элина, — Я рада, что вам нравится у нас.

— Я ведь просто пилот, — улыбаясь, сказал Алексей. Джейн ощутила даже нотку ревности. То, чего ей было так трудно от Алексея добиться — простая человеческая улыбка, открытый разговор, у Элины получилось как бы само собой.

На следующий день выехали втроем — Роберт сам вел машину, серебристый ниссан, Элина и Джейн примостились сзади.

Трасса за городом была очищена от снега, но потом они свернули на проселочную дорогу. Здесь только огромные рубчатые колеса машины-снегохода позволяли как-то, хотя бы медленно двигаться. Навигационное устройство командовало, как ехать дальше.

— Главное — не завязнуть, — пояснила Элина, — А то будем плечом толкать.

— Не так уж все страшно, — возразил Роберт, — Зимой бы мы здесь вообще не проехали. Здесь снег бы лежал в человеческий рост. А сейчас — так, присыпало.

— По этой дороге все равно ездят, — сказала Элина, — вот там, дальше… там зимой только на вертолетах. А в горы мы бы сейчас даже и не поехали, это только здесь, в лесостепи можно передвигаться по такой-то погоде.

Действительно, скоро дорога стала еще хуже. Временами Джейн казалось, что они едут просто по степи — машину подбрасывало на кочках со страшной силой. Кругом раскинулся однообразный пейзаж — березовые голые колки, засыпанные снегом, белые нетронутые поля. По небу бежали крупные кучевые облака.

— Эта деревня называется Бишкиль, — сказала Элина, — башкирское название. Тут же недалеко Башкортостан, вы знаете… у нас сплошные границы вокруг — с востока Сибирь, с Запада — башкиры…

— А маргиналы — тоже башкиры? — спросила Джейн.

— Нет, в основном русские… хотя и другие встречаются. У них же тут всегда был, знаете, такой котел, где все народы вместе варились.

Через три часа наконец достигли деревни. Роберт остановил машину на окраине, ликеиды вылезли.

Удивительно, подумала Джейн. Она знала, конечно, о существовании таких деревень, но одно дело знать, другое — видеть своими глазами.

Ни одной машины, ни телевышки, ни малейшего признака цивилизации. Древние домики, деревянные заборы, огороды… Первым, кто встретился ликеидам, была стайка детей, с визгом и хохотом катавшихся с обледеневшего склона оврага. Джейн застыла, глядя на этих детей.

Ножки обуты в странные сапоги, как будто из плотного войлока. Тулупчики, штаны, шапки — все меховое, явно самодельное, покрытое какими-то ненужными швами, заплатами, некрашеное, страшненькое. И сколько же их! Десятка три… или четыре, не меньше. Тут же с ними носятся и лают дворняги… Некоторые из ребятишек тянули за собой грубо сделанные санки на деревянных полозьях. Вдруг Джейн попался на глаза малыш лет четырех с заячьей губой… еще один, с лицом дауна, стоял в стороне и глупо хихикал.

— Здесь есть генетические нарушения, — заметила она, — и видимо, много… раз в такой случайной толпе уже двое…

— У нас, дорогая Джейн, генетический контроль — насущная необходимость. Именно в нашей области — самые большие захоронения ядерных отходов в России. У нас процент нарушений очень высок. Ну а эти… — Элина кивнула на детей, — для них закон не писан.

Они обогнули пруд и вышли к центру деревни, где возвышалась Передвижная станция. Огромный белый купол со знаком горящего факела, стоял в широком промежутке между домами, где сходились три деревенские улицы. По размеру он был раза в три больше любого из домиков.

Какая-то старуха брела к Станции. Джейн обогнала ее, как бы случайно обернулась, заглянув в лицо… Боже мой! Джейн замерла. Старуха поразила ее еще больше, чем дети.

Мало того, что женщина была в такой же старой, перелатанной одежде, голова повязана бесцветным шерстяным платком… страшно было лицо старухи — ввалившееся, сморщенное, как старое яблочко, беззубое, покрытое какими-то бородавками, родинками, красными пятнышками. На крючковатом носу росли длинные черные волосы, а дальше рот образовал жутковатую на вид глубокую впадину, ниже которой торчал острый подбородок.

— Спокойно, Джейн, — послышался голос Элины, она перешла на английский, — Эти люди не посещают стоматолога, вообще врача, работают и едят не так, как мы — они стареют иначе.

— Да, — невпопад ответила Джейн. Они поднялись по металлическим, очищенным от льда ступенькам станции.

В крошечной приемной сидела молоденькая девушка в зеленом медицинском костюме. При виде Элины она радостно заулыбалась.

— Здравствуйте, миссис Шарф!

— Здравствуйте… Оленька?

— Да. Вы к нам с проверкой?

— Мы к вам в гости, — объяснила Элина, — Вот это мисс Уилсон, она работает в Петербурге, хочет взглянуть, как у вас тут…

Дверь медленно отворилась. Вошла старуха. Оленька вся превратилась во внимание.

Не замечая высоких гостей, аборигенка подошла к столику.

— Мне бы мучки получить…

— Минуточку, — Оленька защелкала клавишами, глядя в монитор, — Вы — Таисия Петрова?

— Да… Таисия.

— Но вы уже получали муку. Вот тут стоит — 20 килограммов.

— Записали… да мне бы еще чуть-чуть совсем! Мне разве много надо? Я ведь одна живу, старуха, видите? Пожалели бы старуху, — заныла Таисия. Оленька в отчаянии смотрела на нее.

— Но ведь вы уже 20 килограммов получили! Этого вам хватит на всю зиму. Вам поэтому столько и выдали, что вы одна и не можете себя прокормить.

Старуха молча повернулась и вышла. Оленька с тоской посмотрела на Элину.

— Каждый день ходит… получила свои два мешка и не может успокоиться… зачем ей столько? Из ума, что ли, выжила…

— Они иногда торгуют, — объяснила Элина, — приходят люди из сел, еще не охваченных Станциями… А вообще знаете, у старух это бывает — жажда накопительства.

Ликеиды разделись, повесили шубы на крючки.

— Пойдемте… дальше у нас склад, затем семейная консультация, социальная консультация, медицинский отсек.

Вошла еще одна женщина, молодая, с большим странным свертком в руках. Джейн присмотрелась к ней… к одежде аборигенов она уже привыкла, лицо женщины было, конечно, неухоженным, но хоть более или менее нормальным. Такое лицо можно встретить и в Петербурге среди не-ликеидов. Женщина повернулась, и Джейн увидела содержимое свертка… это был ребенок! Туго завернутый в одеало, до невозможности пошевельнуться, открытым оставлено только личико. Первым желанием Джейн было немедленно отобрать ребенка у безжалостной матери… а если бы ее так связали? Это же варварство… но так пеленали в древние времена, сообразила Джейн и ничего не сказала.

— Здравствуйте, Клава, — сказала Оленька, вежливо улыбаясь. Молодая мать подошла к ней.

— Здрасте… я вот насчет чего. Вы ведь детей принимаете?

— Да, принимаем… что же вы, решились?

— Да что… молока нет уже, живу, как сыч, одна… все б…ю ругают. Сдам ее, да уйду вон хоть в Миасс… там меня не знают. Жить невмоготу уже стало…

— Да, да, я вас понимаю, — кивнула Оленька, — вы не беспокойтесь. Девочке будет хорошо в городе, она у вас здоровенькая, крепкая, будет учиться, получит хорошую специальность. Это замечательно, что вы хотите отдать ребенка в общество… только как мы ее оформим? Насовсем хотите отдать или будете посещать в детдоме? Если вы насовсем оформите, откажетесь, то ее могут удочерить…

— Да уж давайте насовсем… что там. Ошиблась я, оступилась, так пусть не будет этой ошибки. Да и ей лучше, может, в семье вырастет.

— Вы правы, — радостно сказала Оля, — Ну давайте оформим ее… вы садитесь…

— И часто они отдают детей? — спросила Джейн по-английски.

— Очень редко, — вздохнула Элина, — Мы давно уже предлагаем им такую возможность. В конце концов в детдоме ребенка вырастить нетрудно, и детдомовские дети у нас хорошо устраиваются и становятся нормальными гражданами… создают меньше проблем, чем маргиналы. Иногда и на усыновление берет кто-нибудь, бездетных тоже много, вы знаете… В общем, это выгодно для всех сторон… но они очень редко отдают детей, как правило, вот в таких случаях — мать-одиночка… их общественное мнение резко осуждает тех, кто рожает без мужа. Судьба этих женщин очень тяжела. Ну ладно, пройдемте дальше.

Дальше располагался большой склад. Слева были разложены продукты — мешки с мукой, сыры, палки колбасы, бесчисленные банки рыбных, мясных, овощных консервов, концентраты в самых разных видах, витаминизированные драже… Справа — одежда, простая домашняя утварь, инструменты, на стуле сидел, развалившись, парень с коротко стриженной макушкой — наблюдал, видимо, за порядком. Две аборигенки, переговариваясь, копались в куче одежды — жадно хватали вещи, быстро осматривали, кидали… Ликеиды прошли в следующий отсек.

— Здесь у нас социальная и семейная консультации, одновременно, — пояснила Элина. Все время пребывания на Станции они с Джейн говорили по-английски.

Консультация выглядела примерно так, как и ожидала Джейн. Здесь стояли два стола, за которыми сидели работники в форме Станции — светло-зеленых, похожих на хирургические костюмы. Возле одного из столов примостилась женщина — Джейн только глянула на нее и отвела взгляд. Лицо покрыто морщинами, не хватает переднего зуба… а волосы еще черные, с небольшой проседью — не настолько уж она старая.

— Здесь у вас также и генетическая консультация? — спросила девушка. Элина покачала головой.

— Что вы… разве им можно объяснить, что такое гены? У них во всей деревне двое или трое грамотных…

— Вы учите их также и грамоте?

— Нет, — сказала Элина, — На это у нас не хватает ресурсов. Да это и не так уж необходимо. Зачем, собственно, им грамота…

— Но вы же должны их как-то просвещать, вести пропаганду правильного образа жизни…

— Для этого не обязательно уметь читать. Вы же видели с другой стороны Станции отдельный вход… Там кинозал. Сеансы ежедневно по два раза. Валом валят — у них же нет других развлечений. Ну и конечно, перед игровым фильмом мы показываем киножурнал…

Женщина без зуба тихо говорила о чем-то с консультантом.

— В консультацию они редко ходят. В основном те, кто сильно хочет переселиться в город, — пояснила Элина.

— А у них есть такая возможность?

— В принципе, да… но мы не можем принять всех так сразу. У нас есть резервация в Северо-Западном районе Челябинска, мы там их содержим, обеспечиваем какой-то работой… ведь они почти ничего не могут делать, квалификация не позволяет. Да и не все они хотят… боятся менять привычный образ жизни. Но те, кто переселяется в город, со временем обучаются какой-нибудь примитивной профессии… в общем, находят место в жизни.

Элина помолчала. Джейн разглядывала плакаты на стенах.

— Но чтобы попасть в город, надо пройти серьезную процедуру… мы так просто не принимаем. Ну что, Джейн, посмотрим медицинскую часть?

Они осмотрели прекрасную полевую операционную, амбулаторию, аптеку, лабораторию, крошечный стационар на две койки. Больных было довольно много — весь персонал занят… Болезни поразили Джейн не меньше, чем внешний вид аборигенов. Она считала, что таких болезней на Земле давно уже нет. Ребенок с полиомиелитом… старик с грыжей. Женщина с сильно запущенным раком молочных желез и другая — с диабетом. Со времени появления нанохирургии в цивилизованном мире все эти заболевания никаких проблем не представляли и в настолько ярком, запущенном виде не встречались. Правда, появились другие, о которых лет 200 назад даже не подозревали…

В кинозале как раз начался очередной сеанс. Показывали на этот раз эротический фильм «Два дня на Багамах». Маргиналы в валенках (так назывались эти странные негнущиеся сапоги), в тулупах и мохнатых шапках, топтались у входа, их впускали по одному. Джейн бросила взгляд на афишу, где обнимались полуобнаженные юноша с девушкой на фоне песчаного пляжа и моря. Позы весьма эротические, надо сказать.

— Масскультура, — сказала она, — Зачем это, Элина? Это же только развращает людей…

Элина глубоко вздохнула и посмотрела на Роберта.

— Видите ли, — глубоким баском сказал канадец, — Вопрос исключительно сложный… Да, ликеиды не приветствуют распространение массовой культуры. Но в данном случае… эти люди напрочь лишены какой-либо сексуальной грамотности. И вообще понятий о современной жизни. Они во всем ведут себя как животные… Для них и такие фильмы — уже какое-то просвещение. Кроме того, вы считаете, что они способны воспринять подлинную культуру? Мы выбираем для них, разумеется, не грубую порнографию… это легкий эротический фильм с максимумом культуры и минимумом обнаженного секса.

— Поймите, — добавила Элина, — что нельзя вести только пропаганду планирования семьи в отрыве от других сторон жизни. Надо полностью изменить жизнь этих людей, надо, чтобы у них самих появилось желание жить иначе… И это нам удается! Постепенно, потихонечку, но…

Ликеиды шли к ряду ближайших домов.

— Вы хотите посмотреть на их жизнь изнутри? — спросила Элина. Джейн, разумеется, выразила согласие.

Они вошли в один из дворов — калитка была не заперта. Облезлая дворняга, привязанная к деревянной будке, визгливо залаяла на пришельцев. Сад был слегка присыпан снегом, а дорожка, ведущая к дому, представляла собой шероховатую застывшую грязь.

Домик, как и большинство домов в деревне, был сложен из круглых, больших бревен, между которыми торчала пакля. Но покрытая досками крыша выкрашена в синий цвет, и окна — стеклянные, что указывало на какую-то связь деревни с цивилизацией.

Элина постучала в окно… Тотчас дверь отворилась, выглянула светловолосая женщина лет сорока на вид. Раздраженное выражение ее лица, покрытого то ли веснушками, то ли рябинами, сразу сменилось смущенным.

— Ой… вы к нам, что ли?

— Да, Мария… вы меня помните? — спросила Элина, приветливо улыбаясь.

И тут она всех знает, поразилась Джейн. Она уже имела возможность убедиться в потрясающей памяти Элины — она знала в лицо половину Челябинска и окрестностей.

— Заходите, — бросила женщина. Ликеиды вошли в дом, поднявшись на крыльцо и миновав темные сени. В первый момент Джейн едва подавила кашель — атмосфера была ужасающей…

Это из-за печки… Половину кухни занимала беленная печь, за дверцей которой шипел и потрескивал огонь. И она же, видимо, создавала, такую духоту в доме. На печи была устроена лежанка, где спал дряхлый старик. Мария схватила какие-то вилы на деревянной ручке и выхватила ими из печи чугунный котел, брякнула его на стол.

— Обед варите? — поинтересовалась Элина.

— А как же…

Пока Мария негромко разговаривала с Элиной, Джейн осматривалась вокруг.

Оказывается, изба была полна людей. Кухня и одна-единственная комната — вот весь дом. В кухне, кроме Марии и спящего старика, под столом сидел мальчик лет трех, тихо играя с двумя деревянными чурочками, и стояла деревянная колыбелька на ножках, в которой спал грудной малыш.

Комната, заставленная по периметру деревянными лавками, напоминала зал ожидания на вокзале. Несколько женщин, начиная от дряхлой старухи, кончая двумя девочками лет двенадцати-четырнадцати, занимались работой, знакомой Джейн только по детским сказкам — пряли шерсть на маленьких веретенцах. В углу тихонько играла компания детей… вообще детей здесь было просто неисчислимое количество. Такое разве что в школе или детском саду можно увидеть.

— Без мяса, ясно дело, — доносился голос Марии, — Мы еще не кололи в этом году. К Новому году заколем… Мужики на охоту пошли, может, что найдут… да вряд ли.

Трехлетний мальчик закашлялся, зашелся так сильно, что даже личико побелело. Мария коротко взглянула на него.

— Не жилец, — пояснила она, — родился уже слабеньким, и так-то не знаю, как дотянул до этого возраста.

— Почему вы не покажете его на Станции? — спросила Элина, — Может быть, его вылечат.

— Показывали, да что толку-то… ну вылечили, перестал кашлять, а теперь начал заново…

Иммунодефицит, возможно, подумала Джейн. Не каждый иммунодефицит можно вылечить. Со знаменитым СПИДом справились в свое время, так новые пошли…

Джейн шагнула в комнату через порог.

Какое убожество… как можно так жить… И ведь пытаются как-то еще украсить этот ужасный дом… эту тюрьму. На окнах занавесочки вышитые… плетеные коврики на скамьях. Половики — но все это такое ветхое, древнее, некрасивое… скрипучий пол из широких деревянных досок, с черными большими щелями. На детях — только рубашонки… лет до десяти — ни носок, ни тапочек, ни трусиков, ничего. Мальчик лет восьми подбежал к Джейн.

— Тетя, а вы из города?

— Да, — ответила она… удивительно даже слышать человеческую речь от такого существа в грязной некрашенной рубашонке, неумытого, полудикаренка.

— А у вас конфетки есть? — поинтересовался мальчик. Джейн запустила руку в карман полушубка. Где-то там была пачка витаминных драже… точно. Джейн достала несколько драже и протянула мальчику.

В тот же миг толпа окружила ее. Тянулись грязные жадные ручонки, замызганные личики, писк: «А мне, а мне…» Джейн быстро раздавала драже, тем временем кто-то полез к ней в карман… Джейн не знала, что сказать, как защититься, быстрые ручки бегали по ней, как стая насекомых, очищая карманы и все вообще, что они доставали… Внезапно толпа отхлынула от Джейн. Обернувшись, девушка увидела Марию с грозным выражением лица и длинной хворостиной в руке. Дети моментально исчезли, попрятавшись под лавками, но Мария успела ухватить за волосы какую-то девочку, может быть, виноватую меньше других… Джейн отметила, что карманы совершенно пусты, и дети даже умудрились оборвать две декоративные металлические пряжки с дубленки.

— Ах вы, сволочи! — закричала Мария, повалила пойманную девочку на скамью и стала сечь хворостиной по чем попало. Девочка визжала, как поросенок, которого режут. Джейн хотела уже вступиться, но тут Мария сама отпустила ребенка, повернулась к ликеиде.

— Простите, мисс… они у нас такие дикие, драть некому… А ну быстро все вернули! — заорала она. Дети под лавками не двигались.

— Кто вернет, того не трону, — пообещала Мария. Пряжка с дубленки Джейн полетела из-под скамьи на середину комнату. Потом, из другого угла — обертка от какого-то давнишнего бутерброда, потом и другие предметы — коробочка из-под драже, ключ, карточки, записная электронная книжка… Джейн подняла ключ, карточки и книжку.

— Остальное оставьте, — сказала она. Краем сознания девушка отметила, что пряхи так и не двинулись с места, наблюдая за происходящим — видимо, такие сцены были чем-то обычным в доме. Джейн вышла в кухню. Ей отчего-то было стыдно… странно… непривычно. Хотелось бежать из этого дома, от этих ужасных людей куда глаза глядят. Мария между тем заискивающе говорила с Элиной.

— Вы бы нам еще талонов на холст выдали, а? Видите, в чем хожу, — она показала на заплаты на своем платье, — Одно у меня, починю и дальше хожу… бедные мы, видите, как бедно живем. Не хватает…

— Но вам же выдали на каждого ребенка по пять метров ткани… Этого вполне достаточно, — возразила Элина. Мария лишь беспомощно пожала плечами. Джейн почувствовала вдруг отвращение. Попрошайничество… она вспомнила женщин в складе, жадно и цепко перебирающих вещи… такие же точно, как эти дети. Да и с чего им быть другими?

Элина расстегнула свою сумочку, выложила на стол несколько пакетов концентратов, две плитки шоколада.

— Вот… возьмите.

В глазах Марии сверкнула радость. Она мгновенно прибрала куда-то подарок.

— Спасибо, спасибо, благодетели наши… спасибо! — она потянулась поцеловать Элине руку. Ликеида поспешно отодвинулась.

— Что вы, Мария… ну ладно, извините, нам пора…

Выбравшись из тьмы сеней, Джейн с наслаждением вдохнула свежий морозный воздух.

Они молча вышли из сада, двинулись вдоль улицы к машине.

— Но это же ужас, — нарушила молчание Джейн, — это нечеловеческие условия…

— Я и не спорю, — мягко сказала Элина, — Это действительно ужас… вы не видели сотой доли того, что у них творится. Все мужчины — поголовно — пьют. Бьют женщин, издеваются… вы заметили у Марии синяки на руке? Вообще побои у них считаются какой-то естественной принадлежностью жизни. Все эти дети нигде не учатся. Летом они проводят все время на улице, зимой — ходят по очереди, потому что не у всех есть валенки. Каждый год кто-нибудь в семье умирает, чаще всего дети. Вот этот мальчик, которого вы видели, тоже скоро умрет. С утра до вечера они заняты работой, особенно летом, но и зимой тоже, вы видели — прядут, ткут, шьют, мужчины что-то мастерят. Ведь они не могут эти вещи купить… Вы видите теперь, что наши Станции, с медицинской и материальной помощью, с кинокартинами — для них просто спасение.

Ликеиды молча забрались в «Ниссан» и двинулись в обратный путь.

Хотели вылететь в Петербург уже вечером — но небо, затянутое тучами, временами начинающаяся пурга не внушали особого доверия. Алексей повторил, что на «Чайке» для него такая погода никакой опасности не представляет, но Элина и Роберт уговорили их остаться…

Вечером Элина сидела в комнате Джейн, беседуя с ней о маргиналах.

— Да, я планирую начать серьезную работу в столице, — решительно говорила девушка, — я рада, что вы показали мне так много… и надеюсь на ваши дальнейшие консультации.

— Всегда рада, — откликнулась Элина. Они сидели вдвоем у горящего камина, вытянув ноги к огню. Огонь потрескивал и шипел на дровах, взметались и опадали фонтанчики искр.

— По-хорошему, это вы должны были бы занимать мое место, — призналась Джейн, — Вы должны работать в столице и организовывать помощь маргиналам по всей стране. У меня недостаточно опыта…

— Зато у вас вполне хватает знаний и энергии, дорогая, — мягко возразила Элина, — Я уже не так молода, и мне хочется все-таки покоя, — обаятельная улыбка коснулась губ женщины.

Джейн пожала плечами. Она глядела в огонь, не отрываясь.

— Скажите, — заговорила Элина после некоторой паузы, — А вот этот ваш пилот… Алексей.

Джейн вздрогнула и коротко взглянула Элине в глаза. Та настойчиво продолжила своим мягким, своеобразным голосом:

— Ведь вы неравнодушны к нему, Джейн? Простите, что я так вторгаюсь в личную сферу…

— Да, — ответила Джейн, немного невпопад, но решительно. И потом добавила.

— Он необыкновенный человек. Я не совсем понимаю его… но я действительно… — девушка умолкла.

— Да, он необычный человек, — задумчиво сказала Элина.

— Он отказался от звания ликеида… я не понимаю, почему. Хотя я говорила с его психологом. Но это ничего не прояснило. Он почему-то считает, что Ликей — это плохо. Он был уже близок к вершине карьеры, он должен был стать астронавтом… все так хорошо складывалось, и вдруг он все бросил. И теперь, — голос Джейн дрогнул, — Он женится… на простой, обычной женщине.

— Мне тоже не приходилось с таким сталкиваться, — заметила Элина.

— Я хочу спасти его! — Джейн сжала кулачки, — Я хочу сделать его воином снова…

Элина повернулась к ней и взяла запястья своими мягкими ладонями. Заглянула в глаза.

— Не обольщайтесь, Джейн. Алексей очень сильный человек, и если он принял какое-то решение, значит, у него были на то основания. Я их сама не понимаю, но вы… вы уверены, что у вас получится его переубедить?

Наутро Элина поехала провожать Джейн и Алексея в аэропорт. Она сама вела «Ниссан». Джейн лихорадочно вспоминала — что еще нужно спросить у Элины…

— Но насколько я знаю, национализм у вас все же есть? — спросила она. Элина вздохнула.

— Моя милая… он у нас еще сильнее, чем в других городах. К сожалению, мягкость и добро у этих людей часто вызывают еще большую озлобленность… На моего мужа дважды покушались. Один раз он был тяжело ранен националистами.

— Боже мой! — вырвалось у Джейн, — Я не знала…

— Ничего, это было давно… Алексей, — Элина повысила голос, так как пилот сидел сзади, — Ведь вы тоже воевали с националистами.

— Да, — отозвался летчик.

— Мне так трудно понять это, — призналась Джейн, — Почему люди ведут себя подобным образом? Почему они воюют, убивают… Ведь уже давно все ясно, казалось бы… Человечество встало на путь к Богу…

— Да, это трудно понять, — согласилась Элина, — у нас в Челябинске мощная националистическая партия… по-моему, у них уже тайные склады есть, еще немного — и начнется война.

— Мы воины, — сказала Джейн.

— Да… за прошлый месяц было одно покушение на мэра и две диверсии, одна из них — в нашей консультации… подложили бомбу, к счастью, никто не пострадал. И заметьте, даже если виновных задерживают — их лечат, конечно, какое-то время в колонии, но ведь это нельзя назвать серьезным наказанием, они этого просто не боятся.

— Но это объяснимо, — вставила Джейн, — Мы воины, а не палачи. Мы не можем их расстреливать, наказывать, сажать в тюрьмы… мы жертвуем собой и мирной жизнью, раз уж они не могут иначе. В любом случае жесткий тоталитаризм был бы гораздо хуже.

— Абсолютно с вами согласна, Джейн.

Машина затормозила у здания аэропорта. Ликеиды вышли, Алексей взял сумки — свою и Джейн, двинулись к дверям.

Джейн вдруг ощутила невероятную усталость… усталость от всего, что ей пришлось видеть. Вирджиния, Лейк-Таун, родной дом — все это виделось теперь светлым, солнечным, неизбывно дорогим и милым, потерянным… ради чего? Как можно жить в этом ужасе?

Как живут Элина и Роберт уже много лет здесь? Они — настоящие подвижники.

Джейн не чувствовала себя готовой к такой жизни. Она слишком слабая… она не настолько уверена в себе, вот что. Чтобы жить, как Элина и Роберт, как Моника — нужно быть абсолютно уверенным человеком, убежденным… а она…

Она слабая. То есть она убеждена в правоте Ликея… Но вот вчера в избе маргиналов она почувствовала себя такой беспомощной. Эти люди не имеют права на жизнь… просто не имеют. Но нельзя же их уничтожить… помогать им — как Элина? Это вызывает у них желание попрошайничать, требовать себе все больше и больше. Даже если кто-то из маргиналов оседает в городе — не из них ли вербуют кадры националисты? Глубокая нищета и убогость их жизни порождает зависть, жадность, ненависть к ближнему, тем более — к ликеидам.

Может быть, все же мудрее поступают все остальные ликеиды, просто не обращая внимания на существование маргиналов. Теперь Джейн понимала это… просто жить, работать как-нибудь, и не знать, забыть о том, что где-то всего в двухстах километрах есть мыслящие, разумные существа, влачащие вот такое существование.

Ведь это их дело, в конце-то концов! Каждый из них имеет возможность изменить свою жизнь. Не жить так, как его родители, не жениться и не заводить кучу детей, уйти в город, попытаться найти свое место… это вполне возможно! Однако они продолжают жить как звери — из страха перемен? По инерции?

Джейн представлялось теперь, что на Земле сосуществует самое светлое, самое чистое и прекрасное — ликеиды, и самое темное и мрачное — маргиналы… После них и обычные люди вроде Ларисы, Валентины, Лены покажутся ангелами.

Ликеиды поднялись по лестнице, остановились, глядя на летное поле.

— Ну вот, здесь я с вами прощаюсь, — Элина расцеловала Джейн, — Летите, моя девочка. Я верю, что у вас все будет хорошо! Удачи!

Джейн растрогалась.

— Спасибо, Элина… я никогда вас не забуду…

— Что уж вы, как навсегда прощаетесь. Прилетайте еще, милости просим. И позвоните обязательно! Сразу, как доберетесь.

Элина пожала руку Алексею.

— Вы замечательный, мужественный человек! Очень приятно было с вами познакомиться. Надеюсь, вы и в следующий раз будете сопровождать Джейн.

— Я просто не рискну лететь с кем-то другим, — быстро вставила Джейн, — За Алексеем — как за каменной стеной.

Пилот неуверенно улыбался.

Они вышли на поле, ледяной ветер сразу перехватил дыхание. «Полуфокс» стоял уже готовым к вылету. Джейн села в кабину рядом с Алексеем. Пережитое стало отступать на задний план…

Алексей — вот сейчас главное. Она сможет его вытащить… сделать ликеидом. И она любит его… пусть даже он никогда не узнает об этом. Она отказывается от всех претензий на него. Но он должен вернуться в строй, стать нормальным человеком.

«Чайка» оторвалась от земли, стала набирать высоту. На этот раз не так уж круто, Алексей вообще был как-то рассеян. Джейн смотрела вниз, на проплывающие квадратики кварталов, полей, белые ниточки замерзших рек.

— Как вы провели время, Алекс?

— Очень хорошо, — ответил он, — давно уже так не проводил.

Земля расплывалась внизу, становилась маленькой и совсем игрушечной. «Чайка» вошла в тучу, прорезала ее, оказалась снова в синем, сияющем пространстве.

— А мы были у маргиналов, — сказала Джейн, — Вы знаете, я впервые такое видела… А вы говорили, что уже видели маргиналов?

— Да, я общался с ними. У Лениных родителей есть родственники в деревне. Мы ездили…

Сердце Джейн болезненно сжалось. Конечно, эта ужасная семья, тянущая его вниз — они еще и с маргиналами связаны.

— И как вы их нашли? — беззаботно спросила она. Алексей пожал плечами.

— Люди как люди…

— А мне показалось — страшно, — сказла Джейн, — Они так живут ужасно…

— Конечно, они бедно живут, — подтвердил Алексей.

— Но вот эта психология… именно маргинальная, люмпенская психология… это ужасно!

— Джейн, наша психология не так уж сильно отличается от их… поверьте мне!

— Почему вы так думаете, Алексей? Мне так трудно вас понять…

— Потому что все люди грешны, примерно одинаково, — сказал Алексей, — нет между нами большой разницы.

Он слегка накренил самолет в сторону Джейн — уральские горы плыли под ними в синем полуденном сиянии, чуть припорошенные снегом. Божественная красота раскрывалась внизу, но еще прекраснее, чем земля, было небо впереди и вверху — чистое, синее, глубокое.

— Разве можно говорить, что человек грешен? — спросила Джейн, — ведь человек — это Божественное создание, бессмертный Дух…

— Дух, отпавший от Бога, — пояснил Алексей, — мы можем только молить Его о милости к нам.

— Ну нет… я не могу этого понять. Мы сами должны что-то делать, а не только молить…

Алексей ничего не ответил. Джейн вдруг показалось, что он замкнулся снова.

— Вы не хотите со мной говорить, Алексей… я все время чувствую, что вы так холодно относитесь ко мне, — пожаловалась она. Алексей оторвал на секунду взгляд от управления, посмотрел на Джейн.

— Нет, что вы… мы все одинаковы, все братья и сестры. Если я отношусь к вам как-то иначе, то это мой грех. Простите меня, пожалуйста, — он замолчал.

— Мне так трудно понять вас… вы странный человек. Мне казалось, я знакома с учением христианской церкви…

— Это не так просто, Джейн… Вот посмотрите вокруг, вниз… видите, как красиво? Вы можете вот так взять и объяснить слепому человеку эту красоту так, чтобы он ну не увидел, но хотя бы вас понял? Особенно, если он убежден, что вокруг ничего нет или, что еще хуже, построил целую систему своих собственных представлений о мире… Вот так же трудно рассказать вам о Христе. Тем более, я не могу — ведь я только недавно сам родился, я младенец… я еще говорить не умею.

— Но почему? — удивилась девушка, — Ведь мы, ликеиды, тоже верим в Христа. Мы тоже христиане.

— Но Он для вас не Господь…

— Почему вы так считаете? — спросила Джейн, — Вы знаете, что по нашему учению Христос — воплощение планетарного Логоса, это же слова, какая разница, как Его назвать… Это воплощение Бога-Сына.

Алексей морщился, как от несильной, но надоевшей боли.

— Не знаю, Джейн… суть в том, если вы хотите, чтобы я сказал это словами, что Ликейский Культ не принимает догмата об Искуплении…

— Почему? Частично принимает… и потом — посмотрите на этические следствия Ликейского культа? Разве не этому учил Христос? Любви, самопожертвованию, самоотдаче…

Я опять с ним спорю, одернула себя Джейн. Но как иначе? Как? Не спорить, соглашаться во всем — это же неискренне, и он эту неискренность почувствует.

— Поймите, Алексей, никто же не против вашей религии. Вы можете идти своим путем. У каждого свой путь. Но почему вы — вы, такой добрый, сильный, умный человек, — отвергаете нас? Ведь мы едины в Боге. Мы идем разными немного тропинками к одному и тому же Богу…

— Мое ли дело отвергать вас? — тихо ответил Алексей, — Бог нас и рассудит.

В этот миг самолет сильно тряхнуло. Джейн машинально вцепилась в подлокотники, Алексей обернулся назад — она на миг увидела его лицо и услышала крик:

— Прыгай! Джейн, прыгай!

И так же машинально тренированная ликеида выполнила команду. Она нагнулась и рванула расположенный под креслом рычаг катапульты. Закрыла глаза и задержала дыхание — сильный удар, едва смягченный спинкой кресла, ее куда-то несло, неведомая сила выворачивала, трясла и швыряла, Джейн летела вверх, потом кресло исчезло, девушка сгруппировалась, стараясь сохранить более-менее стабильное положение, автоматически раскрылся парашют, беспорядочная болтанка пропала, и тогда Джейн раскрыла глаза.

Она висела на парашюте на головокружительной высоте над залитым солнцем белым и голубым миром. Неподалеку от нее раскрылся белый цветок — Алексей тоже успел прыгнуть… а потом ее развернуло ветром, и она увидела самолет.

Пламя уже подбиралось к топливным бакам… Миг — и «Чайка» вспыхнула красивым огромным огненным шаром, золотым с синеватыми прожилками в сверкающем голубизной небе. Как мы вовремя, подумала Джейн. Ей было страшновато. С парашютом она прыгала всего раз в жизни. Девушка заставила себя не смотреть вниз…

Полет длился долго, невероятно долго. Наконец Джейн увидела под собой заснеженные верхушки сосен. Ее вынесло к подножию высокого холма, под которым вилась покрытая льдом нитка реки. Еще минута — и Джейн, сгруппировавшись, упала на землю.

Она выбралась из-под парашюта… похоже, прыжок прошел удачно. Теперь самое главное — найти Алексея. Он должен быть не так уж далеко. В последний раз она видела пилота метрах в ста от себя — он управлял парашютом, пытаясь к ней приблизиться.

— Дже-ейн!

Она обернулась на крик. Алексей стоял на высокой излучине реки, на противоположном берегу, и махал ей руками.

— Алекс! — закричала Джейн и замахала рукой в ответ. Алексей бросился бежать в ее направлении, и вскоре стоял прямо против нее.

— На лед не ходите! — крикнул он, — Лед еще ненадежный!

— Что делать? — ответила она.

— Пойдемте вдоль реки! Может, будет переход!

Они двинулись вниз по склону холма, каждый по своему берегу.

Глава 8

Победа

Уши начинали мерзнуть. Температура была, вероятно, чуть ниже нуля, и к счастью, Джейн не сняла в кабине свою дубленку, лишь расстегнула. Но шапку она сняла, и голове было уже холодно, даже очень. Она подумала об Алексее — тот был в меховой куртке поверх формы, но тоже без шапки, и в тонких ботиночках…

— Джейн! Стой, я лезу!

Она остановилась. Река делала поворот, и прямо над поворотом повис широкий, полуповаленный ствол дерева, правда, не доходящий до самого берега… но допрыгнуть можно, если постараться.

Алексей уже полз по стволу. Он двигался осторожно — дерево могло обледенеть. Не хватало сейчас еще в речке искупаться. Лед здесь был совсем тоненьким… Пилот полз со звериной ловкостью — ликеид, подумала Джейн. Все-таки ликеид, спортсмен. Он достиг конца самой толстой ветви, задержался на мгновение и прыгнул на берег — Джейн протянула руку, и Алексей, ухватившись за нее, легко вскарабкался по обледеневшему склону.

— У вас должен быть спайс, — сказал он, — Я свой снял, как назло.

Джейн поразилась собственной глупости… это нужно было сделать в первую очередь. Она подняла рукав дубленки — но циферблат спайса был нем. Даже часы не работали. Джейн сняла браслет, потрясла его, нажала на рычажок мини-радиостанции — бесполезно.

— Не работает, — сказала она беспомощно.

— Дайте сюда, — Алексей забрал у нее браслет, вытащил из кармана перочинный ножик, вскрыл. Положил прибор на протянутые ладони Джейн и начал в нем копаться, внимательно глядя внутрь…

— Дело гиблое, — сказал он наконец, — Нам его не починить. С батарейкой что-то… Даже СОС не выдает.

— Значит, выбираться придется самим, — задумчиво сказала Джейн. Алексей кивнул.

— Давайте к парашютам вернемся, — сказал он, — по-моему, там некомплект, но кое-что должно быть.

И опять Джейн укорила себя, что такая простая мысль не пришла ей в голову.

Они вернулись к парашюту, с помощью ножика выкроили два лоскута, которыми можно было повязать голову. Алексей в белом платке и черной кожаной куртке стал похож на пирата — повязки через глаз не хватало… Кроме того, пилот вырезал себе еще два платка и намотал их на ноги наподобие портянок — ботиночки у него были совсем легкие. Джейн ноги кутать не стала, ее вполне устраивали сапоги на меху. Потом вырезали себе еще по два лоскута — сберечь от холода руки.

— Что это было? — спросила она наконец. Алексей, сидя на пеньке и заматывая ногу, только пожал плечами.

— Это была бомба, Джейн… какое-то взрывное устройство. Не зря вы про диверсии говорили…

— Неужели опять националисты? — вздохнула девушка.

— По-видимому, да… больше некому на вас зуб точить.

— Но как вы вовремя среагировали…

— Они, видимо, магнитом прикрепили к фюзеляжу где-то сзади… хлопушка небольшая, видимо, это и школьник может собрать. Еще бы немного, взорвались баки с водородом — и кранты… — заметил Алексей, — Я обернулся, смотрю — огонь… думаю, ну, сейчас рванет. Хорошо, что вы с катапультой умеете обращаться.

— Я же говорю, нас учили…

Джейн помолчала.

— Как выбираться будем? — спросила она, — Где мы вообще?

— Мы были где-то недалеко от Уфы… Тут уже Башкортостан. Хребет Иремель где-то под нами был. Я думаю, самое правильное — держать на запад.

— Неужели до Уфы придется идти?

— Вполне возможно, — отозвался Алексей, — здесь совершенно дикие места… Даже маргиналов, скорее всего, нет. Раньше здесь были башкирские деревушки, но сейчас… население-то сильно уменьшилось. Ну ничего, мы оба целы и невредимы, зажигалка у вас в спайсе работает, без еды как-нибудь протянем неделю-две… дойдем, я думаю.

— У меня лучевик есть, — заметила Джейн.

— Это очень хорошо, потому что здесь и волки бывают, и медведи… медведь в это время если в спячку не залег — не дай Бог… И рыси тоже есть.

— Может быть, нас и искать будут…

— Да, может быть. Но даже если нет — ничего страшного. Вы же Путь Воина проходили?

Похоже, он пытается меня подбодрить, подумала Джейн. Улыбнулась.

— Конечно. И вы тоже, Алекс… Кстати, может, нам пора на «ты» перейти?

Алексей внимательно посмотрел на нее, протянул руку.

— Давай… Дженни?

— А тебя как… Алеша?

— Можно и так.

Они раскрыли ящичек, находившийся в спинке бывшего кресла. Увы, из всего набора там оказался только маленький топорик. Даже аптечки не было.

— У меня то же самое, — вздохнул Алексей, — безалаберность полная… Ну ладно, двинемся, как есть.

Алексей свернул парашют и приторочил его к плечам, как рюкзак. Они определили направление по спайсу — компас батарейки не требовал, двинулись на запад прямо вдоль склона большого хребта.

В сущности, все складывалось не так уж плохо. Они оба спаслись, никто не был ранен, на ночь можно будет разводить костер, защищаться от зверей — лучевиком… Без еды вполне можно протянуть достаточно долго, а снега вокруг хватает… впрочем, может удастся и подстрелить кого-нибудь, если невмоготу станет. Они два раза за день видели зверей — мелькнувшую между стволов косулю и белку на дереве.

И можно находиться рядом с Алексеем… с Алешей — сколько угодно. Идти рядом с ним по заснеженному лесу. Слышать его дыхание, звук его шагов, иногда заглядывать в лицо… разговаривать с ним.

— Почему так? Второй раз я выезжаю из Питера, и второй раз на меня покушаются…

— А что ты удивляешься? Никто вас, ликеидов, не любит. Вот уже двести лет с вами воюют… все народы. Вы все несете им добро, а они воюют с вами. Ты не пробовала задуматься, отчего?

— Пробовала, конечно. Думаю, это семя Дьявола… он борется с Ликеем, как может.

— А, да… по крайней мере, иначе это не объяснить.

— А разве у тебя есть другое объяснение?

Алексей задумался.

— Ну понимаешь… люди, наверное, не хотят принадлежать ко второму сорту. Как-то им это не нравится.

— Разве мы кого-то относим ко второму сорту?

— А разве нет? Есть ликеиды и все остальные люди.

— Но ведь всегда так было… всегда была какая-то интеллектуальная элита. Только у власти оказывалась не она. А теперь у власти — наиболее умные, наиболее совестливые, честные, добрые люди… праведные. И ведь у каждого ребенка есть возможность стать ликеидом. Все зависит от способностей…

— Дженни, я не могу тебе объяснить. Это такие вещи… ну мне очень трудно это все объяснять. Мы просто говорим на разных языках.

По большей части они молчали, особенно когда дорога шла в гору. Или обменивались короткими репликами — «Смотри, какая красота», «Осторожно, здесь скользко», «Кажется, мы отклонились».

Наконец смеркалось. Джейн и Алексей выбрали местечко под скалой, натаскали и нарубили побольше толстых сучьев, хвороста, Джейн сложила костерок и чиркнула зажигалкой. Огонь занялся, заплясал по сучьям… Алексей разложил по земле парашют.

— Боюсь, что спать придется по очереди… кому-то надо огонь поддерживать и охранять. Ложись ты…

У Джейн слипались глаза от усталости. Она завернулась в парашют, легла у самого огня. Алексей сел рядом с ней на бревно и что-то забормотал тихонько, опустив глаза. Джейн поняла, что он молится… Ей даже спать расхотелось. Алексей несколько раз перекрестился.

Как это много значит для него… вот ведь мы, ликеиды, все верующие, все посвящены в храмах… но мы как будто не помним о том, что существует Бог. Ну существует — и существует, мы живем своей человеческой жизнью. А Алексей обязательно хотя бы раз в день… да нет, больше, раза два или три наверняка читает молитвы. Зачем это ему нужно, ему бы давно надоело… но однако не надоедает. Как трудно все-таки понять его… тут Джейн заснула.

Алексей разбудил ее, когда вокруг уже сочился белесый пасмурный рассвет. Джейн вскочила. Под глазами пилота залегли темные круги.

— Ты что… я всю ночь дрыхла! Ты почему меня не разбудил?

Могла бы внутренние часы настроить, подумала Джейн с раскаянием. Во-первых, она забыла об этом, во-вторых, слишком уж крепким был сон… она не замерзла — Алексей всю ночь подкидывал дрова, поддерживал огонь.

— Ерунда… Посиди, я тоже посплю немного, и двинемся дальше.

Алексей завернулся в парашют и мгновенно заснул. Джейн скинула полушубок, сделала разминку. Натаскала побольше дров из леса, подкинула в костерок. Поела немного снега. Голод уже давал о себе знать, но в общем — терпимо.

Джейн снова оделась и села на бревно рядом со спящим Алексеем. Помедитировать бы… но мало ли что — вдруг зверь… вдруг огонь погаснет. Нет уж, она будет беречь его сон… Алеши. Джейн с нежностью вглядывалась в лицо пилота.

Она каждую морщинку на нем любила и знала. Помнила… Вот и эту складочку у губ. А глаза запали, жилки под ними видны… не спал всю ночь, охранял ее… ликеид, воин. Мужчина… ее мужчина. Вот ведь Сэм, если подумать, намного красивее, и характер у него нормальный, никаких религиозных завихов. Но разве она могла бы так любить Сэма? Разве так она любила Роджера? Разве вообще она раньше знала, что такое любовь?

Это совершенно дикое, ненормальное, безумное чувство… Джейн смотрела в лицо Алеши… бесконечно милое, родное лицо. Такое спокойное, расслабленное — во сне.

Да ведь мне совершенно безрезлично, ликеид он или нет… вообще все безразлично. И будет ли он ликеидом… я вообще не хочу никак на него влиять. Я его люблю таким, какой он есть. Не хочет он быть воином, значит, есть у него на то причины… Я просто хочу быть с ним. Просто безумно хочу постоянно быть рядом с ним. Вот как сейчас… у меня сейчас уже сердце ноет, что скоро я его не увижу больше… и эта Лена — это просто нелепость какая-то. Он мне предназначен, мне, а не какой-то Лене.

Джейн встала и снова подбросила хворосту в огонь.

И ведь он вот так же сидел и охранял меня всю ночь… ночью страшно. Это теперь уже первые лучи коснулись стволов, и свет пронизал весь лес до самого дна. А ночью… ночью лес непроницаемо темен, и ждешь только — вот засветятся в темноте глаза… рука тянется к пистолету — успеешь ли поднять. Жутко… А он сидел со мной всю ночь. Видел, как я сплю здесь, рядом с ним. Неужели ничего не шевельнулось у него в душе? Неужели он не чувствует, не понимает, что я люблю его?

Алеша…

Через три часа пилот проснулся. Они затушили костер и двинулись дальше на запад. Старались шагать быстро, хотя усталость уже давала о себе знать. И голод… все-таки второй день без пищи, при довольно тяжелой нагрузке. Алексей был бодр, улыбался, разговаривал даже больше, чем вчера. Словно хотел внушить Джейн бодрость — но девушка и сама не падала духом.

К вечеру повалил густой снег. Идти стало тяжелее, тем более, что ветер был юго-западный, тяжелые хлопья летели прямо в лицо. Но путники не останавливались.

Укрытие бы найти на ночь, думала Джейн, и вероятно, та же мысль беспокоила Алексея. Спать под снегом — удовольствие ниже среднего. К утру превратишься в большой сугроб. А снег может идти и всю ночь…

Внезапно Алексей остановился, так резко, что Джейн едва не уткнулась носом в его спину.

— Ты что?

— Посмотри-ка туда…

Там что-то чернело на склоне горы, метрах в двухстах от них.

— Кажется, нам повезло, — произнес Алексей и зашагал к обнаруженному объекту.

Если бы не снег, они без труда заметили бы его сразу… Дом. Избушка. Джейн почти бежала, даже обогнав Алексея.

Избушка оказалась закрытой на засов — обычную деревянную, хоть и очень прочную щеколду. Просто от зверей. Алексей легко отодвинул засов. Джейн шагнула внутрь…

Как хорошо! Просто когда не валит снег, и не свистит пурга, и мороз не щиплет лицо. И тут есть печка! Джейн осмотрелась. Печка, запас сложенных поленьев, две лавки, большой сундук. Алексей бросил свой тюк — свернутый парашют возле печки.

— Я пойду, соберу хворост… Переночуем здесь, раз уж так повезло.

— В любом случае нужно пургу переждать, — согласилась Джейн. Алексей выскочил наружу. Уже смеркалось, в избушке царила темень. Девушка подошла к сундуку, раскрыла…

— Ого! — вырвалось у нее. Продукты… видимо, избушка служит временным прибежищем охотникам, и они же оставляют здесь провиант для себя. Конечно, съесть его было бы очень некрасиво, но чуть-чуть воспользоваться…

В сундуке лежали два холщовых мешка, набитых сухарями, банок пять рыбных консервов, еще один мешочек с сухофруктами. Кроме того, здесь же Джейн нашла несколько неровных самодельных глиняных мисок…

Алексей вернулся с целой охапкой дров. Растопили печку, огонь весело затрещал. В избушке постепенно становилось теплее. Путники сбросили верхнюю одежду, уселись перед огнем на расстеленные половики и парашют. Джейн принесла и растопила в мисках снег, в этой талой воде растворили по нескольку сухарей, и размочили сушеные яблоки, и съели этот суп с огромным удовольствием.

Как мало, в сущности, нужно человеку для счастья… всего-навсего — моченые сухари, тепло, огонь, потрескивающий в печи, крыша над головой, когда за окном, затянутым пленкой, бушует пурга. Всего-навсего идти два дня по морозному, зимнему лесу, не имея ни крошки во рту, ни возможности по-человечески отдохнуть — и потом найти вот такой домик…

— Как хорошо, Алеша, — Джейн вытянула ноги к огню. Стащила через голову пуловер, оставшись в одной белой легкой блузке и джинсах. Посмотрела в лицо Алексея, озаренное пламенем: глаза его сверкали, отражая огонь. Он спокойно сидел рядом с Джейн, обхватив руками колени, глядя в пламя.

— Там уже ночь… и пурга, — сказал он, — Нам здорово повезло. Будем надеяться, что к утру стихнет.

— Неужели здесь совсем никого нет? Ну хотя бы маргиналы…

— Джен, здесь на сотни и тысячи километров тянется безлюдная тайга. А в Сибири… там вовсе земля не изведана. И таких мест на планете очень много. Мы совсем не знаем нашу Землю. Нас, людей, сейчас слишком мало, чтобы заселить ее.

— А в Америке кажется, что людей слишком много…

— Все правильно, потому что мы заселяем только удобные для жизни зоны. Когда в России был… ну, скажем, другой общественный строй, и людей здесь жило — сотни миллионов, тогда освоение Сибири только начиналось… И здесь тоже еще были глухие деревушки, толком не освоенные, не обжитые места. Здесь могло бы жить гораздо, гораздо больше людей… И это не единственное такое место на планете.

— Все равно где-то есть предел… человечество не может размножаться безгранично.

— Дженни, ты вообще веришь в Господа? Ты думаешь, Он был не прав, предлагая нам плодиться и размножаться? Откуда это стремление все, абсолютно все стороны жизни контролировать самим? Ведь ничего же не знаем… ну может быть, встала бы в отдаленном будущем проблема перенаселения, но ведь далеко до этого! Ведь Земля еще совсем не освоена.

Алексей умолк.

Но все же добрый знак, подумала Джейн. Он разговаривает со мной, спорит, доказывает…

— Может быть, ты прав, — сказала она. Алексей повернулся к ней.

— Ты подозрительно часто со мной соглашаешься…

— А я рада, что ты вообще говоришь со мной, — ответила Джейн, — ты так замыкался вначале.

— Ты изменилась…

— Правда? Тебе так кажется?

Алексей подумал.

— Ты стала более мягкой… впрочем, я понимаю, — сказал он с горечью, — ты узнала, что я ликеид, и стала иначе ко мне относиться.

«Я ликеид» вместо «Я был ликеидом» — отметила Джейн.

— Нет, — сказала она, — Я сразу к тебе относилась очень хорошо. Ведь это только название — ликеид, понимаешь? Я видела, что ты культурный, знающий человек, что ты ведешь себя как ликеид… тогда ты защитил меня, помнишь? Какое значение имеет твое формальное образование?

Ей казалось сейчас, что руки Алексея излучают тепло… пылают жаром, не меньше печки. Если бы коснуться этих рук… только бы коснуться. Но нельзя, нельзя… ей это запрещено.

Она знала, что красива сейчас — да и кто не красив при свете огня в печи? Кожа ее кажется еще смуглее, а глаза пылают неземным, пламенным отблеском… так же, как у Алексея.

— Надо спать ложиться, — сказал Алексей будничным голосом, — ты возьми себе парашют, а я курткой накроюсь…

Джейн кивнула и не двинулась с места. Ей хотелось досказать.

— А потом мне стало тебя жалко…

— Почему? — удивился Алексей.

— Ну потому что… из-за этих обследований… я ведь понимаю, что это такое.

Ей показалось, что Алексей как-то сжался.

— Ничего особенного, — сказал он, — Я еще не научился их правильно воспринимать… не знаю, даст ли мне Бог научиться. Их можно и по-другому воспринимать, и тогда не будет так… так ужасно. Но я это заслужил…

Он замолчал. И Джейн вдруг поняла, что должна сейчас сказать…

Это было глупо. Абсолютно неправильно. Она должна была действовать осторожно, в соответствии со своей целью — сделать его ликеидом… пробудить Дух… и тогда уже… но она просто не могла уже больше. Ей вдруг стало безразлично, что будет, как он отнесется к этому, как они пойдут дальше…

— Я люблю тебя, Алеша, — выговорила она. Почти шепотом, глянув в его глаза — и тут же отведя взгляд. Алексей молчал беспомощно.

— Я люблю тебя… давно уже… сразу. Прости меня…

— Это ты… меня прости, — голос Алексея казался безжизненным.

— Я… тебе не помешаю, — голос Джейн упал до шепота. Ей было трудно говорить, — Ты… делай, что хочешь. Я просто хочу быть с тобой… я не могу уже. Я все это время только о тебе и думаю. Только тобой живу. Я никогда еще никого так не любила… Алеша… я умру без тебя.

— Джейн, господи… ты как ребенок, — Алексей смотрел на нее, — ну не плачь… я не могу так… не надо.

Они сидели совсем рядом, и Алексей, чтобы успокоить Джейн, взял ее руку… Девушка уткнулась в его плечо и заплакала уже громко…

То маленькое, дрожащее существо выбралось на волю и громко заявило о себе. Отчаяние захлестнуло Джейн. Она призналась… она знала и понимала, что не нужна Алексею… что он не любит ее. Сейчас все остальное отступало на второй план — все планы, мысли, его невеста, благородные намерения Джейн. Он не любит ее… И даже то, что сейчас он позволяет ей рыдать на своем плече, и даже утешительно похлопывает и поглаживает по спине — это никакой роли не играет. «Не плачь», — пробормотал Алексей. «Ну не надо» — он прижал ее к себе. Он не знал, что сказать еще. Поэтому он только прижал Джейн еще крепче… как можно ее утешить? Ну как? Господи, ну почему ты поставил меня в такое положение? Ведь жаль ее… ведь она действительно — действительно любит… и я-то знаю, что это такое. И как это бывает. Руки Джейн бессознательно стали гладить Алексея по затылку, по плечам… она словно так говорила ему о своей любви. Еще и так… Джейн подняла лицо — прекрасное, озаренное огнем, мокрое от слез… Алексей видел ее глаза — серые, честные, огромные глаза… ни капли фальши. Она любит, любит… Он нагнулся к ней. Он сам не понял, что произошло, когда губы их встретились.

А дальше им было легко… почему они должны были останавливаться, два ликеида, два свободных человека, ведь Джейн любила его, любила, и готова была жизнь отдать, лишь бы только чуть-чуть побыть с ним вместе. И она была похожа на Лиз, Лиз — мулатка, но и Джейн крепкая, смуглая, американка, тело ее сформировано той же щедрой и теплой землей, и этот чудный переход тонкой талии… И она же очень хорошая, эта Джейн, он даже почти любил ее… он не имел на это права, но ведь если честно, если уж совсем честно — разве она противна ему? И Алексей целовал тонкие ключицы, и ямочку на шее, и грудь. Пальцы его легли на талию Джейн, и нащупали наконец этот изгиб, этот переход в крутые, крепкие бедра, и скользнули дальше. Он уже несколько лет был один… он привык, он мог быть без женщин, но старое, забытое вдруг всколыхнулось в его теле. Почему бы и нет, полыхало в мозгу острым, обжигающим жаром, почему нет… разве это что-то изменит…

Он не мог бы уже остановиться. Даже если бы хотел… Он взлетел куда-то на невообразимую высоту и падал, падал, словно с парашютом, и наконец свалился на половики, совершенно обессиленный.

— Любимый, — прошептала Джейн. Он видел ее глаза — она еще смотрела на него… счастливая… прекрасная. Чужая.

Чужая.

С этой мыслью Алексей заснул.

Когда он проснулся, мир совершенно изменился вокруг.

В затянутое пленкой окно бил яркий свет. Он ложился квадратами на деревянные половицы, на пестрые коврики. Джейн, одетая в пуловер, сидела неподалеку от Алексея, подобравшись, смотрела в огонь… Она взглянула на него — с тревогой, виновато как-то. Алексей закрыл глаза.

Ему не хотелось сейчас говорить с Джейн. Он вспомнил и осознал все.

Значит что теперь — все иначе? Он привык с утра читать правило… но какая теперь молитва? Он недостоин, он не может… Он не имеет права.

Значит, такой теперь будет жизнь… он будет отныне лицемерить, лгать… или не лгать? Уйти совсем? Уйти из церкви, от Лены, от всего того, что заполняло жизнь… но что тогда останется? Ведь ничего, совсем ничего. Пустота…

И хоть бы не видеть сейчас Джейн, не говорить с ней. Она ни в чем не виновата. Она не пыталась его соблазнить — он бы понял соблазн. Она лишь вела себя искренне, и разве ее вина, что она влюбилась? Это он начал, он сам, его свело-таки с ума это тело, так похожее на Лиз, и еще больше — эта искренность, эта чистая, невинная любовь… Как ей было удержаться, да и что должно было ее удержать, ведь ее вера позволяет это. Удержаться должен был он сам. Больше всего — просто невозможность отказать. Просто невозможность отойти в сторону, сказать: ложись спать, холодно, сухо, ни малейшего сочувствия… ведь она даже не ласки просила. Даже не любви. Просто — чтобы он не отталкивал ее, понял, отнесся по-человечески. А он… животное. Как будто иначе нельзя выразить сочувствие.

Сделать вид, что ничего не произошло… вернуться… невозможно, немыслимо.

Покаяться… да, конечно — покаяться, и ведь ты знаешь, что Господь простит. И священник отпустит грех. И даже Лена… но ей нельзя говорить. И на очередном обследовании из него вытянут правду, как не вытянуть — под сканером, регистрирующим каждое движение самых мелких мышц, на всем теле… но это не так страшно, это унижение, конечно, но это он переживет, он это заслужил.

Но как теперь покаяться? После этого? Бог, может быть, и простит… но как это простить себе самому? Это невозможно… есть вещи, которые простить нельзя. Повесился же Иуда… Вот это самое лучшее бы сейчас — исчезнуть… совсем исчезнуть. Хоть в ад… Впрочем, я и сейчас в аду.

Алексей открыл глаза. Джейн перебралась к нему поближе.

— Там… погода хорошая, вроде бы. Можно идти…

Какой голос у нее — сдавленный, тихий… будто она чувствует себя виноватой. Или чувствует его состояние?

Алексей разозлился на себя, сел рывком.

— Ты извини, — сказала Джейн тем же бесцветным голосом, — что так получилось. Тебе, наверное, плохо, да?

Ведь она понимает, все понимает… Или просто у него на лице это написано?

— Это ты меня прости, — прошептал он.

Джейн опустила голову.

— Понимаешь, — тихо сказала она, — я когда узнала о тебе все это… мне очень хотелось тебе помочь. Я и сейчас так думаю. Но я еще просто люблю тебя. Я ничего не могу сделать… мне не надо было тебе говорить. Я хотела, чтобы ты снова стал ликеидом, понимаешь? Ты воин — почему ты решил забыть об этом, почему тебе так захотелось стать обычным человеком? Но сейчас я вижу, что ты не знаешь, как тебе быть… прости, может быть, мне вообще не следовало стремиться быть рядом с тобой. Тебе было бы легче.

Воин… ликеид… снова та же самая картина, сколько раз снившаяся, сколько раз он плакал из-за нее. Он в кабине «Фокса», мерцающие огоньки приборов, рычажки ручного управления, и кресло, мягко охватившее тело, и этот запах — тревоги и радости, страха, смерти, пронзительного счастья… предчувствия полета. Этого больше никогда не будет.

Но ему на самом деле никто не мешает вернуться. Стать воином. Стать снова истребителем… вот только в кого он будет теперь стрелять? В общем-то, это даже логичный выход из положения. Вернуться сейчас к Лене? Он слишком грязен для этого. Конечно, все люди грешны… но есть грехи, которые пережить невозможно. Из них только два выхода — повеситься… или же просто плюнуть на них и жить дальше. Воином. Ликеидом. Похоронив в сердце вину и боль, переступив и через чужую боль… какая разница? Ведь женившись на Лене, он все равно причинит боль Джейн. Кого из них выбрать? Как ликеид — он вправе решать это сам.

Стать ликеидом… Алексей сжал кулаки. Ничего не получится… не получится. Он не верит. Он не сможет быть ликеидом. Как объяснить это Джейн?

— Понимаешь, — сказал он, — я уже никогда не смогу быть ликеидом. У меня другая вера… я ее недостоин, я ее предал… но все равно она истинна.

— Я не понимаю, — Джейн покачала головой.

— Если хочешь, я расскажу тебе… с самого начала.

И Алексей начал рассказывать.

Он сел на пол, у стены, откинув голову и говорил очень долго. Он говорил, не замечая, что давно наступил день, и что погода благоприятствует ходьбе, он почти не обращал внимания на Джейн, он рассказывал не так, как на исповеди, и тем более — не так, как на диспансерном обследовании, он просто говорил взахлеб, как бы самому себе. Он вспоминал всю свою жизнь, с самого начала…

Жизнь Алексея Старцева, рассказанная им самим

Мои родители были очень честолюбивые люди… Сами они ликеидами стать не смогли, хотя и достигли немалых высот: отец был начальником лаборатории в Радиотехническом институте, потом — директором института. Мама — кандидат наук, филолог, раньше преподавала в ПГУ. Только ради меня она оставила престижную работу в университете. Но какой бы высоты ни достиг человек, всегда между ним и ликеидом остается пропасть… Мои родители поставили цель: вырастить ликеида-ребенка. Маме было уже за тридцать, когда я родился.

Позже я узнал, что родители занимались тщательным отбором: проводили за свой счет полный генетический анализ эмбрионов, не только стандартный, но и определение возможного IQ, вообще талантов и способностей. Шесть детей было убито, прежде чем родился я — самый перспективный, талантливый, подающий надежды.

У моих родителей было достаточно возможностей воспитывать меня как ликеида, как финансовых, так и интеллектуальных. Они применяли все возможные методики раннего развития, из дневника, который вела мама, я знаю, что в полтора года не только свободно говорил, но знал наизусть стихи Пушкина, в два года научился читать, в три — играть на скрипке… Конечно, с рождения я занимался плаванием и динамической гимнастикой, с года — детским риско, чуть позже началась медитация, психотехника. Вот примерно таким образом меня подготовили к шестилетнему возрасту к поступлению в Русский Ликей. Я успешно сдал экзамены, и мы с мамой переехали в Москву… Родители жертвовали буквально всем ради этой цели — сделать из меня ликеида. Мама оставила работу, мы сняли небольшую квартиру в Москве, папа приезжал к нам на выходные. Многие русские ребята, поступившие в Ликей, живут в интернате, но все-таки шестилетний малыш без родителей не способен учиться серьезно, обстановка в интернате, как всем известно, такая, что редко кто дотягивает до окончания хотя бы Ликейской Школы. Поэтому родители решили, что за мной нужен тщательный контроль. Где-то они были правы… Я рос, как тепличный цветок — мама создавала все условия для моей учебы, а учеба, конечно, была напряженной. Только постоянная смена занятий спасала от перегрузки. В детстве, лет до двенадцати, нам оставляют еще небольшое свободное время для игр, у меня был друг, Коля, он вместе со мной закончил школу, но Колледж не вытянул… Наверное, Коля был первым и единственным человеком, которого я по-настоящему любил в детстве. Ведь в основном мою жизнь составляли занятия, мировая культура, храмы Ликея, риско, медитации… лет в десять я уже научился концентрироваться полностью, изредка в медитации меня посещало сияющее существо с крыльями, и мы летали с ним в бескрайнем небе — земное небо было лишь жалким подобием того, настоящего. И так это было чудесно, я чувствовал себя таким сильным, всемогущим, свободным, я ощущал такую любовь моего ангела-спутника, какой не найдешь на Земле… мне казалось, и с каждым годом все больше, что единственная настоящая реальность — это то, что я переживаю в медитациях, а земля, физический мир — сон, тень, нелепая карикатура на Настоящую Жизнь. К счастью, у меня не возникло сильной зависимости от медитации, как у некоторых… ведь не секрет, что медитации учат всех, но ежегодно какая-то часть детей теряет рассудок благодаря этому или же впадает в наркотическую зависимость от своих видений. Это мы считаем необходимой платой за счастье временного пребывания в ином мире. Но я не очень способный человек, я достаточно сильно привязан к физическому миру, и это сыграло довольно большую роль в моей судьбе.

Я помню свое первое переживание смерти. Умерла моя прабабушка. Мне было семь лет. Тогда нам еще не объясняли ничего про перевоплощения, про посмертные состояния… Собственно, я мало общался с прабабушкой, поэтому смерть ее не стала для меня трагедией. Она лежала, я помню, в гостиной на столе, и я видел ее бессильно повисшие руки и под неплотно закрытыми веками неподвижные белки глаз… Это не напоминало спящего человека, нет… я понимал, что это уже не человек, это именно труп, это то, во что превращается человек, умирая. И вот эта ее неподвижность, абсолютная расслабленность так поразила меня, что я ночью не мог заснуть… я вдруг понял, что такое смерть. И что сам я тоже умру когда-нибудь. И все люди смертны. И мне так ужасно не захотелось превращаться в такое вот — неподвижное и застывшее — что я не выдержал и пришел к маме. Она успокоила меня, рассказала, что только тело остается таким, а дух выходит из него и живет дальше. Потом в храме нам рассказали о перевоплощениях, о посмертных мирах, о карме… и страх перед смертью прошел полностью. Но все же осталось какое-то благоговение… Когда я позже сталкивался со смертью, теоретически я знал, что это просто переход души в иной мир, что душа продолжает жить, и это тело вообще ничего не значит… но практически, чувства мои говорили иное — вот эти бессильно повисшие пальцы, застывшие глаза — вот это и есть смерть… это трагедия, это ужас, непередаваемый ужас нашей жизни.

Помнишь, я показывал тебе то, что осталось от Пискаревского кладбища? Впервые меня туда привез отец. Дело в том, что он был не просто честолюбив, он еще был русским патриотом… национализм и патриотизм, в особенности доходящий до террористических проявлений, появляется тогда, когда с Родиной не все в порядке. Когда Родина сильна, и ей ничто не угрожает — никакой необходимости в национализме нет, и никто о своем патриотизме на каждом углу не кричит. Мой отец, разумеется, был цивилизованным патриотом — он мечтал вырастить сына, русского ликеида, славу и гордость России. Он же не понимал, что ликеид лишен отечества, что я перестану быть русским, будучи ликеидом.

И вот он привез меня на Пискаревское кладбище, мы посидели с ним на этих холмах — братских могилах, и он рассказал мне о том, что происходило тогда. Рассказывать он умел… Мне было двенадцать лет, и это впечатление сохранилось у меня на всю жизнь. Я вышел с кладбища другим человеком. Со мной произошло… как бы это сказать… я впервые вдруг увидел людей.

Что такое были для меня окружающие люди? Бледные тени, движущиеся где-то на краю сверкающего, яркого, Божественного мира культуры, природы, иноматериальности, фантазий, в котором я жил тогда. В котором живут все ликеиды. В детстве же мы вообще очень мало сталкиваемся с людьми… родители никогда мне не мешали, поскольку с самого раннего детства я полностью соответствовал их желаниям, и делал то, чего они и хотели от меня — усиленно развивался. Меня никогда не наказывали, в этом не было необходимости, между мной и родителями существовало полное согласие, они меня обслуживали, ухаживали за мной, возили на занятия — вот и все. Я почти не знал их как людей, не видел их человеческих проявлений. Очень долго, лет до 15, я даже не знал, например, где они работают. Эти ровные, очень хорошие отношения у нас считались любовью. С другими родственниками мы вообще встречались крайне редко, как это сейчас принято у культурных людей. В школе, разумеется, у нас воспитывали чувство коллективной ответственности, дружбу, взаимопомощь — с этим у меня все было в порядке. У меня не было серьезных конфликтов ни с кем, был друг Коля, вообще в нашем классе сложилась особая замкнутая атмосфера, как это обычно бывает в ликейских коллективах: один за всех и все за одного, мы отличали друг друга от остальных, мы помогали друг другу в учебе и во всех проблемах… так же было у меня и позже, в колледже, и в авиачастях, где я служил, особенно на войне. Эти отношения я тоже считал любовью… я и правда любил своих товарищей, каждый из них казался мне особенным, прекрасным, я видел только их светлые, хорошие черты и был от них в восторге. Но за пределами класса люди практически не существовали для меня. И уж тем более — не-ликеиды.

У нас не воспитывают эту обособленность специально, даже наоборот — всегда подчеркивают, что не-ликеиды — такие же люди, как и мы. Но ведь мы живем совсем иной жизнью, нас воспитывают, у нас очень много ограничений, мы очень много работаем, учимся, в то время, как обычные дети абсолютно свободны и не несут никакой ответственности ни за что. Конечно, в таких условиях обязательно возникает чувство касты, согласись, оно было и у тебя, и у всех ликеидов оно есть. С возрастом оно только усиливается, нам постоянно напоминают об ответственности перед человечеством, мы посвящаемся в храмах, мы даем, наконец, присягу. И мы уже воочию видим очень существенную разницу между нами и обычными людьми. Правда, воспитанная уже культура не позволяет нам подчеркивать эту разницу… у подростков все это ярче, острее, четче. К двенадцати годам мне была хорошо знакома граница между ликеидами и их прекрасной, жертвенной, наполненной этикой и любовью жизнью — и обычными людьми. Жизнь ликеида — драма, жизнь простого человека — комедия.

Но после Пискаревского кладбища жизнь повернулась ко мне совсем другой стороной.

Это было как прозрение, как удар… мне вдруг открылись люди. Простые люди, совершенно не воспитанные, не героические, не культурные, самые обыкновенные.

Они все там умирали… и в смерти они становились точно такими же, как мы. Некоторые из них были даже, возможно, подлыми, трусливыми, агрессивными, хлестали водку и били детей и жен — но и они умирали в том городе, и жены их умирали, и дети… Я вышел с отцом на улицу, и вдруг увидел простых людей, идущих навстречу, и тогда впервые в своем сердце я ощутил любовь к этим людям — к каждому в отдельности, каким бы он ни был… вовсе не потому, что они чем-то отличались — именно потому, что они были единым целым, каждого из них могла настигнуть смерть, и перед лицом смерти никакое воспитание, никакая красота, ни физическая, ни душевная, не имели значения.

Знаешь, однажды я видел, как женщина рожает… Я видел ее лицо. И с тех пор, когда я вижу любую женщину, я на мгновение представляю ее в родах — какой бы она выглядела там. С растрепанными, раскрученными волосами, с лицом, искаженным болью — и потом, когда все кончается, как молодеет лицо, как расправляются морщинки, сияют глаза… Это очень любопытно иногда представить, особенно с женщиной ухоженной, тщательно накрашенной, со сложной прической, с отрепетированным выражением лица… Сразу вдруг понимаешь, что и она — просто женщина, несмотря на свою защищенность и неприступность, что и она будет так же страдать от боли, может быть, даже сдержит крик, но на лице ее все отразится.

Вот так же и смерть. Смерть объединяет всех нас. Тогда всех объединила война. Между нами есть что-то общее, коренное, человеческое, и я почувствовал это в тот миг…

Но это был только миг. Мы сели с отцом в машину, захлопнули дверцы. Отгородились от мира пешеходов, каждого из которых мне только что хотелось обнять — и я бы сделал это без малейшего колебания, без заносчивости перед ними, без малейшего страха, что меня не поймут — даже если меня не поймут, все равно я люблю этого человека, потому что мы братья, потому что я такой же человек, так же подвержен смерти и страданию. И уже очень скоро это состояние у меня прошло… А потом сменилось устойчивым представлением о собственном ликейском превосходстве.

Слишком уж велика пропасть… мы талантливы, красивы, даже внешне красивы, ловки, изящны, мы Воины света, вся наша жизнь исполнена смысла, мы служим человечеству. А они — ну кто они? Даже лучшие из них неизмеримо хуже любого ликеида, потому что не исполняют его функций. Они живут только для себя, они ничем не лучше животных… только ликеид заслуживает звания человека. И самое главное — ведь если бы они хотели, они могли бы добиться того же самого… в том-то и дело, что они не хотят, просто не хотят. Им нравится эта животная жизнь — ну что ж… каждый сам выбирает свой путь — это ведь один из девизов Ликея.

Нам никогда этого не говорят в школе, наоборот, подчеркивают, что если и есть у нас какое-то превосходство, мы должны направлять его только на помощь и службу всем людям. Подчеркивают наше равенство и единство со всем человечеством… это входит в ликейскую этику. Но эти положения на самом деле никак не обоснованы, поэтому по-хорошему никто в них не верит. А верят все в противоположное, вот в то, что я сказал — ты согласна со мной?

Итак, я быстро и прочно забыл о кладбище… отец, собственно, тоже не имел в виду внушить мне идеи равенства всех людей — он только хотел продемонстрировать, что и в истории России были героические страницы.

В это время у меня уже сформировалось представление о будущей профессии. Я знал, что буду летчиком. Это у меня какое-то врожденное, всегда в небо тянуло. И кроме того, мне очень хотелось попасть в Космос. Я себе уже лет в двенадцать сознательно поставил такую цель. Где-то в самой глубине моего существа жил страх перед этой черной бездной, ведь только тоненькая пленочка атмосферы — а дальше пустота, Великая Пустота, страх и благоговение, трепет, величайшая тайна, я понимал, что даже поднявшись над атмосферой, я не разгадаю тайны, но я просто буду стоять над этой бездной, я чуть-чуть загляну в нее… Одна эта мысль вызывала во мне священный трепет. Я не мог, никогда не мог рассказать об этом кому-то, передать эти чувства словами, и сейчас я передаю их вовсе не адекватно, и однако они играли очень большую роль в моей жизни.

Космос! Ведь это страшная дерзость — думать, что люди могут покорить Космос. Но даже сейчас я не думаю, что это богохульная дерзость, вроде Вавилонской башни. Человеку свойственно стремиться вперед и вверх, и если он прекращает это движение — он теряет свое звание человека. Мы должны идти дальше, должны исследовать, конечно, нам никогда не покорить мир, но он дан нам для познания… хотя бы постоять рядом с этой тайной, посмотреть. У меня вовсе не научный склад ума, в профессии мной движет элементарная радость мальчишки, который на своем велосипеде научился перелетать через кочки или ездить без рук — вот так же и мне доставляет неизъяснимую радость заставить машину сделать какой-нибудь трюк, выжать из нее все возможности, красиво зайти на посадку или заложить вираж. Но в то же время увидеть истинное, черное лицо Мироздания, чуть-чуть прикоснуться к нему… мне очень этого хотелось.

Я выбрал профессию военного летчика, так как это было наиболее вероятным путем к астронавтике. Военный, лучше всего истребитель, или же испытатель — но испытателей готовят уже после колледжа, из людей со стажем. В Москве нет военных специальностей, я отправился учиться в Маннхайм.

Да, чуть не забыл… перед этим я познакомился с Динкой.

Моя первая любовь. Она не была ликеидой, жила в одном со мной дворе в Петербурге. Я ее видел мельком и девчонкой, но когда она подросла, стала на удивление симпатичной. Черненькая — полутатарка, невысокая, вся какая-то компактная, легкая, блестящие, как угли, глаза, копна темных волос сзади, над тонкой стройной шейкой. Бедовая была девчонка… работала она на ипподроме, лошадей любила — страсть. Но конечно, не ликеида, самая обычная девочка, телевизор смотрела, слушала попсу, ходила на дискотеки, даже эйф пробовала, правда, к счастью, не слишком увлеклась. Курила. По-моему, ни одной книги за всю жизнь не прочитала, даже тех, что по программе в школе полагались. Скучно ей было…

Но однако, как-то же мы с ней говорили. Не все же время занимались сексом. Нет, я хорошо помню, мне всегда было с ней интересно. Я ей рассказывал о книгах, которые читал — она сама не читала, но слушала меня с удовольствием. Мы бродили по городу, я брал ее в аэроклуб, катал в самолете. Да, о чем-то мы все время говорили, как-то общались и в общем, знаешь, это было совсем не плохо. Потом я уехал, она очень плакала, когда мы расставались. Сильно влюбилась. Мне тоже было не по себе, в Маннхайме даже пришлось прибегнуть к помощи психолога, чтобы научиться как-то жить без Динки. Она мне не писала и не звонила. На звонки у нее не было денег, а письма писать она просто не умела, ей трудно было выразить мысль письменно. Я звонил несколько раз, но потом это как-то заглохло. Наши отношения продолжались много лет, но в основном — только тогда, когда я возвращался в Питер. Я ведь каждый год ездил на каникулы, потом в отпуск. Это была нормальная любовь ликеида. Я действительно глубоко и серьезно любил Динку. Когда мы были вместе, я носил ее на руках, делал ей подарки, думал о ней ежечасно и ежеминутно, пару раз подрался из-за нее с хулиганами. Да и в разлуке я всегда думал о Динке. Я ей изменял. Не в колледже, там строго, но уже когда служил, в армии, в Хайфе, потом в Тегеране… девчонки прямо вешались на шею, этого было невозможно избежать. Да я и не чувствовал своей особой вины. Я холост, молод, ну что мне делать, завязаться узлом? Специально я не искал, но если ты ликеид, летчик, молодой, чуть-чуть красивее обезьяны — сильно искать и не нужно. Я привязывался к моим временным пассиям, но любил все равно Динку, в этом смысле я был ей верен.

Почему я не звонил ей, почему мы общались только в Питере… понимаешь, вот позвонишь: ну как у тебя дела? — нормально. А у тебя — тоже. И начинает плакать. Сдерживается, но глаза блестят, губы дрожат. А рассказывать-то не о чем. Жизнь течет монотонно. Конечно, у ликеида всегда масса духовных переживаний, мыслей, но о них вот так коротко, по телефону, когда девчонка даже тебя не слушает, а думает только, когда же ты наконец приедешь… это невозможно. А у Динки жизнь и вовсе однообразная, рассказать не о чем. Последние годы я вообще ей не звонил, так у нас повелось.

Я закончил колледж одним из лучших. Дал присягу, на Миссию отправился в Хайфу. Год служил там, потом началась война, самая крупная в нашем столетии, как ты знаешь.

Что такое война современная? Чего стоят одни только лазерные станции на орбите, плюс системы слежения… противник не может даже шахту ракетную построить. Даже сколько-нибудь крупный аэродром. Гражданские аэродромы на занятой территории — и те выжигаются полностью. По-хорошему, один-два удара с орбиты, выжечь несколько крупных поселений на занятой территории, ну пусть погибнет несколько сот тысяч человек… из которых половина все равно заражена националистическими идеями. И конец войне.

Но ликейская этика же не позволяет… мы не можем убивать без разбору. Даже бомбардировки населенных пунктов у нас запрещены. Надо искать партизанские гнезда, подпольные аэродромы — их «Кристаллы» с вертикальным взлетом можно спрятать под землей, в пещерах по десятку самолетов, там десяток, здесь дюжина… Эта тихая война идет постоянно. И в Хайфе мы воевали. Я там на «Аквиле» одно время летал, это разведчик, в Ливане искал объекты… Но тут исламисты накопили большое количество техники, умудрились как-то все же, рывком заняли большую территорию. Такое редко бывает… Сотни самолетов с той и с другой стороны, самая крупная война столетия — но и тут все относительно благородно, спокойно, схватки в основном в воздухе, между профессионалами, потом десантники быстро занимают очищенную территорию, и там уже ликеиды со всей присущей им гуманностью наводят порядок.

Мне было интересно, конечно, проверить себя в боевых условиях… симуляторы — это одно, а когда ты видишь реального противника… Хотя мы его и видим-то только на экранах, в виде мерцающей точки.

В общем, у меня получалось. Я сбил совершенно точно семь самолетов, из них пять «Кристаллов»… Не знаю, спасся ли кто-то из экипажей этих самолетов… но война есть война.

Мы мало сталкивались, собственно, с противником. Но, конечно, идеологическая подготовка велась… я тогда недоумевал, не мог понять психологию этих людей. На захваченной исламистами территории ввели суровые законы. Женщины у них должны были ходить в чадре и парандже — я сам видел эти мешкообразные, спотыкающиеся существа… ввели телесные наказания, причем публичные. Рассудку ликеида этого, конечно, не постичь. Смертная казнь, ну и так далее. Ты сама все это знаешь. Раза два я видел пленных исламских пилотов, мы их отправляли в Европу, в колонии на психологическую переориентацию. Они казались озлобленными, словно одержимыми. По мере захвата территории противника наша часть перебазировалась, мы встречались, хоть и немного с местным населением. Я пробовал заговорить с кем-то из них. Особенно с женщинами, но это было почти безнадежно — они боялись. Для них говорить с незнакомым мужчиной — это дикость. Но мне было интересно понять их. Однажды один старик на рынке — я покупал фрукты — оказался словоохотливым и неплохо говорил по-английски, он не был националистом, он занимал как бы промежуточную позицию. И вот когда я стал с негодованием говорить о положении женщин, запертых в домах и во всем зависящих от мужчин, он заметил: А вы спрашивали самих женщин? Какую жизнь они предпочитают? Быть никому не нужной, одинокой, независимой, самой зарабатывать себе на хлеб, как у вас, или же иметь мужа и столько детей, сколько дает Бог?

Это заставило меня задуматься. Нет, я не считаю, конечно, что женщина обязана занимать такое положение, как у исламистов, не может работать и так далее… Но впервые, понимаешь, впервые мне указали на что-то положительное в психологии фундаменталистов. И еще меня это задело, потому что я вспомнил Динку. Она казалась совершенно гордой, независимой, довольной своим положением… но иногда она с такой завистью говорила о своих замужних подругах, так тянулась понянчить чужих малышей. В глубине сердца я ощутил тогда, что Динка на самом деле вовсе не хотела бы быть такой независимой… что такая она от гордости, от воспитания. Не может же она первая мне сказать, что хочет замуж. В общем, слова старика задели мою собственную совесть, мои собственные дела, и поэтому показались, по крайней мере, чем-то важным… Но все равно исламистов я не мог понять. Я был уверен, что ими движет Семя дьявола, что они поступают так только потому, что некие потусторонние существа, питающиеся человеческим страхом и болью, заставляют их делать это. Кстати, это очень удобная позиция — если объявить, что твой противник просто-напросто исполняет волю дьявола, можно не пытаться его понять, выйти на диалог. Но на то было похоже… их жестокость, полное отсутствие гуманизма, упертость — как это еще можно понять? Понимаешь, я как-то видел наших пленных… они их, конечно, убивали, всех. Причем не просто убивали… например, сажали на кол, в кислоте растворяли… и перед смертью тоже им такое приходилось пережить… В общем, я видел то, что от них осталось — зрелище не для слабонервных. Уже одного это зрелища хватило бы, чтобы возненавидеть исламистов. Но ненависти во мне, в общем-то, не было. Я отдавал себе отчет, что это люди одержимые, ведомые дьяволом… Выпуская ракеты, я понимал, что это лучшее, что я могу для них сделать. Для спасения их души.

Потом… один раз все-таки меня сбили. Я хорошо помню тот вылет. Мы шли с Паулем, это был мой ведомый, патрулировали пространство за аэродромом, вдруг я увидел на радаре всплеск, тут же, конечно, стал ловить противника, велел Паулю заниматься тем же, поймал точку, стал наводиться, выпустил ракеты, после этого мы с Паулем начали противоракетный маневр. И тут самолет сильно тряхнуло, я понял, что все кончено, успел рвануть рычаг. От перегрузки я потерял сознание. Очнулся уже когда парашют раскрылся, и все болело — потом сказали, меня в воздухе зацепило осколками. Удивляюсь, что я не помер, видимо, повезло. Долетел до земли. Потом меня довольно быстро нашли.

Месяца три я лежал в госпитале, за это время и война закончилась практически. И к сожалению, в это время умер мой отец, я никак не мог присутствовать на похоронах… Конечно, ребята меня навещали, мать приехала… лежать — это занятие вообще малоприятное, несколько операций… но я, несмотря на потерю отца, был такой счастливый, довольный собой и жизнью, гордый, окруженный всеобщей любовью. Потом признали, что я полностью здоров. А раз так, можно было опять начинать думать о школе астронавтов. Миссия была закончена, на войне год считают за два. У меня был довольно широкий выбор мест работы, в том числе, испытателем… но я выбрал место преподавателя в иерусалимском колледже.

Там я работал чуть меньше года. Наверное, это было самое счастливое время моей жизни. Я пользовался большим уважением, как летчик с боевым опытом, каждый день летал с учениками, в основном, на спарках, часто была возможность самому взять управление. Мы проходили высший пилотаж в полном объеме, он, в общем, в бою не нужен, но позволяет чувствовать себя в небе абсолютно свободно. Я и чувствовал себя свободно, уже давно… Я совершенно перестал бояться неба. Это такое непередаваемое, прекрасное ощущение полного своего всемогущества, силы, свободы… почти как в медитации, но еще сильнее, потому что это — в физическом мире.

Конечно, в Иерусалиме я, как и все, начал увлекаться старыми религиями, это ведь колыбель иудаизма и христианства. Был я на Голгофе, видел Крестный Путь… перечитал тогда Библию. Когда мы ее в школе проходили, Ветхий Завет я даже не дочитал до конца… а Новый мне понравился, во всяком случае, Евангелие. И в Иерусалиме я его перечитал с большим удовольствием. Тогда мне Иисус представлялся кем-то вроде Главного Ликеида, который пришел, чтобы на земле уже тогда построить Ликей, просветить людей, поднять их духовный уровень, но, к сожалению, враги ему помешали… Собственно, это примерно и есть ликейская концепция Христа, если я верно помню.

И вот пришло мне приглашение в школу астронавтики. Это удивительное чувство, когда исполняется твоя мечта… то, к чему ты с таким трудом, с потом, с кровью пробивался с самого детства. Я съездил в Хьюстон, прошел медкомиссию, был принят. Перед началом занятий поехал отдохнуть в Петербург.

Динка была меня моложе на год, ей тогда стукнуло двадцать пять. Но если для ликеиды двадцать пять — только самое начало жизни, то для простой девушки, тем более, русской, это уже серьезный возраст, конец молодости. Потому что в этом возрасте у них уже все решено и определено. Динка мне показалась в этот раз немного нервной, сильно повзрослевшей, если не сказать — состарившейся. Какие-то морщинки появились, голос и движения огрубели немного, какая-то горечь возникла, словно она хотела что-то сказать, но не могла, но все время намекала на это невысказанное. Я ее не понимал. С родителями у нее были какие-то конфликты… Она уже от них съехала и жила отдельно, в маленькой комнатушке, на большее не хватало зарплаты. С квартирной хозяйкой тоже были конфликты. Но я ничем не мог ей помочь. Предлагал оставить деньги, она оскорбилась. Но в общем, опять была любовь, была радость, а потом я собрался уезжать… И перед самым отъездом у меня состоялся очень неприятный разговор с Динкиным братом. Он был старше ее, очень рассудительный, неглупый мужчина, был женат и имел уже ребенка. Дождался меня во дворе и сказал примерно следующее.

— Слушай, я понимаю, что ты ликеид, герой, и все такое. Но перестань морочить девчонке голову.

Я не понял его и попросил изъясняться более конкретно. Тогда он мне и выдал.

— Динке уже 25 лет. У нее нет никого. Она симпатичная, и все такое, но у нее до сих пор, кроме тебя, никого не было. Такие ненормальные плохо кончают. Она влюблена в тебя, как сумасшедшая, и всем дает от ворот поворот. К ней такие парни подкатывались, так что ты…

— Но чем я могу помочь? — я действительно был таким дураком, я совершенно его не понимал. У Динки своя жизнь, у меня своя, я же не стою над ней с плетью, требуя верности, как какой-нибудь фундаменталист.

— Она верит в тебя, понял? Она тебя ждет, — сказал ее брат, — Она думает, что ты на ней женишься… ну не обязательно там оформлять отношения, но в смысле, что ты будешь жить с ней одной семьей, в одной квартире, и так далее. Ребенка хочет от тебя. А я что-то не понял, есть у тебя такие планы или нет?

Этот вопрос, Джейн, мне показался тогда до ужаса оскорбительным и бестактным. Разве можно свести все многообразие наших с Динкой отношений, всю эту нежность, радость, короткие грозы, тучки сомнений, ослепительное сияние солнца любви — к такому краткому и простому вопросу: собираешься ли ты на ней жениться? Это так невероятно пошло, мерзко, низко… в тот момент я даже не подумал, что Динка могла подослать брата, возможно, я разочаровался бы в ней мгновенно. Я и до сих пор не знаю, была ли это только его инициатива, или ее тоже. Но сейчас это для меня неважно.

Я просто не знал, что ответить брату Динки. Просто не знал…

Если бы он спросил — любишь ли ты ее? Я бы ответил — да. Если бы он спросил — готов ли ты сию минуту отдать за нее жизнь, я бы тоже ответил — да. Но вот так… собираешься ли ты жениться? Да при чем тут женитьба? Ведь мы любим друг друга!

Я ведь даже не думал о том, что для меня Динка была лишь приятным отдыхом, переменой занятий, убежищем, помимо Динки у меня был целый прекрасный и грозный мир, совсем иная жизнь, ей недоступная. А у нее — ничего не было, кроме меня. Я один заменял ей весь мир. Кроме меня, ей оставалась будничная простая работа, помощь по хозяйству вечно ворчливой и недовольной матери, пересуды с девчонками во дворе — и гордое молчание, когда те рассказывали о своих любовных делах. И одинокие беспросветные вечера. Но мне это и в голову не приходило… Я считал само собой разумеющимся, что она ждет меня, что она верна — впрочем, если бы она изменяла мне, я не подумал бы ее в этом упрекнуть.

Я стал мямлить что-то в том смысле, что сейчас уезжаю в Хьюстон, учиться в школе астронавтики, это продлится три года. Что у ликеидов не принято создавать семью во время Миссии и во время учебы. А после окончания учебы, конечно, будет видно…

— А что, тебя не примут женатым в эту школу?

— Да нет, примут, но…

Тут брат Динки изложил мне кратко и ясно свои требования. Динка вся извелась, у нее не жизнь, а сплошной кошмар. Она больше не может куковать в одиночку. Поэтому я должен твердо решить, нужна она мне или нет. Если я собираюсь жить с ней, создавать семью и так далее, значит, надо кончать с этим неопределенным положением. Либо зарегистрировать с ней брак, тогда она хоть будет считаться замужней, либо не регистрировать, но снять отдельную квартиру — средств, вроде бы, у меня достаточно? — поселиться там с ней, а потом ехать куда угодно, но чтобы Динка уже жила в нашей общей с ней квартире, на наши с ней общие деньги. Либо взять Динку с собой.

А если она для меня только развлечение, если я ее только использую, то чтобы я это прекратил, девчонок для этого дела вокруг сколько угодно, он сам, лично, готов для меня их найти. А Динка — не такая, она влюблена и хочет настоящей любви, а не того, чтобы ее только использовали, а потом выкинули, как ненужную салфетку.

Я был совершенно ошарашен. Конечно, Динка не была для меня только развлечением. Я всегда относился к ней серьезно… считал, что любил ее. В каком-то смысле я ее и любил. Но предпринимать такие серьезные шаги вот прямо сейчас?

Мне, честно говоря, было совершенно не до того. Думаю, ты, как ликеида, меня хорошо понимаешь.

Мне опять показалось все это невыносимо пошлым. Это исходит из нашей общей ликейской оценки жизни. Я был героем, летчиком, ликеидом, я был Воином Света и спасал человечество от Дьявола. Я свободно любил свободную женщину, у меня из-за моей работы не было возможности быть с ней постоянно, но когда я мог вырваться к ней, она с радостью и благодарностью дарила мне свою любовь.

И вдруг мне намекают, что у меня есть какие-то обязанности по отношению к этой женщине… что я несвободен. Что я должен что-то сделать… и не спасти ее, например, из горящего дома, не выкрасть из плена, это я счел бы своим долгом без напоминаний. Но Динка жила счастливо и безопасно. Оказывается, я должен почему-то немедленно устроить ее судьбу… Какая нелепость!

Однако, надо было что-то отвечать… в конце концов, это не-ликеид, простой человек, у него свои понятия, к нему надо отнестись снисходительно. Я собрался, преодолел себя и спокойно объяснил, что конечно же, отношусь к Динке очень серьезно, люблю ее, и подумаю над его словами. Сейчас же у меня такое положение, что через два дня я уезжаю, и уже поздно что-либо предпринимать. Но я обязательно что-нибудь придумаю…

Однако я быстро забыл об этом разговоре, а сама Динка никогда не говорила мне о том, что страдает… очень уж была гордая. Я сам тоже с ней не говорил об этом, и вообще этот инцидент с ее братом просто выпал из моей памяти… память, она ведь избирательно сохраняет только то, что человеку выгодно. Динка меня ждала, она любила меня — я принимал это как должное. Если бы она не стала ждать, решила выйти замуж — я не осудил бы ее. Возможно, не слишком сильно бы и страдал. Если бы она просто изменяла мне все это время, я отнесся бы к этому совершенно спокойно, ведь я-то изменял ей. Так было бы даже лучше… непонятная Динкина верность даже тревожила меня — ну какая необходимость ей, простой девчонке, даже не ликеиде — нас хоть воспитывают в каких-то строгих понятиях — быть такой целомудренной?

Я изменял Динке… особенно в Хьюстоне на первом курсе. Там такая мулатка была, довольно светлая… на тебя чем-то похожа. Лиз. Я просто свихнулся с ней… Это был такой секс, который и сексом-то трудно назвать, это целая жизнь была, целая феерия… Я совсем на ней съехал, все остальное время ходил как в трансе. Знаешь, такое бывает у талантливых медиумов, когда они в медитацию так уходят, что окружающая жизнь их перестает интересовать. Вот так же мы с Лиз, но она не как личность меня волновала… я все это время, как ни странно, продолжал любить Динку. Просто вот эта страсть невероятная, сжигающая, как у Набокова в «Лолите»… Ну это так, эпизод моей жизни, довольно приятный, да и длился-то он всего месяца три. Потом Лиз меня бросила, и еще месяц я страдал, как наркоман от ломки. После мне было приятно все это вспомнить. И сейчас еще приятно.

Вот такие мы все, ликеиды… и я ведь никогда не подозревал, что что-то в моей жизни не так. Я любил родителей, делал все, как они запланировали, с мамой, казалось, у меня были превосходные отношения, основанные на чистой любви. «Сыночек, ты на завтрак будешь яичницу или сандвичи?» — «Мамуль, я сегодня не ем, спасибо тебе большое!» Нежный поцелуй в щечку, ласковый взгляд — и бегом на занятия. Девушка? Я любил ее чистой, трепетной любовью, заботился о ней, когда мы были вместе — стихи для нее писал, на руках носил, развлекал всячески, защищал. Друзья? О, в Хьюстоне, как и везде, я нашел превосходных друзей. Мы делали общее дело, нам всегда было интересно вместе, мы стояли друг за друга горой… Кроме того, я переписывался и со старыми друзьями. Короче говоря, все превосходно, уж во всяком случае, в отношениях с близкими… Я был в этом уверен.

Мы все в этом уверены.

В Хьюстоне все шло превосходно. Я был в числе лучших, мой наставник-психолог — он же тренер риско, он же инструктор по медитации — был мной очень доволен. Я казался, да и был абсолютно уравновешенным, спокойным, счастливым ликеидом. Несмотря на то, что не использовал право полугодового отпуска после войны, а сразу начал работу… мне не хотелось отдыхать, для меня полеты — это собственно, и есть отдых, хобби, радость и успокоение. В школе мы почти не летали, поэтому я ездил в аэроклуб, приобрел себе спортивную «Бабочку» и крутил на ней высший пилотаж… тогда у меня на это были деньги, разумеется.

После первого курса я не поехал в Петербург, так получилось… участвовал во всемирных соревнованиях на Гавайях, потом поехал к своему другу в Мексику… хотелось все успеть. Я написал Динке в очередной раз, надеясь, что она меня простит. Послал ей подарки. Потом начались опять занятия, ритм жизни был очень напряженный. Мысль о Динке меня даже тяготила как-то, нет, я любил ее, но она меня будто связывала этой своей верностью, было как-то неудобно все же. А в октябре пришло письмо от ее брата. Оно было настолько диким, сумбурным, что я не поверил, не понял… дошло до меня только тогда, когда я получил подтверждение от мамы.

Мама лишь коротко и скупо упоминала о том, что Динка умерла. Но это короткое упоминание-то и убедило меня в том, что все, сказанное в другом письме — правда.

Динка родила ребенка от меня. Ему уже было пять месяцев.

Мы завели его позапрошлым летом, когда я был там. Понимаешь, мне даже в голову не пришло, что Динка не предохраняется. Мы так к этому привыкли… Этому учат в школе, и как-то принято, что это дело девушки, заботиться о безопасности в этом смысле. А она решила вот так поступить… может быть, и правда — устала ждать, устала жить в разлуке, поняла, что не дождется, когда я решу жениться на ней. Так пусть будет хоть ребенок от меня. Может, она хотела этим выразить свое отчаяние… По словам брата, рекомендация Семейного Центра была отрицательной из-за ее финансового положения, она мало зарабатывала, а главным образом — из-за ее психического состояния. Но Динка родила… мальчик был здоровым. После его рождения она осталась совсем одна, брат иногда заходил, подруги… у брата у самого только что родился второй ребенок, было не до Динки. С родителями был конфликт, они были категорически против ребенка, вообще поведение Динки им не нравилось, они считали, что она хочет повесить им на шею этого внука, вместо того, чтобы самой сначала по-человечески устроиться в жизни. Мальчика она назвала Алексеем… Работать она больше не могла, не с кем было оставить ребенка, пособия еле хватало на оплату квартиры и скудное питание, она, правда, подрабатывала — брала чужих детей… У нее пропало молоко, сын стал болеть, коровьего молока не переносил, началась астма. У Динки совершенно не оставалось времени. РМЭ — рассеянный микроэнцефалит можно лечить только на ранних стадиях. Динка просто не замечала головной боли, головокружений, выпадений зрения… Ей становилось все хуже, но пойти к врачу представляло слишком большую проблему… Ведь это надо где-то оставить малыша, а где, с кем? Ну может быть, она нашла бы возможность, но видимо, просто легкомысленно отнеслась к собственному состоянию. Однажды она упала без сознания. Ребенок долго кричал, соседи, с которыми она конфликтовала (им не нравилось, что она стирает или моется поздно вечером, что ребенок ночью просыпается и плачет) — эти соседи никак не реагировали, просто ворчали и возмущались… Ребенок вывернулся из кроватки, там была щель между прутьями, а кроватка довольно высокая. Он упал и повредил шейные позвонки. Через несколько часов он умер. На следующий день брат зашел к Динке, она была еще жива, ее тут же отправили в больницу, но ведь это РМЭ, некрозы уже слишком распространились, она прожила еще несколько дней.

Мне очень трудно тебе передать, что я испытал тогда. В моих ушах стоял крик ребенка. Моего ребенка. Здорового, нормального, пятимесячного ребенка, убитого мной. Я словно переживал его ужас, где мама, почему она не несет еду, почему не берет на руки, и вот он ползет в отчаянии, бьется, лезет куда-то, и вдруг — удар… Страшная боль. Несколько часов страшной боли. И Динка… если бы все это случилось не так, если бы не я был виноват — и тогда мне было бы тяжело пережить это. Но это мое равнодушие, мое безразличие ее убило.

Я помню, что не спал, по крайней мере, одну ночь… или несколько ночей. Я как будто засыпал, но вдруг обнаруживал себя у окна, со скомканной в руке простыней, на лбу холодный пот… бормотал какие-то нелепости. Днем я учился, производил, наверное, впечатление, что все нормально, но стоило мне остаться одному… Помню одну мысль: все кончено. Все.

Что кончено? Моя прежняя жизнь — спокойная, счастливая. Не будет ее больше, никогда. Есть вещи, которые нельзя простить.

Я ведь понял тогда, что это я виноват во всем. Нет, конечно, я знал, что и сама Динка виновата — зачем быть такой гордой… Был бы другой характер, не конфликтовала бы со всеми — может, ничего бы и не было. Да и вообще, зачем было заводить этого ребенка. Подождала бы три года, пока я закончу школу, а там… Ведь так тоже нельзя, надо же и мнение отца учитывать.

Конечно, и ее родители виноваты — бросили дочь в таком положении, замкнулись в своем эгоизме, не помогали ей… И остальные родственники тоже.

Но какой мелкой и ничтожной выглядела их вина по сравнению с моей… Ведь это я отец, да, я не знал о существовании ребенка — но просто потому, что не хотел знать. Вообще интересовала ли меня когда-нибудь жизнь Динки как человека? Ее настоящие чувства, желания, мечты…

Я просто не предполагал, что в ее жизни может произойти что-то серьезное. Поэтому и не звонил ей, не стремился общаться… Серьезное все происходило со мной и вокруг меня. Я был ликеидом, я воевал, видел смерть друзей, спасал человечество… я учился, чтобы нести знамя Ликея в Космос! Быть в самом авангарде… А что серьезного могло произойти с ней, обычной девушкой из страны третьего мира, ее жизнь была монотонна, скучна, абсолютно безопасна. В сущности, она была бесполезным созданием, красивеньким, милым, но пустым и бесполезным. Как большинство не-ликеидов. Ее жизнь протекала в картонной коробке среди ваты, ликеиды защищали ее, кормили, обеспечивали, лечили, развлекали…

И вдруг она умерла. Да еще — так умерла. И в смерти она стала равной любому ликеиду, любому из моих погибших друзей.

Она умерла за свое право быть женщиной, женой и матерью… за отнятое у нее право. Хотя сама она никогда не смогла бы это сформулировать. Она это сформулировала своей жизнью и смертью.

Да и я тогда так не думал. Я просто сидел и смотрел на Луну. На Луну, где мне, может быть, придется, посадить планетолет. Ходить по ее поверхности по колено в пыли. И уже смутно понимал, что будущее мое изменилось.

Я не смогу простить себе этого, никогда.

В конце концов я рассказал своему лучшему другу о случившемся… мне было стыдно, вообще противно об этом говорить. Но надо было как-то объяснить свое изменившееся поведение… Друг выслушал меня очень сочувственно. Надо сказать, что у него на той же самой Иранской войне погибла возлюбленная, ликеида, она была штурманом на «Аквиле». И вот он меня выслушал и сказал:

— Знаешь, когда Патриции не стало, я долго тоже не хотел жить… а потом понял, что жить можно и с болью. И даже быть счастливым… ведь я продолжаю то же, что делали мы с Патрицией вместе.

— Но я не о том… Ты-то был не виноват в гибели Патриции. Ведь это все моя вина, понимаешь? Я такой подлец… я просто не имею права жить.

Друг кивнул. Он был уверен в себе и знал ответы на все вопросы.

— С чувством собственной вины особенно трудно примириться. Но ты должен это сделать… знаю, что трудно. Но сейчас ты думаешь только о себе. Ты должен перешагнуть через это и жить дальше ради нашего общего дела…

— Какого дела? — спросил я.

— Ну как — какого? Ликейского… защищать и просветлять человечество.

Я опешил. Я жить-то не мог… какое там — просветлять кого-то.

— Как я могу просветлять человечество, если я сам подлец? Чему я могу учить людей, куда их вести? И как вообще просветлять людей, может, ты знаешь? До сих пор это, по-моему, никому не удается… Большинство людей какими были, такими и остались.

— Ну как просветлять… конечно, мы люди обычные. Просто помогать своим ближним и выполнять свою работу.

— Но как раз это я и не могу… ты же видишь, как я отнесся к своему ближнему.

— Но Алекс… это же очень хорошо, что ты это осознал и понял. Теперь ты будешь поступать иначе.

Он это сказал очень самодовольным, менторским тоном. Уж он-то никогда не поступал так плохо, так ужасно, как я. И это, конечно, меня задело. Когда он ушел, я подумал о его жизни… его родители тоже были не-ликеидами, и мать жила сейчас одна, больная, в доме престарелых в Польше, и некому было даже ее навестить — он мог делать это от силы раз в год. Понятно, что он не мог бы взять ее к себе — как бы он тогда учился в школе астронавтов. Ему это даже в голову не приходило. Понятно… но с чего это покорение космоса важнее душевного состояния его матери? И ведь он даже не думал об этом, даже не замечал, что совершает подлость.

Тут я подумал, что я все-таки лучше его, ведь я осознал и понял… вот ведь какой я хороший! Так страдаю из-за смерти какой-то не-ликеиды, не каждый бы так стал…

Нет, Алекс, сказал я себе. Так нельзя. Это уже не только твоя ошибка, твое бессердечие… что-то неправильно в самой основе, в самой идее того, во что ты веришь. Иначе такого бы не произошло. Иначе мой друг бы ужаснулся, а не призывал меня все забыть и заняться Делом. Да и все остальные…

С этого дня у меня начался некий пересмотр ценностей. В принципе, судить других нехорошо, что мне за дело до их грехов. И собственно, в первую очередь я и думал о себе.

Я вспомнил то переживание, которое было у меня в детстве на Пискаревском кладбище. Почему я забыл его? Почему я смог его забыть? Да потому что меня делали ликеидом, упорно делали. И я был вполне к этому пригоден.

Что такое ликеид? Это сильный в первую очередь человек, воин, который живет ради других, ради идеи и долга, всесторонне развитая личность, обогащенная знанием мировой культуры, общением с природой, мощной духовностью…

Заведомо известно, что все ликеидами быть не могут. Во-первых, не у всех соответствующие способности. Во-вторых, и это самое главное — у большинства людей, как ни крути, просто нет достаточного желания, чтобы стать таким — безупречным и сильным. Нет воли…

Казалось бы, все ясно и просто. Но почему став таким — сильным и всесторонне развитым — я не смог просто обратить внимание на девушку, которая ждала меня, преданно любила столько лет… хоть раз узнать ее желания, ее надежды. Пойти ей навстречу. Да потому, что мне было просто некогда. Мой мир был слишком богатым и разнообразным, моя личность — слишком развитой, чтобы я из-за нее мог заметить других людей… а вот Динкин брат, простой парень, не талантливый и не выдающийся, замечал — и свою жену, и детей, и родителей, и на сестру у него еще оставалось время.

И еще потому, что вот эта убежденность в своем превосходстве приучила меня принимать всерьез только ликеидов. Не-ликеиды — как будто и не люди. Как будто у них нет и не может быть своей жизни, своих мыслей, желаний.

Нас убеждали, что живя согласно ликейской этике, мы осчастливим и своих ближних. Что такое идеальная ликейская семья? Ты сама росла в подобной… сплошная любовь и благодать. Ведь развитая, духовная личность любит совсем не так, как недуховная. Да, и я любил Динку как ликеид. Я дарил ей себя. Когда мы были с ней — я о ней очень заботился… наши отношения выглядели просто идеальными, творческими, красивыми. Но вот к чему это привело…

А моя мать? Что я знал о ней? Только то, что она поддерживает мою карьеру… а о ней самой, как о личности — да почти ничего. А отец? Я даже толком не знал, как он умер — правда, тогда мне было не до того, но ведь я мог позже спросить. А мои другие родственники — бабушка, тетка? Что я знал о них, об их жизни, их желаниях, мечтах, любви? Нуль.

Значит, если я просто забуду обо всем и продолжу свою жизнь ликеида — никто не гарантирует, что не будет новой подлости, что отныне я больше не совершу подобного.

Ну хорошо, предположим, я действительно исключение. Я холодный негодяй, забывший своих близких… но вот мой друг — разве он не точно так же относился к своей матери? Я смотрел вокруг себя и видел точно таких же ликеидов…

Вот гордость нашего курса, американец-ликеид, он женился семь лет назад на простой женщине… как водится, не сошлись характерами. Его семье жена не нравилась. Парень разошелся с ней, а пятилетнего сына оставил себе — это логично, ребенок получает идеальное ликейское воспитание. Жена стала наркоманкой, сейчас лечится, но похоже, это безнадежно… Сокрушенный муж лишь качает головой. Но понимает ли он, что это его вина? Знает ли он, что значит для матери лишиться возможности быть рядом с ребенком, видеть его лишь изредка и не надолго? Знает ли он, что любая женщина, даже самая распущенная, предпочтет смерть такой муке? Она и выбрала смерть, только медленную. Но бывший муж и его ликейская семья даже не задумываются о том, что убили человека.

Вот женщина-ликеида, оставившая мужа — разлюбила. Тот оказался для нее недостаточно мужественным, перестал быть мужчиной ее мечты. Ребенка она забрала с собой, живет независимо, счастливо, всегда безмятежна и довольна. Муж несчастен, его жизнь так и не сложилась.

Не у всех, конечно, в жизни очевидна такая подлость… но чем больше я вспоминал ликейские семьи, в которых бывал, отношения друг с другом, с детьми, с родителями, особенно — с не-ликеидами, тем муторнее мне становилось. Мне открылась вдруг общая, понимаешь общая наша ликейская мерзость, наше ледяное гордое одиночество, наше самопочитание, нас ведь с детства учат думать — я сильный, я могущественный, я самый любящий, я правильный в своей сути, я, я, я… И особенно наше презрение к обычным людям, не таким умным, не таким талантливым, образованным, культурным, воспитанным, не достигшим нашего уровня. Ведь если ты несешь кому-то свет и культуру — ты априори считаешь, что человек этот ниже тебя и нуждается в том, чтобы ты его учил. Но ниже ли они нас на самом деле? Не стоило ли бы как раз нам кое-чему поучиться у обычных, необразованных людей?

Вот это как раз и неправильно в самой идее Ликея, понял я. И именно поэтому в мире существуют войны, национализм, поэтому люди, простые люди не могут подняться ну пусть не до нашего уровня, но хотя бы до того, который им доступен. Именно поэтому существуют маргиналы, на которых просто никто не обращает внимания, а их жизнь — это сплошная мука.

Ведь наш мир, Джейн, устроен очень печально, в сущности. В мире очень много боли, страдания, неустроенности. Поэтому нас и учат быть Воинами — мы должны бороться с этими страданиями… Согласно ликейскому учению все просто и элементарно. Зло происходит от дьявола, который влияет на некоторых, скажем так, даже на очень многих людей, и заставляет их совершать ужасные вещи в физическом мире. Классификация видов зла, темных слоев Земли в Ликее хорошо разработана. Ну а мы боремся с дьяволом за людей.

Но я всегда как-то, хоть и признавал эту концепцию, пытался искать все-таки более реальные причины страданий людей. Дьявол — это одно, но ведь он существовал всегда, а в последние века положение на Земле стало другим. Значит, появился какой-то дополнительный фактор…

Так вот она — причина зла. Это и есть Ликей… Методика раннего развития детей оказалась более страшным оружием, чем водородная бомба. Сколько нам ни дают основы этики — все это поверхностное… а это раннее развитие, это несомненное, наглядное превосходство над любым сверстником-неликеидом вызывает уже у подростков неуемную гордыню. Нас учат загонять ее вовнутрь, не демонстрировать, но гордыней проникнуто все учение Ликея, все его действия. А как должны реагировать люди на появление сверхлюдей, которые несомненно, во всех отношениях, их лучше? Кто-то озлобляется и пытается с нами воевать, безнадежно, самоубийственно, но в этом они видят единственный способ остаться людьми. Большинство просто молча соглашается и опускается духовно, даже не пытаясь как-то оспорить факт нашего превосходства — да и как его оспоришь… Но когда тебе заявляют безапелляционно, что вот есть какая-то грань в духовном развитии, которую тебе не перейти никогда, что ты всегда, как бы ни старался, будешь хуже ликеидов — пропадает всякое желание вообще к чему-то стремиться… ну у кого-то, как у моих родителей, не пропадает, но их усилия, по сути, смешны, им все равно не достичь ликейского уровня.

Вот это примерно то, что я понял тогда. И понял еще, что передо мной стоит выбор. Я учился по инерции, тем более, сам предмет учебы был для меня очень привлекательным… но в целом я уже тогда перестал быть ликеидом. Я перестал быть всегда счастливым и спокойным, я больше не медитировал — просто не мог, я обвинял себя, и я постоянно пытался заговорить с моими товарищами о том, что меня волновало… Я тогда еще носился с идеей, что мне удастся что-то кому-то доказать, что-то изменить — хотя я не знал практически, как.

Но увы все разговоры еще сильнее укрепили во мне ту же самую мысль: что-то неверно в самой идее Ликея, в нашей этике, в наших отношениях с людьми… Разговоры были бесплодными, меня просто не понимали. «Я не вижу никаких проблем», — вот лейтмотив того, что отвечали мне друзья. «По-моему, ты перенапрягся, тебе нужно отдохнуть», — за эту мысль они хватались особенно охотно. В конце концов я вышел на разговор с моим наставником — учителем риско, инструктором по медитации и психологом. У меня был довольно неплохой наставник, неглупый, я даже где-то восхищался им… он обучался риско в Японии, в лучших додзе, и в молодости воевал, был десантником, причем рассказывали о каких-то его фантастических подвигах, вроде того, что он как-то уговорил начальство не сбрасывать бомбу на партизанскую базу, пробрался туда с ребятами и захватил всех националистов живыми — из гуманных соображений, конечно. Для меня этот наставник был воплощением Ликея… у меня долго не получалось с ним поговорить, он все время был занят. Но конечно, он видел, что со мной творится нечто, что я не медитирую — я этого и не скрывал.

Мы встретились с ним в помещении для медитации, сели друг против друга, скрестив ноги, и он долго, молча смотрел, как бы сквозь меня… Потом он сказал:

— У тебя серьезный конфликт в подсознании…

— Да и в сознании тоже, — добавил я. Мне хотелось поговорить, объяснить, в чем дело…

— Это из-за той девушки, — полувопросительно сказал наставник. Он уже знал, что произошло, — Комплекс вины… Да, это трудно пережить.

Он поднял руки, и я почувствовал движение в моей ауре. Он работал с моим полем, делая, по-видимому, какое-то успокаивающее движение… Но мне вовсе не хотелось этого! Я хотел поговорить с ним! Меня даже задело это бесцеремонное вторжение в мое поле, я напрягся. Он сразу почувствовал сопротивление и уронил свои руки. Еще некоторое время вглядывался в поле вокруг меня.

— Дело не только в моей вине, — начал я, — Я понял основу, почему я стал таким… Это потому, что я ликеид.

Наставник посмотрел на меня прозрачными добрыми глазами.

— Положение довольно серьезно, Алекс, — он, кажется, совершенно не слышал моих слов, — Напряжение, агрессия… Ты не можешь медитировать. Это заколдованный круг, понимаешь? Чем меньше ты медитируешь, тем больше растет агрессия.

— Вы можете говорить, как человек? — спросил я, — Объясните мне, наконец, что происходит? Я хочу понять, своим сознанием, разумом, мозгом понять — почему ликейская этика оказывается такой порочной? Ведь я не нарушил этику, совершенно не нарушил… А человек умер.

Наставник пожал плечами — воплощенное спокойствие, хладнокровие, уверенность в себе.

— Ты не должен стремиться понять все разумом. Человеческий разум ограничен. Ты должен ощущать сердцем…

— Но я и тогда ощущал сердцем, а вот не ощутил же… может, у меня сердце такое эгоистичное.

— Сердце не ошибается, — мягко сказал наставник, — Твоя агрессия направлена против тебя самого, Алекс… Ты разрушаешь свой организм, аура уже затемнена. Ты в своей сути Бессмертный Дух, который не может ошибаться. Ошибается твоя смертная оболочка, ты должен научиться сосредоточивать сознание не в ней, а в Духе… это же азбука, ты должен это знать.

— Но скажите мне — ошибся я в данном случае? Это была ошибка моей оболочки?

Наставник некоторое время молчал.

— Однажды, когда я был молодым, — заговорил он, — и учился целительству у тибетского монаха, ко мне принесли ребенка с врожденным пороком сердца… Спросили, делать ли ему операцию, или я смогу вылечить его… У меня было много сил, я был уверен в себе и взялся лечить. Ребенок умер. В результате операции он, скорее всего, выжил бы. Я долго не мог восстановиться после этого… однако это было испытание, посланное мне для того, чтобы я понял — можно пережить свое несовершенство… Можно пережить и это, и двигаться дальше.

Говоря это, он снова мягко вошел в мою ауру. Зажег свечи, усыпил меня… когда я пришел в сознание, в комнате пахло сандалом, и душа моя была абсолютно спокойна. Я попрощался и вышел, умиротворенный, счастливый… я совершенно не понимал своего недавнего смятения. Только что я побывал в сияющем небе, более прекрасном, чем даже реальное, и любимый с детства голос говорил мне: выше голову! Ты достоин общения со мной! Ты прекрасен, ты ликеид! И все случившееся уплывало куда-то в далекое, полузабытое прошлое.

Но когда я вышел из здания, навстречу мне по дорожке шла молодая мулатка и везла в открытой коляске очаровательного черноглазого малыша, он был совсем крошечным, но уже сидел пряменько и гулил, и смеялся, махая ручонкой… И едва я увидел его, все наваждение мигом с меня слетело, и снова вернулись смятение, горечь, непонимание.

Таким мог быть и мой сын.

Двигаться дальше, говорил я с ожесточением… если бы дело было в этом, в моем несовершенстве! Я уже прошел этот урок, пусть не так жестоко — однажды я решил полихачить в воздухе и загубил машину без всякого смысла… Это я пережил. Были и более мелкие случаи, когда я позорился — наверное, у каждого они бывали.

Двигаться дальше — куда? В Космос? Ну хорошо, вот я слетаю на орбиту, может быть, даже на Луну или Марс… стану известным, знаменитым. Может, совершу что-нибудь выдающееся, какой-нибудь ремонт в открытом Космосе… Еще раз слетаю. Еще раз. Под старость сяду писать мемуары. Преподавать буду…

А если еще кто-нибудь умрет рядом со мной — я это уже легче переживу. Не впервой… Я буду уже опытным.

Я вдруг понял, что как бы ни любил я полеты, как бы ни мечтал о Космосе — все же главным для меня оставался вопрос — зачем, чего ради? Ради человечества. Я воевал ради человечества. Каждый раз, садясь в кабину, я знал, что делаю это ради счастья простых людей, той же Динки. Лететь в Космос — ради того, чтобы все человечество совершило рывок вперед… открыть людям звезды.

Но людям, человечеству не нужно такое счастье, им не нужны звезды — такой ценой.

И после этого, когда я вновь стал прежним, во мне действительно проснулась вполне серьезная агрессия — против моего наставника. С какой «любовью» и «добротой» он пытался помочь мне! Разве я просил его вторгаться в мою ауру, воздействовать на меня таким образом? Я не знал тогда, что это еще только начало, только первая, безобидная попытка вернуть меня в Ликей насильно, вылечить от совести.

Но тогда я еще не решился… просто потерял остатки веры в Ликей. И этот мой ангел, которого я видел в медитациях — кто он был, если все время только внушал мне, какой я хороший, как бы я ни ошибался, что бы ни делал — все равно я хороший… фактически заглушал неприятный, резкий голос совести. Я отказался от ангела, и вообще перестал медитировать. Были у меня жуткие видения, угрожающие голоса — это обычно бывает, когда ликеид долго не медитирует, случалось, я не спал ночами, не знал, куда деваться от страха… бежал искать людей, даже проститутку снимал на ночь, чтобы она просто сидела со мной в комнате. Но это прошло. И с ума я не сошел.

Со временем мне стали отвратительны даже занятия в школе. Стало неинтересно учиться, потому что — незачем. Неприятно находиться среди товарищей, уверенных в себе, сильных ликеидов. Я видел всю их надменность, заносчивость, уверенность в своей непогрешимости — и всю реальную низость их жизни… но я не мог не то, что доказать им — даже просто сказать что-то. Но самое ужасное заключалось в том, что пришло отчаяние. Я зашел в какой-то тупик. И однажды я задал себе вопрос — а зачем, собственно, жить?

Это был совершенно неизбежный вопрос в моих обстоятельствах. Суди сама… у человека была Идея, была религия, были товарищи и близкие люди, которыми он искренне восхищался, он жил в абсолютно понятном и устойчивом мире. И вдруг всего этого не стало… идея оказалась неверной, религия весьма сомнительной, товарищами восхищаться не было больше никакого смысла, они оказались обычными людьми, если не хуже, да и общаться стало не с кем, а мир… мир совершенно непонятен. И ничего взамен, пустота… Ну хорошо, Ликей не только не спас мир от зла, скорее, наоборот. Но что же это получается, зло вообще неистребимо и всесильно?

И главное, что делать мне самому, зачем жить в таких обстоятельствах? Будь у меня жена и ребенок, я жил бы ради них. Но у меня уже никого не было, ни единой родной души, а друзья… они оказались чужими. Как только я перестал быть ликеидом — отношения с друзьями почти прекратились. Мне казалось, что они избегают меня, но им, вероятно, казалось, что это я избегаю их. На самом деле я отчаянно искал возможности поговорить, обсудить все то, что я думал — но говорить как раз они не хотели, и даже если хотели — просто не могли понять, в чем дело. Я оказался в полном вакууме, в одиночестве… Настоящем одиночестве, страшном — до сих пор я такого не знал.

И вот где-то в начале марта, на рассвете — это была ночь с субботы на воскресенье — я сидел в своей гостиной, дождь барабанил в окно. Я немного спал в эту ночь. Передо мной на столе были разложены шприц, игла, несколько ампул с элллимексом, сильным сердечным средством. Я надеялся, что этого хватит — так, чтобы надежно, чтобы уйти сразу… Эллимекс снимает аритмию, но в больших дозах вызывает фибрилляцию желудочков. Очень удобно. Я тщательно подготовился. В последний месяц мой особенный интерес вызывала фармакология, я искал подходящие средства…

Практически, это было единственное, что меня в последнее время реально интересовало.

Я проснулся часа в два ночи, долго ходил взад и вперед по комнате, без единой мысли в голове — так тигр мечется по клетке, из которой нельзя уйти. Наконец я решился. Пора, сколько можно думать, готовиться, планировать… Ведь все уже ясно. Я приготовил шприц и лекарства. За окном, между тем, уже рассвело, но и рассвет был тусклым, серым, сквозь беспросветные тучи. Я вскрыл ампулу, втянул шприцом содержимое. Затем вторую… Принято считать, что самоубийство — страшный грех. Но какая разница — рано или поздно мы все сольемся с Богом, войдем в Единую Гармонию… попросту говоря, перестанем существовать. Мы ведь, в сущности, лишь иллюзия… это адвайта… но это похоже на правду. Мы лишь иллюзия с нашими страстями, так зачем же мучиться, когда можно достойно закончить наше иллюзорное существование. Это по адвайте, а согласно Культу Ликея, наш мир — это тело Бога, Бог во всем — в этих дрожащих на стекле каплях, в резной вычурной спинке деревянного стула, в колючих листьях алоэ на окне… Все это пронизано единой Силой, все это — Бог. Но какое дело до меня и моих проблем этому цветку алоэ, этим каплям? Океану плевать на страдания молекулы воды. Гармонии все это безразлично… вот и наставник пытался приобщить меня к этой равнодушной Гармонии. Да, так можно преодолеть любое страдание… Стать равнодушным, как Бог.

«Неправда!» — крикнул мне кто-то. Я положил шприц. Такое ощущение, что кто-то постучался в сердце, как стучатся в дверь. Было бы невежливо уйти, даже не спросив, кто там. И тут вдруг мне вспомнились слова, коренным образом противоречащие тому, что я только что думал. Я даже не сразу вспомнил, откуда это. Ты знаешь, мы читаем очень много религиозной литературы, запутаться можно. Но эти слова почему-то врезались в мою память, может потому, что тогда показались нелепыми какими-то.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную».

Ты тоже не помнишь, конечно… это из Евангелия от Иоанна. Я встал, подошел к окну. Дождь перестал. Я бы с удовольствием сказал, что тучи разошлись, но это было бы неправдой. Тучи не разошлись.

Бог нас любит, подумал я, и попробовал поверить на минуту в эту совершенно простую, детскую мысль. Бог нас любит…

Он стал человеком для того, чтобы искупить наши грехи. Ведь мы на самом деле очень плохие люди. Очень плохие. Вот я, например, очень плохой, ужасный человек, я был черств, бессердечен, горд, из-за меня умерли Динка и ребенок. Да и сейчас я не лучше. Это я уже несколько месяцев ощущаю, и окружающие мне еще больше это демонстрируют… И этот грех нельзя простить, невозможно.

Но Он может прощать. Он ведь не для того пришел, чтобы судить, или чтобы учить нас — хотя и учить тоже, но это не главное. Он пришел, чтобы стать на место худшего, несчастнейшего, самого низкого и позорного человека, испытать самые страшные муки, которые мог тогда испытать человек… и это Бог, которому только пальцем шевельнуть — и всех нас в тот же миг не стало бы. Всемогущий, всесильный… Он так нас любил, что полностью отказался от своего всемогущества и стал одним из нас, самым несчастным. И вот это называется Искуплением.

Когда я это понял, то подошел к столу, выбросил ампулы и убрал шприц. Было ли это некое видение, озарение? Нет, я просто это понял, своей головой. Разумом. Скудным, человеческим разумом, не способным постичь Мировую Гармонию. Но это была очень простая вещь, это даже любой не-ликеид способен понять. И мысленно рассуждая, я оделся — я был полураздет — заправил кровать. Это самое удивительное, что Он умер ради всех людей. Даже тех, кто, собственно, Его убил. Он просто пришел в наш несчастный мир, лежащий во зле, и показал, что Он любит нас — всех. Даже тех, кто в Него не верит. И Он прощает наши грехи, Он-то имеет власть прощать.

Очень трудно передать и пересказать собственными словами то, что мне открылось.

Все это уже давно написано, и более умными людьми, чем я. Я просто спустился по лестнице. Я жил в многоквартирном доме, а внизу у нас всегда дежурил швейцар-охранник, на всякий случай. Сегодня на посту сидел пожилой мистер Черри, чернокожий с седой курчавой головой, почитывал газетку, рядом, на столе, стояла кружка с дымящимся кофе. И я вдруг почувствовал такую нежность к этому старику, просто непередаваемую — так я даже отца никогда не любил. И я подошел к мистеру Черри и впервые в жизни с ним заговорил.

— Доброе утро… кажется, дождь перестал.

Черри метнул на меня взгляд исподлобья.

— Доброе… сегодня обещают без осадков.

Я улыбался, и наверное, выглядел глупо — но мне это было безразлично.

— У вас до десяти утра смена? — спросил я.

— До десяти…

— Не тяжело ночью сидеть?

— Да не… я днем отсыпаюсь. Привык уже.

— А бывает, что заходят… ну, кого не приглашали? — продолжал я, весь в упоении от нового, незнакомого мне чувства. Было страшновато немного, но здорово.

— Да, бывает… наширяются и шастают… ну ничего, я копов вызываю, если что.

— Да вы можете кого-нибудь из жильцов вызвать, если помощь нужна. Мы ведь все обучены драться. Хоть меня можете вызвать, я всегда готов.

— Ну это не обязательно, — возразил швейцар, — а вы куда же так рано? Прогуляться захотелось?

— Да, прогуляться немного. Не спится что-то…

— В воскресенье — и не спится…

— А так всегда, — сказал я, — как вставать рано надо, так не получается, а как воскресенье…

— Это точно, — подхватил старик, — у меня тоже так…

Мы распрощались, улыбаясь друг другу, потом я вышел на улицу.

Погода в тот день и вправду улучшилась. Я шел пешком через весь город, сам не зная, куда. Людей на улицах было мало — воскресное утро. Но все же, хоть изредка, они попадались, и я смотрел на них с умилением, улыбался и даже здоровался — возможно, меня принимали за психа, но отвечали улыбкой, наверное, мое настроение было заразительным. И я рассуждал про себя, очень много чего-то говорил, думал… уже не помню, что. Что все эти люди равны, все одинаково значимы… все любимы Богом. Именно Богом, причем единственным, других богов нет и быть не может — иначе все Искупление теряет смысл. И я, красавец-ликеид, будущий астронавт, и вот эта толстая некрасивая тетка, и вот этот негр, подметающий улицу — мы все по сути одно и то же… И никакие не Великие Духи, мы грешные и слабые, мы дети — и только Он может нас поднять, сделать сильными, умными, взрослыми. Причем любого из нас… И я даже плакал… Ты знаешь, ведь я раньше вообще никогда не плакал. А тут научился. И с тех пор это у меня даже довольно часто бывает. Я вообще стал очень слабым и немощным.

И еще я понял, что такое смирение, что такое покорность… это если ты поймешь вдруг, что ты — ребенок. И только родители могут тебя накормить, одеть, вырастить, ты во всем зависишь от них, абсолютно во всем — но ведь они тебя любят, и ничего нет позорного в такой зависимости. Вот так же признать свою полную зависимость от Христа. Во всем. Но как Он проявляет свою волю? Некоторые ясновидящие утверждают, что общаются с Христом. Чушь. Этого просто быть не может. Они с какими-то духами общаются, которые выдают себя за Него. Стал бы Бог говорить с кем попало, да еще такую чушь говорить… Нам Он являет Свою волю через жизнь, через людей. Поэтому люди, окружающие — это и есть Воля Божья. Конечно, не всегда легко ее понять…

Но я немного забегаю вперед. Утро было уже в полном разгаре, небо прояснилось, даже облаков почти не было. Мне захотелось поехать в аэроклуб, я давно уже там не был… Взлететь бы в это чистое небо, почувствовать снова легкую и послушную машину под руками… Я забрел между тем в какой-то парк, шел по аллее… И в конце аллеи стоял древний храм. Века девятнадцатого, наверное. Над дверями висел огромный крест. Мне это показалось таким прекрасным и символичным, что я вошел… надо же, второй год живу в Хьюстоне, и не знал, что здесь есть старохристианская церковь. Это ведь редкость теперь…

Это была католическая церковь. Месса только начиналась. Народу было немного, всего человек 20–30. Я сел на скамейку позади всех. И таким трогательным мне там все показалось, и музыка, орган, и молитвы священника, и дети, которые прислуживали ему, и верующие — совершенно простые люди, ни одного ликеида, простые лица, не очень красивые, обычные… И еще я вспомнил то, что знал о старохристианстве — они верили в Искупление. Я смотрел на большое распятие, висевшее сбоку на стене… в Храме Трех Ипостасей распятия почти не увидишь, и Крестного Пути тоже — это считается как бы не главным в почитании Бога-Сына. Но для меня это уже стало главным. Прихожане стали хором произносить Символ Веры, и к тому времени, как они закончили, я уже верил вместе с ними. Каждое слово там мне показалось совершенно правильным и уместным. А потом началось Причастие — я догадался, что это именно Причастие, и меня мороз по коже пробирал, когда священник произносил: «Творите это в воспоминание обо Мне», «Примите и ядите, сие есть Тело Мое, которое за вас предается»… И все люди подходили и принимали гостию, и мне это так чудесно показалось, так захотелось тоже принять Его Тело — жить в Нем, всегда, быть вместе с Ним и с людьми. Я даже заплакал. Когда служба кончилась, я вышел во двор и увидел священника. Я подошел к нему, заговорил… он сразу все понял и предложил мне креститься. Не сразу, конечно, сначала я должен был подготовиться. Но я уже готов был принять все, абсолютно все, что мне скажет священник — ведь мое мнение по какому-то вопросу может быть и ошибочным, стоит ли за него так держаться… Причастие гораздо выше и важнее любого мнения человеческого, любой идеи.

Через несколько дней я подал рапорт об отчислении из школы и лишении звания ликеида.

Нужно было еще как-то сообщить о случившемся моим друзьям, преподавателям, наставнику… Последнее казалось особенно трудным. Мне не хотелось никаких конфликтов, мне было так хорошо тогда… Понимаешь, как будто какая-то пелена спала. Я увидел жизнь в реальности, такой, какая она есть, я увидел окружающих меня людей… Я полюбил их. Конечно, это блаженное состояние любви не держалось постоянно, оно прошло, но я уже не мог забыть его, мое отношение к людям полностью изменилось. Изменилось и мое отношение к себе. Я всего лишь человек, и я ничем, абсолютно ничем не отличаюсь от миллиардов обычных людей на Земле. Я грешен. Я имею право не быть сильным, не быть всегда уверенным в себе, я могу сомневаться, задавать вопросы, могу страдать, печалиться, болеть — человеку все это свойственно. Человек грешен. Это мы, ликеиды, внушили себе, что мы такие великие и обязаны соответствовать своему высокому званию. То, что я хороший летчик, какие-то мои заслуги — все это абсолютно ничего не значит. Так же, как и эстетическое развитие, и культура. Это ноль — в глазах Бога это ноль. Если мне что-то удавалось до сих пор — это не моя заслуга, а Бога, который все же не всегда оставлял меня, несмотря на мою гордыню (ведь и раньше я искренне стремился к Богу, даже молился иногда). И если я впредь сделаю что-то хорошее, это заслуга не моя. Во мне самом нет никакой силы воли, никакой силы вообще — я предоставляю свою жизнь Богу и смиренно прошу его помочь мне избавиться от греха. Грех — это отпадение от Бога, и к сожалению, мы все отпали от Него, и единственная наша задача — это к нему возвращаться, каждую минуту, каждый час возвращаться, молить Его о прощении, о помощи…

Впрочем, неважный я богослов, и мне трудно передать все это речью — мною просто владело тогда блаженное чувство… я понял, что значит — родиться второй раз, родиться свыше. Мне казалось, что до тех пор я не жил, и только вот сейчас моя жизнь начинается. К слову, я и до сих пор так думаю. Моя жизнь началась тогда, в марте, два с половиной года назад.

Это было блаженное чувство возвращения к Человечеству… во всех смыслах — и к человеческому в себе, и ко всей совокупности людей, живших и живущих, мучительно ищущих Бога. Кстати, именно поэтому я пришел в церковь. Церковь — собрание людей, совместно идущих к Богу, она существует тысячи лет, миллионы людей шли этим путем, некоторые из них достигли святости… церковь существует и до сих пор. Объявить, что ты умнее, чем все эти люди, ты избран, ты знаешь более верный путь — это та же гордыня. Та же гордыня, которая лежит в основании Ликея… когда в двадцатом веке некоторые ясновидящие просто взяли и подкорректировали учение Церкви, а потом создали на этой основе свое учение, которое им лично импонировало. Учение Ликея самозванно, оно не дано Богом, оно создало на земле фактически ад… Впрочем, раз Он это попускает, значит, для чего-нибудь нам это и нужно. А Церковь — Церковь исходит непосредственно от Христа, через Его апостолов, через тысячелетнюю традицию, и не слушаться во всем Церкви, не подчиняться ей — это то же самое, что не слушаться Христа. Ведь иного способа узнать Волю Христа у нас нет — только через церковь. О ясновидящих, которые якобы общаются с Христом, я даже не говорю — это просто бред.

Но Церковь и не сковывает жизнь своих членов ни прямым принуждением, ни угрозами, ни групповым давлением «всеобщей любви». Когда ты приходишь в Церковь — ты один на один с Богом. Священник может дать тебе какой-то совет, но он не возьмет твою жизнь в свои руки. В церкви нет никаких группировок, она не отделяет верующих от человечества, от их семьи и ближних… У нас было принято формировать чувство коллективизма — в классе, в эскадрилье, в додзе, в спортивной команде: теплые чувства и взаимопомощь между товарищами, ощущение, что я и мои товарищи не такие, как все вокруг, и всегда какая-то вот эта особенная теплая и приятная атмосфера в коллективе. Это типично для Ликея. В церкви ничего подобного нет.

Я говорю об этом, чтобы немного прояснить то, что происходило со мной дальше.

Я стал ходить два раза в неделю на занятия по Катехизису, в конце апреля принял крещение и миропомазание. После этого на мессе впервые получил Причастие. Мне было очень хорошо в церкви, просто не передать, как хорошо… Я много стал читать древних книг, Библию — каждый день, святых отцов прошлого, как Восточных, так и Западных. Была у нас, конечно, и община, я приходил на собрания, мы что-то делали… но там не было вот этой Атмосферы, принятой в ликее. И я не приобрел там близких друзей сразу, ликеидов в общине не было, а ко мне относились как к ликеиду. То есть с некоторой дистанцией. Хотя отношения были хорошие со всеми… И мне было приятно просто находиться среди людей, смотреть на них, слушать — я их словно заново для себя открыл. Но в общине мы встречались не часто, один-два раза в месяц.

А окружали меня ликеиды…

Именно они были моими ближними, теми самыми ближними, которых я должен был, по учению Христа, любить и прощать. И казалось бы, проще любить людей, близких тебе по культурному уровню, образованию и воспитанию, тех, кем ты до сих пор восхищался… Ведь согласись, мы всегда восхищаемся друг другом, мы любим друг друга — вот и ты уже влюблена в Элину и ее мужа. Ликеиды красивы, умны, всегда корректны, с ними ты можешь быть спокойным за свою жизнь и кошелек, они не позволят себе даже оскорбительного слова, тем более — действия в твой адрес, они щепетильно честны, их терпимость и понимание не знают границ… Если уж я полюбил простых, не очень хороших людей — почему мне не любить ликеидов?

Так я думал. Но почему-то получилось так, что именно это оказалось для меня наиболее трудным.

Символ нашей терпимости, фраза «Каждый выбирает свой путь»… Когда эту фразу произносит твой близкий друг, она звучит несколько иначе: «каждый выбирает свой путь, что же, ты тоже выбрал свой, и нам с тобой отныне не по пути».

Такую фразу в разных вариациях я слышал много раз.

Меня с подчеркнутой вежливостью продолжали приглашать в компании… Мне улыбались, расспрашивали о делах. Но я чувствовал себя беспросветно чужим.

Понимаешь, если бы у меня был хоть один настоящий друг, он бы не сказал «иди своим путем». Он бы спорил со мной, возражал, доказывал, он не уходил бы от разговоров на больные, животрепещущие темы… Но ни одного друга у меня не оказалось. Лишь друзья в ликейском понимании — друзья до первой серьезной развилки. Я много раз пытался заговорить с кем-нибудь о том, что мне открылось, но они снова и снова уходили от разговора — зачем? Какой смысл? Нарушать свою ликейскую невозмутимость и ясность? Ради какого-то там отступника?

Именно отступником я ощутил себя тогда. Я отказался от этой милой, теплой атмосферы товарищества, я вышел из нее, я стоял вне… и никто не озаботился моим уходом. «Отряд не заметил потери бойца»…

Но в общем, я довольно легко это пережил. Одиночества больше не было — со мной был Иисус. Мне только тяжело было общаться с бывшими друзьями. Говорить с ними, как со всеми людьми? — да, я так поступал, но все время хотелось объяснить им что-то, доказать. Наставник просто прекратил общение со мной. Как только я промямлил ему о своем решении, пряча глаза — мне правда было очень трудно это сказать — он повторил ту же фразу: что же, каждый выбирает свой путь — и больше не пытался выйти со мной на разговор. Единственное, это он позвонил мне и сообщил, что я должен буду пройти обследование — нельзя просто так принять решение о лишении звания, может быть, у меня психический срыв… Вскоре после крещения я отправился в диспансер. Там я прожил месяц. Вот тут уже мне стало туговато. В церковь ходить я не мог, а окружали меня люди, абсолютно уверенные в ликейской идее, для которых я был если не больным, то странным запутавшимся субъектом. Но я благодарю Бога и за это испытание, потому что там я научился смиряться с тем, что меня считают недоумком люди, сами запутавшиеся в сетях Ликея… Я научился их не осуждать, увидев, что они ничуть не грешнее меня самого, просто их кто-то обманул, они сами — жертвы Ликея. Но вот любить ликеидов я так и не научился, к сожалению. Пока Бог не дает мне этому научиться.

Психических нарушений во мне и не подозревали — мое поведение было абсолютно адекватным. Общение с потусторонним миром вообще прекратилось. Во мне нашли психологические изменения, сформулировали это умными словами и рекомендовали выполнить мою просьбу.

В конце июня я был лишен звания ликеида. Я правда, не знал, что это должно произойти в торжественной обстановке, перед всеми, еще и с трансляцией по ВН, но без конкретного заключения — за что… есть такая формула лишения звания, там не говорится, что сделал этот ликеид, говорится просто, что он оказался слабым и недостойным своего имени, и что его изгоняют. Потом срывают значок. И сотни глаз на тебя смотрят, сотни глаз твоих товарищей, по-прежнему представляющих собой Единое Целое, а ты — отступник, предатель, ты выбрал свой путь… Но я думаю, что это испытание было полезно при моей-то гордыне. Это было немного неожиданно для меня, я все-таки верил в гуманизм и бесконечную тактичность Ликея — конечно, несколько наивно…

После изгнания, когда я смог внутренне преодолеть пережитое, передо мной встала банальная житейская проблема — на что жить, где работать. Я ничего почти не скопил за все это время, самолет передал церковной общине… Я давно уже решил, что вернусь на Родину, к маме. И вернулся.

В Питере нет теперь католической церкви, и всего несколько православных. Я подумал и решил, что для меня лично разница в догматах не так существенна… хотя на самом деле она существенна, конечно, но я еще не настолько в этом разбираюсь. И стал ходить в православную церковь. В общем-то, я об этом не жалею.

Мама была, конечно, шокирована… я доставил ей немало страданий. Но ты знаешь, со временем она как-то смирилась с моим поступком. Я тешу себя надеждой, что ее даже и радует мое постоянное присутствие, забота, я ведь теперь иначе к ней отношусь, чем раньше… какая-то часть ее существа хочет, чтобы я «состоялся», чтобы был ликеидом и полетел в космос. А какая-то, та самая, которая любила меня в детстве просто так, как смешного малыша, а не как будущего ликеида — она радуется, что я снова с ней. Мне кажется, сейчас вторая часть становится все больше и важнее для мамы, и она уже так не страдает.

Я не сразу смог смириться с тем, что теперь мне не придется летать на машинах экстра-класса. Я почему-то рассчитывал найти место военного летчика или испытателя… Но на такие места меня никто не брал, ссылаясь на психическую неустойчивость и ненадежность. Мне удалось устроиться в Пулково-2, даже не в международный аэропорт… хотя это глупо, у гражданских машин своя специфика, мне нужно было переучиваться. Но это для меня в общем-то несложно, с работой я справляюсь. Однако мне разрешили летать только при условии полного обследования четыре раза в год.

Ох уж эти обследования… это адский соблазн для меня. И так я до сих пор и не научился относиться к ним правильно.

Там ты один на один с психологом, а ведь современные психологи умеют подчинять чужую волю, умеют убеждать… Ты чувствуешь себя абсолютно беззащитным, открытым, и все вопросы построены так, что в конце концов ты полностью встаешь на точку зрения психолога. И это логичная, правильная точка зрения. Ты и сама все это обо мне знаешь. У меня просто произошел некий сдвиг, на почве перенапряжения, проявились мазохистские компоненты личности, желание пострадать, быть наказанным… ну тут можно многое сказать. Ведь каждый раз со дна моей души такая грязь поднимается, такая грязь, ты этого представить себе не можешь. Каждый мой грех — а их у каждого человека предостаточно — тщательно разбирается по деталям, выясняется, откуда это у меня, как это повлияло на мое решение уйти из Ликея. Каждому моему сну, каждому движению такое значение придается… Нет, прямо психолог не говорит мне, что я такой и такой, не высказывает своего мнения. Но это становится совершенно ясным. Вот на этих обследованиях я действительно начинаю чувствовать себя грязным — не то, что грешным, как все люди — а просто грязным, ужасным, хуже всех, каким-то извращенцем, больным… Какими бы твердыми ни были мои убеждения, после обследования мне начинает действительно казаться, что я предал Великую Идею, хуже того, что я не мог ее не предать, потому что я настолько порочная личность от рождения, или от воспитания… про моих родителей тоже много гадости поднимается. Потом проходит дня два, и я понимаю, что все, что там говорилось — полная чушь. Но ничего не могу сделать, каждый раз я поддаюсь этому, и впадаю в пучину такого отчаяния, такого бессилия и слабости… по идее психолога, я должен, войдя в такое состояние, начать искать защиты у Ликея. Но я отказался от этого навсегда, а Бог… он меня, видимо, в том состоянии не слышит. Или я чувствую себя настолько плохим… да и как обратиться к Богу, как молиться, когда тебя бомбардируют вопросами, на которые же нужно как-то отвечать, нет ни секунды, чтобы остановиться. Часто я думаю, что физическую боль я перенес бы легче, я мог бы молиться… А потом еще этот рефрейминг. Выход на подсознание… это уже наполовину оккультная методика. Я нахожусь в трансе, и на время мне становится даже легче, потому что отсутствуют мысли. Но почему-то после выхода из транса я чувствую себя еще хуже. Обычно у меня даже физически голова болит, несколько раз рвота была. Видимо, это совсем несовместимо с жизнью…

Самое удивительное, я точно знаю — до моего обращения я без труда переносил бы подобные вещи. Даже если бы, и тем более если бы это делал человек враждебных мне взглядов. Я бы просто наплевал на все эти вопросы, отнесся к ним свысока. Но я разучился относиться свысока к людям… я очень серьезно воспринимаю все, что мне люди говорят, все это пропускаю через себя. Я уже не могу иначе. И поэтому для меня эти обследования так страшны.

И только потом, позже, когда я немного приду в себя, начинаю понимать — да, психолог, безусловно прав. Все вы правы насчет моей личности — она именно такая грязная и плохая и есть. Но вот почему я ушел из Ликея… конечно, вам трудно подобрать другое объяснение, и вы объясняете это именно этими моими грехами, этой моей внутренней грязью. Причем вы даже благородно замечаете, что это не моя грязь, что это все от дьявола, а сам я — Бессмертный Дух… короче говоря, это дьявол подтолкнул меня к тому, чтобы уйти из Ликея. И действительно, с вашей точки зрения другого объяснения моему поступку нет. Потому что это же нужно, чтобы к человеку пришел Христос. Живой. Чтобы человек его почувствовал — только тогда он сможет понять другого, который тоже это почувствовал когда-то. Услышал этот Зов, ощутил эту Благодать. А грехи — они остаются, не может человек мгновенно от всего очиститься… я изменился, конечно, изменился, но все равно очень много грехов еще осталось. Сейчас мне легко об этом говорить, а когда обследование… Вот после Нового Года опять мне идти. Я уже сейчас об этом с ужасом думаю.

Я у батюшки спрашивал, может, не надо мне пилотом быть, смириться… на простую работу меня возьмут и без этих обследований. Ведь это же плохо — муть со дна души поднимать. Ты думаешь, у нас исповедь… так ведь на исповеди ты просто свои грехи перечисляешь, ты не анализируешь, не разжевываешь их. И тебе они отпускаются, ты после этого обновленный, совсем другой человек. Но как бы мне тяжело ни было, все равно без неба тоже… еще хуже будет. Однако я подумал, что если это против воли Церкви, то в принципе, я готов отказаться от полетов. Но батюшка сказал, что я должен работать пилотом и делать то, что мне скажут, принимать это, понимаешь? Однако принимать — это значит, спокойно относиться к этим обследованиям, не бояться, к психологу отнестись с любовью… это у меня пока не получается. Впрочем, без Божьей помощи вообще никогда ничего не получится.

Ну вот, а в целом… ты говоришь, тебе жалко меня стало. Да нет, неправильно это. Иногда просыпается мимолетное сожаление о прошлых временах… особенно жаль «Фокса», так бы хотелось снова его в воздух поднять. О Космосе, об утраченных возможностях тоже как подумаешь — сердце защемит. Но поверь, я столько приобрел взамен, такое сокровище — ничего другого просто и не нужно… А теперь вот еще с Леной познакомился. Я даже не знаю, за что мне такое сокровище досталось… мне кажется, я ее недостоин. Сейчас особенно кажется. Ты прости, Джейн, что так все получилось. Это моя вина. Я, честно говоря, даже не знаю, что делать дальше. Но вот сейчас рассказал тебе все, и почему-то на душе как будто стало легче… пусть я плохой, но Лена на самом деле меня любит. Не знаю, за что, но почему-то любит. Я не могу ее обмануть, не могу ей боль причинить… гадость я сделал, страшную гадость. И тебе вот, наверное, сейчас боль причиняю. Не знаю, может, простишь и ты меня когда-нибудь…

Глава 9

Выход

Джейн сидела у печки, опустив голову, бессмысленно ворошила кочергой горящие угли. Она не смотрела на Алексея…

— Тяжело? — спросил он, не выдержав паузы.

— Ничего, — тихо ответила Джейн. Алексей подошел к ней, сел рядом, но чуть отстранившись.

— Прости меня, — повторил он, — знаю, что я козел… Джейн. Я не могу… ты хорошая. Но я не могу с тобой. Я не свободен. Прости.

Джейн посмотрела на него. Глаза ее налились влажным блеском.

— Алекс… я…

Она закрыла лицо руками.

— Спасибо, что рассказал, — голос ее прерывался, — За откровенность… спасибо. Я не должна была так поступать. Я вовсе не хотела… получилось, что я будто тебя соблазнила.

— Мы оба ликеиды, — ответил Алексей, — Мы развращены всей нашей жизнью. Мы не могли поступить иначе. Для нас ведь секс — что-то настолько простое и естественное… Джейн, я прошу тебя… мы можем быть друзьями. Я знаю, ты хорошая, чистая, ты можешь все понять.

Джейн вдруг зарыдала — как вчера, уткнулась лицом в половик. Алексей больше не прикасался к ней, сидел рядом и лишь повторял беспомощно: «прости… ну прости».

Наконец девушка перестала плакать, села, растерла ладонями покрасневшее лицо.

— Тебе не за что извиняться… Это моя вина. Но я тоже… я не могла… ты знаешь, я не совсем поняла все то, что ты рассказывал. И я не согласна с этим. Насчет Ликея, и так далее… ты неправ. Хотя с тобой ужасно поступили, ведь ты не сделал ничего плохого. Но ты тоже неправ, что осуждаешь Ликей, всю философию Ликея — это же совершенно не так. Но в чем-то я тебя понимаю… то, что ты стал слабым, научился плакать. Я недавно тоже это ощутила. Я стала такой слабой, когда в тебя влюбилась… я перестала быть ликеидой. Я все время была в отчаянии и не знала, что делать. Наконец мне помогли… тоже психолог. Мне помогли, и я решила быть сильной… а тут оказалась с тобой наедине, и не выдержала. Не смогла больше быть сильной. Я должна была думать о тебе, а подумала… да ни о чем я не подумала. Вдруг эта любовь дурацкая вылезла, и вот я тебе все сказала…

— Любовь не дурацкая, — сказал Алексей, — это ничего, Джейн… это все хорошо. Это пройдет у тебя.

Джейн кивнула.

— Да… я знаю… я ничего, не думай. Я не претендую. Ты женись на Лене… Я просто дура. И пойдем уже… погода хорошая.

Они взяли немного сухарей, оделись и двинулись дальше.

Пурга совершенно стихла. Небо сияло голубизной над верхушками сосен. Снега за ночь прибавилось, идти теперь было тяжеловато. Но от ходьбы мрачное настроение постепенно рассеивалось. Алексей даже улыбался безотчетно, и тут же пугался своей улыбки — ничего себе, уже все себе простил?! Ведь только что такой грех совершил… Но он уже знал, что прощен, уже знал. Пока рассказывал Джейн свою жизнь — уже понял это. Он никогда больше не повторит такого, он будет внимателен к искушениям. И батюшке, конечно, придется рассказать, а там уже — поступать, как велено. Но вряд ли батюшка благословит рассказать Лене обо всем. Не стоит ее тревожить… Ведь этот случай просто не будет иметь никаких последствий. Правда, Джейн… Общаться ли с ней дальше, как с приятельницей — об этом тоже лучше батюшку спросить. Но даже если общаться… ну, несколько лет, потом ее Миссия кончится, она уедет. Да и при Лене он никогда… Теперь он уже знает, чего опасаться.

Алексей теперь очень хорошо и четко понимал, что привело его к греху. Вначале — самолет… Для него самолет — это искушение, он чувствует себя слишком уверенно, в нем просыпается ликеид, всемогущий, не нуждающийся в Боге. И эта диверсия — он радовался тому, что так вовремя успел заметить пламя и отреагировать. Обычный человек, не профессионал, взорвался бы вместе с самолетом. И этот поход по заснеженному лесу, так напоминающий Путь Воина, пройденный когда-то. И эта естественная, вновь проснувшаяся легкость отношений с женщинами… когда-то это было так естественно для него — приласкать потянувшуюся к нему душу. Он любил Динку, но позволял себе все, ему даже в голову не приходило, что это плохо — разве Динке это мешало, приносило какой-то вред? И вот так он смог забыть заповедь, забыть Лену с ее чистотой, главное — забыть Христа… и после этого он впал в отчаяние, казалось, простить этот грех невозможно. Но ведь он грешен по природе, значит, никуда не денешься — встаешь и идешь дальше, но больше уже этого греха не повторишь. Алексей повторял про себя «Господи, помилуй» — сотни, тысячи раз, в такт ходьбе. Иногда, искоса взглядывал на Джейн. Девушка казалась спокойной, разве что лицо какое-то — потерянное. Ничего, она успокоится, говорил себе Алексей. Правда, она ничего не поняла из моего рассказа, но этого и следовало ожидать. Она не впадет в отчаяние из-за любви. Это не тот человек.

Джейн и вправду успокоилась. Лишь внутри где-то билась неутоленная жилка — отчаяние. Он никогда не будет со мной — вот все, что услышала и поняла она.

Ему вовсе не так плохо, и он не так уж страдает — а если страдает, то нечто другое с лихвой вознаграждает его за страдания. Он ушел из Ликея вовсе не для того, чтобы просветлять человечество. Он вообще отказался от этой мысли. Что ж, значит мои первоначальные посылки были неправильными…

Алексей никогда не станет ликеидом.

Он никогда не будет со мной. Особенно — после этого, после проявленной мною слабости. Ведь это же азы — стоит мужчине получить удовлетворение… Каким бы возвышенным ни был человек, и для него верны простейшие психологические законы. Нужно было держать его в напряжении, привлекать, стать для него отдушиной, единственной ликеидой, кто всегда готов общаться с ним… плевать, пусть он женится — это ничего не меняет. Даже лучше — в жене он все равно разочаруется через пару месяцев, и тогда я оказалась бы на первом месте… Впрочем — может быть даже еще не все потеряно. Если он захочет, конечно, дальше общаться со мной, просто как с другом. Но почему-то Джейн и самой больше не хотелось завлекать его, совращать… Что-то непонятное в нем было, слишком уж непонятное.

Шли долго, и на привал остановились только к вечеру, когда стемнело. Как в позапрошлую ночь, развели небольшой костер, съели по два сухаря. Джейн легла на землю, завернувшись в парашют.

— Но, Алекс, пожалуйста, не как в прошлый раз… впрочем, я сама проснусь теперь… и ты ляжешь.

— Хорошо, хорошо, — отозвался пилот. Он сидел возле огня, подставляя ладони пламени.

— Алекс, но ты объясни, пожалуйста… я уже поняла, что Лена — это замечательная женщина, и мне до нее очень далеко. Но о чем ты с ней будешь разговаривать? Какой бы она ни была замечательной, ее культурный уровень оставляет желать лучшего…

Тьфу, выругала себя Джейн, ну что за вопросы. Выставляешь себя полной дурой… Идиотская откровенность. Рядом с Алексеем вообще невозможно играть, быть ликеидой — все искреннее так и лезет наружу.

— О чем я буду разговаривать? — Алексей повернул к ней лицо, озаренное костром, — Да это очень просто, Джейн — обо всем. О том же, о чем и с тобой.

Он помолчал.

— Вообще это глубокая ошибка ликеидов — думать, что с простыми людьми говорить скучно и не о чем. Это не так… С ними можно говорить обо всем. Если они не читали какую-то книгу, еще интереснее — можно рассказать об этой книге, передать ее содержание. Все зависит вовсе не от уровня образования, а от желания человека слушать и понимать. А суждения, которые высказывают не-ликеиды, если их воспринимать не по форме, а по содержанию — оказываются не менее глубокими, чем суждения ликеидов. Умение человека мыслить также от образования почти не зависит.

— Тебе не бывает с ними скучно? — спросила Джейн. Алексей улыбнулся, пожал плечами.

— Иногда и с ликеидами бывает скучно.

Тоже верно, подумала Джейн про себя. Вслух же сказала.

— Но вот эти бандиты на улицах… пьянство… это же все от их бескультурья, от пренебрежения Личностью. Мы, ликеиды, призываем их раскрыть собственную личность. А они…

— Видишь ли, Джейн, это не совсем так, — сказал Алексей, — все это вещи естественные, нормальные, происходят от греховной природы человека. Мне это не нравится, конечно. Но иногда лучше пить горькую, чем не пить — и гордиться этим. Хуже гордыни ничего нет. А ликеиды, сама понимаешь…

— А в чем разница между гордыней и гордостью? — спросила Джейн, — Да, мы гордимся тем, что служим Человечеству… Ведь это мы создали этот мир, то есть, конечно, создал Бог, но мы сделали его таким, как сейчас — мир, где люди не голодают, побеждено большинство болезней, все обеспечены, у всех есть крыша над головой и неплохой уровень материального достатка, где все-таки нет разрушительных мировых войн, как в прошлом, где у каждого есть возможность жить достойно и чисто, нет религиозных преследований… скажем, при тех же коммунистах тебя могли посадить за твою веру, а сейчас — пожалуйста.

Алексей усмехнулся.

— А сейчас у меня никаких проблем с моей верой не возникло… Кстати, это и неправда, при коммунистах сажали не за веру, а за антисоветскую пропаганду, а если уже эти вещи сочетались — другой разговор.

Он помолчал.

— Ваш мир, который вы создали… или мы создали — наш дивный новый мир… кстати, ты знаешь это словосочетание? Хаксли давно не переиздавался… Наш мир — это самый настоящий ад, Джейн, в полном смысле этого слова, вы только предпочитаете закрывать глаза на эту страшную реальность. Каждый из ликеидов — воин, каждому приходится участвовать в боевых действиях. Ты всего лишь генетик, а твоей жизни уже дважды угрожала опасность. Думаешь, простым людям легче? Еще хуже, потому что они не защищены… никто из них после наступления темноты не выходит из дома. Это уже даже не преступность — когда каждый подросток носит в кармане нож и кастет, практически каждый употребляет наркотики… Это образ жизни. Военный образ жизни. В старом мире была какая-то разница между миром и войной. Сейчас все эти грани стерлись. Да, мировых войн больше нет… Война идет перманентная, по всей Земле.

Вы перевели войну на информационный уровень… но есть люди, не поддающиеся воздействию информацией, они пытаются перевести все обратно на язык оружия… это безнадежная попытка, но это неизбежно, они будут это делать, чтобы остаться людьми, а не превратиться в ваших сытых скотов. А подростки воинственны по природе, они по природе не могут смириться со своей второсортностью — отсюда и ненависть к ликеидам, и такие реакции, как наркотики, стычки, агрессивность. К тому же, вы развращаете их…

— Нет! Мы не развращаем. Они сами… разве мы производим им всю эту массовую культуру? Мы наоборот их учим…

— Джейн, я боюсь, мы не поймем друг друга. Это мир, созданный вами, и этот мир развращает людей. Хотя бы уже тем, что им не обязательно рожать детей. А что касается высокого материального уровня… вы просто создали какой-то баланс, за счет того, что ни Земля, ни Космос вам больше не нужны. Землю надо не просто исследовать — ее надо обживать, застраивать, пустыни превращать в сады, облагораживать вечную мерзлоту… Это связано с лишениями, с трудностями, никуда от них не денешься. Это связано с рождением новых и новых детей. А потом, когда Земля будет заселена — на ней могут жить и 20 миллиардов, и 30, возможно, и больше — пришел бы черед освоения новых планет, но для этого уже сейчас нужны не такие мизерные космические программы, уже сейчас нужно строить звездолеты, создавать новые двигатели, создавать теоретическую основу звездоплавания… Для всего этого нужны дети. А вы сидите у своей кормушки, в своем искусственном созданном мирке материального благополучия, и думаете, что это — венец жизни. Это тупик, Джейн, полный тупик. Вот когда каждая женщина будет рожать столько детей, сколько пошлет Бог, и каждый человек будет работать тяжело, до изнеможения, чтобы создать новое пространство для этих детей, и пищу — как, собственно, и было всегда, во все времена — вот тогда снова начнется движение вперед. И человек, простой человек не будет унижен — работа возвышает человека… Не так называемое духовное развитие, не хобби, не спорт, не медитация — настоящая работа, она любого человека делает — не воином Света, но солдатом человечества.

Алексей перевел дух, улыбнулся.

— Что-то я… речи такие толкаю. Занялся обличительством, тоже…

— Ты сам-то веришь в то, что сказал? — спросила Джейн.

— Верю. Все, что я сказал — правда. Ладно, спи, Джейн… Хватит уже болтать.

На следующее утро двинулись дальше, на запад. К счастью, погода стояла хорошая, снег начал даже подтаивать. «Здесь в ноябре обычно устанавливается покров, — пояснил Алексей, — хотя в лесу, конечно, может и раньше».

Раза два мелькнула меж деревьев косуля, заячьи и лисьи следы то и дело пересекали их путь. Однажды Джейн видела вдалеке огромного лося. Хищники пока не попадались — они чуют человеческий страх, слабость, путникам же нечего было бояться, они могли защитить себя от любого хищника.

В полдень они пересекли небольшую горную речку, бешено скачущую по камням — лед на ней не образовался. Речка текла почти перпендикулярно западному направлению, но им пришлось довольно долго идти вдоль берега, прежде чем попалась хорошая каменная переправа. Прыгая по мокрым камням, Алексей, а за ним Джейн перебрались на другой берег. Вслед за этим пришлось преодолеть довольно тяжелый подъем, они вышли на вершину хребта, следовали дальше по петляющей тропке. Вскоре лес кончился, и путники увидели сказочную панораму. Вниз убегала каменная река — широкое поле застывших валунов из розового и белого кварца.

— Ух ты, красиво! — Джейн замерла, не в силах отвести взгляда. Казалось, это настоящая широкая вода вдруг застыла, окаменела, взбугрилась тысячами валунов, кварц искрился на солнце, словно испещренный миллионами мелких бриллиантов, и вся эта чудная картина была окаймлена темно-зеленым сосновым лесом, дымчато-синими горами на горизонте, глубоким безоблачным небом.

— Давай передохнем, если хочешь, — Алексей присел на камень. Джейн последовала его примеру.

— Какая красота… почему сюда туристов не возят?

— Такие реки есть и ближе к Челябинску, там уже отработанные туристские маршруты…

Алексей отодвинулся от Джейн, опустил голову. Девушка мельком глянула на него — кажется, Алексей молился. Джейн устремила взгляд на каменную реку…

Какая красота, Боже, какая благодать! Ведь ничего, ничего больше не нужно, только сидеть вот так бы и смотреть…

Вдали хрустнула веточка, Алексей и Джейн вскочили разом на ноги. Громадный заяц-беляк пронесся мимо них, скрылся в чаще… несколько секунд — и вслед за зайцем промчалась высокая, длинношерстная сибирская лайка.

— По-моему, здесь кто-то охотится, — предположил Алексей.

— Так идем скорее! — путники бросились вслед за собакой, сквозь чащу. Совсем близко раздался сухой хлопок выстрела.

— Ау! — закричал Алексей, — Эй, люди!

И чей-то голос отозвался из чащи.

— Эгегей!

Алексей и Джейн выбрались на небольшую заснеженную полянку. И тотчас из кустов выскочила давешняя лайка и принялась вертеться вокруг них, обнюхивать — потом метнулась назад. Алексей снова крикнул. Прошло минуты две, и из зарослей появился охотник.

Это был, несомненно, маргинал. Валенки, теплый, но драный тулуп и такая же ушанка, кустарное самодельное ружье за плечом, а через второе плечо переброшен окровавленный убитый заяц. Охотник остановился, пристально вглядываясь в незнакомцев.

— Помогите, — сказал Алексей, — Мы заблудились… летели на самолете, потерпели аварию. Нас только двое, и у нас ничего нет… Далеко отсюда до Уфы?

— До Уфы-то… — охотник покачал головой, — До Уфы-то далеко.

Он сбросил с плеча свою добычу, уложил ее в наплечный мешок, закинул мешок за спину.

— Ладно, пошли, — сказал он и, не говоря больше ни слова, зашагал через лес.

Алексей и Джейн около полутора часов молча шли за охотником. Он спустился с хребта, долго шел вдоль его подножия. Собака рыскала вокруг, вынюхивая следы, иногда взлаивала, но хозяин не обращал на нее ни малейшего внимания. Наконец запахло чем-то жилым, теплом, печкой, и путники увидели дымки, поднимающиеся в чистое морозное небо. Обогнули скалу, и деревня раскинулась перед ними, как на ладони.

Здесь были те же самые старенькие деревянные домишки-срубы, из труб поднимался дым, между домами мелькали фигурки играющих детей, слышался лай собак. Но Джейн не нашла в себе прежнего чувства отвращения… наоборот, деревня эта показалась ей прекрасной, такой уместной среди окружающей зимней природы. Охотник спустился к берегу быстрой, скачущей по камням речки, они добрались до висячего мостика, собранного из досок и веревок, и перешли поток.

Стайка детей в тулупчиках и меховых шубках, в валенках, раскрасневшихся, радостно визжащих, с самодельными санками, пронеслась мимо них.

— Дядя Гоша! Что поймал? — закричал какой-то мальчик.

— Зайца поймал, — ответил охотник, улыбаясь, — Ты беги, беги.

Мальчик с любопытством уставился на Алексея и Джейн. Но потом гикнул, подпрыгнул и понесся вслед за ребятишками.

Охотник свернул к одному из домиков, окно которого было затянуто полупрозрачной пленкой. Бычий пузырь, вспомнила Джейн. Это, наверное, бычий пузырь. Охотник постучал в дверь и тут же сам отворил ее.

Алексей и Джейн вошли в избу вслед за охотником.

На деревянной чистой столешнице стоял чугунок с дымящимся содержимым. Хозяйка потушила зайца с картошкой, и теперь сама сидела напротив Алексея и Джейн — довольная, радушно улыбчивая, смуглая кожа ее лоснилась, от глаз разбегались лучиками морщинки. Платок из домотканой некрашеной ткани был натянут почти до бровей. Вся семья собралась вокруг стола — бабушка, согнутая, седая, со страшненькими беззубыми челюстями, тетка хозяина, еще крепкая, плотная, хоть и пожилая баба, семеро детей, от семнадцатилетнего сумрачного парня до малыша в рубашонке, едва достающего до края стола. Девочка лет тринадцати положила перед каждым деревянную грубо выделанную ложку. Никто не начинал есть, даже малыши ждали. Джейн заметила, что Алексей перекрестился украдкой. Подошел хозяин, Георгий, сел рядом с женой.

— Ну, поехали, — сказал он, — сперва гостям дайте… Нелька…

Нелли, хозяйка, перегнулась через стол, большим черпаком выловила из чугунка хорошие куски мяса и наполнила миски гостей. Вслед за этим она налила хозяину, потом уже каждый стал подавать свою миску по очереди. Джейн заметила, что мясо было только в ее тарелке, Алексея, Георгия и старшего сына — всем остальным досталась одна картошка с подливкой. Хозяйка разделала зайца экономно, сварив лишь небольшую его часть. Ели молча, склоняясь над мисками, раздавалось лишь постукивание ложек.

Джейн никогда не ела мяса… никогда. Ни в детстве, ни в каких экстремальных ситуациях. Она даже вкуса мясного не знала. Но — оставить в миске сочный дымящийся кусок… буквально вырванный хозяйкой изо рта детей, чтобы накормить гостью? Или еще хуже — объяснять этим людям, что она не ест мяса? Почему-то язык не поворачивался такое сказать. И даже сказать «не хочу» неудобно, Джейн отчего-то была уверена, что отказ от мяса обидит хозяйку.

Ликеида осторожно ложкой отковырнула кусочек зайчатины, положила в рот.

Странный вкус… тяжелый, но своеобразный. Она осторожно прожевала мясо.

— Что ж вы не вызвали спасателей? — вдруг спросила хозяйка, — у вас же это должно быть… как его… радиво, что ли?

— У нас нет радио, — объяснил Алексей, — оно сломалось.

Он оторвался от тарелки и выложил на стол сломанный спайс Джейн.

— Ух ты, — старший сын схватил прибор и начал жадно его разглядывать.

— Положь, — сказал Георгий с нажимом, — тебе разрешили?

— Пусть посмотрит, — торопливо вступилась Джейн. Парень исподлобья глянул на нее, положил спайс.

— А у Ермаковых есть радиво, — вдруг сказала тетка, — Гришка хвалился, поменял на шкурки у экспедиции.

— Значит, после обеда к Ермаковым надо сходить, — резюмировал Георгий, — Может, ты сходишь, Люсь?

— Схожу, отчего нет… — отозвалась тетка.

— А своим ходом отсюда никак не выбраться? — спросил Алексей. Хозяин покачал головой.

— Своим-то… своим тут километров пятьсот будет, не менее… можно, конечно, дойти, да вам проще будет спасателей сюда вызвать… если умеете, конечно.

Дети, быстро выхлебав свои миски, поднимались, говорили «спасибо» и уносили посуду в кухню. Одна из девочек подхватила самого младшего, вытерла ему рот и повела в угол к расставленным на полу деревянным игрушкам. Хозяйка поднялась, собрала посуду у взрослых.

Бабуська, окончив обед, полезла на печку, хозяин помог ей вскарабкаться, задернул пеструю ситцевую занавесочку. Сам снова сел за стол, рядом с женой. Нелли, вернувшись из кухни, принесла и выставила на стол тяжелый грубоватый глиняный кувшин и четыре деревянных стаканчика. Хозяин разлил по стаканчикам темную, пахнущую спиртом жидкость.

— Ты сможешь радиво-то настроить? — обратился он к Алексею. Пилот кивнул.

— Наверное, смогу. Посмотреть надо.

Джейн слегка задело, что ее даже не спрашивают… впрочем, поправила она себя, они здесь привыкли, что женщина рожает каждый год по ребенку и, соответственно, просто не может что-либо понимать в мужских делах.

— Давайте за встречу, — хозяин поднял стопку. Только этого не хватало, подумала Джейн, но глядя на Алексея, тоже взяла свой бокал и слегка отхлебнула. Вонючая жидкость, отдающая слегка чем-то ягодным и терпким, обожгла пищевод.

— Хорошая настоечка, — сказал Алексей, осушив свою рюмку, — на рябине делали?

— Да, на рябине. Это с прошлого года еще, — ответила Нелли, — она как постоит, еще лучше становится.

— А вы кто друг другу будете, муж с женой? — спросила хозяйка с любопытством, после некоторой паузы.

— Нет, — ответил Алексей, — Мы оба холостые. Друг с другом мы случайно оказались. Я, видите, работаю пилотом, а Джейн должна была лететь в Челябинск, ну вот я ее и возил.

— Не замужем, значит? — уточнила хозяйка, глядя на Джейн, — А лет вам сколько?

— Двадцать четыре, — Джейн стало отчего-то неловко. Хозяйка покачала головой, как показалось девушке — сочувственно.

— Ну ничего… все образуется. Вы не переживайте. Вы красивая, еще у вас все будет…

— Да я и не переживаю, — улыбнулась Джейн. А ведь эта женщина всерьез считает ее, ликеиду, несчастной… из-за того, что в двадцать четыре года у нее еще нет мужа и детей!

— Ну вы хоть расскажите, что там, в большом мире делается? — хозяин снова разлил настойку, минуя почти полную стопку Джейн, — Все ликейские верховодят?

— А куда же они денутся? — ответил Алексей с улыбкой.

— Вы того, — хозяин немного смутился, — вы, может, сами из Ликея, так вы не обижайтесь…

— Нет, я не из Ликея, — ответил Алексей, — Вот Джейн — да.

— Я ничего плохого не хотел сказать, — пояснил Георгий.

— Я и не обиделась, — заметила Джейн.

— Ну давайте еще, что ли… — Георгий поднял стопку, собираясь сказать тост, но Алексей перебил его:

— Не-не! Я больше не смогу. Мне же еще радио настраивать…

— Да завтра настроишь, — предложил хозяин, — Побудьте уж у нас, раз такие дела… Куда торопиться-то?

— У нас родственники, волноваться будут, — Алексей покачал головой, — Сначала радио, потом выпьем…

— Ну ладно… Нелли, давай — за гостей! — хозяин опрокинул стопку. Крякнул, обтер губы рукавом.

— Слышь… ну скажи, так до каких пор мы там никому не нужны будем?

— Что глупости говорить, — тихо сказала Нелли, — Они и сами-то себе не нужны.

Джейн вдруг испытала странное чувство. Она видела глаза женщины, крупные синеватые белки, посверкивающие на смуглом лице под платком, высокие скулы, нос с горбинкой, беленную шершавую стену за спиной Нелли, грубый деревянный стол, и вдруг осознала, что вот эта женщина, несчастная маргиналка, на самом деле вовсе не такая уж несчастная и ни в какой жалости с ее, Джейн, стороны не нуждается. Что женщина эта ничуть не хуже и не глупее ее, и ничуть не жалка… И не только ее учить ничему не нужно, но она могла бы и сама чему-то научить Джейн.

Неужели — только потому, что сейчас это маргиналы помогают им, а не наоборот?

А ведь она где-то права… мы и сами себе не нужны. Джейн крепко стиснула кулачки. Не нужны…

— А вы встречаетесь иногда с ликеидами? — спросил Алексей. Георгий помотал головой.

— Два лета назад был я в Уфе, дак там ликейских тоже днем с огнем не найдешь… Их же мало. А тут и вовсе никто не бывает, живем, как у Бога за пазухой.

— Но тяжело жить? — Алексей настойчиво смотрел на хозяина. Георгий пожал плечами.

— Ну как всегда… Жизнь — она такая штука, — он помолчал, — А вы из столицы?

— Да, мы в Питере живем.

— Вы там будете… так скажите, может, нам хоть бы на вертолете зимой продовольствие сбрасывали. А то про нашу деревню не знает никто. Вот у меня брат в Озерске живет, дак им все время сбрасывают, а то у нас, особенно по весне, жрать уже нечего…

— Это у всех почти так… нас много, всех не прокормишь, — заметила Нелли. Джейн решительно сказала.

— Конечно, я обязательно поговорю… С челябинскими ликеидами, они должны помочь.

— Да ладно, — Георгий махнул рукой, — Нелька тоже правду говорит. Всех не прокормишь. Как-нибудь сами… Все равно, раз мы никому не нужны, то и не надо.

— А это всегда так, — вдруг сказал Алексей, — Как только кто-нибудь начинает новый мир строить, так ему сразу в этом новом мире большая часть людей становится ненужной.

— Во! — хозяин поднял указательный палец, — Это ты точно сказал. А вообще — кому мы нужны, если подумать? Семье только…

— Да, — согласился Алексей, — Семье нужны… Богу нужны.

— Богу — оно может быть, — кивнул хозяин, — Но если мы ему нужны, почему он нам такую жизнь хреновую устроил?

— Ну ты скажешь, — Нелли посмотрела на мужа с неудовольствием, — это разве он нам устроил? Это мы себе сами такую жизнь устроили… А он глядит на нас и думает — то ли остановить вас, то ли дать еще побезумствовать, чтобы сами поняли, какие вы дураки, да пришли бы ко мне — помоги, мол, Господи…

— Да, я тоже так думаю, — согласился Алексей. А ведь это целая теодицея, подумала Джейн с легким удивлением. Пусть примитивно выраженная, но по сути…

Занавеска в пестрых цветочках, отделявшая комнату от кухни, откинулась, и в горницу вместе с Люсей ворвалась целая ватага, сбрасывая на ходу полушубки и тулупчики — мужчины, женщины, подростки. Видимо, Ермаковы захотели лично познакомиться с пришельцами.

— Ну, набежали, — с неудовольствием проворчала Нелли и крикнула резким, пронзительным голосом, — Тихо! Садитесь вон на лавку, а радиво давайте сюда!

«Радиво» могло оказаться чем угодно, от обычного приемника до прибора навигации — но пришельцам повезло, старший Ермаков брякнул перед ними на стол настоящую рацию, вывороченную, видимо, откуда-то из грузовика. Джейн потянулась к прибору.

— Знаешь что, Джейн? Давай я действительно сам посмотрю, — вежливо улыбнулся Алексей. Девушка отодвинулась. В общем-то, он прав… в технике пилот разбирается гораздо лучше, чем какой-то рядовой генетический консультант. Алексей вскрыл прибор и стал ковыряться в нем, используя в качестве инструмента складной ножик.

— А вы правда прямо из города? — Джейн повернулась на этот тихий вопрос. Бледная веснушчатая девочка лет двенадцати смотрела на нее с легким недоверием и робостью.

— Да, мы из столицы, — ответила Джейн.

— А что это, столица? — простодушно спросила девочка, — это тоже город, да?

Похоже, что в сознании ребенка существовал только один Город — великий и могущественный… Вряд ли удалось бы объяснить ей, что Джейн прилетела из Америки, из совсем другой страны.

— А там правда большие дома? — девочка снова приступила к допросу. Джейн улыбнулась несколько напряженно.

— Да, очень большие. Бывают — как пятнадцать ваших домов, если их друг на друга поставить.

— О… а как же туда залезать, — девочка явно озадачилась.

— Ирка, отвяжись от человека, — прикрикнула на нее мать, крепкая, полнотелая баба с почти полностью седой головой и тут же заискивающе улыбнулась Джейн, — Вы на нее не обращайте внимания… она вечно пристает.

— Ничего, — сказала Джейн, но ее, похоже, никто не услышал.

— Все, — Алексей поднял голову, — работает, похоже…

Он покрутил колесико, и из маленького динамика раздался треск, прорвались какие-то далекие голоса. Ермаковы, столпившиеся вокруг, восторженно загудели.

— Теперь попробуем передать СОС…

Спасатели до ночи так и не появились. Они прилетят на следующее утро, вертолет опустится рядом с поселком, и тогда выяснится, что Джейн и Алексея уже считают погибшими при взрыве, и что уже нашли националистическую группировку, подложившую бомбу в Челябинске. Путники попрощаются с гостеприимными хозяевами, оставив подарки — сломанный спайс, перочинный ножик, зажигалку, пообещав привлечь внимание властей к заброшенной деревне маргиналов. Вертолет раскрутит лопасти и с усилием начнет подниматься в затянутое тучами небо, навстречу начинающейся пурге.

Джейн еще не знала этого ночью, когда лежала, не в состоянии уснуть, на постеленной на полу медвежьей шкуре, вглядываясь в сумрак, где наверху, на лавках спали дети и сами хозяева, где в другом углу комнаты, так же завернувшись в шкуру, Алексей слегка посапывал во сне. Джейн видна была только темная глыба, расширяющаяся к плечам и почти сходящая на нет там, где должны быть ноги, словно у Алексея вырос вместо ног плоский рыбий хвост. Девушка не знала, что спасатели все-таки появятся утром, точно локализовав источник слабого, пропадающего сигнала… но ее и не слишком беспокоила мысль об этом.

Честно говоря, Джейн даже не знала, хочет ли она возвращаться.

Вдруг ей представилась совершенно дикая, фантастическая возможность — что, если больше никогда они с Алексеем не смогут вернуться в Петербург… И вообще куда-либо в крупный город. Они навеки погребены здесь, в этой деревне, как в Уэллсовской «Стране слепых». Джейн представила это и вдруг страстно пожелала такого исхода…

Все кончится завтра. Алексей будет сидеть в вертолете рядом с ней, но — словно чужой, перешучиваться со спасателями, он даже не обмолвится с ней словом, не прикоснется. Он даже не подумает о ней — все его мысли будут заняты Леной, которая, конечно, уже сходит с ума в Петербурге. Джейн еще не знала этого, но предполагала.

Интересно, сколько часов она уже лежит без сна? Бессонница — очень вредное состояние для духа… ликеиды никогда не страдают бессонницей. Есть масса способов с ней бороться…

Но ведь Джейн уже Бог знает сколько времени не медитировала, не молилась, не тренировалась, вообще не занималась собой. Господи, могла ли она подумать когда-либо, что дойдет до такого дикого, безумного состояния?

Что какой-то просто брошенный на нее добрый взгляд серых глаз в лучах морщинок станет таким святым, таким дорогим воспоминанием… нежность в этих глазах. Господи, да ведь была же нежность в его глазах! Что просто случайное прикосновение его теплой сухой ладони станет важнее всех богов и существ Ликейского культа.

Что мысль о близком расставании будет так страшна, что лучше уж на самое дно ада, в самый жуткий слой, предназначенный для страшнейших грешников — но только вместе с Алексеем.

Джейн тихо заплакала.

Потом она встала — все равно невозможно уснуть — на цыпочках прокралась в темную кухню, задернула за собой занавеску.

Здесь никого не было, все спали в двух комнатах избушки. Глаза давно привыкли к темноте, но все же Джейн с трудом различала предметы — лавки, стол, выступающий в кухню край печи, накрытое фанеркой ведро с водой. Сквозь мутное оконце и вовсе ничего не было видно. Джейн села у стола, подперев голову рукой.

И здесь живут люди… Мрак, тоска, беспросветная работа с утра до позднего вечера… ни единой книги, ни телевизора, ни ВН, все развлечения — пересуды с соседями, да и то редкие. Раньше хоть у крестьян была религия в утешение, а ведь у этих никакой церкви нет. Хотя во что-то они верят… Нелли же говорила о Боге. Верят, может быть, чисто стихийно. Но никакого стремления к улучшению жизни, никаких духовных порывов…

Могла бы она, Джейн, жить в таких условиях? С Алексеем… вдруг Джейн представила себя женой Алексея, и они жили бы вот в таком же бедном домике, и у них рождались бы дети… много детей. Да, и еще раз да! Она хотела бы так жить.

Готовить, печь хлеб, стирать в корыте, развешивать белье, копаться в огороде, носить воду, кормить скотину, заготавливать сено, шить, работать в поле, собирать ягоды и грибы, прясть, ткать, вышивать, мыть, кормить, расчесывать, одевать детей… и все время видеть Алексея. Каждую ночь быть с ним, чувствовать тепло его тела. Каждое утро, просыпаясь, встречать его взгляд.

Тебе через месяц осточертел бы Алексей и вся эта жизнь, ехидно сказал какой-то голос внутри. Может быть, сказала мысленно Джейн. А может быть, и нет.

Во всяком случае с ней происходило что-то странное — ей до ужаса не хотелось возвращаться в Питер. Решать проблемы генетической консультации, учить людей, давать советы с умным видом — и все эти тренировки, и все эти книги, и музыка, и медитация, и вся эта нелепая искусственность их жизни…

Деревянный прохладный пол. Остывающий печной бок. Гладкая поверхность стола. Скудная, чистая обстановка — и ни экранов, ни картин, никаких лишних, непонятно зачем созданных предметов. Только дети, муж, родственники…

А может быть, они не так уж неправильно живут, эти люди? Может, что-то главное у них все же остается.

В комнате послышалось какое-то шуршание… занавеска откинулась — Джейн вздрогнула. Нелли вошла в кухню, зачерпнула ковшом воды, напилась. Потом села за стол, напротив Джейн.

— Что, не спится? — спросила женщина тихо.

— Нет, — ответила Джейн, — А вы…

— А я как беременная, так вечно спать не могу, — сообщила Нелли. Джейн невольно покосилась на ее живот — беременность еще не была видна… месяца четыре, не больше. Впрочем, рыхлый, крупный живот хозяйки мог скрывать и довольно взрослый плод.

— Это у вас уже восьмой ребенок будет? — поинтересовалась Джейн.

— Одиннадцатый, — сказала Нелли, — было десять у нас, да трое задохнулись дифтеритом этой весной… и младшенький, трехмесячный… уж как я его-то любила. Да не вышел…

Дифтерит… Джейн поежилась. Слово-то какое экзотическое. От него уже лет сто как прививать перестали.

А здесь — средневековье… и чума бывает, и холера. Целые деревни вымирают. Конечно, цивилизованному миру инфекции уже не страшны, даже если кто-то и занесет. Но кому придет в голову лечить маргиналов?

— Скажите, Нелли, — Джейн помолчала, — А вы своего мужа любили, ну в молодости, когда замуж выходили?

Нелли удивленно глянула на нее, в сумраке блеснули белки глаз.

— В молодости-то… да не знаю, сосватал — пошла. Молодая была, пятнадцать лет, чего там. А сейчас-то люблю, хороший он, Гоша… надежный. Таких, как он, поискать.

— А я люблю Алексея, — вдруг сказала Джейн, опустив голову. Так нестерпимо захотелось сказать это хоть кому-то, — Я его люблю, а он уже… у него невеста, он жениться будет.

— Ну и не переживай, — спокойно ответила женщина, — Все образуется. Другого найдешь. Ты красивая, не бойся, одна не останешься.

— А я не хочу другого, — сказала Джейн, и слезы потекли по ее щекам.

— Ну? — Нелли погладила ее по руке шершавой от мозолей ладонью, — Что глупости говорить? Ведь не молоденькая девка уже… двадцать четыре. У меня уж в этом возрасте четверо детей было. Не плачь, — женщина ласково уговаривала ее, — Все пройдет… перемелется — мука будет. Другого полюбишь.

И хотя слова Нелли нисколько не утешали и не радовали, отчего-то острая боль уходила из сердца Джейн. Она всхлипнула, опустив голову, и сама уже почувствовала, что хочет спать.

Спал весь поселок маргиналов, спала зимняя тайга вокруг, и снежные горы, и голубые, в таинственной дымке хребты вдалеке. И небо светлело над маленьким, затерянным в горах, никому не известным поселком, и за ближайшим хребтом над острыми зигзагами еловых верхушек уже окрасилось первыми розовыми лучами. И там, где-то далеко еще, в сумрачном непрозрачном небе стрекотал, торопился к цели вертолет спасателей.

Эпилог

15 января, 22.. г. Санкт-Петербург.

Дорогая Элина!

Простите, что обращаюсь к Вам… Боюсь, больше мне не к кому обратиться.

Вы назовете меня сумасшедшей, и будете правы. Вы можете считать меня кем угодно, но умоляю Вас об одном — помогите мне.

Я даже не знаю, почему я решилась писать именно Вам. Когда-то Алексей рассказывал мне о своей жизни, и заметил между прочим, что в определенный момент, когда он решился на необычный для своего окружения поступок, ему пришлось ощутить одиночество, полное равнодушие окружающих. Только теперь я смогла понять его… Ведь я в своей наивности полагала, что окружена друзьями, любящими меня. Но это далеко не так. И теперь я даже понимаю, почему. Равнодушие заложено в самой нашей природе, в нашей ликейской вере. Но я не об этом…

Я решилась писать Вам потому, что Вы показались мне необычным человеком, не таким, как другие. Может быть, я с Вами недолго была знакома… может быть, я ошибаюсь. Но я хочу попробовать…

Вы знаете о том, что мы с Алексеем пережили аварию и должны были самостоятельно выбираться из леса. Мы после этого коротко говорили с Вами по ВН. И с тех пор я больше не общалась с Вами — вовсе не из равнодушия, как Вы могли подумать. Да, отчасти потому, что я потеряла интерес к той деятельности, ради которой была у Вас. Даже не то, чтобы потеряла интерес. Я просто не считаю больше это нужным. Или же не считаю себя достойной. Возможно, я простая женщина, не воин, и по своей природе не могу выполнять такие обязанности — что-то организовывать, кого-то спасать… Это нисколько не умаляет моего уважения к Вам, я восхищаюсь Вашей работой. Но сама я, видимо, слишком слаба для нее.

Я не общалась с Вами в основном по той причине, что мне пришлось многое пережить за эти месяцы, как внутренне, так и внешне. И теперь, раз уж я решилась Вам писать, я должна рассказать все.

Итак, вы знаете о том, что произошло с нами. Но это еще не все… получилось так, что однажды мы были с Алексеем близки. Я сама не понимаю, как это вышло. Честно говоря, я была абсолютно уверена, что мне никак не удастся его соблазнить, и даже не пыталась это сделать. Просто так получилось… Он не любит меня на самом деле. Сейчас он уже женился на Лене, которая давно была его невестой. Я не была на свадьбе, разумеется, это было бы выше моих сил, да и он был настолько тактичен, что не стал меня приглашать. Но я знаю, что он женился. Больше я ничего не знаю о его жизни и не пытаюсь узнать, как бы мне ни хотелось этого. Во-первых, я поняла, что он во многом прав. И даже если он неправ, я не имею никакого права нарушать его жизнь, лезть в его отношения с Леной. Во-вторых, есть другая, более веская причина навсегда забыть его имя…

Хотя мне это очень тяжело. До сих пор я как воочию вижу его лицо — стоит только закрыть глаза. До сих пор мне мерещится его голос, словно он зовет меня из кухни, из коридора… Но со временем, если очень постараться, я надеюсь — я забуду его.

Да, так вот. Я все время перескакиваю и путаюсь. Похоже, ясность мысли покинула меня. Но я же сумасшедшая, мне это простительно.

Элина, я должна сказать очень странную вещь. Не знаю, как это произошло, впрочем, это можно понять: у меня давно никого не было, поэтому я не принимала таблеток, вообще как-то не думала о предохранении. Но теперь я не могу убить его ребенка. Потому что это именно убийство. Может быть, Вам никогда не приходилось самой делать аборт, ведь в конце концов, это делает далеко не каждая женщина, все мы тщательно предохраняемся. Но для меня сейчас встал такой вопрос, и вдруг я почувствовала с непреодолимой ясностью — он, маленький, уже живет там внутри. И он боится.

Неужели каждая женщина, делая аборт, преодолевает такое чувство? А ведь, наверное, каждая… Кто-то, конечно, ощущает это слабее. Это вполне можно преодолеть, сказать себе, что все это глупости, выдумки, фантазии, что комочек, не имеющий еще как следует развитой нервной системы, ничего чувствовать не может.

Но я не могу этого преодолеть. И потом, это единственное, что еще связывает меня с Алексеем. Эта маленькая девочка. Конечно, я никогда не дам ему знать о ее существовании. Совершенно ни к чему отравлять жизнь ему — из-за случайного греха, в котором виновата в основном я сама. И тем более — отравлять жизнь его жене, которая и вовсе ни в чем не виновата.

В его жизни был страшный случай — он бросил девушку, которая была тоже в него влюблена, и сознательно забеременела, втайне от него родила ребенка, и умерла, потому что у нее не хватало ни денег, ни времени, она заболела РМЭ, ей никто не помогал, а он даже не знал обо всем этом. Это послужило причиной страшных потрясений для него. Я не хочу, чтобы здесь была какая-то параллель. Во всяком случае, абсолютно точно — он ничего не узнает об этом ребенке. Он в этом абсолютно не виноват. Все это, от начала до конца, полностью мое решение.

Мне говорили уже, что это безумие, что я полностью загублю свою жизнь, а потом обвиню в этом дочь, что я не смогу вырастить ее ликеидой, потому что это огромный труд, а я буду занята только заработком, а не ребенком… Я все это понимаю. Но почему-то сейчас мне уже не кажется, что главное — вырастить ребенка ликеидом. Мне кажется, что гораздо важнее просто дать ему родиться.

Ну вот… уфф… я сказала Вам самое главное.

Меня не выгнали с работы. Но представьте себе, что означает для меня работать теперь в Генетической Консультации… Это ложь и лицемерие, ежедневно направлять десятки женщин на аборт, зная, что сама я на это не могу решиться.

Я не знаю, что будет с моей Миссией. Худо то, что это не просто работа, а — Миссия. А Вы знаете, что бывает, когда человек отказывается от Миссии? Но я готова к худшему. Алексей рассказал мне, как это происходит… в принципе, это можно пережить. Он же пережил.

Правда, у меня нет той веры в его непонятного Бога… я сейчас немного запуталась и не совсем понимаю, во что верить. И ничто не поддерживает меня. Кроме мысли о дочери. Все-таки у меня есть маленькое существо (и оно уже человек!), которому я нужна. И что такое звание ликеида по сравнению с жизнью этого ребенка?

Но может быть, меня не лишат звания, как Вы думаете? Ведь я женщина, и это можно понять…

Словом, я ушла из Генцентра… эти месяцы были для меня нелегкими. Я искала поддержки, и не нашла ее ни в ком. Мне сочувственно кивали, выслушивали, что-то отвечали… но я поняла одно — моим друзьям и знакомым важнее всего собственное спокойствие.

Мне кажется, Алексей бы поступил на моем месте иначе: уехал бы к маме. Он и на своем месте так поступил. Но я не могу… у меня нет его веры. И поэтому я такой слабый человек: мне очень страшно возвращаться к родителям и даже сообщать им о случившемся. Нет, родители не выгонят меня. Они примут меня в дом и помогут вырастить дочь. Но каково будет им? Они столько сил вложили в мое воспитание, и чем я им отплатила? Я не стала никем, даже не нашла достойного друга жизни, родила какого-то ребенка непонятно от кого… Может быть, даже родители не упрекнут меня. Но я сама не хочу причинять им такую боль. Достаточно представить пересуды прислуги, разговоры в поселке. У нас живут одни ликеиды, я буду чувствовать себя чужой… И дочь тоже.

Правда, когда я думаю об Алексее, я где-то начинаю слабо понимать, что неправа во всем этом. Ведь он вернулся к матери, несмотря на то, что поступил полностью против ее желания, бросил карьеру… и я представляю, сколько ему пришлось от нее выслушать. Но однако он все равно вернулся к ней. Ведь для этого надо обладать гораздо большей духовной силой, чем та, которую нам якобы дают в риско. И у меня такой силы нет. Я не вынесу ни упреков, ни молчаливой трагедии, ни косых взглядов… Поэтому я не вернусь к родителям. Это выше моих сил.

К тому же мне хочется жить в России.

И вот поэтому я пишу Вам, Элина. И я прошу Вас: помогите мне найти работу. В Челябинске или где-то в Вашей губернии. Мне это безразлично. Я генетик по образованию. Могу преподавать генетику и биологию в школе, техникуме, институте. Могу работать аналитиком в любой больнице, на ферме, где угодно (только не в семейной консультации!)… заниматься генным конструированием. Если нет таких должностей у Вас, я могу работать секретаршей, оператором, вообще кем угодно.

Мне просто нужно какое-то место, где бы я зарабатывала на жизнь, могла бы снимать небольшую квартирку. Проблему с присмотром за ребенком я решу. Если я буду работать генетиком, хватит денег на няню. Если нет — возможно, я могла бы работать на дому?

Я совершенно не хочу навязываться Вам на шею. Если Вам будет неприятно мое общество, я совершенно не претендую на общение с Вами. Я готова жить скромно, возможно и не в самом Челябинске… и никогда к Вам не обращаться. Просто помогите мне один раз — найдите работу. Пожалуйста!

Я уже искала работу самостоятельно, но это не так-то просто… Меня не понимают, побаиваются взять. Элина, я умоляю Вас… сейчас от Вас зависит так много!

Если Вы решитесь помочь мне — напишите, пожалуйста, на этот же адрес. Я пока продолжаю жить в служебной квартире, но к февралю должна съехать отсюда. Если Вы не захотите помочь, просто оставьте письмо без ответа. Но я очень, очень жду и надеюсь! И моя дочь ждет, хоть еще и не знает этого.

Остаюсь с неизменным уважением и любовью,

Ваша маленькая сумасбродка Джейн.

P.S. И вот Вам еще стихотворение старой русской поэтессы (кажется, ее зовут Вероника Долина):

Земную жизнь пройдя до середины,

Берусь сказать немного наперед:

Мы будем жить. Мы будем невредимы.

Одна любовь нас дальше поведет.

Ведь вот природа, царственный политик,

Всего превыше ставит естество.

Наука знает очень много гитик,

Одна любовь не знает ничего.

Примечания

1

ВН — мировая сеть, объединяющая свойства интернета и телевидения.

2

Доброе утро, Сара Джейн, Кэрри сейчас придет. Садись, у тебя сегодня трудный день.

3

В системе Ликея были возрождены древние традиции английских имен — детей стали называть, как в старину, полными именами: Ричард, Томас, Вирджиния, Катерина; сокращенные имена — Рик, Дик, Том, Джин, Кэт — остались только в обращении между близкими людьми. Часто родители в педагогических целях обращались к маленьким детям, используя полное имя.

4

Риско — школа восточного единоборства, сложившаяся примерно в середине 21 века в Японии и распространившаяся по всему миру, к настоящему времени стала практически основной, вытеснив устаревшие виды единоборств. Риско считается обязательным видом спорта в обучении ликеидов во всем мире, на основе риско ликеиды обучаются медитации, самоконтролю, психотехникам.

5

Слова Б. Гребенщикова.

Content

Яна Завацкая
ЛИКЕЙ

Пролог Путь Воина

Глава 1 Начало трудового пути

Глава 2 Миссия

Глава 3 Инспекция

Глава 4 В Петербурге

Глава 5 Алексей

Глава 6 Отчаяние

Глава 7 Борьба

Глава 8 Победа

Глава 9 Выход

Эпилог

Примечания