Лернер Анатолий

Город двух лун

Анатолий Лернер

Город двух лун

1

…Им предстояло пролежать в пещерах, и протомиться в кувшинах две тысячи лет, пока арабский подросток случайно не обнаружил то, что потом назовут «Свитками Мёртвого моря».

От метко брошенного камня кувшин рассыпался, издав подобие вздоха.

— Кто здесь?! — Отпрянул от входа в пещеру подросток. В его руке сверкнул нож. Никого. Только со спины, вопросительным знаком сгустилось зловещее тёмное облако, которое тут же поспешило смешаться с тенью. А у самого лаза, в робком луче солнца, подросток заметил, как сквозняк поспешно выдувает из пещеры дымок, и тот струится наружу, и тут же исчезает. Подросток сунул нож в зубы, встал на четвереньки, и просунулся в лаз.

* * *

Лёгкое присутствие дымка, замеченное пастухом в пещере, было ничто по сравнению с тем дымом и угаром, который производил обугленный человек, лежащий навзничь, недалеко от входа. Истлевшая на нём одежда, превратилась в лоскуты, и ветер содрал их, обнаружив тело крепкого мужчины, которое дымилось и невидимо сгорало под лучами солнца. В считанные мгновенья плоть истлела и просыпалась, а на согретых солнцем камнях, остался скелет с большим красивым черепом, в котором не хватало лишь нескольких зубов. Лёгкий смерч, налетевший со стороны Мёртвого моря, смёл с камей прах, чтобы через мгновенье с чудовищной силой обрушиться с ним на камни.

Когда смерч унёсся прочь, то на камнях уже лежало обновлённое тело. Вернее, это был скелет, но с мясом и наращенными мышцами. Казалось, сам Ангел Жизни Вечной творил свои чудеса, и вот уже рядом, в каменном котле закипала грязь, и вода над ней пузырилась и рвалась наружу. Маслянистые пузыри, в радужных разводах толкались, лопались, собирались вместе, создавая подобие тела, но им это не удавалось, и они распадались снова на мелкие пузырьки, чтобы соединиться в единый общий пузырь. И когда это произошло, пузырь стал быстро увеличиваться в размерах, покидая кипящий котёл. Он поднялся осторожно в воздух, и некоторое время зависал над ещё бурлящим котлом. Затем он точно провалился, но не упал, а медленно переместился в сторону тела. Завис над ним, и неожиданно лопнул! Раскалённая сковорода камней зашипела, и на ней как омлет испекся образ мужчины. Только пока ещё неживого.

* * *

Неожиданно утреннюю тишину нарушил грохот пикапа. С него заметили голого человека, лежащего на каменном столе, и открыли по нему огонь. Когда стрельбу прекратили, человека на столе не было.

Офицер королевской пограничной службы Иордании отправил солдата, чтобы тот разведал: что да как. Солдаты засели за пикапом, целясь в каменный стол, за которым лежал неизвестный.

Солдат Абель, деревенская шпана и сын охотника, сразу смекнул, что что-то не так. За камнями он обнаружил тело, изрешечённое пулями. Но вот что странно, крови нигде не было. Ни следа, ни капли. Были входные и выходные отверстия, но даже в них всё оставалось сухо. Тело было неживым. Они стреляли в мумию. Но и на мумию это не походило. Скорее, это была большая игрушка, на которую клюнул офицер, а его направил поближе к приманке.

Абдель почувствовал опасность. Чьи-то глаза, пристально наблюдали за ним. Струйка пота пробежала от затылка, через всю спину, и застряла где-то в трусах. Абдель рухнул на колени, обращаясь к Аллаху, но в ужасе вскочил и побежал, закричав что-то. И кто-то из солдат нажал на курок, и рухнул Абдель на землю.

Когда за раненым поднялись солдаты с носилками, бледный Абдель лежал на груди окровавленного трупа. А когда пикап умчался, запылив дорогу, глаза Голлема открылись. Он медленно перевернулся на камнях, встал, закрываясь ладонями от яркого солнца, и с наслаждением вдохнул запах свежего ветра. Голлем вдыхал ветер, в котором ощущал запахи. Это была жизнь, и теперь он стал её частью. И он дышал ненасытно и, даже неистово, и никто не мог оторвать его от этого занятия. Его живот раздулся, а сам он напоминал пузырь, который вот-вот оторвётся от земли. Новоявленный житель пустыни был всё ещё слеп. Оторвав ладони от глаз, он лизнул их и, протянув к небу, произнёс:

— Слёзы.

Это стало его первым словом. Утерев со щёк слёзы, он сказал: — Больно. — И произнёс это так, словно перед ним был кто-то. Веки его усиленно дрожали, и вот, наконец, глаза разлепились, и обнаружили два зелёных зрачка, с надеждой и страхом устремившиеся в окружающий их мир.

Ворвавшаяся в сознание реальность ужаснула, сильно смутив дух. Он видел вокруг себя пустыню камней, и вокруг, насколько видит глаз, ни души. Он ощутил себя единственным человеком во вселенной. И ему стало страшно. Он почувствовал себя беззащитным в этом мире каменных руин.

Некогда живой и страстный мир превратился в безжизненную пустыню. На месте оазиса теперь торчали обглоданные ветром черепа каменных глыб, ещё живых, но как бы уже вычеркнутых из жизни. Их пустые глазницы чернели страхом неизвестности. Никого, только камни, руины и зеленоватые проплешины травы, которую усердно пережёвывают козы, и фыркают, стоя над пустыми чашами бассейнов, расколотых по злой воле людей.

* * *

Он оглядел взором сложнейшую ирригационную систему, делавшую когда-то это место раем. Всё было порушено людьми и временем. Бог покинул эти места, воцарив на троне разор. И голем, кажется, помнил, когда это произошло!

С маской отчаянья и ужаса оглянулся он на пещеру.

— Свитки! — Вспомнил он. И кинулся в пещеру. Но, пробежав несколько шагов, остановился и присел на землю.

— Нет, я помню. Миссия хранителя завершена! Я не должен больше охранять свитки! Я сберёг, предъявил к назначенному сроку, а теперь не хочу даже видеть того, в чьи руки они сейчас перейдут.

— Да, ревность! — соглашался он, и протягивал к кому-то невидимому руку. — Кто бы он ни был, он мне никогда не понравится. Потому, не смею ему мешать, и спешу поскорее исполнить все желания бывшего узника. И первое — это оказаться как можно дальше от этого места.

Бывший хранитель отвернулся от пещеры. Он глядел в сторону Моря соли, и наблюдал в себе борьбу двух желаний. Одно — было броситься в пещеру, другое — уносить от неё ноги. Победило желание сидельца. Он выбрал свободу.

Но едва хранитель бросился бежать в сторону Моря соли, как трижды споткнулся, и теперь сидел на каменистой земле, глядел в безоблачное небо, и широко улыбался.

— Что ж, — согласился он с кем-то, — пойдём, увидим того, кто овладеет этим сокровищем. Быть может, и нет никого вовсе? Может, это проделки коз, пасущихся неподалёку? Говорят, именно в козах скрывается сатан.

Приближаясь к пещере, он перешел на шёпот:

— Так или иначе, наши пути со свитками обязаны будут разойтись. Так почему не здесь? В этом самом месте, названном Перекрёстком судьбы? И всё же, я не могу себе представить свою жизнь без них. Особенно теперь. Я, конечно же, буду приглядывать за ними. Но мне будет без них тоскливо.

— Ангел Жизни Вечной! Ходящий пред Ангелами да научится воспарять превыше туч! — Произнёс хранитель, и вознёсся к небесам, и в них пропал. Точно унёс его тот самый Ангел Жизни Вечной. Но не прошло и мгновения, как хранителя вернули обратно, и он со всех ног кинулся к пещере. Он мчался со всех ног к свиткам, в которых всё ещё существовал его мир. И был ещё живым и страстным, и в нём можно было ещё что-то изменить. Хотя бы в финале.

* * *

Едва хранитель поднял голову над овальным входом, как рапира солнечного луча коснулась свитка. Кожа тлела, пузырилась, уступая огню, который породил невиданное сияние. Хранитель в панике бросился в лаз. Сразу же, у входа, он наткнулся на подростка, который в слезах и панике метался по пещере.

«Так это ему теперь принадлежит надежда детей Света?» — с ужасом подумал он, глядя на ослепшего от сияния ребёнка, не сумеющего защитить ни себя самого, ни своих разбежавшихся коз, ни подаренных судьбой сокровищ. С оглушительным грохотом лопнули кувшины, обнажив пылающие огнём свитки. Не мигая, смотрел Хранитель на них, и видел, как пали со свитков печати, и как раскручивалась, постреливая, кожа, пожираемая огнём букв. Холодное пламя, точно малый щенок, лизнуло ногу хранителя. Он не почувствовал боли, но инстинкт заставил его одёрнуть ногу, а страх вдавил в стену пещеры, ибо там, где буквы свитка горели неопалимым огнём, теперь возникал огонь иного свойства. Он проистекал из недр земли, и это была вулканическая страсть, на пути которой внезапно оказался подросток.

Хранитель кинулся к мальчишке и успел оттолкнуть его в сторону. Подросток упал, и вжался в трясущуюся стену пещеры. А из глубин кратера уже брызгала во все стороны магма страсти, переполняющая историю иудеев в их отношениях со Всевышним. Сама память земли выплеснулась на стены пещеры двухтысячелетней проекцией библейских событий. И стены пещеры снова содрогались, и ходили ходуном от забытого ужаса, и земля под нею, как когда-то, стонала от боли…

* * *

Напуганный до смерти козопас, открыл заплаканные глаза, лишь, когда наступила привычная для уха тишина. Зрение к нему вернулось, и он внимательно шарил взглядом по пещере, всё ещё освещённой быстро передвигающимся лучом солнца. Ничего, что напоминало бы следы вулкана, огня или пламени. Ни уголька не нашёл он, ни спички. Дымом даже не пахло. Осмелевший подросток, поигрывая ножом, воровато оглянулся, и отрезал от свитка кусок кожи. Он сунул его в рот, и попробовал жевать. Не понравилось. Сплюнул, и засунул трофей в пастушью сумку.

Проводив обладателя куска свитка длинным взглядом, хранитель произнёс:

— Ангел Жизни Вечной, — сказал он, точно призывал ангела в свидетели. — Свитки в руках варвара и людоеда! — Склонив покорно голову, хранитель сказал, говоря:

— Ходящий пред Ангелами да научится воспарять превыше туч! — И в тот же миг вылетел из пещеры и взмыл в небеса.

* * *

Как-то незаладилось всё с самого начала. И хранитель носил это в сердце своём, как собственную вину. Судьба рукописей оказалась плачевной. Более пятидесяти лет их продержали в заточении, а суть, содержащуюся в них, и вовсе постарались истребить.

Чёрные сутаны, возглавившие исследования, прибрали к рукам все нежелательные свидетельства этого «скандального казуса». Свитки умолкали, умирали, превращались в пыль в руках «коллекционеров» и «специалистов» от религии. И лишь борьба отдельных учёных с нежеланием науки влезать в дела религии, привела к тому, что многие фотокопии были опубликованы, и тогда уж они заговорили наперебой. Свитки ессеев кричали о борьбе сил Света и Тьмы, оживляли хронику той борьбы, воскрешая чудовищные подробности подмены Знания религией. Но их никто по-прежнему не слышал. Кроме узкого круга специалистов, назначенных церковными сановниками.

В руки чёрных сутан попали не просто свитки ессеев, в их руках оказался приговор всем религиям мира! Свитки изобиловали опаснейшими для церкви свидетельствами. Среди прочего, подробный рассказ о роли Павла в судьбе ессеев, и никем не отредактированная история того, какую роль в судьбе детей Света, давших миру Иисуса, сыграл будущий основатель религии распятия.

Поспешив назвать ессеев «первыми христианами», чёрные сутаны немедленно предъявили права на их наследие, и овладели свитками. За свидетельствами духовного величия ессеев, этих «сектантов» и «ранних христиан», имелись и свидетельства их финансового могущества. Медные свитки из кумранского собрания подробнейшим образом сообщили отцам церкви о схронах, в которых было спрятано всё золото и серебро из Сокровищницы Храма Соломона.

* * *

Много лет Римская церковь охотилась за любым инакомыслием, отлучая, предавая анафеме, сжигая на кострах, и отпуская грехи за произведенный контрольный выстрел. Ведь если ещё сами создатели христианства, по праву победителей, присвоили себе интерпретацию истории, и её отдельных фактов, то и сегодняшние выкормыши чёрных сутан, действуют так же. И не стали изобретать ничего нового. На требования общественности предъявить находки, следовали длительные отмалчивания. Эти недвусмысленные паузы прерывались неожиданно. Учёные от церкви предъявляли общественности материалы, где истина с трудом проглядывала сквозь академически точную ложь мастерских интерпретаций. И лишь горстка избранных знала истинную цену собранию Кумрана. Для остальных — подводная часть айсберга, по-прежнему оставалась сокрытой. Только теперь она была обёрнута в чёрную сутану. Борьба сил Света и Тьмы продолжалась…

* * *

Сенсация захлебнулась. Обыватель теперь знал то, что ему и положено было знать: что основная часть находок — это древнейшие иудейские тексты, а вторая часть собрания, значительно меньшая, относится к так называемым хроникам, где секта «первых христиан» описывала скучную внутреннюю жизнь еврейской общины.

Пережив восторг открытия, пресса так и не дождалась подробностей, постаравшись поскорей забыть о скользкой теме.

* * *

Скучно тянулись годы, в течение которых, «псевдо-исследования», закончились выработанным учёными «Консенсусом», согласно которому были свято соблюдены интересы религии и церкви.

С тех пор, к основной части рукописей, попавших в руки «Консенсуса», уже никто не допускался. Они почётно переехали в высокоразрядную тюрьму папства, где и теперь разрушаются, исчезают, превращаются в прах.

* * *

В доме Вайехи светло и просторно. Утренний ветерок гуляет по дорого обставленным комнатам. Дом кажется пустым, потому что спит многочисленная семья Вайехи. Спит и сам Вайеха. И снится ему сладкий сон, будто утренней порою встречает он в своём доме покровителя семьи Вайехи, мудреца Салладина. Когда-то победитель крестоносцев Салладин передал ключи от Храма Гроба Господня в руки семьи Вайехи. И с тех пор он является её покровителем.

— Мудро ли я поступил, что вернул тебе ключи от храма, Вайеха? — Спрашивает Салладин.

И Вайеха отвечает с поклоном:

— Ты мудр и справедлив. — Говорит он. — С тех пор, как ты отдал ключи от храма в руки достойных мусульман, — Вайеха снова поклонился, — а сам храм — православным, все христиане быстро нашли общий язык, поделив Голгофу на секторы. Этот порядок поныне не изменялся. Да будет так до скончания веков.

— Амэн. — Кивнул Салладин, и спросил: — Скажи, Вайеха, не встречал ли ты крестоносцев, смущающих умы правоверных, и рыскающих в поисках сокровищ?

— О, великий Салладин! Весь мир сошёл с ума. Все уподобились крестоносцам, мечтая о лёгкой и скорой наживе.

— Ты прав, Вайеха, — вздохнул Салладин. — Всё это, увы, так. Но я спрашиваю о крестоносцах из ордена Иоанна.

— О, мудрейший Салладин. — Вайеха согнулся в поклоне. — Крестоносцев из ордена Иоанна уже давно никто не встречал.

— Никто не встречал, а ты, Вайеха, встретишь. — Сказал Салладин, вставая с ковра. — Встретишь, и поможешь им сделать то, за чем они придут. Салладин отвернулся и исчез.

— Нет! — Вскричал Вайеха, и проснулся от невозможности заверить покровителя, что ордена Иоанна давно не существует, что крестоносцы закончили своё существование в Европе в средние века.

… И предстало перед ним утро, полное свежести, и Вайеха постарался забыть о сне. Он встал с кровати, обул тапки, и в нижней рубашке спустился в гостиную. Здесь он включил телевизор и ушёл на кухню готовить кофе. Пока закипала вода, он раскрыл морозильную камеру, достал из неё кусок замороженного мяса, и вышел с ним во двор. Огромный пёс уже поджидал хозяина, и тот лишь швырнул мясо в его сторону, захлопнув двери. Пёс поймал обледенелый брусок мяса налету. Его зубы раскрошили лёд, а в глазах выступили слёзы. Но Вайеха не видел этого. Он снова был озабочен сном, снова возвратился к разговору с Салладином. Машинально он приготовил кофе, машинально собрал поднос, машинально принёс его в салон, где на низком диване напротив дорогого телевизора, плюющегося новостями, сидел неожиданный гость.

Вайеха едва не уронил поднос, а гость встал с дивана, и, разведя руки в приветствии, с улыбкой произнёс:

— Какое утро без чашечки кофе можно назвать добрым? Угостишь, хозяин, коллегу, чья жизнь сложилась несколько иначе? — Он перенял из трясущихся рук Вайехи медный поднос с кофейным набором, и поставил его на роскошный журнальный стол.

— Слава Аллаху! — Произносит Вайеха, раскрывая объятья.

— Пришёл проститься. — Говорит гость, заключая в объятья Вайеху.

* * *

С Вайехой происходит то, что известно под названием «дежавю». Что-то упорно не даёт ему забыть о сне. Он видит, что и просторный зал гостиной, и то, как он залит утренним солнцем, и загнутый край ковра, где стоят пластиковые сабо гостя, — всё напоминает о сне, и его Покровителе Салладине.

Они сидят на том же ковре, пьют утренний кофе и Вайеха улыбается гостю.

— Как я рад тебе! Слушай, дорогой Ашан, оставайся. Что гонит тебя из наших мест?

— Не могу. — Отвечает гость. — Дети Тьмы увезли свитки Храма, а я больше полувека остаюсь не у дел, и выслушиваю сказки об ессеях, какими они были прекрасными первыми христианами!

— Успокойся, дорогой, — утешал Ашана коллега. — Кто-то помог тёмной стороне, найдётся кто-то, кто поможет светлой. Диалектика!

— Да пойми ты, наконец, ключник! — Вскричал в сердцах Ашан, но осёкся.

— Не ключник я, — с достоинством произнёс хозяин дома. — Я хранитель ключей Храма Гроба Господня.

— Пусть так. Но даже ты это понимаешь, что если Спаситель не умирал на кресте, то, стало быть, и гроб его не здесь, и твои хозяева вместе с тобой едите от чужого!

— Зря ты так, а между тем, ты в моём доме, Ашан! — Напомнил Вайеха гостю, которого, несомненно, побаивался не меньше, чем приснившегося Салладина. — И попрошу тебя соблюдать консенсус.

— Ещё чего! — Рявкнул Ашан. — Кто тебя научил таким словам?

— Во всём мире договорились соблюдать. — Твёрдо произнёс Вайеха.

— А я не из вашего мира! — Захохотал гость. — И не ври, что во всём мире договорились. В моём мире невозможно договориться с Тьмой. И новое поколение учёных тоже не хочет мириться с нею. И плевать мы хотели на ваш консенсус!

— Мы, мы, мы! — Вайеха с трудом сдерживался в рамках приличия. — Да кто эти «мы»? Эрик фон Денникен? Сэмюэл Брэндон? Ричард Ли и Майкл Бейнджет? Эрнст Мулдашев? Кто — мы?

— Мы — это новое поколение учёных, поставивших все каноны под сомнение. Мы — это те, кто не принимает выводов всех ваших комиссий, кто будет спорить, спорить, спорить. Расшатывать! — Ашан показал, как он вместе с новым поколением учёных расшатает ортодоксальные научные и религиозные догмы.

— Нельзя, Вайеха, чтобы кто-то решил, что он может остановить приход того, что грядёт.

— Твоя воля, — сказал Вайеха, и развёл руками.

— Не моя, — покачал головой Ашан.

— Тогда поспеши. Если тебя не устраивает почётная пенсия при павильоне-хранилище в Иерусалиме, то старей в пустыне, или в тайных комнатах Ватикана. Мне больше дела нет. Ведь находиться при павильоне, которое выстроило правительство Израиля для своей части собрания не достаточно почётно.

— О каком почёте ты говоришь, когда остальная часть собрания гибнет в застенках Ватикана и разрушается в сейфах частных коллекционеров! Пятьдесят лет не прекращались вокруг свитков войны. Вспомни! Свитки были обнаружены в 1947 году прошлого века, а уже через год здесь обосновалось государство Израиль, на которое напал весь арабский мир. Израиль не только выстоял, он дал сокрушительный отпор давнишнему противнику и изменил расстановку сил в мире. Впервые за многие столетия сюда вернулись те, в ком сохранилась искра детей Света. И ради них, и этого света я существую. Я таким создан. Не для меня жить при музее, толстеть, и превращаться в урчащего кота.

— Вайеха, — Сказал Ашан, снимая с себя массивную золотую цепь, и такой же работы золотой браслет, — прими это от меня.

Вайеха замахал руками, передвигая по столу золото в сторону Ашана, но тот остановил его, сказав:

— Возьми, брат. Как память обо мне. В пустыне мне это золото будет ни к чему.

С поклоном принял Вайеха дорогой подарок от непростого человека.

— Это не для меня. Мне снова нужно почувствовать каменные объятия скальных пещер Кумрана.

— Но почему Кумран? — Удивился Вайеха. — Ведь всем известно, что свитки в Риме.

— Потому что всё началось отсюда. — Подмигнул Ашан Вайехе.

* * *

Сегодня, в начале третьего тысячелетия, в Интернете, на страничке, посвящённой альтернативной истории, можно найти объявление, в котором фирма «Ашан» приглашает на экскурсии «По мистическому Кумрану».

У входа в Кумранский заповедник важно расхаживает бедуин, говоря, что он и есть джинн, и предлагает себя в качестве гида и знатока текстов кумранских свитков. Заезжие туристы зачастую отмахиваются от надоедливого фрилансера, пряча кошельки и улыбки. Но местное население, знающее толк в рассказах подобного рода, полюбило эту забаву. Байки такого толка слушаются с неизменным интересом, и каждый раз воспринимаются, как семейные истории. С ними соглашаются или спорят, но их никто не опровергает. Их пересказывают из уст в уста, они попадают на карандаш писателям и журналистам, проникают в печать и вызывают живой интерес. Учёные от Ватикана, не успевая реагировать на хлынувший поток извлечённых из свитков «возмутительных, совершенно антинаучных домыслов, публикуемых под видом исторических подробностей», выказали свою серьёзную озабоченность.

* * *

А тут, на фоне неутихающего скандала со свитками, разразился ещё один, который не только не отвлёк общественность от этой темы, но и подлил масла в огонь.

Коллекционер древностей Одед Голан, предъявил общественности ковчег, в котором некогда хранились останки св. Йакова, сына Иосифа, брата Иисуса. Об этом свидетельствовала надпись на арамейском языке.

И тут в прессе стали появляться статьи, со ссылками на Кумранские свитки, в которых кто-то пытался пролить свет на таинственные события, предшествовавшие трагической кончине первосвященника Иерусалимского Храма Йакова.

В статьях недвусмысленно обвинялся будущий апостол христианской церкви Павел. В них говорилось, что не только Йаков, но и брат его, Иисус, принадлежали к тайной духовной элите, которую называли ессеями, а сами они себя именовали детьми Света. Автор утверждал, что название ессеи происходит от древнееврейского «осэй-ха-тора», что переводится, как «делатели Закона», и что центр со времён разрушения Первого Храма до дня разрушения Второго Храма неизменно оставался в Кумране.

* * *

Как только не называли этот, воистину мистический, город! И Городом Магов, и Двух Лун, и Соли. Этот город принял на себя все тяготы секретности, ибо, прежде всего, он был знаменитой Дамасской Пустошью, Дамаском, к стенам крепости которой будущий апостол Павел всё ещё ведёт свою карательную экспедицию, чтобы предать огню и мечу тех, кто попытается защитить бунтовщиков ессеев от казни распятия.

* * *

Выходило, что Дамаск, Кумран, Город соли, был легендарной кузницей высшего духовенства Израиля! И что именно отсюда ессеи руководили жизнью страны. Отсюда дети Света готовились привести на трон Израиля наследного принца рода Давида и Аарона. Именно здесь, без революций и кровопролития, готовился приход к власти нового сознания.

Но покоритель Земли Велиал Яхвэ не мог допустить подобного развития событий.

* * *

У входа в Национальный заповедник бедуин-фрилансер держит в руках, как рекламу газету со скандальной статьёй. За небольшие деньги он предлагает сделать экскурс в те времена, чтобы разобраться в запутанной, и потому вечно притягательной новозаветной истории.

Он клянётся и божится, что Йаков, принял мученическую смерть от рук садиста и хладнокровного убийцы, эпилептика Савла из Тарсы.

— Савл? Да это же — Павел! Апостол христианства! — Объясняли ему, тупому. А он страдал, и в сердцах говорил:

— Это ошибка! Это чудовищная ошибка! — Нельзя так думать! Савл был самым свирепым ненавистником ессеев. Зависть к их избранности снедала его. Мудрецы говорили, что сам дух Велиала вселился в него, чтобы отомстить ненавистному племени. Таких, как Савл, в народе называли киттиями. А вы знаете, что во время приступов падучей, Савл хрипел голосом своего хозяина: «Истребить! Истребить Иисусово племя»!

* * *

Группа туристов смеётся и высокая блондинка с платочком американского флага на голове, с некоторой брезгливостью протягивает бумажные деньги, говоря:

— Это не секрет, что Павел был защитником еврейской религии, и потому был противником первых христиан. Но важно, что Иисус изменил его.

Бедуин протянул руку к деньгам, но его пальцы промахнулись, и вот запястье блондинки в его руке.

— Теперь придётся выслушать повнимательней. — Говорит он, кровожадно. — И немедленно спрячь назад свои деньги!

— Что вы хотите?

— Чтобы ты поняла, Савл был одержим бесами! Сам принц Тьмы Велиал Яхвэ обуял его. А ты знаешь, что такое — обуял? Это когда входят в тело, как обувают сапог. — Блондинка с глупой улыбкой вырывалась из рук сумасшедшего бедуина.

— А потом оттуда, изнутри, буянят! Проявляют нетерпение! — Засмеялся Ашан, и отпустил руку напуганной туристки, глядя в глаза подоспевшего на выручку приятеля, попытавшегося схватить араба за грудки.

— Он требовал от первосвященника Анании позволить ему разыскать и уничтожить секретный город ессеев, откуда дети Света рассылали Благую весть о Мире. — Ашан произнёс это в лицо приятелю блондинки, и его намерения расправиться с местным вымогателем тут же улетучились.

— Организованная Савлом операция против Дамаска закончилась тем, что при помощи фокуса с ложным ослеплением, и, якобы, волею Иисуса, ему удалось внедриться в секретную школу. Здесь, в Кумране, он потребовал излечения, а потом и знаний, которые в итоге употребил против своих учителей.

Уже в школе он начал создавать миф о Христе, который должен будет затенить уникальную личность распятого Велиалом царя-мессии.

* * *

Велиал читал послания Павла и хохотал. Силы Тьмы могли праздновать победу! В основу создаваемой Павлом религии было заложено человеческое жертвоприношение. И этот факт, в виде распятия царя иудеев, должен будет стать символом христианства.

* * *

— В то время, в которое мы возвращаем мою память, — говорил гид-фрилансер людям, окружившим их с блондинкой и её заступником, — Йаков возглавлял Совет мудрецов. Этот Синедрион осудил деятельность Павла, как ложную, назвав его Лжецом, и приговорив к смертной казни за поношение Торы, и многочисленные убийства людей Завета. С тех пор сикарии рыскали в поисках Лжеца, который окружил себя охраной из числа слуг Велиала. Те называли себя учениками Павла, и никого не допускали к своему предводителю.

Организация Павла сильно походила на военную. Она строилась на воинской иерархии, требуя безоговорочного подчинения младшего старшему. Понятно, что добраться сикариям до помощника первосвященника Анании, было делом невозможным, а привести в исполнение приговор Синедриона, и подавно.

* * *

Тем временем, уставший солдат Савл, в благости и неге, диктовал свои послания. Он обильно пересыпал свои письма цитатами из сокровищницы ессеев, которая открылась ему в пустоши. Обожествляя Иисуса, Павел отменял один за другим Законы Всевышнего, и всю ответственность за это легко переводил на Христа, и некий Новый завет…

* * *

О Новом Завете Павел знал не понаслышке. Он изучал его, среди прочих наук, в школе ессеев. Это был Завет людей Нового времени. С него начиналась таинственная история детей Света, и Того, Кто возглавил их, и пришёл исполнить Закон, и был распят.

Именно в школе ессеев Павел стал подменять понятия, и придумывать Новый Завет, который мог бы заменить собой Завет людей Нового времени.

Он мыслил по-военному. Как стратег. Новый завет, по мнению Павла, создаст ему мощнейший тыл из неприверженцев Завету прежнему, который можно будет отринуть, назвав Ветхим.

* * *

В те времена, Йаков, старший сводный брат Иисуса, возглавлял центр духовной элиты иудеев и оппозицию священникам-самозванцам, первым из которых был первосвященник Анания.

Не имея никакой подготовки к священничеству, он очень боялся столкновений с Йаковом в Храме. Ведь народ всегда был на стороне священников из рода Аронидов, положенных на священство самим Всевышним, а не оккупационными властями. И, несмотря на то, что власти отстранили истинных священников от священнодействия в Храме, Йаков оставался первосвященником Иерусалимского Храма от ессеев, и был признан всем иудейским народом.

* * *

В тайной школе ессеев Йаков был Учителем Праведности. Случайно ли, что эту же школу семнадцать лет назад окончил его сводный брат. Тогда ею руководил Иоанн, отправивший Иисуса по старой дороге Аронидов, к берегам Инда. После того, как Иисус покинул пределы Израиля, Иоанн сложил с себя все полномочия и оставил школу. Он удалился в пустыню, в ожидании возвращения своего ученика.

Учитель Праведности Йаков стал тем, кто раньше Иоанна принял из рук Иисуса «Евангелие Мира от Ессеев», — плод столь длительного путешествия Мессии.

* * *

О Павле говорили, как о том, кто гнушается выполнять предписания для праведников, кто перелит внутри плавильной печи.

В соперничестве, заведомой лжи и предательстве началась духовная карьера будущего Апостола Павла, основавшего религию для язычников, весьма далёкую от Бога иудеев, и той Вести, которую как надежду принёс в этот мир Иисус. Старания Савла на стороне детей Тьмы — возымели немыслимый успех. Он был использован, а потом его позволили зарезать.

* * *

Ессеи не питали к Павлу тёплых чувств. О нём, как о бывшем своём воспитаннике, они с болью и горечью говорили: «При обнаружении его дел он должен быть выслан из собрания, как будто его жребий не падал среди воспитанников Бога. Сообразно его отступничеству, должны обличать его люди знаний до дня, когда вернется Господь, чтобы встать на место людей совершенной святости».

* * *

Воспитанный фарисеями воин, шёл, чтобы навсегда прекратить деятельность храмовых колдунов. Он был воспитан в духе ненависти к магам, скрывающимися за именем делателей Закона. Их знаменитая школа Дамаск скрывалась за стенами крепости Кумрана, именуясь Кумранской Пустошью. А на самом деле, эта пустошь представляла собой рассадник инакомыслия, и бандитизма, присущего зелотам, берущим на себя функции охраны и защиты горстки старцев, отстранённых правительством от власти.

Каратели приближались всё ближе. Уже можно было разглядеть детали мятежного Дамаска, а Савлом овладел пожар. Глаза его померкли и налились кровью. И сквозь марево он видел искажённые лица врагов, тронутые очистительным огнём.

— Мечущаяся горстка старцев и гордецов! — Кричал он. — Княжеская кровь! Что вы нажили своим колдовством, кроме своей святости? А? Нет ни денег, ни имущества, ни семьи! Вы вызываете отвращение! Лицемеры! Банды зелотов и убийц-сикариев! — Савл свалился с коня на виду у всех. Изо рта его пузырилась пена.

* * *

Когда припадок одержимости прошёл, Савл попытался подняться. Телохранители протянули ему руки, а он, протянув свою, вдруг увидел над собою облако. Он вырвал руку и снова упал на землю. Глаза его были переполнены ужасом. И этот ужас на три дня засел в его мозгу. Ослеплённый увиденным, Савл продолжал видеть то, как из-за пригорка вынырнуло белое стальное облако, поразившее его своей невиданной боевой мощью. Стремительный стальной луч вновь и вновь вырывался из белого облака, каждый раз ослепляя Савла, прервав стройно выстроенный план уничтожения учителей и последователей царя Иудейского, Иисуса.

* * *

Три дня врачи Пустоши восстанавливали зрение Савла. Три дня они ворчали, что пригрели змею на груди. И были правы. А когда прозревший Савл объявил это чудом Иисуса, — вопреки его ожиданию, никто не возразил. И его слова о том, что отныне он уверовал в Иисуса, тоже никого не удивили. Для ессейского окружения, в которое попал Савл, это было естественно. И его обращение воспринималось как естественный факт, а не событие. Повсеместно Савл встречал холод и равнодушие. И тогда он изъявил желание пройти обучение в эзотерической школе, взяв себе имя Павел, что означает «меньший». Тут самообладание духовных учителей, против которых Тарсянин организовал экспедицию и самолично выступил с обнажённым мечом, было подвергнуто серьёзному испытанию. Некоторые не прошли его. Желание карателя остаться ещё на три года в Пустоши, вызвало в них состояние близкое к панике.

* * *

Между тем, не дождавшись ответа, Савл стал рассказывать о том, что глубоко уверовал в Божественную силу Иисуса, и что вера его истинна, ибо он познал то, во что уверовал. Савл объявил себя «младшим» свидетелем Спасителя, который полностью изменил его сознание.

* * *

Но перед ним с ужасающими подробностями вновь возникал стальной сноп света, исходивший из белого, отливающего дамасской сталью, облака. И там, откуда зарождался этот разящий сноп света, он различал лица двух ангелов в белых одеяниях, белизной превосходящих свет.

Каждую ночь, точно пытка, луч непременно разворачивался, и неотвратимо устремлялся к его глазам! И делал это так медленно, и так жутко…

* * *

Припадки эпилепсии, известные иудеям как одержимость бесами, у Савла участились. В этих состояниях он и совершал все свои бесчинства. Тогда, руководившие им изнутри ашшуры, то и дело пытались явить свой лик в мир, который они намеренно разрушали до основанья.

На многочисленные обвинения его в падучей, Савл отвечал, что не страдает одержимостью бесами, но ему дано жало в плоть, чтобы он не превозносился.

— Это жало получено от осы Иисуса. — Веско заключал он.

— Каратель, а говорит как поэт! — Удивлялись вокруг.

— Не карателем вошёл я в Пустошь, а лишённым зрения человеком. Ибо я тот, который, внезапно потеряв зрение, обрёл зрение духовное, последовав велению гласа свыше.

* * *

Приняв обряд крещения водой, ничем не отличающийся от микве в его общине, Савл принял имя Павла, и был принят в секретную школу для послушания и приобщения к вере.

Но его интересовал Иисус: каким он был, как и что говорил. Здесь всё сильнее разыгрывались его фантазии, и вынашивались будущие злодеяния.

* * *

Лелея в сердце месть за унижение, Павел постигал науки, которые ему очень скоро пригодятся. Ведь то, что не смог сделать мечом Савл, Павел намеревался доверить перу и риторике. «Меньший» открыто заявлял, что желает поведать миру об Иисусе, с которым он встретился на пути в Дамаск. Свои знаменитые «письма-послания» он начал сочинять в школе Дамаска. Он читал их всем подряд. И чем больше Павел говорил о своём Иисусе, тем страшней и богохульней становился Христос Савла.

* * *

Его шпионы донесли, что Йаков, подробно отписал Петру в Иерусалим своё видение Павла. Йаков называл его лжецом и требовал принять меры, пока тот не натворил беды, распространяя ложь об Иисусе, его именем отменяя заповеданное.

* * *

Так, на третьем году обучения, Павел тайно покинул Кумран, чтобы избежать расправы. Его вовремя успели предупредить о том, что ответом из Иерусалима стал смертный приговор, вынесенный сикариями.

* * *

Поселившись в Антиохии, лжец продолжает задуманное. Он диктует своим ученикам послания, и рассылает их по всему миру. Павел жаждет заставить мир забыть об истинном Иисусе и его Евангелии Мира. Он намерен идти в Рим, чтобы и там поведать миф о Христе, принесшего себя в жертву за всё человечество. Не желая делить Иисуса ни с кем из иудеев, знавших о нём больше, чем он, Павел лишает Христа его семьи, его народа, его Знания, создав мифический образ бога, Иисуса-веры, который был мил язычникам уже тем, что сильно походил на языческого бога Митру.

* * *

В доме Павла, наполненном язычниками, злонамеренно, с неистовой одержимостью, разрушались законы, данные Моисею на Синайской горе. Павел отменил их самолично, назвав «ветхим» заветом. Обожествив Христа, он создал религию распятого на кресте мученика, суровую религию поклонения человеческому жертвоприношению. Утверждая свою правоту, Павел провоцирует беспорядки в Храме, куда ворвались римские солдаты, готовые к подобному развитию событий. Пользуясь моментом, Савл сбросил с лестницы храма своего соперника, Йакова.

* * *

С большим трудом удалось тогда сдержать народ, чтобы вспыхнувшее стихийно восстание не подожгло всю страну. Но через год оно всё же вспыхнуло. И опять стихийно. Люди нападали на военные лагеря римлян, а те жестоко подавляли террор, сжигая деревни и разрушая города. Народ собирался в крепостях, оказывая ожесточённое сопротивление детям Тьмы. Четыре года длилась война, в течение которой римляне намеренно истребляли духовенство. Люди сникли. Военный предводитель восстания неожиданно перешёл на сторону римлян. Нужны были предводители, новые имена, и они появились. И это было прекрасно, потому что такого количества мессий, готовых умереть с оружием в руках, история ещё никогда не знала.

* * *

В короткое время пала и была разрушена крепость Кумрана, пала крепость Массада, были вырезаны, сброшены в пропасть, и добиты пиками жители крепости Гамла, которые помогли ессеям вывезти из страны Иисусовы свитки.

* * *

Уныние, разор и запустение. Пыль и гарь над разграбленным и разрушенным мощью римлян Иерусалимским Храмом. Уничтоженное духовенство, изгнанный с земель народ. Таким видит итог сражения с детьми Света Велиал. И в память об этом событии он оставляет одну стену от Храма, под чьими сводами воссиял свет истины, где звучал и священнодействовал голос Иисуса. Нет того Храма, где Йаков, проповедовал иудейскому народу Иисусово учение. Но остались свитки с его записями. И они покинули пределы Римской империи.

Вдогонку за Иисусовыми свитками, Велиал пустил фарисеев, подарив им жизнь, историка со своей историей, священника со своим приходом, и апостола со своей религией и ненавистью к евреям. Велиал позаботился, чтобы в будущем, когда придет час последней битвы Света и Тьмы, искажённый по воле победителей иудаизм, отвернулся бы от последнего царя Израиля.

* * *

Павел добился своего. Он пришёл в Рим. Это был его триумф! Его спрятали в тюрьме, чтобы люди, не готовые к подобным речам, не разорвали Павла на куски. Но во время одной из проповедей он увидел через решётку знакомое лицо. Это был сикарий. Убийца. Савл понял, что покровителю он больше не нужен, а нужен мученик Павел. В этот миг сикарий и привёл в исполнение приговор Синедриона. Чьи-то руки проникли сквозь тюремную решётку, и Савла не стало. С перерезанным горлом валялся он в луже крови на тюремном полу, а его военная машина религии подавления незамедлительно предстала пред миром во всей своей красе. Ведь теперь она всецело принадлежала Велиалу, который намеревался при её помощи заполучить весь мир.

* * *

Нужно ли говорить, что среди друзей блондинки с американским флагом на голове был журналист. Он накатал статью «О нафталиновом Завете из ультрасовременных хроник ессеев». Статья имела успех и была выставлена в Интернете. Там же, появилась ссылка на портал Ю-Тьюб, где кто-то выставил видеоролик, на котором бедуин ведет пересказ некоторых «скучных» хроник из жизни кумранской общины.

* * *

Приблизительно в это же время внимание средств массовой информации привлекает неординарное событие. Израильский окружной суд принимает сторону коллекционера древностей Одеда Голана, признавая оссуарий, предъявленный им общественности, и саму надпись на нём: «Йаков, сын Иосифа, брат Иисуса», — подлинными. Коллекционера выпускают из-под стражи.

А вот в далёком Приморском городе другого коллекционера, напротив, посадили в тюрьму. Впрочем, какой он коллекционер? Мошенник, выдающий себя за уважаемого учёного — кандидата археологических наук Михаила Левина.

* * *

В тюрьме сыро, беспредельничают сквозняки, — сказывается близость океана. Михаил Левин, мужчина, лет сорока пяти, лежит на нижних нарах, с закинутыми за голову руками. Глаза его закрыты, но он не спит. Он прислушивается к ветру. Ему кажется, что ветер вот-вот сдует тюрьму. Сдует к чёртовой матери! Сдует вместе с ним и его сокамерниками, сдует с охраной и всей обслугой. Сдует прямо в море. Туда, где волны, как пьяные от крови акулы, разевают ненасытные пасти.

Воображение рисовало картины, где он был клочком газеты, подхваченным штормовым ветром и брошенным куда-то над бескрайней, ужасающей стихией воды. Но едва он открывал глаза, как понимал, что тюрьма не отпустит его, не уступит никому — даже разбушевавшейся стихии. Навечно врубившись колуном в сопку, тюрьма легко переносила любые перемены, и никакие стихии ей были ни почём. Казалось, он открывал глаза лишь для того, чтобы убедиться, что всё не так плохо, а убедившись, снова смеживал веки, прислушиваясь к шуму шторма. Ветер наседал на тюрьму, и намерения его были более чем круты. Лишь временами он затихал, чтобы набраться духу. А потом долго и пронзительно свистел, и скрежетал зубами.

Неожиданно ветер произнёс мужским голосом:

— Завидуешь?

Михаил открыл глаза. Над ним стоял крепкий мужик в стильной майке и рваных джинсах. Судя по тематике наколотых на руках отличий, он был совсем не новичок в уголовном мире. Да и погоняло Бывалый, говорило само за себя. Перед Бывалым лежал несколько полноватый мужичок, с явным интеллектом, отпечатанным на лбу. К тому же — еврей. Глядя сверху вниз, Бывалый снова спросил:

— Завидуешь?

— Чему? — Не понял Михаил.

— Ветру! — Рассмеялся Бывалый. — Тому, что он по ту сторону забора!

— Завидую, — улыбнулся Михаил. И Бывалый, обескураженный прямым ответом, крякнул:

— Ну да. Вот ты, Кандидат, мужик умный. Что-то там даже преподавал. Скажи, что с людьми происходит? Почему бардак такой?

— В мире нарастает глобальный кризис. — Ответил Кандидат, и сокамерники застыли, раскрыв рты.

— Чего? — Спросил худой и шустрый мужичонка неопределённого возраста. Из-под ворота его рубахи виднелась вылинявшая тельняшка. — Кандидат прикалывается?

— Говори проще, — кивнул Бывалый, поглаживая лысину и садясь на шконку Кандидата. — Будь проще, и люди к тебе потянутся. Да, Морячок?

Морячок согласно кивнул, подойдя к Бывалому.

— Куда уж проще? — Спросил Кандидат, вставая со шконки, и зябко потирая руки. — Сами посмотрите. Рушатся все законы, созданные людьми.

— Это, какие такие законы рушатся? — полюбопытствовал парень лет двадцати, лежащий на верхних нарах. Он только что проснулся и решил поучаствовать в беседе.

— Тише ты! Дизентерийный — Цыкнул Морячок. — Молодой ещё! По понятиям…

— Не дизентерийный, а дезертир.

— Что, ссыш за родину воевать? — Рассмеялся Морячок.

— А почему «по понятиям»? — поинтересовался Кандидат, и Морячок охотно ответил.

— Потому что он в тюрьме, — сказал он. — И он — вор, хоть и прикидывается фрайерком.

— И что из этого?

— А то, что вор, — Бывалый смотрел на Молодого, — живёт по понятиям.

— Это значит, что вор не признаёт закона? Так?

— Так. — Кивнул Бывалый.

— А «понятия» — это то, что вор признавать должен?

— Вор живёт по понятиям. — Чеканил каждое слово Бывалый.

— Хорошо. Выходит, «понятия» — это тоже закон? — Спросил Кандидат.

— Это воровской Кодекс.

— Кодекс для тех, кто не признаёт законов?

— Смекаешь, — впервые улыбнулся Бывалый.

— Вот я и спрашиваю, — продолжил Кандидат. — Что происходит, когда воры отказываются жить по «понятиям»?

— Так и я о том же! Бардак!

— Согласен. И у нас в наличии семь миллиардов человек, которые ради своего живота рвут зубами своё, нарушая все законы: божественные, уголовные, и даже воровские понятия. Человеческая жизнь обесценилась. Люди за гроши продают себя себе подобным, а те, снова возомнили себя богами, и стали посягать на законы природы. И это уже не бардак, нет. Это — глобальный кризис. Когда ни на кого нельзя положиться, когда врагами становится государство, банки, кредитные кампании, когда весь мир ополчается против тебя, и помощи ждать не от кого. Тогда каждый отвечает за себя сам. И многим, кроме ножа или выстрела, — увы, больше ответить нечем. Вот это и есть глобальный кризис.

— Точно. Глобальный. — Согласился Бывалый. — А что же взамен?

— Взамен будет Пелевинская генерация «П».

— Это как?

— Это когда деньги перестанут иметь цену.

— Ты гонишь! — вскричал Морячок. — Это же — всем тогда…

— Точно!..

— И кто же это всех так опустил?

— Тамплиеры. — Неожиданно для всех ответил Бывалый. Кандидат улыбнулся, а Морячок громко сглотнул слюну.

— Тамплиеры! — Повторил Бывалый. — Один умный мужик, вроде тебя, рассказывал, что эти самые тамплиеры владели несметными сокровищами, которые приумножали тем, что перемещали с места на место.

— Как это? — Поинтересовался Морячок.

— Как в напёрстках. Сначала они подряжались в качестве охраны, и перевозили целые состояния. Смекаешь? А потом придумали чеки.

— Это было удобно, — согласился Михаил, — и намного безопасней. С тех пор, как тамплиеры стали применять первые чеки, путешественникам не нужно было брать в дорогу опасный груз — золото. Тамплиеры принимали его, выдавая бумагу, по которой её предъявитель мог получить золото в любом месте, где находилось представительство ордена. Бумага стала популярной, а тамплиеры очень богатыми. Из обихода стали изыматься золотые и серебряные монеты, на смену которым пришли деньги из бумаги.

— И что?

— А то! Множественное количество бумажных денег не всегда отражает реальное количество золота, стоящего за ними.

— Бывалый, а ты часом, сам не из этих? — спросил Морячок, — как их там?

— Тамплиеров, — подсказал Молодой.

— Нет, — подумав, ответил Бывалый, — но с твоей мамой я мог бы ещё сделать маленького тамплиерчика. — Все, кроме Молодого, рассмеялись, и под общий хохот услышали:

— А вот он — готовый тамплиер, — Бывалый пальцем указал на Кандидата.

— Нет, Бывалый, — сказал Кандидат, отмахиваясь. — Тамплиеры — дети в сравнении с теми, кто их обучил делу и позволил разбогатеть. Всем своим положением и богатством они были обязаны нашим паханам.

— Эй, Мужик! — окликнул Бывалый затаившегося на нарах мужчину лет пятидесяти. — Слыхал?

Мужик всё слышал и теперь улыбался. Но когда он взглянул на Кандидата, тому показалось, что Мужик обнажает зубы. Связки на его шее сильно напряглись, а сам он, хоть и лежал, был как взведённая пружина. Он легко для своих лет отжался от нар, и в прыжке перемахнул через них. По-кошачьи приземлившись на четыре конечности, он выпрямился, и, потерев ладони, выдохнул:

— Кто такие?

* * *

Кандидат смотрел на Мужика и видел, как у его виска пульсировала вена.

— Неужели никогда не слышали? — Спросил Кандидат, как можно естественнее разыгрывая удивление. — Очень известные личности.

— Говори. — Произнёс Мужик, продолжая скалиться.

— Самый крутой, — сказал Кандидат, — Моше Ребейну.

Мужик кинул взгляд на Бывалого, и тот кивнул:

— Был такой крутой, — сказал он. — Из принцев Египта. Кинул братца-фараона на золото и увёл из рабства целый народ, с которым говорил от имени Бога.

— Считается. — Сказал Мужик, загибая палец. — Кто ещё?

— Шимшон. Ну, то есть, Самсон. — Назвал имя Михаил. Мужик продемонстрировал полное непонимание.

— Самсон и Далила! — Подсказывал Михаил Бывалому, а тот лишь морщил лоб, и качал головой. Наконец, спросил:

— Это тот, с длинными волосами?

— Он! — Обрадовался Михаил эрудиции Бывалого.

— Нуууу! — зарычал Бывалый. — Этот Самсон был зверем. Он, в натуре, порвал льву пасть!

— А когда на него напала тысяча филистимлян, — подхватил Кандидат, — он ослиной челюстью отбился от преследования.

— Погорел на бабе, — сказал Бывалый Мужику.

— Да, — сочувственно кивнул Мужик, и закурил.

— Потом был Давид, — сказал Кандидат. — Он был подростком-пастухом, когда попал в армию царя Шауля. Как раз, когда предводитель филистимлян предложил решить исход сражения поединком двух лучших воинов, и выслал для состязания трёхметрового великана Голиафа.

— Выберите человека, — крикнул тот, — и пусть он подойдёт. Если он убьёт меня, мы будем вам рабами, если я убью его — будете служить нам!

Никто не решился противостоять великану, вооружённому дротиком, мечом и луком. И тогда Давид принял вызов. Он вышел на бой с филистимлянином, вооружённый палкой, кожаным ремнём, мгновенно превращавшимся в пращу, и пятью камнями.

— Разве я собака, что ты идёшь на меня с палкой? — Закричал Голиаф, и получил камнем в лоб. Поверженный великан рухнул замертво, а юный воин отрезал голову врага и поднёс её царю. Филистимляне в панике бежали. Давид стал царём и отцом Соломона, мудрейшего из людей.

— Ну, про мудрость Соломона я тоже слышал, — улыбнулся Мужик. — Когда он двух проституток с байстрюком развёл. — Он довольно хмыкнул.

— Было много других, но я называю только самых известных. — Обратился за поддержкой к Бывалому Кандидат. — И, конечно, Иисус.

— Как? — Удивился Морячок. — И его тоже вы себе забираете? Он же — наш.

— Прежде всего, Иисус был наследным принцем Израиля. Сыном Звезды, рождение которого было предсказано пророками и волхвами.

— Конец света! — присвистнул Матросик, и сбацал чечётку. А когда закончил, то взглянул в глаза Кандидата и пошатнулся, ибо увидел: сходились с двух сторон на великое побоище две невиданные равные силы — дети Света и дети Тьмы.

* * *

И был тот день назначен от века, когда Божественный сонм и общество мужей земли встанут на стороне Света и сойдутся в последней битве с сынами Тьмы.

И встали Сыны Левия, Иуды и Вениамина ради могущества Божьего. Воины — от тридцати до сорока пяти лет, шли в пустыню, куда указывало Небесное Воинство. Шли, чтобы принять последнее сражение.

И сгущалась над ними тьма, и стояли сыны Израиля против полчищ Эдома и Моава, против войск киттим Ашшура, против банд филистимлян и магии Велиала, — всех тех, кто пришел обесчестить Завет.

* * *

Зазвучали призывные трубы, и мужчины простились с детьми и жёнами, покидая дворы и направляясь к местам сбора. На призывных пунктах формировались отряды, выстраивались в полки и боевым порядком отправлялись в пустыню.

Впереди всех шли первосвященники. Сквозь пыль и гарь пожарищ был виден их большой значок, длиной в четырнадцать локтей, на котором золотом было написано «Народ Божий». Следом за священниками шли колонны князей — Левиты. В тринадцать локтей был значок их рода, идущего от Аарона. И было золотом написано на том значке «Знамя Божие».

Вступающие в бой, имели нагрудные значки. На значках князей, помимо имён собственных, были надписи: «Десница Божья», «Срок Божий», «Смятение Бога», «Сражение Божье», «Правда Божья», «Справедливость Божья», "Слава Божья" и "Суд Божий". Золотые буквы горели яростью Бога, и те, кто носили их на себе, воспринимали их как оружие Господа.

И завершило войско левитово первую шеренгу на тысячу человек. И завязался новый черёд, а за ним — ещё, и ещё череды. И воины в них были вооружены луками и стрелами, пиками и мечами-секирами. И щиты их были отполированы, подобно зеркалам. Они ослепляли великолепием и светом солнца, отражающимся в них. Они были длиною в два с половиной локтя, и шириною в полтора. Их края обрамляли искусные витые изделия из сплава золота, серебра и меди, с вкраплёнными драгоценными камнями, составлявшими неповторимый узор, в котором поселялась радуга. Радуга у иудеев была и благословением божьим, и оружием Всевышнего, луком, чья стрела была устремлена в небо.

И точно созревшая пшеница, волновались на ветру пики. Длина их была в семь локтей, и включала замок и наконечник в пол-локтя. Замок копья обхватывали три кольца, насеченные, как и витые изделия щитов. Они были отлиты из того же сплава: золота, серебра и меди. И обрамление по обе стороны кольца, также было мастерски заключено в искуснейшую форму. А по кругу шёл неповторимый узор из драгоценных камей. И пойманное в узор солнце, порождало всё те же радужные блики. Оружие Бога.

Наконечник копья был составлен из белого, блестящего железа, и был обращён к острию стержнем пшеничного колоса, выкованного из чистого золота. И появилось в безоблачном небе Израиля единственное белое облако, напоминающее собой вертолёт, отливающий хромированной сталью, в котором едва можно было различить кого-то в белом одеянии, белизной превосходящим свет.

* * *

Когда видение рассеялось, Матросик испуганно взглянул на остальных.

— Что за хрень? — спросил он, и непроизвольно перекрестил рот, — что за дети Тьмы?..

— И дети Света! — подсказал Молодой, и зачем-то протёр кулаками глаза. — Вы видели, что за мечи у них были?

— Настоящие секиры, — сказал Мужик со знанием дела. — Ровные, к острию идущие углубления для стока крови. С каждой стороны по два. Лезвие укреплено с обеих сторон золотым колосом. Длина, эдак, в локоть с половиной, и ширина — пальца четыре. На рукоятке отборный рог с резным узором в золоте и серебре, и просто усыпан драгоценными камнями.

— А ещё — Иисус, — робко сказал Матросик. — В белых одеждах. И облако, что белее снега зимой… Что это было?

— Эпизод моего уголовного дела, — сказал Кандидат и грустно улыбнулся.

— Гипноз, что ли?

Все молча ждали ответа, а Кандидат потянулся, и подошёл к окну. Закурив, он выпустил дым в форточку высокого тюремного окна.

— Матросик, а что было в руках Иисуса? — Спросил Кандидат с надеждой.

— Так ведь…Крест! — вспомнил Матросик. — Точно. В одной руке — крест, в другой… не помню.

— Свитки, — сказал Кандидат. — Он нёс в руках Свитки, на которых были начертаны… если угодно, понятия. Общие для всех.

— И о чём там, конкретно? — спросил Морячок.

— О сверхчеловеке, — сказал тихо Кандидат, но так, что его услышал каждый.

— Да иди ты! — Хохотнул Морячок.

— Докажи!

— Иисус учил сверхвозможностям человека.

— Каким?

— Разным. Тем, которыми владел сам. Обучал способам ощутить себя Творцом. Учил, как и где построить Храм, чтобы в нём первосвященствовал Всевышний.

— Ну? — промычал Молодой.

— Не нукай, не запряг! — Наехал на Молодого Морячок. — Ты что, не понял, насколько это не про нас?

— Это как раз про нас, — возразил Кандидат, улыбаясь. — Если мы не хотим тотального уничтожения людей, другого пути у нас уже нет.

— Может, кто и хочет, только не я, — сказал Молодой.

— И я не хочу, — искренне сказал Морячок.

Мужик согласно кивал головой, а Бывалый спросил:

— А кто тогда хочет?

— Никто не хочет. Но изменить себя, и возлюбить ближнего как себя самого, мало кто сегодня может. — Молодой перебил Кандидата заливистым хохотом, но тут же получил удар по почкам.

— Продолжай. — Заинтересованно сказал Бывалый.

— Так вот. Тут не смеяться надо. Ведь если не возлюбить… если всё оставить, как есть… то уже сегодня планета может оказаться без городов, зон и тюрем. Без нашей «крытки», и колючей проволоки. И не будет ни конвоя, ни сук. Но не будет и мужиков, и тех, кто мог бы помянуть сметённое с лица Земли человечество. — Кандидат замолчал. Ветер бессильно взвыл и умолк, а в наступившей тишине было слышно, как на лампе спаривались мухи.

— Никого! — Прервал тишину Морячок. — Чистая планета. Без параши. — От его слов стало ещё тоскливей.

Бывалый вдруг оказался за спиной Михаила, и прошептал на ухо:

— Сдаётся мне, не крест, а кинжал был в руках Иисуса.

— Как! — Вскрикнул Кандидат, а Бывалый его больно обнял за шею и прошептал:

— Тише. Не на рыбалке. Слыхал я байку, стянули, якобы, у самого Иисуса кинжал. А к нему и бумаги какие-то в придачу.

— Ты их видел?! — Изменился в лице Кандидат.

— Тихо, тихо, тихо. — Улыбался Бывалый, отводя Кандидата подальше от ушей. — До твоего гипноза я их не видел, а только слышал о них. Тут один человечек сидел, всё во сне про свитки какие-то бормотал, так за ним из ФСБ приезжали.

— Кто такой? — Спросил Кандидат.

— Сашка. Бубен.

— И где он теперь?

— А я знаю? — хмыкнул Бывалый. — Ему мокруху клеили. Тройное убийство.

* * *

Двери камеры отворились. Конвойный ввел старика-арестанта. Тот с уважением взглянул на Кандидата и бочком протиснулся между ним и Бывалым, успев тому что-то шепнуть.

— А ты знаменитость, — сказал конвойный Кандидату. — Давай, на выход.

— С вещами? — Спросил с надеждой Кандидат.

— Щаз! Прямо с вещами. Иди! Кум зовёт. — Заржал конвойный. — На ковёр.

В кабинете начальника тюрьмы по-домашнему уютно. Большие окна, выходящие во двор, занавешены тяжёлыми шторами алого бархата. Поверх ниспадают гардины, лёгкие, ажурные и белоснежные. На полу настлан палас, и дорогой ковёр. Так что, сказав, что кум вызывает Кандидата на ковёр, конвойный не соврал, заставив заключенного снять ботинки у дверей.

— А! — Обрадовался начальник тюрьмы, увидев Кандидата. — Заходи. Да ты знаменитость.

— Так уж и знаменитость. — Скромно потупив взгляд, произнёс Кандидат.

— Не скромничайте, Михаил Аронович. О вашей афере СМИ уже раструбили на весь мир! Не сегодня-завтра на телевидение попадёте. Знаменитость. Знаете, интеллектуальный уголовник нынче не новость, но не каждый становится знаменитостью. — Полковник встал из-за огромного дубового стола, покрытого зелёным сукном, указывая рукой на кресло. Он был крепким мужиком, этот полковник, с глазами белого медведя. — Знаете почему?

— Нет.

— Чтобы стать знаменитым, нужен продюсер. Шоумен. А не у каждого он есть.

— А у меня, что ли, есть?

— Есть. По крайней мере, с сегодняшнего дня. Но обо всём по порядку. Будем знакомы. Полковник Скрипник. Сергей Валерьянович.

— Левин, — сказал Кандидат, — Михаил.

— Знаем, знаем! — Заулыбался полковник. — Левин Михаил Аронович. Археолог. Кандидат наук. Декан факультета. Коллекционер древних рукописей. Обвиняется в подделке артефактов.

— Умней ничего не придумали? — Сказал Михаил.

— Не скажите. Мир шоу-бизнеса вторгается и в наши пределы. Скажу прямо: не вы, к моему сожалению, возглавляете топ-список фальсификаторов. Вы пока на втором месте. А на первом — некто Одед Голан из Израиля. Не знакомы?

— Признаться, нет, — ответил Кандидат.

— Тоже обвиняется по статье «подделка артефактов». Кстати, что за слово такое? А? Я тут сопоставил ваши два дела, и нашёл кое-что интересное. Но сначала хотел бы дать вам кое-какую информацию. Так сказать, из первоисточника. Из, что говорится, первых рук. — Полковник развернул ноутбук, и подвинул его к Михаилу. На него смотрел его портрет, под которым стоял заголовок статьи: «Русский след» в деле "Евангелия Мира от ессеев». (Величайшая фальсификация ХХI века).

— Вы позволите? — Спросил Кандидат, и полковник кивнул, но Михаил уже впился глазами в статью.

«Русский учёный М.А.Левин, известный в среде коллекционеров древностей, как реставратор, изготовил точную копию свитков «Евангелия Мира от Ессеев» за день до того, как сам оригинал, о котором говорят как о памятнике письма Иисуса, был похищен из тайного схрона. По словам учёного, хранитель свитков якобы собирался передать оригинал правительству Российской Федерации.

— Прочли? — Спросил полковник, и Михаил молча кивнул.

— До сих пор было известно о единственном экземпляре свитков с таким названием. Евангелие Мира. Знаете, где они находятся? — Спросил полковник у Михаила. Тот неопределенно пожал плечами.

— Они сокрыты от мирских нескромных взглядов в хранилищах Ватикана. Посажены под замок. А с ваших слов выходит, что Ватикан обладает не единственным экземпляром, и даже не оригиналом, а копией! И к тому же — русской подделкой! — По выражению глаз Михаил видел, что полковнику эта версия очень нравится.

— Скажите, зачем нужно было вместо оригинала отправлять на экспертизу копию? Тем более, собственноручно сделанную? Возможно, вы не совсем понимаете всю серьёзность вашего положения?

— Да, у Рима хранится копия. Ну и что? — Михаил пожал плечами. — Это всего лишь исторический казус. Русские монахи владели этой святыней от момента крещения княгини Ольги, вплоть до вторжения монгольских орд на Святую Русь. Времени для создания копий и их тиражирования было не так много, но достаточно, чтобы изготовить несколько штучных экземпляров. Святые люди предприняли всевозможные попытки для спасения реликвии. Считалось, что монахам удалось вывезти свитки за пределы Руси. Назад, в Константинополь. Но, по умыслу или провидению, вывезены были копии, тогда как сам оригинал остался на Руси и благополучно дожил до наших с вами дней.

Согласитесь, предприятие было преопаснейшее. Ордынцы грабили и жгли храмы, распинали божьих людей.

— Но не могли же их, в конце концов, просто перепутать?

— А почему бы и нет? Это говорит о качестве работы русских монахов. Те, кто увозил свитки из Руси, не увидел подлога, а, быть может, только делал вид, что перепутал оригинал с копией.

— Скажите, — просит полковник, — а какая цель была у этого Хазаринова?

— Хранителя?

— Да, хранителя этих свитков.

— Видите ли, существует пророчество, которое говорит о том, что в дни прихода Мессии все знания падут к ногам человечества. И все семь печатей падут, и раскроется смысл и суть вещей.

— И что?

— Хазаринов утверждает, что печати пали.

— То есть — время пришло? — Спросил полковник, и Михаил пожал плечами.

— Оковы пали, — пропел полковник, — и Хазаринов больше не хранитель.

— Теперь он считает возможным ознакомить широкую общественность со свитками и их содержимым.

— Зачем нужна была такая точная копия?

— Такая точность даёт учёным всё необходимое для проведения комплексной экспертизы и сохранности оригинала.

— А почему он сразу не захотел передать оригинал?

— Оригинал, по сценарию Хазаринова, должен был появиться на последнем этапе экспертизы. При определении возраста артефакта и должна была состояться передача оригинальных свитков в руки государственных лиц.

— Я тут побродил по Интернету, — сказал полковник, поворачивая ноутбук и нажимая ссылку на веб-страницу. — Мне удалось напасть ещё на одну статью, где комментатор проводит параллель между двумя событиями в криминальном мире. Мне, как вашему продюсеру, это было очень интересно. Почитайте.

Михаил развернул компьютер к себе и прочёл:

«Подделка артефактов».

Ниже сообщалось следующее:

«После многолетнего судебного расследования, Иерусалимский окружной суд отказался признать гробницу с надписью «Иаков, сын Иосифа, брат Иисуса» поддельной».

— Воды! — взмолился Михаил, облизывая пересохшие губы. Опорожнив стакан, он впился в экран, жадно впитывая бесценную информацию.

«Коллекционер Одед Голан божится, что не мухлевал, и верит в подлинность своего сокровища, названного первым материальным доказательством существования Иисуса Христа.

Коллекционер из Тель-Авива предъявил общественности оссуарий (так называют ковчег, в котором древние иудеи хранили кости умерших). Это прямоугольная коробка, на одной из сторон которой есть надпись на арамейском языке: «Иаков, сын Иосифа, брат Иисуса».

По словам Голана, оссуарий он приобрел еще в 1967 году, во время Шестидневной войны у араба, который занимался посреднической деятельностью между «черными» археологами и коллекционерами. А не торопился предъявлять общественности потому, что сомневался. Сомнения отчасти развеял французский лингвист и палеограф — профессор Сорбонны Андре Лемер. В начале нынешнего века он заверил, что выбитая фраза и по содержанию, и по характеру нанесения соответствует тому, как писали древние иудеи во времена жизни Иисуса Христа. Когда Голан отдал оссуарий археологам, они определили, что возраст ящика превышает 19 столетий. Иными словами, его вполне могли изготовить и использовать в I веке нашей эры. Вывод очевиден: раз существовал брат Христа, то и сам он личность реальная.

Мировая сенсация заставила встрепенуться сотрудников израильского Управления по делам древностей. Они забрали оссуарий для экспертизы. Её провели профессор Тель-авивского университета Юваль Горен и специалист Израильского геологоразведочного института Авнер Айалон. Их «приговор»: окаменевший известковый налет, покрывающий ящик, отнюдь не такой древний, как на других известных артефактах I века. А тот, который имеется на стенках ящика, не соответствует тому, что на надписи.

В общем, по Горену, получалось: либо сам антиквар Голан, либо тот, кто ему продал оссуарий, смухлевали. Одеда Голана тут же обвинили в мошенничестве, отправили в тюрьму, и по всему миру разнеслось сообщение о разоблачении «преступления века».

Следствие длилось несколько лет. Голана то выпускали под подписку, то закрывали снова в кутузку. Он отрицал, что занимался изготовлением подделок. Но в его доме был произведен обыск. И в коллекции обнаружились еще несколько подозрительных изделий, которые полиция посчитала материалом, из которого Голан намеревался изготавливать новые «древние артефакты». Голан сумел настоять в суде на необходимости новой экспертизы, в том числе и на повторном исследовании независимыми экспертами известкового налета, покрывавшего могильный ящик.

Экспертизу самого оссуария проводили опять в Израильском геологоразведочном институте. Но уже другие специалисты — не менее уважаемые Амнон Розенфельд и Шимон Илани. А саму надпись осматривал профессор университета Джонса Хопкинса из США, Кайл Маккартер, который безоговорочно подтвердил: особенности высеченного на гробнице текста все-таки позволяют отнести его к I веку нашей эры. Новые эксперты-геологи с выводами своих коллег-предшественников не согласились. Они признали, что такой известковый налет на оссуарии вполне мог образоваться за два тысячелетия. Никаких микроорганизмов на надписи они не обнаружили… А различие налета объяснили тем, что кто-то когда-то пытался очистить надпись с помощью растительных или химических средств.

Судья постановил, что следствие в течение шести месяцев должно найти новые доказательства вины Голана или его полностью оправдают. Все уверены, что никаких новых фактов уже не откроется. Ученый мир раскололся, и у каждой стороны есть свои весомые аргументы.

Важно понять: действительно ли найдено первое материальное свидетельство земной жизни Иисуса Христа или же это простое совпадение?

Первым ученым, обследовавшим оссуарий, был профессор Сорбонны Андре Лемер. Он же и попытался подойти к этому вопросу с другой стороны. В I веке в Иерусалиме, где тогда жили около 40 тысяч человек, имена Иисус, Иосиф и Иаков были достаточно широко распространены. Призвав на помощь статистику, теорию вероятностей и историю, Лемер подсчитал: в то время примерно у 20 Иаковов могли быть отцы Иосифы и братья Иисусы. В то же время, указывает исследователь, археологи обнаружили сотни оссуариев, но только на двух из них написаны имена братьев покойных. И на этом основании он предполагает, что братья упоминались лишь в том случае, если они были необычными людьми. Например, как Иисус Христос.

Сам Лемер не утверждает, что его выводы верны на 100 процентов. Он говорит лишь о «большой вероятности» того, что в оссуарии действительно когда-то хранились останки брата Спасителя".

Георгий АНДРЕЕВ. По материалам lenta.ru. На снимках: Одед Голан и Михаил Левин.

— Вот значит как! — сказал Михаил.

— Газетчики. — Посетовал полковник. — Никакой глубины. Только хватка бульдожья. А хотите чаю?

— Спасибо, мне бы ещё водички. — Полковник налил в хрустальный стакан воду из графина и протянул Михаилу. На это раз он пил воду с наслаждением.

— Значит, согласно приговору Иерусалимского окружного суда, Иосиф и его сыновья Йаков и Иисус будут признаны историческими личностями?

— И что вам это даёт? — Искренне поинтересовался полковник.

— Что даёт? — Переспросил Михаил. — А то, что теперь Иисус, как личность, станет обретать кость и плоть, заявляя права на своё наследие в нашем мире.

— Но приговор Иерусалимского окружного суда пока ещё не вошёл в силу.

— Иисус скоро сам всё предъявит, — загадочно сказал учёный и улыбнулся.

— Ну, а пока этого не произошло, — не менее загадочно улыбнулся полковник, — и Одед Голан, и вы находитесь в тюрьме. И знаете почему?

— Значит это кому-нибудь нужно! — Ухмыльнулся Михаил.

— Так сказал когда-то поэт. Красиво, но неопределённо. Хотите, мы попробуем разобраться кому конкретно это нужно?

— Хочу.

— На все вопросы не отвечу, но чем смогу, помогу.

— Сашка Бубен, — осторожно назвал имя Михаил.

— Я вижу, вы зря времени не теряете. Похвально! Ну что ж. Извольте. Бывший бизнесмен. Игрок. Промотал чужие деньги. Был вызван на стрелку с одним авторитетом по кличке Кольт. — Полковник внимательно посмотрел на Михаила, но тот внимательно его слушал, не проявив никаких эмоций.

— Под железнодорожным откосом была найдена обгоревшая машина. В ней три трупа. Личности погибших установлены. Это агент ФСБ Юрий Иванович Желудёв, известный в криминальном мире под кличкой Кольт, и двое его телохранителей из криминального мира, Сергей Николаевич Лапузин (Пузо), и Владимир Григорьевич Кожин (Жмых). Уцелевшие фрагменты с места аварии содержали отпечатки пальцев Бубенцова Александра Ильича (Бубна). А также, следы его крови.

— Где он сейчас?

— Освобождён.

— Значит, он не убивал?

— Как выяснило следствие, джип Кольта грубо нарушил правила дорожного движения. Кольт пытался проскочить железнодорожный переезд при закрытом шлагбауме. В результате, машину снёс состав. Бубен был свидетелем происшествия. Он подобрал кое-какие вещи с места аварии. Среди них — ваши свитки.

— Это не мои свитки, полковник. И что он с ними собирается делать?

— Он уже передал их заказчику и получил расчёт. Но, похоже, в его планы не входит возвращать деньги ни вам, ни кому бы то ни было.

— Полковник, я повторяю. Это не мои свитки. — Простонал Михаил. — Клянусь, что это так. И денег я за них не ожидаю.

— Минуточку! Что значит не ваши свитки? — Недовольно произнёс Сергей Валерьянович. — Вы же дали показания, что собственноручно изготовили свитки. Так?

— Так.

— Вот и прекрасно. Больше ничего не нужно. Я обещаю вам, что мы с вами поимеем с этого кучу бабла! — Расчувствовался полковник, но прикусил губу, и сказал.

— Я буду этим заниматься очень серьёзно. Статьи читали?

Михаил кивнул. — Наши специалисты работают. Так что вы говорите, что ваше изделие пропало за день до того, как были похищены оригинальные свитки?

— Да.

— А как вы объясните то, что ваш сын в Израиле прогуливается рядом с человеком, представляющим рынок «чёрной» археологии? — Полковник ткнул пальцем в фотографию, на которой были запечатлены Одед Голан, Антон и Ашан.

— Что это за игры? — Вы можете выказывать, таким образом, неуважение к следствию, но не к собственному продюсеру. Давайте уже сотрудничать, и перестаньте вести меня по ложному пути. Человеку в вашем положении следовало бы быть несколько мудрее.

— У Антона — копия, снабжённая заключением о том, что это единичное тиражирование оригинала свитков, находящихся в работе отдела древностей Института Археологии. Сам Хазаринов настоял на заключении экспертизы.

— Зачем ему это было нужно? — Не мог взять в толк полковник. — Создание копии, привлечение израильских экспертов? Что это за ход такой? И почему вы сразу всё это не рассказали?

— Потому что к свиткам было приложено моё заключение.

— Теперь понятно.

— Испугался.

— Вы говорите, что Хазаринов собирался передать свою тяжкую ношу в руки учёных. Кому конкретно?

— Мне.

— И почему он этого не сделал?

— Не успел. Оригинал похитили.

— А не хотел ли он оригинал заменить вашей копией?

— Вы считаете, что кто-то мог подговорить старика сделать копию с целью подмены?

— Да, именно это я и думаю. Ведь, насколько я понял, ваша копия фотографически точна.

— Я не считаю, что на старости лет Хранитель выжил из ума. И не думаю, что, храня столько лет реликвию, старик решил напоследок подзаработать.

— Заказал у вас копию, — стал загибать пальцы полковник Скрипник, — получил заключение учёных о том, что свитки не являются оригиналом…

— Ход ваших рассуждений понятен. Только, извините меня, это не ход мысли, а полное отсутствие здравого смысла!

— Ладно, скажите, а что вы ощутили, когда получили такой заказ?

— Я радовался!

— Чему вы радовались?

— Тому, что у меня снова появилась работа.

— Это же, в каком смысле?

— В смысле, что к тому времени я уже год как не работал. Сидел дома, раздражал всех своим бездействием.

— Значит, решили подработать.

— Я зарабатывал на кусок хлеба! Мне платили мою преподавательскую зарплату, за каторжную работу. Но всё равно, это был праздник. Осознание того, что за две тысячи лет я буду третьим, кто изготавливает копии этих свитков, вселяло в меня мистический холодок. Иногда я замечал, что работа идет сама, помимо моей воли, а порой и без моего участия.

— Как такое возможно?

— Я тоже этого раньше не наблюдал за собой. Но то, что я видел во время работы, меня сильно позабавило. Я не вникал, почему это происходит. Я был счастлив.

— Хранителю ваша работа понравилась?

— Да. Очень!

— А он вам не говорил, насколько ваши свитки близки к оригиналу?

— В том-то и вся фишка, что мне удалось создать фотографически точную копию свитков, хранившихся у старика. Но разница всё равно есть. Моя копия — свежая, а оригиналу — две тысячи лет.

— А что старик? Хазаринов?

— Он тут же вернул мне копию и попросил показать её экспертам.

— И что сделали вы?

— Написал специалистам в Израиле, и, снабдив копию бланком ДВО РАН с заключением экспертизы, передал свои свитки сыну.

Полковник встал, и, подойдя к окну, одёрнул штору, а Михаил снова услышал неистовую силу ветра.

— Когда-нибудь такой же ветер снесёт нас на хрен с этой сопки! — Сказал Полковник.

— Да вы поэт! Сергей Валерьянович! — Воскликнул Михаил, удивляясь тому, что часом ранее он сам похожими словами передал суть настроения, овладевшего полковником.

— Как вы думаете, — спросил полковник, зябко задёргивая штору, — почему Голан так долго не предъявлял своего приобретения?

— Наверное, не спешил верить в удачу. Представьте себя на его месте. Вы отдаёте оссуарий на экспертизу археологам. А те определяют, что возраст ящика насчитывает два тысячелетия. Так?

— Так.

— И что потом?

— Результаты экспертизы — хороший повод обнародовать находку. — Замечает полковник. — Сделать сенсационное заявление, создать ажиотаж. Реклама, пиар.

— Наверное, как продюсер, вы правы.

— Нужно грамотно построить компейн на том, что Израильский окружной суд признал не только подлинность ковчега, но и само существование Йакова, Иисуса и их отца, Иосифа.

— Очень многих это приведёт в смятение.

— Вы думаете? — Спросил полковник. — Их приведёт в смятение то, что найдётся сила, которая не позволит опорочить ни находки, ни их владельцев. И никто тогда не посмеет назвать нас с вами ни мошенниками, ни корыстолюбцами.

— Полковник, если они этого не сделают, то миру придётся признать Иисуса личностью, а не мифом. И тут придётся не просто свергать все наши лживые идеалы, а конкретно переписывать историю.

— Мне нравится ваш творческий подход к делу. Будем возвращать истории истинный образ Иосифа и подлинные личности его сыновей, Иисуса и Йакова. Их окружение, их родных, и по-настоящему близких людей — семью.

— Полковник. Это неожиданное предложение.

— Вы в чем-то сомневаетесь?

— Готов ли мир к такому повороту событий?

— Курите. — Предложил вместо ответа полковник, протягивая пачку ЭлЭм.

— Спасибо. Сергей Валерьянович, в статье сказано, что израильская полиция обнаружила среди коллекции ещё несколько подозрительных изделий. Есть подробности?

— Полиция говорит, что представить их суду не решается. Пробуем выяснить по своим каналам, о чём идёт речь. Есть опасения, что этими опасными доказательствами могут стать не менее сенсационные находки, приобретённые коллекционером у тех же «чёрных» археологов. Вы с Голаном мало кого интересуете, — сказал полковник, выразительно глядя на Михаила. И добавил. — Вы оба оказались в центре борьбы большой политики. И никому не дано знать, поторопится ли Православная церковь признать истинность ковчега Йакова, и когда она определит своё отношение к свиткам ессеев. Но и там вскоре грядут перемены. И новому Патриарху уже неизбежно придётся высказать свою позицию.

— Я не буду ждать признания свитков церковью! Я буду требовать пересмотра дела теперь же.

— На основании чего?

— На основании последнего решения Израильского Окружного суда.

— Это будет не так-то просто. И потом, придётся связать два дела воедино, доказав, что свитки ессеев также являются материальным доказательством реальной исторической личности Иисуса. Но это при условии, что отыщется оригинал.

— Сергей Валерьянович, я так понимаю, что выпустят меня не скоро. — Грустно заключил Михаил.

— А куда вам спешить? — Спросил полковник с улыбкой. — Ловить похитителей? Пусть этим занимаются соответствующие службы. А вы посидите у меня. Целее будете. Своё дело вы сделали. Включили серьёзные механизмы. Дайте им исполнить свою работу. Подумайте о своих заявлениях и выступлении в суде. Я распорядился, чтобы вам создали все условия для работы. Вас поселят в медчасти. Передадут ноутбук. Допуск к Интернету по беспроводной связи. Одна просьба. Нигде не светиться. Скоро прилетит из Москвы ваш адвокат, и тогда — пожалуйста: форумы, дискуссии, ваша страничка, «Альтернативная история», требования признать Тибетское Евангелие… А пока не светитесь. Обещаете?

— Обещаю.

— Я вам почему-то верю. Если мы будем действовать сообща, кто знает, может наши старания будут не напрасны? Как думаете, Михаил Аронович? Поэтому, ещё раз прошу: не светитесь. Пока. До поры, до времени.

— Сергей Валерьянович, а почему вы мне помогаете? Из-за денег?

— Потому что меня об этом попросили. — Хохотнул полковник. — Историей ваших свитков заинтересовались на самом верху. Так что, ждать развития событий придётся не долго. И денег тоже. Президент ждать не любит.

— Президент? — присвистнул Михаил. — Сергей Валерьянович, а я могу поговорить с президентом сейчас?

— Думаю, у вас будет такая возможность. — Серьёзно сказал полковник.

— Полковник, а вы сами-то, что по этому поводу думаете?

— Что думаю? Что подлинность находки Голана, возможно, в итоге подтвердится. Возможно, и мы вернём России подлинный текст Евангелия, написанного рукой исторического Иисуса. Возможно. И будем этим по праву гордиться. Но как отразятся эти знания на миллионах верующих? Думаю, эти находки не прибавят им ни знаний об Иисусе, ни веры в него. Ковчег — это всего лишь коробка, в которой хранились останки Йакова, Его брата.

— Весть Иисуса предпринимает вторую попытку спасти мир!

— Второе пришествие? Вы то, сами, верите во всё это?

— Безусловно! А вы, Сергей Валерианович?

— Приказ будет — поверю.

— Хорошо сказано, полковник.

— Я человек военный. Неверующий. Атеист. Для меня Бога нет, а есть средневековье, в которое нас погружает религия. Моя жена твердит, что я невежда, а между тем, в церковь по выходным из дома сбегает. А после работы в дом войдёшь, а дома, точно умер кто. Прости Господи! Свечи горят, сама в платочке, ладаном всё провоняла, стоит перед распятием на коленях и плачет. Вот такое чёрно-белое кино. А чего плачет? Как-то я спросил, а она возьми да и ляпни, мол, как это Он своих мучителей простил? Вот я бы, говорит, тебе ни за что не простила. Ну, каково? Хоть из дома беги. А ведь двадцать три года вместе. Вот тебе и невежество. — Полковник закурил.

— Ладно, — сказал он, — допустим, я невежда. Кстати, что за слово такое?

— От старорусского «вежды» — глаза. Невежественный — значит незрячий.

— Вот, значит как! — Ухмыльнулся полковник. — А вы, значит, зрячие. — И что вы, зрячие, можете сказать о христианском учении?

— Что доктрина искупителей жертвы кровью Иисуса — это реакционная реабилитация человеческих жертвоприношений.

— Вот так, значит? Готовая формула в кармане.

— Значит так.

— А мы, выходит, теперь будем реабилитировать тех, кто был обвинён зря? Достойная задача. Я бы сказал — миссия. Благородно. Но стоит ли при этом обвинять других?

— Зачем обвинять? Просто назвать праведников — праведниками, а убийц — убийцами.

— Нет! Так нельзя. Так и до гражданской войны дойдёт. Вы же знаете наш народ. Чуть что — и хаты палить. Мы лучше переместим внимание на саму личность Иисуса. Его, так сказать, исторический портрет.

— А как быть с портретами тех, кто его окружал?

— Об этом мы ещё подумаем, — сказал полковник. — Здесь клип не пройдёт. Здесь нужно большое развёрнутое полотно. Кино. С деталями, подробностями. Чтобы дети хотели стать не космонавтами, а Иисусами, чтобы у подростков от Иисуса срывало крышу, как от крэка. Чтобы не только девушки, но и их родители влюблялись в него. Нам предстоит влюбить не только в образ, но и в другую его историю, неизвестную большинству. И в эту историю должны будут влюбиться родители подростков и их родители.

— Замечательные планы, полковник.

— Но прежде ты мне скажи, по совести. Куда мы денем Пилата? А? Ведь я себя рядом с тобой, сегодня ощущаю Пилатом. Возможно, Иисуса казнил Понтий Пилат, а вовсе не евреи. Допускаю! Тем более, говорят, что Рим его снял с прокураторства за излишнюю жестокость к местному населению. — Полковник хитро ухмыльнулся. В эту минуту он здорово был похож на настоящего белого медведя. И тут медведь заревел:

— Но скажи тогда мне главное: почему народ не поднял восстания за своего царя? Почему не отбил своего Мессию?

— Судя по тому, что на крестах висели зелоты, — сказал Михаил, — а ещё один зелот был отпущен в качестве доброй воли прокуратора, восстание было. И оно было столь жестоко подавлено, что было вычеркнуто из истории. Из Новозаветных историй складывается ощущение всеобщей тревоги, но из неё ушли ключевые события. Это помазание на царство Иисуса, вызвавшее всеобщее воодушевление и стихийное восстание, которое не успел возглавить Иисус. Его арестовали. Но и тут не застали учеников Иисуса врасплох. Они были предупреждены Учителем, и вооружены двумя мечами. В сцене ареста римляне оказались пострадавшей стороной. Отрезанное ухо римлянина — кровавое подтверждение сопротивления властям при аресте. Иисус был казнён как предводитель смуты. И табличка на кресте о том, что это царь Иудейский, тому подтверждение. Распятие было всеобщим напоминанием о том, что может статься с любым, даже с мессией, если нарушит волю Рима.

— Значит, преступление Иисуса было не в искажении религиозных догм, а в том, что он подбивал массы к мятежу?

— Точно. Зелоты не признавали назначенных первосвященников, служивших в Храме Соломона, и стремились вернуть истинных служителей — «сынов Аарона» из колена Левитов. Для них и всего народа это был единственный законный род священников.

— Знаете, Михаил — сказал полковник, — Скажем, еврейский суд признает Иисуса Христа исторической личностью. Но для миллионов верующих — это ровным счётом ничего не меняет. Их вера основана не на доказательствах, а на чем-то другом, на чем-то, что лежит вне пределов исторической логики. И не в чуде вера, а как раз наоборот, сама вера является чудом.

— Вы, полковник, говорите словами апостола Павла.

— Правда? — Удивился тот. — И что?

— Говорят, у Павла не сложились отношения с Йаковом, братом Господним. Настолько не сложились, что Павел, как бывший стратег карательных экспедиций против "первых христиан" — ессеев, предпринял попытку физического устранения Йакова.

— Интересно. Очень интересно. — Глаза полковника ввинчивались в зрачки Михаила. — Нельзя примирить непримиримое. Да? Хотите попробовать? — Спросил полковник, гася окурок и поднимаясь. А Михаил почувствовал скрытый вызов, и жестяной взгляд начальника тюрьмы вернул его в реальность, где вся вселенная была заключена в пространстве крытки.

— Что-то я устал. — Сказал начальник тюрьмы. — На сегодня достаточно. Знаете, работа превращает меня в животное. — Полковник вышел из-за стола.

— Рад был беседе. О Павле у вас будет с кем поговорить. Сейчас, как я и говорил, вас переведут в санчасть. Отдыхайте, чувствуйте себя как дома.

— Спасибо вам, Сергей Валерьянович.

— Конвой! — Крикнул полковник Скрипник, — приветливо кивая Михаилу. Дверь кабинета распахнулась и на пороге нарисовалась фигура конвойного.

— Заключённый Левин! — Окликнул полковник Михаила. — А что это все про видение говорят. Это что, правда? Или какой фокус? Может, вы тоже у нас гипнотизёр?

Михаил посмотрел на полковника с удивлением. Он и протянул руку в сторону окна, куда-то указывая пальцем. Полковник и конвойный увидели одну картину, на которой…

…с двух сторон сходились на последнюю битву две невиданные равные силы: дети Света и дети Тьмы. А некто спускался на белом облаке на землю… И был он в белых одеждах, что белее белого, белее снега зимой.

* * *

И замкнул шеренгу последний левит из призванных. И вышли во след ему сыны колена Иуды, а за ними и сыны колена Вениамина. И вставали шеренги за шеренгой. И обращали мужи лица на все части света. И сияли на солнце их щиты, и блестели значки, и светились цветом спелой пшеницы золотые колосья пик и секир. И слова «Ободрения пред боем» вселяли священный трепет в сердца людей. Те слова жадно ловили в стане, и за его пределами. Те слова повторяли дети и женщины, старики и молодёжь. Те слова западали в сердца воинов, заставляя их биться чаще.

— Не бойтесь, — говорили священники слова Господа своего, и указывали в сторону, где сгущалась тьма. — И да не ослабеет сердце ваше; не содрогайтесь, и не ужасайтесь пред ними, ибо ваш Бог идёт с вами воевать за вас с вашими врагами, чтобы спасти вас!

И слышали те слова Господа, произнесённые наставниками, во всём стане. И матери снова и снова обращали их к своим сыновьям, к своим неразумным чадам, к богатырям войны, чтобы укрепилось их могущество тем словом.

И стояли воины щедрого сердца лицом к лицу с нечистью. И звучали в их душах, эхом долетевшие из родных, поутихших городов и воинских станов слова «Наставления перед боем».

И воспрянули ослабевшие сердцем. И сплотились доблестные витязи. И заныли о начале битвы трубы. Прозвучали долгой, непрерывной нотой, в которой рокотало обещание не забыть о тех, кому выпал жребий помнить тех, кому быть скошенными в Его жатве, кто колосом спелым поляжет перед Всевышним в битве Его.

* * *

— Лазарь! — кричит конвойный, — отчиняй лазарет. Принимай доходягу!

У решётки неспешно появляется мужчина, лет шестидесяти. В руках у него тяжёлая связка ключей. Он шумно открывает решетку, отсекающую санчасть от общего коридора, и с любопытством глядит на Михаила.

— Чифирчику не угодно? — Спрашивает он у конвойного сержанта, и тихо, как-то по-домашнему, добавляет:

— Кипяточек на подходе.

— Потом попьёте, — отмахивается сержант. — А сейчас слушай приказ начальника тюрьмы полковника Скрипника. Принимай доходягу и больше в санчасть — никого, ни ногой, ни носом!

— Ни ухом, ни рылом. — Улыбнулся Лазарь.

— Что? — Спросил конвойный.

— Чирьи, спрашиваю, прошли?

— Куда там! — Махнул рукой краснорожий парняга.

— Плохо, Никита. Нужно переливание крови делать.

— Ты же знаешь, Лазарь, что я уколов боюсь.

— Ну, хозяин — барин. — Сказал фельдшер, указывая на двери. — Ходи так.

— Да ты чё? Лазарь?

— Освободи лазарет, — серьёзно произнёс фельдшер, и выставил охранника из кабинета. — Приказ начальника тюрьмы, Никита. Ничего личного.

Никита обиделся и сильно хлопнул железной дверью.

— Павел Израилевич Савелов, — представился фельдшер, запирая решетку на большой амбарный замок. — Погоняло Лазарь.

— Михаил Аронович Левин. Кандидат. Скажите, Павел Израилевич…

— Лазарь.

— Лазарь. Значит, тюремную больничку из-за вас лазаретом называют?

— А что? Мне нравится это старое название. В нём всё — и Господь Бог, и воскрешённый Его сыном Лазарь. В тюрьме на медицину надежды нет, если не верить в Бога и в то, что только он способен и воскресить и покарать. Вот ты, Михаил, в Бога веруешь? — Фельдшер посмотрел на Михаила, а тот отвернул глаза.

— Понятно, — вздохнул Лазарь, заливая кипятком до половины наполненные чаем большие железные кружки. На столе появился кусковой сахар.

— Это у меня наследственное, — пояснил Лазарь, обжигаясь чифирем. — Бабка очень любила кусковой сахар. С детства привык. Ты пей. Его пока горячий надо вкусить. Остынет, превратится в отраву.

Михаил поднес кружку к губам. Горячие края обжигали, в лицо бил жар облака, насыщенного запахом выпаренного из листьев чая кофеина. Терпкий вкус чифиря вызвал тошноту. Михаил скривился, но заставил себя сделать ещё глоток.

— Я вырос у бабки с дедом. — Говорил Лазарь. — Они очень любили меня, баловали, хотя с отцом у них отношений не было никаких. Старики воспитывали меня в традиции. Сами понимаете. Я был примерным еврейским ребёнком, и очень старался. Потом, когда родители забрали меня от стариков, я увидел как им неудобно со мной и "с той дурью, которую вбили мне в мозги старики". Я видел, как родителям было непросто ужиться со мной. И я страдал. Сами понимаете. А когда видел, как раздражаю их своей тоскою, страдал ещё сильней. Потом мне всю жизнь не хватало свободы, в которой меня воспитали дед и бабка.

— А что родители? — Спросил Михаил, с трудом ворочая языком, одубевшим с непривычки к чифирю.

— Моим родителям недоставало «стержня», который был в этих стариках. Я долго не мог понять, что их так отличает, а потом понял: стержень. Отец очень ревновал меня к своим родителям. Даже на расстоянии он злился, когда я напоминал ему о них. А я трудно привыкал к разлуке с дедом, и, сами понимаете, с бабкой. Я и теперь помню всё, чему они успели меня обучить тогда. И когда я понял, что никогда в жизни больше не узнаю такой любви, я возненавидел их. Понимаете? Они показали мне такую любовь, которой я не находил ни у родителей, ни у кого бы то ни было. Они испортили меня Богом. И у меня был Бог и любовь, а потом оказалось, что ни того, ни другого в мире нет. Есть родители и послушание. Но, я уже не был согласен на меньшее.

— Павел Израилевич…

— Лазарь. Называй меня так. Лазарь. Эта моя кликуха мне нравится больше имени, которым удостоили меня родители.

— Комплексы, тянущиеся из детства?

— Да, комплексы. Только не мои, а родителя. Вопреки мольбам своих стариков, отец назвал меня Павлом. Он объяснял мне это всегда одинаково, говоря, что его будущие внуки не будут стесняться своего отчества.

— Этот ужас всю жизнь преследовал его.

— Да, страх собственного имени. Назови горшком — отзовётся, лишь бы не по имени. Вы понимаете, что и как происходило с ним? Я сказал ему, что не стесняюсь своего отчества, а отец раскричался. Так я узнал, что его имя Израиль — означает "что-то неприличное", и что отец всю свою жизнь страдал от родительского произвола. Я не мог поверить в то, что дед, такой добрый, мудрый и справедливый ко всем, мог стать причиной таких страданий. И когда я спросил об этом у деда, он разрыдался. Бабка потом рассказала мне, что дед и она с гордостью давали это имя своему первенцу, потому что для всех евреев имя Израиля свято. Вот так я и узнал, что мы евреи, а Израиль — земля, заповеданная евреям. Я спросил у отца, почему он не уедет в заповеданную ему землю, чтобы не страдать от неправильного отчества на неправильной земле? А он замахал на меня руками и закричал, что об этом не говорят вслух. Он ругал моё воспитание и деда, вбивающего мне в голову сионистские идеи… Так я узнал про сионизм.

Моя мать была женщиной красивой и необразованной. Они познакомились с отцом на первомайской демонстрации. Она была во всём белом и в русых её волосах была приколота веточка распустившейся к празднику сирени, а из рук её рвался в безбожное интернациональное небо воздушный шарик. Она беззаботно стояла на обочине, кокетливо пропуская проходившую колонну, в которой отец ехал на велосипеде. Он вёз какой-то транспарант, на котором был изображён орден «Дружбы народов». В холсте было прорезано узкое окошко, дающее небольшой обзор, необходимый для перемещения на малой скорости в составе колонны. Короче, папа не заметил, когда мама вдруг стала перебегать дорогу. В свою узкую амбразуру он видел лишь то, как регулировщик замахал жезлом, и колонна взбодрилась, вздохнула, подхватила ритм марша, и ринулась на финишную прямую. Он видел ноги, бегущие по брусчатке городской площади, к черте, за которой праздничная колонна превращалась в демонстрацию, шествующую мимо выстроенных за ночь трибун, на которых разместилось партийное руководство города. Сами понимаете, он "наподдал", и его транспарант столкнулся с девушкой. Отец свалился с велосипеда, разорвал холст, и как орден припал к пышной груди моей мамы-красавицы. Так в семье сына бывшего раввина и рязанской язычницы появился на свет я. Интернациональное безбожное небо и дружба народов! Крепкий замес.

Когда от бабки по материнской линии, я узнал, что Павел — это не просто имя, а имя Апостола, я полез в Новый завет, чтобы прочесть о своём покровителе и защитнике. Мне нравился он, особенно слова, сказанные им о любви. Мне казалось, что с самого момента рождения я чувствовал в себе его кровь, её ток и ту страсть, которую он привнёс в христианство. Когда я поделился этими мыслями с раввином-дедом, тот пришёл в замешательство. Он молча показал мне генеалогическое древо. Рядом с моим именем стоял прочерк. Я спросил его, что означает этот прочерк. И дед сказал мне: "Это значит, что если и ты, как твой отец, женишься на шиксе, то твои дети уже не будут принадлежать к древнему роду фарисеев".

— Как? Вы из рода фарисеев?

— Так утверждал мой дед.

— И что, его угроза подействовала? Вы всё ещё принадлежите к роду фарисеев? — Зачем-то спросил Михаил.

— Нет. Я женился на шиксе.

— Ну, хотя бы по любви?

— Тогда казалось, что это любовь. А вышло недоразумение. Зато теперь я понимаю то, что когда-то говорил мне дед. Он говорил, что без любви человек трескается как земля пустого колодца, что теряет свою сущность, и тогда герой становится насильником, праведник превращается в диктатора, а мудрец оборачивается циником.

— Ну, и что вам говорит ваше понимание относительно себя лично? — Спросил Михаил. — Вы здесь, наверное, ощущаете себя именно Господом Богом.

— Признаюсь, это так. — Рассмеялся больничный фельдшер. — Но только временами. Большую часть своей жизни я был его противоположностью.

— Не может быть!

— Представьте. Моё желание веры обернулось трагедией выбора: в кого верить? В Иисуса, о котором рассказывал Павел, или же в Бога, о котором говорил сам Иисус?

— А что говорят фарисеи?

— А что фарисеи?

— Ну, на их практиках построен весь современный иудаизм.

— Конечно. — Усмехнулся Лазарь. — Ведь другие секты с их помощью просто исчезли.

— Согласен! Это не говорит в пользу фарисеев. На пути доказательств превосходства они развязали братоубийственную войну, чтобы, вступив в сговор с римскими властями, подавить противника, занять власть и получить священство как должность, а с ним — и реальную власть, которую можно обратить на сведение счетов с несогласными, которые требовали вернуть священство священникам.

— Ваши познания весьма завидны. — Сказал Лазарь.

— Это моя профессия. А я так понял, вы не питаете приязни к фарисеям? — Улыбнулся Михаил. — Почему? Ведь согласитесь, ваши родичи — это не узколобые фанатики и лицемеры! Они сохранили религиозные практики, которые стали нормой для всех новых поколений евреев.

— О ком это вы так говорите? — Удивлённо спросил Лазарь. — О рабби Йоханане Бен Закае? Для защитников Массады он был предателем, достойным смерти. А для защитников Гамлы таким иудой стал Иосиф Флавий. Кстати! Вот ещё с кем давно хотел разобраться, так это с Иудой.

— А что с ним разбираться? — чифирь разобрал Кандидата, вызывая в нём приступ говорливости. — «Евангелие от Иуды» гностиков изображает Иуду как единственного ученика, кто приблизился к пониманию сути Учителя и его учения. Просто, машина истребления лучших работала безотказно.

— Храм разрушен, — сказал Лазарь, — Синедрион казнён, учитель Иисуса — Иоанн — обезглавлен. А сам Иисус распят. Иуду из героя превратили в предателя, заодно предали проклятию весь род иудеев, а брату Иисуса, первосвященнику Йакову, проломили голову и сбросили с лестницы Храма, чтобы не мешал обоготворять Христа. А его женщину — Марию — определили в шлюхи. И все это род, который Иисус называл порождением ехидны.

— Мы несколько удалились от темы предательства. — Сказал Михаил. — Иуда не был предателем, он был обвинён в предательстве кем-то, кто очень старался очернить всё лучшее из окружения Иисуса.

— Да, — с восхищением крякнул Лазарь, не пряча улыбки. — На мой взгляд, Петр, трижды отрекшийся от Иисуса, и должен был стать символом предательства.

— Согласен. Важны не определения, важны поступки.

— И пусть священник, предавший народ в трудную минуту, не называется предателем?

— Пусть не называется, лишь бы, не дай Бог, его никто не назвал спасителем иудаизма.

— Когда ученики рабби Йоханана Бен Закая вынесли его из окружённого города, и представили для поклона Веспасиану, — говорит легенда, — он потребовал отдать ему город Явнэ. Так он стал основателем школы мудрецов.

Да, — подхватил Кандидат. — Это была новая вероотступническая школа, воспитавшая на искажённом Законе поколения раввинов, уча истории по книгам такого же предателя и вероотступника Иосифа Флавия.

— Согласен с вами. И предводителя восстания, перешедшего на сторону врага, никогда больше не назову историком и летописцем.

— В его записях хозяин всегда прав.

— Не думал я, что мы так скоро перейдём к Павлу. — Сказал Лазарь, лукаво глядя в глаза собеседника, а затем резко встал, запахнул белый халат и отворил форточку.

— Вы правы, для полноты картины нам остаётся назвать ещё одного предателя из фарисеев, — сказал Кандидат.

— Савл. Он состоял на военной службе у назначенного Римом первосвященника Анании.

— Точно! И прежде, чем создать поэму о любви в послании к коринфянам, он возглавлял карательные экспедиции против первых христиан, обагряя руки их кровью. Это он внёс раскол в ряды сподвижников Иисуса. Это он оторвал Иисуса от своего народа, от Закона, которому тот служил, и от Его учения, создав религию веры в противовес гностическому Знанию.

— Вот и выходит, — сказал Лазарь, улыбаясь, — что фарисеи не только исказили иудаизм, но и в противовес ему построили новую религию для неевреев, где все беды исходили от иудеев и их еврейского бога.

— Какое глубокое проникновение. — Удивился Михаил.

— Комплексы детства — великая сила, — улыбнулся Лазарь, обнажив почерневшие от чифиря зубы.

— Значит, Лазарь, выбор сделан?

— Не знаю, — ответил он не сразу. — Одно определённо, что я не Павел, и никогда не был готов разделить с ним его чёрное дело. Курите? — спросил Лазарь, и Михаил кивнул.

— Хорошо. — Он открыл стеклянный шкаф и достал оттуда пробирку. «Спирт», — подумал Михаил, и новая волна тошноты от чифиря исказила его лицо. Но Петрович извлёк из пробирки стеклянную трубочку, горловина которой напоминала воронку. Он обдал крутым кипятком пластиковую пол-литровую бутылку из-под "колы", и она тут же сжалась, уменьшившись в размерах. Лазарь ткнул в бутылку горящий бычок, прожёг дырку, в которую вставил трубку, ещё пахнущую спиртом. Затем он наполнил бутылку водой, посмотрел на свет, слил лишнюю и поставил агрегат на стол.

— Вот, — сказал он, указывая на дело рук своих, — ингалятор. Процедуры назначаю немедленно.

Лазарь полез в ворох старых газет, извлёк оттуда пакетик и его содержимое засыпал в трубочку. Михаил с любопытством наблюдал за Лазарем, а тот щёлкнул зажигалкой бокового боя и по комнате распространился запах конопли. Вода в бутылке забулькала, как в настоящем кальяне, а Лазарь всё продолжал втягивать дым, наполнивший собою всю бутылку. Внезапно заряд кончился, и остатки огня с шипением влетели через воронку в воду, а весь дым в легкие. Несколько секунд Лазарь оставался неподвижен. Потом он выдохнул дым и произнёс:

«И между вдохом и выдохом нашим сокрыты все тайны…».

Михаил зачем-то оглянулся и решительно подошёл к «ингалятору». Он наполнил его так, как это сделал Лазарь, шёлкнул турбозажигалкой, и самоотверженно втянул воздух из горловины бутылки. Вода в бутылке забулькала, и дым, ворвавшийся в лёгкие, вызвал спазм, готовый обрушиться кашлем. И тут запал закончил гореть и со свистом влетел по трубочке в воду, а Михаилу показалось, что бутылка выстрелила, как стреляет пушка, и он принял этот залп на вдохе.

Он не помнил, когда выдохнул. Он не помнил уже ничего. Он попал в пресловутый Промежуток между вдохом и выдохом, о котором сказал Лазарь. Но описать его не сумел.

* * *

Кумран, или как его называли бедуины Город двух Лун, стоял у развилки дорог. Та дорога, что влево — вдоль Моря соли, вела к Иерусалиму. По той, что вправо, приходили караваны из самой Индии. Место было тихим и пустынным, не считая крепости, где нёс службу Иерусалимский гарнизон. Мало кто знал, что за стенами этой крепости находилась знаменитая Дамасская Пустошь — эзотерическая школа иудеев.

Вода в каменной пустыне была чудом. Она собиралась в период зимних дождей. И тех, кто сумел направить потоки воды из русла вади в хитроумную систему водоёмов, называли Мастерами. Отстоянная вода по акведуку попадала в город. Плотина, и весь комплекс каналов, были под охраной внутреннего гарнизона.

О жителях Пустоши поговаривали как о племени магов, вызвавших своим колдовством разрушительное землетрясение и сильный пожар. Город сильно пострадал. Но странное дело, община восстала из пепелища, упрямо не желая оставлять насиженное место. Город отстроили заново, обживая, точно готовя его для каких-то событий.

* * *

Солнце всходило со стороны Моря соли. Оно коснулось лучами массивных ворот крепости, отразилось в оконце высокой башни форпоста и заглянуло в пристройку. В гончарной мастерской, у бассейна с глиной, несколько человек сгружали тяжёлые мешки. В печах пылал огонь, обжигавший горшки и кувшины, а из вечного тумана прачечной доносились визгливые женские голоса. Утро в городе Двух Лун началось.

Наёмные работники покидали свои шатры, спеша на работу в крепость, а на базарной площади уже шла бойкая торговля. В два потока шли по каменистой дороге навьюченные ослы и верблюды. Один конец дороги упирался в горную гряду, а дугой — сливался с Иерусалимским большаком.

Пробуждалась и сама крепость. Её ворота отворялись, выпуская дозорный отряд и пропуская возы с зерном к закромам и мельницам. Первый бесплатный лоток с лепёшками прямо из пекарни. Его выкатили мальчишки-подмастерья. Народ с базарной площади кинулся к лотку, и вмиг всё расхватал.

Из трубы кузницы вырывался едкий дым плавильной печи. Ветер уносил его, забивая запахом свежего навоза.

* * *

Человек в грязном халате стремительно бежал через базарную площадь. Он едва успевал переставлять ноги, чтобы не попасться в лапы двух стражников, бегущих за ним по пятам. Он расталкивал людей, и те сильно усложняли стражам преследование.

— Нет! — Кричал он, едва унося ноги, — вы не зелоты. Я ошибся! Вы — бабы, сукины дети!

Покинув базарную площадь, он оглянулся и увидел, что стража отстала, прекратив преследование. Сменив бег на семенящий шаг, беглец направился в сторону коновязи. Тяжело дыша, он провозился с узлом на вожжах, и, наконец-то, запрыгнув на осла, так наподдал, что бедная скотина понесла его поскорее прочь, запылив утреннюю дорогу.

— Кто это? — спросила черноокая красавица у цыганки, которая возлежала в зуле. Под навесом, на коврах и подушках, шитых золотом, она была дивой с берегов Инда, с настежь распахнутыми душой, лицом и телом. От цветных платков рябило в глазах. Среди кристаллов, самоцветов, хрустальных шаров и колокольчиков лежали серебряные и золотые подносы, на которых красовались запрещённые гадальные карты. И то, что они у иудеев были в опале, делало их несказанно популярными у жён тех самых иудеев. Женщины прибегали в зулу к цыганке и гадали по любому поводу. Любимым развлечением женской половины города было пересказывать гадания, и выяснять: что сбылось, а что ещё нет. Цыганку любили, но её и побаивались. Благо дело — гадает на добро, а не приведи Господь, что в голову возьмёт? Так ведь и со свету сжить сможет.

На подносах стояли кувшины с благовониями и маслами, корзинки со снадобьями, амулеты от сглаза, порчи и приворота. С ковра, служившего потолком, прямо у входа свисали глиняные колокольчики, и когда кто-то входил в зулу, они щебетали так, словно отсекали своим звоном все заботы человека, его суету и страх. В зуле у цыганки и впрямь был другой мир. Он походил на мир волшебной сказки, и этим манил к себе, но был основан на обмане, и не скрывал этого. Обман был самым ходовым товаром. Люди не могли и дня прожить без обмана, а здесь, в зуле цыганки, был тот самый обман, так необходимый каждому человеку. Обман, от которого люди почему-то становились счастливей.

Цыганка-оракул могла легко нагадать счастье. Любовь на сегодня. Удачу в делах. И, даже смерть врага — всё, чего ни пожелает клиент.

— Это, милая, был мэрагель. — Сказала цыганка, приглашая девушку удобней устраиваться на подушках. Она взяла карты с серебряного подноса и вопросительно подняла бровь, перетасовывая колоду. Девушка молча кивнула и оглянулась, как заговорщик. Мягко приземлившись на подушки, она охнула от удовольствия. Было видно, что в зуле цыганки она была впервые, и ей здесь всё очень нравилось. Её рука касалась нежного шёлка цветных платков, от которых в душе просыпалась нежность. Она трогала длинные павлиньи перья, и у неё менялась осанка. Теперь она с опаской гладила шкуру уссурийского тигра.

— Я вспомнила этого человека! — Сказала девушка, принимая от цыганки финик и открывая стороннему взору лицо. — В месяце ияр он подстрекал народ к бунту.

— И я его помню, — сказала цыганка, — Но его и тогда не стали ловить, а только сделали вид. Знаешь, сегодня он пытался проникнуть в крепость. Прикинулся хворым и стал в очередь в гарнизонный дом больных. Кто-то из стражи его признал, так он, видишь, как быстро исцелился.

— А почему его не стали ловить?

— Наверное, пожалели. Да и то, кому он нужен? Он ведь этим промыслом всю свою семью кормит. Ну что? — Встрепенулась цыганка, — тебе нравится здесь?

— Очень! — искренне ответила девушка, и облизала сладкие после финика пальцы. Потом она решительно взглянула в глаза цыганки, и, набравшись смелости, сказала:

— Мне бы поворожить.

Цыганка понимающе кивнула, снова перетасовала карты, и даже дала притронуться к ним, но не разложила, а сказала:

— Ручку бы надо позолотить. Перед раскладом.

Девушка вынула из уха серьгу, и протянула цыганке:

— Вот, — сказала она.

Цыганка осмотрела мастерскую работу, и залюбовалась.

— Не жалко? — спросила. — Вещь красивая, дорогая.

— Бери! — с решимостью, полной воли, сказала девушка. — А верно всё скажешь, вторую отдам.

— Откуда серьги, милая? — бровь цыганки снова вопросительно взлетела.

— Серьги мои! — сказала девушка, вскакивая с подушек, и покрываясь пунцовыми пятнами. — Мне их отец смастерил!

— Ну, конечно! — Рассмеялась цыганка, возвращая серьгу. — Ты — Ребекка. Внучка мастера Давида.

— Да…

— Твой дед святой человек, драгоценная моя, и с его внучки я золота не возьму. И не спорь со мной, красавица, давай я тебе серьгу в ушко вдену. Вот так…

— И дед твой — не просто кузнец, и мастер, — теперь цыганка любовалась ребёнком, — он настоящий маг и чародей. Вся семья твоя — великие люди и большие праведники, дай им ваш бог до ста двадцати лет, и детям их и внукам.

Цыганка смущённо суетилась вокруг Ребекки, не зная как сказать. Наконец, она налила в серебряный кубок вина и сделала большой глоток.

— Вот, так хорошо, — улыбнулась цыганка. — Так вот, бесценная моя. Я хочу, чтобы ты знала это, прежде чем я разложу тебе карты. Твой дед не одобрил бы эту твою затею.

— А мы об этом никому не скажем, — твёрдо произнесла Ребекка.

Колокольчики зазвенели, и в зулу заглянул немой. Это был бедуин. В руках он держал кувшин, покрытый испариной. Улыбнувшись беззубым ртом Ребекке, он поспешно поставил кувшин у ног девушки и, поклонившись, что-то промычал, жестами показывая в сторону Пустоши.

— Благослови тебя Всевышний, — произнесла девушка, прощаясь с убогим. Она подняла с циновки кувшин и протянула его Цыганке.

— Вот, козье молоко. — Сказала она. — Возьми. Оно холодное. Бедуин его хранит в пещерах.

— Но ведь к пещерам приближаться запрещено, — удивилась цыганка, вспомнив провокатора, пытавшегося проникнуть в пещеры, охраняемые гарнизонной службой. — Там опасно.

— Так он же этого не знает. — Звонко рассмеялась девушка. — Он ведь убогий. С восхода до заката ходит за своими козами и никому зла не причиняет.

— А ты откуда с ним знакома?

— Дедушка его когда-то спас, когда он упал с откоса. Под ним песчаник провалился. Порезался он сильно, побился о камни. Дедушка был в дозоре, когда это с ним приключилось. Он и спас бедуина, а с ним и всё его стадо коз. Но языка тот лишился. Откусил себе сам. Дедушка говорил, что его сожрала дозорная собака. А он привёз пастуха в пустошь на осле, и вместе с бабушкой его выходили. С тех пор, раз в неделю, в базарный день бедуин приходит сюда продавать молоко, сыр, лабанэ, мёд. И каждый раз кого-то из нас угощает. Он — добрый.

— Как же, добрый! — послышался перезвон колокольчиков, и в зуле показалась голова торговки пряностями.

— Откуда знаешь, что он не шпионит тут? Хороший. Втёрся в доверие к самим верхам!

— Что ты такое говоришь?

— Помолчи! Мала ещё. Если в Пустоши терпят его вонючих козлов, это ещё не значит, что мы готовы терпеть его на нашем базаре.

— Как такое можно произнести? — Возмущалась Ребекка. — Это «лашон ра»! Сам Ашшур говорит твоими устами.

— Ничего особенного я не говорю. — Парировала торговка. — Говорю то, что все кругом говорят.

— Да как ты можешь?

— Я-то? Я всё могу. А вот дед твой, похоже, теперь только и может, что охранять бедуинских коз. Охранял бы лучше дороги, чтобы разбойники честных купцов не грабили, — прошипела она.

— А может не в бедуине дело, а в самих пещерах? А? — Расхохоталась она, и панибратски толкнула локтем хрупкую цыганку. — Я скажу так. Бедуин — прикрытие, охрана сторожит пещеры. В них, должно быть, хранят что-то запретное.

— И что же такое запретное там могут хранить? — Попыталась защитить цыганку Ребекка.

— Ковчег Завета со Скрижалями, например, — сказала торговка. — Ох, доведут эти разбойники всех нас до беды!

— Женщина! — Вскричала цыганка, приходящая в себя от непринуждённой беседы. — Тебе лучше покинуть зулу! — Она проводила торговку длинным взглядом, обещавшим той неприятности.

— А что я? — говорила та. — Я лишь повторяю то, что люди болтают.

— Тебе лучше попридержать свой длинный язык, а то, не ровен час, люди будут говорить, что пропала Хава, и что нет в городе больше пряностей. — Твёрдо сказала цыганка, и Хава с криком ужаса скрылась из виду.

Цыганка, чтобы успокоиться, принялась распрямлять свои огромные юбки.

— Я была в пещерах. — Сказала Ребекка. — Там нет ничего такого. Никаких свитков.

— Как? — удивилась цыганка, перейдя на тон заговорщиков, — ты была в пещерах? Но ведь это запрещено. Там ведь стража.

— Ну и что? Я уговорила дедушку взять меня в пещеры. Мы отправились туда на закате. На мне был тяжёлый плащ послушника с накидкой. Пока ослы довезли нас до места, было уже темно. И всё равно дедушка не разрешил мне снимать накидку. Он боялся, что меня кто-кто увидит и узнает. Знаешь, порой мне кажется, что он стесняется того, что я не мальчик.

— Это не так. — Улыбнулась цыганка. — Он очень тебя любит. Иначе бы не посмел нарушить гарнизонный устав.

— Да! — тряхнула головой девушка, и смоляная волна густых волос пробежалась над ней. — Он меня любит.

— Там, в пещерах, ты и познакомилась с бедуином?

— Да.

— И он угощал вас козьим молоком?

— О! Он угощал всем, что ему щедро давал Господь в его промысле. Бродя за козами, он находил орехи, дикий мёд, ежевику, грибы. Всю ночь мы жгли костёр и молчали. Мы разговаривали на языке жестов.

— Ты умеешь говорить на языке жестов?

— Да, умею, — рассмеялась Ребекка. — Это так просто! А над нами было прекрасное небо и звёзды, звёзды, звёзды. Их было так много, что небо не выдерживало этой тяжести, и роняло их на землю. И когда они быстрее стрижа проносились и стремительно гасли, сердце останавливалось и ныло беспокойством. Иногда казалось, что звезда может упасть прямо на нас, как сказано в писании.

— Ты знаешь писания?

— Дедушка иногда занимается со мной, давая учить наизусть большие отрывки. Иногда я помогаю ему в зале писцов.

— Да? И что ты там делаешь?

Ребекка поняла, что проговорилась.

— Прошу тебя, — взмолилась она, — об этом никто не должен знать.

— Обещаю, я никому не скажу.

— Я диктую писцам заученные отрывки писаний. Дедушка уже старый, приходится его подменять.

* * *

И как-то сам по себе, вдруг вспомнился Ребекке тот день, когда дедушка привёл её в зал писцов, и представил своим ученикам, назвав мужским именем.

Саван скрывал лицо девочки-подростка, и никто не видел её щёк, покрывшихся пунцовыми пятнами от стыда и страха разоблачения. Но никто ничего не заподозрил, и она читала слова пророка так, как учил её дед: ровно и внятно. И заскрипели перья, и писцы, чьи головы были покрыты такими же саванами, не обронили ни слова.

Тогда-то, среди писцов, учеников её деда, она увидела юношу по имени Йешу. Ему было лет тринадцать. Одного его взгляда было довольно, чтобы пронзить девичье сердце…

* * *

Сегодня Йешу уезжал. И она не знала, куда себя девать, и как совладать с чувствами, нахлынувшими на неё. Она направилась к сёстрам, но у тех были свои переживания. Она зашла в классы, в поисках наставника, но тот был в отъезде. И тогда она решилась прийти сюда, чтобы узнать у знаменитой гадалки: свидятся ли они когда снова?

* * *

— В первую четверть стражи к пещерам подъехала повозка. — Вспоминала Ребекка. — В ней были бракованные кувшины. Бедуин очень обрадовался им. Он быстро сгрузил их с повозки и перенёс в пещеру. А я ему помогала!

— И что, в кувшинах ничего не было?

— Ну да, — очень просто сказала Ребекка, — ничего. Они же бедуину для молока и сыра пустые нужны.

— Конечно, — сказала цыганка, улыбаясь, и пряча улыбку за серебряным зеркалом. — Нужны пустые.

А Ребекка вдруг отчётливо вспомнила, как в ту ночь какие-то люди подъехали к пещерам, как они разгрузили повозку, и как один кувшин разбился. На камнях среди осколков лежали освещённые луной свитки козлиного пергамента, заполненного руками писцов пустоши. Их быстро собрали, сложили в другой кувшин, и унесли куда-то в сторону, во тьму. Несколько пустых кувшинов перепало немому.

* * *

— Тебя благословил сам твой Бог, красавица, — цыганка поцеловала девочку в лоб. — Твой дедушка может гордиться своим Ангелом. Ты, должно быть, уже спешишь, милая.

— Я хотела бы всё-таки узнать, — со слезами в глазах произнесла Ребекка, но цыганка не дала ей договорить.

— Гадать я тебе не буду, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ты под присмотром и защитой своего Бога. Приходи как-нибудь, поболтаем. Ты мне почитаешь ваши писания. Ладно? — И женщина улыбнулась женщине, проснувшейся в ребёнке. И та вздохнула, мысленно простилась с первой любовью, и, грустно глянув в глаза цыганки, ушла. А цыганка долго глядела ей вслед. Она видела, как девушка пересекала площадь, как заговорила со стражей, и как те громко засмеялись, проводив её до самых ворот Пустоши.

Когда Ребекка была уже по ту сторону ворот и внешнего мира, цыганка тихо и печально произнесла:

— Твоему Богу, милая девочка, потребуется много сил, чтобы суметь защитить себя, тебя и всех вас.

Последний раз редактировалось Анатолий Лернер, 24-08-2009 в14:38.

Грунтовая, разбитая грузовиками дорога, завела в незнакомые места. Молодой человек, лет двадцати пяти, махнув рукой на попытки завести мотор, вышел из машины.

— Деревня Звездино, — прочёл он указатель и взглянул туда, где за шеренгами пирамидальных тополей пряталась часовня с колоколенкой.

— Ух, ты! Красота-то какая! — Восхитился он, и с «чёрного хода» вошёл в деревню.

Площадь вместе с часовней и звонницей — исполнявшей функции склада, где зимой хранилось сено, считались окраиной. Здесь обрывалась даже грунтовая дорога. Молодой человек преодолевает перепаханное поле, карабкается через лесополосу и выходит к махонькой площади с колоколенкой и часовней. Он взбирается по винтовой лестнице наверх, туда, где когда-то висели, чуть покачиваясь и гудя, громоздкие колокола.

Стоя на самом верху, он широко расставил руки и полной грудью вдохнув в себя ветер. Он глядел в закатное небо, и хмелел. Задрав подбородок, он закружился, и небо кружилось в нём, и уходила из-под ног земля, и он потерял равновесие, и рухнул. Но вопреки закону притяжения, он упал не вниз, на землю, а куда-то вверх. В манящие алым небеса.

Шорох за спиной изменил всё. Он заставил молодого человека оглянуться, и тут же перевернул всю его жизнь вверх тормашками. На этот раз закон притяжения сработал, и он упал на деревянный настил колокольни, а карусель, запущенная в голове, всё ещё продолжала кружиться. Сквозь смеженные веки он увидел лицо ангела, а когда открыл глаза, то над ним оказалось премилое личико несколько диковатого ребёнка. Ангел был в деревенском сарафане с цветочками, и босиком. На голове — веночек из ромашек. Светлые, собранные в узел, волосы. Туфли ангел почему-то держал в руках. И тут ангел чихнул, и охнул деревенской девчонкой:

— Простите.

— Что ты тут делаешь? — спросил парень, садясь и потирая ушибленный затылок.

— Больно? — участливо спросила девушка.

— Ты кто? — туго соображал Аркадий. — Ты не ангел? Что ты тут делаешь?

— То же, что и ты, — улыбнулась она, протягивая руку и помогая Аркадию подняться. — Слушаю небо.

Аркадий быстро встал на ноги. Голова ещё кружилась.

— Спасибо. — Кивнул он смущенно, но руку не отпускал. — Говоришь, небо слушаешь? — Переспросил он девушку. — А ты точно не ангел?

— Я внучка звонаря, — сказала девушка и странно хохотнула.

— Что-то не так? — Аркадий оглядел себя.

— Нет-нет, не обращайте внимания, — девушка залилась звонким хохотом. Когда она справилась со смехом, произнесла:

— Извините. Вам, правда, лучше?

— Да-да. Говорите. — Волновался Аркадий.

— В том, что случилось, есть и моя вина. — Сказала девушка, поправляя чёлку. — Вы меня уж простите.

— Нет-нет! — возразил Аркадий, — не извиняйтесь. Знаете, я вам даже очень рад.

— Человек не можете быть рад тому, что приносит боль, — девушка покраснела. — Я вам очень сочувствую… Правда… Просто мне кое-что показалось смешным. Понимаете, я часто смотрела с колокольни на небо, на заходящее солнце… мечтала… кружилась, как вы… сочиняла сказки.

— Ну да, Алые паруса, там… Принц Грей…

— Вы почти угадали. Я действительно мечтала о принце. Это плохо?

— Нет, нормально. Девчонки всегда мечтают о принцах. Ведь все они — принцессы.

— Да. — Согласилась принцесса. — Я ничем не отличаюсь от других девочек. Я тоже мечтаю о принце, о том, что он когда-нибудь явится в мою деревню, взойдёт на колокольню, и под нею увидит меня…

— Красиво, — улыбнулся Аркадий. — И что тут смешного?

— Смешно, — смущённо произнесла она, — что именно от вас я ожидала взгляда вниз, на землю. А вы упрямо не хотели замечать меня, и глядели в небо.

— Ага! — Улыбнулся Аркадий, — значит, я на роль принца уже не подхожу?

— Напротив, — очень серьёзно произнесла девушка. — Когда вы задрали подбородок к небу… — она потупила взгляд и заставила себя замолчать.

— Ты часто здесь бываешь? — Спросил Аркадий, чтобы нарушить затянувшуюся паузу, от которой обоим стало неловко.

Эта девчонка смущала своей наивностью. От нее веяло простором и прямой, исходящей от дремучей детской невинности, провинциальной чистотой церковного воспитания. Он думал, что задал ей невинный вопрос, а её щёки пылают огнём, и кивает, словно пытается потушить вспыхнувший пожар.

Девушка села на ступеньку, уткнула лицо в колени, и в полной тишине просидела несколько минут. Аркадий даже подумал, а не заснула ли она? Когда же девушка оторвала лицо от колен, глаза её светились счастьем. Своей улыбкой она осветила Аркадия, и он улыбнулся её свету, и испытал неизвестное до сих пор чувство, когда забываешь, что ты умеешь дышать, а сердце, замирает от восторга, и уже никуда не торопится.

— Аркадий. — Представился он, протягивая руку.

— Очень приятно, — улыбался Ангел, не называя имени.

Тяжело дыша, Аркадий присел рядом. Он вдруг услышал, как стучало его сердце. Оно билось гораздо усердней, чем обычно. И Аркадий отчаянно заглянул в её глаза.

Новая вспышка света, точно солнечный зайчик из детства, ввела его в состояние продолжительного восторга…

* * *

Когда всё это прошло, Аркадий спросил:

— Как ты это делаешь? — И девушка, приложив палец к губам, сказала односложно:

— Слушаю.

Аркадий прислушался, но ничего не услышал, а девушка закрыла глаза и произнёсла:

— Слушай своё сердце, своё дыхание, слушай небо, слушай колокола.

— Как это? — удивился Аркадий, ощущая волнение. — Ведь колоколов-то здесь нет?

— Это так, но, вот, скажем, для дедушки моего — они как бы и сейчас здесь. Он помнит их. Они всё ещё звучат в нём. Он говорит, что когда перестанет их слышать, то умрёт.

— А что ты слышишь? — спросил Аркадий. — Бога слышишь? — Не ожидая ответа, он зачем-то глянул в низ, перегнувшись через перила. То, что он увидел — ошеломило его. Он увидел себя, распластанным на площади. И не успел он испугаться, как снова оказался на колокольне, а за его спиной продолжала говорить очень странная девушка.

— Мой дедушка всю жизнь при часовенке, да при этой колоколенке. Сперва, служил звонарём. Тогда и слышал Бога. А когда всё это стало складом, а он сторожем при нём, — тогда он и оглох. Вообще-то он слышит, но говорит, что глухой, потому что перестал слышать Бога. А я вот, при нём. Бога пока не слышала. Зато слышала что-то другое. — Она присела, улыбнулась и склонила голову набок.

— Что же это: что-то другое? — Резко обернулся от своего видения Аркадий, у которого снова закружилась голова. Он едва справлялся с полуобморочным состоянием. Его сознание упрямо устремлялось туда, где он летел вниз, на каменную площадь. Падение неизменно заканчивалось тем, что он снова оказывался рядом с очень странной, очень привлекательной и дикой девушкой без имени. Аркадий сел на верхнюю ступеньку. Его колени дрожали. Девушка присела рядом, спустив ноги в пролёт. Сквозняк задрал её ситцевый сарафан, а она ловко поймала подол и подоткнула под себя. Освободив руки, она положила их на голову Аркадия, и он почувствовал, что ему становится лучше.

— Иногда, — серьёзно произнесла девушка, и губы ребёнка кротко заулыбались. — Я слышу голос Небесного Иерусалима. Он зовёт меня к себе. А по ночам я мечтаю о нём…

Головокружение исчезло, звон разбитых колоколов оставил уши, и счастливый Аркадий предложил:

— А давай я отвезу тебя в Иерусалим! — Над ними зависла тишина. Девушка глядела на Аркадия очень внимательно.

— А что? — взволнованно бормотал он. — Мои предки оттуда. Родители уже там. Одно слово, и уедем в Израиль жить!

— Как это? — спросила девушка.

— Как муж и жена! — Испуганно выпалил Аркадий. — Соглашайся, а?

— Ты берёшь меня в жёны? — спросила она серьёзно, глядя в его глаза. — Ты ведь даже не знаешь моего имени.

— Я уезжаю в Израиль, — начал он издалека, а потом сам себя прервал и выпалил: — Да! Я беру тебя в жёны.

Она медленно встала, не сводя с Аркадия округлившихся глаз. А он, боясь, что не знает, как ей рассказать о том восторге, который переполнял его, быстро произнес:

— Да! Да я беру тебя в жёны! Ты очаровала меня, околдовала, я хочу быть с тобой всю жизнь и счастливо с тобой состариться!

Она повернулась к нему спиной, сделала три шага, и побежала к лестнице.

— Постой! — крикнул он, когда её голова готова была скрыться в лестничном проёме. — Так ты согласна?!

— Да! — Ответила девушка.

* * *

— Дедушка! — Она вбежала в дом, едва не сбив деда с ног.

— Мария! — Крякнул он, обнимая внучку.

— Дедушка. Он нашёл меня!

— Кто нашёл тебя? — спросил старый звонарь и выпрямился во весь свой могучий рост, беря в руки палку. — И что нам это сулит, сердечко моё?

— Дедушка, ну какой же ты непонятливый! Меня нашёл он! Он, дедушка. Принц. Из сказки…

— Да кто он, твой принц, сердечко моё? — Тяжело вздохнул дед Аникей, крестясь.

— Только что он был на колокольне! — Вилась вокруг деда Мария. — Он позвал меня в Иерусалим! Дедушка! Правда, это судьба? Разве ты не предупреждал меня, что так должно будет случиться?

— Ай-ай-ай-яй, — запричитал старик! — А я-то и не понял: чего это Велимирушка так забегал. А он беду почуял. Раньше меня почуял. Раньше, чем я, старый, почуял радость. Ну, ничего, внученька, радость и беда — две стороны нашей жизни. Не зная одной, не оценишь другую. — Дед нежно, едва касаясь головы, погладил внучку, и поцеловал в лоб:

— Я хочу видеть этого посланника Иерусалима!

* * *

Аркадий лежал на раскладушке посреди комнаты. После вчерашней попойки со школьным другом, его немного подташнивало. Он лунатически бродил по комнате, ища кран. Рассовав по сторонам посуду, он воткнул в освободившийся проём голову, и долго и жадно пил воду из-под крана. Тут он сорвался, как очумелый, и умчался в туалет.

— Ты чем меня напоил, чудовище?! — Кричит со стоном Аркадий.

На кровати валяется и притворяется спящим Аркашкин друг, Сашка Бубен.

— Молчишь, гад?! — Обращается к нему Аркадий. — Я тебе это припомню, когда ко мне в Иерусалим приедешь. Буду поить палёной водкой из русских некошерных магазинов. Так и знай! Я тебе эту водку никогда не забуду, Бубен. И можешь дальше притворяться, что спишь. — Аркадий пробежал босыми ногами по полу и с ходу запрыгнул на раскладушку, едва не завалив её.

* * *

Под притворное сопение Сашки, Аркадий кутается в одеяло. Сев поудобней, насколько позволяет это сделать раскладушка, он глядит в окно, за которым раздаются первые звуки просыпающегося города. Аркадий вспоминает своего вчерашнего Ангела. Фантазия быстро рисует ему деревенскую картину, на которой колоколенка и часовня изображены утренней порой. И колокольня была с колоколами, и на часовне сиял под солнцем золотой купол и крест. И Аркадию казалось, что это их сияние пробивается лучиком солнца сквозь занавески.

А луч ткнул в окно палец и упёрся ногтем в стену, где висела старая школьная фотография. Аркашка и Бубен. Обнявшись, с сигаретами в уголках губ, стоят они на задворках школы.

— Восьмой… или девятый класс. — Припоминает Аркадий, и оттаивает его обида на друга.

Фотографиями обклеен весь угол, и на каждой их неразлучная парочка хохочет от собственных проказ…

* * *

Фотографии пробудили рой воспоминаний. Но все они оказались конечными. За облаком иллюзий терпеливо ждала его «странная девушка».

* * *

— Ты даже не узнал её имени, — отговаривал Бубен друга от дальней дороги, стоя в кабинке душа под большой струей холодной воды.

— Признайся. Просто, ты был очарован ею! С кем не бывает. Сначала обворожат, а потом отваживают. Все они, ведьмы, одинаковые.

— Неправда! Всё было не так. Она мне сказала «Да». — В состоянии тихого счастья Аркадий влезает в джинсы, засовывает руку в карман, в другой карман, обыскивает пиджак… Бросает взгляд в угол комнаты.

— Что за чёрт! — кричит он, и начинает метаться по комнате. — Не может быть! Не верю! Господи, сделай так, чтобы я оказался неправ!

Он пинает дорожную сумку, опрокидывает раскладушку.

— Чья-то злая воля надомною куражится! — кричит Аркадий в лицо другу, выходящему из ванной. И тут же умолкает. Он рассматривает подбитый глаз, разбитую губу, сбитые до крови руки.

— Картина, написанная болью и унижением, — сказал Аркадий.

— И это всё, что я могу услышать в утешение?

— Могу добавить, что подписана картина синяками и кровавыми шрамами.

— Вот видишь? — Усмехнулся Бубен, — а ты тут пургу поднял. — Бубен демонстрировал побои.

— Перепил вчера, веди себя прилично. И нечего в чужом доме еврейский погром устраивать.

— Бубен, — развёл руками Аркадий, — только не говори мне, что это я тебя так отделал, когда ты рвался спасать от еврейской несправедливости мир. Короче, у меня пропал кейс с деньгами. И ключи от машины. Какое отношение это имеет к произведению искусства на твоей морде?

* * *

Бубен отводит взгляд, мнётся, а потом переходит в наступление:

— Я, конечно же, не спас мир, но слова благодарности, надеюсь, от тебя заслужил.

— Не тяни кота за хвост. Рассказывай! Вижу, что избили. Кто? Где деньги? Где машина? За что я должен быть тебе благодарен?

— За то, что живым остался. — Мрачно произнёс Бубен.

— Даже так? — Аркадий сел на раскладушку.

— Да — так! Но я не виноват. Честное слово!! Ты сам пришёл не вовремя. Долг на мне. Солидный. И солидные людишки прислали своих головорезов за деньгами. А тебе разве интересно, что происходит с твоим школьным другом? Ты привык: чуть что — и к Бубну перекантоваться. У тебя семь пятниц на неделе. Вчера улетал в Израиль, сегодня любовь закрутил, а завтра что ожидать от тебя? А у меня беда! Понимаешь?! Настоящая беда, Аркаш. Позавчера, ночью…

— Постой, как это, позавчера?

— Ты проспал больше суток. — Уточнил Сашка. — Счастливый человек. Эти сутки ада для тебя не существуют. А хочешь знать, что ты проспал?

— Я проспал свидание с дочкой звонаря! — Прокричал Аркадий, но его крик потонул в отчаянном вопле Бубна, кричавшего:

— Ты проспал смерть!!! — Аркадий побледнел, ощущая, как схлынула кровь из головы, и то, как глухая ватная пелена обвила его, лишая тело мыслей, воли и движения. А когда кровь волной цунами ударила в голову, он с жадностью глотнул воздух, обретая силы освободиться от пут бездействия. Когда вернулся слух, он услышал голос Бубна.

— Лихие людишки приходили. За деньгами. Им было по фиг, что в кейсе не мои деньги, а твои. Они пришли за ДЕНЬГАМИ. И если бы я не отдал их, они бы нас покромсали.

Аркадий посмотрел на Бубна с уважением, но тут он всё испортил сам.

— Я, может, тебя нарочно срубил, чтобы ты при этом не присутствовал. — Ляпнул Бубен.

— Вот теперь я узнаю старого циника.

— А чего? Мордобой, пушки. Слова грязные. Да и намерения. Не эстетично это всё. Так что… не только ты мне жизнь спас, но, выходит, и я тебе. А деньги — тьфу! Заработаем.

— Всё отдал? — сухо спросил Аркадий, рассматривая разбитую рожу Бубна.

— Аркаша, честное слово… да… всё им и отдал… Они приходили за деньгами… с пушками… и очень недобрыми намерениями. А у меня, Аркаша — ни денег, ни пушки. Из всего ценного — только ты на раскладушке посреди комнаты. Твой кейс с баблом. И на полу — ключи от машины. «Судьба!» — решил я.

* * *

— Эй! Не трогай его! Я сказал: не трогай! — Крикнул Бубен крепышу, одному из посыльных Кольта. — Он в себя не скоро придёт. Пацан конкретно в улёте. Положи аккуратно на место. И отошёл. Я сказал — отошёл!

Второй посыльный, державший Бубна на прицеле, сильно удивился, и на всякий случай ударил того в лицо.

Бубен удержал удар, и, облизав разбитую губу, повторил:

— Не трогай его. Я сказал. Очень тонкое состояние. Между жизнью и смертью. Сейчас только Господь Бог может решить, что с ним делать. Не мешай ему. — Сказал Бубен, глядя в направленный на него ствол, и качал головой.

— Его трогать нельзя.

— И где люди только деньги на это находят? — Крепкий парень оставил Аркадия в покое, и отошёл от раскладушки. Но потом снова приблизился, вглядываясь в бездыханное лицо.

— Он часом у тебя не помер?

— Со страху! — Заржал в лицо Бубну второй детина, при этом изображая из себя крутого ковбоя, ловко крутя на пальце внушительного вида пушку.

— Слышь, — сказал он, — да он, похоже, не дышит!

— Ну и брось его! — крикнул напарник. — Пусть себе подыхает. Мы с этим решить должны.

— А что тут решать? — Попёр буром Бубен. — Пошли. Я возвращаю долг, и готов всё лично закрыть с Кольтом. Деньги в кейсе. — Бубен открывает чемодан Аркадия, и показывает наличность.

Закрыв чемодан, он наклонился к ножке стула, на которой висели джинсы друга, и поднял с ковра ключи.

— За мной! — Скомандовал он парням, направляясь к выходу.

— Эй! — окликнул его крепыш, — ты куда это намылился?

— В машину, — спокойно ответил Бубен. И вдруг закричал:

— Ты что не понял?! Свои деньги я сам хочу отдать в руки Кольта! А не в твои, урод! Сам!!!

— Да я тебя за «урода», — замахнулся парняга.

— Оставь его, — сказал второй. — Пусть едет. Деньги при нём. Я сяду с ним в его тачку. А не сложится у него с Кольтом, тачку себе заберёшь.

— Клёвая у него тачка, — соглашается парняга.

— Так выходит, что урод — это ты! — ухмыльнулся крепыш. — Понял, урод?!

* * *

— И что было дальше? — Спрашивает Аркадий.

— Кейс я отдал Кольту.

— В кейсе были документы.

— Я переложил их в дорожную сумку.

— Бубен, ты меня зарезал, — Аркадий сел на пол.

— Не горюй. — Бубен сел рядом и обнял Аркашку. — Главное-то что? Что мы оба живы! А денег мы срубим столько, сколько захотим. Я тут всё придумал… Ты со мной?

— Нет! — Аркадий был вне себя от ярости.

— Вот так всегда. И всё же, послушай меня, друг. Нужно кой-куда съездить… Эта поездка дорогого стоит. Ты тачку, надеюсь, ещё не продал? Смотри, ты мне её обещал! Это как боевой конь. Она всегда приносила нам удачу. Ты уезжаешь, а тачку беру я, наследую от тебя наш талисман. Но для того, чтобы ты смог уехать, тебе нужны деньги, которых ты лишился этой ночью. А мне, чтобы заполучить этот талисман — твою тачку — нужно тебя отправить в твою Израильщину. Вот и выходит, — мы снова по одну сторону баррикад. Я помогу тебе вернуть все расходы сегодняшней ночи.

— Что на этот раз?

— Ничего криминального. Нужно отвезти кое-куда, кое-кому, кое-что.

— Что конкретно?

— Аркаш, этого даже я не знаю. И не хочу знать. Понимаешь, меньше знаешь, крепче спишь… да и времени нет. Нужно баул передать кому надо. И мы успеем его передать.

* * *

Две машины с включёнными фарами, Фольксваген и Аудио, остановились у Мерседеса, образовав треугольник. Первой вышла охрана. Следом — Кольт, последним вышел Бубен.

— Привёз? — Спросил Кольт, поигрывая чётками из нефрита. Одет он был элегантно. Оранжевая рубашка, серый дорогой костюм, коричневые туфли. На шее — толстая золотая цепь, на пальцах — наколки и перстни. Лица, как всегда, не разглядеть из-за надвинутой на самые глаза шляпы.

Бубен улыбался, заглядывая под шляпу, и аккуратно ставя рядом кейс Аркадия.

— Открой. — Приказал Кольт, и посветил фонариком. Бубен открыл кейс.

— Сколько?

— Сумма, которая с лихвой покрывает долг…

— Сколько? — Настаивал Кольт.

— Угодно пересчитать? — Спросил Бубен, и тут же неожиданно произнёс:

— Не знаю. Я не знаю точно. Я был не совсем готов, а тут твои бычки ворвались… Я пересчитаю. Я быстро.

Кольт машет фонариком, и охранники хватают Бубна за локти, отрывают от земли и бьют головой о машину.

— Пересчитайте! — приказывает Кольт, быстро перебирая чётки.

Крепыш высыпает деньги. Выбирает пачку, проверяет банкноту, и пересчитывает пачки, складывает их в кейс.

В машине Кольта зазвонила трубка. Кольт глянул на часы и дал отмашку фонариком второму парню. Тот подошел к трубке и взглянул на хозяина, который направился, было, к машине, но во что-то вступил, и теперь матерился, светя фонариком на туфлю.

— Включи громкую связь! Бестолочь!!

Лежавший под машиной Бубен слышал, как звонивший спросил:

— Свитки у тебя?

— Да! — Коротко ответил Кольт.

— Послезавтра в 22 часа их будут ждать в аэропорту.

— Ты говорил, завтра!

— Заткнись и слушай! Если всё чисто, в киоске, рядом с эскалатором, купишь зелёный воздушный шарик. Если почувствуешь нежелательные движения — жёлтый. Красного быть не должно!

— Что ещё?

— Расчет с курьером прямо при вручении груза.

— Да, я помню! — крикнул Кольт.

— А то, что твоим ребятам придётся поделиться, ты помнишь?

— Помню, не кипишуй, генерал. Всё будет нисчак!

— Прекратить этот уголовный тон!

— Есть прекратить!

— Обеспечение операции на твоих урках. И, чтоб комар носу не подточил! Со свитков глаз не спускать! Немедленно сворачивай все свои мелкие делишки. Выполнять немедленно! — Генерал отключился. Кольт наконец-то оттер дерьмо от подошвы, а Бубен пытался понять, что означает слово «свитки».

— Ну что там?! — крикнул Кольт, и парень, считавший деньги, положил на капот «Мерседеса» кейс.

— Семьдесят пять штук зелени. — Сказал он.

— Расчет. — Нехотя произнёс Кольт, и пнул Бубна ботинком, который всё ещё вонял дерьмом. Бубен простонал.

— Очухался? Вставай!

Бубен встал. В лоб ему уткнулся холодный ствол. Кольт с любопытством посмотрел в глаза Бубна и сказал:

— Вали отсюда, пока я не передумал!

Через пять минут машина Кольта обогнала Бубна, а через десять минут, стоя у закрытого железнодорожного шлагбаума, Бубен слушал рассказ о том, как какой-то «джип» пытался проскочить переезд, и как его снесло товарным составом.

— Вон, тот самый, — говорил водитель автобуса, тыча пальцем на хвост последнего пустого вагона, торчащего напротив шлагбаума. Бубен незаметно нырнул по ту сторону состава. На месте пожарища несколько человек молча собирали разбросанные вывалившиеся из кейса Аркадия доллары.

* * *

— Слушай внимательно, — говорил Бубен Аркадию, — мы, а не Кольт, передадим товар заказчику. Заказчик отслюнивает нам премию. Мы никому ничего не должны. Все довольны. Звено Кольта перед несущимся товарняком оказалось слабым. Кольт — выбывает! Но есть два парня, которым ещё под силу делать добрые дела. Ты же не против того, чтобы делать людям добро? Тем более что это добро хорошо оплачивается.

— Скажи, что ты не придумал всё это!

— Да пойми ты, садовая твоя голова, — настаивал Бубен, — джип Кольта — в кровельное железо превратился. А мне повезло! Я нашёл то, что Кольту поручили передать. И я знаю, где состоится передача и когда.

— Лучше бы ты мой кейс с деньгами отобрал у этих мародёров! — выдохнул Аркадий.

— Сволочь! — Сорвался он на крик, и сильно приложился кулаком, к не успевшему увернуться Бубну. — Иуда! Мало того, что ты меня обокрал, так ты же меня ещё и подставил! Ну, не Иуда?

— Иуда — это ты! Это ты предаёшь родину, наше дело, дружбу, меня… и едешь в свою Палестину! Ну и езжай! Скатертью дорожка! Но ты же не просто уезжаешь: ты продаёшь дорогие моему сердцу реликвии. — Бубен стал загибать пальцы:

— Ты продал нашу с тобой фирму, продал квартиру, дачу, машину… А ведь я много лет, Аркаша, считал их тоже своими…

Бубен повысил голос:

— Но машина, Аркаша, моя! Смотри…

— Сволочь ты! И ворюга. — Устало заключает Аркадий. — Нет, всё же правильно я сделал, что фирму закрыл! С таким как ты нельзя быть в связке. Чуть что, ты режешь обе верёвки! — Аркадий рассмеялся, и смех его был недобрый:

— Значит, хочешь, чтобы я тебе был благодарен за то, что жизнь мою спас? А вот не стану благодарить? Ты, Бубен, жизнь мне испортил.

— Не кипятись…

— Да ты не знаешь, какая она!

— Это всё эмоции…

— Скотина!..

* * *

— Ладно, не кипятись, — успокаивает друга Сашка. — Послушай внимательно. Без эмоций. По-деловому. Бизнес есть бизнес. А бизнес есть во всём. Считай, что я не украл у тебя деньги. Я ими откупился, чтобы помочь тебе заработать на достойную жизнь с молодой женой в твоём Иерусалиме. Я предлагаю тебе значительно больше, чем взял. Неужели не согласишься? Я удваиваю сумму. Решайся. Ты выступаешь исключительно в роли водителя. Готов?

— Нет!

— Дурак, — сплюнул в сердцах Бубен. — Дурак, и не лечится. Тебя, Аркаш, стыдно выпускать из страны. Ты же осрамишься перед арабами! Глядя на тебя, они будут плохо думать о России. Это международная подстава… Передадим баул, получим деньги — и прямиком к твоей блаженной.

— Ладно, Иуда! — решительно произнёс Аркадий. — Излагай свой план.

— Молодец! — Зазвенел Бубен, — друг другу надо помогать! — Он рухнул на диван и впервые по-настоящему расслабился.

— Уф! — улыбнулся он. — Ну, напоследок замутим! Подробности, Аркаш, в пути. Времени у нас не густо.

Бубен облизал пересохшие губы, вскочил на ноги, достал из шкафа баул и парабеллум. Повертев им перед носом обалдевшего Аркадия, сказал:

— Вещь хорошая, но когда без патронов, совершенно бесполезная. — И сунул парабеллум за пояс под футболку.

* * *

По пути из комнаты к лифту Бубен сказал:

— Ты прости меня, Аркаш. С тобой я был другим. Ты не появлялся больше года с тех пор как распустил фирму. А год в наше время — это очень много.

Дверь лифта распахнулась, и они вышли во двор, сели в серебряный «Фольксваген» и съехали со двора.

— На трассу! — скомандовал Бубен, и добавил:

— Ты сегодня только водила. Все проблемы в пути решаю я.

Аркадий свернул к автозаправке:

— Проблемы в пути решаешь ты? — переспросил он и, открыв окно машины, громко произнёс:

— Полный бак!

Тут же возник крепко сколоченный паренёк со шлангом в руках и две сестры-близняшки в коротеньких юбочках. Они синхронно размазали пену по стёклам и протёрли окна резинками.

— Ты сума сошёл! — Зазвенел Бубен. — Зарплата только завтра, а ты уже бензоколонку скупаешь?!

— Проблемы в пути. — Невозмутимо произнёс Аркадий. — И решаешь их — ты.

— Да помню-помню, — скрипел Бубен, высовываясь в окошко с наличными, улыбаясь близняшкам.

— Бесстыдницы! — пропел он девочкам после того, как рассчитался с крепким пареньком. — Родители-то знают, чем их звёздочки зарабатывают?

Девчонки открыли рты от удивления.

— Ну, вот, — надула губки одна. — Опять без чаевых! Как две…

— Вот именно!

— … дуры! — вместе закончили сёстры.

* * *

Машина неслась по трассе. Под звуки парада оркестров дремал Бубен, а на заднем сидении на поворотах перекатывалась дорожная сумка, собранная для отлёта в Израиль. Бубен сунул спросонок руку под футболку, и рукоять парабеллума обнажилась.

— Алло! Гараж!!! — Аркадий ткнул локтем Сашку. — Ты нас на первом же посту спалишь! Сунь пушку в бардачок!

Бубен послушно открывает бардачок, из которого вываливаются посадочные билеты на самолёт Боинг, израильской авиакомпании Эль-Аль.

— На когда отлёт назначен?

— На двенадцатое.

— Ух-ты! Это ж через три дня. Так мы можем ещё успеть! Поднажми-ка! — Куражился Бубен.

Стремительно стало темнеть. По ветровому стеклу забарабанили горошины града и крупные капли дождя.

— Давай переждём, — предлагает Аркадий, — дороги не видно.

— Какой — переждём?! Вперёд! Включай дальний свет — и поехали!

У перекрёстка их остановил патрульный.

— Будьте предельно внимательны, — возвращает права инспектор, и Аркадий с улыбкой сарказма наблюдает, как вложенная в права десятидолларовая купюра исчезает в кармане кителя.

— Чтоб не намокла, — объясняет инспектор и выжидающе смотрит на Аркадия. Тот понимающе кивает.

— За поворотом дорога сужается, а километров через пять, совсем разобранная. Туда грузовики целый день носятся. Работа срочная. Так что, будьте осторожны. Видимость плохая.

— Спасибо за расклад, инспектор, — Бубен пожимает менту руку.

— Счастливого пути! — козыряет тот.

Не проехали километра, как из водяной завесы вспыхнул сноп света, послышался стон тормозов и гул сирены. Аркадий резко повёл руль вправо. Машина заскользила и съехала на обочину. Её занесло, и она мордой уткнулась в кювет. Оттуда было слышно, как затормозил грузовик, как хлопнула дверца, и хриплый от волнения голос произнёс:

— Эй! Вы как там? Живы?

— Живы, — ответили друзья, выбираясь из «Фольксвагена». Перед ними стоял совершенно мокрый человек — два шкафа в плечах. На нём была прилипшая к телу тельняшка и штаны американского пехотинца. Ботинки были тоже солдатскими.

— Слава богу! — воскликнул он, увидев пассажиров живыми и невредимыми. Он вытер мокрое, то ли от дождя, то ли от пота, — лицо. — Не забыть в церкву сходить. Свечку зажечь. Почитай, мы с вами сегодня родились вдругорядь. А?

— Мы, мужик, сегодня — точно в третий раз родились, — подытожил Бубен.

— Ну!.. — сочувственно промычал мужик. — Оценивая ситуацию…

Бубен вытащил кошелёк и, помахав им, сказал:

— Слышь, тяжеловоз, подсоби. За нами не заржавеет.

— Так у меня ж в кузове трактор! — Обрадовался Тяжеловоз. — И тракторист на заднем сидении спит. Пьяный, правда, но если сбудить — подсобит. Тут недалече есть деревенька. Звездино. Там хороший механик при МТС. Молодой, но хороший. Мы к нему вашу машину и доставим. А при станции — буфет. Вот там нас и ждите.

— Замётано! — бьют по рукам Тяжеловоз и Бубен.

— Как ты сказал, деревня называется? — переспросил Бубен, протягивая руку шофёру.

— Так ведь, так и называется — Звездино. Никак — бывал?

Аркадий ликовал. Обстоятельства складывались так, что прежде всех дел, он должен был свидеться с нею!

Перед его взором вновь явилась белая колоколенка и кусок грунтовой дороги, из которой торчал гарпун с перечёркнутой надписью «Звездино». И слегка подсвеченное солнцем девичье лицо на колокольне…

— Поехали! — из милицейской машины кричит Бубен, — сам Бог нам инспектора послал! Давай! Бегом! Хорош мечтать!!!

* * *

Когда добрались до деревушки, дождь кончился, и на небе появилось закатывающееся за горизонт солнце. Инспектор остановил машину у станционного буфета. Бубен вылез.

— Лейтенант, — спросил Аркадий, — до колокольни далеко?

— Да нет, — пожал плечами инспектор. — Если хочешь — могу туда подбросить. Мне по пути.

— Я еду! — Сказал Аркадий Бубну. Он снял мокрую рубаху, вытащил из сумки свитер. — А ты не стой на месте! Решай проблемы. Починишь тачку — заезжай за мной. Адрес простой: колокольня.

— Там ещё и часовня имеется, — уточнил инспектор.

— Ты чё, взбесился? — не понял Бубен. — Какая часовня? Что за колокольня такая? Куда тебя несёт?

— Несёт меня течение, сквозь запахи осенние. И лодку долго кружит на мели! — пропел Аркадий и добавил:

— На колокольне мне назначила свидание сама внучка звонаря! Ангел. Так что, Бубен — не мешай. Я в этом перст судьбы увидел!

— Ну-ну, — недовольно бурчит Бубен. — Она хоть — ничего?

— Глаза — с иконы!

— Так ты, что… Аркаш, решил из России иконы вывозить?

— Дурак ты. — Впервые за всё это время они искренне, как в детстве, улыбнулись друг другу и обнялись.

* * *

Аркадий карабкается на колокольню, по прогнившим ступеням винтовой лестницы, ведущей в небо. Его глаза неожиданно выхватывают из поля зрения крохотные пальчики ног почти ещё ребёнка. Он любуется этими пальчиками и осторожно дышит на них. А два огромных глаза сверху наблюдают за ним.

Наконец Аркадий медленно поднимает голову и его взору предстаёт та самая босоножка, от мысли о которой у него начинало колотиться сердце. Он медленно растягивает рот в улыбке.

— Ты меня ждала? — спросил он, и она кивнула.

— Я же дала тебе слово, — сказала она, и Аркашкино сердце запело! Он пролетел оставшиеся ступени и выскочил перед нею огромным и смешным увальнем. Она засмеялась, как смеются дети, и даже захлопала в ладоши. А он схватил её на руки и стал кружить. Они долго хохотали, не умея прийти в себя, а потом, подстелив пиджак, сидели, свесив ноги вниз с колокольни, держались за руки и молчали.

* * *

Она была так близко, что у него захватывало дух. Она слегка подрагивала, и её лёгкое платье дрожало вместе с нею. А он рассматривал её: пользовался случаем, пока она сидела с закрытыми глазами. Он рассматривал её русые волосы, белую кожу, ссадинку на носу, шрамик на шее. Его взгляд скользил ниже и становился всё бесцеремонней. Девушка с шумом выдохнула воздух и открыла глаза. Аркадий поспешно отвёл взгляд.

— Я так благодарна тебе за это!

— За что? — не понял он.

— За то! — сказала она.

— За что «за то»?

— Что ты меня нашёл. — Она смущённо отвела глаза и, увидев кого-то, помахала ему.

— А это Велимир Иванович! — Крикнула она счастливая, указывая пальцем вниз, туда, где сразу за площадью, у трактора с тележкой в прицепе, возился мужичонка лет тридцати-тридцати пяти. Он то и дело поглядывал вверх. На нём были старенькие джинсы, заправленные в военные ботинки, рубашка в клеточку и расстёгнутая джинсовая безрукавка с уймой карманов.

— Кажется, он нас видит, — сказал Аркашка, ощущая какую-то неловкость.

— Да, — расхохоталась она. — Он за мной наблюдает!

— Как это?

— Его мой дедушка попросил. Говорит, чтобы не обидели.

— Вот как? — насторожился Аркадий.

— Да ты не бойся! Я дедушке вчера всё-всё про нас рассказала!

— Да?! И что он?

— Дедушка хочет тебя видеть! Очень. Он тебя назвал… знаешь как?

— Как?

Она наклонилась к нему поближе и прошептала:

— Посланцем Иерусалима.

— Красиво, — облегченно вздохнув, улыбнулся Аркадий. — Твой дед и впрямь, сказочник.

— Он у меня добрый сказочник. И по-доброму попросил Велимира Ивановича, приглядеть за мной. Ну, чтоб никто не обидел…

— Она кокетничала, и ей это шло, потому что она была сама непосредственность, — сказал Аркадий.

— Это ты про меня? — спросила она, и улыбнулась. — Ты красиво разговариваешь.

— Велимир Иванович так не умеет?

— Нет. А вообще, он у нас в авторитете. Войска ВДВ, механик, и так далее.

— И что с того? Или он решил, что дед благословил его?

Она кивнула и тихо произнесла:

— Так ведь он вчера свататься приходил… Только я велела деду сказаться хворым! Да!! и отправила жениха… ни с чем. — И зашептала, словно Велимир Иванович мог её услышать.

— Не может стать моим женихом человек, который сам грешную вещь задумал.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. — Она так посмотрела в глаза Аркадию, что тот испугался.

— Послушай, — сказал он, — а как тебя зовут, мою невесту?

— Не скажу, — капризно сказала она, и склонила голову ему на плечо, снова закрыв глаза.

Теперь Аркадий смотрел в сторону трактора, где Велимир Иванович, задрав голову, откровенно рассматривал его.

— Эй! Кавалер! — прокричал он, помахав рукой. — Мы могли бы поговорить!

— Не ходи! — заплакало испуганное дитя, когда Аркадий попытался встать. — Он коварный…

— Коварный, говоришь? Ладно. Но поговорить надо.

Аркадий выпрямился, сложил ладони трубочкой и прокричал:

— Вам укажут время и место.

— Надумал играться в дуэль? Не на того нарвался! Я не настолько интеллигент, чтобы знать все ваши заморочки и правила. Я с тобой бои без правил устрою. По-деревенски.

* * *

Рядом с трактором остановился Уазик, крытый брезентом. Из него выскочил мокрый, перепачканный грязью мужик, в котором Аркадий узнал тяжеловеса. Тракторист увидел на колокольне внучку звонаря и помахал ей рукой.

— Как дедушка?! — крикнул он.

— Хорошо! — Ответила она, прильнув к перилам звонницы и заслонив собою Аркадия.

— Кланяйся Аникею! — кричал тракторист, а тяжеловес задрал голову и помахал девушке.

— Велимирушка! — пробасил он, осторожно обнимая механика, чтобы не перепачкать грязью. — Выручай, дорогой! Машина импортная, а я из тумана… Ну скинул её в кювет. Как чумной на неё выскочил! И трезвый ведь! Иваныч! Там всё целое, только, понимаешь, она в кювете побывала. Глянь, там, что надо… А хозяин уже в буфете, — шкаф махнул рукой в сторону и расхохотался.

— Он там, это, бутылками с водкой жонглирует! Купил у Клавки последние три бутылки водки и говорит, буду их подбрасывать, пока машину не сделаете. Так что, надо поторопиться: вдруг — разобьёт? Как думаешь? Выручай!..

Велимир кинул угрожающий взгляд в сторону Аркадия, и повернулся к нему спиной:

— Жонглёр, говоришь? — переспросил он у тяжеловеса.

— Жонглёр! Ещё какой.

* * *

Стемнело. Чистый, умытый дождём воздух был переполнен весенними ароматами. Казалось, они собрали в себя всё: и запах просыпающейся после зимы земли, и свежесть речки, и дух молодых трав.

Аркадий и Мария ещё долго сидели, свесив ноги с колокольни. А когда она попыталась что-то сказать, Аркадий прикрыл ей ладонью рот и спросил:

— Скажи правду, ты его невеста? Подумай хорошо. Не торопись с ответом. — Он смотрел на неё так, словно от её ответа зависела вся его жизнь.

— Нет, — беззаботно сказала она. — Я твоя невеста. А ты — мой посланник Небесного Иерусалима.

И он, воздев руки к почерневшему небу, громко проорал, точно вдогонку Велимиру:

— Она моя невеста! — И был готов поклясться, что увидел, как в это время на небе зажглась звезда. Поспешно утерев слезу, он как-то легкомысленно произнёс:

— Отныне прошлого больше не существует. Есть только настоящее, где ты и я.

* * *

Небо, усыпанное звёздами, не отпускало их от себя. Здесь, на вершине колокольни, оно соединило их души.

Задыхаясь, теряя сознание и волю, они упали на соломенный настил, а когда прилив схлынул, она забилась в угол и испуганно смотрела на своего суженого.

— Что-то не так? — смущённо улыбнулся Аркадий, застёгивая джинсы.

— Мы с тобою грешники, — произнесла она, и прикрыла лицо руками.

— Мы осквернили дедушкину святыню?

Она закивала.

— Дедушка поймёт и благословит, — улыбался счастливый Аркадий. — Ведь он тебя любит, а значит, ему предстоит полюбить и меня.

— Как было бы здорово! — произнесла она — Ты будешь просить моей руки у дедушки?

— Как честный человек, — начал Аркадий тоном жлоба, но тут же осёкся. Глядя в её глаза, он пропел:

— Я должен был потерять всё, чтобы снова встретить тебя! Я хочу с тобой жить счастливо и долго…

— И умереть в один день?.. — Спросила она, но хриплый голос Велимира ворвался в их пастораль:

— Кажется, у вас обоих есть такая возможность.

* * *

Аркадий ослеплён фонарём Велимира. Тот внимательно осматривает место.

— Ну, прямо молодожёны! Надо теперь подумать, как и чем вас поздравить. Сначала я решил взорвать тебя вместе с твоим дружком-дебилом. Но он мне понравился. Поэтому он умрёт вторым. А первым… сдохнешь ты! — Кричит Велимир и сильно бьёт Аркадия в печень. Тот смешно кивает головой и падает.

— Не смейте! — кричит Мария, — не имеете права! — да так звонко кричит, что, кажется, заговорили несуществующие колокола. Запричитали о творившейся беде.

— Машенька, а разве ты не знала, что завтра он улетает заграницу? К своим. Что трахнул он тебя на прощание, как славянский сувенир. — Велимир сильно ударил Аркадия и тот опять упал.

— Не смейте! — накинулась на Велимира Ивановича Маша. Она схватила его за плечи, пытаясь оттащить от Аркадия, но он резко стряхнул её, продолжая поддавать непрошенному жениху. А у Маши подвернулась нога. Девушка падает, ударяя голову о ступеньку. Её тело, скатывается с лестницы. Услышав шум за спиной, Велимир оглядывается и видит на ступеньке кровь. Минутная пауза даёт возможность Аркадию собрать всю оставшуюся силу и смазать двумя руками, собранными в молот, по небритой морде Велимира! Тот падает на край колокольни. Его голова и рука уже не ощущают поддержки. Аркадий лишь на миг склоняется над ним, чтобы произнести:

— Скинуть бы тебя сейчас!.. — Он опрометью несётся по лестнице, туда, где исчезла внучка звонаря, и тут же сожалеет, что не исполнил угрозу.

Он видит бездыханное тело девушки, почти ребёнка, его невесты… Маши. Оно всё в ссадинах и кровоподтёках. Голова её покоится на алой розе. «Откуда роза?» — подумал он и вдруг понял, что принял за розу лужицу крови.

— Нет! — вскрикнул он и подавился собственным криком. А с колокольни, как из его души заговорили несуществующие колокола. Зазвонили, заохали, запричитали…

Бог весть, откуда, появился дед. С ним, ещё двое деревенских. Зачем-то с оглоблями в руках. Заголосила баба:

— Ой, родненькая! Ой, деточка!!! Ой, святая наша! За нас, грешных муки приняла!.. Что же это за изверг такой над тобою потешился?! Что за нелюдь! — потрясала она кулаком.

А за спиной Аркадия уже стоял Велимир, и, обращаясь к людям, кричал:

— А ну, братва, вали этого упыря! Он нашу блаженную изнасиловал! Не углядел я, простите, Бога ради… — и заплакал.

Навалились дружно. Били по-деревенски: размашисто, продлевая удовольствие и экономя силы.

Когда подъехал участковый милиционер на стареньком мотоцикле, лицо Аркадия узнать было трудно.

— Вы посмотрите! — хрипел Велимир, — что этот подлец с нею сделал! С невестой моей! Он же даже имени её не спросил! Увидел… и накинулся! А ведь она… она блаженная. С нею по-особому надо… А он!.. Убью!! Сууууукааа…

* * *

Приехала городская «скорая». Внучку звонаря положили на носилки. Она пришла в себя, точно за тем, чтобы спросить Аркадия:

— Ты ведь не передумаешь?

А он глядел заплывшими глазами на неё изувеченную, и плакал.

* * *

— Пройдёмте, — произносит подошедший участковый. Он берёт Аркадия под руку и уводит к мотоциклу.

На колокольной площади собрался народ. Кто-то громко и обстоятельно пересказывает версию Велимира, украшая ужасающими подробностями. В толпе Аркадий замечает перепуганное лицо Сашки Бубна.

— Протокол составить надо, — говорит участковый и Аркадию становится тоскливо. Он усаживается в коляску милицейского мотоцикла и надевает каску. Что-то тяжёлое сильно бьётся о шлем и разлетается на мелкие куски.

— Очень своевременно, — мрачно улыбается капитан, сильно стуча по каске. — Внучку звонаря любит вся деревня. Тебе её, падла, не простят.

Он снимает с брезента коляски ошмётки сгнившей картошки, запущенной в голову незваному гостю, и принимает решение:

— Всё правильно, — говорит участковый. — Обеспечить тебе безопасность на месте преступления не имею возможности. Так что, паря, хочешь жить — поехали в участок. От этой вони и греха подальше.

Он надевает наручники на Аркадия и заводит мотоцикл, крича в толпу:

— Всех свидетелей жду завтра утром. В девять часов. Все свободны. Разойдись! Разойдитесь. Жду свидетелей!

— Бубен! — крикнул изо всех сил Аркадий, глядя на друга. И тот услышал его.

— Бом-ба! — неслышно, сильно артикулируя, произнёс он.

— Что? — переспросил Сашка Бубен, всматриваясь в Аркашкины жесты.

— Что? — оглянулся участковый и добавил газу. Мотоцикл взревел.

— Бомба! — теперь уже проорал Аркадий, быстро отворачиваясь от Бубна и наклоняясь над ментом.

— Это, в каком смысле? — не понял участковый, глядя на Аркадия.

— В прямом, — спокойно ответил он, дыша в лицо участкового и зная наверняка, что Сашка услышал его предупреждение. — Для меня, капитан, это бомба. Чья-то ужасная подстава! И вообще, мне не везёт.

— Если бы не повезло, мужики бы убили. И не сомневайся. Поехали. Разберёмся…

* * *

Колокольная площадь заполнена людьми. Люди кричат, спорят, проклинают. И среди этого разгула деревенской демократии, подошел к Велимиру звонарь, и крепко ухватил его за локоть.

— Пойдём, Велимирушка, — сказал старик твёрдо, и было видно, как тяжело ему даётся этот вроде бы бесстрастный тон. Из старческих глаз лились слёзы, а руки дрожали, но старик повторил свою просьбу, усилив её тем, что теперь уже двумя руками ухватил Велимира и прокричал:

— Прошу тебя, уведи меня, старого, от этого места!.. Горе! Какое горе мне ниспослал Вседержитель! Что за муку принял я? Жить, Велимирушка, не хочется.

— Ну что вы, Аникей Евстафьевич, то о чём вы сейчас подумали — по вашим понятиям, ну, то есть, по церковным законам, — это грех. Не гоже вам о таком говорить. Починят нашу девочку…

Велимир усаживает старика в вездеход под толстым брезентом, и отвозит домой.

По пути старик Аникей расплакался. Велимир молча вёл вездеход, а старик плакал.

— Побудь со мной, — попросил дед Аникей, — я хочу тебя о чем-то попросить.

— Аникей Евстафьевич, — прямо сказал Велимир, — я догадываюсь, о чём пойдет речь. Я устал. Сегодня не самый лучший день в моей жизни. Говоря на понятном вам языке, я поддался искушению и ревности, и пожелал убить человека…

— Велимирушка, — нет человека, который бы мысленно не убил за подобное. Человек — скопище греха.

— Дед Аникей, а ведь я это почти сделал. А теперь, вот, хочу избавиться от улик!

— Успеешь! — Хлопнул ладонью по столу звонарь. Да так это у него вышло, что Велимир оторопел.

— Ты что наделал, антихрист! — прокричал старик. — Зачем при людях моё сердечко невестой своей назвал?!

— А затем, что свататься вчера приходил.

— Уже вчера она сделала свой выбор, поганец! И ты это знал!

— Я, дед Аникей, исполнял вашу волю.

— Моя воля была, чтобы ты присмотрел за ней, а не грубо вмешивался в её жизнь! Рассказывай, что у вас там произошло!

— Вчера на колокольне, — Сказал Велимир, — они были вместе. Потом меня позвали посмотреть машину. Машина была — его. Но за него хлопотал его приятель. А он тут нашей девке любовь крутил! — Велимир полез в карман за сигаретами, но дед Аникей так глянул на него, что тот засунул пачку в карман.

— Я машину проверил и сюда! А за мною — его корешок. Мне водила один и шепнул… Я перепроверять не стал… Короче, жених замешан в криминальных структурах, как и его неразлучный друг.

— Я пригласил его в дом. Хотел с ним познакомиться.

— Вот и познакомились. — Хохотнул Велимир. — Нет, Аникей Евстафьевич, это не жених для Марии, не принц на белом коне, а бандит и вор. У него в бардачке знаешь, что я нашёл? Билет на Израиль! На завтра. А сегодня он, видишь, как решил поразвлечься. Ошиблась Мария, в сказку поверила: принц пришёл! Посланник Небесного Иерусалима!

— Господни пути неисповедимы, — крякнул дед.

— Точно! Потому-то в виде посланца и прислал твой Господь начисто уголовную компанию. Пока один машину проверял, второй вспомнил про девушку с колокольни! Спохватился, между делом! Ба, да я ещё деревенскую дурочку не осчастливил! А когда та сказала, что хочет его познакомить с дедом — испугался и сбросил с колокольни.

— Так значит, всё же не насиловал, — тихо обронил дед.

— Что? — Не расслышал Велимир.

— А ты к ней давно неровно дышишь?

— Давно.

— Вот, значит, и спасёшь девку!

— Аникей Евстафьевич, — пробасил Велимир, — девку лечить надо, а не замуж…

— Вот и займись этим. Благословлю вас пред иконами святыми. Всю оставшуюся жизнь за вас молиться стану. Назвался женихом… перед людьми… люди слышали!.. Знаешь, в каком месте колокольня стоит? Это одно из тех мест, где является Господь. Он тоже мог… мог услышать твои слова, сказанные людям!

— Дед Аникей, — деньги на лечение нужны. Большие деньги. Где взять?

— А ты не подумай, Велимирушка. За тебя не замарашка деревенская идёт, а принцесса.

— У принцесс не только титул, но и наличные должны быть, — недовольно бурчит Велимир.

— А ты не подумай, — вскочил на ноги дед Аникей, — приданое у девки — тоже царское.

— Гляжу я на твои штопаные штаны, дед Аникей, и что-то мне мешает поверить в царское приданное.

— Есть приданное, Велимирушка, не сомневайся, есть, — засуетился старик и вынул из кармана мешочек с золотыми монетами царской чеканки.

Велимир присвистнул: — Сколько здесь?

— Десять штук. Каждая монета из чистого золота достоинством в сто рублей.

— И много ещё имеется таких, достоинством в сто рублей?

— Довольно много, Велимирушка.

— Аникей Евстафьевич! — охнул Велимир, и глаза его разгорелись! — Да с такими деньгами я в городе автосервис открою!

— Откроешь, Велимирушка, откроешь, — пел елейно старик, разбирая кровать. — И ещё останется, — сказал он, залезая под одеяло.

— Только ты не обижай моё сердечко, Машеньку. Съезди, Велимирушка в больницу. Побудь рядом с ней. Утром мне доложишься. А деньги, Велимирушка прибери от чужого глазу. Ну, спасибо, что проводил. Устал я. Мне теперь нужно пережить одному это горе. Лучше чем сон лекарства не знаю. Каждый день ложусь с мыслями об Отце Небесном, и ангелы Его забирают меня с земли нашей грешной. И всё тяжче мне сюда возвращаться от чертогов Отца. Сам не знаю, вернусь ли утром в этот мир, нет ли. Так вот, если не переживу эту ночь… Дай икону, Велимирушка.

Икона старая, необычная. Очень тяжёлая. Велимир подносит её к деду, не сводя с иконы глаз. Много серебра, и в красках золото. Аникей приподнимается на кровати, перенимает икону, и бережно кладёт её на колени. Протирает от пыли. Целует и поднимает над головой.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. — Произносит старик. — Иконой Святой Богоматери благословляю тебя, Велимир. Стань моей девочке Марии, опорой в этом жестоком мире безбожия.

— Целуй икону! Теперь ты мне внук. Подойди. Дай поцелую.

Старик переворачивает икону и открывает маленькую потайную дверку. Вынув из неё какие-то бумаги, он закрыл дверцу, перекрестил её и, перевернув, поцеловал образ Святой Марии.

— А вот это, — старый Аникей, подслеповато смотрит на свои колени, на которых лежат бумаги, — вот эти бумажки, список сокровищницы. Это приданное я хочу вручить тебе в день свадьбы. Но Господь может не захотеть отпустить меня от себя этой ночью. На этот случай, я предусмотрел кое-что, благодаря чему ты сам скоро узнаешь, где это всё можно найти. Я стар для хранителя сокровищ. Возможно, настало время, когда я смогу наконец-то избавиться от этой тяжкой ноши.

— Можно взглянуть? — спросил Велимир, и голос его прозвучал растеряно и глухо.

— Конечно, — рассмеялся старик, вынимая зубы и складывая их в стакан с мутной водой, — Это теперь твоя головная боль. Читать закончишь — не забудь погасить свет. Бумаги в икону спрячешь. Привыкай к порядку. Сокровища порядок любят. И не забудь: утром жду от тебя вестей из больницы.

Старик тут же захрапел, одним глазом наблюдая за Велимиром. А Велимир сидел над списком и думал:

— Но где же, старый чёрт, ты всё это прячешь?

* * *

Сложив бумаги в икону и погасив свет, Велимир попытался покинуть жилище старика, но совершенно опьяневший, он ошибается дверью, и входит в комнату Марии. Свет люстры освещает её мир. Велимир видит кровать, комод, фотографии Марии.

— Она чертовски привлекательна, — прохрипел Велимир. — Прости, вечно хохочущая глупышка, но после того, как ты с ним переспала, я просто обязан… как порядочный человек!.. на тебе жениться! Так хочет твой дедушка, старый хранитель несметных сокровищ. А твоего любимого я засажу в тюрягу. Пусть ему там сломают целку! Это будет моральная компенсация за то, что беру вас, милая, не девушкой.

Он выключил свет и вышел из дома, сел в машину и громко хлопнул дверцей. Закурил. Высыпал из мешочка золотые монеты. Одну положил на зуб и, зарычав, стал кусать её.

* * *

Старый Аникей дождался, когда Велимир, наконец-то уехал. Тогда старик встал, достал из стакана зубы, распрямился во весь свой исполинский рост, нервно заходил по дому и, сунув нож в голенище, вышел со двора.

* * *

Велимир перепрыгивает через две ступеньки подъезда Городской травматологии. Он проносится через приемный покой, поднимается на второй этаж, и заглядывает в ординаторскую. В ординаторской на диване лежит пожилой мужчина, укрытый белым халатом.

— Доктор, вас можно? — будит он врача.

— Вы, собственно, по какому вопросу? — приподнимается с дивана врач.

— К вам девушку из Звездино привезли…

— Марию! — Доктор вскочил и набросил на плечи мятый халат.

— Это моя невеста, — сказал Велимир. — Я хотел бы услышать именно от вас, уважаемый, э…

— Рувим Яковлевич…

— Уважаемый Рувим Яковлевич! Что с ней, а?

— Жива ваша невеста! Жива, слава Богу! Вам повезло… — Врач зацокал языком: — Это ж надо ж, чтоб такое… А какие глаза!

— Она пришла в сознание?

— В сознание она пришла. Только у неё… как бы вам сказать понятней?.. — врач снова зацокал языком:

— Такая молодая… да, так вот… глаза открыла — глаза как с иконы! А память придётся восстанавливать. Амнезия, знаете ли. Мы её попридержим, понаблюдаем, но процесс восстановления займет большой промежуток времени. Гарантии, что память вернётся к ней на все сто процентов, лично я, Рувим Яковлевич Шапиро, не дам. Вы меня поняли?

— Я вас понял. Я вас очень замечательно понял! — едва скрывал свою радость Велимир. — Доктор, ведь главное, что она жива! К ней в палату можно?

— К ней вы можете войти, но не факт, что она вас узнает. Правда, ваше появление может оказать положительное эмоциональное воздействие на повреждённый участок мозга. Вы ведь жених? Пойдёмте, я провожу вас к ней.

* * *

Велимир очень скоро выходит из палаты:

— Доктор, как это называется?

— Амнезия.

— Да-да. Это важно. Так вы утверждаете, что она ничего не помнит?

— Нет, несомненно, память со временем восстановится, но какой-то участок информации будет утерян.

— Спасибо, доктор! — Велимир обнял Шапиро, — я спешу. Но я буду наведываться. Я в Звездинском МТС механиком работаю. Если есть проблемы с машиной, — добро пожаловать.

— О! Я слышал про вашу фирму! Вы — капиталист! Из деревенской слесарной мастерской устроили автосервис европейского класса! Браво! Очень рад был познакомиться!.. К сожалению, повод не очень весёлый. Но это — жизнь.

— Мы подружимся, доктор. Вы мне вернёте Марию. — Велимир широко улыбнулся, показывая два ряда крепких зубов. — Я верю в вас, доктор.

* * *

Вездеход Велимира въезжает в деревню и направляется прямиком к МТС, где у шлагбаума припаркован серебристый «Фольксваген». Погасив фары, Велимир выходит из машины, и, бросив взор по сторонам, ныряет под «Фольксваген».

— Я тебя технично урою, — говорит он, включая фонарик, — без огня и шума.

— Что за чёрт? — Он бьется головой о днище, и утирает холодный пот со лба. — Где бомба? Где? Эта? Хрень?.. Кто? Неужто жонглёр? А если участковый?..

Велимир слышит шум мотоцикла… голос пьяного Бубна. Он прощается с кем-то. В ответ взрывается женский хохот.

Велимир бежит к вездеходу. Он едва успевает спрятаться, когда появился Бубен, идущий по направлению к «Фольксвагену». Но тут он замечает вездеход Велимира, и резко меняет намерение.

На плече у Бубна баул. Подойдя к машине, он оглядывается, ставит баул на землю и, наклонившись, вынимает самодельную бомбу. Ту самую, которую Велимир не обнаружил под «Фольксвагеном». Он прикрепляет её к днищу вездехода, и застёгивает баул.

— Вот так! — хохотнул Бубен. — Кто к нам с мечом, тот от меча и… бжжжж!!! — руками он изобразил взрыв.

— Ну, Звездино, не поминай лихом. Прости и ты, брат! — Бубен сел в машину и спешно покинул деревню. До назначенного времени оставалось два часа.

Дверца вездехода открылась, и Велимир аккуратно вышел из машины. Он осторожно обезвредил бомбу, и произнёс:

— А ты, жонглёр, совсем не прост.

Сложив составные части в полиэтиленовый кулёк, Велимир заспешил. Он быстро прошёл к вагончику, отпер его и включил свет. Прошёл к несгораемому шкафу, по пути задев стол, громко выругался; затем, сложив в сейф взрывчатку, запер тяжёлую дверь. Положив ключ в ящик стола, он глянул на электронные часы. На них высвечивалось 21:21.

* * *

А тем временем старый больной дед ковыляет в темноте к дому оперуполномоченного.

— Лёша! — стучит он палкой в окно. — Лёша, это я, Авдей Евстафьевич! Худо мне, Лёша! Открой, поговорим.

Двери избы отворились и Лёша в кальсонах и милицейской фуражке, заспанно кивает:

— Заходи Евстафьевич. Не шуми. Жену не надо будить. А то всю ночь перемелет своим длинным языком. — Греков засуетился, усаживая старика на летней веранде.

— Лёша, — говорит дед Аникей участковому, — плохо мне. Боюсь, не доживу до Пасхи. Хочу перед смертью этому ироду в глаза взглянуть. Дай мне, Лёша с этим… посланником… побеседовать. Запри меня вместе с ним на пару минут. И никому о том не говори. Мне надо видеть его глаза. Я хочу убедиться в том, что мне умирать пока рано…

— Дед Аникей! — Сонный капитан усаживается на влажный табурет. Он в трусах и майке, и, зачем-то в фуражке, — я впущу тебя к нему в камеру, а ты его замочишь! И по секрету скажу, будешь прав! Но только мне двух мокрых дел не надо! Живым и почти невредимым мы передадим его в руки правосудия.

— Мне бы только поглядеть на него, Лёша.

— Ну, это удовольствие я тебе могу предоставить. — Греков взглянул на часы. — В десять утра из городской прокуратуры приедет за ним машина. Там займутся им всерьёз. Зуб у них на предателей родины. Иди спать. Время есть.

— Вот и пойдём, коли есть время! — Настаивал Аникей. — Не тяни резину.

— Отчего, пойдём? Поедем! Мотоцикл под домом. Рано утром и поедем. А теперь — ночь. Ментам спать надо. Сил набираться! Да и выпил я. Такой день, понимаешь… Девку твою жалко, веришь, аж до хруста в костях!.. За неё и вздыхаю всё. — Греков встаёт с табурета, заходит в дом и выходит с начатой бутылкой водки и двумя стаканами. Ставит всё на табурет и снова уходит в дом. Через минуту он появляется с банкой солёных огурчиков и баночкой маринованных грибов. Наливает водку по стаканчикам. Протягивает старику:

— Выпей дед, и ложись. Я тебе уже на диване у входа постелил. А в семь часов я тебя разбужу. И поедем. Нож-то из голенища вынь, неровён час, поранишься. А в твоём возрасте это уже недопустимо.

— Чокнемся! — Сказал Греков. — За здоровье внучки твоей! Чтоб не дал Господь ей теперь помереть, лапушке… — Капитан вздохнул.

— Бывало, трясусь на мотоцикле, а она остановится, улыбнётся и взглядом проводит. Добрым-добрым…

Дед заснул на стуле, и скрюченное тело атлета, снова распрямилось во сне. Греков принёс плед и укрыл старика. Взглянув на него, на нож всё так же торчащий за голенищем валенка, он одобрительно кивнул и произнёс:

— Правильный старик. Прямой. Без выкрутасов. Сказочный персонаж. На такого фоторобот составлять — одно удовольствие. А уж протокол, так совсем обхохочешься…

* * *

Деревенский участок, где в отдельной камере был заперт Аркадий, находился рядом с Сельсоветом.

Капитан Греков открыл камеру и вошёл к задержанному:

— Гражданин Гольберт, к вам посетители. Беседа в моём присутствии. Пять минут? — Он вопросительно смотрит на вошедшего старика.

Дед и Аркадий глядят пристально в глаза друг друга. Участковый наблюдает, как рука старика медленно потянулась к голенищу. Капитан напрягся. Он смотрит в лицо старого Аникея и видит, как того оставляет решительность. Капитан перебрасывает взгляд на задержанного. Лицо его, как ни странно, выражало удивление и… радость!

— Вы её дёдушка! — Догадался и вскочил со шконки Аркадий. — Она мне говорила о вас!.. Очень приятно, что вы пришли… хотя, что я говорю! Боже мой…

Аркадий замолчал и тогда старик спросил Грекова:

— Может, Лёша, я грех на душу взял? — простонал он. Не могу учинить самосуд! Гложет меня, Лёша что-то изнутри: не поверил я сердцу внучки, а поверил словам механика.

Но Греков не отвечает ему. Он пристально смотрит на Аркадия, который оценил слова старика, и увидел, как пола рясы зацепилась за нож, торчащий из-за голенища валенка.

Старик пристально глянул на Аркадия, медленно достал клинок, и, протянул его капитану, сказав:

— Извините, гражданин начальник, я забыл вам отдать вот это, и в руки капитана передаёт кинжал, красоты невиданной. Он восхищённо рассматривает его, а тем временем стрик спрашивает у Аркадия:

— Это ты звал мою внучку в Иерусалим?

— Я, — отвечает Аркадий, и как школьник, вскакивает перед учителем. — Маша мне сказала, что вы всё знаете, и хотите меня видеть.

— Что ещё говорила она? — спросил старик, опускаясь на нары.

— Что вы назвали меня посланником Иерусалима.

— И что ты ответил?

— Я обещал, что отвезу её в Иерусалим, где она будет ближе к вратам своего Небесного Иерусалима. И что куплю для вашей колокольни колокола.

— Выходит, я ошибся, — горько произнёс в сердцах старик. Он встал, подошел к Аркадию и обнял его.

— Грех-то, какой! — шепнул он на ухо, и, обращаясь к капитану Грекову, спросил:

— Ты можешь его освободить?

— Ты сума сошёл, Евстафьевич! — Простонал капитан, возвращая деду клинок. — Да ты же знаешь, что через полчаса здесь будут городские. Я, конечно, свою картину им опишу в рапорте, только мне самому она не совсем ясна, эта картина. Свидетели появятся после девяти. А его рассказ о своей невиновности не достаточный повод, чтобы освободить его из-под стражи. И, тут ещё обвинение Велимира…

— А разве Велимир не подпадает в число подозреваемых? — Спросил дед.

— Велимир? — Удивился участковый. — Возможно. Но Гольберт задержан людьми на месте преступления. Это факт! Иначе с чего бы его так толпа метелила?

— По навету.

— Ты! — Участковый в недоумении развёл руками, и пробежался по камере. — Ты, дед, соображаешь, что говоришь? Что Велимир, а не этот изнасиловал девку!

— Этот не насиловал.

— Лаборатория даст своё заключение. Как раз больница по дороге, а там уж — и городская прокуратура.

— Какая прокуратура! Какие анализы! Ты сошёл с ума! Лёша.

— Дед, не бузи, ладно? Есть закон. Понимаешь? Закон! А он его нарушил. Трахнул девку имени не спросив. Побаловался и с лестницы колокольни скинул.

Капитан подошёл вплотную к Аркадию:

— Ты ведь даже имени её не знал, ведь так? Аркадий молчал. А капитан сжал кулаки:

— Били тебя, говоришь? Ни за что, говоришь, били? По-моему, мало били. — И повернувшись к старику, сказал:

— У него сейчас один выход: спасать свой блудливый хрен от мести народа. И лучше, где-нибудь за решёткой…

— Выйди, — попросил старик капитана. — Дай мне минуту с ним…

И когда Греков вышел, старик произнёс.

— Ради внучки своей я здесь. Не знаю, простите ли вы меня с ней, когда… Но это ты должен знать. Сегодня ночью я благословил Велимира на брак с Марией. Я назначил его хранителем несметного богатства: сокровищницы, составляющей собрание Храма…

Пауза длилась вечно. Они смотрели в глаза друг другу, и каждый переживал это по-своему.

— Я показал Велимиру… подробный перечень сокровищницы, и место, где хранится список. — Нарушил паузу дед Аникей. — Но я не передал списка схронов. Я хочу, чтобы ты изменил ситуацию.

— Как я могу изменить ситуацию? — не понял огорошенный Аркадий.

— Поскорей освобождайся, чтобы прийти за этим кинжалом. Он будет ждать тебя здесь.

* * *

Ночью, тридцатого апреля Антон Левин, студент выпускного курса Медицинской Академии складывал дорожную сумку, то и дело, припадая к новенькому ноутбуку.

В поисковую систему Гугля он вписал слово: «Кумран», и тут же получил целую страницу ссылок на турагентства.

Поверх спортивного костюма Антон кладёт пару белых футболок, а на них — цифровую камеру и какой-то небольшой аппарат.

— Кумран, — произнес Антон вслух, точно смакуя и перекатывая слово во рту. Он снова вернулся к поисковику, и сделал пометку «Искать в найденном».

«КУМРА́Н, — читал он, — (по-арабски — две Луны), район вдоль одноименного ущелья на северо-западном побережье Мертвого моря. К северу от ущелья, на возвышенности в 1,5 км к западу от Мертвого моря расположены развалины Хирбат-Кумран. Здесь, в 11 пещерах обрывистого русла, начиная с 1947 года были обнаружены рукописи II в. до н. э. — I в. н. э.»

Читать было скучно.

— Антоша, — сказала вошедшая в комнату молодая жена доктора, Женька, — я хочу спать. Ты ещё посидишь?

— Да, если ты не против.

— Ну что, снова ничего? — Спросила Женька, и Антон качнул головой.

— Как звали твоего учителя литературы?

— Менич Игорь Брониславович, — удивленно ответил Антон. — А что?

— Может, твой Игорь Брониславович покуривал травку?

— Что? Ты сумасшедшая!

— А ты нет? Ты восхищался этим человеком. Увлекся его идеями и даже посещал зал медитации. Вы называли его «учитель»! И его эго разрасталось. А он вам просто вешал лапшу на уши, и купался в своей славе и власти над вами. А сейчас ты устраиваешь каникулы в конце семестра, и тащишь меня в Израиль, чтобы я лазала козьими тропами по горам. Ты видел эти места? Я глянула в Интернете и офонарела! Туда нужно альпинистское снаряжение.

— Ты не хочешь ехать? — Жестко произнёс Антон, и так глянул на Женьку, что та немного пообмякла.

— Я не об этом. — Миролюбиво продолжила она. — Просто столько усилий, и вдруг всё зря? Вдруг твой учитель всё наврал. Не обижайся. Я с тобой. Но хочется тебя предостеречь от разочарований.

— Послушай, Женька. — Антон отвернулся от компьютера, поймал невесту, и посадил себе на колени. Однажды после занятий динамической медитацией, в спортзале школы, куда приходили не только школьники, но и родители, Игорь Брониславович отвечал на чей-то вопрос. Вопрос был с подтекстом. Дело в том, что в раздевалке произошел спор между пацанами. Они хотели показать, что знают об учителе нечто такое, что ставит их над ним.

— Он еврей, — говорил рыжий.

— И что? — спросил Антон.

— А то, что еврей не может верить в Христа.

— Это почему?

— Потому что у них мстительный бог Иегова.

— Яхве у них бог. — Подсказал кто-то.

— Я и говорю — Иегова. Да они потому и выжили, что все время тайно поклонялись своему Иегове! — назидательно произнёс рыжий.

— Если бы он был настоящим евреем, он не стал бы нам пудрить мозги индусскими техниками. — Подал голос ещё один подросток, похожий на студень, снискавший прозвище Холодец.

— Он уже не еврей, — ухмылялся Холодец. — Он боится им быть. Он стесняется, что он еврей. Ему проще быть индусом, — закончил он под хохот собравшихся мальчишек.

— Слышьте, умники, — звонко прозвучал голос Антона, — а вы сами у него обо всём спросите!

— И спросим, — недовольно буркнул Холодец, несколько испуганно пятясь. Антон изредка поколачивал его.

В спортзале, во время построения, когда учитель делал перекличку, кто-то спросил:

— Учитель, а вы в какого верите бога?

Тишина поглотила спортзал. И в этой тишине многие испытывали неловкость, смущение, но над всем этим главенствовало человеческое любопытство.

— Да, — ухмыльнулся Игорь Брониславович. — Вопрос.

А пацаны ждали ответа. И не только они. И тогда он сказал:

— Я верю в Бога, сотворившего человека по образу своему и подобию, и одарившего его своими способностями. Но когда люди забывали об этом и превращались в скот, — учитель смотрел в глаза вопрошавшему, чьи щёки горели, как красные маки, — приходили пастухи. Такие, как Кришна, Будда, Моисей, Иисус. Они приходили, чтобы напомнить человеку, где верх, где низ, и где тот самый путь, ведущий человека от животного к Богоподобной сущности. Они являлись в наш мир, чтобы показать человеку его возможности. Иисус демонстрировал их повсеместно, при большом стечении народа, а люди тянулись к чуду, не слыша того, что он повторял: "Я пришел показать человеческие возможности. Творимое мною все люди могут творить. И то, что я есть, все люди будут».

* * *

— Вот тогда-то учитель и поведал нам историю про мальчика, который в тринадцать лет тайно оставил родительский дом, примкнул к погонщикам каравана, и вместе с купцами оказался на берегах Инда.

Это был захватывающий рассказ о юном Иисусе, о неизвестных годах его учёбы в монастырях Тибета и Индии, о проживании в стране Ариев, где будущий Христос совершенствовался в божественном слове, изучал Дзен и практики, которые использовал на пути к своему Просветлению, так же, как некогда использовал их Пифагор и Будда.

— Знаете, — устало сказал Игорь Брониславович, — вот уйду из школы, и напишу об Иисусе книгу. Тогда и поговорим. Он у меня будет во многом отличный от того образа, каким его попытались увековечить евангелисты. Это будут свидетельства его бывших учителей, женщин, которые его любили: матери и Марии Магдалины. Я попытаюсь восстановить хронологию тех 17 лет, о которых замалчивает Новый завет. И показать то, что произошло после римской казни: как и кто, снял его с креста, где его исцеляли, и куда он направился после. Я покажу его остановки не только на пути к распятию, но и те, которые он совершал уже после того, как, выбравшись из Иерусалима, снова отправился в Индию. И то, как созданное Павлом христианство — стало религией вины евреев за смерть Иисуса. Как эта религия простиралась до самого Востока, навсегда отлучая Иисуса от иудеев, своего народа, и той истинной истории, которая началась на Ближнем востоке. Я попытаюсь описать Мастера Ису, как Иисуса называли на Тибете, получающим знания Востока. Молодого, полного сил Мастера.

— Мне чужд образ распятия, — говорил учитель, — Это всего лишь варварское напоминание о том, что римляне сделали с Иисусом в Иерусалиме. Мне же, «Дважды рожденный» Мастер интересен в его становлении. — Говорил Игорь Брониславович.

— Но, судя по всему, когда я сяду писать эту книгу, мне будет интересен уже другой его период. Тот, который завершился холмом в горах Тибета, на котором, как и на могиле Моисея, лежит мраморная плита с отпечатком ступни этого великого Пришельца.

Учитель о чём-то задумался, а потом сказал.

— Иисус излечивал людей, используя техники, которым его обучили мастера Индии, Китая и Тибета. Когда после распятия он вернулся в Кашмир, к тому времени на его родине римляне истребили практически всё духовенство, кроме тех, кто присягнул им на верность, разрушили Храм, а женщин и мальчиков угнали в публичные дома Рима. Прознав про это, Иисус вошел в Великое молчание, так и не проронив за всю оставшуюся жизнь ни слова. И жил он, как утверждают мудрецы Индии, до ста двадцати лет в полном безмолвии.

* * *

— Да, — усмехнулась Женька, вставая, когда Антон закончил свой рассказ и вышел из воспоминаний.

— Твой рассказ поразил меня. Я больше скажу, он меня потряс! Ты, без пяти минут доктор, веришь во все эти прекрасные сказки?

— Это не сказки, Женечка, это та история, которую два тысячелетия скрывали от нас. Мама накопала столько материала из Интернета!

— Да? Ну, если Виктория Константиновна зачинщик, то и мне придётся покориться, и принять альтернативную историю как данность. — Женька чмокнула Антона в щёку, и сказала:

— Прости, Антоша, я хочу спать, и не хочу влезать в подробности. Просто хочу, чтобы ты помнил — это и моё свадебное путешествие. Поэтому я буду капризной и упрямой, как подобает невесте. Приготовься к этому, милый.

— Я готов, — улыбнулся Антон, — ты не представляешь, как будет всё чудесно! Сначала мы выполним небольшое приятное поручение, нас повозят по стране, покупаемся во всех четырёх морях Израиля, насытим твою страсть к покупкам. И для разнообразия — Кумран.

— Ты прелесть! — Женька послала Антону воздушный поцелуй. — Всё. Я пошла спать. Не засиживайся.

Она оглянулась:

— Виктория Константиновна точно одобряет эту твою одержимость?

Антон кивнул. Женька ушла, послав ему обворожительную улыбку.

— Одержимость, — ухмыльнулся Антон. Женька произнесла то же слово, что и мать — «одержимость».

* * *

Когда Антон стал донимать мать, преподававшую историю в университете, расспросами о Христе, она отбивалась, как могла. Потом созналась, что с историей религий не в ладу. Но Антона это не убедило. Он засадил её за компьютер, обучил азам работы с поисковиками, а дальше талантливая женщина освоила «волшебный ящик» так, что не только отыскивала сыну нужную информацию, но и сама увлеклась этой темой, влюбившись в Иисуса и компьютер, заполняя пустоту в сердце, открывшуюся как результат непростой семейной жизни.

Виктория Константиновна всё больше погружалась в тему, в которую их с сыном вверг Михаил, её муж. И хотя его интерес был прикован сугубо к «Евангелию Мира от ессеев», а сына интересовали медицинские аспекты практик, описанных в Евангелии, она отыскивала ответ на вопрос: кто же такие ессеи, и какое положение в их иерархии занимал Иисус?

7

Виктория Константиновна скачала из Интернета фильм «Воспоминание о будущем», и каждые выходные пересматривала его. Это был фильм её юности, фильм, который она могла смотреть несчётное число раз. И не будет этого фильма в её жизни, не было бы и сегодняшнего понимания того, во что погрузил её интерес сына. На просмотре этого фильма в кинотеатре, они и познакомились с Михаилом. И теперь, запуская фильм, она всё ещё ждёт встречи со своим мужем. Ждёт, когда в комнату войдёт Михаил. Но её красавец занят, оказывается, другими делами. Ей сообщили, что муж не присутствовал на симпозиуме, а сидел в своём институте у компьютера, и морочил голову себе и бабам на сайте знакомств.

* * *

С тех пор мать перестала бояться Интернета, и компьютер как-то незаметно отошел к ней. Сыну не понравилось это увлечение матери, но когда в один прекрасный день Антон получил в подарок новенький ноутбук «Тошиба», он с радостью стал обучать её нехитрой науки бродяжничанья по сети.

— Война за компьютер была перманентной, да? — Улыбалась мать сыну. — Но с подарком-то хоть угодила?

— Угодила. — Довольно урчал тот. И подарил ей тему, от которой она не смогла отказаться. Она встрепенулась и проснулась, как исследователь и человек.

— Твоя одержимость сдвинула меня с мертвой точки! — сказала она, и Антон видел, что в глазах матери снова появилась радуга. Она называла сына одержимым, хотя одержимость была любимой чертой её собственного характера. Компьютеру она радовалась как ребенок, называя теперь уже свой пентиум «Волшебным Ящиком».

— Разве это не магия? — восклицала она, широко расставив руки. — Всего две цифры создают и образ, и цвет, и музыку, и видео?

Антон улыбался, и, кивая, соглашался. Постичь все это он тоже был не в силах.

— Этот «Волшебный Ящик» нам был дан свыше! — настаивала мать. — И кто мне скажет, что это не магия, когда я одновременно могу болтать с подругами в чате, скачивать четвертый сезон «Лоста», смотреть в прямом эфире уроки каббалистов, и на сайте знакомств разыскивать твоего отца?

— А это ещё зачем? — удивлённо спросил Антон.

— А затем, что их отдел уже пять лет, как перешел на эти дрянные коробки.

— Ну, ты, мать, определись, — промычал полным ртом Антон, стоя перед открытой дверцей холодильника. — То «волшебный ящик», то «дрянная коробка».

— Возьми к булочкам молочка, — грустно улыбнулась мать сыну. — Запивай, так вкуснее. А почему «дрянные коробки», Антоша? Так ведь, сколько гадости там, сколько мерзости. Сплошной соблазн. И я, дура старая, не убереглась: кто-то прислал ссылку, а там «о любви» написано. Ну, я и кликнула. И зашла на порно сайт. Господи! Они как веер рассыпались предо мной. Их было так много. Пока закрывала, насмотрелась до отвращения. А что говорить о молодежи? Или, вон, о твоем отце? Ведь кругом — искушение.

— Мама, — спросил Антон, лукаво улыбаясь, — ты действительно думаешь застукать папу на сайте знакомств?

— Не думаю, — как-то грустно ответила мать, отстраняясь от компьютера.

* * *

Вчера Вика действительно застукала мужа. Он «подмигнул» ей сам. «Подмигнул», на сленге сайта знакомств, означает — обратил внимание. Короче, папаша Антона прокололся. Стал бить клин к собственной жене, которая нашла его на том злополучном сайте знакомств, и не долго думая, под чужой фотографией разместила свои данные. Когда муж стал звать её на свидание, она написала ему что-то гневное. А он ответил, что люди для того и обращаются к сайту знакомств, чтобы решать свои застаревшие проблемы, а это значит, встречаться друг с другом, выслушивать наболевшее, и, по возможности, менять свою жизнь. А потом он приписал то, что было чистой правдой, и поэтому вызвало в ней бурю негодования. Он написал ей, что не только именем, но и своими реакциями на его инициативы, она до ужаса напоминает ему собственную жену.

Вика расплакалась, удалила свою страничку с сайта, и выплеснула своё горе на «Женсовете», форуме, где её старинные подружки, не видевшиеся друг с другом десятки лет, вдруг обрели возможность снова не расставаться ни на миг.

Подруги снова были девчонками, выбалтывающими друг дружке семейные тайны, свои сокровенные страхи и личные открытия. Казалось, они напрочь забыли то, почему однажды их дружба потерпела крах, а отношения, построенные на сильной привязанности, разорвались, не выдержав испытания на классовую непримиримость.

* * *

Услышав от Вики, что её мать вынуждена была публично отречься от своего отца, врага народа, подруги затеяли нешуточный диспут. Перессорившись, они вынесли продолжение спора на комсомольское собрание. Результатом идеологической победы Светки и Ларки стало исключение Вики из комсомола. Опущенные в воду подруги постепенно приходили в себя на заднем дворе школы.

* * *

— Так нельзя! — точно таким же тоном, как и на собрании первичной комсомольской ячейки, чеканя слова, декламировала Ларка. — Мы, комсомольцы, должны выявлять, критиковать и переубеждать! А применять крайнюю меру — исключать из комсомола — им никто не позволял! Исключить из комсомола — это расписаться в собственном бессилии перед оппонентом! Это не по-ленински! Мы не имеем права отдалять от себя молодёжь и разбрасываться за здорово живёшь такими девочками, как Викуля!

Светка жевала яблоко и перепуганными глазами смотрела на подруг.

— Девочки, что же мы наделали? — спросила она и заревела.

Виктория Константиновна до сих пор помнила, что и как сказала подругам:

— Когда-нибудь вам будет по-настоящему стыдно за это, а сейчас, мы оппоненты и стоим по разные стороны баррикад. — Она подняла портфель и направилась прочь со школьного двора.

— Не придирайся к словам! — крикнула Ларка. Оглянувшись, Вика долго смотрела на бывших подруг, словно хотела запомнить их навсегда. Они были в одинаковых школьных платьях, белых передничках с приколотым комсомольским значком, в волосах одинаковые белые банты. Обе выглядели растерянными. Ларка была чуть выше Светки, а Светка чуть шире Ларки. Вот и всё.

— Привет комсомолу! — крикнула Вика, отворачиваясь, и её рука вскинулась в салюте. До дому она дошла не оборачиваясь. Прорыдала всю ночь, и наутро не пошла в школу. Она изорвала школьные фотографии в альбоме, вырезала ножницами кусок форменного платья, где был приколот комсомольский значок, и на его место пришила желтую заплатку. Бабушка застала ее спящей. Она взглянула на платье, болтавшееся на дверном косяке, на жёлтую заплатку, и зашаталась.

— Девочка моя! — простонала старушка, становясь на колени перед повешенным платьем, и обнимая его. — Викуленька! — взвизгнула старушка, и вбежала в комнату. Вика проснулась, вскочила, и разрыдалась на груди бабки.

— Бабушка, они меня за деда исключили! — кричала она в ухо старушке.

— Горе-то какое, — запричитала бабка, обнимая и целуя внучку. — А вот мы прямо сейчас к деду-то и пойдём.

* * *

В трамвае, чтобы не расплакаться, бабушка говорит, говорит, говорит безумолку. А Вика молчит. Она почти не слушает бабку. Она где-то очень далеко. На комсомольском собрании, на котором её исключают из комсомола. И вдруг, она слышит голос соседки, Баси Моисеевны. Вика отрывается от своих горестей, и взглядом ищет соседку. Но её нет. Оказывается, это бабушка так похоже её изображает:

— Городское кладбище. — Говорит бабушка голосом Баси Моисеевны. — Там уже много лет евреев хоронят среди гоев. Ой, я извиняюсь, конечно, но советская власть имеет-таки силу. Чтоб заставить хохлов лежать среди жидов? Никому это не удавалось: ни царям, ни гетманам, ни казачьим атаманам.

— Бабушка! — Вика испуганно смотрит на редких пассажиров, прислушавшихся к словам говорливой старушки.

— Ой, Господи! — встрепенулась она и схватилась за внучку! — Нам же в гастроном надо. Помянуть деда чем-то. — Она быстро сошла с подножки вагона и, хохоча, поймала Вику.

— Ты ведь, не подумав, это сделала, верно?

— Что бабушка?

— Жёлтая заплатка… повешенное платье, — старушка прикрыла рукой рот.

* * *

Они купили цветы, свечей, хлеба, соли, варёной колбасы и один помидор. В три граненых стаканчика была разлита чекушка водки. Стакан с куском хлеба, посыпанного солью, стал на могилку, рядом с цветами, которые касались овальной фотографии деда.

— Со скорым свиданьицем, — сказала бабка, обращаясь к портрету деда, залпом опорожняя стакан.

— А нас Григорий Львович, из комсомола исключили, — сказала бабка, опьянев на глазах у внучки. — В беде твоя внучка из-за страхов наших вечных! Что-то о матери прознала, а до конца так и не поняла ничего. Иначе бы — простила. И с подружками бы не стала ночами по кухням шептаться. И не навела бы она на себя такое горе. Каково это, когда мать не может рассказать своей дочери правду, а не рассказать уже невозможно. Так позволь мне, Григорий Львович, взять на себя роль рассказчика. А ты мне оттуда помоги, чтоб не сбиться. Ладно?

Она положила на хлеб два куска колбасы, половинку помидора и протянула Вике.

— Ешь, — сказала она, — рассказ длинный будет.

Твой дед сидел. Долго сидел. Я двух девчонок вырастить успела, пока он по тюрьмам да зонам мыкался. Его обвинили в шпионаже, а посадили за воровство.

— Как это? Он, действительно, что-то украл?

— Авиационный завод! — улыбаясь, сказала старушка и икнула.

— Как? — ужаснулась Вика.

— Никак. — Ответила старушка, допивая остатки водки и кладя в рот кусок колбасы. — Он тогда работал коммерческим директором. Главным по снабжению авиастроительного завода. И в первые дни войны ему поручили эвакуировать завод. Викуля, ты можешь представить эту груду железа, которую успешно доставил твой дед за Урал? Они получили всё до единого винтика! Они не получили лишь одного вагона с документацией. Дед клялся и божился, что это форс-мажор, что вагон разбомбило, а ему не верили. Следователь резонно интересовался, почему из нескольких составов забитых разобранной техникой не пострадал ни один вагон? И почему среди них не было вагона с документацией? Почему она оказалась в другом составе?! Том, который, якобы, был разбомблен немецкими самолётами?!

— Где документы, заверяющие, что этот состав был разбомблён, а вагон с документацией сгорел? — Спрашивал следователь. — Без этих разбомблённых документов завод, который ты переправил за Урал, не завод, а куча… Знаешь, как это квалифицируется? «Террористическая деятельность». Тебе проще сознаться, что ты украл.

Особист Поцелуйко объяснил ситуацию несколько иначе:

— Ты украл всю документацию секретного авиастроительного завода — говорил он, заваривая чай. Сознайся, где спрятал, и получишь несколько лет за воровство. В противном случае — пойдёшь по статье «шпионаж», и будешь расстрелян как враг народа.

— А Григорий Львович — «нет!» и всё. В отказе, — говорит бабушка, а Вика ужасается.

— Короче, из Сибири в Сибирь. Слава Богу, война кончилась, девчонки хоть и голодные, а об университете мечтают. Обе учителями стать хотят. Языки иностранные преподавать. А этот сидит. И как-то прислал весточку. Для Люсеньки, старшенькой, для мамки твоей. Лично. Письмо такое, где говорил, что ей, мол, жизнь свою молодую строить надо, а у неё в анкете — «отец в местах лишения свободы». И статья — «террор». Короче, писал он ей, чтоб отказалась она от него, чтобы анкета была чистая. И что это его подарок ей из тюрьмы, к совершеннолетию. Он очень любил её. И очень мудрый дал совет. Он лично не терял ни дочери, ни её отношения к нему. Но, как человек лишенный гражданских прав, он видел, чем может помочь своей дочери. Совет сильно смутил твою маму.

Она боготворила отца. Красавец, атлет, Аполлон. Он в юности был цирковым атлетом. Выступал в цирке с французской борьбой и жонглировал пудовыми гирями. Он так крутился на турнике, что у меня в глазах рябило, а молодой лейтенант, жених младшенькой Маришки, с завистью и восхищением смотрел на него. А деду уже тогда было за шестьдесят. Твоя мать не могла не любить своего отца. Он был для неё героем, рыцарем, победителем. Я воспитывала дочерей в этой любви. Я ведь сама завоёвывала твоего деда. Стихи ему писала. И в этой любви я воспитала дочек. Я знаю, как не просто было ей стоять на школьном комсомольском собрании, где она произносила какие-то слова, в которых отказывалась от отца. Не приведи Господи пережить такое.

Это же ты, Григорий Львович, понимал, что с ворами можно только по-воровски, а дочь твоя советской комсомолкой была, верила в справедливость, лично товарищу Сталину письма писала, что ты невиновен. И тут — отказаться. Кому-то это просто, а ей далось нелегко. Чувство вины не давало дышать твоей маме.

Старушка налила ещё водки в свой стаканчик и выпила. Утерев слезу, она сказала:

— Ты не должна ни от кого отказываться, или отрекаться. Нужно лишь согласиться с твоим комсомольским собранием. Чтобы выжить. Это нужно будет сделать. И это будет полегче того, что выпало на долю твоего деда и твоей мамы. Но это будет сильный удар по гордости и самолюбию. Есть возможность представить себя на мамином месте и простить её. Боялась я, что сегодняшний день придёт, и словно накликала его. Господи, прости меня, дуру старую, — старушка поклонилась, слегка раскачиваясь, и несколько раз подряд повторила «Господи».

Внучка положила на хлеб большой кусок колбасы и протянула бабушке. Та взяла и заплакала:

— Люсенька сама себя осудила. Ты не имеешь права её винить. Никто её не осудил. И ни разу не посмел обвинить, слышишь? — шептала бабушка на ухо внучке. — Она сама!

Вика горела со стыда.

— Поешь, бабуля, — говорила она, ощущая, что оказалась кругом неправая. А бабушка прижала её к себе и, погладив по голове, сказала:

— Будь мудрой, как твоя мама. Но не повторяй её ошибки.

На обратном пути бабушка купила внучке новую форму, несколько иного, более свободного фасона, и назавтра отправила в школу. Первым был урок биологии. Классная дама, с лисьей мордочкой и вечным румянцем, торжественно произнесла.

— Товарищи комсомольцы, Вика очень серьёзно отнеслась к прозвучавшей в её адрес критике и сегодня просит предоставить ей слово. Я думаю, что классное собрание мы проведем сейчас, а урок биологии в день классного собрания. Есть возражения?

— Нет! — прозвучали отдельные голоса, среди которых громче всех были голоса Ларки и Светки. Остальным было всё по барабану.

* * *

Вику восстановили в комсомоле, дали положительную характеристику и рекомендацию в Университет на кафедру Всемирной истории, куда она и поступила. А вот подруг с тех пор она не видела. Не тянуло к ним. Видно, не до конца Вика простила их. И тут — сайт «Одноклассники»! Господи! Сколько же добрых дел сделал этот сайт! Теперь, когда все после тридцати лет разлуки разыскались, они ни минуты не хотели прожить друг без друга. Без всяких объяснений они кинулись навёрстывать упущенное время, рассказывая, вспоминая, выслушивая, плача и смеясь.

— Вик, а помнишь, как ты нам сказки пересказывала? — спросила Светка.

— А в пионерском лагере после отбоя ты такие истории рассказывала, что девчонки боялись заснуть! — вспомнила Ларка. — А потом с криками всю ночь бегали в туалет!

— Ты одна и бегала. — Сказала Вика. — Хочешь, проверим?

— Ну, давай. И что это будет?

— Сериал!

— Интернет-сериал! — Кричала в восторге Светка.

— Я могу себе представить, что это будет за сериал! — Съязвила Ларка, и добавила. — Неужели сможешь, как в детстве?

— Легко, — приняла Ларкин вызов Вика.

— Не верю! — Убеждённо проорала Ларка.

— Забьём?

— Забьём.

— На что спорите? — Интересовалась Светка.

— Да, на что? — Спросила Вика у Ларки.

— На желание!

— Ладно, — согласилась Ларка. — Давай прямо сейчас. Без подготовки. Сказала «легко», так прояви талант.

— Один молодой человек, — начала Вика, — учится в Медицинской Академии. Исследует нетрадиционные методы исцеления человека. Как-то среди ночи за ним заехал профессор. Он был очень взволнован, много извинялся, и они уехали вместе. Из сумбурного их разговора мать студента поняла, что мало того, что случай интересный, так на его исследование, диагностику и лечение кто-то выделяет немалые деньги.

Когда сын вернулся, он рассказал матери не о пациенте, ни о том, почему профессор приехал за ним среди ночи, а историю Города соли, расположенного недалеко от Мертвого моря. Он рассказывал эту историю так, точно сам был там и всё видел своими глазами.

Утром он исчез, а поздно вечером, когда они встретились на кухне, он рассказал матери, что молодая девушка получила черепно-мозговую травму. В результате, она потеряла память о настоящем, но стала вспоминать какое-то давнее прошлое. Травма спровоцировала работу «неактивного» участка мозга, и она стала «вспоминать» картины прошлых жизней.

— Как интересно! — Воскликнула Светка, а Ларка шикнула на неё:

— Не перебивай!

— Однажды профессор что-то подсказал студенту, и вот тому удалось проникнуть в видения пациентки. Он изобрёл прибор, который транслировал всё, что пациентка видела в параллельном мире. Прибор видел её глазами, слышал её ушами, и студент ночи напролёт гулял по древнему городу. Так он нечаянно вышел к базарной площади, от которой отходил в дальний путь караван. И в этом караване был мальчик тринадцати лет по имени Иисус…

— Ну, ты даёшь! — Хохотала Ларка. — Совсем не изменилась. Подожди не продолжай, я быстро в туалет сбегаю.

— Викуля! Начало, просто «супер», — кричала Светка, перебивая подругу. Интернет-сериал. Давай продолжение!

* * *

На сегодняшней сессии в форуме для обсуждения была заявлена тема «Как сохранить мужа?». Подруги решили не отделываться дежурными фразами, а связаться по скайпу и уделить серьёзной теме весь свой опыт.

Они решали, нужно ли продолжать с Михаилом игру в знакомство, и если да, то как поразить его воображение. Поэтому, новую страничку на сайте знакомств они создавали сообща. Фотография была выбрана из Интернета, анкета заполнена коллективно, хобби, как и фото, позаимствованы из сетевого пространства. А когда с этими немаловажными формальностями было покончено, подружки «подмигнули» Михаилу и стали ждать, когда он клюнет на живца.

— А клюнет, тут уж нужно будет постараться попридержать его. — Говорила Светка, жуя яблоко.

— Как это? — спрашивала Вика.

— Как, как? — возмущалась Ларка полному отсутствию опыта у подруги в таких вопросах, — удерживай его по максимуму от других знакомств!

— Да-да, конечно, — соглашалась Вика, — недоумевая, как это возможно?

— Важно, чтобы он сразу не почувствовал подвоха. — Говорила Светка.

— А тем временем, — продолжала Ларка, — выудишь у него все ответы на свои вопросы: что такое? Почему всё не так? И чем это, интересно, ему перестала нравиться жена? Как могло случиться, что бабы из компьютера ему привлекательней собственной жены? Ведь если повременить и сразу не открываться, можно выудить много полезного. Услышать то, чего он тебе никогда не расскажет при встрече, да и самой можно выговорить ему всё своё наболевшее. А потом спокойно так спросить, мол, что он сам думает о мужских претензиях к жизни, взгляде на женщин и вообще, — дипломатично закруглила Ларка.

— Это ты хорошо придумала, — соглашалась Вика.

— Конечно, хорошо! — настаивала Лара. — И ещё, послушай. Хорошо бы вам подружиться. Так сказать, заочно. Сделай так, чтоб он ни спать, ни есть не мог, а все бы думал о тебе! Чтобы стал зависимым от тебя. И не бойся его опять влюбить в себя. И меньше всего бойся распалиться самой. Ведь только так ты поймёшь, стоит ли всё это затевать. Если поймёшь, что жизнь без него не в радость, можно рискнуть. И тогда позволительно будет открыть обман, потому что другого выхода уже нет.

— Господи! Что бы я делала без вас, девчата? Ларочка, Светик… Светик, ты где? Куда пропала?

— Я здесь, — прохрюкала Светка в микрофон…

— Вика, а Светка опять жрёт! — смеялась Ларка. — Это она после диеты никак свой вес не восстановит!

— Дура! — обиделась Светка…

— Ой, девочки, бегу! Не прощаюсь. Целую! — Вика вышла из системы, выпрыгнула из-за стола, и припала к зеркалу. На неё взглянула уставшая, пожилая женщина, с проседью у корней волос, синими мешками под глазами и бороздками юрких морщин.

Занимаясь заочным общением с собственным мужем и выполняя задания Антона, она запустила себя как женщина.

— Сейчас же иду в парикмахерскую! — объявила Виктория Константиновна, заглянув к сыну. — Что читаешь?

— Первую книгу текста Евагелия мира от ессеев.

— Ага! О еде уже читал?

— Читаю.

— Вот на какую диету я вас всех посажу! — решительно сказала мать, и поцеловала сына в макушку. — Внимательно ознакомься, что за непростая жизнь ожидает тебя впереди!

8

Антон спал, когда в комнату вошла мать, включила свет и решительно подошла к столу.

— Вот, — сказала Виктория Константиновна, кладя листы с «Тибетским Евангелием». — Когда-то с твоим отцом мы читали эти страницы, напечатанные на разбитой пишущей машинке. Сейчас их распечатал принтер прямо из Интернета. Знаешь, теперь всё выглядит намного презентабельней.

— Для этого ты меня разбудила? — Спросил Антон. Он зевнул, потянулся и встал с дивана.

— Не только для этого! — Сказала строго мать, и сын посмотрел не неё с любопытством. Он подошёл к матери и, поцеловав, сказал:

— Ты такая у меня такая.

— Какая такая — такая?

— Красивая!

— Вот! — Согласно произнесла Виктория Константиновна. — Постриглась. Сделала маникюр. Почистила крылышки.

— Мамуля, ты — супер.

— Встретишь отца, скажи ему об этом.

— Скажу.

— Ну, как? — Спросила мать, кивая в сторону листов, лежащих на полу у дивана. — Прочёл или дрых?

Вместо ответа Антон процитировал: «Свет глаз наших, слух ушей наших, рождены от цветов и звуков нашей Земной Матери, которые окружают нас со всех сторон, как волны морские окружают рыбу, как воздух птицу».

— Красиво, — оценила Виктория Константиновна. — Какой язык! Какая восхитительная точность изложения.

— Невероятное послание! — тряхнул головой Антон.

— У меня есть версия, что ессеи — не кто иные как зелоты, потомки служителей первого Иерусалимского Храма. Я для тебя выписку сделала. На столе — обращение Моисея к колену Леви: «посвятите сегодня руки ваши Яхве». Эта фраза толкуется как формула посвящения в служители культа. — Виктория посмотрела на сына.

— Да ты меня не слушаешь!

— Мать, прости, всё это круто, но я в другом файле.

— Ладно, — нисколько не обидевшись, сказала Виктория Константиновна, — но это нужно будет прочесть. Здесь интересна динамика изменений, привнесённых в храмовую службу и в функции первосвященника. И не только это. Иди, умойся, скоро Женька приедет. Будем вместе ужинать.

* * *

Совместного ужина не получилось. У Вики разболелась голова, и она ушла к себе. Женька похватала еду на скорую руку, и убежала собирать чемодан. Обессиленная, она рухнула на кровать, но сон как отрезало.

* * *

Женька знала, что свекровь спит одна, и по-женски переживала за неё. Не в силах уснуть, она босиком прокралась к двери спальни Виктории Константиновны и тихонько постучала.

— Заходите! — послышался бодрый голос свекрови. — Кто там?

Дверь приоткрылась и в щель бочком протиснулась Женька.

В комнате стоял полумрак. Пахло валерьянкой. Виктория при свете бра читала бумаги.

— Женечка! — обрадовалась она. — Проходи. Не спится перед дорогой?

— Я к вам за советом, Виктория Константиновна.

— Что ж, — сняла очки Вика, — слушаю. Да ты присаживайся. Прямо на кровать. Видишь, какая она большая. Ну, говори. Не смущайся. Ты среди своих. Ведь мы — семья.

— Виктория Константиновна, милая. Антоша.

— Что Антоша?

— Мне кажется, что он забросил медицину, и пошёл по очень сомнительному пути. Он пугает меня.

— Знаешь, Женечка, — Виктория Константиновна встала с кровати, подошла к невестке и погладила её по руке, — по-моему, ты ошибаешься. Его пребывание в интернатуре не вызывает ничьих сомнений. И потом… Он в фазе успеха, Женька! Неужели ты этого не понимаешь? Почти дипломированным врачом он нашёл практики, которые ему помогут многое понять и осмыслить не только в медицине, но и в своём отношении к миру. А то, чем он занимается, имеет самое непосредственное отношение к медицине. Так что, вовсе не бросил он учёбу, а готовит направление своей будущей научной работы. А ты знаешь, как назывались первые учителя Иисуса?

— Нет.

— Терапевты!

— Мне страшно, Виктория Константиновна! — разрыдалась Женька, припав к плечу свекрови.

— Конечно, Женька, страшно, — Виктория гладила невестку по голове. — Страшно, как всё новое. Люди боятся незнакомого. Крепись, милая. Ты попала в семью исследователей. Будет не просто. Да и вы с Антошей такие разные. Ты такая… воздушная, легкая, позволь мне сказать, — ветреная. — Женька захихикала.

— А твой юный муж принадлежит к знаку Земли. Он очень основательный, педантичный и тяжеловесный увалень.

Женька улыбнулась, а Виктория потрепала её по щеке и сказала.

— Он свежая глина, из которой тебе, моя хорошая, дан шанс вылепить свой идеал. — Теперь они смеялись вместе.

— У меня с Михаилом этого не случилось. — Вика тяжело вздохнула. — Оказывается, я его совсем не знала.

Женька помрачнела, а Виктория Константиновна неожиданно спросила:

— А ты, к примеру, знаешь, что за техники собирает Антоша?

— В общих чертах.

— Он собирает практики, которые так называются, потому что их нужно практиковать. И не только он, но и все мы вокруг будем вынуждены разделить с ним это удовольствие здорового образа жизни. Вот, такой вот оптимистичный у нас прогноз, — смеясь, завершила Вика.

— Вы серьёзно? — не на шутку встревожилась Женька.

— Очень, — понимая, что сказала что-то не то, вскочила с кровати Вика.

— Мама, — тихонечко запричитала Женька, а Виктория обхватила её в свои объятия, и зачастила:

— Женечка, я же пошутить хотела, чтобы мы вместе улыбнулись, развеселить тебя надеялась, я не думала тебя пугать. Прости, милая, прости, что напугала. Ой, дура я дура. А знаешь, давай я тебе покажу свой альбом!

Виктория вынула из старинного комода красного дерева большой альбом и положила его перед Женькой.

— Вот он, наш увалень, — ткнула она пальцем в фотографию голого карапуза. — Тут ему три месяца. А это — он в садике на новогоднем утреннике. Это он в школе. На химической олимпиаде. С отцом на охоте. Вот это — он в больнице проходит практику медбратом. А это, он с профессором Шапиро и их пациенткой. Девочку привезла милиция. Она была изнасилована и сброшена с лестницы церковной колокольни.

— Какой ужас! — вздрогнула Женька. — Кто это сделал? Эту сволочь поймали?

— Да, Антоша говорил, что жених девушки сам задержал насильника.

— Что с ней произошло? — интересовалась Женька.

— Бедняжка сильно повредила голову. Профессор Шапиро лечил её. Антоша ассистировал. Амнезия, вещь непредсказуемая. Никто не может гарантировать полное восстановление памяти.

— Ужас!

— Да. Профессор очень гордился Антоном. Эта фотография сделана в день выписки пациентки.

— А что с ней сейчас?

— Не знаю, — пожала плечами Виктория Константиновна.

— Ко второму курсу Антон услышал про лечение наложением рук. Рейки. Утверждалось, что это и есть та самая, целительная, техника, которой так блистательно пользовался Иисус. — На фотографии была группа молодых людей в оранжевых балахонах. Антон стоял во втором ряду и чему-то безудержно веселился. Рядом с ним, размахивая руками, застыл спиной к объективу высокий парень.

— Результаты усилий Антона были весьма скромны. Может быть, он слишком многого хотел от Рейки, ожидая сразу исцеления больных и воскрешения из мёртвых? Не знаю. Мне он как-то сказал, что иероглифы Рейки на русской почве кажутся ему модной причудой. По его мнению, русскому человеку нужны были не японские интерпретации, а чёткие, как взмах колуна, наставления.

— Ты не поверишь, Женечка! — Рассмеялась Виктория Константиновна. — Именно такие наставления и обнаружились в Евангелии Мира. — Она погладила распечатку с листами.

— Это древнейшие практики исцеления больных?

— Да.

— А это что? — спросила Женька, притрагиваясь к уголку общей тетради, торчащей из-под подушки.

— Дневник, — улыбнулась свекровь. — Знаешь, я всё еще не доверяю компьютеру, вернее, не всегда могу на него положиться… Вот и веду записи в общей тетради, в виде дневника. Перед сном перечитываю то, что записала днём, подкладываю дневник под подушку, и во сне с лёгкостью, присущей морфею, постигаю весь материал заново. — Виктория Константиновна рассмеялась, а вместе с нею и Женька, которая не могла понять: прикалывается над ней взрослая женщина, или всё же говорит серьёзно?

— Знаешь, Женечка, — Виктория Константиновна закурила, — я сама не ожидала, что тема Иисуса настолько завладеет мной. Я начала помогать Антоше, чтобы сбить свою тоску по чему-то несостоявшемуся. Перелопачивала горы литературы, выуживала достойные, на мой взгляд, источники, и, прежде чем отдать их Антону, составляла короткий пресс-релиз, который вносила в компьютер, создавая нечто похожее на каталог.

— Теперь, когда я знаю, что отец Антона был прав, и техники Иисуса действительно существуют… Я ищу их по просьбе сына, со страстью исследователя. На эти техники ссылаются многие мистики Востока, но найти их в арсенале Иисуса, в теле самого его учения о мире…

— Это — круто! — Оценила Женька.

— Круто, да? — Обрадовалась Виктория Константиновна. — Вот вся эта крутизна записывается в этот дневник. Евангелие Мира не даёт расшифровки сутрам Иисуса, которые в сжатой, поэтической форме говорят о Мире, мало знакомом обычному человеку. Для вхождения в тот Мир, о котором он говорит, необходимы двери, и он лишь указывает на них. Но двери заперты. И пальцем Будды Иисус указывает направление, где возможно найти ключи от дверей в грядущий мир. Возможно, ещё объявится оригинальный комментарий Иисуса, а пока. Пока же я записываю сюда всё, что удаётся найти и расшифровать. Это лишь часть сокрытых и уничтоженных людьми знаний, которые Иисус обрёл, проходя обучение в Индии, Тибете и Китае.

— И Китай уже тут?

— Не так давно, в Китае были обнаружены неизвестные сутры Иисуса, почитаемого там Мастера Дзен. Весь восток использовал эти техники на протяжении тысячелетий. Но главное, что они работают и сейчас. Ты знаешь, есть такой знаменитый на всю страну целитель — Геннадий Малахов. — Виктория Константиновна подошла к полке с книгами и вынула энциклопедию.

— Вот здесь он впервые заявил советскому человеку о том, что техники Иисуса существуют и доказал, что они работают. — Женька переняла толстый том, раскрыла его и полистала.

— Предложенная им методика исцеления была основана на одной из техник Иисуса, что записана ессеями в Евангелии Мира. Правда, многое в Энциклопедии Малахова взято из других источников. Но это ничего не меняет. Иисус сам давал ссылки на практики других Мастеров. А когда я заглянула в первоисточники, то увидела, какая это бездна! И для Антоши — это уже не пласт, и не плоскость, а трёхмерное измерение, в котором царит магия слов Иисуса, дающего для врача техники исцеления больных и немощных, техники, ведущие «возрождённого» человека по пути духовного очищения и роста. И это лишь начало в длинной цепочке мистических техник, ведущих к метаморфозе. Преображение человека в высшее существо всё ещё не состоялось. Оно по-прежнему — только лишь возможность.

— Знаете, Виктория Константиновна, — Женька понизила голос до шёпота. — Антон мне рассказал, что он с детства задаётся вопросом: «Отчего это люди так боятся смерти?» Он говорит, что по этой причине и пошёл в медицинский. И привёл мне чьё-то высказывание, что наука умирать, якобы, единственная наука, которую необходимо изучать.

— Я рада, что он переборол этот страх и стал интересоваться тем, что стоит за «смертельной чертой». Антон всерьез задумывается над истинным призванием медицины. О её роли в судьбе конкретного человека, и о коллективной ответственности за чью-то душу, которую, как говорится, уже призвал Господь.

— Я сама, Виктория Константиновна, не раз задумывалась, об этом, когда работала в реанимации. Я даже на эту тему спорила с доктором Фетисовым. Он говорил, что со смертью нужно бороться, а я подвела его к старику, который лежал в коме, и сказала, что если бы душа умела говорить, она бы сказала, что Бог нас за это не простит! Ведь стоит зайти в палату и сразу становится видно, что за адские муки терпит душа старика, как мечется она между жизнью, переполненною мучениями, и полным избавлением от них.

— Вот видишь, Женечка, — Виктория глубоко вздохнула, — в этом вы оказались единомышленниками с Антошей. Признаюсь, мне до сих пор удивительно, как это он в своем поиске обратился к мистическим практикам. Но то, что он открыл для себя величайшего врачевателя, Иисуса, — не вызывает никаких сомнений даже у меня.

— Антоша рассказывал, что Михаил Аронович познакомил его с рукописями ессеев, обнаруженными в России. Он говорил, что это величайшее открытие двадцатого века.

— Да, «Русский след».

— Что значит «русский след», Виктория Константиновна? Откуда эти «русские свитки»? — Спросила Женька.

— Ну, это бомба замедленного действия, и, как говорит Антошин отец, часовой механизм уже запущен. В глубинке России обнаружены свитки на церковнославянском языке. Этому переводу больше тысячи лет. Сам оригинал тоже где-то существует. Но это, пока, тайна за семью печатями. Антошин отец говорит, что видел и оригинал. Он даже сделал с него снимки. Представляешь? Даже славянский вариант этой рукописи — сенсация! А что говорить об оригинале?

— У меня голова идёт кругом от ваших рассказов, — сонно клюнула носом Женька. — Пойду-ка я спать. Доброй ночи, Виктория Константиновна.

— Доброй ночи.

— Спасибо. — Женька проскользнула в щель, плотно прикрыв двери.

* * *

Выйдя из комнаты свекрови, Женька пробежалась босыми ногами по комнате, где за компом сидел её муж. Пробегая, она спросила:

— Ты что, не сказал матери, что отец арестован?

— Он просил ей не сообщать, — не отрывая взгляда от компьютера, сказал Антон.

Прыгнув в кровать, Женька мгновенно уснула.

* * *

Антон с нежностью глядел на спящую жену. Он тихонько прокрался к ней под одеяло, и услышал, как та сонно произнесла:

— Ты такой же неугомонный, как твой Иисус. — Тут она открыла глаза, тяжело вздохнула и села посреди кровати, рассматривая мужа.

— Антоша, как совместить Иисуса и Тантру? — спросила Женька.

— Я подумаю. — Сказал Антон, но Женька, не дожидаясь ответа, рухнула в сон.

Он осторожно выбрался из кровати, завёл будильник, выключил ноутбук, положил его в сумку и пристроил рядом с баулом, на котором красовалась бирка «ДВО РАН». В баул были сложены дощечки с копией свитков, сделанных отцом.

Женька спала, разметавшись по кровати. Ее рыжеватые волосы длинными змеями струились по белой простыне. Антон прилег на диван и долго лежал с открытыми глазами.

* * *

А Виктория Константиновна ещё долго не могла уснуть. Она извлекла из ящика стола пачку сигарет и коробок спичек.

— Можно только представить себе, — произнесла она, — по какому пути могла бы пойти Киевская Русь, не пожги ордынцы храмов и монастырей, не повырежь они монахов Святой Руси, её детей Света.

Виктория Константиновна долго курила в форточку, а потом легла в кровать, достала из-под подушки дневник и записала: «Похоже, Михаил был прав, и первые христиане Руси были не просто хранителями Артефакта, но и продолжателями дела детей Света. Их белое воинство. Святая Русь».

Виктории захотелось поговорить об этом с

мужем, и она набрала номер его мобильного телефона. Оператор сообщил, что абонент временно недоступен. Она швырнула аппарат на кровать, вышла из комнаты и увидела, что сын спит в гостиной, на диване. Рядом были сложены дорожные сумки. Виктория подошла к баулу с табличкой «ДВО РАН» и раскрыла его. Сняв полотенце, она вынула одну их сложенных в баул дощечек, на которой был укреплён фрагмент рукописи, написанной на коже. И тогда она поняла, что муж и сын в сговоре. Испугавшись, она взглянула на спящего сына, и прикрыла рукой рот. Слёзы хлынули из её глаз, но она молча сложила дощечку в баул, и на несгибаемых ногах прошла в спальню.

* * *

Она спала, и ей снился Иисус. Он появился во сне как-то неожиданно. Прямо посреди субботнего дня, когда они, как когда-то в далёком детстве, отдыхали большой семьёй где-то на побережье. В толпе, обступившей Его, она видела мужа с фотокарточкой какой-то девчонки из Интернета, подруг, студентов и студенток, видела друзей и знакомых. Антошку видела с каким-то каменным коробом, и его молодую жену с дощечкой, похожей на ту, что Вика обнаружила в бауле. Она кинулась к ним, чтобы расспросить обо всём, но ей преградили путь незнакомые, больные и увечные люди. Уроды и старики оттеснили других, они подошли вплотную к Иисусу и спросили его:

— Если ты знаешь всё, скажи нам, почему мы страдаем от этих мучительных бедствий?

— Почему мы не здоровы подобно другим людям? — Вопрошавший кривой указал пальцем в сторону Антона. Вика испугалась за сына.

— Мастер, — поддержал кривого другой немощный, — исцели нас, чтобы мы тоже могли стать сильными.

— И чтобы нам более не нужно было терпеть наши страдания, — подхватил горбун.

— Мы знаем, что в твоей силе исцелять все болезни, — сказал худой старик.

— Освободи нас от Сатаны! — сама боль взмолилась к Иисусу.

— И от всех его великих напастей, — слышались мольбы беззубых, толстых и худых, с язвами и струпьями на теле.

— Мастер! — И чьи-то руки тянулись к нему.

— Прояви сострадание к нам, — кто-то припал к Его ногам.

И тогда Иисус ответил:

— Счастливы вы, что голодны до истины, ибо я насыщу вас хлебом мудрости.

Счастливы вы, что стучите, ибо я открою вам дверь жизни.

Счастливы вы, что хотите сбросить власть Сатаны, ибо я приведу вас в царство ангелов нашей Матери, где Сатана не имеет силы.

И Виктория не сдержалась, и сама спросила:

— Мастер, кто наша Мать и кто её ангелы? И где её царство?

— Ваша Мать в вас, — сказал Иисус и посмотрел в глаза Вики, и её точно обожгло. Она склонила голову, боясь, что Иисус прочтёт в ней другой вопрос, который по-настоящему мучил её, но который она всячески скрывала. И слеза, скатившаяся к Его ногам, выдала её.

Но едва она позволила себе услышать голос Иисуса, как забыла обо всём, и он ей говорил, говоря:

— Ваша Мать в вас. Она в вас и вы в ней. Она носит вас: она дает вам жизнь.

И сейчас, во сне, Виктория поняла то, что не смогла понять за книгой. Небесное воинство Ангелов готово было защитить её сына, Женьку, Михаила, и всех, кто призовёт их. Нужно было только поверить в то, что они рядом, эти незримые помощники человека, светлая сила, от одного только знания о которой, становилось и покойно и радостно. Она ощутила опьянение и восторженно приветствовала крылатый сонм Ангелов, которых представлял ей Иисус. Она заново познакомилась с царством Матери земной, познавала законы природы, и те запросто раскрывались пред нею. Она чувствовала, она видела, как жизненная сила просыпалась в ней, как наполняла её до краёв здоровым покоем благость. И едва она почувствовала прилив новых сил, как Ангелы оторвали её от земли и прокатили, точно семёрка крылатых лошадей, по лучезарной радуге!

И полёт был стремителен. И отхлынула кровь, словно ручей возвращался в недра земли, из которых он был рождён. А потом наступил прилив. И хлынули живительные потоки дождя. И явила сила недр Земных и тяжесть небесной влаги, и грозовые раскаты трущихся облаков, и журчание горных ручьёв, растекавшихся в равнинных реках, и мощь, спящую в озёрах и шумящую в бурных морях.

Мощный поток воды, внезапно обрушившийся с гор, оторвал её от Антона, и понёс, закружил. И видела она сквозь толщу воды поросший бамбуком берег. А ей не хватало дыхания. И она выныривала и жадно хватала ртом воздух, и благодарила небеса за то, что может ещё дышать и видеть, как голубеет чьё-то дыхание в горних высях, как шелестит оно на вершинах гор, шепчет в листьях лесов, колышется над полями, дремлет в глубоких долинах, веет жаром в пустынях.

* * *

И схлынул поток. Цела и невредима, стояла она, озираясь вокруг. Каменные истуканы, битые временем скалы и камни сидели, стояли и лежали обнажёнными на вершинах гор, точно идолы в пустынях. А иные были до половины скрыты землёй. И даже сквозь эту толщу ощущалась их глубинная мощь. И царапала взгляд пустыня камней. И один её край был задран к небу, а другой погружён в безжизненное Море соли.

И посреди этого безумия камней и соляных кристаллов неожиданно выплыл мираж оазиса, охраняемый небольшой, но весьма укреплённой крепостью. Омытая дождём роща финиковых пальм сияла на солнце ярче изумруда. Сочная тугая плоть фруктов сладко призывала отведать их золотой зрелости.

Душа была на краю рая, где вдоль сезонной речушки, скорее — ручья, вади, в зарослях раздвинувшего камни бамбука, вдруг распелись колибри. Их пение и шум воды, падающей на лопасти мельницы, вызвали в ней слёзы. Она вдруг поняла, что её дыхание не принадлежало ей, как не принадлежала ей кровь и кости. Она знала, что видит и слышит только потому, что через неё видит и слышит сама Природа, и что она — лишь её глаза и уши.

И наступил покой, который был лишь в самом раннем детстве, когда маленькая Вика припадала к материнской груди, испытывая абсолютное доверие, которое оказалось невозможным в любви к мужчине. Мать любила её, даже когда дочь отвернулась от неё.

Чувство стыда и раскаянья, вспыхнувшие во сне, вызвали слёзы, но Виктория не просыпалась, продолжая удерживать себя на берегу вади, в каменной пустыне, где она плакала, раскаиваясь перед памятью матери. Казалось, любовь, хлынувшая из её сердца, заполнила всю долину, и стала подниматься выше задранных к небу гор, и погружаться глубже соляных глубин. И она плакала, и мать не оставляла её. Даже теперь она охраняла дочь, как в детстве.

— Так и Земная Мать охраняет Сына Человеческого от любой опасности и от любого зла. — Прозвучал совсем близко голос Иисуса. Она оглянулась, и увидела его почти рядом. Он был один, без своих вечных провожатых. Их разделял всего лишь куст бамбука. Он говорил тихо, но каждому его слову отзывалось её нутро.

— Истинно говорю, зло и опасности неисчислимы и подстерегают Сына Человеческого на каждом шагу. — Сказал Иисус, глядя куда-то в сторону. — Вельзевул, властитель всех демонов, источник всего зла, затаился в телах всех Сынов Человеческих. Он смерть, владыка всех несчастий и, обрядившись в благопристойное обличье, он вводит в искушение и соблазн Сынов Человеческих. Он сулит богатство и власть, роскошные дворцы и одежды из золота и серебра, множество слуг. Он сулит известность и славу, прелюбодеяние и вожделение, обжорство и пьянство, разгул, праздность и лень. И искушает он каждого тем, к чему душа человека лежит более всего. И в тот день, когда Сыны Человеческие уже становятся рабами всех этих отвратительных вещей и тщеславия, в качестве оплаты за них он отбирает у Сынов Человеческих всё, чем щедро одарила их Мать Земная. Он отбирает их дыхание, их кровь, их кости, их плоть, их внутренности, их глаза и их уши. И дыхание Сына Человеческого становится затрудненным, болезненным и зловонным, подобно дыханию нечистых зверей. И кровь его становится густой и зловонной, как воды стоячего болота, она сворачивается и темнеет, как ночь смерти. И кости его становятся твёрдыми и узловатыми, они истощаются изнутри и разламываются на части как камни, падающие в ущелье. И плоть его обрастает жиром и становится водянистой, она начинает гнить и разлагаться, покрывается отвратительными струпьями и наростами. И внутренности его наполняются мерзкими отбросами, сочащимися струями разложения, и множество мерзких червей находит себе здесь приют. И глаза его мутнеют, пока темная ночь полностью не окружает их, и уши перестают слышать, наступает гробовая тишина, и в ней заблудший Сын теряет жизнь свою. Ибо не придерживался он законов Матери своей и совершал грех за грехом. И потому отбираются у него все дары Матери Земной: дыхание, кровь, кости, плоть, внутренности, глаза и уши, а после всего и сама жизнь, которой венчала Мать Земная его тело».

Даже во сне она почувствовала, как дыбом торчали её волосы. Хотелось убежать от смысла, проснуться и убедиться, что это всего лишь сон! Но видение продолжалось.

— Истинно говорю, когда Сын Человеческий отринет Сатану, обитающего в нем, и прекратит выполнять волю его, в тот же самый час появятся ангелы Матери, чтобы служить ему изо всех своих сил, и окончательно освободить Сына Человеческого от власти Сатаны.

— Ибо никто не может служить двум хозяевам сразу. Либо он служит Вельзевулу, либо он служит нашей Земной Матери и её ангелам. Либо он служит смерти, либо он служит жизни. Счастлив тот, кто соблюдает законы жизни, и сторонится путей смерти. Ибо крепнут в нём силы жизни, и избегает он когтей смерти.

* * *

В это же время, Антону приснился другой сон, который вернул его к событиям годичной давности, когда в реабилитационной клинике профессора Шапиро, он впервые применил в лечении травмированных участков мозга бинауральные ритмы. По ту сторону занавески была молодая девушка, почти ребёнок, с множественными черепно-мозговыми травмами, по эту — профессор Шапиро и его ученик Антон Левин.

Всё было готово к сеансу. Но генератор почему-то не включался. Антон нервничал, а его руководитель, чтобы ему не мешать, разговаривал по мобильному. Антон вышел в вестибюль. Здесь он увидел двух рабочих, отходящих от электрического распределителя, и спросил их:

— Скажите, вы надолго нас обесточили?

— У нас плановый ремонт! — Обиженно сказал монтёр, обращаясь к напарнику. На что тот кивнул, и произнёс:

— Имеем право.

— Рувим Яковлевич, там пьяные электрики говорят про какой-то плановый ремонт, — сказал Антон, заходя в палату. — Отложим? Или подождём, пока они включат рубильник?

— Ждать не будем, — сказал профессор. — Самое правильное в нашей ситуации — это не ждать, а не обесточиться самому. Поэтому я приглашаю вас на чашечку кофе в наш буфет.

— Решено, — улыбнулся Антон. — Только отключу пациентку от датчиков. Он вошёл за занавеску, и тут что-то произошло.

В палате зажёгся свет, застрекотали самописцы, включился генератор.

— Ну вот, — сказал профессор, обращаясь к ширме. — Ничего отключать не нужно. Прямо теперь и начнём.

Ответа не последовало.

— Антон Михайлович, голубчик мой, вы меня слышите? — спросил профессор, но снова никто не откликнулся. Профессор взглянул на генератор. Он был включён. Немедленно отключив генератор, профессор кинулся за ширму. Здесь он увидел сидящего на полу Антона, лишившегося чувств. Но едва Рувим Яковлевич нагнулся над ним, как Антон заговорил на незнакомом языке. Профессор суетливо достал из кармана халата мобильник, включил запись, и поднёс микрофон поближе к губам Антона.

* * *

Когда Антон пришёл в себя, он увидел Марию Хазаринову, которую почему-то назвал Ребеккой, и улыбнулся ей. Потом он увидел уставшего профессора, который сидел на кушетке, и держал в руках мобильник. Он прослушивал запись диктофона, из которого звучал голос Антона, произносящий фразы на незнакомом языке. Профессор Шапиро нервно пожевал губами.

— Что скажете? — Спросил Рувим Яковлевич у пришедшего в сознание Антона.

— Со стороны выглядит впечатляюще. — Ответил тот.

— И это всё? — Удивился профессор.

— Пока, да. — Антон не стал посвящать профессора в подробности. Он не знал, как отнесётся к его словам учитель. Ведь тому предстояло выслушать рассказ о городе-призраке, построенном в каменной пустыне, который Антон увидел своими глазами.

* * *

Чьей-то тенью проник он в город, незамеченным прошёл мимо гарнизонной стражи, бродил по базару, пересёк площадь и прошёл в ворота крепости мимо застывших караульных. Он входил в просторные комнаты, где обучались молодые мужчины, слушал и распевал с ними молитвы, а с некоторыми сидел даже на одной скамье длинной лавки у такого же длинного стола из камня, на котором были разостланы листы выделанной для письма кожи. Он слышал скрип перьев, наблюдал, как на листах появлялись слова, и вместе с хором писцов он повторял их вслед за двенадцатилетней внучкой хазана, которую звали Ребеккой.

Он видел её огромные от испуга глазищи, когда юноша её лет случайно заглянул под капюшон.

— Видение Еноха! — Едва не вскрикнула Ребекка, и хор писцов повторил:

— Видение Еноха.

* * *

Ему снова приснился этот эпизод. Это было начало его странных путешествий. Потом были и другие путешествия, но это было ПЕРВЫМ. Антон так никому и не решился рассказать о нём. Кроме отца, который очень серьёзно отнёсся к рассказу сына. Под предлогом, что отец хочет послушать голос сына, Антон изъял из мобильника шефа запись. Он передал её отцу, и тот перевёл фразу, которая с тех пор стала частой гостьей его снов.

— Видение Еноха. — Говорила Ребекка.

— Видения Еноха. — Вторили писцы.

* * *

— Видение Еноха, — Антон окончательно проснулся, и принёс в свой мир частичку сна. Он подошёл к рукомойнику, открыл кран и умыл лицо. Тихо одевшись, он вышел из дома, прошёл в пустой сквер, сел на скамейку и позвонил профессору. Тот ответил сразу, точно ждал звонка.

— Привет, — услышал он голос наставника. — Не спится?

* * *

— Видение Еноха, — произнёс Антон в трубку.

— Не понял, — переспросил Рувим Яковлевич.

— Компьютер есть?

— Два! Оба в ординаторской.

— В строке поиска Гугля наберите: «Видение Еноха». Это тот самый текст, который диктовала писцам Ребекка. Можете его прочесть в переводе, подразумевая мой голос.

— Уже! Уже, дорогой вы мой Антон Михайлович. Вот оно! Древнейшее из откровений!

Я говорю тебе.

Остановись и познай,

Что Я есть Бог. –

Все тридцать шесть песен.

* * *

11.

Аркадий сидит на той же раскладушке, что и год назад. Сашка Бубен сгрёб всё со стола, и постелил свежую скатерть.

— Домработницу нанял, — сказал он, — приходит раз в неделю: стирает, убирает, за продуктами ходит. Удобно. — Бубен налил в рюмки водки:

— С возвращеньицем! — Чокнулись и выпили.

— И сразу второй тост, — не умолкал Бубен, — За твой Небесный Иерусалим! — он стукнулся рюмкой о рюмку Аркашки и выпил.

— Пей! — сказал он, — что застыл. Я к твоему выходу из тюрьмы наисерьёзнейшим образом подготовился. Вот тебе загранпаспорт, а вот и билет до Тель-Авива. Как ты хотел — авиакомпания Эль Аль. Вылетаешь завтра. Сегодня празднуем твоё освобождение: отмываем в парилке, массаж тайский, все дела! А завтра… Завтра я лично тебя в самолёт посажу, чтобы ты снова в какую-нибудь переделку не вляпался. Тебе Израильская община уже прогулы ставит. — Бубен подмигнул другу. — Вот, так-то вот, будущий раввин Аркадий. Не до воспоминаний о внучке звонаря будет. А?

— А что с ней? — спросил Аркадий. — Память-то к ней вернулась?

— Память вернулась, да не её! — махнул рукой Бубен. — Вся деревня ей твердит: Велимир, мол, спас её честь, а ты — обидчик и насильник. И пацана они тебе не простили.

— Какого пацана? — Удивился Аркадий.

Бубен осёкся.

— Прости, ты не должен был это слышать.

— О чём я не должен был слышать, Бубен?!

— Она родила!.. Мёртвого ребёнка.

— Мать честная! — Воскликнул Аркадий. — Когда?

— Три месяца назад.

— Выпьем.

— Выпьем. А этот урод, Велимир, теперь ей муж законный. — Закусывая сообщил Бубен. — Перекупил бензоколонку, рядом открыл автосервис. Тебя грозился грохнуть. — Бубен развёл руками. — Скажу по правде, может он нам в ту памятную ночь под машину такой сюрприз подложил, что мало не показалось бы. Кстати, я твой должник.

— Да, — крякнул Аркадий, — хорошо, что ты ещё помнишь об этом. Потому и выпихнуть пораньше стремишься?

— Ты это о чём? Просто у меня всё по плану. Ведь за тобой со всех сторон охота! И этим тебя охота, и тем охота. Потому и не интересно мне, чтобы ты задерживался дольше срока, означенного в билетах авиакомпании Эль Аль.

— Да, — согласился Аркадий. — Неудачный бизнесмен, опозоренный любовник, несостоявшийся отец, сиделец, терпила.

Сашка налил в бокалы шампанское:

— Пора с эти заканчивать. Сама судьба выдавливает тебя отсюда, а ты всё цепляешься за старое, — балагурил Бубен. — Впереди у тебя безбедная жизнь среди своих. И как только ты, Аркаша, пристегнёшь ремень безопасности, и трап отойдёт от Боинга, я буду считать, что ты в полном порядке. Только когда ты окажешься под охраной твоего нового государства, я буду спать спокойно. А до тех пор, извини друг!.. — Он снова наполнил бокалы. — Буду тебя конвоировать. Вот как сурово мы будем жить с тобой. — Он чокнулся со стоящим на столе бокалом Аркадия и сам выпил.

— У тебя бабок в камере хранения! — Бубен присвистнул, и оглянулся. Он вынул из бумажника визитку, на обратной стороне которой был записан секретный код, и вручил Аркадию. — Не потеряй. Это шифр к твоему богатству

— Бубен, не томи. Сколько?

— Пол-лимона. — Скромно сказал тот.

— Пол-лимона? Зелени? Откуда столько?

— Премия от заказчика. — Хитро подмигнул Бубен. — И наша задача с тобой — не только легализовать бабки, но и выжить.

— А глянуть на них можно? — Поинтересовался Аркадий.

— Можно! Только надо поспешить! — Он снова налил в свой бокал, они выпили и засобирались:

— Официальная часть окончена. Предлагаю на время посещения бани деньги не трогать. Посмотришь, потрогаешь, сменишь код и назад. А затем, — Бубен перешёл на мечтательный тон. — Эх, Аркаша! Жизнь начнётся — помирать не надо!..

Друзья вышли из лифта. Аркадий сел в машину справа и пристегнул ремень. Бубен нажал на газ, но трогаться не стал. Вышел из машины и, обойдя её спереди, открыл дверцу.

— Выходи! — приказал он, наставляя на друга пушку. — Выходи и спокойно так, не дёргаясь, садись за руль своей машины. Пристёгивайся ремнём безопасности. А теперь говори: «Бубен! Как я рад тебя видеть! Куда тебя отвезти?» — Бубен хохочет, пряча пушку за полы штучного пиджака.

— Когда-то в нём не было патронов, — говорит Аркадий, — но даже тогда у тебя и мысли не было, наставлять на друга ствол.

Бубен кряхтит и просит прощения:

— Ну, ты же знаешь меня, — пытается он заглянуть в глаза Аркашке, — я всегда был дураком. Прости, если обидел.

Машина тронулась, съезжая со двора.

— Приоделся ты не хило! — замечает Аркадий. — И пополнел.

— Есть немножко, — соглашается Бубен, поглаживая животик.

— А я всё в той же весовой категории, что и год назад. И всё в той же спортивной форме.

— Да уж, — фыркает Бубен, — когда Велимирушка продемонстрировал, что такое бои без правил, где была твоя хвалёная форма? Был бы в форме, год назад отметелил бы за чистую душу этого урода, и торчал бы уже в Израиле со своей марухой без всякой последующей канители. Нет, Аркаша, в форме как раз оказался я! Так может свезти только раз в жизни!

Машина неслась к вокзалу, где в ячейке камеры хранения лежала Аркашкина доля.

— Бубен, — спросил он, — а ты ещё не научился вести свои дела без подстав? Или ты иначе не умеешь? Почему каждый раз за твои выкрутасы расплачиваюсь я?

— Не гундось. Я это с детства слышу от тебя. Надоело. Хочешь честный ответ?

— Хочу.

— Так сложилось исторически. Так что, Аркаша, хочешь жить самостоятельной жизнью, — завтра садишься в Боинг и летишь в свою сказочную страну Небесного Иерусалима. Иначе… предрекаю тебе, что всю оставшуюся и недолгую жизнь будешь доигрывать в мои игры. Причем, Аркаша, по моим правилам.

— Не дождёшься. Но в принципе, я всё понял. Не дави на меня. Всё же праздник! Свобода! — Он включил магнитолу, и Юрий Шевчук проорал, а вместе с ним и Аркадий:

Родина!

Еду я на родину!

Мне кричат: уродина,

А она мне — нравится!

Вовсе не красавица,

Но она — хорошая,

На-на-на, на-на-на, на-на-на…

Эй! Начальник!..

* * *

Железнодорожный вокзал встретил их настороженной суетой. Аркадий прошёл в сторону багажного отделения, мимо очереди за свободными автоматическими ячейками.

— Мужчина! — Подскочила к Аркадию девушка с чемоданом, когда он открыл ячейку. — Вы освобождаете?

— Нет, — улыбнулся ей Аркадий, и девушка прошла несколько шагов, поставила на пол свой чемодан, устало села на него, и неслышно заплакала.

Аркадий заставил отвести от неё взгляд, и переключиться на то, ради чего он был здесь. Он открыл дверцу камеры и вынул из неё дорожную сумку. Она оказалась приятно тяжёлой. Он оглянулся. Никого. Только заплаканная девчонка сидела верхом на чемодане, спиной к нему. Он открыл сумку. Она была доверху набита пачками долларов. Аркадий взял пачку, разорвал упаковку и перелистал её. Закрыв сумку, он снова оглянулся.

Девушка всё так же сидела к нему спиной. Он бросает монету и захлопывает дверцу. Проверяет, дёргая за ручку. Дверь заперта. Аркадий выходит из секции и проходит мимо девушки, припудрившей свой покрасневший носик. Она захлопывает пудреницу и поворачивается навстречу Аркадию. Они сталкиваются, и пудреница падает и разбивается.

— Ах! — вскрикивает девушка, — это к несчастью!

— Простите, — улыбается Аркадий, — я такой неуклюжий. А насчет несчастья, когда зеркало бьется — не верьте. Случается только тогда, когда веришь. А когда веры нет — так ничего и не будет.

Девушка капризно выслушала его, зло зыркнула, и молча удалилась. Аркадий проводил её глазами. Он видел, как в конце зала она приблизилась к высокому мужчине, с зализанными назад волосами и серьгой в ухе. Она протянула ему чемодан, взяла мужчину под руку, и они исчезли в толпе пассажиров, а на их месте вдруг возник старик Аникей, который произнёс: «Хочу, чтобы ты изменил всё». Кто-то заслонил деда Аникея, и он исчез из поля видимости. А еще через несколько минут, Аркадий уже сидел за рулём «Фольксвагена», а Бубен рассказывал о планах. Впереди их ожидала встреча с генералом. Встреча неформальная, поэтому баня. На заднем сидении валялись два отменных берёзовых веничка.

* * *

Тем временем, эпизод в аэропорту продолжился следующим образом.

Мужчина с зализанными назад волосами, в лёгком светлом плаще, дорогом костюме и лаковых ботинках, проводил девушку до платформы пригородных электричек, где она растворилась в человеческом водовороте. Мужчина с серьгой кому-то махнул рукой, и к нему подкатил на скейтборде подросток, лет шестнадцати. Он сунул борд под мышку и внимательно выслушал мужчину. На подростке была хоккейная каска с откидной маской, налокотники и наколенники. Кивнув, он кинул скейтборд на мраморные плиты пола и, вскочив на доску, покатил в сторону секции багажного отделения.

Через несколько минут, подросток снова появился рядом с мужчиной. Он протянул руку и тот расплатился с ним наличными прежде, чем подросток бросил к его ногам сумку.

* * *

Баня. В парилке четверо. Крепкий мужик хлещет Аркадия веником. Оба прислушиваются к разговору между Бубном и крепким дядей, лет шестидесяти, Анатолием Ефремовичем, бизнесменом, генералом, между прочим.

— Сумма, удваивается, — говорит Бубен.

— Удваивается и комиссионный сбор, — отвечает крепкий бизнесмен.

— Мой деловой напарник, только вчера вышел из крытки.

— Поздравляю. Поэтому, пока он снова туда не попал, пусть соглашается с нашими условиями.

— Он согласится. Я даю свои гарантии.

— Если его устроят наши условия, гуд.

Бубен кивает головой и произносит:

— Гуд.

— В таком случае, — говорит генерал, — мы проследим, чтобы ваши деньги вовремя поступили на счета, указанные в нашем договоре. Дальнейшая судьба этих счетов нам безразлична. Но это не значит, что безразличны к ним другие заинтересованные лица. Короче, советую в ближайшее время деньги с этих счетов снять.

— Спасибо за совет.

— Когда вы предоставите вторую часть?

— А после бани и предоставим!

— Гуд. — Улыбается крепкий мужик, и Бубен непроизвольно вытягивается рядом с ним, как подчиненный перед командиром.

— Охрана, думаю, не помешает? — спрашивает командир, и Бубен кивает:

— Не помешает.

— Гуд, — и они ударяют по рукам.

— А теперь — пивка-пивка-пивка! — зазывает Бубен и вываливается из парилки в предбанник, где стол сервирован по лучшим европейским образцам.

— О, гуд! — Радуется финансовый командир, оборачиваясь в простыню и становясь похожим на римского трибуна. — Очень изыскано!

— Мы ценим услуги, оказанные нам, — тоном светского льва произнёс обёрнутый в простыню Бубен, — и умеем быть благодарными.

— Где собираетесь обосноваться, дорогой Аркадий Семёнович, — спросил трибун, усаживаясь за стол. — Мне Александр Иванович сказал, на постоянное место жительства в Израиль уезжаете. А у меня там дочка живёт. Интересуюсь: не соседи ли?

— Намерен обосноваться в Иерусалиме.

— Шана аба бэ Йерушалаим! — произнёс трибун.

— Простите?

— Так говорят иудеи в галуте: «В будущем году, мол, встретимся в Иерусалиме!».

— Очень приятно познакомиться, — протягивает руку Аркадий. — Простите, нас как-то сразу не представили.

— Генерал-майор Косых. Анатолий Ефремович.

Аркадий одёрнул руку и встал.

— Буду представлять ваш полумиллионный вклад в солидный банк. — Генерал крепко пожал руку Аркадия. — По каналам Министерства обороны… Вам ведь всё равно как переводить свои суммы, не так ли, Аркадий Семёнович?

— Приятно удивлён услугами Министерства обороны, Анатолий Ефремович. Очень приятно.

— Сфера наших услуг этим не ограничивается. Вон, и Александр Иванович, кое-какими услугами уже воспользовался. И второй шаг им был предпринят также в верном направлении. Очень советую последовать его примеру.

— Если честно, я не совсем понимаю вас. Мы что, становимся спонсорами Минобороны?

— Ну, зачем же так обобщать? Сформулируем так: отдельного его подразделения. Как раз того самого, которое реализует ваши фантазии на всех уровнях! Хотите перевести значительную сумму в западные банки? Пожалуйста! Хотите военный конфликт? Извольте! Всё зависит от инвестиций заказчика. — Расхохотался генерал, а Аркадий присвистнул:

— Как сказал бы почтальон Печкин: раньше у меня просто генерал был, а теперь и весь его спецназ.

— Остроумно! Да, и по совести, ребят подкармливать просто необходимо. Иначе ребята родине служить перестанут и станут служить бандитам.

— Очень интересная мысль. Я впервые общаюсь с генералами.

— Вы, молодой человек, общаетесь с голым мужиком. Вы попробуйте достучаться ко мне при регалиях!

— По-моему у нас обоюдный интерес, и бряцать тут регалиями…

— Надеюсь, вы очень скоро поймёте, насколько сейчас не правы.

— Аркаша, никаких возражений! — Бубен шепчет Аркадию на ухо:

— Ты что, родной? Другого способа перевести наши бабки, у меня нет…

— И никогда уже не будет, — буркнул Аркадий, усаживаясь за стол.

В предбанник, словно ненароком, забежали четыре девчонки в купальниках, и трибун оживился.

— Девочки! — воззвал он. — Мы будем рады вашей компании. Нам как раз не хватает ваших женских качеств. Понимаете, собрались четыре умных мужика, а договориться — гонор мешает. Нам бы рядом с вами добрее стать… вы уж не откажите.

Девицы словно ждали подобного предложения, и тут же, со знанием дела, увились вокруг мужчин.

— Молодые люди, — произнёс дрогнувшим голосом генерал, — давайте прервём наши переговоры и насладимся тем, что преподносит нам жизнь.

— Вы, генерал, сейчас больше на попа-расстригу похожи, — сказал Аркадий. Но генерал не ответил. Его внимание было поглощено девицей, вернее тем, как мастерски она довела его до оргазма. Он сидел в мокрой простыне, рот его был разинут от удивления, а глаза изображали полное опустошение.

Все рассмеялись. И генерал тоже.

— Как зовут тебя, крошка? — спросил он.

— Диана, — кокетливо ответила девица.

— Ты сегодня будешь принцессой Дианой! Прошу всех за стол! — Генерал постучал ножом по хрустальному бокалу.

— У меня есть тост.

Мужчины нехотя оторвались от женских тел и уселись за стол.

— Друзья мои! — взревел генерал, — за молодость! За Дианочку. Нашу принцессу Диану! Ура!

— Ура! — прогремело со всех сторон, а следом — зазвенели бокалы, и громкий всплеск воды в бассейне и отсвет обнажённых тел, и женский визг, и дружный хохот.

* * *

В камере хранения ячейка оказалась пустой…

— Ты соображаешь, что происходит?! — Бубен вне себя от бешенства.

— Отпусти охрану, — еле ворочает языком Аркадий.

Три охранника сочувственно кивают и покидают здание аэропорта. Они садятся в «Ауди» и отъезжают. Вдруг перед машиной возникает фигура высокого мужчины, с зачёсанными назад волосами и серьгой в ухе. В его руках дорожная сумка Аркадия. Водитель едва успевает затормозить:

— Твою мать! — кричит он на пешехода, а тот, улыбаясь краем губ, обходит машину, открывает заднюю дверцу и садится, бросая тяжёлую сумку на колени.

— Привет от Кольта. — Произносит он.

— Кольт жив? — удивляется водитель?

— Жив. И передаёт генералу привет. — Мужчина раскрывает сумку, доверху забитую долларами.

— Здесь пол-лимона. — Говорит он. — Кольт отдаёт их взамен на двух уродов.

— Я передам твои слова генералу. Но и ты передай мои слова Кольту: генерал будет разговаривать только с ним. — В живот переговорщика уткнулся ствол. — Скрипач не нужен. Понял?

— Вполне.

— Свободен. — Мужчина кивает головой, и молча выходит из машины.

* * *

— Едем, — тихо произносит Аркадий, медленно приходя в себя.

— Куда едем? — не понимает Бубен.

— К звонарю, — говорит он. — К деду Аникею.

— Какой звонарь? — упрямится Бубен, — что ты несёшь! А деньги?

— Хватит! — взрывается Аркадий! — Я в твои игры наигрался! Ты совсем ополоумел! Я не намерен больше подчиняться твоему бреду! Посмотри, Бубен! Что за жизнь ты создал мне? Я потерял невесту, сына, отсидел год на нарах, был обворован школьным другом, и за всё это, на родине стал персоной нон грата!.. Старики в Израиле уж и ждать перестали.

— Кстати. Как старики? — спросил Бубен. — Всё также в Хайфе? Пишут?

Аркадий схватил Бубна за руки и привлёк к себе:

— Как старики? Ты спрашиваешь меня? Бубен? Ты мне скажи: как старики. Или ты думаешь, что у меня в камере был ноутбук с Интернетом и Скайпом?

— А ты на меня не ори! — Бубен сел в машину. Аркадий захлопнул дверцу:

— Я тебе по-дружески скажу: больше играть в твои игры не намерен! Хочешь помогать разгрести то, что сам вывалил — милости прошу. Нет — сейчас выходи. А подчиняться твоему бреду я больше не намерен! — сказал Аркадий, вставляя ключ в замок зажигания. — Талисман по-прежнему мой. Ты на машину ещё не заработал.

В зеркало заднего вида Аркадий наблюдает, как вместе с ними тронулась со стоянки чёрная БМВ.

— Глянь-ка, Бубен, кажется, нас пасут?

Бубен смотрит в зеркало и чертыхается:

— Ты знаешь, чья это машина?

В это время БМВ обгоняет их и преграждает дорогу. Из машины выходит знакомый по бане адъютант генерала. На нём военная форма.

— А! — узнает адъютанта Аркашка, — это тот, что меня в бане шлёпал… берёзовым веничком!

Аркадий останавливает машину и выходит из неё, не захлопывая дверей. Он идёт по направлению к БМВ, но повернувшись лицом к Бубну.

— Бубен! — Кричит он, — ты давал гарантию! Это твои клиенты! Выходи! Будем аннулировать заказ! Ну! Сволочь!!

Бубен передёргивает затвор пистолета и ставит его на предохранитель. Он выходит из машины, засовывая пушку в штаны, под футболку.

— Погоди! — кричит он. — Не усугубляй! Я хочу понять, что они хотят!

На погонах адъютанта тускнеет звёздочка майора.

— Майор! А римские тоги вам больше к лицу, чем форма, — произнёс Аркадий, протягивая руку.

— Я рад, что мы начинаем понимать друг друга. — Улыбнулся майор, пожимая руку Аркадия. — Макаров.

— Прямо как пистолет.

— Я приглашаю вас с другом в машину, а ребята проследят, чтобы нам никто не мешал.

— Прошу, — сказал он, подоспевшему Бубну. — Только, извольте сдать оружие.

Бубен вытащил пушку, вынул магазин, передёрнул затвор, и в мгновение ока разобрал его, просыпав перед майором.

— Ловко! — усмехнулся тот, и открыл перед Бубном дверь. — Сталлоне насмотрелся?

Бубен молча скрылся в салоне машины. За тонированными стёклами БМВ скрывался какой-то сюрприз. Аркадий посмотрел в глаза майору и сказал:

— С тех самых пор, как вы меня отшлёпали в бане, я успел убедиться, в сколь интимных отношениях мы состоим.

— Поэтому, по-родственному прошу: не заставляйте себя ждать, — сказал, улыбаясь, майор и открыл переднюю дверь БМВ. Захлопнув её за Аркадием, он обежал машину спереди и сел за руль. В машине, как и предполагал Аркадий, ждал сюрприз. Генерал-майор во всей своей выправке…

— Вот, решил вам, молодые люди, спасибо сказать. Потешили вы меня нынче. От души. Особенно этой девкой — Дианой! Будет что вспомнить на старости лет, — хохотнул он. — Приятно было познакомиться, Аркадий Семёнович. Жаль, что знакомство было коротким. Я понял, миллион не состоялся. Сочувствую.

Генерал повернулся к Бубну:

— Александр Иванович! Я понял, вас интересует судьба вашего вклада? Так вот, ваша сумма успешно вложена вот на этот счёт. Поздравляю. — Он достал из бумажника золотую карточку «Виза» и вручил её Бубну. — Как вы помните, с этого момента я не несу никакой ответственности за вклад на этом счету. Воспользуйтесь моим советом, сегодня, в крайнем случае — завтра… но только в крайнем случае! Вы должны будете перевести всю сумму по другим счетам. Сумма достаточно внушительная, чтобы кто-то из моих же парней не захотел за неё побороться. Так что — дерзайте! Желаю удачи.

— Не может быть, — захлебнулся Бубен. — Вот это подстава.

— Никакой, как вы изволите выражаться, подставы. — Перебил его генерал. — Не теряйте времени и возвращайтесь домой. Вам необходимо ещё собраться. Все документы, включая загранпаспорт и визу Государства Израиль, для вас обеспечат мои люди. Аркадий Семёнович присоединится к вам в самолёте. И оставьте нас, наконец! У Аркадия Семёновича от вас одни проблемы, а мы попробуем ему помочь с ними справиться.

— Вы свободны, Александр Иванович. Желаю удачи.

Бубен обалдело вышел из машины. Адъютант Макаров последовал за ним.

— Бубен! — окликнул он, и тот обернулся. Сильный удар последовал в грудную клетку. Бубен задохнулся и едва устоял на ногах, но второй удар поставил его на колени.

— Оружие собери, — сказал укоризненно майор. — Оружие уважать нужно. Оно в себе смерть несёт.

Бубен собрал пистолет и сунул за пояс.

— Забыл вот это, — капитан бросил своим парням обойму.

— Проводите! — Адъютант отдаёт приказ охране, и Бубна конвоируют к «Фольксвагену». Здесь его усаживают на заднее сиденье, и куда-то везут.

* * *

— Дорогой мой Аркадий Семёнович, закончим наш разговор, начатый в бане. — Улыбается генерал. — Если вы, конечно, не возражаете.

— Отчего же? Извольте…

— Я говорил вам, что мы очень могущественная организация. И чтобы вы поняли это, мы решили вам кое-что продемонстрировать.

— Если речь идёт о генеральском кителе — вы меня убедили. Впечатляет. Я всегда думал: чтобы носить вот это, — Аркадий поводил руками над кителем, погонами, армейской роскошью: нашивками, фуражкой, лампасами. — Нужно быть очень отважным человеком.

— Да, — довольно крякнул генерал, посмеиваясь.

— Но, дорогой мой генерал, умерьте пыл. Ваша агрессия военного очень сексуальна, посему, советую приберечь её для той, кто сможет оценить вас по достоинству. Это может быть только настоящая женщина. Например — Диана. Я же предпочел, чтобы вы просто выполнили свой договор. Без интимной близости.

— Мне нравится ваш юмор, — усмехается генерал. — Он, конечно, уголовный, но у вас он совсем другой. Вы — интеллигент. Тем приятнее продемонстрировать вам акт нашей доброй воли. К сожалению, мы сумели перехватить только груз. Обидчикам пока удалось ускользнуть. А груз… Он сзади, в багажнике. Но заберёте вы его или нет, теперь уже зависит от меня.

— Ну что ж, — усмехнулся Аркадий, — вы мало, чем отличаетесь от напёрсточника. Уличный развод.

— Повторяю, ваши полмиллиона долларов лежат в багажнике. Вы можете выйти сейчас и убедиться, что мы их действительно перехватили у злоумышленника. — Генерал жестом приглашает Аркадия проверить.

Аркадий выходит из машины, открывает багажник. В нём он видит свою дорожную сумку. Открывает, и в багажник выпадает раскрытая им пачка долларов. Аркадий бросает её обратно, закрывает сумку и захлопывает багажник.

— Подстава! Всё подстава! — он с бешенством врывается в машину.

— Генерал! А вы бесчестный человек!

— Это вызов?

— Вы знали всё с самого начала.

— Конечно, — кивает головой генерал. — Это моя личная операция. Запереть тебя со всех сторон и направить по нужному мне направлению. Я давно охочусь за сокровищами старика Хазаринова. И все, кто оказывается рядом с ним, даже случайно как ты, — генерал ткнул пальцем в грудь Аркадия, — автоматически оказываются в поле моего внимания. Ты в мои планы не входил! Рядом с внучкой Хранителя уже несколько лет крутится мой человек. А ты возьми её, да и трахни!

Аркадий вспыхнул и попытался вскочить.

— Сядь, — больно схватил его за руку генерал. — Вижу, запала тебе на душу девка. Любишь её?

— Люблю.

— Вот и правильно, что я тебя с годик в тюрьме попридержал. За прыть такую. Как в тюрьме, не сыро?

— Нормально…

— Нормально? Да ты не знаешь, что такое тюрьма! Я лично распорядился, чтобы никто тебя не обидел. А дал бы другой приказ… можешь не сомневаться. На тюрьме насильников не любят. Сами могут применить насилие.

— Зачем вы меня вытащили, генерал?

— Чтобы ты помог мне. Старик уходит, угасает старик. Говорит, до Пасхи не доживёт. Ты с ним успел пообщаться. Как впечатление?

— Хазаринов? Могучий дед!

— Что, даже не испугался, когда он к тебе с кинжалом в камеру ворвался? — Расхохотался генерал. — А я его помню ещё в силе и могуществе, звонаря этого. Я мальчишкой был, когда нас пугали им.

— Давай выйдем из машины, — предложил генерал, — на воздух. — Ты куришь? Я бросил, но люблю, когда кто-то курит, а мой адъютант не курит. Но зато стреляет. Прямо как настоящий Макаров. Правильный малый. Слишком правильный. Ты присмотрись к нему! Покури-покури, — поощрял Аркадия генерал, — в твои годы это ещё удовольствие.

Аркадий закурил.

— Боюсь, помрёт скоро дед. Однажды я уже отпевал его.

— Как это?

— Просто много лет назад я присутствовал при том, как дед Аникей умер. — Аркадий удивленно поглядел на генерала. А тот кивнул, и продолжил.

— Это случилось во время войны. Пришла к нему дочка, а он на подушках сидит. Ноги под себя поджал и застыл уже. А жили они всегда при часовенке. Самый отшиб. Бежать, звать на помощь — это несколько километров по грунтовой дороге. А время военное. А девка молодая. Короче, она кинулась во двор, на площадь. Стала на колени, и не поднялась, пока воскресший дед Аникей её сам от земли не оторвал… Во, как!

— Красивая история, — сказал Аркадий.

— Красивая.

— Выходит, молитвой она воскресила отца?

— Выходит.

— И что с ней было потом?

— С кем?

— С дочкой звонаря.

— Она родила девочку от такого же проходимца как ты. Переспав с её дочкой на колокольне, ты сам того не зная, продолжил их фамильное проклятье. Мать девочки покончила с собой. Так и не вынесла позора. Деревня, осуждавшая её грех, содрогнулась. Дочку покойницы приняли все безоговорочно. И полюбили.

— Знаете, генерал, вы рассказываете удивительные вещи. Я ещё больше проникаюсь симпатией к своей будущей семье.

— Нам тоже не безразлично, в чьих руках невеста. Она чистая девочка. А вы, как я успел заметить, романтик. Очень опасный субъект.

— Почему же?

— Потому, что романтика губит чистую красоту, нарушает законы и проливает кровь.

— Вы это серьёзно?

— Куда уж серьёзней. Вся история романтизма замешена на крови.

— Я об этом подумаю. Выходит, во всём виноваты романтики?

— Выходит.

— Расскажите лучше ещё о Хазариновых.

— Эта тема может стать бесконечной. Вокруг Хранителя много историй. И красивых, и не очень. А эту я пережил сам. Я ведь детдомовский. Детский дом имени НКВД. Нас эвакуировали на Дальний восток, и наш грузовик сломался неподалёку от Звездино. Пару дней мы жили рядом с часовенкой, а когда грузовик починили — детей пересчитали, посадили в грузовик и уехали. А я стоял на колокольне, смотрел на пустую дорогу и плакал. Я не верил, что они ошиблись при подсчёте, что не заметили моего отсутствия. В детские годы это воспринимается болезненно. Вот когда я понял, что такое ошибка…

Два дня прошло, прежде чем за мной прислали солдата на полуторке.

— А где же вы жили эти два дня?

— В семье Аникея. Он обнаружил меня на колокольне. А когда нашёл, долго оттуда выманивал. Выманивал красиво. Всё мне истории рассказывал. И про то, что раньше на колокольне были колокола. И про то, что он на этих колоколах музыку для Бога играл. И про то, что каждый день поднимается сюда, в ожидании чуда: что появятся снова колокола, и как прежде заговорят с небом.

А потом он взял меня за руку и повёл к себе. Я спал в той же каморке, рядом с ним. Всё и видел на вторую ночь. Это я позвал дочку. Испугался. Сел дед на кровати, устроился поудобней так, подушку под спину умостил. А утром я встал, а он всё так же сидит на кровати. Голова закинута, рот приоткрыт. Не дышит. И лужица под ним…

Я тогда сильно испугался! Особенно этой лужицы. Это означало что-то пугающе неправильное, то, чего не должно быть. Я ещё не понимал, что это смерть, и долго не мог пошевелиться. Мне казалось, что старик всё ещё где-то рядом, что он следит за мной. Но я набрался смелости и выскочил из пристройки к часовне, кинувшись через площадь, крича: «Он умер! Он умер!»

С колокольни сбежала дочь старика. Она кинулась в пристройку, а я снова забился в солому. Тогда она мне казалась самым безопасным местом. С колокольни я видел дорогу, по которой грузовик увёз детей, с колокольни я видел мощеную площадь, и дочку звонаря, стоявшую на коленях посреди площади. Она стояла долго! До самого полудня. И тут — он! Дед! Выходит. Борода такая же, как теперь — клином… Да. Так вот. Я не утомил тебя своей болтовнёй?

— Да нет. Я узнал много нового о вас, генерал. А дед Аникей? Он знает, что вы и есть тот недоэвакуированный мальчишка?

— Не знаю, — пожал плечами генерал.

— Генерал, а ведь из той войны вам помог выбраться дед Аникей, а не государство, которому вы до сих пор служите как верный пёс Руслан. Вас, генерал, государство потеряло ребёнком. Недоэвакуировало. И вы всю жизнь ведёте охоту за семьёй, которой обязаны жизнью? Вам не стыдно?

— Нет, не стыдно. У меня личные симпатии к семье Хазариновых, и уважение к тому, как дед Аникей исполняет наложенную на него миссию хранителя.

— Хранителя?

— Хранителя. Он хранитель. И пусть себе хранит. А я оберегаю его.

— От кого?

— От случайностей! Таких, как ты. Понимаешь?

— Но ведь вы — безбожник.

— Да, мы, безбожники. И считаем, что сокровища не должны принадлежать церкви. Но они не должны принадлежать и таким как ты!

— А тогда кому?

— Народу.

— Нуууу. — Отмахнулся Аркадий. — Это опять никому! Ни сами не пользуетесь, ни другим не даёте. А что вы хотите от меня?

— Чтобы вы, молодой человек, разговорили его. Я должен знать, что у него на уме. Станьте его другом. Узнайте, с чем связаны визиты учёного Левина.

— Кто это?

— Известный археолог. Его сын принимал участие в чудесном исцелении вашей невесты. Его имя Антон.

— Мне говорили, что это был доктор Шапиро.

— Совершенно верно. Антон его ассистент, а профессор является его научным руководителем.

— Чем занимается отец Антона?

— Расшифровкой древних свитков, и разгадыванием исторических загадок и тайн.

— Индиана Джонс?

— Что-то вроде того. На этот раз, нашего Индиану Джонса позвали свитки, созданные на Ближнем Востоке более двух тысяч лет назад. Он близок к разгадке тайны: как эти свитки оказались на Руси.

— Это те рукописи, которые были обнаружены в Кумране? У Мёртвого моря?

— Нет. Эти свитки ессеев имеют «русский след». Они были обнаружены случайно. Во время ремонтных работ. Вызванная на место события милиция запротоколировала факт находки двух свитков, нескольких золотых монет и кинжала. Один свиток был написан на старославянском, другой на неизвестном языке. Свиток на церковнославянском представлял собой пересказ слов Иисуса, написанных чуть ли не им самим. Считалось, что Евангелие Мира от ессеев, так озаглавлен этот документ, находится под замком у Ватикана. Это скандал. Такая находка в центре России сулит неприятности ортодоксальному миру. Она разрушит этот мир. А взамен явит нечто призрачное, мистическое, не способное быть подконтрольным. Никто не знает, чем это всё может кончиться. Нет никаких гарантий, кроме той, что это якобы сказал Иисус. И, возможно, это хорошо. В руках экстремистов это Евангелие может стать опаснейшим оружием.

— Там действительно записаны слова Иисуса?

— Кто знает? — пожал плечами генерал. — Это может подтвердить или опровергнуть только компетентная экспертиза. Но дело в том, что сами свитки пропали.

— Как это?

— Очень просто. Их похитили из сейфа начальника городского отделения милиции ровно через час, как тот закрыл сейф, сдал ключ под охрану, а сам уехал домой. Охрана ничего не видела. Но когда просмотрели видеозапись, то плёнка показала, что в отделение вошел высокий человек в балахоне, с капюшоном на голове. Он держал руки на уровне груди, вытянув их вперёд. Широко расставленные пальцы поставленных вертикально ладоней, искрились. Все, кто попадал под его электрическую дугу, замирали как статуи. Человек в капюшоне получил на вахте ключ, открыл сейф и вынес свитки, исчезнув в неизвестном направлении. Через час милиционеры пришли в себя, но следов похититель не оставил. Сейф был заперт, ключ от него по-прежнему находился на вахте. По счастью, похититель не заметил цифрового аппарата, на котором были отсняты фрагменты рукописей. Фотографии были показаны специалистам и те признали, что на них изображены древние свитки, написанные на арамейском и старославянском языках.

— Вы считаете, что этот Бэтмэн, и есть дед Аникей?

— Пока не знаю. Поезжай к хранителю, расспроси его сам. Расскажи всё, что знаешь, вплоть до этого момента. Говори ему о любви к внучке. Он не сможет отмолчаться. Я должен знать, что у него на уме. Почему его стали навещать учёные? Какая у Михаила Левина роль в этой истории? Не понятно. А я не люблю, когда долго непонятно. — Генерал взглянул на Аркадия поверх очков.

— Гонорар за всё это — в багажнике. Одно слово — и вас доставят прямо к трапу самолёта, где вы встретитесь со своим другом. И уже завтра с утра займётесь банковскими делами. Вот, кстати, «Виза». — Аркадий перенимает конверт.

— Вы — согласны? Мы едем?

— Да! — Ответил Аркадий, — здесь наши намерения совпадают.

***.

Дед Аникей сидел в летней пристройке у дровяной печки. Он грел старые кости и строгал кинжалом палку.

За год он почти не изменился, всё та же ряса, всё те же валенки.

— Аникей Евстафьевич! — произнёс Аркадий и понял, что старик его не слышит. Он подошёл поближе, и дед Аникей увидел его.

— Я жду тебя! — протянул старик руку и, опершись о палку, встал, сделав шаг навстречу гостю. — Прости, не смог навестить в тюрьме. Мне обещали свидание с тобой. Только с того вот самого дня меня и скрутило. Не добраться нынче до города. Доктор нужен. Тот, что Марию лечил. Шапиро. Пригласи меня посмотреть.

— Непременно, Аникей Евстафьевич.

— Признаться, ждал, что ты навестишь меня раньше, чем своего друга. Жаль. Я бы мог предостеречь тебя от неприятностей. Ну, да ладно. Неприятности случились. Ты здесь. И твой друг тому причина.

— Бубен?!

— Он стал одним из охотников за сокровищами. Но его накрыли те, кого твой друг изловчился опередить. В тот день, когда тебя отвезли в городскую тюрьму, твой друг получил от Министерства обороны четыре миллиона долларов.

— Что? — не поверил своим ушам Аркадий. — Четыре миллиона?

— Эти свитки стоят дороже. Они были похищены из моего схрона. Это сделали специалисты. Но кто указал им место? Ваш приятель в этом не участвовал, он лишь оказался на месте гибели курьера.

— Сволочь!

— А ты знаешь, что это он обещал им привести тебя ко мне?

Аркадий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он подошёл к умывальнику и водой из-под крана плеснул в лицо.

— Сашка Бубен? Так он всё знал? И с самого начала вёл меня, как телка на верёвочке…

— Очень образно. Только я знаю и другое, что Косых Анатолий Ефремович, который купил вашего друга, хочет знать мои действия.

* * *

— Старик ему что-то говорит. — Недовольно бурчит человек, наблюдающий через армейскую буссоль. Он морщит лоб, и торопит связиста:

— Где звук? Дебил! Давай быстрее переключай канал! — кричал он рядовому, который возился с ноутбуком. Одной картинки недостаточно!

Что-то хрюкнуло, и включился звук. Из динамиков послышался голос Аркадия:

— Аникей Евстафьевич, дело в том, что я здесь не совсем один. Именно этот человек и привез меня к вам.

— Кажется, ничего особенного мы не пропустили, — ткнул пальцем в монитор рядовой.

— Генерал Косых мой давнишний знакомец, — прокряхтел старик, словно собирался с силами и вот, наконец, собрался. — Вы не первый, кого он подсылает ко мне. Но вы — первый, кому я намерен кое-что сообщить. — Наблюдатели переглянулись.

* * *

— Хотите чаю? — Хлопнул себя по коленям дед, входя в светёлку. — Распоряжайтесь. Не обижайте старика невниманием. С тех пор как Велимир увёз моё сердечко лечиться, я всё один да один.

Аркадий застыл на месте, а старик всё продолжал суету:

— Бери синенькие чашки и такие же блюдечки. Люблю чай из блюдца. А сахарок у меня кусочками. Вон там, рядом с транзистором. Ну, сам, сам. А кипяточек, вот-вот будет.

Аркадий стал хозяйничать у печки, как вдруг, беря блюдечко, он обнаружил в нём скрученный в трубочку лист из блокнота. Он машинально взял его с блюдца, и увидел, что на блюдце фломастером было написано: «Запомни изображение, и сожги бумагу». Аркадий развернул лист, на нём был нарисован кинжал и адрес: «Иерусалим, ешива Ахим, Хаим Бен Цион». И дописано: «Изображение кинжала — пароль».

Аркадий сунул свиток в рукав и быстро накрыл на стол. К чаю, дед Аникей снял с гвоздя низку сушек. Аркадий сидел, боясь пошевелиться. Про себя он повторял адрес: «Иерусалим, ешива Ахим, Хаим Бен Цион».

— Аникей Евстафьевич, — наконец обрёл возможность говорить Аркадий, — А вы знаете, что генерал Косых — это тот мальчишка из детского дома имени НКВД? Мальчик, которого во время войны вы нашли на колокольне и приютили?

— Да, помню. Его звали Толиком. Ну, конечно! А откуда тебе известны такие подробности?

— Он мне сам их рассказал.

— Да, мальчишка тогда был здорово напуган. Он хвостом ходил за мной, боялся опять потеряться.

А дня через два-три, за ним прислали машину. Их детдом временно разместили в городе.

— Аникей Евстафьевич, — наклонил голову Аркадий. — Как она?

— Слава Господу, память вернулась! — заулыбался старик, — большей частью вернулась. Но есть фрагменты… утерянные. Их стараются не касаться в семье.

— Где живут?

— А где как, — махнул дед рукой. — Возит её Велимир по клиникам заграничным, по знаменитостям. Живут в гостиницах и больницах. Боюсь я за внучку, Аркаша. Она ведь наперекор ему решила сохранить ребёночка. — Аркадий напрягся, сжал кулаки и замотал головой. А дед Аникей всё лил и лил масла в огонь.

— Мальчишку на Божий свет принесла. Но, Господь решил иначе… Разыщи её. Слышишь? Они теперь в Израиле.

— Слышу, — сказал Аркадий. — Я разыщу их. Брови старого Аникея вопросительно поднялись, и он спросил:

— Как с деньгами?

— Чужие, но есть, — ухмыльнулся Аркадий.

— Вижу, что чужие. За свои бы, не стал рисовать на теле.

Аркадий удивился, но промолчал, а дед Аникей произнёс:

— Дети Света не оставляют своих чад, — и сунул Аркадию в руки фломастер. — Иди с Богом! — И перекрестил. Он разобрал кровать и, укладываясь, сказал:

— А Косых так и передай: стар дед Аникей хранителем быть. Назначил, мол, другого. И дела передал.

— А ты не прост Аникей Евстафьевич, — улыбнулся Аркадий, сжимая фломастер. — Где у тебя туалет?

— А хранитель не может быть простым, — расплылся в беззубой улыбке дед Аникей. — Ну, прощай! А туалет — во дворе. Скворечник. Ну, иди себе с миром.

Аркадий закрыл двери «скворечника», и увидел небольшой огрызок зеркальца, вставленный между досок. Он закрыл дверь на защёлку, вынул из рукава лист блокнота и раскрутил его.

Кинжал был воткнут в какое-то облако. Нужно было постараться изобразить его так, чтобы не исказить вид. Аркадий снял рубашку и на плече, глядя в крохотное зеркальце, нарисовал облако, и сразу понял, что это схема карты, на которой тайнописью что-то сообщалось. Затем он изобразил сам кинжал, превратив всё в изысканную татуировку. Затем он набросил рубаху, выбросил фломастер, и щёлкнул зажигалкой.

* * *

Когда он вернулся к машине, в ней уже находился генерал Косых. Двое угрюмых парней тщательным образом обыскали одежду. На татуировку на плече никто не обратил внимания.

— Это хорошо, что ты пообещал деду разыскать внучку, — говорит генерал Косых. — Это — правильно! Это правильно вдвойне, если знать, что твой друг навлёк на тебя и на всю семью Аникея большую беду.

— Как это?

— Он вмешался в отлаженную схему. Некоторые подробности стали известны уголовному миру. И не деда нужно теперь охранять, а внучку — прямую, так сказать, наследницу сокровищ и её наследника.

— Так значит, сын не умер? — Хрипло произнёс Аркадий.

— Нет, он не умер. — Ответил генерал. — Но где его прячет Велимир, мы не знаем.

— Так это он! — Сжал кулаки Аркадий.

— Он. — Кивнул головой генерал. — Поэтому надо поспешить. Уголовники ждать, как я, не станут. Хочешь спасти свою любимую и своего ребёнка? Тогда поспеши! Нам нужно торопиться. Все значимые события будут разворачиваться возле наследников несметных сокровищ. И я хочу, чтобы каждый получил своё.

— А что надеетесь получить вы, генерал?

— Я и государство — сокровища, ты — свою семью: Марию и сына, — сказал генерал. Зазвонил мобильник.

— Слушаю, — ответил генерал Косых, и почти сразу отключил связь.

— Кольт жив. — Сказал он. — И хочет получить свою долю.

* * *

— И вот, самолёт ТрансАэро приземлился на земле Израиля! — Говорит Женька, входя в просторный зал ожидания. В её руке новенькая дигитальная камера. Женька снимает свой первый видеорепортаж.

— Свои первые шаги по Святой земле совершили почётные гости из Москвы и молодая супружеская пара. Почётных гостей в аэропорту встречали… родные, близкие, и другие официальные лица. Интересно, кто же встретит нашу супружескую пару? — Женька отключила камеру и спросила Антона:

— Ну, и кто же нас встречает? — Антон кивнул в сторону, и она тут же увидела двух живописных парней, похожих на братьев-скаутов. Каждый держал по картонке от обуви. На одной картонке было написано «ЖЕНЬКА», на второй «АНТОН».

— «Женька»! Какие молодцы! Я их уже люблю этих двоих чумазеньких!

Парни и впрямь были одеты в грязно-белые футболки с изображением горного козла, из-под них виднелись майки с множественной бахромой. Легкие тёмно-синие шорты подпоясаны кожаными ремнями, на ногах сандалии, чей фасон не менялся последние две или три тысячи лет. Их головы были выбриты на манер украинских казаков, только то, что у хохлов называется «оселедцем», и вьётся чубом на макушке, у этих парней называется «пейсами», и свисает по обе стороны лица. А бритую макушку прикрывает кипа. На этом сходство с запорожскими казаками отнюдь не заканчивалось. Парни не только имели разбойничий вид казаков, но и были вооружены, что называется, до зубов.

* * *

Поприветствовав гостей, братья-скауты погрузили вещи в багажник джипа, и достали оттуда пояса, которые тут же застегнули на себе. К поясам были пристёгнуты кобуры с пистолетами, магазины с боеприпасами, зажигалки «Зиппо» и мобильная связь.

Заглянув камерой внутрь, Женька сняла весь их арсенал. В нём оказалось две винтовки М-16, два автомата «Узи», несколько пар военных ботинок, каски, железные коробки с патронами и рожками.

— Ребята, это — круто! — Сказала Женька, последней усаживаясь в машину. — А мы могли бы где-то посидеть немного? Покурить, попить, поговорить?

— Мы сделаем небольшую остановку, — сказал худощавый парень, включая зажигание.

Когда добрались до автозаправки, братья о чем-то заспорили. В результате, тощий остался заправлять джип, а полный отвёл гостей в кафе и заказал для них по чашечке эспрессо с булочкой и кубиками козьего сыра. Сам же близнец куда-то исчез.

Антон фотографировал Женьку, а она пила кофе и беззастенчиво изучала посетителей, большинство из которых были солдаты. Тут к ним подошёл тощий и протянул Антону руку:

— Шалом! — сказал он и впервые улыбнулся.

— Шалом, — пожал руку Антон.

— Меня зовут Менаше, — сказал парень.

— Антон.

— А я — Женька! А как зовут твоего брата?

— Он — Эфраим.

— А что означает твоё имя?

— Так назвал своего сына Иосиф. А означает — помогающий не забыть.

— Не забыть что? — рассмеялась Женька.

— Незабыть Отца, и то, что он — Всевышний.

— А что значит Эфраим?

— Эфраимом назвал своего сына Яаков. Эфраим — от слова "при" — плод.

— Приплод! — сложила слова Женька и расхохоталась. — Куда едем, ребята?

— В дом нашего учителя. Он приглашает вас пожить у него.

— Да? Так может быть заскочим в гастроном? Прикупим чего?

— Что такое «гастроном»?

— Супермаркет.

— Нет! — Возразил Менаше. — Всё для встречи готово. Вас давно и с нетерпением ждут.

* * *

Женька с любопытством смотрела по сторонам. Она ощущала себя принцессой в центре мира. Её охраняли вооружённые до зубов кибуцные казаки, а дорогу от манифестантов, требующих от правительства ответа на палестинский террор, освобождала полиция. По мостовым разъезжали военные джипы, по тротуарам расхаживали солдаты с автоматами.

— Вы экстремалы? — С любопытством спросил Женьку Менаше.

— Почему? — удивилась Женька.

— Потому, что приехали накануне войны.

— Серьёзно?

— Но вам нечего бояться! — Поспешил успокоить гостей Эфраим.

— Это — да! — Подтвердил Менаше. — В доме учителя жить во время войны гораздо безопасней.

— Война? Да вы что, серьёзно, ребята? — Женька испугано посмотрела на Антона. — Как это, война? — Спросила она.

— Не волнуйтесь, — снова стал успокаивать гостей Эфраим, — это он вас запугивает. Он глянул на брата, и покрутил у виска пальцем.

— Конечно, пугаю. У нас так с братом повелось: один пугает, другой успокаивает.

— Никакой войны не будет. — Твёрдо сказал Эфраим, а Менаше подхватил его тон, и произнёс:

— Просто наша армия в ближайшее время получит приказ войти в Газу и прекратить с её территории обстрелы юга страны.

— Антоша, а ты знал? — Нервно засмеялась Женька.

— Ну, так она же ещё не началась! — Попытался он успокоить жену.

— Так вот же! — С неподдельным восторгом выпалила Женька. — Вот-вот начнётся!

Менаше разулыбался, и сказал:

— Добро пожаловать в Израиль! — А Эфраим добавил:

— Господь! Ты Владыка, и Ты — Един.

— Ребята, — Женька закурила, — расскажите, что здесь происходит?

— Устали от хамасовских обстрелов с юга и Хизбалы с севера. — Сказал Менаше.

* * *

Пожилая пара встречала гостей во дворе двухэтажного особняка. Антон и Женька смущенно поздоровались с хозяевами и прошли за ними через длинную аллею роз.

— Ваш отец Михаил Левин теперь находится в тюрьме, — сказал старик, и обнял Антона за плечи. — Я знаю, что вы здесь для того, чтобы помочь ему избежать несправедливого обвинения в фальсификации истории и подделке артефактов. Я буду рад вам помочь. Всё, что в моих силах. — Старик остановился у двери, провёл рукой по коробочке, косо висевшей на дверном косяке, после чего поцеловал руку, и вошёл в дом. Антон повторил следом за стариком, а тот наблюдал, и взгляд его скорее поощрял, чем смущал Антона. На голове его вдруг оказалась красивая вязаная шапочка, которую старуха прикрепила к его волосам заколкой. Антон глянул в зеркало. Ему понравилось.

— Красиво, — улыбнулся он старухе. — Спасибо. Меня Антоном зовут.

— Очень, очень приятно! — засуетился старик. — Я — Хаим. Хаим Бен Цион. А это моя жена Рейза. Она очень похожа на розу. Правда?

— Он большой болтун, — улыбнулась Рейза. — Вы скоро сами в этом убедитесь.

Они вошли в уютную прихожую, которая незаметно переходила в гостиную комнату.

— Вы привезли кое-что из «русского схрона», — сказал старик, усаживаясь за большой деревянный стол, на котором стояла корзинка с фруктами. — Хотелось сразу на это взглянуть.

Антон сказал: «Понимаю», — встал и вернулся в прихожую, где оставил вещи. Он слышал, как Роза шипела на мужа, держа на весу поднос со сладостями:

— Хаим, а если ребенок сначала поест-попьёт, твои дела тебя не сильно замучают?

— Я только сказал, Розочка. — Оправдывался муж. — Только сказал.

Сквозь приоткрытую дверь Антон видел, как Менаше и Эфраим возились у джипа. Он взял баул с биркой «ДВО РАН», и отнёс его в комнату. Ставя баул перед стариком Хаимом, Антон сказал:

— Здесь всё, что подготовил отец по просьбе хранителя.

— Я приложу все усилия. — Сказал Хаим.

Антон благодарно кивнул, и включил компьютер. В почтовом ящике оказалось письмо от отца.

— Простите, — извинился Антон, и открыл сообщение.

— Отец передаёт просьбу хранителя показать вам сделанные фотографии. Снимал отец. Он пишет, что эти предметы находились в сундуке вместе с похищенными свитками.

— Любопытно. — Произнёс старик Хаим.

На мониторе ноутбука появилась золотая монета.

— Гамла! — Воскликнул старик, срывая с носа очки. — Невероятно, но это — золотая Гамла!

— А вот и кинжал. — Сказал Антон.

Старик Хаим водрузил на нос очки, и долго рассматривал фотографию. Последней была фотография, на которой был изображён сундук, обитый кожей, перед сундуком — древние свитки, поверх которых лежал кинжал и стопка золотых монет «Гамла».

— Сколько их там? — Спросил дед Хаим, и Женька немедленно сообщила:

— Шесть.

— Я думаю, эти предметы неспроста соединены вместе. Они не только даны нам, чтобы подтвердить существование похищенных свитков, но, и пытаются что-то сообщить нам. Я хочу всё это забрать в свою комнату. И мне потребуется ваша помощь, я могу на неё рассчитывать?

— Конечно! — Вскочил Антон.

— Помогите мне занести баул. А вы, несиха, — Хаим обратился к Женьке, — не скучайте, ваш принц, скоро придёт.

— Несиха — означает «принцесса», — пояснила старушка и так улыбнулась, что Женька увидела свою собственную бабулю, и согласно кивнула.

— Несиха, так несиха! Мы привезли что-то важное? — спросила она.

— Очень. — Кивнула головой бабуля.

— Я рада. Знаете, а я так волновалась! Со стороны это выглядело, ну, совсем, как контрабанда.

— Тебе показалось, — улыбнулась старуха и погладила её по руке.

По пути в кабинет старика Антон спросил:

— Скажите, вы прочли надпись на монете?

— Прочёл. — Ответил старик. — Это монета, отчеканенная в Гамле в начале новой эры. Поставьте баул сюда. Благодарю вас. Золотая Гамла. На ней написано «За освобождение Иерусалима!».

— Вот даже как, — произнёс Антон. И что это всё значит?

— Немного терпения, мой друг. — Сказал старик, и снял с полки толстый альбом. — Здесь фотохроника. Архив всех находок в районе Кумрана. Здесь есть много любопытных свидетельств.

Они вернулись к общему столу. Антон положил альбом на колени, а Женька стала перелистывать страницы, рассматривая фотографии.

— Минуточку! — удивлённо сказала она, и ткнула пальцем в разрозненные фрагменты кинжала.

— Так вот же! Кинжал. Такой же, как там. — Женька перевела взгляд с чёрно-белой фотографии на изображение кинжала в ноутбуке. — Только из нескольких кусочков.

— Ты умница! — Антон поцеловал Женьку, и показал снимок старику. Тот уткнулся с носом в альбом:

— Вот видите! — Довольно хихикнул он. — Вы, молодые люди, сами отыскали ответ. Под этим снимком написано, что возраст находки исчисляется началом первого века Новой эры. Совсем неспокойной поры.

— Значит, кинжал и монета, косвенно указывают на возраст самого свитка. Так?

— Так. Иначе бы они не хранились совместно со свитком.

— Что важно, так это упоминание Гамлы. Монеты нам говорят о чём-то, что мы пока не можем услышать. Давайте предположим, что таким образом нам стало известно место, где был создан документ, или где жил его автор.

— Итак, Гамла? — Спросил Антон.

— Гамла. — Кивнул старик.

— Вы уже были в Гамле? — Спросила Розалия Женьку.

— Нет, — развела та руками. — Сразу к вам.

— Ну да, конечно. Гамла — Изумительное место. Какой простор, какая красота! А воздух! Крепость на горе, похожая на верблюда. Отсюда и название Гамла. И красивейший водопад.

— Вот и первый маршрут для вас. — Поднял палец Хаим. — Я поговорю с Менаше и Эфраимом, чтобы они отвезли вас в Гамлу. Вы не против?

— Мы с удовольствием, только… тут, вроде, война?

Старуха махнула рукой, и сказала:

— Пока не началась война можно успеть многое.

— Гамла — это на Голанских высотах. Там сейчас спокойно. Часа за три добраться можно. И кажется мне, ваша история начинается оттуда.

— Это та самая Гамала? — Интересовалась Женька.

— Это город-крепость на сирийской границе. Как и Кумран, он всецело принадлежал ессеям.

Там была уязвлена гордыня Веспасиана. За собственный испуг он свирепо отомстил её защитникам. Вы читали Иосифа Флавия?

— Нет.

— Не страшно, — сказала старушка, а старик улыбнулся.

— Но иногда, и предатели бывают полезные, — сказал он Женьке, и погладил жену по руке.

— По оставленному Иосифом Флавием описанию, в 1968 году археологи сумели отыскать Гамалу.

— Почему же он тогда предатель? — Спросила Женька. — Простите, я не совсем понимаю.

— Автор "Иудейской войны" и "Иудейских древностей", — сказала старушка, — Иосиф Флавий, был урожденным Маттитьяху.

— Он был из тех фарисеев, кто развязал братоубийственную войну, возглавив восстание в Галилее. — Объяснил Хаим. — Сосредоточив в своих руках командование соединенными силами повстанцев, Матитьяху сдался римлянам, позволив истребить тех, кого он сам поднял на восстание. И падение Гамалы он наблюдал уже из лагеря Веспасиана, в качестве назначенного Римом летописца. Как иудей, он ничем не мог оправдать той жестокости, с которой римляне уничтожили всех жителей Гамалы. До единого. Не было даже двух женщин-свидетелей. Их пришлось придумать Иосифу. Придумать, чтобы отпустить вместе с якобы рассказанной ими историей, которая массовую резню превращает в акт массового самоубийства. Язычники дают языческое объяснение для язычников, и помогает им Иосиф Маттитьяху. В его хрониках звучит официальная версия Рима: пять тысяч иудеев совершили массовое самоубийство.

— Веспасиан встретил невиданное сопротивление, и едва не погиб сам. — Сказала старушка, наливая по чашкам воду из закипевшего чайника. — Не обнаружив тайного груза, римляне загнали женщин с детьми и стариков на край пропасти. Пиками их сбрасывали вниз. Пиками добивали внизу изувеченные тела раненых.

* * *

После ужина все собрались в саду. Мужчины затеяли какой-то разговор в беседке, а женщины сидели в плетёных креслах.

— Вам отведена треугольная комната. — Сказала Розалия, и улыбнулась. — Так мы называем мансарду. В вашем распоряжении джип, и уже знакомые вам провожатые.

— Они прикольные ребята. — Сказала Женька. — Шутят, анекдоты рассказывают. Много знают о природе. Но рядом с вами… в вашем добром доме, рядом с такими людьми, совсем не страшно того, что приближается опасность новой войны. Особенно, когда уже знаешь, что это война детей Света с сынами Тьмы. Всё воспринимается в другом свете.

— Правда?

— Ага!..

* * *

Ни в какую Гамлу они назавтра не поехали. Вместо этого, провалялись полдня в кровати. Перелёт, смена климата, ощущений, непривычные глазу пейзажи и ландшафты, тревога предвоенного времени, всё это свалилось на путешественников усталостью и ленью.

— Кажется, вся страна просто обязана быть ленивой. — Говорила Женька. — А тут — на тебе — «кассамы». Передовой фронт войны с террором. Скажи, Антоша, наступит ли время, когда исчезнут недовольные?

— Люди всегда останутся людьми, — промычал в подушку Антон. — У нас в крови — быть неприкаянными.

— Неприкаянный — это от Каина?

— Остроумно, — оценил Антон, и проснулся. Он поцеловал жену. — Знаешь, ведь мир суеты, страха и паники создают те, кому чего-то не хватает в этой жизни. Вот эта обида обделенного, и делает людей несчастными. Несчастные множат вокруг себя несчастья.

— А я счастлива! — Сказала Женька, обнимая Антона и улыбаясь ему. — И я вовсе не неприкаянный бродяга, а, скорее, безмятежный турист. Который, несмотря на войну, конечно же, хочет радости и наслаждений. Ведь мы — молодожёны! И другой свадебной поездки у нас уже не будет. Будем наслаждаться жизнью, любимый. И раз уж мы с тобой попали в страну Бога, и находимся под его защитой, то давай проживём это время так, чтоб не было стыдно перед Ним!

— Это как? — Уточнял Антон.

— А вот так, — подсказала она, и Антон заурчал как кот.

— Я хочу запомнить каждую мелочь нашего путешествия, насладиться тобой, жизнью, страной и всей её прелестью! Ведь кто знает, — перешла она на грустный тон, — что будет завтра? И будет ли это завтра вообще…

— Тише, тише, — простонала она, — здесь скрипучая кровать.

* * *

К обеду в их комнату робко постучали.

— Молодые люди, через пятнадцать минут мы ждём вас в салоне за столом, — произнесла бабушка Роза, и Женька послала ей воздушный поцелуй через двери.

— Бабушка, — пропела она, — как мне не хватает тебя, милая бабушка. Я вас люблю, Розочка! Вы напомнили мне мою бабушку.

— Спускайся, милая, — услышала она голос Розалии, — я буду рада тебя побаловать.

Женька вскочила и кинулась в душ. Антон бодро встал с кровати, и наскоро прибрал постель. Он открыл чемодан, достал из него брюки, рубаху, носки, трусы, полотенце, зубную щётку и расчёску. Всё это разложил на своей половине кровати.

Из душа выскочила Женька. На ней была только его рубашка:

— Быстренько в душ, и не спеши выходить! У тебя есть десять минут. — Тут она заметила, как смотрит на неё Антон, и смутилась. — Ты что, ненасытный, побереги силы на вечер. Нас бабушка Роза уже ждет с обедом. Неудобно заставлять себя ждать.

Антон улыбнулся ей и вздохнул.

— Так! — Стала в боевую стойку Женька, и приказала, — пошёл! И десять минут из душа не вылезать, и меня не рассматривать! И кипу! Кипу не забудь!

* * *

За столом уже сидели Менаше и Эфраим. Они были в таких же, что и вчера, футболках, с изображением горного козла, только свежих, а на головах красовались дорогие кожаные шляпы австралийских ковбоев. Парни работали в службе охраны природы. Они были инспекторами национального заповедника. Ловили браконьеров и израильских арабов, поджигающих леса. Менаше пообещал свозить молодоженов на первобытные места.

— Дикие, малоизвестные, стоящие в стороне от культурного туризма, — говорил он. — Правда, это сопряжено с долей риска, но вы же — экстремалы! Для адреналинчика, мы вас на пляже утром скинем, а к обеду заберём. Там совсем ни души. Несколько часов можете почувствовать себя Адамом и Хавой.

— Хава — это Ева?

— Ева, да. — Улыбнулся Женьке Менаше.

Профессора за столом не было.

— Он сегодня пообедает в студенческой столовой. — Пояснила Розалия Женьке, и посмотрела на Менаше. — Благослови пищу, данную Господом нашим.

Менаше встал и вышел из комнаты.

— Куда это он? — спросила Женька у бабушки Розалии, но Эфраим, всё это время бесстыже пялившийся на Женьку, сказал:

— Он совершает омовение рук. Трижды поливает каждую руку водой из кувшина, и, вытирая их, произносит: «Благословен Ты, Господь, давший нам повеление об омовении рук».

Менаше сел за стол. Он произнёс слова молитвы на иврите, и, макнув кусок белого хлеба в соль, сунул его в рот. Женька склонилась к Эфраиму, и тот пояснил:

— Наш стол подобен жертвеннику, а жертвенник во времена Храма искупал грехи человеческие. Произнося благословение, мы уподобляем еду за столом жертвоприношению. И таким образом искупаем грехи наши.

— Мне нравится эта практика! — с улыбкой произнесла Женька и посмотрела на Антона. Он сиял.

Бабушка Розалия положила свою мягкую морщинистую руку на Женькину ладонь и улыбнулась ей.

— Эфраим сумел красиво объяснить, — сказала она.

— Спасибо, — зарделся Эфраим и расплылся в улыбке. — Ты, гверет, не забудь об этом учителю рассказать.

— Не скромничай, Эфраим. Мой Хаим в вас души не чает. И я вас полюбила, как родных.

— Многие благословения, — сказал Менаше.

— Амэн, — подвёл черту Эфраим и поцеловал руку старушки. А та, высвободив руку, прижала её к груди и, сияя, обратила свой взор на Антона.

— А вы, молодой человек, чем занимаетесь?

— Он врач, — ответила за Антона Женька.

— Доктор! — обрадовалась Розалия. — Посоветуйте. Я совсем потеряла вкус к жизни. Я ощущаю во всём, как приходит мучительная старость. Что делать, родной? — Розалия утёрла набежавшую слезу, Женька отложила чайную ложку, чтобы не звенеть ею о чашку, а Эфраим даже перестал жевать, чтобы хруст за ушами не мешал, и Антон сказал.

— Дорогая Розалия, у меня для вас есть подарок. Жемчужина Востока — «Око Возрождения». Практики, которые останавливают старость, и обращают её вспять. Пять простых упражнений тибетцев, занимающих в общей сложности пятнадцать минут, сделают вас сорокалетней красавицей.

— Это йога? — проявила осведомлённость Розалия.

— Это йога, — согласно кивнул Антон, и старушка понимающе кивнула.

— Я жду вашего подарка с нетерпением. Кажется, у меня появится занятие. Но чем вы занимаетесь, как врач?

— Как врач? Пытаюсь вернуть людям память. Если позволите, я расскажу вам о начале моей карьеры. Этот случай определил всё.

— Мы все внимательно слушаем вас.

— Я работал ассистентом у известного профессора Шапиро.

— Ты был ассистентом Рувима Яковлевича Шапиро? Не может быть! — Изобразила фальшивое удивление Женька.

— Ты знаешь профессора? — удивился Антон.

— Нет, но я наслышана о нём от твоей мамы! И, между прочим, она мне поведала о нём много хорошего. Оказывается, это он тогда, среди ночи, оторвал тебя от меня и увёз к твоей пациентке. Я это никак не могу забыть. Так что, хотя бы в отпуске, ты мог бы обойтись без Шапиро? — Женька встала из-за стола и пригласила Менаше проследовать с ней в сад. Эфраим пошёл за ними без приглашения, и все трое спрятались в беседке.

Розалия улыбнулась Антону:

— Это ревность. Она в вас безумно влюблена! Будьте готовы к таким вспышкам, когда ей кажется, что вы уделяете ей не слишком достаточно внимания.

— Да, я это уже испытываю, — хмыкнул Антон. — Она спонтанная.

— Вот пусть и сбросит пар с кавалерами. А вас я бы попросила рассказать вашу историю только для меня. Мне вы очень симпатичны. И вы и Женька. Кстати, Женька — это Женя, Женечка… да?

— Да, но из длинного ряда, она выбрала для себя «Женьку».

— Благодарю вас. А теперь, пожалуйста, с того места, где вы были помощником знаменитого профессора Шапиро. Я читала его научные статьи о тайнах мозга. Те, что появлялись в Израиле, и которые были опубликованы по-английски.

— Неплохо, — удивлённо протянул Антон.

— Неплохо? Да я его поклонница! И уж, коль вы — его лучший ученик, вы мне очень интересны.

*****

— Как-то ночью он заехал за мной в дом родителей, где я впервые ночевал с Женькой под одной крышей. Мы оба были настолько уставшие после многочасовой прогулки, что, не сговариваясь, решили остаться у меня, а не тащиться ещё сорок минут до общаги. Это была наша первая ночь. Но не в смысле физическом, а… как бы сказать?

— Это была возможность побыть рядом в другое время суток. — Подсказала Розалия.

— Точно! Мы были рядом в другое время суток. Я лежал на своём диване и прижимался к стенке, разделявшей нас. И я знал, был уверен, я чувствовал это, что она тоже прижималась к этой стенке, лежа на кровати в комнате напротив. Это было счастьем! Не секс, а истома овладела мною.

— Это как? — Заинтересовалась старушка.

— Истома — тот же секс, только без действия, она не агрессивна в отличие от секса. Её энергия течёт, а секса — извергается.

— Какая чёткая формулировка. Менаше бы сказал, «круто». Вы объясняете как поэт. Таким, должно быть, был Джокопо Казанова.

— Вы так считаете? Впрочем, между нами одна разница: мне не нужны все женщины мира, у меня есть одна, и она — воплощение женского мира.

— Вы пишете стихи? — спросила Розалия.

— Писал. — Почесал затылок Антон.

— Так что же было дальше? Как я понимаю, профессор обломал весь кайф?

— Он приехал за мной среди ночи, и, успокоив перепуганных родителей, в их присутствии попросил меня о помощи. Он нуждался в ассистенте и, не раздумывая, примчался за мной на такси.

Ещё не зная, что ждёт меня этой ночью, я был горд тем, что старик выбрал меня. Это было признание моих возможностей перед родителями и невестой. Я смотрел на Женьку и видел, как она гордится мною. А сегодня я выясняю, что она до сих пор злится за ту ночь.

* * *

Такси моталось по ночному городу. Антон приоткрыл окно и свежий ветер трепал чёлку. Он все ещё прижимался к холодной стенке, за которой лежала Женька.

— Антон Михайлович, дорогой, — вывел его из грёз профессор Шапиро. — Случай чудовищный! Девушка, совсем девчонка, с многочисленными черепно-мозговыми травмами. Амнезия. Я сделал что мог. Но жених настаивает, чтобы главное она вспомнила сейчас, немедленно. Я ему объясняю, что это очень тонкая сфера, а он слышать ничего не хочет. Сначала ругался, потом угрожал, а теперь вот купить пытается.

— Что значит купить? — Закрыл окно Антон и с интересом посмотрел на профессора.

— Купить — это значит, купить! Понимаете, Антон Михайлович, её жених бизнесмен. Он долго и безуспешно пытался ухаживать за своей невестой. Трудно работал, стал капиталистом, но никак не мог отказаться от мысли, что девушка когда-нибудь будет его женой. Он подружился с её родственниками, расположил их к себе, умолил их передать своей возлюбленной его просьбу о единственном свидании.

— И чем это всё закончилось?

— Закончилось сегодняшней трагедией. Но до этого было то самое единственное свидание. На этом свидании он завоевал сердце своей невесты. Их даже благословили перед иконой. Вы знаете, Антон Михайлович, что значит у христиан, благословить иконой? О! Это вам не перед нотариусом составлять брачный договор! Тут иное. Свидетелем становится не стряпчий и его бумага, а Божья Матерь. Высшая сила небесная, имеющая влияние и на отца и на сына.

— Рувим Яковлевич, к чему вы клоните? Вы хотите сказать, что после всего случившегося, девушка не хочет выходить за него?

— Вот такие вот пироги, понимаешь! Совершенно не узнаёт жениха. Более того, когда пришла в себя, то первым, кого увидела, был, естественно, жених. Но она не признала в нём жениха, а приняла его за насильника. А он кричит, угрожает! Он плачет, и умоляет вернуть ей память, иначе жизнь его, как он выражается, обнулена. Он предлагает нам сделку. Мы помогаем невесте вернуть память, а он финансирует наш с вами научный проект.

— Профессор, вы не сказали главного. Какая моя роль во всем этом?

— Хочу, чтобы вы попробовали применить свой талант.

— Простите, не понимаю.

— Антон, — профессор волновался, — что нам стоит попробовать при помощи гипноза помочь ей вспомнить близких? Благородное намерение. Ведь за ней придется много и терпеливо ухаживать. Им предстоит постоянный контакт, а период восстановления может оказаться весьма протяжённым.

Воцарилась тишина. Тягостное молчание привлекало сторонние звуки с мостовой. Антон не знал что ответить. Рувим Яковлевич до сих пор не мог выбить финансирование своего проекта, в котором Антон принимал участие в качестве личного ассистента профессора.

— А вдруг он и впрямь, насильник? — выдавил из себя Антон.

— Знаете, я себе тоже задавал этот вопрос. Я не спал всю ночь. Я думал, и я спрашивал себя: что ты станешь делать со своей совестью? И я решил, что сначала мы должны поговорить с её настоящими родственниками. Я сказал об этом бизнесмену, и он с пониманием отнёсся к моему предложению навестить деда девочки. Вот здесь он написал мне адрес. Мы как раз туда и едем. Деревушка с названием «Звездино».

* * *

Я видел колокольню, с лестницы которой упала Мария. Мы говорили со странным стариком в рясе, её дедом. И тут, из соседней комнаты вышел мой отец. На шее у него висел фотоаппарат.

— Что ты здесь делаешь? — Удивлённо спросил я отца, а он улыбнулся и сказал:

— Свою работу. — Затем он пожал старику руку и сказал:

— Я пойду, Евстафьевич? Мне ещё на кафедру. — А потом он оглянулся на меня и сказал: «Главное — намерение».

Я почувствовал, что прикасаюсь к какой-то тайне, которая вовлекала в свой круг всё большее число людей. И тот факт, что мой отец тоже был как-то причастен к этой тайне, сильно повлияло на моё решение. Я дал согласие профессору. Я наивно думал, что смогу сам докопаться до сути. Но тайны с тех пор не оставляли меня. Необъяснимым образом они выводили меня к Евангелию Мира Ессеев. К лечебным и оздоровительным практикам, заложенным в рукописях Иисусом…

— Вам удалось излечить внучку хранителя?

— Да, она практически здорова. Но единственное условие спонсора мы умудрились не выполнить. Она по-прежнему не воспринимает своего мужа, как такового.

— Вы лишились спонсора?

— Мы обрели опасного врага.

* * *

После завтрака профессор сообщил о результатах своих стараний: радиоуглеродного анализа свитков, который по его просьбе был сделан в обход всех правил и очерёдности.

— Анализ одного из фрагментов показал, что его возраст отстоит от возраста остальных фрагментов почти на тысячу лет. Все остальные фрагменты — это искуссная, но современная поделка.

— Профессор! Вы уверены, что один из фрагментов имеет возраст тысячу лет?

— Вот предварительное заключение экспертизы.

Антон смотрел на листы, где по-английски и на иврите были записаны результаты, и думал о том, как смешны потуги науки в разгадке мистики.

— Бумаги можно было бы оформить сразу, но я решил обсудить всё с вами. Я меньше всего хочу навредить вашему отцу. Не станет ли результат экспертизы обвинительным заключением для Михаила Левина?

— Профессор, для меня это большая неожиданность. Надеюсь, вы поможете мне во всём разобраться?

— Пройдёмте ко мне в кабинет, там обо всём и поговорим, — приглашает профессор Антона, и уводит его.

— Я, конечно же, знал, что отец сделал копию с оригинала. — Говорит Антон. — Но только теперь я начинаю понимать, зачем. Значит, существует и другая копия. И эта копия сделана тысячу лет назад!

— И она, заметьте, сильно отличается от оригинала. Я думаю, ваш отец сделал мудрый ход. Он заявляет о существовании ещё одной копии. Таким образом, он как бы получает легитимизацию на воспроизведение фотографически точной копии с оригинала, а не с небрежной его копии, сделанной в девятом веке.

— А то, что преступники похитили оригинал? — Спросил Антон.

— Этим пусть занимается полиция. — Сказал профессор. — Эксперты особо отметили, что современная фотокопия отличается от копии девятого века.

— Это хорошо.

— Теперь о монете. Монета отчеканена, как мы и говорили, в Гамале, в начале Новой эры, или, как теперь говорят, эпохе раннего христианства. На ней надпись «За Иерусалим». Вместе с кинжалом эта надпись говорит о многом. Например, о происхождении оригинального свитка, его корней, или места пребывания автора. Всё это записано здесь. — Старик погладил бумаги.

— Твой отец сделал копию с оригинала. Это не вызывает сомнения, как и то, что "русские" свитки — это не единственная копия. До сегодняшнего дня было известно лишь об одном оригинале, спрятанном в секретных хранилищах Ватикана. Благодаря Шекли, тексты стали известны широкой общественности, тогда как сами оригинальные свитки, всё так же во владении Ватикана, а славянский перевод — у семейства Габсбургов. То, что мы сейчас видим, говорит, что русские монахи не только сумели сохранить оригинал, но даже его размножить. А в ситуации, когда оригинал утерян, ценность обретает (как ни странно) не переписанная от руки копия русских монахов, а фотографически точное воспроизведение оригинала, сделанное твоим отцом. Русские монахи сохранили текст Евангелия на языке оригинала. Это конечно подвиг. Но в данном случае — важен почерк оригинала. В этом плане, мои друзья получили от вашего отца огромный подарок.

— А в чём особенная ценность оригинала? Не писал же его Иисус сам.

— Писал. — Сказал раввин Хаим и долго не отрывал взгляда от Антона.

— Как? — Еле выдавил тот из себя. — Что значит «писал?»

— Писал — это значит писал. Свитки — не написаны от начала до конца одним человеком. По крайней мере, их было четверо. Один из них, предположительно, Йешуа.

— И это можно как-то доказать?

— Конечно! — Воскликнул раввин. — Есть несколько автографов, приписываемых Иисусу. Один из них хранится в Лхасе, в библиотеке тибетских монахов. Где точно — вам никто не скажет, но у меня имеются выбракованные фотоснимки, сделанные в лаборатории НКВД, на которых якобы снят почерк Йешуа, Иисуса, Исы, — как его там называют и теперь. Фотографии сделаны во время экспедиции Николая Рериха в Индию и на Тибет, в поисках мистического города Шамбалы.

— Можно взглянуть?

— Конечно. — Хаим Бен Цион открыл альбом на закладке, и показал снимок. Антон взял фотоаппарат и, глянув на старика, спросил:

— Вы не против?

— Вам я разрешаю сделать копию этого снимка. Только одна просьба, когда будете обнародовать её, пожалуйста, не называйте имя израильского коллекционера.

— Само собой, — зачем-то сказал Антон, и сфотографировал снимок из лаборатории НКВД.

— А, между тем, — сказал профессор, — сама сенсация находится в самих свитках, в их содержании.

— Чем они так опасны?

— Чем? — Спросил старик Хаим, и задумался. — Да самим фактом своего существования! Они показывают истинную сущность Иисуса, весьма далёкого от сказочного образа, созданного церковью. Они подтверждают истинность Тибетского Евангелия, повествующего о годах пребывания Иисуса в Индии, на Тибете, у Ариев. И ещё много чем другим. Но, прежде всего тем, что учит о Храме.

— Вы говорите в точности, как мой отец, — грустно улыбнулся Антон.

— Ваш отец прекрасный учёный. Его намерения — чисты и безупречны. Мне кажется, его скоро освободят.

— Спасибо вам, — Антон обнял старика Хаима.

— Лично я горжусь тем, что принимал в своём доме его сына и невестку. Я обязательно выражу свою признательность вашему учителю, господину Шапиро, за то удовольствие, которое он доставил мне, познакомив с людьми, которые творят историю.

— Это мы-то творим историю?

Вместо ответа старик Хаим пригласил Антона и Женьку на вечеринку в их честь.

* * *

Старики прощались с молодожёнами. Завтра те уезжали в недельный тур по стране. Ученики профессора с радостью вызвались их сопровождать. По пути они собирались показать удивительные уголки природы. За праздничным ужином, устроенным в честь отбытия молодых, старик Хаим вручил Антону пачку долларов.

— Сколько здесь? — Спросил Антон.

— Десять тысяч долларов.

— За что?

— У нас говорят "дмей кис". На карманные расходы.

— А если не возьму?

— Если не возьмешь, тебя никогда не вызовут к Торе как левита!

Сказано было сильно. По спине Антона пробежал холодок мистики, но тут Розалия увела мужа в дом. Оттуда раздавались возбужденные голоса супругов. Наконец, Розочка вернулась одна.

Она тяжело вздохнула и произнесла:

— Ему совершенно нельзя пить.

— Простите, Розалия, — Антон был огорошен словами Хаима, — ваш муж сказал что-то о левитах и Торе. Какое это имеет отношение ко мне?

— Самое непосредственное. Ты — потомок колена Леви. Изначально Левиты были храмовыми воинами, защитниками и совестью народа. Они исполняли завет жертвоприношения при Храме. Были Хранителями устной Торы, владели Тайными знаниями науки Каббала. Господь назначил Левитов пожизненными хранителями Закона, и его исполнителями. Левиты служили и в Храме, и в поле, храня из поколения в поколение Свет Единого, становясь образцом духовной чистоты и высокой морали. Благодать, царившая в Иерусалимском Храме, распространялась на весь мир. Вот так они исполняли своё предназначение! Вот так они служили! — Старуха сжала кулак, и в её глазах вспыхнул огонёк гордости.

— Как Левит, вы привели в этот дом Бога. А как простой человек, вы подвержены ошибкам. И мой старик не в силах поверить в то, что вы ещё не осознаёте своей сути. Возможно, он опережает события, но не намного. Вы здесь гость не случайный, дорогой и, простите за прямоту, опасный гость. С вами мы ещё хлебнём хлопот. Поэтому возьмите деньги. Здесь не всё, что мы хотели бы дать Левиту, но на первое время для такой прекрасной пары будет достаточно. И если нужна будет помощь — звоните не мешкая. А старика моего простите. Стар он стал.

Женька с тревогой наблюдала за происходящим из окна такси, вызванном стариками.

— Что происходит? — спросила она, когда такси увозило их из дома, ставшего Женьке родным.

— Деньги заставили взять.

— Как это, заставили? Силой, что ли?

— Силой.

— Не красиво, Антоша, мы поступаем. Нам бы их самих одарить, а ты у них ещё и деньги принял.

— Они утверждают, что мы их уже несказанно одарили.

— Чем же это?

— Своим присутствием… Дед Хаим и баба Роза просят Левита и его жену извинить за десять штук баксов. Ничего не понимаю!

Женька подозрительно посмотрела на Антона, и спросила:

— Ты не шутишь? — Антон покачал головой.

— Покажи деньги! — Потребовала Женька.

— Вот, — Антон вынул толстый конверт, и протянул его. Женька открыла, и расхохоталась!

— Антоша, — она высунула руку с пачкой денег из окна такси, и зашлась от смеха, когда Антон инстинктивно кинулся спасать деньги, которые Женька вовсе не собиралась отпускать.

— В моём принце признали голубую кровь? — вопрошала она, гордо и грациозно задрав подбородок и обмахиваясь веером из зеленых купюр. — Мне это нравится.

— Ты не понимаешь, — урезонивал её Антон, — таких как я — тысячи.

— Ну и что? — отмахивалась Женька. — Не каждому суют на карманные расходы десять тысяч баксов!

— Эти двое стариков, скорее — исключение, чем общее правило. — Урезонивал Антон Женьку. — Для этого нужно верить… быть Левитом. Соблюдать традиции, наконец, — мямлил Антон.

— А я верю! — Хохотала Женька, — как только тебя увидела, сразу поверила — Принц! Мой желанный. Так вот, вторая часть нашей программы, покупки! Я попросила ребят снять нам в гостинице номер на сутки. Нужно же куда-то будет всё это складывать!

Всю дорогу до гостиницы они целовались, а когда зашли в номер отеля, Женька закурила, включила телевизор и нашла программу на русском языке, где специалисты обсуждали возможность развития ситуации на Ближнем востоке. Она позвонила Менаше, и тот сказал, что через час они с Эфраимом подъедут. Антон пытался подключить компьютер к гостиничному раутеру, а Женька заказала в номер кофе и бутылку шампанского с фруктами. И вдруг она закричала:

— Антоша! Тут в телевизоре твой каббалист! Лайтман! Смотри-смотри, тут и Дибров, и ещё какие-то мужики крутые.

Антон отошел от ноутбука и припал к экрану. Он слушал ответ каббалиста на чей-то вопрос о грядущем глобальном кризисе, и путях его разрешения.

Камера крупно показала несколько заспанное лицо мудреца, знающего о себе и о мире нечто такое, чего не знал и не понимал пока Антон.

— Каббала предупреждает, — говорил каббалист, что природа уже подняла нас в своем развитии на уровень единой интегральной системы, в которой присутствует закон полного взаимодействия всех её частей. И никто не может освободиться от этого закона. По сути, это древний библейский принцип: "Возлюби ближнего, как себя". И мы обязаны использовать наше эго, чтобы устанавливать правильную связь с ближним. То есть, даже если мы создадим рациональную систему взаимодействия между странами, согласно эгоистическому принципу "моё — моё, твоё — твоё", — это будет лишь свойством, однажды уже стёртого с лица земли Содома. Это приведет к еще большему кризису. Потому что мы желаем использовать взаимосвязь между людьми, чтобы поднять использование эгоизма ещё выше, вместо того, чтобы исправить его. В таком случае возникнет кризис, соответствующий псевдо-исправлению, чтобы показать ошибку. И он будет сильнее, изощренней, чтобы преподать нам урок того, что не надо делать".

В номер постучали.

— Кофе заказывали? — Спросил по-русски молодой человек и вкатил тележку в номер. Помимо двух чашечек кофе, на ней была корзинка с бутылкой шампанского и фруктами.

— Спасибо! — обрадовалась Женька и дала парню на чай.

— Хорошего отдыха, — сказал парень, и вдруг спросил: а можно я послушаю, кивая на телевизор.

— Конечно! — ответила Женька и указала на кресло.

Между тем каббалист продолжал.

— …Даже если вначале мы примем распределение "моё — моё, твоё — твоё", но одновременно с этим начнем интенсивно обучать всё человечество законам общежития, основанных на раскрытии нашего общества как единого организма; обучим правильным законам поведения; распределения — мы уже будем на верном пути. Мы станем на путь исправления, перестанем быть противоположными природе. А потому сразу же почувствуем облегчение страданий".

— Какой умный мужик! — восхищенно произнесла Женька.

— Да, — согласно кивнул парень. — Лайтман — один из Совета мудрецов Земли.

— Неудивительно. А где можно его книги купить?

— Рядом с гостиницей есть магазин «Стемацки». Там есть русский отдел. Спросите книги по каббале рава Лайтмана.

— Спасибо большое! А вы…

— Говори «ты», у нас так принято, даже с Богом мы на «ты».

— Ты здесь работаешь всё время?

— Нет, я после армии учусь в Бар-Иланском университете. На экономическом. Второй год.

— Хочешь остановить глобальный кризис?

— Хочу во всём этом разобраться. — Решительно произнёс парень, и Женька расхохоталась.

— А в гостинице я подрабатываю только по пятницам и субботам. Двойная оплата.

— За выходные?

— За работу, которую не должен делать еврей.

— А ты еврей?

— Вообще то, Мудрецы однажды сказали, что каждый, кто пройдёт три шага по Священной земле Израиля, уже является евреем. Но я еврей.

— А почему ты тогда работаешь в неположенные еврею дни? — Женька задала каверзный вопрос.

— Я не совсем работаю. — Парировал портье. — Я служу.

— Служат в армии, в театре, — сказала Женька.

— Не так, — портье склонил голову. — Вопрос не в том, где служат, а кому. Наши мудрецы как-то заметили: «Гость в дом — Бог в доме». И ещё, что застолье с гостем приравнено к посещению синагоги. Я принимаю гостей, которых ко мне приводит Господь, и даже не задумываюсь, что делаю какую-то работу. В этом для меня и состоит служба Богу. Я кайфую, а не надрываюсь, и содержу себя самостоятельно. Мой курсовой проект — гостиничный бизнес. Хозяин уже купил его, и взял меня на работу. Это не предел, но для студента — круто. Тем более что живу я отдельно от родителей.

— А каббалу когда изучаешь?

— Во время работы! — смешно развёл руками и затряс головой парень. — Меня Лёшей зовут.

— Очень приятно, Лёша. Я — Женька, а вот этот истукан — мой любимый муж Антон. У нас свадебное путешествие, а он к телевизору прилип. Вот так весь отпуск и просидим в гостиничном номере.

— Вы отчаянные ребята. У нас тут дело к войне клонится. Гостиница пустая, а вы — свадебное путешествие. В Америку ехать надо!

У Лёши зазвонил мобильный. Он извинился и вышел с тележкой из комнаты, прикрывая двери.

— Слушай, а ты, часом, не решил ли тут остаться? Может, ты хочешь пожить здесь, среди всего этого? Война с террором, Каббала, левиты, ессеи, Иисус?

— Пожить — да, но жить — вряд ли.

— А я удивляюсь тому, как в такой жаре люди выживают! Не знаю как ты, а я пойду, поваляюсь в ванне, пока не приехали наши сталкеры. — Женька ушла, а Антону наконец-то удалось подсоединиться к раутеру. И он припал к ноутбуку.

* * *

В комнату постучали, и Антон крикнул:

— Да! Не заперто!

Двери распахнулись, и на пороге предстал Эфраим. Он заслонял собой весь проход.

— Готовы? — спросил он по-деловому.

— Женька в ванной. — Заходи, я её потороплю.

— Я не один.

— Вот и прекрасно! Заходите, располагайтесь, вот компьютер. Только что подключил к раутеру.

— Всем шалом! — показался из-за спины Эфраима Менаше. — Привет, — пожал он руку Антона.

— Шалом. Сегодня обстреляли "кассамами" Сдерот. Хотите взглянуть на ущерб? — Менаше сел за стол и набрал в поисковике "Сдерот". Все склонились перед монитором. В этой позе их и застала, вышедшая из ванной Женька.

— Всем привет! — поприветствовала она гостей, вытирая полотенцем голову. Менаше и Эфраим, оторвавшись от ноутбука, поприветствовали её.

— Господи! — Увидела Женька картинку, как медики грузили пострадавших в машины "Скорой" с надписью амбуланс и красным щитом Давида. Какая-то женщина успокаивала ребёнка лет семи, а развороченный взрывом дом предстал перед камерами во всех подробностях.

— Господи, — произнесла Женька, — как об этом можно молчать?

— Мы не молчим. Мы говорим и показываем. И объясняем, что Израиль — передовая линия борьбы с террором, — сказал Менаше.

— Потом всё мне подробно расскажете. Я ухожу одеваться. — И Женька исчезла в спальне.

* * *

Антон с Эфраимом сели в «Ауди», а Женька села в джип, к Менаше. На джипе был прикреплён израильский флаг. Она напялила каску, бронежилет, и взяла в руки "М-16", встав у флага в полный рост. Эфраим вышел из машины, и снял Женьку на её камеру.

Когда Эфраим уселся, Антон протянул флешку и сказал, сбрось, пока не забыл. А Женька, упав на сидение джипа, рядом с Менаше, пристегнула ремень и, ткнув в навигационный прибор, спросила:

— Это что, антирадар?

— Это система глобального позиционирования. Ну, это ещё известно, как GPS карта.

— Да, я знаю, — сказала Женька, — навигатор.

— Точно! Навигатор! — кивнул Менаше. — Работает через спутник. Спутник — в роли того, кто видит свыше. И если человек полагается на того, кто видит свыше, хотя бы на GPS, он избегает массы неприятностей и неудобств на пути к бессмертию.

— А покажи, как это работает. — Попросила Женька.

Менаше включил прибор, и показал на его экране карту. Это карта Иерусалима. Это наша машина. Сейчас я научу нашего штурмана русскому языку. — Сказал Менаше Женьке, и внёс изменения в настройки.

— Теперь задам маршрут. — Он написал что-то, и они тронулись.

— Изменение маршрута, — произнес голос Славы Казанцевой. — Через сто метров перестроиться в правый ряд.

— Круто! — Зааплодировала Женька, а Менаше включил магнитолу, и проигнорировал рекомендацию навигатора. Теперь голос штурмана навязчиво подсказывал, как исправить положение: где свернуть, как перестроиться и сколько метров до выполнения означенного действия. Зато, когда из динамиков послышалась романтическая коллекция, Женька закричала:

— Обожаю! Выключи немедленно этот навигатор!

* * *

Поздно вечером, когда все купленные подарки были снесены в номер, а молодожёны сидели в баре, Антон говорил Женьке, потягивая средиземноморский коктейль.

— Знаешь, я всё думаю о словах старика Хаима и Рейзы. Они так уверены в том, что я из колена Левитов.

По словам Рейзы, старик Хаим видит меня кем-то, кем я ещё не стал. Она говорит, что я не случайный гость. И гость, как она сказала, дорогой и опасный. Как ты думаешь, что это значит?

— Розочка сказала, что дедушка Хаим лишь на немного опережает события. Поживём — увидим.

— Бабушка Розочка намекнула на цепочку: устная Тора и устная Каббала. И опять — Левиты и ессеи. Мне предстоит разгадать главную загадку: кто я такой и почему дед Хаим так уверен, что я здесь не случайно?

— Конечно, не случайно! — Всполошилась Женька. Было, похоже, что её устраивало такое происхождение мужа. — Случайностей вообще не существует. Ты из колена Левитов. А в библии, между прочим, целая глава о вас есть. Так и называется Левит. И что ты знаешь об этом?

— Пока что мало. — Сказал смущённый Антон, удивленный Женькиной эрудицией. Он с уважением посмотрел на неё, и спросил:

— А что, там действительно говорится про десятину?

— И ещё про многое другое. — Женька смотрела мимо него. — Это тебе придётся узнать, если хочешь вспомнить, кем ты был на самом деле.

— Во как!

— А ты думал!

— Нас учили, что мир держался на Атлантах и Кариатидах! На Слонах да Черепахах…

— Нет, мой хороший, — зубоскалила Женька, — оказывается, он держался на Левитах. Неправда ли, круто?!

— Более чем. — Признался Антон.

— Давай, в честь такого события, закажи мне кофе с коньячком. А я быстренько в туалет сбегаю. Кажется, ты начинаешь кое-что узнавать про себя.

* * *

Вернулась Женька не скоро. По её виду можно было понять, что она чего-то отмочила.

— Почему так долго? — на всякий случай строго спросил он. — Кофе уже успел простыть.

Вместо ответа Женька приоткрыла сумочку. В ней был небольшой полиэтиленовый пакет, в котором, как показалось Антону, был кусок шоколада.

— Что это? — на всякий случай строго спросил он.

— Там один подросток. — Женька залпом осушила чашку с кофе. — Там один… предложил. И не дорого. Всего сто баксов. А я давно хотела попробовать. Афродизиак. И потом, я слышала, ученики Иисуса этим пользовались.

— Что ты несешь? Что у тебя в пакете?

— Гашиш. — Сквозь зубы произнесла Женька.

— Какой ещё гашиш?! — испугался Антон.

— Тише ты.

— Ты имеешь в виду…

— Ну да, гашиш.

— Это же наркотик! — Прошипел Антон.

Женька согласно кивнула:

— Легкий наркотик. А ты знаешь, как называется то, что мы пьем с тобой?

— Нет, — обалдело ответил Антон.

— Синька! — Женька торжествовала! Наконец-то нашлась тема, в которой Антону недоставало знаний.

— Подожди. Оставь синьку. Ты понимаешь, что это сейчас представляет опасность? Это незаконно.

— Опасно, незаконно. Да, здесь всё пропитано запахом гашиша. Наркотики — обратная сторона религии. Слыхал? И не пялься ты так на сумку — спалишь…

* * *

Они вышли из кафе и направились в гостиницу.

— О чём ты думаешь? — Антон, гневно дёрнул Женьку за руку.

— Больно! — заплакала она, и попыталась вырваться, но Антон удержал её. Он открыл свободной рукой её сумочку, достал из неё носовой платок, и выбросил его. Платок упал на газон, а из него выпал тот самый пакетик с «шоколадом».

Антон затащил Женьку в гостиницу и вызвал лифт. Только в кабинке он отпустил её. И Женька тут же воспользовалась свободой, чтобы влепить ему пощёчину.

— Хам! — Сказала она. — Ты не левит, ты — хам.

Антон потёр занемевшую щёку, и виновато произнёс:

— Прости. Я испугался. За тебя испугался. — Промямлил он, выходя из лифта и открывая двери номера. — И за себя — тоже.

Женька не дала ему договорить. Она закрыла ему пальцами рот, и начала медленно клониться к Антону.

— Ты, правда, испугался за меня? — Томно произнесла она, прикрыла глаза и растворила губы, медленно падая в объятия мужа. Антон подхватил её, и кинул на кровать, и они провели бурную ночь. А когда очнулись на полу, среди коробок с подарками, Женька вскочила, накинула на себя рубаху Антона и потребовала кофе. Она забралась в кровать, под одеяло, сняла телефонную трубку и услышала знакомый голос портье Лёши, который что-то проговорил на иврите.

— Можно по-русски? — Спросила Женька, и ночной портье ответил:

— Конечно, Женька.

— Прекрасно! — обрадовалась ночному портье Женька. — Как вы говорите? Гость в дом — Бог в доме? Вы не могли бы заглянуть к нам в гости с тремя чашечками кофе?

— Конечно, — ответил портье. — У вас гость?

— Гостем будете вы, Лёша! И не отказывайтесь! Всего по чашечке кофе и по сигаретке!

— От такого предложения мало кто откажется, — рассмеялся портье. — Скоро буду. — Таинственно произнёс он.

— Скоро будет кофе! — прошептала она Антону, который впрыгнул в кровать и уютно засопел под верблюжьим одеялом, заправленным в накрахмаленный пододеяльник.

— Не понял? — оторвал голову от подушки Антон. — Мы спать сегодня собираемся? Между прочим, рано утром у нас поездка в Гамалу.

— Вот именно! — Вскочила с кровати Женька. — Одевайся! Сейчас гость придёт.

— Что ещё за гость?

— Портье.

— Кто такой?

— Он к нам утром заходил. Лёша. Каббалист.

— Каббалист? — Удивился Антон, вскакивая и натягивая на себя джинсы. — С лёгкой руки деда Хаима, каббалисты нас окружили плотным кольцом. Ну что ж, так тому и быть. Я даже рад.

— Ты, правда, рад? — Спросила Женька. — Он здесь на работе и долго не сможет с нами пообщаться, но я уговорила его только на одну чашечку кофе и одну сигаретку.

* * *

В двери постучали. Антон отворил, и в номер въехала тележка с подносом, от которого струился аромат кофе. Три медные джезвы с кофе стояли на горячем песке, а над их горловинами пузырилась пена.

— Доброй ночи, — пропел Лёша, улыбаясь и закрывая за собою двери номера. — Вот ваш кофе.

— Спасибо, — в тон ему пропела Женька. — Поухаживайте за дамой!

Портье налил кофе в чашку, и вместе с блюдечком протянул Женьке. Она взяла чашку и обнаружила на блюдечке вместе с пакетиками сахара, сигарету, а рядом — располовиненый кусок гашиша. Она с любопытством посмотрела на молодого человека, а тот подмигнул ей. И Женька вдруг отчетливо вспомнила, что когда они выходили из кафетерия, у входа стоял Лёша. Он говорил по мобильнику, и, возможно, не слышал всей ссоры, но, по крайней мере, всё видел. Должно быть, он видел всю эту некрасивую сцену, когда Антон выкинул из её сумки платок с гашишем.

Женька кинула осторожный взгляд на Антона. Он сонно наблюдал за тем, как их новый знакомый наливал в его чашку кофе. А когда на блюдце обнаружил сигарету, сунул её Женьке, говоря Лёше:

— Я не курю. Здоровый образ жизни.

— Уважаю! — Пожал руку Лёша, а тем временем, Женька незаметно убрала гашиш, сунув его в карман рубахи Антона.

— Меня пригласили на чашечку кофе, и одну сигаретку. — Сказал Лёша, и Антон хлебнул и пропел:

— Кофе превосходный! — Оценил он старания портье.

— Мы, левантийцы, знаем толк в кофе, — и умеем его готовить. — Хвастливо сказал Лёша. Он вставил сигарету в рот фильтром наружу, перевернул её и поджёг. Сладкий запах цветущей вишни распространился на весь номер.

— Вишнёвый соус, — пояснил он Антону. — Табак хороший. Из старых запасов.

Женька последовала примеру гостя. Она вставила сигарету в рот, фильтром наружу, и облизала её, и только затем закурила.

Дым был приятным, а в сочетании с кофе, бодрящим. Голове внезапно стало легко, пришла ясность, точно кто-то стёр вековую пыль с зеркала. Она прислушивалась к словам беседы Антона и Лёши, и они оба казались ей такими смешными.

— Человек обязан знать о мире, в котором живет. — Говорил Антон.

— Но сегодня, когда все мы оказались в одной лодке, лишние знания могут взволновать и нарушить зыбкое равновесие. — Отвечал Лёша.

— И что же вы, каббалисты предлагаете?

— Не искать виновных. Знаю, это кажется невозможным, но человечеству следует забыть свой прежний опыт и научиться жить в новой, интегральной системе, по-новому: со знанием того, что от каждого зависит спасение всех.

— Этому нужно обучать детей с пелёнок! — Произнесла Женька, увлечённая темой разговора.

— Конечно, — согласился Лёша. — Обучать ребёнка заботиться о других.

— Не пойму я, — сказала она. — Ученые вдруг обнаружили кризис. Можно подумать, что они сделали открытие! Кому он теперь не виден? Его я, блондинка, наблюдаю невооруженным глазом. А они вдруг спохватились и сообщают нам, что не могут понять ни его природы, ни его последствий.

— Да, — сказал Лёша, — мало кто понимает, что мы стали иными. Не такие, как раньше. Мы стали единым сообществом. И согласно Каббале, — Природа, или Творец, относится к нам совершенно иначе. Сегодня Он требует от нас подобия Себе. Он, Единый, и — требует Единства!

* * *

И видел Антон мир преображённый. Светлый Мир. Мир, победившего единства.

В телевизионном выпуске новостей диктор сообщал о готовящихся торжествах по случаю канонизации Русской Православной Церковью «Евангелия Мира от ессеев».

Он своими глазами видел, как на берегу Днепра, у монастыря, где будут проходить трёхгодичное послушание будущие воины детей Света, стояли президенты двух государств и в своих приветственных речах выражали надежду на то, что возрождение Святой Руси ещё теснее сплотят Россию и Украину.

«Ведь Святая Русь без Киева немыслима, — подчеркнул президент России, называя это событие историческим и вселенским, направляющим путь России к возрождению духовных традиций Святой Руси. Он поздравил Святой Синод и россиян, сказав, что теперь Россия и братская Украина вступают в период Ренессанса, и будут твёрдо и неукоснительно стоять на единственно верном, предначертанном ей свыше пути.

При этом президент России не удержался, чтобы не упомянуть и о силах, пытающихся противостоять этому выбору, и о том, что у России достаточно возможностей и своих сил, чтобы самой решать такие вопросы.

…А когда Антон вернулся из радужного сна, то обнаружил себя сидящим на полу. За спиной была стенка, рядом, в пепельнице, истлевшая сигарета. В кресле, поджав ноги, спала счастливая Женька. А гость, зашедший на одну сигарету, давно ушёл. Но остался аромат вишни и сладковатый запах гашиша, — главного архитектора хрупкого моста, связующего события и сновиденья.

* * *

Гамла. Вот она. Крутой склон холма, хребет которого напоминает верблюда, и неприступные обрывы с трёх сторон. И только небольшая перемычка, соединяющая город-крепость с основным массивом.

В Гамлу приехали ранним утром. Братья припарковали под деревом джип, и облазили окрестности. Гости фотографировали их и разрушенную церковь, развалины города и водопад, ныряющий в пятидесятиметровую пропасть. Почувствовав приятную усталость, вернулись к джипу и слегка перекусили. После лёгкого завтрака, состоявшего из баночки творога «с домиком», шоколадной пасты «Нутелла» и кофе, приготовленного на походной газовой горелке, Антон расслабился и даже задремал. А Женька сидела рядом на зелёном газоне и восторженно наблюдала за кружащими в ясном небе орлами, пытаясь запечатлеть их полёт на камеру.

Часов в девять к ним подошёл молодой парень, на футболке которого была уже знакомая эмблема с изображением горного козла. Он поздоровался с коллегами, дал им карту заповедника и спросил, какова цель их визита?

— Гостей привезли. — Сказал Менаше. — Показать Гамлу.

— Прекрасно! — Обрадовался инспектор охраны природы. — Добро пожаловать. Сейчас подъедут русские туристы. Можете присоединиться к группе. Экскурсовода зовут Дима.

* * *

Дима, высокий, красивый мужчина, лет тридцати пяти, был похож на молодого Депардье. На нём тоже была футболка охраны природы с изображением горного козла, но в отличие от других своих коллег, Дима был без оружия.

— Это молодая пара из России. Наши гости, — сказал Эфраим, представляя Диме Женьку и Антона.

— Очень приятно. — Сказал Дима-Депардье. — Друг моего друга — мой друг. Откуда вы? — Поинтересовался он, пожимая руку Антона.

— Из Владивостока! — Гордо сказала Женька, рассчитывая произвести этим фактом неотразимое впечатление.

— Ого! Как далеко. Это же с Дальнего на Ближний Восток, получается.

— Получается, — улыбалась Женька.

Менаше позвал Антона, и тот, извинившись, отошёл.

— У меня есть хороший знакомый из ваших краёв. — Сказал Дима-Депардье. Писатель Игорь Менев. Слыхали?

— Как, и вы знаете его?

— И даже очень хорошо, — сказал Дима.

— Игорь Менев был учителем Антона. И мы искали его, но безуспешно.

— Что вы говорите! Как удачно сложилось. Тогда я приглашаю вас вечером к нему в гости. А сегодняшний рассказ о Гамле и её защитниках, я посвящу вам, молодожёнам. — Заверил Дима.

Тут на парковочной площадке появился автобус, из которого высыпали соплеменники. Сопровождающий с бумагами в руке подошёл к Диме и тот проводил его в небольшую хижину, где размещался офис работников природного национального заповедника Гамла.

Шумные туристы разбрелись, изучая таблички с маршрутами, обступили ларёк с мороженым, напитками и сувенирами, и выстроили очередь в женский туалет.

Вскоре появился сопровождающий группы, который представил Диму.

— Дмитрий — историк, экскурсовод, работник Национального заповедника «Гамла». В Израиле с 1990 года. Прошу, как говориться, любить и жаловать.

— Доброе утро! — Произнёс Дима, беря под руки Антона и Женьку. — В свою очередь, я хотел бы вам представить наших российских коллег, молодожёнов Антона и Женечку.

Туристы радостно зааплодировали и послышались слова поздравлений, а Дима продолжил.

— С вашего разрешения, я прошу наших уважаемых гостей, присоединиться к экскурсии и прослушать небольшой, но захватывающий рассказ о Гамле.

* * *

— Мы с вами находимся в западной части пределов земли колена Башана, — говорил русский Депардье Дима, — на Голанских высотах. На западе плато граничит с верховьем реки Иордан и озером Кинерет, на юге с долиной реки Ярмук, на востоке с горным потоком Руккад и на севере с горным массивом Хермон.

* * *

— Начнём с того, что название города Гамла или Гамала — от ивритского «гамаль», верблюд. Посмотрите, гора действительно походит на верблюда. Построен город царём Александром Янаем. — Говорил Дима, а Эфраим шептал Женьке на ухо: — Александр Янай был из династии Хасмонеев.

— Гамла строилась исключительно как мирный город. — Близкое расположение с Сирией делало его последним селением, где караваны, идущие на восток, могли сделать запасы воды и пищи, починить или поменять сбрую, купить оружие или нанять охрану.

Но во время Иудейской войны, ставшей продолжением нескончаемой серии освободительных войн Израиля от римлян, слывших воплощением детей Тьмы, в город хлынули беженцы из Верхней Галилеи и всего плато Голан. Мирный город объявил себя городом-повстанцем, поддержав мятежников Иерусалима. Гамла превратилась в неприступную крепость. За её стенами спасались от римского гнева дети повстанцев, женщины и старики. Сюда из секретной эзотерической школы Кумрана, явились ессеи.

Заметим, Кумран был светочью Ближнего востока. В нём жили духовные наставники Израиля, священники-арониды из колена Леви, называющие себя детьми Света. Они основали секретную эзотерическую школу, называемую для отвода глаз Дамаском. Эта пустошь знавала в своих стенах и Иоанна, будущего Крестителя, и его учеников, двух братьев — Иисуса и Йакова. Здесь учился даже будущий апостол христианства, Павел. Сожжение Римскими легионерами Кумрана, и падение Гамлы — это не просто эпизоды Иудейской войны. Это финал более масштабной трагедии, пока ещё до конца неоценённой историками.

Есть серьёзные исследования, утверждающие, что Иудейская война началась значительно раньше, что она, практически, не прекращалась с момента распятия Иисуса, тлея и множа недовольство народа.

* * *

На этот раз поводом для массового бунта послужили спровоцированные римскими наёмниками беспорядки в самом Храме. В результате погиб Йаков. Первосвященник Иерусалимского Храма, Учитель Праведности секретной школы, "брат Господень".

Преследуемые римлянами ессеи оставили сожжённый город и направились под защиту стен крепости Гамла. Небольшой группе удалось добраться до северных границ, но войска Веспасиана перекрыли возможность дальнейшего передвижения на сирийском направлении, и те вернулись в крепость. Люди шёпотом говорили о ковчеге завета, скрижалях и неких свитках Иисуса, на которые киттии-римляне объявили настоящую охоту. Причиной тому был сундук, стоявший в центре зала странной городской синагоги.

Дом Молитвы Гамлы сильно отличался от традиционных синагог. Его Алтарь, со свитками Торы, располагался в центре зала. Молящиеся окружали его постоянным плотным кольцом, не разжимающимся ни днём, ни ночью. Люди молились непрестанно за своих родных и близких, детей и отцов, воинов Света. Они произносили слова молитв, силою инстинкта обращая взор к сундуку. Этот таинственный сундук стоял рядом с богато украшенным шкафом, в котором содержался свиток Торы, в золотом ковчеге.

* * *

Семь месяцев сдерживали защитники Гамлы осаду врага. Семь месяцев Веспасиан жаждал заполучить этот сундук.

Он с любопытством рассматривал Гамалу. Её дома, чрезвычайно тесно идущие по отвесному склону. Казалось, они и впрямь громоздятся один над другим. «Город выглядит так, словно сброшенный с крутизны, он стремительно увлекает вниз самого себя». — Так поэтично описал участник тех событий и один из руководителей восстания, Иосиф Флавий. Гамла считалась мирным городом, жители его не были фанатиками, но сопротивление, оказанное ими, поразило и предателя Иосифа, и его новых хозяев.

Под ударами римских мечей уже пали города севера — Йодфат, Мигдаль и Арбель. В руках восставших ещё оставались Гуш-Ха-Лав, Тавор и Гамла.

* * *

Веспасиан стоял лагерем в окрестностях Тверии, у теплых источников. Здесь он отдыхал от кровавой резни, нежился в бассейнах с вулканической водой и ждал, когда ему доставят сундук ессеев. Но события принимали всё более трагический характер. Отряду ессеев удалось отбиться, и теперь сундук, вожделенный Веспасианом, находится в крепости Гамалы.

Незамедлительно Веспасиан выступает с войском на её осаду. Он занимает нависающую над ней гору, с которой видит синагогу, лавки, узкие улочки, давильни и ванны с оливковым маслом. Всё это распростёрлось перед Веспасианом, как на ладони. Его легионеры жадно втягивают сладкий запах сдобы из пекарни Гамалы, занесённый в их стан ветерком. И они видят и слышат, как день и ночь горят костры, и стучат в городской кузнице молоты, куя оружие.

В ответ, римляне сооружают катапульты. Окрестность, словно создана им в помощь. Кругом полно нужных пропорций камней. Солдаты собирают их, а на очищенном от камней полигоне устанавливают шатёр царя Агриппы, вызванного Веспасианом для переговоров с повстанцами. В Гамале не стали слушать недостойного царя, и запустили в него камнем из пращи. Потомки Давида всегда славились этим искусством. И на этот раз камень был точен. Вовремя подставленный легионером щит был пробит им, а царь-марионетка был ранен в голову.

* * *

Это переходило все границы дозволенного. Взбешённый Веспасиан начинает штурм восточной крепостной стены. Со своего укрытия он хорошо рассмотрел это место. Лучше, придумать было сложно. Стена состояла из ряда стен домов, не являющих собою укреплённых и усиленных крепостных стен. Это были жилые и хозяйственные сооружения, вошедшие в общую укрепительную систему защиты крепости.

* * *

В ход идут баллисты и катапульты. Под свист камней и несмолкаемый шелест пернатых стрел, к стенам города устремляется 5-й легион, разворачивающий строительство насыпи со стороны сторожевой башни города. Его действия вызывают ожесточенный отпор. Продолжительный и неистовый ожесточенный бой потребовал задействовать все резервы. Защитники города предпринимают контратаки, чтобы разрушить то, что успели выстроить солдаты, но их теснят резервные силы, в неистовстве брошенные Веспасианом к стенам города.

Защитники оттеснены, и римляне проводят целый ряд атак. Атака городской стены в районе синагоги приводит к неожиданной удаче: стена проламывается и римский передовой отряд врывается в Дом Молитвы. Их встречают настороженные затылки женщин и детей, плотным кольцом окружившие свою святыню. Римляне разбились на три группы. Две защищали тылы, а третья, пробившись сквозь толпу, застыла от неожиданности. Перед ними был сундук, от которого император сошел с ума. И тут их удача обернулась для них смертельным поражением. Толпа сомкнула свои ряды вокруг своей святыни, поглотив и перемолов треть отряда.

Две оставшиеся группы, теснимые разъярённой толпой фанатиков-колдунов, с трудом пробились к двери синагоги, оставляя за собой трупы и кровь. Вырвавшись в город, остатки отряда рассредоточились, и были незамедлительно уничтожены на узких улицах Гамалы.

* * *

Веспасиан ранен. Он впервые напуган, и пишет срочное сообщение сыну. И Тит уже спешит на помощь отцу. И устремляются к стенам Гамалы войска Тита Флавия. И в окружении Тита весьма забавная личность: пленный иудей, военачальник и руководитель восстания в Галилее, но который в короткий срок стал накоротке с Титом. Даже взял его имя, и теперь именуется как Иосиф Флавий.

Он объясняет Титу, что его отцу необходимо справиться со страхом, вызванным временным поражением.

— Для того чтобы он мог оправиться, — говорит Иосиф, — твоему отцу нужна лёгкая, молниеносная победа.

— Ты прав, Иосиф. Это мы ему с превеликим удовольствием предоставим.

И в течение одной ночи легионы Тита заняли позиции отца, а Веспасиан, несмотря на рану, выступает к горе Фавор. Там его поджидает молниеносная расправа с женщинами и детьми, вставшими на защиту своих стариков.

Той же ночью небольшой отряд защитников Гамлы снова покидает город. На этот раз они успевают вынести из осаждённого города сундук и скрыться…

* * *

Расправившись с повстанцами на горе Тавор, обагрённый кровью победы, Веспасиан снова набрасывается на Гамлу. Он врывается в него, круша всё на своём пути. Оставшиеся защитники отступают к западной стороне города, к самому обрыву. Им удавалось весьма успешно отражать римские атаки. Помогал сильный ветер. Он дул в лицо атакующим, ослепляя пылью, песком и поражая стрелами защитников. Но внезапно ветер переменился. Стрелы больше не долетали до римских штурмовиков, и вершина горы, на которой оказались оставшиеся в живых защитники, была захвачена. Сюда же, на самую вершину была проложена тропа из пяти тысяч пар ног детей, стариков, женщин и подростков. Под пиками солдат они поднимались на вершину и, если им удавалось увернуться от копья, то падение с почти отвесного северного склона горы, было неизбежным. Тех, кто не разбился насмерть, внизу ждали пики солдат, расхаживающих среди трупов, в поисках оставленного оружия. К оружию римляне относились с уважением. После каждого боя они непременно собирали оружие, тщательно обследуя место сражения. Раненых легионеры добивали пиками.

* * *

— Иосиф Флавий потом напишет другую историю Иудейской войны, — говорил Дима-Депардье ужасно взволнованной его рассказом аудитории. — Он укажет неверную дату, вымышленную причину, и злонамеренно сообщит о самоубийстве пяти тысяч защитников Гамлы. Есть вопросы?

— А куда подевался этот сундук? Там что, действительно были записи Иисуса? — Спросила женщина на высокой ноте, и её лицо Венеры Милоской из кукольного представления театра Образцова, очень похоже передавало суть её вопроса.

— Известно, что рукописи достигли Константинополя. — Сказал Дима. — В девятом веке они были подарены Княгине Ольге царём Византийской республики Константином Багрянородным. Какое-то время они принадлежали Святой Руси, но после нашествия Чингисхана реликвия была срочно вывезена в Константинополь. Ещё вопросы? Нет. Тогда позвольте мне поблагодарить вас за внимание, — сказал улыбающийся Дима, и на него обрушился шквал аплодисментов. — А теперь вы можете немного перекусить, посмотреть на Гамлу с того самого места, где была установлена баллиста, а чуть позднее мы с вами спустимся к самому городу, и вы увидите круглые пробоины от камней, выпущенных из этой и других баллист.

Антон подошёл к Диме и пожал ему руку.

— Откуда такая осведомлённость?

Дима улыбнулся и сказал:

— Мои родители сдают комнату писателю, который собирает материал для романа о тех временах. Он делится со мною своими мыслями и открытиями, даёт почитать куски.

— Простите, Дима, но роман и история… То, что вы сейчас рассказали, пересказ прекрасного романа. Дюма отдыхает. Но говорить об этом как об истории… Как имя вашего знакомого писателя?

— Менев. Игорь Менев. Слыхали? — Хитро улыбался Депардье.

— Дима! — Засуетился Антон. — Срочно его адрес!

— Он что, действительно твой школьный учитель? — Спросил у Антона Дима.

— Если это Игорь Брониславович…

— Да, это его отчество, — кивнул Дима.

— Он нам очень-очень нужен! — Сказал Антон.

— Очень, — подтвердила Женька, а Дима достал из кармана безрукавки мобильник и набрал номер.

— Игорь Брониславович!.. Шалом алейну!.. Как здоровье?.. Где?.. На Мёртвом море!.. И сколько вы там ещё пробудете?.. Прекрасно!.. Я рад… Спасибо… им тоже… Тут вот какое дело… да, без дел не обходится… У меня в Гамле на экскурсии объявился ваш ученик… Антон… Левин. Точно!.. Я бы с радостью… Передаю. — Дима протянул мобильник обалдевшему Антону.

— Ну, что стоишь как истукан? Бери трубку, говори! — Привела в чувство Антона Женька. Он взял трубку и произнёс:

— Игорь Брониславович, я должен вас увидеть!

— Наши желания совпадают! — Рассмеялся знакомый с детства голос. — Не теряйте времени, приезжайте на Мёртвое море в гостиницу «Нирвана». Там и пообщаемся!

— Я рад! Мы отправимся к вам, как только Дима закончит работу. У меня к вам есть уйма вопросов.

— Прекрасно! — прогрохотал в трубку Игорь Брониславович. — Жду, и уже скучаю.

— Мы едем. — Заключил разговор с учителем Антон.

* * *

Дима-Депардье, как его теперь называла Женька, пригласил новых друзей в свою машину, и те с радостью согласились.

— Ребята, — крикнула Женька, высовываясь из окна Диминого «Нисана», вы с нами?

— Да.

— Встречаемся в кафе гостиницы «Нирвана»! — Крикнул братьям Дима, а Женька послала Эфраиму и Менаше воздушный поцелуй.

* * *

Дима был прекрасным собеседником для Антона. Предоставив их друг другу, Женька наслаждалась дорогой. Она петляла по Голанскому плато, неизменно выходя на огромное озеро, напоминающее скрипку. На том берегу было видно, как на сопки наступал город, похожий на огромный океанский лайнер. Женька наслаждалась зелёным видом окрестных лесов, отмечая про себя,

как всё здесь выглядело по-другому. Другая природа, другой воздух, другие масштабы. А машина неслась по безлюдной трассе, мимо бескрайних просторов зелёных полей дикой пшеницы. Поля были обнесены колючей проволокой, на которой висели красные треугольники с надписью «мины», а за проволокой, прямо на минных полях, лениво и беспечно паслись тучные коровы. И — ни души, только изредка на трассе обгонит случайный тендер.

Они ехали вдоль озера. Дима сказал, что это знаменитое Тивериадское озеро, или море Кинерет.

— Кинерет, от слова «кинор» — скрипка, — сказал он.

— Точно! — согласилась Женька. — На скрипку похоже.

— Иисусовы места.

— Расскажи! — попросила Женька. — Мы поэтому и согласились с тобой прокатиться, что уж больно складно ты всё преподносишь.

— Я чувствую в твоих словах, Женечка, некоторую иронию. А между тем, это и впрямь Иисусовы места. Гамла стала последним иудейским городом на пути Иисуса в Индию, и первым городом, где он жил, вернувшись из длительного путешествия по Востоку. Гамла стала городом, где Мастер составил величайшую систему модели мира, и записал её на пергамент. Его с нетерпением ждала мать, родные и сводные сёстры и братья. Его ждал Учитель Праведности Иоанн, ждали простые люди, верившие в пророчество о помазаннике на царство. А он ещё год сидел на самом севере страны, в далёком городе Гамале и писал Евангелие Мира.

— А что зелоты? — Спросил Антон. — Верно ли, их называют разбойниками?

— Вся Иудейская война была продолжением целого ряда войн, восстаний и мятежей за освобождение Иерусалима, во главе которых были зелоты. Потому-то их и называли власти разбойниками. Иисуса окружение было сплошь из зелотов. Они были и среди учеников, и тех, кто вместе с ним были распяты на крестах. Освобождённый Пилатом разбойник был тоже зелотом.

Но зелоты были вершиной айсберга, тогда как ессеи, властью тайной, держащей в своих руках рычаги управления разветвлённой религиозной сетью оппозиционных организаций. Они осуществляли тайный контроль и скрытое руководство. К ессеям принадлежал Иисус, его брат Йаков, Иоанн.

— Будущий Апостол Павел, — сказала Женька, а Дима вскрикнул:

— Ни в коем случае! Он не был ессеем. Он всего лишь прошел неполный курс обучения в их школе. Не более.

Среди корпуса текстов, именуемых свитками Мёртвого моря, есть свиток Толкования на Аввакума. В нём говорится о непростых отношениях, сложившихся между признанным лидером кумранской общины и бывшим её выпускником. Ессеи описывают историю убийства Учителя Праведности. А мы, историки, лишь раскрываем имена участников того конфликта. Под именем Учителя Праведности, скрывался первосвященник-оппозиционер Йаков. "Недостойным священником» они называли Савла Тарсянина. Того самого Павла. Апостола. А назначенный Римом первосвященник Анания, в свитках называется "чужаком". А вы знаете почему?

— Нет, — сказала Женька.

— Потому что, он был единственным священником, не прошедшим духовной подготовки в Кумране. Это он поспешил назвать Йакова и его последователей, которые называли себя «Хранителями Завета», христианами, объявив их опасной сектой. На иврите эта комбинация понятней. Хранители Завета — звучит как «ноцрей га-Брит», сокращённое «ноцрим» — хранители — дало название христианам.

В промежутке между правлениями двух римских прокураторов, этот самый Анания обрёл реальную власть. Используя повод, когда Йаков находился в Храме, он спровоцировал скандал, приведший к настоящему сражению, в результате которого Йаков был сброшен с верха храмовой лестницы вниз головой. И проделано это было руками Савла.

— Что вы говорите?! — С ужасом выпалила Женька.

— То, о чем повествуют свитки Мёртвого моря.

— Не слушайте её, — перебил жену Антон. — Продолжайте. Прошу вас.

— Ну, тут вспыхнул всеобщий мятеж, но он был быстро подавлен. И тогда зелоты стали готовиться к серьёзному выступлению против римлян. Гамла была первым городом, вставшим на сторону повстанцев, когда Галилея ещё была неорганизованна. Эта крепость стала последней цитаделью зелотов, защищавших горстку ессеев.

Археолог, откопавший город в 1968 году, показал мне шесть совершенно уникальных монет, найденных в городе. Их чеканили в Гамле. На них написано «За освобождение Иерусалима». Все Иудейские войны, и та, о которой мы с вами говорили на развалинах Гамлы, были продолжением целого ряда освободительных войн, возглавляемых зелотами, и все они были «за освобождение Иерусалима». По сути, иудеи противостояли когортам детей Тьмы. Освободить Иерусалим для них означало — очистить осквернённые святыни, изгнать из Храма самозванцев, и вернуть Первосвященство ессеям, — Богом избранным из избранных для служения в Храме. И весь народ понимал, насколько это важно, ведь сила света, исходившая от Храма в период Шхины, или Божественного Присутствия, распространялась не только на иудеев, но и на весь белый свет, держа Тьму в пределах её границ. И повстанцы сражались с детьми Тьмы по всей стране, и гибли, и умирали счастливыми, и последними словами их было обещание вернуться в свободный Иерусалим — Город Мира и Света. И это было несоизмеримо больше, чем просто националистическая война, как было представлено с самого начала. Народ Израиля как никто осознавал, что за сила вторглась на их землю. Они называли их киттиями, чтобы лишний раз не поминать Тьмы.

****

Встреча учителя с учеником оказалась душевной. Они поужинали в ресторане пятизвёздочного отеля «Нирвана», и Дима оставил их, поздно ночью уехав в Иерусалим. Менаше и Эфраим ушли в номер спать, а Женька отпросилась на дискотеку. Предоставленные сами себе, Игорь Брониславович и Антон целый вечер говорили, говорили, говорили. А рано утром учитель уже постучал в двери номера молодожёнов.

— Ребята, я жду вас в кафе, напротив гостиницы! — сказал он через дверь, и услышал бодрый голос Антона:

— Игорь Брониславович, доброе утро! Через пятнадцать минут мы будем.

Через полчаса они сидели за столиком пустого кафе. Играла тихая музыка, и ранних посетителей никто не беспокоил. Только русская уборщица, услышав родную речь, подошла, чтобы спросить у Женьки: «Ну, как там, дома?»

Женька пожала плечами, не зная, что и сказать. Но её выручил бармен. Он позвал уборщицу, и занял её работой. Женька достала из кофра цифровой фотоаппарат «Фуджи», и сняла бармена, его бар и русскую уборщицу. Потом она переключилась на Антона, снимая мужа с учителем и без. Затем она сняла на видео фрагмент их беседы, а потом её внимание поглотил пейзаж берега. Она снимала сквозь прозрачные окна кафе-бара ландшафт, и не заметила, когда к столику подошёл бармен с тремя чашечками кофе и мороженым, заказанным Игорем Брониславовичем для неё.

— Женечка! — Окликнул её Игорь Брониславович, — ваше утреннее мороженое.

— И кофе! — подал голос Антон.

Женька вкрутила в камеру маленький штатив, прицелилась, и включила запись на видео, а сама с наслаждением принялась за мороженое с кофе.

— Видите ли, Антон, — говорил Игорь Брониславович, глядя в окно, за которым простиралось скованное солью море, — этот роман начался с моего личного открытия. На протяжении многих лет я изучал практики мистиков Индии, Мексики, Тибета, а теперь вот имею возможность изучать практики иудеев. В своих романах я доказывал, что техника может принадлежать какой-то из конфессий, но дана она для всего человечества, а посему, интернациональна и внерелигиозна. Доказательством тому послужили тексты Евангелия Мира от ессеев, о которых вы упомянули по телефону. В этих текстах, дорогой мой Антоша, вы обнаружите не просто ссылку Иисуса на технику Шивы, или технику, которую использовал Будда, и Пифагор. Этой технике был обучен Иисус. Он знал, как никто другой, что она, эта мистическая техника, работает. Он не просто указал пальцем на дверь, как Будда. Он широко распахнул её, и, стоял на пороге, за которым сиял свет. Иисус создал уникальнейший документ. Мистическая практика «Евангелия Мира» построена на техниках Книги Тайн, Науки о любви.

— Учитель, — вы говорите о Тантре? — Переспросил Антон, глядя на Женьку.

— Да, мой мальчик, я говорю о науке Тантра. Науке Любви, которую проповедовал Иисус. Техникам Шивы сегодня свыше пяти тысяч лет. Две тысячи лет назад Иисус включает их в «Евангелие Мира», настоятельно требуя практиковать их, и включает в число четырнадцати медитационных состояний, отведенных для каждого дня недели, и каждой её ночи! Эти состояния описаны как «обращения» к ангелам. Причащения им, или, если хотите, "превращения" в ангелов. — Улыбнулся писатель Женьке, а получилось, что прямо в камеру.

— И такое возможно?

— Возможно. Но лишь при посредстве мистических техник — Причащений. Порядок их записан ессеями со слов самого Иисуса. И вот послушайте, как это звучит: «Причащение Ангелу Воздуха,

Ему, кто несет ароматы

Полей, благоухающих сладко,

Весенних трав, напоённых дождём,

Раскрывающихся бутонов

Нарцисса Саронского.

Мы чтим священное Дуновение,

Что возносится выше

Творения всякого.

Ибо вот вечное и величавое

Светозарное пространство,

Где правят несчетные звезды,

Есть воздух, вдыхаемый нами,

И воздух, который мы выдыхаем.

И в миге меж вдохом

И выдохом нашим

Сокрыты все тайны

Бесконечного Сада.

— Ангел Воздуха,

Священный посланец Матери Земной, — перешёл он на скороговорку, –

Проникни в меня,

Как падает ласточка с неба,

Дабы познал я тайны ветра

И музыку звезд.

— Красиво, — сказала Женька.

— Это не просто красивые слова или молитва, — продолжил Игорь Брониславович. — Давая ессеям Причащения, Иисус настаивает на том, что это не слова для произнесения их в определенном порядке. Он настаивает на пребывании в состоянии, описанном словами, в течение всего дня.

"Храм Святой может быть возведен

Только с помощью древних Причащений,

Тех, кои сказаны,

Тех, кои мыслятся,

И тех, что проживаются нами.

Ибо если они лишь произносятся ртом,

Они суть улей мертвый,

Покинутый пчелами,

Который не даёт больше мёду.

Причащения суть мост

Меж человеком и ангелами,

И подобно мосту,

Строятся только с терпением,

Да, подобно мосту через реку,

Возводимому камень за камнем,

Взыскуемыми на речном берегу.

И хотя он называет путь к Храму кропотливым трудом, и призывает к терпению в долгом тернистом пути к Преображению, Иисус дарит надежду всем "взыскуемым на речном берегу". По Сути, это Учение о Храме, о его строительстве, и понимание того, что возможно выстроить Храм, который никто и никогда не сможет разрушить. Это храм, выстроенный в себе самом.

С этим чувством, точно приступил к строительству Храма, я и начал писать свой роман. Это был шестой вечер от субботы по солнечному календарю. Я сидел у окна, и глядел на закатное небо. И я включил мобильник, — сказал Игорь Брониславович, доставая из кармана аппарат "Нокия". Здесь у меня записана разная медитационная музыка. А ещё — вот это. Все четырнадцать Причащений, в строгом порядке. Выбрав причащение Ангелам Отца Небесного, я нажал на кнопку. Мой собственный голос нёс в мой мир удивительные слова Иисуса, полные поэзии и тайн. — Учитель включил проигрыватель мобильника, и Антон услышал голос учителя, говорящий:

«Шестое же Причащение

Есть Причащение Ангелу Мира,

Ему, чье лобзание дарует покой,

Чей лик словно гладь

Безбурных вод,

Отражающих лик Луны.

Взываю к Миру,

К дыханию дружескому,

К руке, что разгладит встревоженное чело.

В царстве Мира

Нет ни глада, ни жажды,

Ни холодного ветра, ни жгучего,

Ни старости, ни смерти.

Тот же, кто не имеет мира в душе,

Не имеет и места, чтоб выстроить

Храм Святой;

Ибо как строить плотнику

В средоточии вихря?

Сея насилие, пожнешь

Лишь запустение,

На глине иссохшей

Не взрастишь живого плода.

Тебя ищу я, о, Ангел Мира,

Который, как утренняя звезда

Между туч,

Как Луна полная,

Как маслина, красующаяся плодами,

И как Солнце, что сияет

На Храме высоком.

Мир обитает в сердце молчания:

Остановитесь и познайте, это Я Бог».

Учитель выключил мобильник, и воцарилась тишина.

* * *

— Каково? — Спросил он у Женьки?

— Грандиозно! — Произнесла она.

— Да. Это было невероятно. — Согласился Игорь Брониславович. — Мне стал открываться смысл этих красивых слов. Я слышал то, что стояло за ними. Интуитивно я понимал, что среди слов о Храме, присутствует явная ссылка на мистическую технику, связанную с тайной дыхания.

— Неужели все четырнадцать Причащений являются не чем иным, как бесконечным недельным циклом мистических практик, облачённых в поэтическую форму медитативного содержания? — Произнёс я, и понял, что это не было вопросом. Знак вопроса здесь был лишним. Причащения сами раскрывали этот смысл. — Антона передёрнуло, а учитель продолжал. Глаза его сияли, он превращался в трибуна. Слушая его, Женька позабыла о давнишней неприязни к загадочному учителю мужа. Она слушала его стройные построения и помимо собственной воли вникала в суть им произнесённых слов.

— Предчувствие открытия стояло за моей спиной, — Говорил Игорь Брониславович. — Оно дышало в затылок, и мой начатый роман о Третьем Храме, о тайных служителях ессеях, вдруг снова стал представляться реальностью. Ведь именно им, продолжателям дела Моисея, роду первосвященников, Левитскому колену Аронидов, Детям Света, принёс Иисус эти свои техники.

— Игорь Брониславович, — подался вперёд Антон. — А нельзя ли подробней об открытии? Вы сказали, что Причащение Ангелу Воздуха является древней техникой. Может быть, где-то существует её подробное описание?

— Существует. Есть предположение, что ессеи составили подробную расшифровку практик Причащений, и что эти свитки, якобы обнаружены здесь, недалеко от этого места, где мы с вами находимся. В Кумране. Они не обнародованы, потому что воистину опасны.

— А что в них опасного? — насторожилась Женька.

— Они опасны не для здоровья. Они опасны для ортодоксальных умов, которые не желают, не могут допустить того, что Иисус действительно демонстрировал навыки и обучал знаниям, известным в Индии и Тибете. Поэтому, думаю, они были уничтожены… Но это всего лишь домыслы, догадки. Тем не менее, тех ссылок, что присутствуют в тексте, для меня оказалось достаточно. Несколько лет я изучал труды мистиков Индии. Я нашёл подробное описание тантрической практики на дыхание. Именно на неё ссылается Иисус в Причащении Ангелу Воздуха. Он говорит ессеям:

Мы чтим священное Дуновение,

Что возносится выше

Творения всякого.

Ибо вот вечное и величавое

Светозарное пространство,

Где правят несчетные звезды,

Есть воздух, вдыхаемый нами,

И воздух, который мы выдыхаем.

И в миге меж вдохом

И выдохом нашим

Сокрыты все тайны

Бесконечного Сада.

— А вот и одна из этих тайн, — Игорь Брониславович вынул из портфеля книгу. На ней был изображён красивый смуглый мужчина с длиной седой бородой в белых одеждах. В лице его была некая схожесть с Игорем Брониславовичем. «Ошо» прочёл Антон.

— Да, это комментарии величайшего мистика современности к древнейшему трактату «Вигьян Бхайрав Тантре», той самой «Книге Тайн», возраст которой приближается к шестому тысячелетию.

— Итак, — торжественно произнёс Игорь Брониславович, — вы готовы?

«…этот опыт может возникнуть между вдохом и выдохом. Между вдохом и выдохом приходит — благость» — Игорь Брониславович посмотрел на Антона. Лицо его ученика вытянулось. — Неправда ли, удивительная схожесть. Послушайте дальше. Это целая серия практик. «Когда дыхание меняется от вдоха к выдоху и от выдоха к вдоху, в этой точке осознавай». Каково?! И это ещё не всё. Шива очень подробен в том, что касается дыхания. Он говорит:

«Или когда вдох и выдох сливаются, в этой самой точке прикоснись к центру, пустому, но наполненному энергией».

Шива говорит о реальной возможности достижения Райского Сада, или как говорил Иисус «Дома Отца Небесного". Вот они, подробности.

«Или, когда дыхание на выдохе полностью закончилось и приостановилось — в такие всеобщие промежутки малое «я» человека исчезает. Это трудно постичь только нечистым».

— Вот так даже? — Спросила Женька, выключая камеру.

— Вот так. — Согласно кивнул Игорь Брониславович.

— Выходит, мы все — нечистые? — Тоном заговорщика произнесла Женька.

— Выходит. — Поддержал игру учитель Антона.

— Вы позволите посмотреть книгу? — спросила Женька, и Игорь Брониславович улыбнулся:

— Прошу вас, Женечка.

Женька листала страницы Книги Тайн, а Антон спросил учителя:

— Вы давно замышляли написать роман об Иисусе. Ещё в школе, когда обучали нас медитациям и йоге. Но тогда я даже предположить не мог, во что это может вылиться. Я слышал от Димы какие-то пересказы идей вашего романа… Мне кажется это грандиозным. Вы его закончили?

— Прошло почти двадцать лет, прежде чем я начал воплощать свой замысел. Но чем ближе я подходил к Иисусу, тем неуловимей он становился. Мой роман получился другим, нежели мнился в молодые годы. Я хотел показать Иисуса, а в результате меня поглотило его Откровение, где слова выступают в качестве инструмента для создания нового человека. Его слова — это мощнейшее оружие против тьмы во всех её проявлениях. Его слова — защита от хаоса, несущего мировую погибель. Я писал роман с мыслью о том, что раздаю любимым людям оружие, чтобы смогли они защитить и свой дом, и то, что им дорого. Защитить от вестников Тьмы, слетающихся для последней битвы с Силами Света. Я хотел объяснить, что поздно нам, и бесполезно выяснять отношения, разбираясь: кто, в чём повинен. Эти выяснения снова приведут мир к распрям и междоусобицам, сталкивая правых с более правыми, а стало быть — виновными в повсеместной неправоте. Современные каббалисты утверждают, что все мы вдруг оказались в одной лодке, и, чтобы не перевернулась лодка, каждый обязан ощутить личную ответственность за другого. Иисус через две тысячи лет снова предстаёт пред нами, предлагая альтернативу глобальной катастрофе. Он предлагает взамен выбранному нами пути, ведущему человечество к самоубийству, путь о котором говорят сегодняшние каббалисты: «Возлюби ближнего своего, как себя самого».

Я изучал подробности его земного пребывания из альтернативных и канонических источников, но когда мне открылось его видение Мира, я лишь сильнее влюбился в красоту его высочайшей сущности… Роман почти окончен. Но я не спешу. Я наслаждаюсь самим процессом.

В воздухе нависла тишина.

— Расскажи о себе. Что у вас хорошего? — спросил учитель.

— Всё хорошо. — Сказал Антон, — просто замечательно. Особенно теперь, когда я, наконец-то, снова вижу вас и слушаю о вашем романе не как о замысле, а как о состоявшемся событии. А знаете, — произнёс Антон. — Совершенно случайно я узнал о том, что мой отец имеет какое-то отношение к свиткам "Евангелия Мира от ессеев".

— Что вы говорите?! — заинтересовался учитель. — И каким же боком?

— За день до отлёта я получил от него письмо по электронной почте, в котором он под большим секретом сообщал о том, что обвиняется в подделке исторического документа. Сейчас он арестован и находится в тюрьме.

— Пройдёмся, и вы мне всё подробно расскажете. — Сказал учитель, и обратился к Женьке:

— Женечка, вы не против, если мы не надолго оставим вас с книгой? — Женька согласно кивнула, не в силах оторвать взгляда от страницы.

* * *

«Дыхание — мост во вселенную» — Прочла Женька заглавие. Она попросила бармена бутылку воды, расплатилась, сложила камеру в кофр и поставила его на стол. Затем она подвинула к себе книгу, оставленную Игорем Брониславовичем. «Ошо, — прочла она, — Вигьян Бхайрав Тантра. Часть первая». На обложке, выполненной в зеленоватых тонах, была фотография старца, с огромными, миндалевидными глазами, излучающими смех. Его длинная седая борода нуждалась в отдельном фото-приложении. Женька разглядела, что к его легкой белоснежной рубахе были подшиты плечи, делавшие святого более похожим на воина, чем на блаженного. А за спиной индийского мудреца белели цветы неизвестного Женьке дерева бодхи и распустившиеся белые лилии.

Женька раскрыла книгу, и снова повторила название главы: «Дыхание — мост во вселенную». Её глаза вырвали из текста строки, а губы зашевелились, читая слова мистика из Книги Тайн.

«Перед вдохом и выдохом, — читала Женька, — есть мгновение, когда дыхания нет. В это мгновение и может случиться просветление, поскольку, когда вы не дышите, вы не живёте в мире. Поймите это: когда вы не дышите, вы мертвы; вы всё ещё существуете, но вы мертвы. Но этот миг так краток, что вы никогда его не замечали.

Для Тантры каждый выдох — смерть, а каждый новый вдох — новое рождение. Вдох это новое рождение; выдох это смерть. Выдох — синоним смерти; вдох — синоним жизни. Итак, с каждым вдохом вы умираете и возрождаетесь вновь. Промежуток между этими двумя состояниями очень краток, но внимание и твёрдое, искреннее наблюдение могут позволить вам почувствовать этот промежуток. Как говорит Шива, если вы сможете почувствовать этот промежуток, наступит благость. Тогда ничего больше не нужно. Вы благословенны, вы узнали; это случилось».

Она закрыла книгу, достала из кофра камеру, и включила запись.

«— Сначала — Иисус. — Произнёс голос писателя, и тут же появилось изображение. Женька даже отпрянула от неожиданности. Писатель смотрел на неё миндалевидными глазами мистика Ошо, и словами Иисуса говорил ей, а не ессеям:

Мы чтим священное Дуновение,

Что возносится выше

Творения всякого. — Тут его голос стал меняться. Учитель интонационно выделял произносимый текст, точно подсказывая, на что обратить внимание.

«Ибо вот вечное и величавое, — говорил он, словно декламировал стихи, — Светозарное пространство,

Где правят несчетные звезды,

Есть воздух, вдыхаемый нами,

И воздух, который мы выдыхаем.

И в миге меж вдохом

И выдохом нашим

Сокрыты все тайны

Бесконечного Сада»

Женька остановила запись и посмотрела в ту сторону, где прохаживались Антон с учителем.

* * *

Они брели вдоль Мёртвого моря. Несмотря на раннее время на пляже уже было довольно людно.

— Учитель. — Несколько торжественно начал Антон. — У меня для вас подарок. Что вы скажете, если я доставлю вас во времена героев вашего романа?

— У вас есть спонсоры снять по моему роману блокбастер? — Улыбался учитель. — Нет-нет, кино — очень дорогой вид искусства.

— Игорь Брониславович, — мой подарок — несколько иного свойства. Как бы это сказать… Вы сможете увидеть не кино, а жизнь героев своего романа.

— Признаться, я не совсем понимаю.

— Речь идёт о моём научном открытии в области медицины. В своей работе я опирался на каббалистическое понимание функций мозга, исследуя его малоизученные свойства, — говорил Антон, и учитель внимательно слушал его, не перебивая. — Один из побочных эффектов этого медицинского открытия — путешествие во времени.

Антон хотел произвести впечатление на учителя своим заявлением, но когда взглянул в его глаза, то прочёл разочарование. И тогда он потерял самообладание и выкрикнул:

— Я бродил по древней Иудее! Я был писцом в Кумранской пустоши! Я видел, как на поиски могилы Моше Ребейну отправился тринадцатилетний подросток по имени Ешуа!

— Тише, тише. Дорогой Антон Михайлович, не стоит так горячиться, — успокаивал его писатель

— Вы не понимаете. Учитель, вы не понимаете. Или вы боитесь?

— Я боюсь, — честно сознался Игорь Брониславович.

— Не бойтесь. Я нашёл легальный способ путешествия во времени. Его можно назвать побочным эффектом, выявленным в процессе применения новой технологии. А можно назвать — сенсацией. Открытием века. Прорывом в исследовании тайн человечества! Возможность подключения мозга к операционной системе Всемирного Информационного Поля. В наших руках рычаги управления, этой выдумкой Господа. — Рассмеялся Антон, и добавил, — и Его связи! Знаете, во время этих сеансов, мозг моей пациентки обретал функции портала, неизменно ведущего к Городу Двух Лун…

— Город Двух Лун? — Переспросил учитель. — Но ведь так назывался Кумран.

— Именно! — Обрадовался Антон.

— Подождите, Антон Михайлович, вы хотите сейчас меня уверить, что перемещались в другую эпоху?

— Я не уверяю, я предлагаю вам самому опробовать это моё открытие. Использование чужого портала было временной, вынужденной, но необходимой частью эксперимента, приведшего к чудесному открытию.

— Значит, чужой мозг использовать не будем? — Иронично заключил учитель, хотя всем видом давал понять, что разговор ему крайне интересен.

— Игорь Брониславович. Я много лет мечтал об этом дне, когда разыщу вас, и спрошу: помните, вы рассказали нам историю про Иисуса, пережившего распятие? О мраморной плите, с отпечатками его ступней?

— Ты запомнил тот мой пересказ Ошо? — Удивился учитель, и расчувствовался, да так, что украдкой утёр навернувшуюся слезу. Заметив, что Антон наблюдает за ним, он сказал:

— Прости, сентиментальный стал, тонкослёзый, как баба.

— Ошо — величайший мистик современности, но я искал подробности в истории, — развёл руками Антон. — И не найдя ничего, решил сам заглянуть в те места, и те самые времена, когда в Индию вернулся из разорённого Иерусалима Иисус, Мастер Исса. Учитель, сегодня мы оба можем проследить весь этот его путь от революционера-Иисуса, пошедшего на крест, до Мастера Иссы, вошедшего в Лунную стадию Просветления после распятия.

— Так значит, вы, мой дорогой ученик, читали Ошо? — Засиял учитель.

— Читал. — Произнёс Антон. — И Тибетское Евангелие читал. Поэтому я здесь, рядом с вами, чтобы спросить ещё раз. Учитель, вы со мной?

— Неожиданно как-то. — Колебался писатель.

— Ну же, писатель! Неужели вам не хочется увидеть всё своими глазами.

— А как же профессор Шапиро? Почему я?

— Вы — мой первый… духовный учитель.

— Антон, а я ведь возьму, да и соглашусь!

— Ещё бы!

— Ладно. — Произнёс Игорь Брониславович, точно решился на что-то. — Ты можешь мне описать свои ощущения? Хотелось бы потом сравнить.

— Прежде всего, приготовьтесь к чему-то совершенно невообразимому.

Сначала, пребывание в иной реальности было скорее интригой, но в большей степени присутствовало разочарование. Потом, сеансы стали и стабильней и продолжительней. Это походило на дымку, на вибрирующий у костра воздух, на мираж в раскалённой пустыне. Внезапно фокусировка улучшилась, размытость уступила место ясности, да такой, которой одними глазами достичь невозможно. И тогда я понимал, что это открылся канал. И тут обрушивалась другая реальность. Она отсекала от всего привычного и знакомого. Я оказывался чужаком, решавшим непростую задачу нравственного порядка. Не то, чтобы меня мучили угрызения совести, но почему-то именно стоя в прошлом, я должен был понять: ищу ли я способ исцеления, или же в наглую использую ситуацию для решения своих задач? Оправданием этой авантюре могло быть лишь одно: полное исцеление пациентки. И я уже знал, стоя в далёком прошлом, что это мне будет под силу. Поэтому страхи и недовольство собой меня отпустили, и я со спокойной совестью сделал свой первый шаг.

— Невероятно! — Восклицал учитель.

— А ещё я чувствовал, что вся моя жизнь — ничто в сравнении с тем, что открывалось внутреннему взору. Я чувствовал, как неведомая сила влекла меня в воронку времени, заставляя забыть, где верх, где низ, и что такое мораль двадцать первого века… Там, куда я попал, не было ещё этих веков! Не было расстояния цивилизации. Я стоял в начале, в отправной точке новой истории, для которой не существовали ни я, ни века цивилизации, разделявшие нас! — Антон тяжело вздохнул.

— Я чувствую, вас переполняют эмоциональные воспоминания, — несколько грустно улыбнулся Игорь Брониславович. — Простите. Говорите, это очень интересно. Ведь, здесь нет вещей второстепенных, не так ли?

— Да, вы правы. — Грустно улыбнулся Антон. — Понятно, открытия такого плана, дают уверенность во вседозволенности. Однажды я забыл об элементарной осторожности, и тогда всё рухнуло…

На сеанс заглянул инвестор, жених пациентки. Это был крах. Всё закончилось тут же. И вместо сказки началась какая-то криминальная драма.

— Антон, а что собственно произошло? Что случилось тогда, когда он вас, так сказать, застукал на горячем? Что он мог увидеть? Ну, сидят там двое с закрытыми глазами, внешне же никакой картинки, по идее, быть не должно.

— Вы правы. Ничего внешне не происходит. Все внутренние изменения фиксируют приборы, в которых Велимир тоже не знаток. Я подозреваю, что, войдя в комнату, он пресек защищённый сектор, и попал под воздействие частоты генератора, синхронизированного с порталом.

— Иными словами, ваш Велимир что-то увидел из прошлого. И это его Так сильно взволновало?

— Возможно.

— А что он увидел? Что тогда происходило в другой реальности?

— Я уже думал об этом. Но в моём путешествии не было Велимира. Мы были на базарной площади. Была ночь. Полная луна отражалась в кристаллах соли, и город заливал свет двух лун. Одна луна висела над нами, другая — созданный морем соли мираж, пронизывала весь город и пустыню камней. Ребекка пряталась за какой-то телегой. Она пришла проститься с юношей, в которого была влюблена, но так и не решилась обнаружить себя.

— Кто был ещё? Кто присутствовал в это время? Кого мог увидеть Велимир?

— Не знаю. Быть может, себя самого? Вскоре стали происходить непредвиденные события. Исчезла моя проводница Ребекка, а я трое суток пробыл в пути с караваном. Я жил той жизнью, не вспоминая, кто я и откуда. Там была моя жизнь, и она была моей, а не книжной.

— Как же вы вернулись?

— Профессору Шапиро удалось по записям выстроить график частот генератора, и по этому мостику вернуть меня в реальность, в которой Велимир уже пытался похитить Марию.

* * *

Велимир нёсся по коридору больницы, сбивая всех на своём пути. Закинув за спину как мешок бесчувственную Марию, он размахивал пистолетом.

— Дорогу! — кричал он, и перепуганные больные прятались по палатам. И тут на пути Велимира возник охранник. Он держал Велимира на прицеле, и, улыбаясь, сказал:

— Отпусти её! — И не успел он закончить фразу, как в ответ прозвучал выстрел. Охранник упал, а Велимир, тяжело дыша, переступил через тело, и, отведя руку с пистолетом назад, выстрелил ещё раз. Он услышал, как вскрикнул охранник, и посмотрел в окно, за которым мелькали милицейские кители. Разбив стёкла, Велимир крикнул:

— Слушать! Если мне не дадут выйти, — угрожал он, направляя оружие в сторону Марии, — я застрелю заложницу!

С этими словами он вышел из дверей больницы и тут же расстрелял милицейский патруль.

— Выходи из машины, — сказал Велимир, пребывающему в состоянии шока сержанту, приставив к его виску ствол. Тот покорно подчинился. Велимир отнял у сержанта оружие и мобильную связь, и заставил перенять похищенную. Задыхающийся сержант положил заложницу в машину. Когда он захлопнул дверцу машины, Велимир подозвал его к багажнику.

— Ну-ка, погляди, что это у тебя там, в багажнике? — спросил он, и когда милиционер склонился, Велимир ударил его рукоятью пистолета по голове. Сержант рухнул на землю, разбив о бампер лицо. Кровь брызнула на ботинок. Велимир чертыхнулся. Он кителем сержанта стёр с ботинка кровь, а потом затащил в багажник, и захлопнул его. На дверях багажника он обнаружил два сквозных отверстия от пуль. Удовлетворённо кивнув головой, Велимир сказал:

— Не сдохнешь, мент, воздуху будет много. — И едва машина тронулась, как вслед раздался одинокий выстрел.

* * *

Пуля угодила ему в правое плечо. Он вскрикнул, выпустил руль, и машина выскочила на встречную полосу, столкнувшись с головной машиной милицейского спецназа.

В результате столкновения двое спецназовцев были ранены. К месту аварии была вызвана бригада скорой помощи, а в усыпанной стёклами машине, пришедшая в себя Мария внимательно рассматривала бесчувственного Велимира, и в её памяти подробно всплывали картины ужасных подробностей события, произошедшего в ту сладкую, грешную, роковую ночь.

* * *

Мария не могла понять: что делает в машине с этим чудовищем? И закричав от ужаса, она плечом выдавила двери и выскочила из машины. Девушка кинулась в руки спецназа, иступлено крича что-то невразумительное, и пальцем указывая на машину.

— Ничего, сестричка, — обнял её спецназовец, поглаживая по русой голове. — Он за всё теперь ответит.

— Как он его бил! — Рыдала Мария, на груди парня в камуфляже. — Вы не видели как он его бил! Его глаза были пусты, в них не было жизни. Он пришёл убить его! Слышите, он пришёл убить.

— По полной мере. — Заключил спецназовец, передавая Марию в руки врачей. — Сполна.

* * *

— А что было потом?

— Потом, Мария уехала в Иерусалим, разыскивать своего жениха.

— Она знает о том, где блуждал её разум?

— Да.

— Вы с ней виделись после этого?

— Нет. У меня нет её адреса.

— Да, — мечтательно произнёс Игорь Брониславович, и в его интонации звучали слова мечтателя, а не прагматика. — Если бы это только было возможно. — Произнёс он тоном человека, который пошёл на попятную.

— Возможно. Не сомневайтесь. — Сказал уверенно Антон. — Пока ещё это возможно.

— Что вы имеете в виду? — рассмеялся учитель, — Антон, вы поднимаете цену, как на восточных базарах!

Антон почти шёпотом произнёс:

— Есть возможность увидеть то, о чём вы пишете. Не персонажей из книги, а живых людей. Обожествлённых и распятых, святых тех давних дней, перевранных людьми… Хотите, узнаем подробности ритуалов всех четырнадцати Причащений? А хотите — взглянем на Иисуса в старости. Каким он был?

— Дорогой мой Антон! — Грустно улыбнулся Игорь Брониславович, и глаз его нервно задёргался, — здесь заканчивается наука, и начинается фантастика.

— Нет, учитель, — возразил ученик, — здесь начинается мистика. Когда-то давно вы проронили зерно, оно проросло во мне, и сегодня я хочу преподнести вам подарок. Об этом пока мало кто знает, но всё равно — нужно поспешить. Проект привлекает к себе чрезмерное внимание. Как бы его вместе с нами не прикрыли, или, чего хуже, не засекретили.

— Вы что, серьёзно? — Спросил Антона учитель.

— Вполне.

— Когда начнём? — Решительно спросил Игорь Брониславович.

— Когда хотите! — Ответ Антона был так же преисполнен решимости.

— Немедленно! — Сказал Игорь Брониславович, и проследовал за Антоном, удивляясь тому, как это он позволил собственному ученику проделать с собою такую шутку.

* * *

Когда они вошли в номер, то увидели пустую компьютерную сумку, лежащую на кровати, и компьютер, брошенный в баул, в который воры сложили Женькины вещи, и что-то из подарков.

— Что происходит? — спросил Антон.

— Кажется, вас пытались обокрасть. — Сказал Игорь Брониславович.

Резко и противно зазвонил телефон. На плохом русском девушка-регистратор просила его спуститься в лобби, где его ожидает госпожа… Фамилии он не расслышал. Трубку повесили. Едва он отошел от телефона, как раздался новый звонок.

— Да! — произнёс Антон и услышал встревоженный голос консьержки:

— Господин Левин к вам полиция, — успела предупредить она, а через минуту в гостиничном номере уже хозяйничали полицейские.

Их было двое. Они были похожи на клонов. Оба под два метра, слегка полноватые, с бритыми черепами, на лбах, точно поднятые забрала, дорогие солнцезащитные очки, хищные глаза и приплюснутые носы. Полицейская форма делала их просто неразличимыми. Антон рассматривал форму: голубые рубахи с погонами, расстегнутые воротники, золотые аксельбанты, значки и нашивки. Синие, приспущенные от тяжести поясов брюки, чёрные стоптанные туфли. На поясе — кожаная кобура с пятнадцатизарядным «Магнумом», две запасные обоймы, железные наручники в чехле и аппарат мобильной связи. В руках у одного из «близнецов» летала дубинка.

— Говорите по-английски? — спросил Антон, и менты кивнули.

— Хорошо, — сказал тот, кто не давал дубинке покоя, — тогда не будем ждать переводчика. Предъявите документы.

Антон в сопровождении второго полицейского подошёл к платяному шкафу и извлёк из пиджака заграничный паспорт гражданина Российской Федерации.

Мент полистал паспорт и спросил:

— Цель поездки?

— Свадебное путешествие.

— Почему Израиль?

— Ваш вопрос звучит как-то странно, — сказал Игорь Брониславович, предъявляя писательское удостоверение. Полицейский прочитавший его, попросил:

— Теудат зеут, пожалуйста.

Подавая удостоверение личности, писатель сказал:

— Вы хотите запретить евреям любить Израль и приезжать в страну?

— Мы приезжаем в гости не лично к вам, а к своей истории, своему народу, своим друзьям и учителям! — Сказал Антон. — А кому повезло — к своему Богу. И самое меньшее, что мы можем, это оставить кучу денег в вашей стране, на сувениры и благотворительность. — Антон протянул пачку долларов.

— Зря вы так нервничаете. — Сказал полицейский с дубинкой. — Спонсорам мы всегда рады.

— Тогда прекратите размахивать дубинкой! — Сорвался Антон. — Или пустите её в ход или засуньте себе… за пояс! — Мент извинился и пристегнул дубинку к поясу.

— Мы пришли узнать: что вы слышали ночью из своей комнаты.

— Мой друг, — улыбнулся Антон, — кроме скрипа кровати и стона моей невесты я не слышал ничего.

— Это она? — спросил второй мент, вынимая из паспорта Антона фотографию девушки, понимающе тряся головой. — Я тебя понимаю. Где она?

— На пляже.

— Прошлой ночью здесь произошел неприятный случай. Мы опрашиваем свидетелей.

— А что случилось? — Поинтересовался писатель.

— Человек тут погиб. Упал в шахту лифта. Проверяется версия убийства. — Сказал второй.

Снова зазвонил телефон. Все замерли. Полицейский с укрощённой дубинкой, кивнул Антону и тот снял трубку.

— Госпожа Казаринов, — услышал он, и под ним поплыла земля.

— Иду! — крикнул он и кинул трубку.

— Я могу быть свободным? — Спросил он полицейского.

— Да, конечно. Одна только просьба. Если что-то подозрительное заметите, звоните. Вот вам наши телефоны. — Мент протянул визитную карточку.

— Скажи, — попросил Антон, — скажи мне, я хочу услышать, как звучит на иврите «полицейский».

— Шотер, — почти хором произнесли менты, направляясь к выходу.

В вестибюле, или как это называлось здесь, лобби, его ждала неожиданная встреча.

Он узнал её, еще не видя. Это была она — Ребекка, девочка из сна, которая являлась ему ночами среди древних декораций и становилась живым гидом по древнему Городу Соли. Это была его пациентка Мария, перевернувшая своим появлением все его представления о мире. Но как? Как она разыскала его? Здесь, в гостинице?

— Я рад вам, — произнёс Антон, а она встала и обняла его. — Как вы себя чувствуете, Мария?

— Спасибо, доктор, замечательно, — улыбнулась она. — Только мне страшно. Кто эти люди?

Антон обернулся и увидел, как из лифта выходили полицейские, а с ними двое молодых людей, развязного вида. Все четверо внимательно рассматривали Марию. Вторым лифтом спустился писатель. Он топтался в сторонке, и бросал неосторожные взгляды на Марию.

— Увезите меня отсюда, прошу вас, — расплакалась она. — Всё здесь пугает меня.

— Конечно-конечно, Машенька. — Успокаивал её Антон. — Только сначала, позвольте мне познакомить вас с моим учителем. Писатель, Игорь Брониславович Менев.

— Очень приятно, — сказала Мария и протянула руку.

— Менев. Игорь. Брониславович. — Писатель протянул навстречу молодой женщине руку, и тут же протянул другую:

— А это жена Антона Михайловича, прекраснейшая Женька! — Представил писатель, появившуюся в дверях Женьку. С двумя барышнями он направился к стоянке такси.

— Мы всей компанией собирались проехаться до Кумрана. Приглашаем и вас, уважаемая Мария. Тем более, как я понял, это место известно вам не понаслышке.

— Друзья. Я с большой радостью, — с дрожью в голосе произнесла Мария, лишь бы подальше от этого места.

— Что случилось?

— Потом. Давайте сначала приедем в Кумран.

— Вот и замечательно! — Обрадовался писатель, оборачиваясь к Антону. Мы едем в Кумран!

— Хорошо. Только не на такси.

— Почему?

— Потому что у нас есть джип. И нам нужно время собраться.

— У вас есть пять минут! — Строго сказал Игорь Брониславович. — Мария ждать не может!

* * *

Через четверть часа они мчали на джипе стариков в сторону Кумрана.

— Съедем в лесок. — Сказал писатель. — На часик. Отметим встречу. Никто не против пикничка перед поездкой?

— Пикник! Конечно же, пикник! Какая прекрасная идея. — Улыбался Антон Марии, и та согласно кивала, и слёзы текли по её щекам…

— У меня сегодня праздник! — Говорил Антон.

— Нет, Антоша, — перебил его писатель. — Это у меня сегодня праздник.

— И у меня, тоже праздник, — сказала Мария.

— Значит, будем праздновать?

— Будем!!

— Правильно. Вот здесь и съедем в сторонку. Продукты у меня с собой. Всё для шашлыков готово. Ребята молодцы, постарались. Жаль, сами не поехали с нами.

— Им выспаться хочется. Который день нас по стране катают.

— Да, повезло вам с ребятами. Золотые парни.

— Да и мы — не барахло, — закрыла тему Женька. Все рассмеялись.

— Будем жарить шашлыки, пить вино и рассказывать друг другу сказки. Как только последний свою сказку расскажет, так сразу едем в Кумран. Идёт?

— Я согласна, — произнесла Мария.

— Вот и ладно!

— Сказки и шашлыки. Чудно!

* * *

Они заехали в небольшой лесок, где на полянке было оборудовано место под мангал. Рядом с ним друзья обнаружили кулёк с углём. Писатель и Женька занялись шашлыками, а Мария и Антон, расспросами.

— Машенька, как вы? — спросил Антон, разглядывая свою первую пациентку. Прошло больше года с того дня, как профессор Шапиро связал их судьбы. Мария повзрослела, пережила одну трагедию за другой, но глаза её были по-прежнему огромны и лучисты.

— Живу в Иерусалиме. Проходила обследование в Американском медицинском центре. Все говорят, что вы тогда с профессором Шапиро сделали невозможное. Поэтому претензии Велимира о якобы невыполненном договоре, больше не касаются вас. Я вспомнила всё, и многое поняла. Уже тогда я чувствовала, что он человек-волк. Он с самого начала затеял нечестную игру, набросился на моего жениха, обвинил его в бесчестии и посадил в тюрьму, дав против него ложные показания. Он воспользовался минутной слабостью немощного старика, и коварством стал моим женихом. Это он сбросил меня с лестницы колокольни. А потом требовал от вас, чтобы под гипнозом вы заставили меня смириться с тем, что он мой муж. Я вам благодарна. Очень благодарна. Вы не стали его сообщником. И я вас за это очень люблю. Я ваша вечная должница. И поклонница. Вы вернули мне память. И мне будет приятно, если вы подарите это от меня своей жене. — Она протянула коробочку, обёрнутую в цветную бумагу с приклеенным бумажным цветочком.

— Что это? — Поинтересовался Антон.

— Милая безделушка, одна из тех, которым всегда радуются женщины.

— Машенька, вы сами это сможете сделать. Передать свой подарок моей жене.

— Да, конечно. Вы правы. — Сказала Мария и направилась к Женьке.

— Что это? — Спросила та, когда Антон протянул ей коробочку.

— Подарок тебе от Марии.

— Тогда открой.

— Женечка, давайте открою я! — Предложила Мария. — А ещё лучше, если вы это сделаете сами.

— Нет-нет, Машенька. Откройте вы, — сказала Женька, и когда Мария открыла коробочку, присвистнула от неожиданности:

— Серьги. С изумрудом, — прошептала она. — Какая прелесть! Антоша, тебе нравится?

— Очень. — Сказал он, и пред глазами его возник каталог гневного старика Хаима Бен Циона. Где-то я видел похожие…

* * *

Когда пикник завершился, и все загрузились в машину, Женька села спереди, рядом с писателем. Мария с Антоном устроились сзади. В зеркальце заднего вида Женька видела, как Мария прильнула к Антону, как она разрыдалась, и как Антон её успокаивал.

— Дорогой, милый вы мой, Антон Михайлович! Берегитесь моего бывшего мужа! Он бежал из заключения, и теперь он здесь. Это он прислал меня к вам, чтобы выманить из гостиницы, полной полиции. Человек, которого нашли в шахте лифта, упал не сам. Это его рук дело. Он очень, очень страшный человек. И теперь я ему не нужна, он зачем-то разыскивает вас.

— А что ему от меня нужно?

— Он сказал, что вы сможете ответить на все его вопросы.

— Хочет разбогатеть? Пусть богатеет. Мне не жалко. Отправим его, куда захочет. Лишь бы нам не мешал. — Веселился Антон. — И пусть богатеет, если, конечно, выживет в тех временах, куда он намерен попасть.

Мария прикрыла рукой рот Антона:

— Грех такое говорить, Антон Михайлович!

— Всё в руках Господа, — смеялся Антон. — Неисповедимы пути Господни.

— Это точно! — Отозвался писатель.

* * *

У входа в Израильский национальный заповедник Кумран, припарковался пикап. Из него вышел парень в зелёных пластиковых сабо, говоривший с кем-то по мобильнику. Он быстро вошёл в офис. В машине оставалась девушка. Она закинула босые ноги в направлении ветрового стекла, включила погромче айпод, и под звуки транса наблюдала за происходящим. Когда рядом с пикапом припарковался джип, парень в зелёных сабо вышел из дверей офиса, и девушка сняла его на фоне джипа. При этом парень в кадр не попал, зато в нём оказались все участники путешествия. Невеста из Европы в свадебном платье, её жених, одетый по-европейски, но не столь нарядно, как его невеста. И сопровождавшие их гости. Мужчина оказался спиной к объективу, зато его спутница получилась прекрасно.

Девушка показала парню фотографию, и он обрадовался ей, и что-то сказал, а потом принялся обнимать и долго целовать девушку. Камера при этом не выключалась. Она зафиксировала то, как пожилой мужчина крепкого телосложения что-то говорил, а компания внимательно его слушала.

Пожилой мужчина был смуглым, спортивным и обходительным, поэтому казалось, что он старается понравиться подруге невесты, молодой женщине, одетой по молодёжной моде в легкую марлевую кофточку и широкие марлевые штаны с индийскими разводами. Этот наряд ей очень шел. Невеста огляделась вокруг, и её поразил смех. Она увидела всю нелепость своей одежды в этом месте. Белоснежное газовое платье с оборками, и совершенно неуместные в этих местах туфельки на высоком каблуке полетели в машину. Невеста переоделась в джинсы стретч и белую рубаху.

— Невеста, блин! Королева. — Капризничала девушка, а юноша вынул из рюкзака кроссовки, протянул ей и сказал:

— Ты уже показала всем верблюдам в округе, кто здесь — королева. А теперь послушай короля, переобувайся.

Пока невеста меняла туфельки на кроссовки, к стоянке заповедника подъехал туристический автобус, из которого высыпали туристы из России. Примкнув к группе, они купили входные билеты и, минуя магазин сувениров, направились прямиком в кинозал. На плече жениха висела чёрная сумка. На этом парень в зелёных сабо со своей спутницей наблюдение за компанией прекратили. Парень сел в пикап, и, поцеловав девушку, нажал на газ.

* * *

Компания устало расселась в удобные кресла, и в ожидании сеанса, расслабилась.

Женька сняла кроссовки и поставила пекущие ноги на холодный пол из мраморной крошки. Из груди вырвался стон наслаждения.

Антон решил последовать примеру невесты, и разулся, довольно шевеля свободными от кроссовок пальцами. Женька недовольно сморщила носик, и Антон принюхался к запаху своих носков. Смутившись, он тут же поспешил обуться, и сумка соскочила с коленей на пол.

— Чёрт! — вскочил он на ноги.

— Что случилось, Антон? — Спросил писатель. — Всё в порядке?

— Не волнуйтесь, учитель, — выдавил из себя улыбку Антон. — Всего лишь уронил генератор.

— Может, ты его начнёшь проверять прямо сейчас? — Ворчала невеста.

— Женька права, — сказал Антон. — Проверить я его не успею. Вот-вот погасят свет.

Молчаливая подруга невесты — Мария, сидевшая по другую сторону от Антона, улыбнулась ему и Женьке.

Зал заполнился неожиданно быстро. Свет погас, три проектора мощно ударили по экранам, и было ощущение, что "раздвинулись стены", и хищный профиль орла, точно сошедшего с римских штандартов, резко подался вперёд. Его зоркий глаз что-то увидел там, внизу. Он хлопнул крыльями, и полёт над каменной пустыней внезапно прерывается, превращаясь в стремительное падение. И орёл несётся с глубины небес куда-то на скалы, к земле, где среди камней пустыни затаилась лишь ему видимая цель.

Цель пряталась там, где не было, и быть не могло ни памяти двух тысячелетий, ни переписанной победителями истории, ни тайны, неведомой победителям.

* * *

Антон отстраивал генератор после падения, и разговаривал с Марией, тогда как писатель занимал беседой его невесту.

— В свитках Мёртвого моря, — говорил он, — содержится величайшая Тайна. Пророчество о последней битве сил Света и Тьмы.

— И когда это случится? — Спросила Женька.

— Пока не знаю. — развёл руками писатель. — Пророчество зашифровано.

— И никто не может в нём разобраться?

— Смогут. Уж если протомившаяся двадцать веков в кувшинах история вырвалась на свободу, значит, это кому-нибудь нужно. И никому уже не под силу остановить её, эту высшую волю. Вы меня, Женечка, понимаете? Метко запущенный пастухом камень, разбил не кувшин. Он разбил два тысячелетия лжи. И когда из черепков на свет Божий явились свитки, как тут же продолжилась алхимическая реакция, запущенная две тысячи лет назад ессеями. Вот здесь. В этом самом месте. Содержимое свитков ессеев волшебным образом пролилось в мир. В них говорится о существовании сценария уничтожения человека как вида детьми Тьмы.

— И что оно даёт нам, это знание? Кроме страха и нежелания жить?! — Спросила с вызовом Женька.

— Это знание позволит остановить всеобщее безумие, и сохранить жизнь человеку.

— Для чего?

— Для Любви. Для Света с большой буквы.

— Вы думаете? — Спросила Женька, а писатель стал спиной к пещерам, и посмотрел в сторону Мёртвого моря.

— Вы знаете, Женечка, что здесь когда-то были два столь же прекрасных, сколь и порочных города?

— Содом и Гоморра? — спросила Женька, карабкаясь на высокий валун, на котором писатель, как на постаменте, бронзовел под весенним солнцем Израиля.

— Ничего, если я тут по соседству? — Кряхтела Женька, протягивая изо всех сил руку. Писатель присел, наклонился, и ухватил Женькину руку. Она упёрлась ногой в камень, и, оттолкнувшись, взлетела на широкий валун, где писатель принял её в свои объятья. Возникла неловкая пауза. Длилась она недолго. Женька легко, как в танце, прокрутилась и, высвободившись из объятий, поцеловала писателя в лоб.

— Вот так, — сказала она с улыбкой, и взглянула каким-то особым женским взглядом.

— Игорь Брониславович, вы хотите сказать, что выбор места для алхимической реакции ессеев тоже был не случайный?

— Именно. Эти места должны были стать напоминанием…

— Напоминанием о чём? Об истреблённых за блуд содомитах?

— И об этом тоже, согласно кивнул писатель.

— А что, — спросила Женька, — свитков действительно было так много, как об этом пишут?

— Очень. В теперь уже далёком 1948, — сказал писатель, — открытие кумранских свитков потрясло учёных своим обилием. Ажиотаж вокруг открытия привёл к тому, что местные крестьяне буквально перепахали округу в поисках пещер, в которых хранились древние свитки. Все хотели на них заработать.

— Улыбнитесь, — крикнул догнавший их Антон. Он держал Женькину камеру Фуджи. — Снимаю!

Игорь Брониславович обнял Женьку за плечи, грустно улыбнулся ей, и перевёл взгляд в объектив.

— Готово! — Крикнул Антон. — Я иду к вам!

— Что с прибором? — Поинтересовался Игорь Брониславович.

— Всё в порядке, учитель! — Радостно доложил Антон, и крикнул Женьке:

— Я поснимаю немного твоим Фуджиком?!

— Снимай! Обязательно! Здесь так красиво. — крикнула ему Женька и послала мужу воздушный поцелуй.

— А где Мария?

— Пошла в сувенирную лавку.

— Там продают копии свитков?

— Представьте себе. Люди покупают их не понимая, а быть может, они сделаны со свитков, принадлежавших собранию Первого Храма? Уже во времена Второго Храма она считалась навсегда утерянной, уничтоженной, сожжённой разрушителями Храма Соломона.

— А может быть это те самые хроники?

— Всё может быть. Только не надо забывать, что это был товар, который местное население рвало на куски, и тогда товара становилось значительно больше.

— Когда правительство Иордании назначило за них вознаграждение, свитками торговали на вес. Большие свитки расчленялись на фрагменты, а к малым кускам, добавлялись ещё меньшие обрывки ветхой кожи.

— Ужас! — Возмущалась Женька. — А что было потом?

— Потом? Потом был составлен каталог, и на долгие годы рукописи были удалены от общественности. Они якобы изучались. На самом деле, свитки уже тогда были арестованы, а представители святой конгрегации судорожно изучали степень их опасности. Им помогали, как в изучении свитков, так и в сокрытии их, так называемые, учёные представители церкви.

— А почему молчали израильтяне?

— Потому что они действовали. Не забывайте, что всё это происходило на фоне создания государства Израиль, и той войны, которую навязал евреям арабский мир. Тогда израильтяне сделали, что было в их силах. Семь свитков было приобретено Израилем. Специально для этих святынь был выстроен грандиозный павильон в Иерусалиме. Для народа Книги, обнаруженные находки — сродни чуду. А вот для цивилизованных европейцев, в чьи руки попали остальные свитки, эти знания оказались опасны. Так что, дальнейшая судьба их мне представляется весьма незавидной.

— Они спрятаны в Ватикане? — спросила Женька…

— Какие-то из находок утаены, без всякого сомнения, и даже уничтожены.

— Как такое может быть?

— Может. Это факт. От некоторых документов остались только фотокопии. С годами, в разрастающийся скандал между наукой и церковью вовлекалось всё большее число специалистов, которые отстаивали честь школы, имени, конфессии, — чего угодно, только не самих свитков. Иначе бы они давно прояснили миру истинную суть происходящего.

— А в чём эта суть? — Допытывалась Женька.

— В том, что Дети Тьмы будут делать всё, чтобы не допустить второго пришествия Иисуса, который обещает прийти к последней, завершающей битве Сил Света и Тьмы. Об этом можно узнать только из свитков ессеев, самой ортодоксальной группы Израильской духовной элиты. Эти свитки никогда не подвергались ничьей редактуре, через которую прошли все без исключения Священные Писания. Понимаете? Все! Но не эти свитки. Содержимое рукописей ессеев, проливает свет на многие исторические и библейские загадки. Их содержание весьма опасного толка. Они рассказывают о подмене Знания религией, и призывают к ревизии истории. Увы, это печальный рассказ о том, как дети Света потерпели поражение. Хроника того, почему Храм Соломона покинуло Божественное Присутствие, и что за беды постигали Израиль в дни девятого ава, с тех пор, как Велиал Йахве разрушил Первый Храм иудеев. Своды Храма, впитавшего слова живого Иисуса и его свет, будут вскоре разрушены. Силы Тьмы не могли мириться с тем, что Иисус, сойдя с политической арены, продолжает учить в этом Храме, устами брата Йакова, чья популярность была несоизмеримо выше авторитета безродного первосвященника-назначенца Анании.

Учение Иисуса могло положить конец многочисленным межрелигиозным распрям, но это не входило в планы тёмных сил, и они не позволили этому случиться. Напротив, они ловко разжигали всевозможные конфликты, легко провоцируя их, и так же легко, сколь и беспощадно подавляли инициированные ими же мятежи, за которыми вспыхивали восстания многочисленных, но разрозненных групп иудеев.

Безоружные, они, казалось, готовы были голыми руками сражаться против превосходящих сил врага. Сражаться, до полного истребления себя как народа, лишь бы скинуть ненавистную власть Тьмы.

Правящая верхушка Иерусалима и духовенство, назначенные Римом, сражались с истинной духовной властью и собственным народом. Провозглашение повстанцами Иисуса Иудейским царём, привело к ужасающим последствиям. Ответом Тьмы стал распятый царь, истреблённое духовенство, сожжённый Кумран. А с падением последнего оплота ессеев на севере, когда пала крепость Гамла, изгнание непокорного народа Книги с заповеданных им земель стало реальностью. Рассеяв иудеев меж другими народами, дети Тьмы продолжали преследовать их, создав религию нетерпимости к иудеям и иудейским ценностям.

— Так что, — спросила Женька, внимательно выслушавшая рассказ Игоря Брониславовича. — Говоря языком компьютерных игр, миссия невыполнима?

— Это не так. — Улыбался Игорь Брониславович. — Найдены и несколько иные свитки ессеев. Где Иисус открывает глаза незрячим, и смягчает сердца жестоковыйных, готовя к будущей битве детей Света с Тьмой.

— Скорей бы уже произошла эта битва! — Глубоко вздохнула Женька. — Так спокойно пожить хочется. И когда она произойдёт, эта битва?

— Пока неизвестно.

— А мы узнаем?

— Мы хотим это узнать.

— Антона отец специалист по "Русским" свиткам, — начала объяснять Женька, а писатель положил ей ладонь на голову, и сказал:

— Я знаю. Хочешь знать, в чём их различие?

— Хочу.

— «Свитки Мёртвого моря» — это Книги духовного содержания, хранившиеся в библиотеке Первого Храма. Наряду с ними, обнаружены хроники, составленные духовной эзотерической элитой Израиля. Есть среди них тексты, очень близкие к Новозаветным, с описаниями лидера, в котором сегодня легко можно узнать портрет Иисуса. Но сам Иисус, ты права, раскрывается в другом документе, в «Евангелие Мира от ессеев». Это Евангелие — его Благая Весть. Иисус, вернувшийся в Израиль после путешествия по Индии и Тибету, приходит к своим учителям и приносит законченный труд о Мире.

— А почему тогда он называет свой труд "от ессеев"?

— Не знаю.

— И что в них написано? В этих откровениях? Мы победим? — С надеждой спросила Женька.

— Обязательно! — Расхохотался писатель.

— Ну, слава Богу. — Облегчённо вздохнула Женька. — Я вам верю. Теперь можете рассказывать подробности.

— А подробности тебя ошеломят. — Подхватил разговор Антон.

— Да, — согласился с Антоном писатель. — Антон прав. Подробности ошеломляют. В Евангелие Мира Иисус говорит о строительстве Храма. И он указывает то место, где нужно его строить.

— И где это место? Разве это не Иерусалим? — Удивлённо спросила Женька.

— Это место у тебя в груди. — Неожиданно произнесла Мария.

— У меня? — Изумилась Женька, а Мария согласно кивнула, и посмотрела на улыбающегося Антона.

— У меня? — Переспросила Женька, переведя взгляд на Антона.

— У тебя… и у Антона, — сказала Мария. — У каждого живущего.

— Это практическая Каббала! Алхимия! Тайное знание Моисея. — Радовался писатель.

— И откуда вы всё это знаете? — Изумилась Женька, глядя на писателя.

— Давно живу. — Хитро прищурил глаз писатель. — К тому же, джинна тут одного подкармливаю. Прелюбопытная личность

— Джинна? — Удивилась Мария.

— Джинна.

— Того самого? — Поинтересовалась она.

— Того самого.

— Слушаю и повинуюсь? — Засмеялась Женька.

— Точно! — Подтвердил писатель, а Женька вздохнула, и махнула рукой:

— Взрослые люди, а всё не расстанетесь со сказками.

Писатель удобно уселся на камне, достал из безрукавки трубку и пакет с табаком. Дымок был сладким, вишнёвым, и Женька вспомнила украинскую деревню, и бабушку, а Мария — деда Аникея и его зипун.

— Джинн разгуливает где-то тут, — таинственно сказал писатель, — неподалёку.

— Ну да, конечно! — не верила Женька, оглядываясь. Она закашлялась от облака дыма, вырвавшегося из трубки писателя, а когда разогнала дым, то увидела кого-то, кто медленно, но неотвратимо из миража превращался в реальность. К оазису на верблюде приближался человек из сказки. Он грациозно скомандовал верблюду остановиться, и тот, подогнув передние ноги, медленно склонился. Сказочный герой ловко выскочил из седла, и, потрепав верблюда, кинул поводья смешному и суетливому бедуину, который привязал верблюда рядом с икающим ослом.

— Я хочу с ним познакомиться! — Загорелась Женька. — В ней вспыхнуло желание быть обманутой сказкой.

Когда они подошли к оазису, красавец из сказки исчез внутри административного здания. Рядом с его верблюдом и всё ещё икающим ослом расположился бедуин. По виду, это был араб, ничем не отличающийся от своих соплеменников. Неопределённого возраста, сухощавый, он с достоинством подошёл к ним, и произнёс на чистом русском:

— Рассказываем истории, сказки, легенды, святые писания, хроники ессеев. Эксклюзивные креативы о выпускниках местной эзотерической школы. Про Савла Тарсянина, неугодно? — оглянулся бедуин. — Очень поучительная история. А про Иоанна — Предтечу? который Креститель. Можно — про Ешуа, его ученика, что, по-вашему, Иисусом зовут, и про брата его — Йакова, тоже можно чего поведать. Много прелюбопытного.

— Между прочим, — стал он набивать цену, — за истории о выпускниках Дамаска особая наценка!

— Мы посовещаемся, — сказал Антон, и подошёл к Учителю, с которым они о чем-то пошептались, не сводя глаз с бедуина, который с удовольствием позировал Женьке:

— Хорошо будет, — улыбался он в объектив, — довольна будешь.

— Что? — закипела Женька, восприняв слова араба как непристойность. — Ну-ка, пошёл вон! — угрожающе произнесла она.

— Нет-нет, — замахал руками бедуин, — я о другом… я не это… вы меня не правильно поняли… я не знаю правильно русский.

— А что ты вообще знаешь?

— Моисея знаю. Пророков знаю. Дорогу Аронидов тоже знаю.

Эти слова не произвели особого впечатления на Женьку, и она посмотрела на писателя. Игорь Брониславович же, был крайне заинтересован словами бедуина. Он успел заметить, как тот, неожиданно прикрыл рот рукой, точно испугался чего. Сейчас же, он снова улыбался беззубым ртом, позируя:

— Ну, как? Хорошо? В прошлой жизни я был немой.

— Оно и видно, — Женька оторвала взгляд от камеры и посмотрела на объект съёмки. Он был смешон и нелеп в своей разномастной одежде, которую носят современные бедуины.

— Так вы нанимаете меня? — Спрашивал бедуин в объектив.

— В качестве кого? — пыталась уяснить Женька.

— Я буду вам рассказывать о своей жизни, а вы издадите обо мне книгу. — В ней будут все мои рассказы! Тысяча рассказов!!! И фотографии.

— Тысяча и одна ночь? — поинтересовался писатель.

— Да, — согласился бедуин. — Не нравится название? Придумаем потом другое. Дело не в этом.

— А в чём?

— Не каждый писатель может похвастать тем, что у него фрилансером джинн!

— Джинн? — Расхохоталась Женька, не выпуская из рук камеры. — Ты серьёзно, или шутишь?

— Да, джинн, — настаивал бедуин.

— Ты на себя, урод, посмотри! — Расставила пальцы веером Женька, но к ней подбежал Антон, взял за локоть и отвёл в сторону.

— Женечка, писатель говорит, что это и есть тот тип, который рассказывает сказки о Кумране!

— Вот этот?! — Не верила Женька.

— Да-да-да. Не смотри на него так.

— Ещё неизвестно что он там может понарассказывать, — недовольно ворчала Женька, открывая сумочку, и вынимая расчёску и пудреницу. — Вы уверены? Это он? Посмотрите на эту хитрую рожу разбойника.

— А можно исполнить что-то для пробы сил? — спросила Женька, ища поддержки и понимания у мужа и его старого друга.

Бедуин понимающе кивнул.

— Спрашивай, — сказал он, склонившись в поклоне. — Демо-версия.

Женька оторвалась от зеркала, и бедуин застыл с раскрытым ртом. Он не мог отвести от неё глаз.

— Тебя как зовут? — Кокетливо спросила Женька.

— О, звезда Востока! Зови меня Ашан, — смущённо пролепетал он.

— Очень приятно. Женька. А она — Мария, — сказала Женька, пальцем показывая в сторону пальмы, где его рассматривала светловолосая девушка.

— Спрашивай, о, повелительница, Женька, — смешно сказал Ашан.

— Ну, ладно. — Хохотнула Женька, и поняла, что в голове её вакуум. — Какая я тебе повелительница?

— Погоди, — урезонивал Женьку Антон, — не отказывайся!

— Но ведь джинны не могут выбирать сами себе повелителей!

— Теперь могут. — Возразил Ашан, увиваясь вокруг Женьки. — С тех пор, как пала последняя печать, и джиннам нечего больше хранить, мы — свободны. Но, вольны выбирать себе службу, и того, кому служить. Сегодня я выбираю тебя, красавица!

— Опять? — Гневно свела брови Женька.

— Нет-нет! О, повелительница духов! Слушаю и повинуюсь! — Произнёс слова из далёкой сказки Ашан, и склонился перед Женькой. Повелительницей на сегодня.

Женька бросила длинный взгляд в сторону писателя, и громко сказала Ашану:

— Я ему доверяю! Сделай, как хочет писатель.

— Слушаю, и повинуюсь, — сказал Ашан. И всё исчезло.

* * *

Когда Женька открыла глаза, она увидела Антона и писателя, склонившихся над ней с бутылкой воды.

— Я всё проспала? — Улыбалась Женька, оглядываясь.

— Ну что ты, Женечка! — Улыбался ей писатель.

— Это я всё проспал, — с трудом скрывал свою ярость Антон.

— Я тоже проспал Ашана, — сказал писатель, выворачивая пустые карманы. — Кошелёк исчез.

— Попадись он мне! — Воинственность Антона распалялась.

— И тебя тоже?! — хохотала Женька, показывая на Антона пальцем.

— Он стащил мой генератор!

— Араб нас обокрал! Джинн! Ашан, блин! И Фуджик мой стащил! Ворюга.

Когда Женьку оставила истерика, она спросила:

— А где эта? Девушка моего мужа?

— Ты это о ком? — Удивлённо спросил Антон, а писатель, жестом успокоив его, ответил:

— Должно быть, она уехала отдыхать.

— Я тоже хочу отдыхать. Хочу в гостиницу! — Решительно произнесла Женька. — Я новобрачная. Я устала от вашего Дамаска.

И тут прозвучал чей-то голос:

— Был я в Дамаске.

«Ашан» мелькнуло в голове у Женьки. Она оглянулись, и успела заметить, как из-за камня показался, и снова спрятался худощавый человек в неброской одежде монаха. Женьку поразили его длинная, белая как у Деда Мороза, борода, и такие же белые, точно ватные, брови, за которые, как за карниз, цеплялся капюшон его монашеского платья.

— Простите, вы кто? — обратился к нему Игорь Брониславович, но старец его не слышал.

— Ухожу. — Сказал он. — Свет отныне — в словах, что несу из Пустоши.

— И что? Что это за слова, уважаемый? — Пытался заговорить писатель.

— Бог постановил через пророка Иезекиила, сказав: "Жрецы, левиты и сыны Садока, которые охраняли Мою святыню, когда сыны Израиля уклонились от Меня, подадут Мне жир и кровь". Жрецы — это возвратившиеся Израиля, выходцы из земли Иудейской, а левиты — присоединившиеся к ним. Сыны Садока — это избранники Израиля, величаемые по имени, стоящие в конце дней". Есть подробное изложение их имен по родословиям, срок их пребывания и счет их бедствий, годы их поселения в чужой стране и перечень их дел. — Женька оценивающе кивала головой.

— Серьёзно поставленный учёт, — сказала она.

— Кадры решают всё. — Зачем-то ляпнул Антон, и поспешно прикрыл рот рукой, но старец сделал вид, что не заметил.

— Вы артист? — Как можно вежливей спросил Антон, но понимания не нашёл. Старик снова спрятался за валуном, и оттуда слышалось его рокочущее бормотание:

— Святость повторяют те, кого очистил Бог: и оправдают праведника и обвинят нечестивца. Первые, и все пришедшие за ними, чтобы поступать согласно Учению, до завершения срока, согласно Завету, который Бог установил для Первых, чтобы очистить их грехи, — так Бог очистит и остальных. И при завершении срока по числу этих лет не надо больше возводить род к Дому Иуды, но лишь стоять каждому на своей твердыне.

Голос умолк, а все слышавшие это, оторопели.

— Простите, — поинтересовалась Женька. — Вы говорите о сегодняшнем дне? Или о прошлом?

Писатель, приблизившийся к старцу, испуганно отшатнулся. Напоминавший блаженного выскочил из-за укрытия, и, замахнувшись посохом, указал куда-то в сторону:

— Стена построена. — Он выпрямился во весь свой рост и, задрав высоко к небу подбородок, смотрел куда-то очень далеко, где не было ни Женьки, ни Антона, ни писателя Игоря Менева.

— Закон распространился, — говорил старик, а ветер подхватывал его слова и уносил куда-то. Стоя на ветру, он зажимал бороду в кулак, говоря:

— Трепет и ров, и петля на тебя, житель земли! Так Бог сказал… через пророка Исайю… Велиал идёт… по земле Израиля!

От слов этих в жилах стыла кровь. Распахнутыми глазами они вглядывались в лицо блаженного, но тени безумия не было в нём. Портрет старца был строг и аскетичен. Высокий лоб мудреца, а в глазах не безумие, но — вселенское страдание. Прямая спина, чистые руки, тонкие пальцы.

— Толкование этому — три сети Велиала, о которых говорил Левий, сын Иакова, которыми Велиал ловит Израиль, а выдает за три вида праведности. Первая сеть — это блуд, вторая — богатство, третья — осквернение святыни. Избежавший этой — уловлен той, и спасшийся от той — уловлен этой. "Строители стены" — те, кто идут за "Приказчиками», такими как "Каплющий", или "Проповедник". Как сказал пророк: "Капелью каплют, проповедуя ложное". Они — осквернители святилища. "Тенета паука — их тенета, яйца аспидов — их яйца". Близкий к ним не оправдается, многократно будет виноват, разве если был принуждаем. Ибо еще прежде Бог взыскал их дела, и гнев Его запылал за их поступки. "Ибо это — народ неразумный. Они — племя, губящее советы". Ибо прежде был поставлен Моисей и Аарон рукою князя Света!

* * *

Статный старец, говорил странные и страшные, непонятные Женьке вещи. Она готова была бежать от ужаса, но бежать было некуда, да и ноги её не слушались, точно во сне. И тут она вспомнила про то, что накануне писатель ей сказал что-то очень важное. Но что? Ах да, это было во сне.

— А теперь разве не сон? — спросила Женька, и из последних сил ухватила руку писателя, чтобы не упасть. И едва она коснулась его руки, как тут же вспомнила!

— Мы победим! — тихо прошептала она, и улыбнулась писателю, подталкивая его к Антону. А сама присела за камнем, и лишилась чувств.

* * *

Писателя осенила догадка, что его ученик не стал ждать милости от джинна, и преподнёс-таки учителю обещанный подарок.

Тогда это меняет дело! Писатель приосанился, улыбнулся, и подмигнул Антону. А тот, казалось, зачарованно застыл, с улыбкой ребёнка на губах, и вдыхает присутствие старца.

Игорь Менев смотрел на своего ученика и с восхищением думал о нём: «Он подчинил невозможное… неужели такое и впрямь возможно? И всё это не сон? И не игра воспалённого разума, не Джинн — катала, а… ненаучный результат его научного открытия».

С этой мыслью писателю стало несколько комфортней, и он тут же успокоился. Теперь он взирал на старца, как на музейный экспонат, что несказанно смутило самого проповедника.

Антон же недоумевал.

«Если это работа генератора, — судорожно думал он, то где он сам? И кто им управляет? Ведь не мог этот вор сам запустить его…

— Отчего же не мог? — сам себе отвечал Антон. — Все параметры выставлены были заранее. Всей-то работы — включить генератор. И выключить.

Вдруг Антон побелел, из его головы отхлынула кровь. Он представил себе, что вор включил генератор, и теперь никогда его не выключит.

Справившись с обмороком, Антон решил действовать. Видя, что контакт писателя со старцем нарушается, он попытался спасти положение.

— Мы из будущего, — коротко сказал он напуганному старику. — Мы из того будущего, к которому обращены слова ваши, и всех пророков. Мы из такого далёкого будущего, что уже не понимаем слов ваших. Помогите нам во всём разобраться. Помогите нам, вашему будущему!

Слова Антона ещё сильнее смутили старца, но он продемонстрировал присутствие духа и произнёс.

— Если вы, посланцы будущего, скажите мне то, что известно в будущем, о принце Ешуа?

— А можно узнать ваше имя? И кто вы в Кумране?

— Я был Учителем Праведности. — Сказал старец. Имя моё — Иоанн.

— Креститель? — Обрадовано произнёс Антон.

— Креститель? — Удивлённо переспросил Иоанн. — Почему — креститель?

— Через семнадцать лет после того, как вы отправили своего ученика к берегам Инда. — Сказал оправившийся писатель, внимательно следивший за реакцией Иоанна, — Вы будете крестить его в реке Иордан, и многих других с ним станете окунать в воду, как это делали с посвящёнными в Кумране.

Старец склонил колена перед писателем, говоря:

— Истинно, истинно говорю! Вы — пророки.

— В какой-то степени — да, — не стал разочаровывать Иоанна писатель. — Мы из будущего, стало быть, можем кое-что вам сообщить полезное. Только вот наше собственное будущее нам всё так же неведомо. Вы пророчествовали о нашем времени. Времени битвы Добра и Зла.

— Последней битвы Света и Тьмы, — поправил Иоанн, и поднял палец. Писатель Менев согласно кивнул, повторяя:

— Последней битвы Света и Тьмы. Согласен.

Ноги Иоанна подкосились, он присел на валун, говоря:

— Вы — дети Света! Вы из будущего. Вам предстоит великое сражение. — Посох выпал из его рук. Антон поднял его, удивляясь тому, насколько тот был лёгким.

— По краям дороги растёт сорняк, с венцом из белых цветов. — Объяснил Иоанн. — Высыхая, он превращается в прочный и лёгкий посох. Антон не слушал его. Прислонив сухой сорняк старца к камню, он извинился, и ушёл искать Женьку.

* * *

Они сидели в бедуинском шатре, сквозь который были видны холодные майские звёзды, пили тёплое козье молоко с мёдом, и Женька готовилась ко сну. Она лежала, укрывшись овечьей шкурой, наблюдая за всем сразу, заметно пьянея от сытой усталости и дымка гашиша, струившегося от костра бедуина.

Она видела, как писатель и Антон сидели перед Иоанном на толстом и пыльном ковре. Видела, что старец по привычке, обращался с ними, как с учениками.

Присмотревшись, Женька поняла, что слово «старец» к Иоанну не подходило. На вид, ему было не больше сорока. Он был крепок, сухощав и жилист. Длинная, выгоревшая на солнце спутанная борода делала его похожим на растамана. Игорь Брониславович задавал вопросы, Иоанн отвечал. Антон ей казался самим переживанием.

* * *

Антону было за что переживать. Он не стал посвящать в проблему ни жену, ни учителя. Но проблема могла возникнуть нешуточная. Генератор, попавший в чужие руки, был кем-то включён. Значит, кто-то контролирует сеанс? А если нет? Тогда они могут никогда не вернуться из этого своего путешествия в прошлое.

Впрочем, успокаивал себя Антон, вариантов развитий событий может быть множество. Зачем заранее рисовать самый неприглядный?

Антон постарался отогнать назойливые мысли, и переключиться на то, что говорил им Иоанн, стараясь записать эти сведения в дневник:

«К полуночи мы уже знали, что за стенами крепости Кумран работала Эзотерическая школа Израиля, официально именуемая со времен разрушения Первого Храма, «Дамасской Пустошью». Делатели Закона (осей ха тора) — ессеи — продолжали дело детей Света. Обязательное трёхлетнее обучение в пустоши, проходило всё высшее духовенство Израиля. В окрестных скалах, внутри пещер, ессеи хранили свитки древних знаний, и современных хроник. Иоанн сообщил, что Кумран охранял от внешнего мира не только Тайную доктрину Израиля, но и Князя детей Света — Иисуса. Учителями наследного принца престола Израиля были ессеи пустоши «Дамаска» и первым среди них был Иоанн. С десяти до тринадцати лет Иешуа обучался в «Дамаске», и по инициативе Иоанна — Учителя Праведности и первого лица в Школе, — был отправлен для дальнейшего совершенствования к берегам Инда. А сам учитель сложил с себя все обязанности, и оставил Братство, чтобы в ожидании возвращения своего ученика, готовить народ его к приходу предводителя, мессии. В этот день мы и встретили его. (Значит, сам Иисус где-то рядом? Ну, конечно! Ему — тринадцать, и он — на пути к Инду!!)

Иоанну, в свою очередь было сообщено, что его великий ученик Иисус, вернувшись с берегов Инда, принесёт учителю сильно уточнённую и переработанную технику очищения. Иоанн обрадовался, как дитя. А когда узнал, что своё Откровение Иисус назовет Евангелием Мира от ессеев, глаза его наполнились слезами гордости.

— Почему он поступит так? — Спрашивал писатель Иоанна, и тот отвечал, говоря:

— Такова духовная традиция, идущая от Моисея. Иисус вымолен ессеями, рождён ими, и сам ессей по крови и по духу. Как это благородно, когда переросший учителей ученик, называет свой труд в их честь. "Евангелие мира от ессеев" — сказал, засыпая, Иоанн.

* * *

Через час Иоанн проснулся. Казалось, он увидел во сне нечто, что пробудило его окончательно, отобрав сон. Он расшевелил пришельцев из будущего посохом, бормоча: скорей, надо спешить.

Когда Антон и писатель умылись, Иоанн сказал:

— Вам надо объяснить главное: Велиал Йахве и брат его, по своему замыслу, в срок разорения земли, встали Передвигающими границу Закона, и ввели Израиль в заблуждение, и земля опустела, ибо говорили непокорно против заповедей Бога, дарованных через Моисея и также через Его Помазанника святости, и пророчествовали ложь, чтобы отвратить Израиль от Бога. — И столько горькой печали было в его словах, что по щекам ещё сонной Женьки, потекли солёные ручейки.

* * *

— Но вспомнил Бог Завет с Первыми, — повторил вслед за Иоанном писатель Менев. — И поставил из Аарона разумных и из Израиля мудрых, и возвестил им, чтобы выкопали колодец.

— Колодец, копали его князья, левиты, — пояснял Иоанн. — Вырыли его благородные народа посохом. А копавшие его — выходцы из земли Иудейской, поселившиеся в земле Дамаска, — учитель Иисуса, как заговорщик, молча указал посохом в сторону Кумрана, — которых Бог нарёк всех князьями, ибо они искали Его, и не могут возразить против их славы ничьи уста! — Иоанн блаженно улыбнулся и вытер слюну с усов.

— Посох, — сказал Иоанн, — это Истолкователь Учения, о чём сказал Исайя: "Извлекает орудие для действия им". Благородные народа — это пришедшие копать колодец посохами, которыми Предначертатель начертал руководствоваться в течение всей поры нечестия. Другие же, помимо них, не постигнут этого, пока не встанет Наставляющий правде в конце дней. — Святой продолжал урок, заказанный ему детьми Света из будущего. — И все, кто приведены в Завет…

Внезапно он больно ткнул пальцем писателю в бок. Писатель ойкнул, а Иоанн спросил:

— Левит?

— Левит. — Несколько испуганно согласился писатель. Святой довольно кивнул, и перевёл взгляд на Антона. Поманив его пальцем, он заставил его склонить спину, и прошептал на ухо:

— А в тебе князя за версту видно. — И тут же сказал, — Не должны входить в святилище, чтобы освещать его жертвенник напрасно, должны следить за тем, чтобы действовать по Закону в пору нечестия, и отделиться от Сынов гибели…

Игорь Брониславович смотрел на протянутый в его сторону посох, и силился понять, что это означает. А старец, как видно чего-то от него ожидал. Но чего? Что означал этот жест: направленный точно оружие в его сторону посох? Быть может, он указывает неофиту его истинное место? Требование, не только назваться, но и признать себя левитом?.. князем.

— Я согласен. — Произнёс писатель, не сводя глаз с Иоанна. — И это — всё?

— Всё?! — прогрохотал хохот Иоанна, и он стал перечислять:

— А ещё, — воздерживаться от нечестивого богатства, оскверненного обетом и заклятием, и богатством святилища, и ограблением бедняков своего народа, "так что вдовы становятся их добычей, и сирот убивают". Нужно отделять нечистого от чистого, отличать святое от мирского, соблюдать день субботы. И праздники, и день поста, соблюдать так же неукоснительно, как при исходе всех тех, кто вошёл в Новый Завет в стране Дамаска. — С Блаженной улыбкой юродивого, он снова указал посохом в сторону Кумранской пустоши, и этот уже традиционный его жест многое открывал писателю.

— …чтобы возносить святые приношения, согласно их перечню, и их толкованиям.

— Любить каждому брата своего как себя, держать руку бедного, нищего и поселенца. Каждому добиваться благоденствия своего брата. И да не изменяет никто своей собственной плоти…

Святой, зябко скукожился, и Женька, почувствовавшая прилив сил и энергии, встала и набросила на плечи Иоанна овечью шкуру, пыша своей молодостью на старика. Иоанн зажмурился, а потом расхохотался:

— Мне трудно было представить, как будут выглядеть дети Света в будущем. — Он встал во весь свой огромный рост, распростёр руки, и принял в свои объятия Женьку.

— Они — прекрасны. — Его глаза излучали свет любви, и Женька, как женщина, поймав себя на минутной слабости, была крайне смущена этим фактом. Зардевшись, она с кокетливым достоинством приняла отпущенный святым комплимент, а Антон, наблюдавший за всем со стороны, почему-то впервые сиял от счастья. Он и представить себе не мог, что сам Иоанн Предтеча, станет им не только объяснять слова пророчеств, касающихся их времён, но и заключит в своих объятьях его жену.

— Пророки из будущего путешествуют во времени с прекрасными ангелами, — сказал Иоанн, и, обратившись к Антону, добавил по-семейному:

— Я хочу помочь вашему будущему.

— Иоанн — ты — ессей?

— Ессей — это тот, кто делает закон.

— До встречи с вами я не только делал Закон, но и обучал этому священство в…

— В Кумране… — как понятное завершил Игорь Брониславович.

— В Дамаске, — поправил Игоря старец.

— В наши дни, были обнаружены документы ессеев. Среди них Дамасский Кодекс, — Игорь говорил, и видел, как светились счастьем глаза святого.

— В нем в частности говорится, что все, презирающие заповеди и законы, подлежат возмездию. Бог, якобы, взыщет с земли, когда сбудется то слово, которое записано за пророком Исайей…

— Сказавшим, — подхватил слова Игоря Учитель Праведности: "Наведет на тебя и на народ твой, и на дом отца твоего дни, какие не приходили со дня, как Ефрем отвратился от Иуды", когда расстались оба дома Израиля.

Воцарилось тягостное молчание. Каждый старался осмыслить услышанное.

— Ефрем княжил над Иудой, — пояснял Иоанн, и все отступившие были преданы мечу, а твердые спаслись в северную страну. Как сказал: "Изгнал Я кущи вашего царя и подножия ваших статуй из шатра Моего за Дамаск". Книги Учения — это куща царя, как сказал: "И восстановлю кущу Давида, упавшую". Царь — это собрание. А подножие статуй — это книги пророков, слова которых Израиль презрел. А звезда — это Истолкователь Учения, пришедший в Дамаск…Кумран… как написано: "Выступила звезда от Иакова, и встал жезл от Израиля". Жезл — это князь. И при своем появлении "разобьет всех сынов Сифа".

— Кто такие?

— Эти спаслись в пору первого взыскания…

— Это когда Первый Храм был разрушен?

— …а отступников, предали мечу, — согласно кивал головой Иоанн. — И таков суд будет всем вошедшим в Его Завет. С тех, которые не придерживались завета, будет взыскано беспощадной рукою. И рука то будет Велиала Яхве. Это тот день, когда Он сказал: "Вожди Иуды стали как «сдвигающие границу», на коих изольется ярость", потому что… «не отвратились от пути изменников и осквернились путями блуда, и нечестивым богатством, и мщением, и злопамятством друг к другу, и ненавистью один к другому. И прятались каждый от собственной плоти, и приближались ради кровосмешения, и отчуждались взаимно ради богатства и прибыли, и делали каждый правильное в своих глазах, и предпочитали каждый строптивость своего сердца, и бесчинствовали, открыто, идя по пути нечестивых.

И всего этого не поняли Строители стены… ибо тот, на всё сборище которого возгорелся гнев Божий, Смятенный духом и Каплющий ложью капал им. О чем сказал Моисей: "Не за праведность твою и прямоту твоего сердца ты приходишь завладеть этими народами, но из-за любви Его к твоим отцам и из-за соблюдения Им клятвы".

— Неужели всё так плохо? — С тревогой спросил Менев.

— Благодаря любви Бога к Первым, которые свидетельствовали перед народом вослед Ему, полюбил Он пришедших после них, ибо у них Завет отцов. И по вражде Его к Строителям стены воспылал Его гнев. И таково же правосудие всякому, отвергающему заповеди Бога, кто их оставит, и отвернется в строптивости своего сердца.

— Ну, и когда же Всевышний взыщет с чад своих? — спрашивал торопливый Антон, с трудом понимающий язык старца.

— Когда сбудется пророчество Захарии, — честно ответил Иоанн: «Меч, воспрянь на моего пастыря и на мужа, соплеменника моего». Это речение Божие: «порази пастыря, и рассеется стадо, а я обращу мою руку против подпасков". А стерегущие его — это бедные овцы. Эти спасутся в день взыскания, а остальные будут преданы мечу, когда придет Помазанник Аарона и Израиля.

— Помазанник Аарона и Израиля?

— Ну да. Тот, в ком течет кровь жрецов и царей Израиля.

— Такой, как Иисус, — говорил писатель, и Иоанн радостно подтвердил:

— Точно! Иисус. — Довольно кивал он по сторонам света. — Давай дальше. И он продолжил.

— Так было в пору первого взыскания. О чём сказал Иезекииль, записав собственноручно: "Чтоб пометить мету на лбах вздыхающих и стонущих, а остальные будут преданы мечу, мстящему местью Завета". И таков суд всем, вошедшим в Его Завет, которые не поддержали эти постановления, чтобы с них взыскать ради истребления рукою Велиала.

«Это тот день, когда Бог взыщет, как Он сказал: "Вожди Иуды стали как сдвигающие границу. На них Я изолью, как воду, ярость".

— Погоди! — взмолился писатель. — Дай понять, о чём речь.

— Что тут не понятно? — удивлялся Антон. — Речь идёт о наших сегодняшних правителях. А Иоанн продолжал запугивать писателя.

«Ибо вошли в Завет покаяния, но не отвратились от пути изменников, и осквернились путями блуда, и нечестивым богатством, и мщением, и злопамятством друг к другу, и ненавидел один другого. И прятались каждый от собственной плоти и приближались ради кровосмешения, и геройствовали ради богатства и прибыли, и делали каждый правильное в своих глазах, и предпочитали каждый строптивость своего сердца… И бесчинствовали, открыто идя по пути нечестивых, о которых сказал Бог: "Вино их — яд драконов и жестокая отрава аспидов". Драконы — цари народов, а вино их — это их пути, а отрава аспидов — это глава царей Ионии, что пришел против них с отмщением. И всего этого не поняли Строители стены…

— Строители стены, говоришь? — писатель смотрел в глубокие глаза Учителя Праведности, и его затягивало в них. Антон встрепенулся. Он сразу понял, что генератор выключился. Подойдя к Иоанну, он успел обнять его, и тот сказал, точно понял, что с ним прощаются:

— Помни! Ты — князь.

* * *

Пустыня была всё такой же, как два тысячелетия назад. Не было только Иоанна, и шатра бедуинов.

— Что скажешь? — Спросил Игорь Брониславович Антона, а тот устало пожал плечами и отмахнулся.

— А ты что скажешь? — спрашивал писатель у Женьки.

— Скажу, что в память о бедуинах, у меня остался кусок гашиша.

— Ты хочешь сказать, — что пронесла его сквозь… — писатель напрягся, и развёл руками. — И что?.. он с тобой?

— Вот он, — и Женька протянула целую плитку.

— Невероятно! — Обрадовался писатель и отломил от плитки немного.

— Это мне поможет осмыслить наше путешествие и те слова, что произнёс Иоанн, — и писатель приложил палец к губам.

* * *

Когда вернулись в гостиницу, писатель нарушил молчание. Он подошел к Антону и, склонив голову перед учеником, сказал:

— Благодарю. Это невероятный опыт. Его стоило пережить. — Он направился к своему номеру, а потом оглянулся и сказал:

— Пробуждение было лёгким и неотвратимым. Знаете, Антон, ощущение и теперь такое, что краски в нашем мире значительно померкли.

— Вам понравилось, учитель? — Спрашивал Антон тоном, за которым чувствовался подвох.

— Да, — сказал Игорь Брониславович. — Вы — Гений. А что? Что-то не так.

— Дело в том, что генератор украден вместе с другими вещами.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что возможно, он не имеет к этому никакого отношения.

— Как это?

— Меня интересует вопрос: где всё это время была Мария.

— Так вот, что вас всё это время беспокоило! — Сообразил писатель. — А нельзя ли немного подробней?

— Извините, Борислав… — заплетающимся языком произнесла Женька, — Я умираю спать…

— Конечно, конечно. Спать. Теперь — спать. Все устали. Слишком много впечатлений. Левиты, ессеи, Иисус, Иоанн, пророчество Захарии. Пропавшая Мария. — И писатель скрылся за дверьми номера.

Женька заснула на ходу. Антон подхватил её на руки, занёс осторожно в номер, и бережно положил на кровать. А сам, приняв душ, включил компьютер, и зашёл на имэйл.

******

Утром они снова встретились в кафе. Во внешнем облике писателя произошли некоторые изменения. Он вышел в кипе. Под глазами были синяки. Его несколько покачивало.

— Простите, — извинился он, — сам назначил встречу, и сам же опаздываю. Я не спал всю ночь, и сожалел, что не поверил вам раньше. Это путешествие перевернуло всю мою жизнь. Боюсь, я утомил своими признаниями бедную Марию.

— Как? Вы видели её? Что? Где она была?

— Сказала, что была за валуном, когда мы все куда-то пропали. А потом заснула и видела во сне нас, и нашу встречу со старцем.

— Вот это номер, — произнёс Антон.

— Да, — крякнул писатель.

— А что, осознавать себя левитом, тоже не хило, не так ли, князь? — Игриво спросил Антон, и учитель развёл руками:

— Не привычно, как-то. Но начинать когда-то надо.

— Привыкнете. А я, пока вы общались с Марией, попытался кое-что разъяснить для себя, — сказал Антон — подвигая ноутбук. — Поможете?

— Попробую.

— Кажется, всё это можно назвать обвинением Павла в убийстве брата Иисуса. — Сказал Антон, ставя перед учителем ноутбук.

— Я рад, что ты нашёл это тоже. — Устало произнёс писатель. — Но хочу тебе напомнить, мой друг, что ессеи вынесли Павлу весьма определенный приговор.

— Да, учитель, я помню: разоблачать «лжеца», но разборок не устраивать. Иисус, дескать, сам с ним разберётся. А вообще, я должен признаться, что вы вовремя об этом напомнили.

— Что, велико искушение? — хохотнул писатель, и глаза его заблестели, точно их промыло слезой. — А если нельзя устраивать разборок, то, хотя бы постараться понять: что такое вытворил Павел, что потребуется вмешательство самого Иисуса, для исправления его дел? А? Мой друг? Опустите наставления левитам, и устав для судей общества. Что там дальше?

— Об очищении водой, о субботе, как соблюдать её по закону. И устав поселения городов Израиля, и правила, как следует отделять чистоту от нечисти, и учение о святом и мирском.

— О правосудии…

— Есть. «О правосудии». — Сказал Антон, находя нужную страницу текста в ноутбуке.

— Правосудие всякому, кто отвергает Первых и Последних Аронидов.

— Это было сказано Павлу лично:

— Тем, кто принимали скверну в своё сердце и поступали в строптивости сердца своего. Нет им удела в доме Учения!

— Дом Учения — Эзотерическая школа Кумрана «Дамаск», центр полготовки Делателей Закона — ессеев.

— Каков суд их товарищам, — читал Антон, — тем, которые отвратились вместе с людьми насмешки, так и они будут судимы, ибо говорили непутное о праведных законах и презрели Завет и договор, которые установили в земле Дамаска, — читал Антон.

— А это — Новый Завет! И не будет им и их родам удела в доме Учения! И со дня кончины Наставника общины…

— Йакова, — сказал писатель, — брата Иисуса, Первосвященника Иерусалимского Храма. — Антон кивнул, и продолжил читать:

— До конца всех людей войны, — прочёл он и посмотрел на писателя, а тот пожал плечами, и спросил:

— Люди войны? Дети Тьмы, слуги Велиала, киттим. Те, кеми окружил себя Савл, — сказал Антон.

— Те, кого призвал на помощь первосвященник Анания.

Игорь Брониславович сидел неподвижно, и что творилось в душе у него, одному Богу было известно. Когда же он заговорил, Антон был крайне удивлен его словам.

— Антон, неужели ты не понимаешь? То, чем мы сейчас занимаемся, называется подтасовкой.

— Учитель! — Попытался возразить Антон, но писатель перебил его.

— Согласись, — мягко сказал он, — здесь сказано «Лжец», а не Павел.

— Учитель, вы ведь сами назвали лжеца по имени.

— Неужели?

— Представьте себе.

— Уверяю тебя, ты сам это сделаешь в другой раз, и даже не заметишь. И, Антоша, у меня к тебе большая просьба. Не называй меня больше учителем, — он развёл руками, — как друга прошу.

Антон понимающе кивнул, и молча ткнул пальцем в компьютер. Писатель прочёл:

— И покаявшиеся в преступлении… покаявшиеся в умерщвлении Йакова, хранили Завет Божий, тогда как Павел настаивал на своём.

* * *

Сердце заныло и застучало с перебоями. Писатель прислушался к голосу Антона. Он не понимал смысла, он просто слушал слова, произносимые учеником.

— Внемлет… Бог… их словам… и услышит… и будет… написана… памятная книга… ради богобоязненных… ради почитающих Его имя… пока не откроется… восстанет… спасение… справедливость… для богобоязненных…

— Пусть принесут воды, — заплетающимся языком произнёс писатель, и Женька подбежала к нему с бутылкой воды и упаковкой таблеток.

— Сердечные, — сказала она. — Мама положила в дорогу.

— Спасибо маме, — сказал Игорь Брониславович, и проглотил таблетку. Он был бледен, но не переставал улыбаться.

— Антон, позови врача! — Сказала властно Женька.

— Это совершенно излишне. — Как можно спокойней сказал писатель. — Никаких врачей. Ваш муж — лучший из них, а ваша мама снабдила вас всеми необходимыми медикаментами, чтобы не отрываться на пустяки.

— Пустяки? Сердце это не пустяки!

— Женечка, прошу вас, поверьте мне. Я прекрасно себя чувствую, а в компании с вами — мне просто не реально умереть. — Писатель протянул Женьке ладонь, и она положила в неё свою.

— Так что там у нас? — Спросил он Антона, а Женька, развела руками, встала и ушла курить.

— Антон, тебе не страшно? — Неожиданно спросил писатель

— Страшно, учитель, но… интересно.

— Страшно, но интересно? Мне тоже всё это страшно интересно.

— Тогда продолжим?

— Обязательно!

****

А тем временем, Сашка Бубен бродил по Храму Гроба Господня в Иерусалиме, в поисках русской группы. Внезапно он увидел полноватого мужчину с усами и очень живыми глазами на несколько флегматичном лице, не терпящем никаких перемен. Одет он был, как клерк, или официальное лицо. Рядом с ним была переводчица. Она решала с режиссёром и оператором возникшую проблему.

— Он будет говорить на иврите, — говорила переводчица, представляя группе мужчину, — это принципиально для нашего министерства. А вообще, он говорит на арабском, английском, немецком, испанском и русском. Но, повторяю, говорить он будет на иврите, а я перевожу на русский.

Сашка приблизился поближе.

— Кто он такой? — спросил он у мужчины с кинокамерой на плече. — Кого снимаете?

— Хранитель ключей храма.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну!».

— Круто! — Показал большой палец Бубен, а оператор согласно кивнул.

— А ничего, если я за вами похожу, послушаю? При случае, могу и тыл прикрыть.

— Проходи, тебя туда не пропустят. — Сказал оператор…

— А я, где пропустят.

— Где пропустят — походи. Не жалко. Только долго всё это будет происходить.

— А я никуда не спешу.

— Ну, и ладно.

Тут оператора позвали работать, и Бубен стал рассматривать хранителя ключей Храма Гроба Господня.

— Салладин, разбивший крестоносцев, не позволил им разграбить храм. Он отдал ключи от него в руки семьи, хранившей их прежде, а сам Храм передал в руки Православных.

— От себя добавлю, — сказала переводчица от министерства, — что в те времена Православие означало то, что заложено в самом названии: Право — Закон, и его Слава — Сияние.

— Православные монахи, — продолжил хранитель, — получили право священства на этом месте, но сюда стали стекаться и представители других конфессий, и когда они тихо и достойно между собой разобрались, этот порядок был принят за «статус-кво», и с тех самых пор ни разу не нарушался.

— Сейчас мы с вами на Греко-православной части. Здесь на камнях вы можете видеть отметины — такие своеобразные символы. Кресты, которые оставили на стенах копьями крестоносцы ордена святого Иоанна.

Бубну стало не хорошо. Он отошёл от съёмочной группы и вышел из Храма.

Бубен курил в тени дерева, зорко следя, чтобы не пропустить оператора. И, когда тот вышел из храма перекурить, отвёл в теневую сторону, сел на брусчатку и сказал:

— Я тут решил продать одну вещицу, а теперь выяснил, что это кинжал крестоносцев, принадлежавших ордену святого Иоанна. Что делать будем, Ботаник? — Спросил Бубен, тыча острием кинжала в ребро оператора.

— Ботаник! Может, поможешь?

— Как? — Испугался оператор, поднимая руки.

— Да не бойся ты! Опусти руки! — Бубен протянул Ботанику кинжал. — На! Только осторожно, люди кругом.

Оператор глотнул из пластиковой бутылки воды, и опасливо принял из рук Бубна кинжал. Это был акт полного доверия. Они переглянулись и разулыбались друг другу. Оператор оценивающе рассматривал клинок, а Бубен говорил:

— Смекай, Ботаник! Ты сейчас с крутым арабом в теме. Приведи его сюда. Я ему предложу, и тебе за услуги отслюним десять процентов. Идёт?

— Я боюсь.

— А ты не бойся. Скажи, там один псих, серьёзный кинжал предлагает купить. Короче, кинь рекламу, и твои десять процентов. Время пошло!

И не успел Бубен выкурить ещё одну сигарету, как перед ним возникла вся съёмочная группа.

— Мы это будем снимать! — Твёрдо сказала переводчица. И немедленно вызываем полицию.

— Вот он пусть и вызовет, — сказал Бубен, кивая на хранителя, и протягивая ему завёрнутый в шапку кинжал.

— Не снимайте! — Взмолился Вайеха. — Не надо полиции. Тут надо другое! Думаю, нам понадобится эксперт.

— И где мы его найдём? — Недоумённо вопрошала представительница министерства.

— У меня нет денег на экспертов! — Предупредил Бубен.

— Есть у меня друг. — Сказал Вайеха. — Тоже хранитель. Он работает в Кумране.

Он — самый лучший эксперт всех времён и народов! Поехали, познакомлю.

— Откуда у вас эта вещь, молодой человек? — Спросил Вайеха.

— Долго рассказывать.

— А мы не торопимся.

* * *

— Интересно, — спросил Антон учителя, — о ком это? — он протянул мобильник, в котором писатель прочёл:

— «В записи Его не будут записаны, со дня кончины Наставника общины и до предстания Помазанника из Аарона и из Израиля» — прочёл писатель Менев. — Да, ты прав. Это очень интересно.

— По-прежнему предпочитаете обратиться за разъяснениями к сомнительным личностям?

— Но ведь передовая технология оказалась именно в их руках. — Печально произнёс писатель. — Генератор украден. Нам придётся разыскать похитителя.

— Учитель. А что вы сами думаете об альтернативной истории?

— Ей предстоит занять место своей предшественницы. Воистину, время, когда сказка становится былью. Конец времён! Второе пришествие Иисуса! А мы не готовы.

— Вы действительно так считаете?

— А разве ваш отец не считает так?

— Раньше я думал, что он говорит иносказательно, говоря, что Иисус сошёл к нам в мир со страниц Евангелия Мира от ессеев. Воспринимал это только как Знание, заключённое в свитках. Теперь я понимаю его. Он верит, что второе пришествие Мессии началось с обнаружения этих свитков. Вы тоже в это верите. А мой школьный друг Димка, верит, что придёт время, и тогда Иисус сойдёт на землю с летающей тарелки, на которой, как утверждают Деяния апостолов, точно на облаке перемещался он по Иерусалиму.

Писатель несерьёзно взглянул на Антона, а того, как прорвало.

— Светящимся облаком Иисус преградил путь Савлу, встав между ним и Дамасской Пустошью. Иисусу пришлось поспешить, чтобы настичь карательную экспедицию на подступах к Кумрану.

Пожалуй, таким Иисуса не видел никто. Разгорячённый, гневный, на скоростном облаке, он предстал перед карательной экспедицией во всей мощи своего оружия, в огне и славе. Только так можно было остановить неумолимо приближающихся на Кумран римлян, «людей войны», которых привёл с собой Савл.

* * *

— Какого рожна ты преследуешь меня? — Спосил Иисус у Савла, и Тарсянин спасовал. Он стал на колени перед силой, не поддающейся его пониманию. Он испугался. Впервые за всю свою жизнь, он испугался, и теперь стоя на коленях искал себе оправдание.

«А если это Бог?», — спрашивал он, и сам себе отвечал: «А пред Богом склонить колени не стыдно».

Те же, кто наблюдали эту картину, конечно же, видели, что Савл был в бешенстве. И даже приступ падучей не смог скрыть его ненависти к Иисусу.

— А ты откуда всё это… — стал было спрашивать Антона писатель, но тут же осёкся. По его лицу пробежала судорога.

— А что наш джинн? — спросил безразлично Антон. — Он всё так же будет работать фрилансером у пещер Кумрана?

— Пусть работает, лишь бы не грабил.

— Тогда пусть вернёт генератор и всё награбленное.

— Вернёт.

— И как вы собираетесь это сделать? — Поинтересовался Антон.

— Не знаю, — честно сказал писатель, и привстал. — Ну-ка гляньте оба. А то мне кажется, что это галлюцинации.

— Много курите, писатель, — сказала Женька, и тут же увидела вора. Тот нёс сумку с генератором, а на шее его болталась камера.

— Ашан! — Сказала она, становясь в стойку воина. — Ты вор! Ты украл наши вещи. Держите вора! — закричала она так, что Ашан кинул сумку, сверху положил камеру, и кинулся, было, бежать, но не убежал. Его удержал какой-то молодой мужчина. Когда Женька овладела сумкой с генератором и камерой, Ашан спросил её:

— Зачем кричишь? Женщина? Зачем обижаешь? Ашан честный джинн. Вернул твою камеру. Вернул сумку.

— Где кошелёк, ворюга! — Сверкала глазами Женька.

— Вот кошелёк, — не поднимая глаз, Ашан протянул его, в руки подошедшему писателю.

— Но ведь кошелёк пустой! — Возмутился тот.

— Я взял кое-что за работу. — Не моргнув глазом, сказал Ашан, а писатель с Антоном переглянулись.

* * *

Машина остановилась у знакомого нам входа в заповедник, где прямо на стоянке Вайеха попал в объятия Ашана. Со стороны могло показаться, что два брата встретились после долгой разлуки.

— Вот это подарок!

— А посмотри, кого я к тебе привёз.

— Кто это?

— Это человек, у которого в кармане клинок «Божья Справедливость».

— Не может быть!

— Может.

— Ты знаешь хранителя? — спросил Ашан, протягивая руку Бубну.

— Ну.

— Покажи «Божью Справедливость».

Молодой человек расстегнул сумку, и вынул из неё зачехлённый кинжал. Его рукоять была произведением искусства. Ножны напоминали плотно свёрнутый свиток козлиного пергамента…

Ашан побледнел. Лицо его исказилось страданием, из глаз потекли слёзы.

— Это он, — сказал Ашан и застыл.

— Кто? — Спрашивал у него Вайеха.

— Еще один хранитель.

— Косс имма шело! — Не сдержался Вайеха.

— Что случилось?

— Хочу вас представить: Вайеха, это мои клиенты. Клиенты, — это Вайеха.

— А что ты скажешь о клинке?

— Он жив! — Произнёс Ашан, и в том, как он это произнёс, слышалось восхищение …

— О ком ты говоришь?

— О хранителе!

— А ты не допускаешь, что твоего хранителя давно грохнули из-за этой игрушки, и что она давно принадлежит не тому и не тем? — спросил Бубен у Ашана.

— Это невозможно, — непререкаемо произнёс Ашан, бережно притрагиваясь к кинжалу, и все увидели, как электрический разряд соединил на мгновение кинжал и хранителя.

— Хранителями становятся не по собственному желанию. — Сказал Ашан. Это назначение свыше. Но случается, что и клинок сам выбирает себе помощников. Это не значит, что он не может попасть в чужие руки, — сказал Ашан, внимательно всматриваясь в глаза Бубна. — Его могут украсть, но тогда клинок сделает всё, чтобы вернуться. Ты знаешь хранителя? Он дал тебе этот кинжал?

— Его внучка жена мне! — Выпалил Бубен, и Мария прикрыла рот руками, чтобы не закричать.

— У нас и ребёнок был. Только вот умер. Понял? — сказал мужчина.

— Теперь была очередь Антона призвать себя к сдержанности.

— Вам угрожает опасность, — предупредил Ашан Бубна. — Потомству хранителя и прямым наследникам несметных сокровищ лучше проявлять осмотрительную осторожность. Ведь слишком многие уже знают о сокровищах.

— Ну, это понятно, — произнёс Бубен, пытаясь снова завладеть кинжалом. Но это ему не удавалось, и после нескольких неудачных попыток, он закричал:

— Ты смеешься надо мной, колдун?!

— Да, — ответил хранитель, и повернулся к Антону и Марии. — Понимаете, при таком развитии сценария, всегда проливается много крови. Клинок ищет прямых путей и действует по закону магической геометрии. Приходится вмешиваться в ситуацию.

— Это как? — Поинтересовался Антон.

— А вот так! — Крикнул Ашан, и кинжал вонзился в плечо Бубна. Он вскрикнул и упал. Алое пятно расплылось по всей груди.

— Снимай, снимай! — Кричала переводчица оператору, а тот отмахивался от неё, не отрываясь от камеры.

— Что вы делаете?! — Закричал Игорь Менев. — Так нельзя!

Но его никто не услышал. Антон подбежал к раненому Бубну, и попытался извлечь клинок.

— Не тронь! — Заорал Бубен. По его лицу катились капли холодного пота и слёз.

Антон оглянулся на плачущую в объятьях Женьки Марию.

— Нужно спешить, — напомнил Ашан, — вырывая из плеча раненого кинжал.

— Это ты меня так… — еле слышно произнёс Бубен.

— Что ты! — Поспешил его разуверить Ашан. — Напротив, я помешал ему пронзить твоё сердце.

Антон разорвал рубаху Бубна, и стал перевязывать плечо.

— Спросите его, что он знает про Аркадия? — попросила Мария.

— Что с Аркадием, сволочь? — Антон неожиданно ударил землю, рядом с головой Бубна. Тот запоздало отвернул лицо. Кулак так и врос рядом с ухом, и он чувствовал, как волосок щекотал его…

— Да отправить его к Велиалу! — Посоветовал Ваеха. — Бандит! Хорошую вещь украл.

— Кто ты такой? — Спросил Антон Бубна, отводя кулак для второго удара.

— Бандюга, — сокрушительно произнёс Вайеха. — Бросим его тут! Надо спешить! Приближаются очень любопытные события.

— Какие? — Пытался что-то понять Антон.

— Отойдём, — Ашан отозвал Антона от Бубна.

— Ах, так! — Вспыхнула Женька, выхватывая из рук Ашана клинок, и наставила на Бубна.

— Я сама всё узнаю! Слышишь, сволочь, я отсюда не уйду, пока не узнаю правду! Говори! — Потребовала она у бледного от потери крови Бубна. — Кто ты такой? И откуда про мужа её знаешь?

— Какого мужа? — Не понимал Бубен.

— Аркадия. — Назвала имя Мария, и Бубен вздрогнул.

— Ты внучка хранителя? — Догадался он, и облизал губы, изображая улыбку. — Ну, конечно! Мария! Мы с Аркашей к тебе на свидание вместе приезжали. Как это? Звездино! Правильно?

Мария была близка к состоянию истерики.

— Пока Аркаша к тебе на свидание бегал, я отдал нашу тачку на ремонт твоему Велимиру. Он нам тогда бомбу к машине пристегнул. Заминировал её, гад. А тут крики: «Убили!», ну все ломанулись на церковную площадь, а там — ты. Лежишь на камнях, в крови, точно с колокольни упала. А рядом мужики Аркашу бьют. И — Велимир. Аркаша перед самым носом у мента, сумел предупредить меня о бомбе.

— Развяжи его, — попросила Мария Женьку.

— Сначала пусть расскажет, что с Аркадием? И откуда у него кинжал. — Поставила условие Женька.

— Аркадий в Хайфе. На севере. У стариков. Денег нет. Полгода тебя разыскиваем. Знаешь, он теперь, как твой дед — хранитель. У него на плече вот этот кинжал наколот.

— Он хранитель, а ты кто?

— А он — вор. — Сказал Антон. — У друга украл, и подороже продать принёс.

— Зачем ты здесь? — Спросила Мария у Бубна.

— Я должен был завершить одно дело, которое мы начали с Аркашей.

— Закончил?

— Закончил. — Грустно сказал Бубен. — Вы тоже думаете, что я вор?

— Единственный человек, который может снять с тебя наши обвинения — это сам Аркадий. Я хочу услышать его. — Сказала Мария.

— Нет ничего проще, — сказал Бубен, — у меня в мобильнике его домашний номер. Хотите — сами звоните. Хотите, я сам разрулю. Только развяжите уже! Надоело!

Женька взмахнула кинжалом, освободив его от пут. Бубен достал мобильный и набрал номер.

— Ты, скотина! — Услышали все по громкой связи, как ругается живой Аркадий. — Мало того, что ты всё из дома таскаешь, так ты ещё и звонишь за мой счёт!

— Тихо! Не ори! Не в офисе. Тут тебе привет от семьи.

— Ты что, насмотрелся мафиозных фильмов, дон Карлеоне?

— Мария хочет тебе сказать, — услышал он в трубке, а потом и сам голос Марии:

— Аркаша! Забери меня отсюда! Мне страшно! — сказала она, и, выронив аппарат, упала на грудь потерявшего сознание Бубна.

* * *

— Почему этот кинжал называется «Милостью Божьей»? — Спросил писатель, и Ашан ответил:

— Этот кинжал сопровождал Иисуса в странствиях к берегам Инда. Впоследствии, «Милость Божья» неизменно находился при бумагах Иисуса! — Ашан хвастливо добавил:

— Я был знаком с создателем этого произведения оружейного искусства.

— Кинжал означает то, что час битвы близок, — обронил Ашан.

— Какой ещё битвы? — спросил Бубен.

— Битвы детей Света с Тьмой. Кинжал охраняет опасные бумаги Иисуса, неизменно притягивающие к себе его противников.

— Зачем они им?

— Бумаги Иисуса — по сути своей — это чёткая система подготовки воинов со сверхчеловеческими возможностями. Овладеть такой системой подготовки мечтали бы многие.

— Что ты собираешься делать с кинжалом? — Спросила Женька.

— Кинжалом придётся пожертвовать. Подкину я его археологам, — хихикнул Ашан. — Или коллекционерам. Одеду Голану, например!

— Не ты ли ему подкинул оссуарий Йакова? — Догадалась женщина-режиссёр.

— С чего-то же надо было начать, — скромно потупил глаза Ашан.

— Ты сказал, что знал того, кто выковал кинжал…

— Милость Бога, — подсказал Ашан, и Антон кивнул:

— Скажи его имя! Скажи мне немедленно, кто выковал кинжал Милость Бога? — Антон быстро написал на ладони имя мастера Нафтали, и крикнул:

— Имя!

— Ну, Нафтали Бен Давид, сказал Ашан, и Антон распахнул ладонь:

— Значит, всё правда?

— Всё! — Согласно кивнул Ашан. — Кроме «Консенсуса».

* * *

Перезвоны молотков! Короткий, но чистый голос молота! Гул наковальни! Гудящее в печи пламя! Шипение воды, обожжённой раскалённой сталью! И пар, и дым, и литьё, и ковка. Трое братьев сдают отцу экзамен на мастерство. Кузнец Давид с пристрастием следит за работой сыновей и не скрывает радости. Он довольно поглаживает бороду. Третий день подряд в искрах металла и брызгах шлака, его полуголые красавцы состязаются в мастерстве. Они куют мечи и наконечники для пик, плавят золото, серебро и медь. Отливают золотые фрагменты оружия и украшений, сооружают щиты и обрамляют оружие таинственным сплавом, в котором горят драгоценные камни, составлявшие таинственный узор.

* * *

Кузнеца Давида знает весь гарнизон. Его дом — первый в пристройке к хорошо защищенной крепости, стоящей на Перекрёстке Судьбы. Его многочисленная родня служит в гарнизоне не одно поколение. Его сыновья обучаются внутреннему Уставу гарнизона, кузнчному делу, а по вечерам проходят обучение в школе, изучая Законы и каллиграфию.

Вся семья была при деле. Одни обучали премудростям Торы, другие военному искусству, кто-то работал на соляных копях, иные — в гончарне или кузнице.

Женское население в пустошь не допускалось, но на хозяйственном дворе крепости трудились наёмные работницы, женщины и юные девушки, которые обстирывали гарнизон, пекли хлебные лепёшки и занимались уходом за хворыми в больничном крыле крепости.

В семье кузнеца было пять взрослых дочерей. Все они жили со своими семьями вне стен крепости, в палаточном городке, сразу же за базарной площадью. С ними жила мать, красавица Эстер. В свои пятьдесят она была по-прежнему привлекательна и желанна Давиду. Любовь к ней он переносил на мальчишек, наблюдая в них её черты. Бывало, супруги не виделись месяцами, но тем жарче были свидания, и страстнее ночи.

При кузнице, за стенами крепости, вместе с Давидом жили их мальчики, трое сыновей-погодок. Отец души не чаял в мальчишках, называя своими последышами. После экзамена, отец обещал устроить им отпуск на недельку. Он лепил из сыновей мужчин, с детства приучая любить Бога, уважать ремесло, и проявлять заботу о матери. Они выросли в настоящих мужчин, и мать была для них олицетворением мира света, любви и нежности.

С тринадцатилетнего возраста, когда мальчики становятся мужчинами, начали они своё обучение в кузнице. Первым — Нафтали. Через год к ним присоединился Ханаан, и ещё годом позже — Иуда. Отец обучал их ковать оружие, и владеть им. Теперь Давид решил передать своё дело в руки сынов. Для того и устроил этот экзамен.

* * *

К тридцати годам, первенец Давида Нафтали стал отличным кузнецом. И может быть, он не так хорошо владел мечом, как его братья, но зато его руке была послушна не только Дамасская сталь, но и перо. После работы в кузнице, он тайком забегал в палаточный город, к матери, где выпивал горшок молока, выслушивал городские новости, брал свой сундучок с письменными принадлежностями и, поцеловав мать, убегал в школу. Секретная школа находилась за внутренними воротами крепости. В ней и проходил трёхлетнюю подготовку Нафтали, готовясь к посвящению в тайный Союз Детей Света.

Военной науке он предпочитал книги, высказывания великих мудрецов и пророков. На уровне осязаемом он ощущал с ними связь, и старался всячески походить на своих учителей. Он льнул к гарнизонному священнику Моше, который был его наставником и давнишним боевым другом отца. Учитель приблизил к себе бойкого мальчишку за его пытливый и острый ум. Они подолгу беседовали, и не только в классах. Говорили обо всём. И о Дне посвящения тоже.

* * *

Двери кузницы распахнулись внезапно, и на пороге появился римский центурион. Он отыскал взглядом Давида и поприветствовал его на римский манер.

— Что нового, мастер Давид? — спросил он. — Как заказ?

— Заказ готов, — сказал кузнец.

— Прекрасно! — Загрохотал центурион. — Распорядитесь загрузить готовые наконечники для стрел и пик на повозку. Давид подал сыновьям знак, и те распахнули ворота, вывозя из кузницы железо двумя деревянными тачками. У ворот их поджидала упряжка с ослом, рядом с которой крутились двое спешившихся всадников. Их кони ели овёс.

— Мастер Давид, — окликнул кузнеца римлянин, — Как обстоят дела с моей просьбой? Что-то необычное…

— Я подыщу к следующему разу, — пообещал Давид.

— Другая оказия будет не скоро, — настаивал центурион, — разве что получим приказ разнести это осиное гнездо в Тартарары. — Расхохотался он своей шутке, входя следом за Давидом в кузницу. — Отчёт о том, что половина оружия заказанного тебе, к использованию не пригодна, составлен моим предшественником. Но он ещё находится в канцелярии. И лояльное отношение властей к тебе будет зависеть от того, отправлю я его, или несколько попридержу. Правда — это всё, чем могу быть тебе полезным, друг мой.

И тут, взор центуриона, привлекло сияние. Луч солнца попал на узор из драгоценных камней, и вспыхнул.

— Что это? — Воскликнул центурион, подбегая к сиянию, которое исходило от меча, сработанного руками Нафтали. Его рукоять, сделанная из отборного рога, была искуснейшей формы. Горящий узор бродил переливами по золоту, серебру, и драгоценным каменьям. Затаив дыхание, центурион взялся за рукоять, и, обнажив клинок, зажмурился. Он долго держал его в вытянутой руке и придирчиво рассматривал. Мечь-секира был безупречен. Лезвие напоминало личное зеркало и крепилось с двух сторон колосками из чистого золота. По направлению к острию пробегали два ровных углубления.

Римлянин зашевелил губами:

— Длина — локоть с половиной, ширина — четыре пальца, выпуклая часть — четыре больших пальца. И четыре ладони до выпуклой части… ножка… туда — сюда… пять ладоней… Я беру его! — Через плечо крикнул центурион, любуясь мечом.

Подошедший Йонатан, обратился к отцу с поклоном:

— Отец, позволь мне предложить господину центуриону другой меч, этот — не продаётся.

— Что?! — Взревел римлянин. — Да как ты смеешь? Раб! — И секира взлетела над головой Нафтали. В одно мгновение Давид перехватил руку центуриона, сжимающую меч. Другой рукой он сам сжимал рукоять кинжала, чьё острие царапало ушную раковину завоевателя. С мочки уха на шею капнула капля крови.

Двое крепких сыновей кузнеца заперли ворота на брусчатый засов, и молча приблизились к отцу, окружив центуриона. По пути они прихватили молот, и зацепили щипцами из печи заготовку.

— Господин центурион не расслышал, — сказал Давид сыну, вынимая кинжал из уха. — Он просит тебя повторить своё решение.

— Меч не продаётся. — Твёрдо сказал Нафтали, и братья отобрали меч из рук центуриона.

Тогда он ткнул пальцем в грудь Давида, и попытался что-то произнести, но не смог, не смотря на то, что проявлял усилие, выразительно артикулируя ртом.

Глаза Иуды налились кровью:

— Его нельзя отпускать, — сказал он братьям.

— Иуда, ты этого не сделаешь. — Остановил Давид сына.

— Отец, только одно слово! Прикажи!

— Нет! — Повысил тон Давид. — Пусть рассчитается за выполненную работу, и убирается!

Центурион побелел. Он швырнул на верстак мешок с деньгами, и удалился.

Когда грохот гружённой железом повозки стих, Давид произнёс:

— Дети мои! Вы все прекрасно выдержали экзамен. Теперь вы не только владеете оружием Бога, но можете выковать его. И будет оно прекрасно, как всегда. И сталь будет остра и надёжна, ибо создано оно для последней битвы воинства Света с воинством Тьмы.

* * *

Кандидаты, сдавшие экзамен Совету Мудрецов, посвящались в духовный сан. Сегодня экзамен сдают трое выпускников Дамасской Пустоши. Рядом с ними — их учителя и наставники.

Нафтали и его наставник рав Моше стоят на балконе синагоги. Здесь не так шумно, как в зале молитв. Только что прошёл испытание первый экзаменуемый, Йонатан. Выйдя из синагоги, и поднявшись на балкон, он растерял остатки своего волнения и теперь казался невозмутимым. Йонатан подошёл к учителю Моше, и тот поздравил его, протянув обе руки. И когда Йонатан коснулся ладоней учителя, тот поднёс пальцы к губам, и простер ладонь к небу. Это был язык жестов, принятый в школе. Порой, жесты были красноречивей и понятней слов. Сияя от похвал учителя, Йонатан по-братски обнялся с Нафтали. Он открыл ковчег тфилина, и протянул свиток из него другу. Со счастливым лицом принял Нафтали этот дар. Это означало больше, чем породниться. Он сиял и не находил слов, а Йонатан ещё раз обнял Нафтали и молча спустился во двор синагоги, где его ожидали родственники, которых он не видел три года.

Теперь же, согласно жребию в переполненной людьми синагоге, сдаёт экзамен юноша, о котором шёпотом сообщают, как о принце крови. Будущий предводитель народа — мессия. Его беседа с Советом вызывает всеобщий интерес. Синагога переполнена. Преподаватели и их наставники толпятся у входа в зал молитв, где Учителем Праведности Иоанном, вызывается к Торе Йешуа бен Йосеф. Балкон с видом на двор пуст. Сюда лишь изредка доносятся отдельные фразы, брошенные испытуемыми. Зато отсюда всё отлично видно. Вот по залу проходит смуглый юноша, одетый во всё белое. Его голова и плечи, как и у Нафтали, покрыты шерстяным саваном. Поравнявшись с окном, он улыбнулся Моше и Нафтали, и, словно бы специально для них произнёс:

Бог говорит человеку:

Я говорю тебе.

Остановись и познай,

Что Я есть Бог.

* * *

Нафтали смотрит на юношу, который улыбается ему, и понимает, что присутствует при чём-то необычном. Он отчётливо понимает, что упустил тот момент, когда умолк голос альта, и теперь люди впитывали тишину, последовавшую за этим. А тишина, оказывается, состояла из множества мирных звуков, таких как человеческое дыхание, или птичий щебет. Плач ребёнка и порыв ветра, что запутался в кронах деревьев. Даже крик осла, доносившийся с базарной площади, не оказался тут лишним. Когда Иисус повернулся к слушателям спиной, те безмолвно встали с ковров, и устремились к выходу.

Здесь, на воздухе, люди заново обретали дар речи. Слушатели школы, присутствовавшие на экзамене, выходили на балкон. Здесь произошло спонтанное обсуждение выступления тринадцатилетнего кандидата. У ворот синагоги, в толпе, то и дело случались какие-то вспышки. И едва утихли чьи-то восторженные возгласы, как послышался голос, произносящий со страстью и упоением стихи Еноха, выбранные Йешуа:

Я буду говорить с тобой

Мудростью Древних.

Остановись и познай,

Что Я есть Бог!

Этот же голос произнёс тихо, но так, что было слышно в каждом углу:

— Принц крови! — и уж совсем тихо прозвучало: — Мессия!

Со слезами умиления покидали Дом молитвы Кумранской пустоши седовласые старцы. Выступление юного принца поразило своей простотой и мудрецов, и членов их семей. А сам виновник теперь стоял на балконе, прижавшись спиной к стене. Йонатан и Моше оказались рядом. Повернув голову, юноша улыбнулся, и поприветствовал раби Моше. Он с достоинством поклонился, коснулся его руки, и пальцы, державшие руку учителя поднес к губам. С Нафтали он обнялся запросто, как часом ранее обнялись они с Йонатаном. И так же, вынув из ковчега своего тфилина пергамент, протянул его в знак братства. Лёгкой походкой влетел на балкон Учитель Праведности, Иоанн. С обворожительной улыбкой увёл он любимца в своё крыло, восточную часть здания. Никто не расходился, делились впечатлениями. Прозвучал гонг, возвещавший о том, что перерыв закончен и экзамен продолжается. Люди поспешили занять места, а Нафтали смотрел на них, и слышал, как они всё ещё говорили о Йешуа. Сердце бешено колотилось. Он прижимал к груди свиток из тфилина принца. Только теперь, за шаг до выхода из Пустоши, он понял, что сделает для этого юноши всё, что тот прикажет. И исполнит его приказ с гордостью. А если сучится, то и жизнь свою отдаст за него.

* * *

— Учитель! — Нафтали шёпотом обращается к наставнику. — Так кто же мы такие, дети Света? Семья, посвятившая себя хранению Книги и Закона? Или же мы — непримиримые зелоты, готовые идти на непомерные жертвы, лишь бы доказать своё право на первосвященство? Римляне в нас видят разбойников, карающих и своих, и чужих. Но кто мы такие для своего народа?

Ученик и учитель смотрят друг другу в глаза.

— Мы — Арониды, — спокойно сказал учитель, разглаживая длинную бороду, — колено Левитов, к которому принадлежишь и ты, и я, и твой отец, и всё взрослое население гарнизона. И юный принц, — Моше поклонился в направлении, куда Учитель Праведности увёл Йешуа. — И наставник его, Иоанн.

— Посмотри, сколько людей пришло. — Развёл он руками. Здесь нет людей случайных. Знатоки Торы, мудрецы, члены Большого и малых Синедрионов, учителя, ваши преподаватели, и вы. Такие… разные. Все мы пришли в этот мир, чтобы служить Закону, установленному Всевышним через Моисея. Да, мы люди Книги, но именно поэтому мы умеем держать в руках не только книги, но и мечи, и ковать их, и обращать против врагов Всевышнего, и защищать свой род. — Моше широко расставил руки, призывая ученика в свои объятья.

— Я рад, что ты рассказал мне о происшествии с центурионом. Думаю, мы сможем помочь и тебе, и отцу с братьями. Но избежать мести оскорблённого центуриона будет непросто.

— Нафтали! — Спохватывается Моше, и суровым голосом произносит: — Экзамен! А мы оба погрязли в эмоциях. Мечтатели. Греки. Ну, ладно я! Старый пёс, но ты-то уже не щенок! — Учитель выдержал паузу, и, улыбнувшись, заключил в своих медвежьих объятиях ученика:

— Мой ты Золотой! С Богом!

* * *

И воззвал Господь Моисею с горы, говоря:

"Взойди ко Мне, ибо Я дам тебе закон для народа твоего, который будет заветом для Детей Света".

И Моисей взошел к Богу.

И Бог сказал ему такие слова, говоря:

"Я Закон, Бог твой, который вывел тебя из глубин рабства тьмы.

Да не будет у тебя другого Закона перед лицом Моим.

Не делай себе никакого изображения Закона. Что на небе вверху, то и на земле внизу. Я — Закон незримый без начала и без конца.

Не сотворяй себе законов ложных, ибо Я — Закон и единый Закон всех законов. И если ты забудешь Меня, то бедствия ждут тебя, поколение за поколением.

Если же ты соблюдешь заповеди Мои, то войдешь в Сад Бесконечный, где растет Древо Жизни посреди Вечного Моря.

Не нарушай Закона. Закон есть Бог твой, который не оставит тебя без наказания.

Нафтали читал стихи из тайной рукописи «Книги Моисеевой: десять заповедей». И те же люди, которые только что слушали выступление Йешуа, затаив дыхание ловили каждое слово.

— Закон есть Бог твой, который не оставит тебя без наказания.

— Почитай Земную Мать твою, дабы продлились дни твои на земле, и почитай Небесного Отца твоего, дабы вечной была жизнь твоя в небесах, ибо землю и небо дает тебе Закон, который есть Бог твой.

— Приветствуй Земную Мать твою каждое утро Субботнее.

— Приветствуй Ангела Земли в утро каждого второго дня.

— Приветствуй Ангела Жизни в утро каждого третьего дня.

— Приветствуй Ангела Радости в утро каждого четвертого дня.

— Приветствуй Ангела Солнца в утро каждого пятого дня.

— Приветствуй Ангела Вод в утро каждого шестого дня.

— Приветствуй Ангела Воздуха в утро каждого седьмого дня.

— Всех этих ангелов Матери Земной ты должен приветствовать и посвящать себя им, дабы мог ты войти в Сад Бесконечный, где растет Древо Жизни.

— Поклоняйся Отцу Небесному в вечер Субботний.

— Причащайся Ангелу Жизни Вечной в вечер второго дня.

— Причащайся Ангелу Труда в вечер третьего дня.

— Причащайся Ангелу Мира в вечер четвертого дня.

— Причащайся Ангелу Силы в вечер пятого дня.

— Причащайся Ангелу Любви в вечер шестого дня.

— Причащайся Ангелу Мудрости в вечер седьмого дня.

— Со всеми этими ангелами Отца Небесного ты должен беседовать, дабы душа твоя могла омыться в Источнике Света и войти в Море Вечное.

— День седьмой есть день Субботний. Помни его, чтобы святить его. Суббота есть день Света, исходящего от Закона, Бога твоего. Не делай в оный никакого дела, но ищи Света, Мудрости Бога твоего, и всё будет дано тебе.

— Ибо знай, что во все шесть дней ты должен трудиться пред ангелами, а в день седьмой пребывать в Свете Господа твоего, который есть Закон священный.

— Не лишай жизни никакого живого существа. Жизнь исходит только от Бога, который дает её и берет её.

— Не унижай Любви. Она есть священный дар Отца Небесного.

— Не продавай Души своей, бесценного дара Бога любящего, за богатства мирские, кои суть семя, посеянное на каменистом месте, которое не имеет в себе корня и непостоянно.

— Не произноси ложного свидетельства перед Законом на ближнего твоего: только Бог знает начало и конец всех вещей, ибо взгляд Его един, и Он есть святой Закон.

— Не желай имущества ближнего твоего. Закон дает тебе дары премногие, даже землю и небо, если ты соблюдаешь Заповеди Господа Бога твоего".

— И Моисей услышал глас Господень, и запечатлел завет между Господом и Детьми Света».

Нафтали закончил. Последние слова писания сопровождались восторженным ликованием. Это были слова Господа, обращённые непосредственно к ним, роду Аронидов, к делателям Закона — «Осей-ха-Тора», ессеям.

* * *

Мой мальчик, — поздравлял Моше наставника, но лицо его было чем-то озабочено.

— Что-то случилось? — Спросил Нафтали.

— Из Иерусалима тревожные новости.

— Центурион? — Догадался Нафтали.

— Не тревожься. Всё пройдёт. И это пройдёт, — шепнул ему Моше, обращаясь к собранию:

— Мы хоронили друзей, свой народ, порубленный киттим на куски! И в слезах по их молодости предавали молодые тела земле, а душу с радостью провожали к Господу, ибо знали, что вернутся они вновь воинством Небесным, для последней битвы Света и Тьмы.

— Что случилось?

— Каратели! — Выкрикнул кто-то из толпы.

— Господи! — Воздел руки к небу Моше. — Ты научил нас на поколения наши, сказав: "Когда вы будете близки к войне, то встанет священник, и будет говорить народу так:

„Слушай, Израиль! Мы близки сегодня к войне против наших врагов. Не бойтесь. И да не ослабеет сердце ваше. Не содрогайтесь, и не ужасайтесь пред ними, ибо ваш Бог идет с вами воевать за вас с вашими врагами, чтобы спасти вас". — Он глянул в сторону Учителя Праведности, и тот кивнул ему. Моше кивнул в ответ, и произнёс, не сводя глаз с Иоанна:

— Сплотите вместе всех доблестных витязей, протрубите клич в трубы, чтобы быть помянутым пред Богом вашим, и спасётесь от ваших врагов.

Моше дал кому-то сигнал, и с балкона прозвучал долгий и безрадостный голос трубы. И пока он звучал, долго и уныло, учитель и ученик спустились с балкона во двор синагоги. Здесь уже звучали слова молитвы для первых добровольцев, готовых принять бой. Они стояли шеренгой, с наложенными тфилинами, и повторяли слова вслед за кантором:

— О, Творец Земли и законов её разделения на пустыню и землю долинную, и всего исходящего из неё, и круга морей, и слияния рек, и разверзания бездны, создания зверей и крылатых, устроения Человека и порождения семени его, смешения языков и разделения народов, расселения родов, и распределения земель, сроков святых и кругообращений лет, и скончаний предвечных! Приклони ухо Твоё к зову нашему, ибо только Твоя война, и от Тебя могущество наше…

Моше наклонился к Нафтали, шепча ему на ухо:

— Здесь, на Перекрёстке Судьбы, твой отец не раз читал эту молитву, стоя в таких же шеренгах. Он был несравненным воином, точно царь Давид. Неужели, мой мальчик, ты думаешь, что твой отец со своими друзьями не смогут защитить город?

— Учитель, — говорит Нафтали. — У вас я учусь любить Отца в ближнем своём. В своём отце я постигаю присутствие Высшего.

— Мой ты Золотой! — восклицает боевой раввин, и резко привлекает к себе наставника.

— Дядя Моше, — Нафтали смущенно пытается вырваться из объятий атлета. — Я его сын, и мой экзамен не может быть засчитан, если я не встану в боевой строй.

Моше склоняет голову набок, хитро прищуривает глаз, и, разгладив бороду, приподнимает и снова плотно натягивает белую вязаную шапочку.

— Тебе поручена тайная миссия.

— Какая?

— Сопровождать плод молитв наших в Индию. — Моше поклонился в сторону, куда Учитель Праведности Иоанн увёл Йешуа.

— Учитель! — Воскликнул Нафтали, но Моше поднял палец, и тот умолк.

Глядя себе под ноги, юноша вдруг подумал, что скажи ему Моше об этом до известия о приближении врага, пожалуй, он был бы самым счастливым человеком. Три года. Три суровых года физической и духовной нагрузки, без права выхода за пределы гарнизонной крепости, скрутили в Нафтали пружину, которая готова была выпрямиться даже без указания пути. Но сейчас, когда враг у стен обители, это выглядело бегством.

— Готов ли ты к такому повороту в своей судьбе? — ещё раз спросил Моше. — Готов ли ты совершить длительное и опасное путешествие по старой дороге Аронидов? Сопровождать принца, мальчика, которому в пути предстоит стать мужчиной и царём? Если ты предпочтёшь остаться и узнать, чем закончатся наши местные разборки, тебя никто не неволит. Но я должен сказать, что он сам тебя выбрал.

Сердце Нафтали радостно забилось. Он с достоинством поклонился учителю, и, улыбаясь благодарной улыбкой учителю, сказал:

— Решение Совета мудрецов воспринимаю как миссию, пожелание принца — как закон.

* * *

Это было время, когда Израильское царство сделалось самым могущественным на всей земле, их цари сделались известны своими богатствами, и долгий мир царствовал в народе,

а Храм Иерусалима был прозван Небесным, ибо в нём находилось Божественное присутствие. Храм стал местом, куда устремлялись не только евреи, но и те, кто верил во множество божеств, почитая еврейского бога, как одного из них. И те, кто ни в кого не верил, но кого притягивала эта сила, тоже устремлялись к Храму. Так многие обретали веру, становились герами, и оставались на многие годы при Храме, обучаясь тайнам общения с Всевышним.

Много лет хранился в чистоте свет Всевышнего присутствия, который зажигал в душах людей любовь. Иерусалим благоухал, а мир называл иудеев народом священников и мудрецов. И обращались инородцы, и просили мудрецов из народа священников, чтобы те учили детей и народ их наукам. И по миру разошлась слава о богатствах Израиля, и его правителях, — непревзойдённых Магах, побеждающих врагов оружием Бога. И никто не решался на них нападать.

Уверовав в себя, Жрецы Храма всё реже призывали Имя Всевышнего, и всё чаще обращались к Магии и шаманству, приучив к этому народ. Народ предался наслаждениям, теряя свою первоначальную чистоту, а цари и вожди заменяли своими законами те, что дал им Моисей. И оставил Храм Божий Дух Его Присутствия, и богослужения были заброшены. И над Храмом сгустилось облако Велиала Яхвэ.

Он вёл к Иерусалиму войска чужеземцев, саранчою опустошающих поля и разрушающих селения.

Язычники, пришедшие из-за морей, покорили евреев.

Благородных они сделали воинами, женщин увели к себе в жены, а простой народ, обращенный в рабство, тысячами отправляли за моря;

(и даже детей их накалывали на острие меча).

По всей стране Израильской

слышались только рыдания и стоны.

Военачальники язычников управляли ими по повелению Кесаря, и по воле всемогущего Велиала.

Осквернив Храм, язычники принуждали жителей не поклоняться больше невидимому

Богу, а приносить жертвы богам языческим.

«В таком-то крайнем бедствии они вспомнили о своем великом Боге: они воззвали к Его милосердию, умоляя простить их. И в мир пришёл тот, кому была дана власть и сила поддержать их и исцелить, и научить людей Свету и Миру.

Когда Ироду доложили о рождении чудо-ребёнка, сына Звезды, он бросился за советом к Велиалу. И тот уж постарался, чтобы Сын Звезды предложил Ироду подумать о том, как сделать, чтобы младенец не вырос в героя, который непременно отомстит царю-самозванцу. Ведь учить миру он станет тогда, когда свергнет власть цесаря, а стало быть, и его, Ирода, власть.

— Он пришёл приготовить воинство для Последней битвы. — Сказал Велиал, и над Израилем сгустилась ночь.

* * *

… Лунный свет отражался в кристаллах белого камня, из которого был построен город. Ночное светило на миг померкло, и снова вспыхнуло на низком израильском небе. Но город уже погас. Над комплексом Храма Иерусалима, сгустилась невидимая тень. Она проникла в Святая Святых, и в бешенстве вырвалась наружу! Святая Святых оказалась пустой! Не было ни Ковчега Завета, ни самих скрижалей!

— Я уничтожу все ваши книги! — Рычал Велиал, зажигая в храме костёр.

Месяц горело храмовое собрание свитков. Месяц над городом звучал хохот. А когда пожар утих, мир погрузился во тьму невежества, и маги стали править им.

Тьма Велиала маршировала по мостовым Вечного города, насилуя дочек праведников, глумясь над святынями, изгоняя священников из Храма. Тьма Велиала заменила «Солнечный» календарь иудеев на «Лунный», сменила жрецов и первосвященника, передав их власть в руки послушного себе Ирода, чьи дела освещал огонь ада и блеск великолепия. Велиал легко и привычно завоёвывал мир. Он лишал зрения, и сжигал светом пламени ада. Но мог пощадить, и ослепить величием и роскошью. И пока разбойники-зелоты сражались с Тенью, мудрецы выходили на базарные площади и говорили, говоря:

«Силы тьмы не видимы, но они входят в нас и подчиняют себе наше тело, мысли и поступки».

И смутился народ, и обратил мечи братьев против братьев, ибо судили других по себе.

И проливалась кровь, и было много боли и страданий. И земля почернела от крови. И праведники народа мудрецов и священников, корчились на крестах. Их родственники прятались в Храме, но их выдавали властям, а провокаторы уже подстрекали толпы на новые неповиновения власти Рима.

Мудрецы скрыли младенца. Они надёжно охраняли его, в тайне обучая принца крови наукам, пока он нуждался в них. Теперь же, Совет мудрецов отправлял юношу в Индию, по старой дороге Аронидов. Этот караванный шлях был проложен, когда небольшой отряд Левитов вызвался сопроводить Моисея в его скитаниях, приведших, согласно Торе, в страну Моав, где он оставил земное существование, и «никто не знает места погребения его».

Как бы то ни было, и Тора создавала легенды, за которыми скрывалась правда. Это был несколько иной, тайный сценарий, согласно которому Моше Ребейну вместе с отрядом Левитов благополучно достиг Индии, где обнаружилось утерянное в пустыне колено Иудеев. Согласно древней кашмирской легенде, дошедшее до Индии колено иудеев уверовало, что именно они-то и достигли Земли Обетованной. И Моисей остался с ними, и многому учил их, и многому учился сам. С тех пор связи Аронидов на земле Израиля с брахманами Кашмира в Индии не терялись.

* * *

Спешно собранный караван отправлялся этой ночью из Кумрана. С небольшой площади у стен города были готовы выступить в путь пять верблюдов с притороченной поклажей: мешками с солью и финиками. Два погонщика из пустоши заливали в кожаные мешки воду, а смуглый парнишка, тринадцати лет от роду, читал молитву, творя поклоны и кланяясь в сторону Иерусалима:

Шма, Исраэль!

Адонай Элогейну,

Адонай Эхад!

Поклоны его были усердны и горьки. В день, когда он был помазан на священство, ему приходится покидать страну. Учитель Иоанн отправляет его подальше от Иерусалима, где тёмные силы рыщут в поисках наследника. Отправляет в саму Индию. В Кашмир. В землю, где закончил свой земной путь Моше Ребейну, запечатлев на могильном мраморе след стопы. Так говорит легенда.

* * *

Три года обучения в духовно-эзотерической школе Дамаска выявили феноменальные способности Ешуа. Учитель Праведности созвал тайный Совет мудрецов, и те постановили отправить будущего помазанника в Индию, к ариям, для его дальнейшего совершенствования и в целях безопасности.

И теперь в качестве ученика погонщика, он отправляется верблюжьим ходом к следующей стоянке каравана, где к ним присоединятся другие погонщики со своими верблюдами, а там — другая стоянка, и так до самой Индии.

А у стены грубой кладки кумранского гарнизона, напротив базарной площади, стоит стройная женщина. Она кутается в одеяло верблюжьей шерсти, и прислушивается к родному голосу. В руках её небольшая корзинка с едой. В ногах, два связанных между собой узелка с одеждой, поверх которых лежит расшитая виссоновая рубаха, ничего не говорящая в чужих краях, тогда как для понимающего глаза она означала и царский титул, и священство, и наследника престола. Здесь же была пара обуви по греческой моде, с длинными ремешками из ослиной кожи.

— Ани Адонай, Элогейхем, Ашер Ацети этхем ме-арец Мицраим, лигйот лахем л-Элогим, Ани Адонай Элогейхем! — Закончил молитву подросток, и оглянулся на мать. А та, сквозь слёзы, разулыбалась, и помахала ему. Юноша снял с головы кожаный ковчег, размотал перетянувшие смуглую руку чёрные блестящие ремни, и стал растирать оставшиеся после них следы. Уж больно они сегодня были темны, как-то по-особому кровавы. Тфилин и личный свиток Торы он обернул в саван, снятый с головы, сложил в мешок и плотно завязал. Сделав три шага назад, повернулся спиной к Иерусалиму и бегом кинулся к женщине.

— Мама! Я простился с Иерусалимом, — сказал он, и обнял женщину. — Мне страшно, мама.

— С кем Бог, в том нет страха. — Улыбнулась молодая мать, и поцеловала сына в макушку, а он прижался к ней и долго от себя не отпускал.

— Я поклялся вернуться, мама.

— Кто усерден к Богу и предназначение знает своё, других благословений и не просит. — Сказала мать, и прикрыла лицо платком.

* * *

Когда у коновязи верхом на осле появился Нафтали, Йешуа прощался с матерью. Она стояла рядом с верблюдом в ожидании проводника и неслышно плакала, а сын читал дорожную молитву, прижимая к груди материнский подарок — виссоновую рубаху.

Нафтали подъехал к коновязи, слез с осла и крепко привязал его. При виде Нафтали женщина вздрогнула, засуетилась, а он показал жестами, чтобы не торопились, и даже оборотился к ним спиной. Сгружая поклажу с осла, он чувствовал, как с Моря Соли дул сухой ветер, хамсин, и сквозь его завывание слышались обрывки фраз.

— …могиле Моше, — слышал Нафтали звонкий голос Йешуа, — поклониться следу… восхождение…

— Ууууу, — гудел ветер.

— …могилы великого человека, — слышал Нафтали. — Учителя…

— уууууууууууууу, — завывал хамсин.

— … мой путь возвращения. Алия.

Смысл сложился сам собой, и Нафтали почувствовал, как холодный ручеёк пробежал у него между лопатками. Он вдруг понял, что именно предстоит им пройти.

Нафтали споткнулся. Под ногами были чужие мешки. Только теперь он заметил, что у коновязи стоит ещё один осёл, а к мешкам, брошенным без присмотра, уже спешит мужчина в верблюжьем халате.

— Да это же Йонатан! — Воскликнул обрадованный Нафтали.

— Что ты здесь делаешь, мой брат? — удивлённо спросил он, обнимая Йонатана. — Ты с нами?

— Не совсем. Но я буду всегда рядом с вами. И чуть в стороне.

— Ты говоришь мудрёно, брат.

— Я отвечаю за безопасность принца и соблюдение тайны этой весьма секретной миссии.

— Мы оба отвечаем за его жизнь! — Сказал Нафтали.

— Конечно! — улыбнулся Йонатан. — Но разница в том, что тебя в провожатые выбрал принц, а меня назначил Совет Мудрецов.

— Как? А разве Моше…

— Кстати, — перебил его Йонатан, — я отвечаю не только перед ними, но и перед твоим учителем Моше, равно как перед всем братством детей Света. И не только за жизнь принца, но и за твою тоже. — Он хлопнул Нафтали по плечу, и тот почувствовал его тяжёлую руку, и узнал почерк Моше.

Оказывается, Нафтали не знал ни самого Йонатана, ни его качеств. Они виделись мало, во время общей трапезы и на собраниях в Доме молитв. Теперь им предстоял непростой, полный опасностей переход, через враждебные народы в страну Моав, где почил величайший человек Моше, и в этом походе Йонатан отвечал за их безопасность.

Йонатан кивнул, и произнёс:

— Пора.

— Не торопи. — Попросил Нафтали. — Он с мамой прощается.

— Простились уже, — сказал Йонатан, легко перекинул через плечо связанные мешки, о которые споткнулся Нафтали, и направился к верблюду, где его встречали два проводника-бедуина, очень внешне похожих. Отец и сын. Они бежали навстречу, ругаясь между собой, но Йонатан что-то крикнул, и те успокоились. Бедуины были худы и длинны, как два хлыста. Они приторочили к седлу поклажу, сумки с оружием и водой, скатали ковры, и высыпали верблюдам всю неудачную выпечку, за три дня собранную пекарем в глубокую тележку.

— Верблюдов напоили? — Спросил Йонатан у молодого бедуина.

— Напоили.

— Сокрыл незримый Закон в груди своей и сохранил его, как знамение Детям Света, — произнёс Йонатан перед дорогой, и оглянулся на спутников. Йешуа подхватил:

— И разбитые скрижали Закона Незримого оставались сокрытыми в груди Моше, пока не настало время Детям Света явиться в пустыне и ангелам пойти по земле. — Йешуа замолчал и улыбкой встретил взгляд Нафтали, которого вдруг осенило!

— Услышал! — прокричал он. — Теперь только и услышал. Но ведь и раньше слышал я это, — говорил Нафтали, поясняя Йешуа и Йонатану, и разводя руками. — Но, как бы не слышал. И свитки переписывать приходилось, а вот только теперь, сейчас. Это ведь из «Книги Моисеевой: Десять Заповедей».

— И что же ты услышал?

— Сейчас я услышал кое-что другое.

— Какое другое? — издевался над ним подросток Йешуа.

— Ну, про детей Света, явившихся в пустыне…

— Про меня, что ли? И про ангелов, пойдущих по земле? — Засмеялся Йешуа, ты об этом?

— Ну, да, — протянул сконфужено Нафтали, ища поддержки у Йонатана. — Это ведь про нас сказано.

— Про ессеев, — согласно кивнул тот.

— Про тех, кто Делает Закон! — рассмеялся Йешуа. — А мы с вами пока только в начале пути. И начинаем его весьма скверно. Бежим от беззакония.

Нафтали помог своему острому на язык подопечному взобраться на склонившегося перед принцем верблюда, и тот осторожно, грациозно, и, даже, царственно поднял юношу на высоту своего горба.

— Ух! — Восторженно произнёс Йешуа. — Как высоко! Ну что, Нафтали? Снизу уже видно, что я ещё не свет, но только возможность им стать?

Вместо ответа Нафтали спросил:

— Тебе удобно?

— Да! Замечательно! — Резвился Йешуа.

— Справа — мешок с водой. — Объяснил Нафтали. — Слева — с золотом. Вещи на другом верблюде. За спиной, в чехле — меч. — Йешуа оглянулся и, вцепившись одной рукой в поводья, аккуратно вынул из кожаных ножен короткий, в полтора локтя меч. Сталь блеснула чистым солнечным светом.

— Наша, дамаская сталь. — Сказал, смущаясь Нафтали.

— Отец выковал? Или сам такое чудо сотворил? — Спросил Йешуа, любуясь мечом.

— Сам. — Левантийский клинок мастера Нафтали? — обратился Йешуа к мечу. — У тебя уже есть своя история. — Он высоко поднял меч и резко его опустил. Верблюд шарахнулся так, что юноша едва удержался в седле. Нафтали с трудом сдерживал напуганное животное спереди, а когда верблюд успокоился, подошел к принцу, и протянул руку. Тот открыл кожаную сумку с золотом и, достав мешок, передал его Нафтали.

— Я выкупаю этот меч.

— Ого! — Сказал Нафтали, взвесив на руке вес мешка. — Не меньше ста монет.

— А что Мастер Давид?

— Отец кинжал сикария сработал, но на нём остались следы крови центуриона.

— Где он? — Полюбопытствовал принц, и Нафтали кивнул в сторону Йонатана.

Йешуа передал в руки проводника выкупленное оружие, и шёпотом произнёс:

— Зачехли его, мой брат. Спрячь от глаз подальше. — А для меня это большая честь. Вещь дорогая, с камнями, серебром, золотом.

Нафтали вставил клинок в ножны, и, замотав в ветошь, приторочил к верблюду, вложив его внутрь скатанного и сложенного вдвое ковра.

— Йонатан! — Крикнул Йешуа. — Покажи брату клинок Мастера Давида!

Йонатан вынул клинок и протянул его Йешуа. Тот склонился, перекинувшись через седло, и принял кинжал. Молча любовался Йешуа кинжалом, молча вернул его.

— Понравился? — поинтересовался Нафтали. Йешуа вместо ответа кивнул, и попросил:

— Научите меня сражаться?

— С радостью! — ответил Нафтали. В Кумране я уступал только отцу и двум своим братьям.

— Ого! — одобрительно отозвался Йешуа. — Твой брат Иуда дал мне несколько уроков. Это было красиво, но и он говорил о Давиде, как воине, которого он никогда не превзойдёт.

— Владению боевым искусством и ремеслу нас обучал отец. Но это не единственное, что мы постигли в родительском доме.

— Я знаю. — Сказал Йешуа. — Поэтому я и выбрал тебя, и просил Совет отпустить со мной на Восток. Сколько тебе лет?

— Тридцать, — ответил тот.

— Прекрасный возраст! — Крикнул Ешуа и отпустил поводья. Верблюд вскинулся, и, почувствовав свободу, побежал. Остальные верблюды тоже вскинулись. Погонщики тут же успокоили их, а подросток снова сумел удержаться в седле, и даже справился с поводьями. И вот уже торопливый верблюд виновато склонил голову, и возвращён седоком к коновязи, а юный принц торжествующе спрыгнул в сильные руки проводника.

— Неплохо для первого раза! — Одобрительно произнёс Нафтали, опуская юношу на землю. — Но нужно поспешить. Каратели близко.

— Ты женат? — спросил Йешуа у Нафтали, и тот смутился.

— Нет, — сказал он, а юный собеседник одобрительно кивнул головой.

— А у тебя кто-то остаётся в Кумране, кому ты разбил сердце? — спросил Йонатан, а Йешуа склонил голову, сузил глаза, и сказал:

— Не теперь, когда бегу, но когда вернусь.

* * *

Днём Аркадий подрядился работать "по чёрному" на винограднике. После работы он бежал домой к учительнице иврита, и та звонила в министерства, ведомства, агентства, в поисках Марии Хазариновой. Увы, усилия были тщетны. Зато он легко узнал номер телефона Хаима Бен Циона.

— Приезжайте, — слышал он старческий голос, говорящий по-русски с сильным акцентом. — Тут у меня как раз для вас сюрприз.

— Она у вас?!

— Нет-нет, у меня теперь гостят друзья из России. Врач и его милая супруга. Это тот человек, который вернул ей память. Так вот они, как раз теперь, встречаются с ней.

— Где?!

— Не знаю. Но думаю, после встречи они захотят её познакомить с нами. Бе кицур, приезжайте!

— Адрес!

* * *

…Звонок от Бубна застал Аркадия, когда тот был у стариков. Голос Марии зажёг в нём прежние чувства и исчез. Этого было довольно, чтобы молча без лишних вопросов выслушать краткие наставления кого-то по имени Антон.

Антон перезвонил почти сразу, и приказал никуда от стариков не отлучаться, и ждать их возвращения.

Аркадий принял чашку ароматного кофе из рук Рейзы, и сказал:

— Бубен — один из охотников за сокровищами. Он ранен. Они собираются привезти его сюда, на очную ставку со мной.

— Очень хорошо! — Успокаивала она Аркадия.

— Ничего хорошего! — Возразил Аркадий. — Он опасен. За ним образовался длинный хвост тех, кому он успел перейти дорогу. Следя за ним, они выходят на всех вас.

— Я предлагаю об этом не думать. — Сказала мудрая старушка. — У вас есть и приятный повод для волнения. Отыскалась ваша невеста. Вы не хотите мне рассказать, как вы познакомились?

И Аркадий рассказал Рейзе о закате после шквального дождя. О колокольне без колоколов, и Ангеле, спустившемся с небес в виде внучки звонаря. Под его рассказ она заснула. А под утро весь двор оказался заполнен эскортом разномастных машин, из которых вывалила уйма народу. Аркадий встречал их во дворе. Рядом с ним суетились какие-то люди со светом и камерой. По звонку их мобильника двери джипа открылись, и началась съёмка. Мимо Аркадия прошли парень и девушка. Они проводили в дом связанного Бубна. Два араба окружили Аркадия, пожимая руку, и сличая рисунок на его плече с кинжалом, который непонятно как оказал в его руках.

— Хранитель собрания Кумрана. — Представился Ашан.

— Хранитель ключей Храма Гроба Господня. — Назвался Вайеха.

— Очень приятно, — смущённо пожимал руки Аркадий. Он смотрел за спину хранителей, где, то прятался, то снова появлялся образ его тюремных снов. Хранители всё поняли, и отошли в сторону, а потом и вовсе удалились в дом.

Мария подошла к Аркадию, уткнулась ему в грудь, обняла, и уже не отпускала. Так они простояли довольно долго, в полном молчании. Пока бабушка Розочка не вышла за ними.

— Заходите в дом, молодые. Начинаем праздновать.

* * *

За огромным столом Аркадия и Марию поджидала большая компания. Розочка со стариком Хаимом, два его ученика, Антон с Женькой, два хранителя, писатель Менев и подоспевший Дима-Депардье. Все знакомились, жали друг другу руки, возбуждённо говорили и громко шутили.

Дима склонился к писателю и сказал:

— Ситуация напоминает тайную Вечерю.

Его услышали. Оживление спало. Кто-то пересчитывал число участников застолья, кто-то просто затаил дыхание, не веря в то, что сейчас начнётся поиск предателя.

Вместо этого, старик Хаим встал, освятил молитвой стол, и, не садясь, произнёс:

— Мы с женой рады приветствовать вас всех в этом доме. Для нас с Рейзой это большая честь. И я хотел бы поднять этот бокал за то, что это происходит на моих глазах! — Он произнёс над серебряным кубком благословение, и сделал глоток.

— Простите, — сказала режиссер, — а можно всё же узнать, что здесь происходит?

— Безусловно. Но нам нужен кто-то, кто смог бы объяснить вам всё кратко. Без излишней детализации. Может быть вы, писатель?

— Позвольте мне! — Произнёс Ашан. — Тем более, вы приехали ко мне по рекомендации моего коллеги, хранителя ключей Храма Гроба Господня. И он вполне может подтвердить мои полномочия.

— Ну что ж, пожалуйста. — Сказала настороженная женщина, готовая кричать, звать на помощь полицию при любом резком движении. Она смотрела на спящего Бубна, чья повязка снова была мокрой от крови. Голос Ашана оторвал её от раненого.

— Здесь собрались хранители, — сказал он. Собрались, чтобы кто-то смог свести воедино их знания.

— Вы говорите об Иисусе?

— Остроумно. Но именно Иисус их сложил воедино, а вся последующая история только и делала, что всё разрушала и путала. Нет, мадам, сейчас мы говорим об отце этого молодого человека, который снова собирает воедино разрушенную систему Иисуса. Он теперь находится в тюрьме. И чтобы вызволить его, нам необходимо предоставить оригиналы письма Иисуса «Евангелия мира от ессеев».

И что вы собираетесь делать?

— Снимать кино!

— О чём?

— О детях Света Нового времени. И о том, как они собираются это сделать.

— М-мы согласны, — оператор опередил режиссера.

— И кто за это всё платить будет? — Меркантильный вопрос повис в воздухе.

— Я плачу! — Сказал Вайеха.

— Ай, молодец! Красавец! — Искренне восхитилась режиссер, и обратилась к деду Хаиму и бабушке Рейзе:

— Тогда мы приступим. Вы не возражаете?

Конец первой книги.

Content

Лернер Анатолий Город двух лун

Анатолий Лернер Город двух лун

1

7

8