Елена Арсеньева

Черная жемчужина

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца…

О где же ты, мечта,

Где ты, греза,

И счастье?..

Ария Надира из оперы «Искатели жемчуга»

– Возьмите мою радужную оболочку и дайте мне вашу любовь.

– Идите покушайте синих груш!

Юрий Олеша

«Вечер оказался холодным, и она скоро пожалела, что вышла на улицу в такую нелюдскую пору. Ну посидела бы хоть однажды перед телевизором, как все нормальные люди, посмотрела бы что-нибудь сериальное, к примеру, про лубофф, – нет, потащилась моционничать…

Ветер выбивал слезы из глаз, и она скоро пожалела, что не смыла тушь с ресниц. Приходилось то и дело осторожно промокать уголки глаз мягким бумажным платочком, чтобы тушь не потекла, однако то ли платочек оказался не столь уж мягок, то ли ветер усиливался, то ли еще что, но глаза слезились все сильней.

Правую ногу сзади саднило, и она пожалела, что не наклеила пластырь, а ведь знала же, что новые эти кроссовки немного трут пятки.

Ладони замерзли, она сунула их в карманы и пожалела, что забыла перчатки. А руки снова и снова приходилось вынимать из карманов, чтобы доставать платок и вытирать слезы, которые текли все сильней, поэтому вскоре пальцы вообще закоченели… Не сразу до нее дошло, что глаза так сильно слезятся не столько от ветра, сколько от того, что этот дурацкий бумажный платочек был пропитан ментолом. Она пожалела о своем пристрастии к ароматизированным одноразовым платочкам.

Короче, странно еще, что она не пожалела, что вообще родилась на свет! Но вот как-то почему-то не пожалела… может быть, потому, что света вокруг практически не было: разве что самую малость – от уличных фонарей. Да, ветреный ноябрьский вечер – не то время, когда можно наслаждаться жизнью. То есть нет, ею можно наслаждаться, и даже очень, но не на улице, а там, где потеплей. Например, в ресторанчике, мимо которого она только что прошла. Или вон за теми бесподобными кремовыми шторами, которые она углядела в окне второго этажа в новом доме, оставшемся позади. И даже в этом «старом фонде», под натиском амбициозных новостроек доживающем свои последние развеселые, пьяно-песенные денечки.

– …бедна сакля твоя! – долетело оттуда разухабистое, и она ужасно удивилась тому, что в наше время еще кто-то поет по Хаз-Булата удалого, а не про миллион алых роз или про это, как его… что-то не вспоминалась навскидку ни одна современная песня, которую можно было бы в компаниях петь, вот разве что про день рожденья, который, к сожаленью, только раз в году… так что, может, и впрямь Хаз-Булат вполне актуален, поскольку удал, смел, мужественен и вообще не мог поступиться принципами, что такая редкость в наши продажные, продавленные, прогнутые времена…

Она обогнула парк Пушкина – в нем было как-то очень уж темно и мрачно, почему-то половина фонарей не горела, а летние кафешки уже закрылись, да и ресторан «Онегiн» (ну да, он вот так назывался, в несоблюдение всех правил орфографии, как нынешних, так и минувших), неделю назад опечатанный за несоблюдение каких-то там норм, не то санитарных, не то эпидемиологических, не то всех, вместе взятых, погасил свою вывеску, – и выбралась на обходную дорогу. Прошла несколько шагов по унылой, неуютной обочине и подумала, что пора возвращаться. От такой прогулки никакого удовольствия, а назад идти будет тем приятней, что ветер станет дуть в спину.

Подумать-то она подумала, но повернуть еще не успела, как сзади ударил свет фар, потом приблизился рокот мотора, потом он стих, и чей-то голос окликнул:

– Девушка, что такая грустная идешь? Может, подвезти?

– Спасибо, не нужно, – ответила она, не оборачиваясь и не вдаваясь в подробности, что идет она вовсе не грустная, а замерзшая.

Черт, некстати: теперь придется топать дальше, пока эти приставучие не проедут. Вообще закон природы, проверенный эмпирическим путем неоднократно: если женщина идет одна, то каждые пять минут около нее непременно притормаживает один-два автомобиля. Кто-то молча, искательно поглядит, опустив стекло, кто-то предложит подвезти, кто-то откровенно выскажется, что именно ему нужно от этой одинокой женщины. Самое странное, что все почему-то обращаются на «ты».

Этот человек, сидевший в автомобиле, не был исключением. Только, в отличие от других, получивших отказ, он оказался еще и неотвязным.

– Ну давай, поехали с нами, – не отставал голос, с каждым словом, с каждым мгновением казавшийся ей все более гнусавым и неприятным. – Ну чо ты, а? Не пожалеешь! Скока ты хошь? Ну, чо молчишь, слышь?

Этот провинциальный говор, этот лингвистический охлос были для нее похлеще ударов кнутом, она аж передернулась, даже не скрывая отвращения, и это, кажется, не осталось незамеченным.

– Ну чо морду воротишь, чо не нравится?

Голос раздался совсем рядом, и до нее дошло, что машина остановилась и преследователь догнал ее. Через мгновение он уже схватил ее за плечо и резко повернул к себе:

– Гюльчатай, ну открой, блин, личико!

И почему она решила, что преследователь один?..

Рядом стояли трое: бледнели пятна лиц над квадратными кожаными плечами; какой-то морально-устарелый вид забубенных качков, извергнутых из чрева (кстати, не факт, что именно из чрева – но факт, что не из головы, как Зевсова дочь Афина! – а вполне возможно, простите за невольную скатологию, из анального отверстия!) перестройкой и ныне сохранившихся, казалось, только в романах Бушкова; медлительное движение челюстей, гоняющих туда-сюда во рту жевательную резинку… цивилизованные, да, уроды?.. Скажите на милость, откуда что берется?!

Кстати, а вот о цивилизованности… ее иногда просто-таки пробивали мысли, так сказать, ниоткуда: интересно, родись эти охламоны (между прочим, очень даже не исключено, что слово сие происходит от греческого «охлос», что означает чернь – ну, короче, то же, что римское «плебс») в дореволюционную эпоху, в веке этак девятнадцатом, кем бы они были? Да небось мирно пахали бы землицу и сеяли хлебушек, знать не зная, что зелень и деревянные имеют отношение не только к миру растительному… А впрочем, чужая душа – потемки, запросто могли пойти в тати нощные и разбойничать на большой дороге, как вот эти… бледнолицые, просим, конечно, прощения у Фенимора Купера и иже с ним за плагиат.

– Что вам от меня нужно? – неприветливо спросила она, мысленно обшаривая собственные карманы и прикидывая, чего есть шанс лишиться, если это и в самом деле вульгарные грабители. Мобильный забыт дома – и такое ощущение, что очень удачно забыт, денег с собой нет вообще – чтобы уберечься от искушения прервать моцион и подсесть на какой-нито общественный транспорт, а также дабы мысли не взбрело заглянуть в магазин и купить что-нибудь на ужин. Худеть, нет, надо худеть со страшной силой! Кольца и серьги она не надевала – какой смысл, если их никто не видит в темноте? – часы самые простые, жалко, конечно, с ними будет расставаться в случае чего, но тут уж как повезет, может, и не придется…

Все-таки у нее не совсем пустые карманы. Она ведь ждала чего-то в этом роде, именно поэтому…

Неужели это именно то, чего она ждала и чего боялась? Неужели оно? Вообще-то думала, что это случится иначе, не столь тривиально и пошло.

А почему иначе? Что, она имеет дело с кем-то семи пядей во лбу? Обычный охлос, как уже было подмечено. Или… не обычный? А если все вот этак примитивно обставлено именно для того, чтобы усыпить ее подозрения?

Нет уж, они бдительны, как… ну, пожалуй, как тот дяденька на ретро-переретроплакате, который призывал: «Враг не дремлет! Будьте бдительны!»

– Что вам от меня нужно?

– Да ничо, – пожал плечами гнусавый. – Ничо такого, ты чо? Потрахаццо маленько. Ты как? Не против?

О господи, то ли они и в самом деле такие простые, как трехрублевка советского образца, то ли решили ее разозлить, чтобы возмутилась, потеряла голову, утратила над собой контроль. Тогда-то с ней сладить будет – легче легкого!

– Вообразите себе, – сказала она так высокомерно, что прямо-таки ощутила, как задирается ее нос, – я против.

– Не нравимся, да? – игриво подал голос второй носитель кожана.

– Не нравимся?! – изумился третий – искренне так изумился, что это могло даже растрогать, кабы не крылась в самой этой искренности потаенная издевка.

И у нее даже дрожь по спине прошла, вещая дрожь: это именно то, чего она ждала, именно то, что, как робко надеялось, никогда не случится.

Но вот случилось.

И она снова пожалела, что не усидела нынче вечером дома…

Хотя, с другой стороны, дома всю жизнь не просидишь, да и, со стороны третьей, что им мешало достать ее дома каким-нибудь столь же простым, незамысловатым способом? Ну, слесарю-водопроводчику невесть какому она бы не открыла, наверное, однако какому-нибудь участковому в форме… да нет, можно было придумать массу приемчиков, чтобы к ней подобраться, не стоит себя упрекать, надо переходить в наступление, чтобы не пришлось переходить к обороне.

– Не нравитесь, – сказала она, опустила руку в карман и медленно ее вынула. – Настолько не нравитесь, что… что я вас убить готова.

И они завороженно уставились на то, что она сжимала в руке. Даже в темноте вороненая сталь слабо отсвечивала – слабо, тускло, но зловеще и угрожающе.

– Да ты чо? – обалдело сказал гнусавый. – Ты это…

– Ты стрелять-то умеешь? – довольно спокойно поинтересовался второй «кожан», и его рука тоже скользнула в карман.

В то же мгновение раздался глухой звук, и из-под ног второго взметнулся фонтанчик пыли.

– Как видите, умею, – кивнула она. – Руки из карманов, а то я могу взять и повыше.

Это был опасный миг. «Кожан» мог выстрелить через карман, хотя вряд ли… зачем дырявить одежку? А если бы он выхватил оружие, тут уже пошла бы неистовая пальба на поражение. А ведь можно ручаться, что убивать ее им не нужно, ну какой толк в ее смерти? Нет, им и тем, кто их послал, она нужна живая… если, конечно, она опять-таки не ошибается, если, конечно, это все же не простой и незамысловатый, развинтившийся, слетевший с катушек охлос вульгарис плебсус люмпенус…

Те трое замерли в довольно нелепых позах. Принимать стойку «руки вверх!» команды не прозвучало, а самим этак-то позориться не хотелось, поэтому они замерли на полусогнутых, несколько растопырив чуть приподнятые руки, словно готовились ловить кур. Роль куры предстояло сыграть ей… однако кура оказалась довольно хищная, этого троица не ждала и пребывала в полной растерянности. Очевидно, столь активный resistance не предусматривался теми, кто их послал, не был, так сказать, заложен в их программу, и теперь они не знали, что делать.

Ну, значит, придется им подсказать.

– Сваливали бы вы отсюда, ребята, – сказала она почти дружелюбно. – Интим, как говорится, не предлагать: нет у меня нынче настроения к близкому, а тем паче – к тесному общению! Может, с другой барышней больше повезет, сговорчивей окажется.

Она ни за что не хотела, чтобы они догадались о ее подозрениях. Тем паче, может, и в самом деле ошибочка вышла, и это обычные искатели незамысловатого дармового трахен-бахена.

В любом случае – ее совет был принят.

– Ладно, – сказал второй «кожан», и она подумала, что именно этот тип у них, пожалуй, главный, а вовсе не болтливый гнусавый. – Гуляй пока.

Пока?.. Это могло значить очень многое, а могло быть простой обмолвкой и не значить ровно ничего.

Она стояла, держа их на прицеле, водя стволом от одного к другому, в любое мгновение готовая выстрелить, однако все происходило вполне корректно: «кожаны» сели в свой внедорожник – в марках автомобилей она не разбиралась совершенно, даже в эмблемах путалась, кроме, конечно, самых общеизвестных, однако все же могла отличить внедорожник от городской модели, – развернулись очень лихо, ну просто-таки на одном колесе (она предусмотрительно отступила за дерево, однако никакой подлянки при развороте не последовало). И в это мгновение в сете фар проехавшего мимо автомобиля она увидела номер машины нападавших. И… и даже горло перехватило, так потрясло ее то, что она увидела…»

«Что же она там могла такое увидеть?! – озадаченно подумала Алена Дмитриева, ставя последнюю точку в многоточии. – Да ладно, какая разница, потом что-нибудь придумаю. И кто такая – эта она, и почему за ней гнались три охломана, даже охлобуя, можно сказать, и откуда у нее вообще взялось разрешение на ношение оружия… или у нее нет разрешения?.. Нет, это все потом. Сейчас главное – отправить файл. Отправить – и собираться на милонгу!»

Если кто еще не знает… а неужели кто-то, знакомый с Аленой Дмитриевой, этого еще не знает?! – ну, предположим, нашелся такой человек, и вот нарочно для него поясняем: милонга – это такая вечеринка, где танцуют только аргентинское танго. Алена была страстной поклонницей… да что там – фанаткой этого танца, занималась им истово и не пропускала ни одной милонги, и не только не пропускала, но даже никогда не опаздывала на них, а это, согласитесь, показатель особого интереса к предмету! По-хорошему, Алене уже пора было бы начинать рыться в ворохе платьев, юбок с разрезами и без, блузочек с люрексом и без, черных колготок – в сеточку и просто ажурных, а также подбирать к платью серьги и туфли (танго-туфли… о, танго-туфли!!! Впрочем, это отдельный разговор!), – так вот, ей уже следовало бы заниматься всеми этими приятностями, однако ее задерживала суровая проза жизни. Издательство «Глобус», которое печатало детективные романы Алены Дмитриевой (а она была, вообразите, писательницей, и под таким именем миллионы, не побоимся этого слова, читателей знали ее, и даже, вообразите, находились среди этих миллионов единицы, которым ее книжки очень нравились!) срочно затребовало для рекламы ее творчества главку из очередной нетленки. К сожалению, нетленка пока еще вызревала в буйном воображении нашей героини, но не вызрела настолько, чтобы облечься словами и быть превращенной в роман. Однако отказывать издательству ведь немыслимо! Поэтому Алена немедленно упала за компьютер и быстренько – профессионализм ведь не пропьешь, тем паче, что она вообще практически не пила, – настукала одиннадцать тысяч знаков, четверть авторского листа: как раз такой объем требовался для рекламы. Теперь осталось только переслать текст по электронной почте.

Алена открыла «Outlook express», составила сообщение своей редактрисе, загрузила файл, кликнула на «Отправить сообщение», однако система почему-то тормозила. Спустя минуту на экране появилась информация об ошибке номер какой-то.

Ну, всякое бывает, Интернет штука настолько загадочная по сути своей, что, пожалуй, более логично удивляться, когда он вообще, в принципе, работает, а потому Алена сначала ничуть не озаботилась и пошла переодеваться-краситься, рассудив, что повторит попытку через пять минут. Она ее повторила и через пять, и через десять, и через пятнадцать… в общем, полчаса, отведенные на сборы, пролетели мелкой пташкою, а сообщение так и застряло в папке «Исходящие» и нипочем не хотело перемещаться в «Отправленные». Нет, что-то тут было не то, раньше «Outlook express» столь надолго никогда не зависал. Неужели что-то случилось в сети? Совершенно машинально Алена потянулась к телефону, сняла трубку… тот молчал.

Конечно, у нее была выделенная линия, то есть такое подключение к Интернету, которое позволяет выходить в сеть, не занимая телефон, однако при неисправностях на телефонной станции Интернет, увы, тоже отключался. Алена схватилась за мобильник – и спустя минуту узнала у своего провайдера, что в ее районе авария на подстанции, обещают исправить в течение суток… завтрашних суток, потому что сегодня выходной.

И в самом деле – сегодня был выходной, воскресенье заканчивалось. Завтра – то есть в понедельник… Но Алена обещала, что текст будет на столе у редакторши в понедельник к моменту ее прихода на работу, то есть к девяти утра.

А если неполадки устранят только к обеду? Или вовсе к вечеру? Звонить по мобильному в издательство и объяснять ситуацию? Но кто поверит в такое нелепое оправдание? Милая дама, которая занималась книжками Алены Дмитриевой, начитавшись криминальных романов сверх меры, воленс-ноленс сделалась несколько недоверчива и, конечно, решит, что писательница просто ничего не написала и этак вот по-детски отвирается. Сама Алена именно так и решила бы!

Ну, на самом деле в наш век развитых технологий ничего невозможного нет. Существует такая штука, как интернет-кафе. Можно зайти туда по пути на милонгу и отправить сообщение с их компьютера, заплатив какую-то незначительную денежку.

Алена мысленным взором окинула окрестности. Интернет-кафе было в «Этажах», но вместо него теперь какой-то пивной ресторан. Было на Ошарской – закрыли на ремонт. На почтамт ехать неохота, это такой крюк. Стоп… что-то мелькало в переулке сбоку от Белинки, совсем недалеко от дома… точно, вывеска у входа в какой-то подвальчик – «Интернет-кафе», а ниже сообщение о том, что заведение работает круглосуточно.

Алена скопировала свое сообщение на флэшку и глянула на часы. Да, сегодня она, к сожалению, изменит своему правилу не опаздывать на милонги, но, конечно, отправка почты задержит ее не более чем на десять-пятнадцать минут, ну никак не более!

Спустя четверть часа она печально подумала, что жизнь ее, увы, так ничему и не научила: ну вот сто раз говорила себе, что никогда нельзя загадывать наперед…

Из газеты «Пролетарий связи – за социалистическую связь», Профиздат, № 1, 1933 год.

«Связи – большевистские темпы!» – такова задача.

Выполнить эту задачу можно только путем немедленного и решительного осуществления шести исторических условий тов. Сталина.

Итак:

а) Выходит, таким образом, что нельзя уже рассчитывать больше по-старому на самотек рабочей силы. Чтобы обеспечивать промышленность рабочей силой, надо ее набирать организованным порядком, надо механизировать труд. Думать, что можно обойтись без механизации при наших темпах работы и масштабах производства, – значит, надеяться на то, что можно вычерпать море ложкой.

б) Выходит, далее, что нельзя больше терпеть текучесть рабочей силы в промышленности. Чтобы избавиться от этого зла, надо организовать зарплату по-новому и сделать состав рабочих на предприятиях более или менее постоянным.

в) Выходит, дальше, что нельзя больше терпеть обезличку в производстве. Чтобы избавиться от этого зла, надо по-новому организовать труд, надо расставить силы таким образом, чтобы каждая группа рабочих отвечала за работу, за станки, за механизмы, за качество работы.

г) Выходит, далее, что невозможно больше по-старому обходиться тем минимумом старых инженерно-технических сил, который мы наследовали от буржуазной России. Чтобы поднять нынешние темпы и масштабы производства, нужно добиться того, чтобы у рабочего класса была своя собственная производственно-техническая интеллигенция.

д) Выходит, дальше, что нельзя по-старому валить в одну кучу всех специалистов и инженерно-технические силы старой школы. Чтобы учесть изменившуюся обстановку, надо изменить нашу политику и проявить максимум заботы в отношении тех специалистов и инженерно-технических сил, которые определенно поворачивают в сторону рабочего класса.

е) Выходит, наконец, что нельзя по-старому оборачиваться на старых источниках накопления. Чтобы обеспечить дальнейшее развертывание промышленности и сельского хозяйства, нужно добиться того, чтобы пустить в дело новые источники накопления, ликвидировать бесхозяйственность, внедрить хозрасчет, снизить себестоимость и поднять внутрипромышленное накопление.

Таковы новые условия развития промышленности, требующие новых приемов работы, новых приемов руководства хозяйственным строительством.

(Сталин)

* * *

Тесное, темное (светились только мониторы, озаряя отрешенные от всего земного лица унисекса, запутавшегося во Всемирной паутине) помещение было прокурено до такой степени, что Алена закашлялась уже в дверях. Она просто люто ненавидела такие душегубки. Первым побуждением было двинуть отсюда на главпочтамт, но она просто не успела бы: по воскресеньям там закрывали в семь, а было уже без четверти. Конечно, можно завтра встать пораньше и сбегать на тот же главпочтамт к открытию, но тогда она опоздает на шейпинг, а это еще хуже, чем опоздать на милонгу. Алена не ведала, что в это мгновение судьба давала ей шанс избегнуть очень крупных неприятностей, однако этот шанс наша героиня упустила. Да ладно, чего дергаться, потерпи минуту, сказала она себе, начисто игнорируя призывы своих взбунтовавшихся бронхов, легких и трахей, а также носоглотки, зато дело будет сделано.

Подошла к утонувшему во мраке прилавку, за которым, по идее, должен был сидеть какой-нито менеджер или как они тут, в интернетских салонах, называются, однако за прилавком было пусто. Алена растерянно оглянулась.

– Anybody home? – позвала она, бог весть почему, по-английски… но молчанье было ей ответом. То ли по-английски здесь никто не понимал, то ли просто неохота было разговаривать.

Алена потопталась на месте… судьба в эту минуту давала ей второй, и последний шанс выйти из салона и вообще из надвигающихся на нее проблем без ущерба, но и этот, второй шанс, был нашей героиней безвозвратно упущен.

– Да тут есть вообще приемщица или приемщик какие-то или нет? – воззвала она возмущенно, и из-за ближнего монитора высунулась голова с какими-то зловещими шишками на месте ушей. Шишки слабенько мигали лиловым светом.

Впрочем, Алена уже многое успела повидать в жизни и сразу поняла, что обладатель сей головы, даром что умеет мигать ушами, не инопланетянин, не космический корабль, обозначающий свое местоположение в стратосфере (а может, и в атмосфере – в космонавигации наша героиня была не сильна), а просто наушники стереофонические надел. Должно быть, музыке сфер внимает. А мигают на них такие штуки, которые называются световыми диодами. Не то чтобы Алена знала, что такое диоды… просто читала, что мигалки называются именно так.

– Вы чего хотели-то? – спросил носитель наушников, слегка сдвинув их назад.

– Сообщение отправить, – ответила наша героиня, пытаясь угадать, приемщик перед ней или приемщица. Оказалось, ни тот, ни другая.

– Да Алка вышла в магазин на минуточку, на ужин чего-нибудь купить, – пояснил доброхот.

– Вот те на, – проворчала Алена. – А скоро ли вернется?

Существо в наушниках пожало плечами, и его бортовые огни почему-то замигали чаще.

– Вот же ужас, – жалобно сказала Алена. – А кроме нее, никто не может отправить? Мне ведь очень срочно надо…

– А большое сообщение-то? – лениво спросило незнакомое существо.

– Чепуха, 43 кб, – с небрежным видом профессионала ответила Алена… да она и была профессионалом, что там скрывать!

– Уже на флэшке или сейчас писать будете? – спросил обладатель наушников, нехотя, медленно, выбираясь из-за стола. Вроде бы особь мужского пола, тощая и довольно длинная.

Бывают же такие добрые люди, растроганно подумала Алена. Вот просто так решил помочь залетной барышне, бросил свои дела, отклеился от липких нитей вышепоименованной паутины, ну лгут, лгут люди, когда уверяют, будто нынешняя молодежь бездушна и меркантильна!

На вид Ушастому – Алена решила называть его именно так, ведь надо же его как-то называть, – могло быть и семнадцать, и за тридцать – широкие штаны, бесформенная рубаха, черты лица таяли во мраке, примятые дужкой наушников волосы завязаны на затылке в хвост, ноги шаркают, будто ему вообще под восемьдесят… Типичный, короче, представитель.

Алена молча покачала флэшкой, к которой был привязан хорошенький девайс в виде желтенького утенка. Утенок был мини-подобием погремушки, а потому затерявшуюся в недрах Алениной сумки флэшку всегда было легко находить, стоило только сумкой потрясти.

– Кому? – спросил Ушастый, усаживаясь за центральный компьютер.

– Там перед сообщением адрес, – пояснила Алена, с трудом сдерживая улыбку, потому что световые диоды, перемигиваясь, придавали лицу ее собеседника то свирепое, то лукавое, то печальное, то нелепо-смешное выражение, в их мигании нос казался то длинным, то курносым, брови забавно наезжали одна на другую, а глаза принимали просто-таки потусторонний оттенок и тоже как бы светились. Ну просто персонаж канала «ТВ-3» – настоящий мистический!

– С вас сто рублей, – заявил Ушастый, лихо копируя адрес и текст в поля сообщения.

– Сколько?! – изумилась Алена.

– Стольник, – повторил Ушастый.

– Да что ж так дорого-то? Вроде на почтамте пятьдесят было!

– Так и идите на почтамт, – буркнул Ушастый, а лиловое лицо его приняло самое приветливое выражение. – Про финансовый мировой кризис слышали? Думаете, он нас не задел? Знаете, что, к примеру, в нашей металлургии делается? «Магнитка» остановила прокатный стан и перешла на четырехдневную шестичасовую рабочую неделю, «Азовсталь» и комбинат Ильича останавливают производство, Никопольский завод ферросплавов встал, «Северсталь» тоже на грани того… Это что, по-вашему, полная муйня? И почему вы решили, что кризис не коснулся интернет-салонов? Так будете свое сообщение отправлять?

Малый оказался, однако, глубокий эконом!

– Отправляйте, конечно, – кивнула Алена, рассудив, что такая сумма ее никак не разорит, зато дело будет сделано, и открыла кошелек. Вот те на… а ведь не факт, что не разорит! В кошельке всего двести десять рублей бумажками и рубль. Забыла деньги положить! Сто за сообщение, сто за вход на милонгу, одиннадцать за маршрутку в одну сторону, а обратно Алена все равно всегда идет пешком, чтобы прогуляться… ладно, нормально, бюджет выдерживает! И она положила требуемую денежку на высокий прилавок, ограждавший стол с компьютером, а взамен получила свою флэшку.

– Готово, – лениво проронил Ушастый, выбираясь из-за прилавка. – Сообщение ушло.

Алена уже слишком давно общалась с Интернетом, чтобы не позволять себе наивных восклицаний вроде: «Уже, так быстро?!» – поэтому она просто забрала своего бренчливого утеночка, сказала спасибо и вышла из салона.

Холодный ноябрьский воздух показался особенно чистым и свежим после той никотиновой смеси, которой приходилось дышать в подвальчике, поэтому Алена настолько им опьянилась, что у нее даже голова закружилась. Она замедлила шаги и вовсе приостановилась на минуточку, а потому обратила внимание на черноволосую худосочную девицу в блескучей курточке и кожаных штанцах, которая расхлябанной походкой приближалась к салону, держа на отлете прозрачный пластиковый пакет. В пакете просматривались жестяные пивные банки и какие-то свертки. Очень может быть, это была та самая Алка, которая отправилась прикупить продукты на ужин. Может, спросить ее, а в самом ли деле отправка сообщений стоит так дорого? И отдаст ли Ушастый Алке стольник? Запросто может в карман положить. Ведь отправленное сообщение можно стереть, и никто никогда не узнает о маленьком тайном бизнесе…

Да и на здоровье, с другой-то стороны! Сидела бы Алка на своем рабочем месте – денежка бы ей досталась. Поэтому Алена отправилась своим путем, и очень скоро и Алка, и Ушастый, и сообщение, и даже издательство «Глобус» улетучились из ее мыслей, а воцарилось в них целиком и полностью аргентинское танго.

С тех пор, как однажды в Париже наша героиня случайно потанцевала милонгу – танец, потом попала на милонгу – на вечеринку, где танцуют только аргентинское танго (эти омонимы поначалу надолго стопорят тех, кто только начинает тангировать… такое слово в самом деле есть, честное слово… ну, еще иногда говорят – «танговать»), – а потом оказалась в студии мадам Мартин, в совершенно волшебном шато (ну, само собой, замешавшись заодно, по своему обыкновению, в очередную криминальную разборку[1]), она совершенно ошалела от этого красивейшего в мире танца и отдавала ему все свое свободное время, порой просто-таки крадя его у работы и личной жизни. К несчастью, ни один из ее нежных приятелей не тангировал, а поэтому не мог разделить танцевального пыла Алены, и она все чаще думала, что, конечно, полной гармонии в этом мире достичь невозможно. Партнеры для личной жизни у нее были на выбор, а вот партнеры для танго, увы… Но тем не менее Алена посещала все милонги, которые проводились в Нижнем, не пропускала ни одного урока в студии «Атанго», а при малейшей возможности ездила в Москву на танговские фестивали ну и, само собой, на московские милонги. Что характерно, на прошлое Рождество она умудрилась отыскать во время одной такой милонги виновника целой серии кровавых убийств… которые на самом деле убийствами не были! – и все это в перерывах между несколькими танго![2]

У милонг «Атанго» был только один недостаток: они слишком быстро заканчивались. Нет, в самом деле, ну что такое – четыре часа аргентинского танго?! Да это просто миг, прекрасный миг! Раз – и нет его… Даже и не постигаешь, отчего так ноги разболелись? Четыре часа провести на двенадцатисантиметровых каблуках, это само по себе не так уж просто, а уж если большую часть этого времени не просто так за столиком сидишь, свои хорошенькие ножки привольно вытянув, а на этих самых ножках почти беспрерывно совершаешь некие пируэты, то, конечно, скидываешь свои туфельки фирмы «Neotango» с долей тайного облегчения.

Алена в этом смысле была дама опытная, поэтому она давно оставила такие глупости, как приходить на милонги в фасонных сапожках. Надела удобнейшие ботиночки на низком каблуке, натянула поверх сетчатых колготок джинсы, свернула юбку с невероятным разрезом и убрала в сумку вместе с баснословными танго-туфельками стоимостью в четверть ее гонорара за романчик, надела свитер, куртку, обмоталась шарфом и вышла в темную ноябрьскую ночь – звездную и довольно теплую.

Однако стоило вывернуть на Рождественскую, ветер хлестанул в лицо с такой силой, что Алена попятилась душевно и физически. Ветер выбивал слезы из глаз, и она ужасно пожалела, что ресницы накрашены. Приходилось то и дело осторожно промокать уголки глаз бумажным платочком, чтобы не потекла тушь, однако то ли платочек оказался не столь уж мягок, то ли ветер усиливался, то ли еще что, но глаза слезились все сильней. Ладони замерзли, она сунула их в карманы и пожалела, что забыла перчатки. А руки снова и снова приходилось вынимать из кармана, чтобы доставать платок и вытирать слезы, которые текли все сильней, и пальцы вообще закоченели… Не сразу до нее дошло, что глаза так сильно слезятся не столько от ветра, сколько от того, что этот дурацкий бумажный платочек был пропитан ментолом, и она пожалела о своем пристрастии к ароматизированным одноразовым платочкам.

Дальше идти навстречу ветру не хотелось. Поворачивать на Нижне-Волжскую набережную, где находилась остановка маршрутки, хотелось еще меньше: в эту пору – поздним воскресным вечером – транспорт ходил просто из рук вон, а там ветрище от Волги такой, что в два счета прохватит. Разве что такси взять?

Ага, с пустым-то кошельком…

Вдали прокурлыкала милицейская сирена. Алена поежилась – исстари, еще когда на Рождественской находилось воспетое Горьким «дно», местечко считалось, по-нонешнему говоря, криминальным. «Дно» сие не раз пытался протралить частым неводом предок нашей героини, Георгий Владимирович Смольников, начальник сыскной полиции Нижнего во времена достопамятные, да так и не дотралил, что и стало причиной его трагической гибели.[3]

Хорошо, что она живет в районе, который считается тихим, мирным и спокойным. С другой стороны, не с ее кошельком – пустым, как уже было сказано! – бояться грабежа.

На всякий случай Алена проверила карманы куртки, не завалялся ли там, скажем, стольник-другой? Такое с ней, по причине супер-гипер-рассеянности, порою случалось, и можно вообразить, каким приятным сюрпризом являлась нечаянно обнаруженная денежка. Вот и сейчас повезло – правда, в значительно меньшей степени, чем хотелось бы. В кармане оказалось всего-навсего восемь рублей. Даже на маршрутке не подъедешь, а холодно-то как!

И в это мгновение сзади раздался трезвон трамвая.

Трамвай! Ура! Доехать до Черного пруда, а там десять минут до дома. Вдобавок, поездка на трамвае стоит как раз восемь рублей! Все-таки Нижний – это, к счастью, совсем даже не Москва. Хотя, с другой стороны, в Москве десятки танго-студий, там милонги каждый день, а не только по воскресеньям, да и то не по каждым…

Короче, есть, есть тут свои плюсы и минусы.

Однако пока станешь их считать, трамвай уйдет. Алена припустила со всех ног и вскочила в последнюю дверь последнего вагона чуть ли не за мгновение до того, как трамвай тронулся, и сразу плюхнулась на свободное сиденье.

Повезло! И как приятно посидеть после четырех часов тангования, куда приятней, чем топать вверх по Зеленскому съезду, а потом еще невесть сколько по Ошаре и прочим улицам домой. Вот здорово, уже и подогрев включили, о, как приятно тому местечку, на коем сидишь…

Она отдала деньги кондукторше и с улыбкой поглядела на свое отражение в темном стекле. Очень привлекательное отражение, надо сказать… видимо, и оригинал таков же, иначе отчего же сегодня все лучшие партнеры «Атанго» и «Аргентины», второй нижегородской танго-студии, так и приклеились к Алене Дмитриевой, и даже Елена, руководительница «Атанго», обычно такая снисходительно-высокомерная и любезно-язвительная, сегодня вся рассиялась улыбками и даже отвесила Алене парочку комплиментов. С другой стороны, на личную привлекательность Алены Дмитриевой занудной Елене уж точно наплевать, для нее главное – правильная скрутка корпуса, техника шага, молинете и очос, у нее даже поговорка есть: «Делай очос – и все пройдет!»

Ах, ну почему, почему жизнь так несправедлива, почему у техничной и привлекательной Алены нет постоянного партнера для танго? Вот если бы Игорь… говорят, он тоже увлекается аргентинским танго, однако Алена его ни разу не видела на милонгах, да и слава богу, не приведи господь… а он, конечно, танцевал бы, как бог Шива… бог Шива и аргентинское танго – ну что за нелепое сочетание, вообще такая чушь лезет в голову, стоит лишь подумать об этом молодом человеке, из-за которого Алена в свое время претерпела столько страданий, что все осколки своего разбитого сердца ей до сих пор подобрать не удалось.[4]

Нет, не дай бог его снова увидеть. Пусть будет только танго, танго без Игоря. Такая свобода в этих изысканных движениях. А музыка? Эта музыка сводит с ума и мешает жить. Натурально мешает! Алена привыкла писать под музыку, фактически слыша не ее, а лишь отдельные ноты, но не слышать музыку танго невозможно, а под нее забываешься просто клинически, в том смысле, что и о романах, которые надо в срок сдавать, забываешь, сидишь и слушаешь, слушаешь эту невероятную красоту…

Стоп, дорогие товарищи. А куда это следует трамвай? Черный пруд в пяти минутах, а Алена уже добрые четверть часа куда-то едет, забыв о времени… ну да, так всегда и происходит, стоит только подумать о танго, даже не слыша музыки, даже не танцуя.

– Это какой номер-то? – спросила она у кондукторши.

– Двадцать седьмой. Что ж не смотрите, куда садитесь? – проворчала та. – И сзади номер, и спереди, и сбоку…

Алена покаянно кивнула. На номер она не посмотрела, решила, что, как раньше, по Рождественской идет только «единица». А двадцать седьмой завезет ее аж к Средному рынку, а потом повернет, увы, не на Белинку, как было, опять-таки, раньше, а направится в объезд через Бекетова. Больно надо – семь верст киселя хлебать. Нет, Алена выйдет на Средном и сядет на «двойку», которая довезет ее до Оперного театра, а там до дому всего ничего. Нет, на «двойку» она не сядет – денег-то нет! Ладно, пройдется пешком через парк Пушкина. Там не так ветрено, среди деревьев, зато слышно, как стучат друг о дружку голые ветки. Почему-то наша неромантичная героиня очень любила такие романтичные звуки природы.

Итак, трамвай допилил до Средного рынка и двинул себе окольными путями на Бекетовку, а Алена миновала телецентр и вошла в парк.

Все было так, как ей хотелось: ветер метался среди деревьев, голые ветки стучали друг о дружку, клочья белесых облаков цеплялись за вершины, белая почти полная луна висела на холодном северо-востоке…

А в парке царила почти полная тьма.

Почему-то половина фонарей не горела, а летние кафешки уже закрылись, да и ресторан «Онегiн» (ну да, он вот так назывался, в несоблюдение всех правил орфографии, как нынешних, так и минувших), неделю назад опечатанный за несоблюдение каких-то там норм, не то санитарных, не то эпидемиологических, не то всех вместе, погасил свою вывеску. Было, честно говоря, неуютно и тревожно. Алена подумала-подумала – и выбралась на обходную дорогу. И тут-то ветер опять взялся за нее – этак радостно, вернее, злорадно. Бил в лицо, и слезы уже лились вовсю, наверняка тушь потекла. Алена упрямо наклонилась и пошла как можно быстрей. Ничего, каких-то четыре квартала – и она дома. Правда, кварталы эти ужас какие длиннющие!

Вдруг сзади ударил свет фар, потом приблизился рокот мотора, затем он стих и чей-то голос окликнул:

– Девушка, что такая грустная идешь? Может, подвезти?

– Спасибо, не нужно, – ответила Алена, не оборачиваясь и не вдаваясь в подробности, что идет она вовсе не грустная, а замерзшая.

Закон природы, проверенный эмпирическим путем неоднократно: если женщина идет одна, то каждые пять минут около нее непременно притормаживает один-два автомобиля. Кто-то просто молча, искательно поглядит через окно, кто-то предложит подвезти, кто-то откровенно выскажется, что именно ему нужно от этой одинокой женщины. Самое странное, что все почему-то обращаются на «ты».

Этот человек, сидевший в автомобиле, не был исключением. Только, в отличие от других, получивших отказ, он оказался еще и неотвязным.

– Ну давай, поехали с нами, – не отставал голос, с каждым словом, с каждым мгновением казавшийся Алене все более гнусавым и неприятным. – Ну чо ты, а? Не пожалеешь! Скока ты хошь? Ну, чо молчишь, слышь?

Этот провинциальный говор, этот лингвистический охлос были для нашей писательницы похлеще ударов кнутом, она аж передернулась, даже не скрывая отвращения, и это, кажется, не осталось незамеченным.

– Ну чо морду воротишь, чо не нравится?

Голос раздался совсем рядом, и до Алены дошло, что машина остановилась и преследователь догнал ее. Через мгновение он уже схватил ее за плечо и резко развернул к себе:

– Гюльчатай, ну открой, блин, личико!

И почему она решила, что преследователь один?..

Рядом стояли трое, бледнели пятна лиц над квадратными кожаными плечами.

– Что вам от меня нужно? – неприветливо спросила Алена, мысленно обшаривая сумку и прикидывая, чего есть шанс лишиться, если это и в самом деле вульгарные грабители. Мобильный забыт дома – и, такое ощущение, что очень удачно забыт, денег с собой, как известно, нет вообще, документы и пластиковая карточка остались в другой сумке, вот только танго-туфли… самое драгоценное ее на сей момент достояние. Танго-туфли на двенадцатисантиметровой шпильке – сомнительной ценности добыча для грабителей! Может, и не тронут. Осталась только девичья, в смысле, давно уже не девичья честь… Конечно, Алена была не против случайного секса, но групповуху отрицала как таковую, хотя однажды чуть не стала ее жертвой… желающие покуситься на нашу героиню потом долго зализывали раны, как душевные, так и физические![5]

Поэтому за означенную честь она будет сражаться до последнего.

Или она преувеличивает опасность?..

– Что вам от меня нужно?

– Да ничо, – пожал плечами гнусавый. – Ничо такого, ты чо? Потрахаццо маленько. Ты как? Не против?

О господи, какие пошлости… как все это тривиально, такое ощущение, что читаешь чей-то далеко не самый лучший детектив. Неужели в самом деле остались в мире вот такие простые, как трехрублевка советского образца, робята?!

– Вообразите себе, – сказала Алена так высокомерно, что прямо-таки ощутила, как задирается ее нос, – я против.

– Не нравимся, да? – игриво подал голос второй носитель кожана.

– Не нравимся?! – изумился третий – искренне так изумился, что это даже могло растрогать, кабы не крылась в этой искренности потаенная издевка.

Эх, понес же черт ее через парк, ну сложно, что ли, было пойти по Белинке и добраться до дома без приключений?!

– Не нравитесь, – сказала она, опустив руку в карман. Вдруг подумают, что у нее там какое-нибудь оружие? К примеру, газовый пистолет. На самом деле он дома… почему дома-то, а не с собой?! Дома его применять – себе дороже, однажды Алена имела возможность в этом убедиться.[6]

А впрочем, на таком сквозняке толку от газового пистолета – чуть, если только в самые рыла этих хамов стрелять. Но настолько близко их подпускать к себе нельзя. Нет, лучше пусть подумают, что у нее там настоящий пистолет!

Не-е, не подумают… не похожа она на тех, кто в кармане куртки боевое оружие носит. Ладно, пусть подумают, что у нее там мобильный телефон, а на нем – так называемая «тревожная кнопка».

Да пусть что угодно думают, только бы отцепились.

– Нет, не нравитесь.

Голос прозвучал достаточно спокойно, и это радовало. Ну да, по голосу и не догадаешься, что она все же испугалась, а оружия-то – две двенадцатисантиметровые «шпильки»… Вот была бы она японским ниндзя, наверное, запросто могла бы сразить этими «шпильками» даже не троих, а пятерых нападающих. Но она не японский ниндзя, чего нет, того нет, к тому же туфли в сумке, сумка перекинута за спину… удастся ли выхватить их оттуда? Наверное, если скажут – отдавай кошелек, она полезет как будто за кошельком, а сама…

Да ну, чепуха, она не японский ниндзя, как уже было сказано. И нервишки нужны покрепче, чем у нее, чтобы воткнуть в человечка острую и вполне, между прочим, убойную «шпильку». Эх, легко было Блоку писать: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук!» А попробовал бы!..

– Ну и что ты там в кармане шаришься? – откровенно ухмыльнулся кожан. – Или достанешь сейчас пистолетик и будешь пулять нам под ноги, предупреждая, что можешь и повыше? Нет у тебя никакого пистолетика, правда? Дома забыла? Ну как же ты так оплошала сегодня? Не повезло тебе, а нам вот повезло. Поэтому…

Он не договорил, потому что фары автомобиля вспыхнули вдруг необычайно ярко, ослепили Алену, заставили ее отвернуться, прикрыть лицо локтем. И тотчас они погасли – стало очень темно.

– Поехали, ребята, – буднично произнес второй «кожан», и она подумала, что именно этот тип у них, пожалуй, главный, а вовсе не болтливый гнусавый.

– Что? – разочарованно протянул гнусавый. – Да мы еще и не начали!

– Поехали, говорю! – В голосе второго звучало раздражение. – Нечего тут ловить. Нет у нее ничего.

– Ну, как скажешь… – проворчал гнусавый. Третий негромко выругался, но тоже не стал спорить.

Заработал мотор, глуша шаги. Захлопали дверцы. Автомобиль развернулся, чудом не задев Алену, которая была так ошарашена, что даже не посторонилась. Ее могли сбить, но объехали… Она тупо смотрела вслед их внедорожнику – в марках автомобилей она не разбиралась совершенно, даже в эмблемах путалась, кроме, конечно, самых общеизвестных, однако все же могла отличить внедорожник от городской модели. И в это мгновение какой-то другой автомобиль обогнал внедорожник, и в блеске его фар Алена мельком увидела номер машины нападавших. Странный какой-то… что-то в нем было не то…

– С вами все в порядке? – раздался взволнованный голос, и Алена резко обернулась, но перед глазами так и поплыло, она покачнулась и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватила чья-то рука.

Обернулась – женщина, высокая, как она, в темной куртке, брюках, волосы растрепаны ветром. Лицо плохо видно в темноте, но вроде примерно одних с Аленой лет.

– Вас какие-то хулиганы напугали, да? Я часто выхожу в позднее время – мама у меня уже очень немолодая, прибаливает, она вон в тех домах живет, – женщина махнула рукой на светящиеся квадратики окон чуть поодаль, через дорогу и наискосок, – возвращаюсь от нее, ну и правда, место какое-то неприятное. Муж когда проводит, когда нет, но он часто на работе допоздна, в одиночку тут страха натерпишься.

– Да уж, – пробормотала Алена, с трудом возвращаясь к жизни, – вот уроды моральные! Понятно, что ничего плохого они не хотели, просто попугать решили, а ведь я и правда напугалась!

– Конечно! – сочувственно сказала женщина. – Кто угодно напугался бы. Ну как, дойдете сами? Может, вас проводить?

– Нормально, я уже вполне оклемалась, дойду, тут рядом фактически. Ничего, все будет в порядке. Бомбы дважды в одну воронку… и так далее. Спасибо за сочувствие, вы сами будьте осторожней, если тут часто ходите. До свиданья, спасибо еще раз.

– Да не за что.

Алена шагнула было вперед, но тут же приостановилась:

– Ой, извините, а вы не заметили марку и номер машины?

– Нет, – с сожалением в голосе отозвалась женщина, – я близорукая, номер мне не разглядеть на таком расстоянии, да и не столько на автомобиль я смотрела, сколько на вас. Вроде внедорожник какой-то, а «ровер», «круизер» или что-то еще – это для меня слишком сложно.

– Для меня тоже, – слабо усмехнулась Алена, снова сказала «до свиданья» и пошла своей дорогой.

Вообще-то очень хотелось схватить первую попавшуюся машинку и доехать до дома как можно скорей. В конце концов, водитель ведь может подождать, пока она сбегает за деньгами. Останавливало только опасение нарваться на очередного ловца приключений. Нет, спасибо большое, на сегодня с нее хватит, точно хватит! Поэтому она пошла пешком – быстро, но все же в унизительный бег не ударилась. Гордыня, драконская гордыня… по восточному гороскопу наша героиня была Драконом и иногда та-а-ак начинала пальцы гнуть перед судьбой… Жизнь прожила с ощущением, что на нее кто-то придирчиво и насмешливо поглядывает со стороны, и перед этим «кем-то» ни за что нельзя ударить в грязь лицом. Ну и самоуважение тешится, а как же, не последняя в жизни вещь!

Правда, сейчас она меньше всего думала о самоуважении. Страх еще водил влажной, студеной лапой по ее спине, поэтому сказать, что Алена вздохнула с облегчением, оказавшись наконец дома, это значит вообще совершенно ничего не сказать, это значит промолчать и даже заткнуть себе рот.

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Я очень многое помню из детства. Многое забыла. Но многое помню. Когда после ранения память ко мне начала возвращаться, я первым делом вспоминала не нашу роту, не бои, не полевой госпиталь, не тот снаряд, разорвавшийся в метре от воронки, где я пряталась, и чуть меня не убивший, – а детство. Детством я называю все, что было до ареста отца. И хоть к тому дню, когда его забрали, мне уже исполнилось 15, а это вроде бы считается юностью, на самом деле это все-таки было детство – счастливое и беззаботное. Потом я сразу стала взрослой, а тогда была маленькой, балованной дочкой, такой куколкой тряпичной…

Ну так вот, в госпитале, в моей палате, были две москвички. Они лежали на двух соседних со мной койках и все время болтали о Москве. Я не могла ни рукой, ни ногой шевельнуть, у меня была забинтована вся голова, глаза тоже, потому что их взрывом обожгло, я ничего не видела и мир воспринимала только через слух. Сначала слышала лишь неразличимые звуки, потом эти звуки как-то сами собой начали связываться в слова, а затем и в предложения. И я начала улавливать смысл фраз. Одни слова что-то значили, другие – нет. Ночами я не могла спать от страха перед этими бессмысленными словами. Иногда я не понимала самого простого. Что такое, например, водопроводный кран? Наверное, это может показаться смешным, но я не могла вспомнить. Лежала и мучилась от ужаса, что у меня отшибло мозги. Что это такое, я тоже не понимала толком, но помню, как однажды санитарка Фая сказала, подсовывая под меня судно:

– Вот бедняжка, лежит, как колода, неужели так всю жизнь пролежит? Беда девке, отшибло мозги…

Меня это должно было напугать, наверное, но не напугало, я почему-то чувствовала, что здоровое тело (а оно ведь было здоровое, молодое, сильное, только раненое) все исправит, свое возьмет, раны заживут, я снова смогу ходить и владеть руками, а вот с мозгами-то что будет?!

Иногда у нас в палате включали радио. Я ненавидела эти минуты. Я спокойно слушала сводки Совинформбюро, мало что в них понимая. Наши войска перешли в наступление… наши войска оставили… бой местного значения… Для меня в том моем состоянии это ничего не значило. Я просто слушала звуки. Размеренный человеческий голос мне не мешал. Но музыка… особенно одна мелодия, она почему-то очень часто звучала.

– Ах, как красиво, – однажды сказал кто-то рядом. В том состоянии непонимания, в каком я тогда находилась, мне казалось, что «красиво» – это то, что причиняет боль и разрывает душу. Так, как эта музыка, эта мелодия, эти слова:

В сиянье ночи лунной

Ее я увидел,

И арфой многострунной

Чудный голос мне звучал.

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца,

О где же ты, мечта,

Где ты, греза,

И счастье?..

Мало того, что этот голос разрывал мне сердце. Он еще как-то странно замедлялся при последних словах, и я чувствовала, как с каждым звуком, с каждым замиранием мелодии из меня по капле, будто кровь, уходит жизнь.

У меня не было сил сказать что-нибудь, я могла только стонать, и санитарка одна – была у нас там такая Матрена, ужас, вот и правда что Матрена! – говорила:

– Ой, девка-то наша поет!

И хохотала.

У меня под повязкой копились слезы и разъедали мои обожженные глаза. Я не пела – я кричала от немыслимой боли!

Одному богу ведомо, как я ненавидела эту музыку, этот голос, эти слова… Пытка моя называлась – «Ария Надира» из оперы Бизе «Искатели жемчуга», а палач носил имя Леонида Собинова.

Потом, когда я все вспомнила о себе, я уже не удивлялась тому страданию, которое испытывала при звуках этой мелодии. Но странно и даже как-то обидно, что память мне вернула не она, а слово, причем очень трудное слово.

Одна москвичка – ее звали Маша, это я потом узнала, – однажды о чем-то говорила, я слушала, пыталась уцепиться за смысл непонятных сочетаний звуков, и вдруг меня как ударило словом «архитектор». Она сказала, что до войны работала в проектной мастерской у одного известного архитектора, который строил Дом коммуны в Замоскворечье.

Архитектор! Я вспомнила! Мой отец часто говорил это слово! Потому что мой отец был инженер-строитель!

И я словно бы увидела перед собой лицо отца, потом мамы, потом будто услышала их разговор – давний, я тогда вообще девчонка была. Я вспомнила, как папа рассказывал: пришло, мол, сверху указание в их проектную мастерскую – построить на Лыковой Дамбе Дом коммуны. Такой же, как в Соцгороде на Автозаводе построили, и на площади Революции перед Московским вокзалом. Теперь нужно строить на Лыковой Дамбе. Проект московского архитектора и утвержден в Москве, им осталось сделать рабочие чертежи.

Мама сказала:

– Коленька, но как же… Там ведь очень много народу… Как они уживутся все? Мы в квартире на три семьи живем, и то… в туалет иногда не попадешь, в ванную, да и стираем мы по очереди, и на кухне тесно. А в таком доме, это что же?! Это общежитие, а не дом, там же целые семьи жить должны, как же…

Мама всегда говорила так – очень осторожно, как будто боялась кого-то обидеть. Ее любимая поговорка была: «Словом убить можно». Я тогда не понимала, что это значит, мне ведь было лет десять всего. Потом-то поняла…

Папа начал рассказывать, мол, личная жизнь людей в домах-коммунах должна раствориться в общественной. Все свободное время жильцы будут проводить вместе: заниматься самообразованием, политическим просвещением, художественной самодеятельностью, физкультурой. Для этого в домах-коммунах устроены библиотеки, красные уголки, спортивные залы. Дома-коммуны также должны освободить женщину от домашнего рабства. Поэтому при них имеются детские сады и ясли, а также прачечные, парикмахерские, различные мастерские. Жильцы будут питаться в общих столовых, значит, кухни в квартирах не нужны, и около керосинок тесниться не придется, не нужно покупать продукты и готовить еду.

– Коленька, – так же осторожно сказала мама, – но как же… человеку же хочется жить по-своему, а не у всех на виду… Ты думаешь, в этих домах кто-то захочет поселиться? А как же… ну, личная жизнь?

Отец усмехнулся:

– То есть как кто в них захочет поселиться? Да ордера будут выдавать, как награды! Передовикам, ударникам, лучшим комсомольцам и проверенным членам партии. Ты что, думаешь, они в своих бараках в отдельных квартирах живут? Не представляешь, какая там жуть. Уборная во дворе, да еще одна на несколько бараков, это тебе как? А баня – общая – в двух кварталах от дома. И работает три дня в неделю, и вода там не всегда есть, а то и банщик запьет. Кухня на пятнадцать хозяек… Ниночка, пора бы тебе хоть немножко по земле походить, сколько можно в облаках витать?! Мне кажется, Тонька гораздо более трезво на жизнь смотрит, чем ты.

– Наверное, – грустно ответила мама. – Я ведь не ходила в трудовую советскую школу.

«Бедная мамочка, – подумала я. – У нее старорежимное воспитание. Такая скукота – учиться дома! Да еще где – в Горбатове! В этом унылом бабушкином доме с маленькими окошками и голубыми ставнями. На окошках стоят бальзамины и висят ситцевые занавески, обвязанные кружавчиками. Ужасное мещанство. Бабушка сама вяжет эти кружавчики тоненьким-претоненьким крючком. А нитки выменивает на базаре на картошку. Такие тонкие небось не спрядешь. Бабушка еще и прядет, не только вяжет, ужас! Как при старом режиме. Она и мне предложила связать такой воротничок. Конечно, я отказалась! В школе засмеют. Скажут – купчиха, купчиха! Если я расскажу, что у бабушки на окошках бальзамины стоят, меня начнут звать „Женитьба Бальзаминова“. Это в нашей школе старшеклассники недавно ставили отрывки из драматических произведений, осуждающих старый купеческий быт, ну, я многое запомнила. Пионерка – и бальзамины! И кружевной воротничок!»

А между прочим, мама надевала на свое синее платье кружевные воротнички. И косу не стригла. Когда она собирала в портфель свои книжки и тетрадки и собиралась на работу – она раз в неделю читала лекции по истории костюма в художественном училище, – я боялась, что начальство ее будет ругать. Я помнила, как наш директор отругал учительницу математики Веру Климовну за то, что она пришла на урок в шелковой блузке: «Что за барство вы тут развели?!» С тех пор Вера Климовна ходила только в черной ситцевой кофточке в белый горошек. У нас почему-то половина учительниц ходила в таких черных кофточках в белый горошек, иногда мы их даже путали.

И вот когда я вспомнила мамин кружевной воротничок, я вспомнила все. Кто я, и кто мои родители были, и как мы жили, и Горький, Горбатов, и самые разные мелочи, и номер нашей квартиры, и ступеньки, и «Искателей жемчуга», и запах льняного масла, и шуршанье мастихина по холсту, и одуванчики у крыльца, и как я стояла рядом с папой, когда он рисовал, и как мы спорили о цвете… И вместе со всеми этими воспоминаниями о нашей счастливой, прекрасной жизни ко мне жизнь тоже начала возвращаться. Я только не вспоминала, что с нашей семьей случилось, и Ленку Вахрушину не вспоминала, и Илью Егоровича, и… ну, в общем, ничто плохое мне не вспоминалось. Может быть, поэтому и выжила.

* * *

Дома Алена первым делом кинулась к телефону и набрала 02. Эх, не был бы мобильник забыт, позвонила бы в милицию еще с улицы! А впрочем, с «Нокии» короткие номера не набираются, то есть набираются, но только через какую-то там хитрость, которую она не способна была запомнить. Но ничего, ничего, вот сейчас…

Ну да, конечно, сейчас! Вот разбежались там решать твои проблемы!

– Ну, девушка, успокойтесь, – приветливо проговорил усталый женский голос. – Ничего же не случилось. Это всего лишь незначительное хулиганство. Вас просто попугать хотели. Все обошлось. У нас сейчас все бригады в разъезде – там ограбление, там убийство, там самоубийство, там попытка поджога. Вы не представляете, что творится в городе. А тут… Знаете, вот если бы, не дай бог, избили вас или изнасиловали… но ничего же не было такого, верно?

– Верно, – уныло согласилась Алена. – А если бы меня от страха удар хватил?

– Но ведь не хватил же, – резонно заметила дежурная, и голос ее был так ласков, что парализовал волю Алены. Теперь и нашей героине – а она вообще очень легко поддавалась разумному убеждению, – казалось, что совершенно ничего страшного не произошло. Есть ли вообще из-за чего дергаться-то?! Жива, в целкости, так сказать, и в сохранности…

А впрочем, ну хоть какие-то меры должны быть приняты, наверное! Черт, неужто придется трясти связями?

Связи в антикриминальном мире у Алены Дмитриевой имелись очень даже немалые. Собственно, связь была одна, но она стоила десятка других, потому что звалась она (в смысле, связь звалась) Львом Ивановичем Муравьевым и являлась (вернее, он, Муравьев, являлся) начальником следственного отдела городского УВД. Не слабая такая связь! Конечно, стоит назвать Муравьева, на том конце провода все на уши встанут, только вопрос: а тот ли это случай, чтобы светлое имя Льва Иваныча всуе поминать?

И тут дежурная, словно обладала некими телепатическими способностями и могла проникнуть в мысли Алены Дмитриевой, внезапно решила проявить интерес к ситуации:

– Ну ладно, какой марки была машина?

– Какой-то внедорожник, я не очень в этом разбираюсь, – обрадовалась такой перемене курса Алена. – Цвет вроде черный, а может, темно-синий, темный такой, короче говоря. Зато я запомнила номер!

– Номер запомнили? – изумилась дежурная. – Замечательно! Говорите, записываю!

– Только знаете, – сказала Алена нерешительно, – этот номер был какой-то странный… ГК 01–11.

– Что? – переспросила дежурная. – Но что ж это за номер такой?

– Да я в номерных знаках тоже не бог весть как понимаю, – стыдливо призналась наша героиня. – А дощечка была тоже такая черная…

– Какая дощечка? – построжавшим голосом перебила дежурная.

– Ну, в смысле, табличка, – испуганно поправилась Алена, – ну, в смысле, сам номерной знак. Он был черный, а на нем белыми буквами и цифрами написано: «ГК 01–11».

– И все? – растерянно уточнила дежурная.

– Ну да.

– Черная, значит, до-щеч-ка, – дежурная голосом выделила это слово, – а на ней белым написано: «ГК 01–11»?!

– Ну да, я же говорю.

– Знаете что, девушка, – обиженно сказала дежурная, – делать вам нечего, такое впечатление, вот вы и шутите шутки. А у нас, пока я тут с вами болтаю, звонки по всем линиям. Нехорошо это! Стыдно!

И в трубке раздались гудки.

Мгновение Алена стояла, мысленно перебирая различные буквы алфавита и тасуя их в самом неожиданном порядке, в результате чего складывались очень занятные словесные фиоритуры, как пребывающие в широком употреблении, так и более изощренные и даже, не побоимся этого слова, элитарные. Несколько отведя душу, она прибегнула к столь же действенному успокоительному средству: налила полстакана мартини и упала в кресло. Поскольку наша героиня пить абсолютно не привыкла, после первого же глотка негативы окружающего мира начали размываться и тускнеть, а после второго она обрела способность не только колотиться от злости и от страха, но и связно мыслить.

Что ж это за номер такой, услышав который, дежурная просто-таки очень сильно обиделась? Он и в самом деле странный. Странный своим лаконизмом. Лапидарностью, так сказать. Вроде бы в обычных номерах гораздо больше и букв, и цифр.

Какая пошлая, насквозь пошлейшая история! Как же они выглядят-то, автомобильные номера?.. Алена напрягла память. Вроде бы сначала идет какая-то буква, потом три цифры, потом еще две какие-то буквы. Потом отдельно еще какой-то номер и буквы rus. И под ними маленький такой российский триколорчик. И все это на белом фоне! Вот именно: буквы черные, а фон белый. Номер очень яркий, его легко разглядеть даже в темноте. А номер автомобиля хулиганов Алена заметила только потому, что его на миг высветила обгонявшая внедорожник машина. Иначе номер был бы неразличим. И эти буквы – ГК… Когда-то – и довольное долгое время, аж 58 лет, с 1932 года по 1990-й! – Нижний Новгород назывался Горьким. Переименовали его в честь понятное дело кого. Потом прежнее название вернулось, однако шутники частенько называли город Нижним Горьким. Так сказать, и нашим, и вашим. Так вот, когда он был просто Горьким, в регистрационных номерах автомобилей наверняка была буква Г. То есть стопроцентно!

А, ну понятно. Поскольку явление внедорожника из прошлого, когда еще в ходу были такие номера, трудно себе вообразить, даже обладая суперразвитым воображением писательницы Алены Дмитриевой, все объясняется куда проще. Досужие ребята, обпившись пивка – бр-бррр, как же ненавидела Алена пиво и его пивщиков! – выехали пошутить-погулять, серых уток пострелять, руку правую потешить, сорочина в поле спешить, иль башку с широких плеч у татарина отсечь, или вытравить из леса пятигорского черкеса. А чтобы голову задурить напуганным черкесам или сорочинам, которые станут махать кулаками или, там, саблями им вслед, приляпали на свою машину какой-то старый номер, может, завалявшийся в гараже у дедушки одного из весельчаков, или на свалке подобранный, или купленный на толкучке, где торгуют всяким старьем. Хотя, с другой стороны, у ценителей автомобильного ретро такие номера сейчас, пожалуй, дорого стоят!

Да не суть важно, откуда взялся номер, главное, что шутники эти поганые, конечно, жутко довольны собой и своей изобретательностью. А вообще, на самом деле, все прочее в их действиях ужасно тривиально, если не сказать – просто пошло. Взять хотя бы их внешность! У них в этих кожанах был какой-то морально-устарелый вид забубенных качков, извергнутых из чрева (кстати, не факт, что именно из чрева – но факт, что не из головы, как Зевсова дочь Афина! – а вполне возможно, простите за невольную скатологию, из анального отверстия!) перестройкой и ныне сохранившихся, казалось, только в романах Бушкова, медлительное движение челюстей, гоняющих туда-сюда во рту жевательную резинку… цивилизованные, уроды, скажите на милость, откуда что берется?!

Кстати, а вот о цивилизованности… Алену иногда просто-таки пробивали мысли, так сказать, ниоткуда: интересно, родись подобные охламоны (кстати, очень даже не исключено, что слово сие происходит от греческого «охлос», что означает чернь – ну, короче, то же, что римское «плебс») в дореволюционную эпоху, в веке этак девятнадцатом, кем бы они были? Да небось мирно пахали бы землицу и сеяли хлебушек, знать не зная, что зелень и деревянные имеют отношение не только к миру растительному… А впрочем, чужая душа – потемки, запросто могли пойти в тати нощные и разбойничать на большой дороге, как вот эти… бледнолицые, просим, конечно, прощения у Фенимора Купера и иже с ним за плагиат.

Алена нахмурилась. Дежавю, однако? Такое ощущение, что эти мысли уже приходили ей в голову, причем совсем недавно…

Стоп, стоп… да ведь именно этими словами Алена не далее как сегодня, всего несколько часов назад описывала ощущения своей героини, на которую напали некие злодеи… напали в парке Пушкина.

В парке Пушкина?!

У Алены Дмитриевой было одно свойство, которое прибавляло популярности ее романам в Нижнем Горьком. Как правило, их действие происходило именно там. Ну разве что иногда еще в Париже или в одной глухой бургундской деревушке, где Алена частенько гостила. Поэтому не было ничего удивительного в том, что действие очередного романа завязалось именно в парке Пушкина. Удивительно другое! Фактически все, о чем написала Алена в этом кратком отрывке, повторилось потом в реальности. Повторилось почти буквально – от места действия и обстановки – ветреной, студеной погоды, слез из глаз, внешности героини и реплик этих скотов – до облика машины и странного, более чем странного номера. Ведь она именно так и закончила свою главку: «И в это мгновение она мельком увидела номер машины. И… и даже горло перехватило, так потрясло ее то, что она увидела…» Конечно, это метафора, и все же номер в реальности был диковинный.

Нет, в самом деле, совпадение за совпадением… В главке из будущего романа героиня стреляла в качестве предупреждения под ноги нападавшим и предупредила, что может взять и повыше. Конечно, револьвера у Алены не было и стрелять она не могла… но почему гнусавый сказал: «Достанешь сейчас пистолетик и будешь пулять нам под ноги, предупреждая, что можешь и повыше? Нет у тебя никакого пистолетика, правда? Дома забыла? Ну как же ты так оплошала сегодня?»

Такое ощущение, что они прочитали отрывок из Алениного романа и разыграли сцену из него.

Бредовое ощущение. Это совпадение, конечно. Дурацкое, кретинское совпадение! Все хулиганы изъясняются примерно одним и тем же языком. Это их арго, их профессиональный, так сказать, вернее, социальный жаргон. Не они разыграли сцену из Алениного романа, а она описала достаточно типичную сцену нападения на женщину. Вообще что они ей должны были говорить, эти придурки? «Прекрасная дама, не угодно ли вам предаться с нами коллективной любви?» Да нет, они избрали привычный синоним.

Синоним-то синоним… Но парк Пушкина! Но внедорожник со странным номером! Но намек на пистолет!

Что это было? Нелепое совпадение или не менее нелепый розыгрыш, устроенный нарочно для Алены Дмитриевой? Поневоле начнешь склоняться ко второму предположению.

Глупость, конечно. А все же…

Да брось, ну кто его мог устроить? «Рука Москвы» тут ни при чем, там еще никто не успел прочитать текст, все же воскресенье, ну а даже если какой-то злодейский охранник, он же по совместительству хакер, тайно взломал компьютер Алениной редакторши и влез в него, то как он успел бы организовать нападение на Алену аж в Нижнем Горьком? По звонку? Смешно. Приехала московская зондеркоманда? Еще смешнее. Почти так же невероятно, как явление внедорожника из минувших дней.

Значит, просто странный и необъяснимый розыгрыш. Но почему такое сходство с ее текстом? Ведь, если исключить все же пресловутую «руку Москвы», текст этот, кроме Алены, мог видеть только один человек: Ушастый с его фиолетовыми бортовыми огнями, сиречь световыми диодами наушников.

А в самом деле, что могло ему помешать после ухода Алены просто полюбопытствовать, что там за сообщение так срочно понадобилось отправить взбалмошной дамочке? Прочитал, посмеялся и…

И что?! Позвонил дружкам – предположим, что отыскались у него в дружках этакие ухари, – и с их помощью устроил засаду возле парка Пушкина?

Предположим, Ушастый обладает недюжинными организаторскими способностями, хотя по виду он – сущее водоплавающее. Но этому водоплавающему нужно было обладать также и недюжинными провидческими способностями, без которых угадать, что Алена окажется нынче вечером в означенном парке, было просто невозможно. Нереально!

Или имело место быть совпадение? Недоразумение? Засада была не засада, а просто дружки Ушастого, прочитав точно и элегантно описанную сцену нападения, решили воплотить ее в жизнь, применив в качестве реквизита любую мимо идущую особу женского пола… коей по чистой случайности оказалась автор сцены, о чем сами лос бандитос-криминалос даже не подозревали?

Ну что же, в жизни Алены Дмитриевой имели место быть самые разные совпадения, на первый взгляд просто-таки самые нереальные. И недоразумения также. Два самых клинических недоразумения-совпадения (назовите как хотите!) относились к началу ее творческой, так сказать, деятельности. Первое произошло, когда Лена Володина (так звали нашу героиню в девичестве, задолго до того, как она приняла фамилию мужа и стала Ярушкиной, и вовсе уж задо-о-олго до той поры, как она сделалась относительно известной писательницей) решила поучаствовать в конкурсе на лучший рассказ из жизни наших современников. Училась она тогда в девятом классе. Написала она там какой-то рассказец, сейчас уж не вспомнить, о чем именно, сдала его завучу (именно завуч возглавляла приемную комиссию на первом этапе), а через день получила первый критический отзыв о своем творчестве.

– Нехорошо, Лена! – строго сказала завуч… как же ее звали, Марья Ивановна или Марья Ильинична, дай бог памяти?.. – Ты должна была сама написать рассказ, а не просить, чтобы за тебя написал знакомый взрослый писатель.

И сколько Лена ни лепетала о том, что писала она сама, всю ночь, как и положено истинному творцу, не спала, ей не поверили.

Второй аналогичный финт столкновения реальности с действительностью произошел, когда Елена – опять же еще не Ярушкина! – занималась журналистикой, но решила попробовать себя в написании детектива для сборника молодых писателей. Жила она тогда в городе Хабаровске (это было связано с ее первым недолгим браком) и дружила с разными молодыми операми из краевого управления ВД. И парни эти, относившиеся к Алене весьма любезно и даже трепетно, снабдили ее очень недурным материалом об одном нашумевшем в свое время деле об ограблении сети лотерейных киосков. Главным фигурантом в этом деле был безрукий левша (в смысле, у него не было правой кисти). Алена его описала со всем пылом своего молодого пера. Повесть была весьма одобрена консультантами. А когда книжка вышла, некий критик из краевой газеты, который таких начинающих писательниц, как Елена, кушал на завтрак, разразился злоехидной статьей, в которой как дважды два доказал, что Елена Ярушкина – бездарь фантастическая, писать совершенно не умеет и о жизни вообще ничего не знает. Да где это видано, чтобы однорукий, да еще и левша, шел на преступление?! Быть такого не может! Елену тогда осмеивали все хабаровские писатели… была она птица не их гнезда, этакая пташка экзотическая, слишком красивая, слишком бойкая, к маститым авторам не хаживала с мольбой исправить ее стилистические ошибки, напротив, не стеснялась оных маститых высмеивать за благоглупости… на самом деле, из всей когорты этих так называемых дальневосточных писателей Алена добрым словом вспоминала только одного своего любовника, безмерно запойного гения, насмерть забитого в пьяной драке, и еще одного седоглавого прозаика, напоминавшего немолодого и несколько потрепанного льва. Он пророчил молодой неосторожной барышне блестящее писательское будущее, а также был мастером весьма полезных трюизмов. Многое Алена подзабыла за давностью лет, но один помнила по сей день: «Если напишешь что-то – может, кто и напечатает. А не напишешь – точно не напечатает никто!» И этому завету Владимира Александровича Русскова, царство ему небесное, Алена следовала чуть ли не каждый день…

Так к чему все это вспоминается? Ах да, это иллюстрация к рассуждениям о совпадениях и недоразумениях.

Кретинская история! Во всем кретинская, совпадение это или недоразумение. Чем больше Алена думала о случившемся, тем больше хотелось ей повидаться с Ушастым и впрямую спросить, читал ли он ее сообщение или нет. Конечно, он может отовраться. Конечно, он может послать ее туда, где Макар телят не пас. Конечно, он…

Он может делать что угодно, но Алена сумеет припереть его к стене. В крайнем случае пустит в ход магическое имя Льва Иваныча.

Она была человеком действия, поэтому ей захотелось прямо сейчас ринуться в тот салон и начать припирать Ушастого к стене. Остановили два трезвых, вполне трезвых, несмотря на то, что была принята уже вторая порция мартини, соображения: во-первых, трудно представить, что Ушастый так и ждет ее там, в салоне. Наверняка он отчалил домой, то есть придется его еще где-то искать. А никакая сила не могла заставить Алену сейчас выйти из дому, все же она до сих пор тряслась. Это и было вторым соображением, остановившим ее порыв. И все же пылкий и мстительный Дракон (иногда даже великодушный и всепрощающий Дракон бывает мстителен, и уж если он разойдется – только держись!) в ее душе требовал действий, а практичная Дева выстраивала их схему.

Что же она сделала? Для начала вытащила из фирменной (шелковой розовой) сумочки баснословные танго-туфли (фирма «Neotango», высота каблука понятно какая, каблук лакированный красный, сами туфли лакированные черные, ремешок и отделка задника красные с блеском, и еще красненьким отделано то местечко в вырезанном носочке, на котором помещаются пальчики… в общем, слово «отпад» как нельзя более подходит к этой модели), чтобы они, уставшие от беспрерывного тангования, немножко проветрились. Повесила в шкаф любимую атласную танго-юбку с таким разрезом, что пару раз Алена чуть из него не выпала, а также шелковую водолазку без рукавов, но с высоким воротом – тоже, понятное дело, черную, с люрексом… красотища! Положила на место красные серьги и красную заколку… сегодня она была просто-таки иллюстрацией к известному роману Стендаля! – потом постирала драгоценные колготки, которые во время тангования удалось каким-то чудом не порвать. Рвутся они обычно на пальцах – там, где неосторожный партнер так и норовит отдавить ножку зазевавшейся тангере (тангера – так, чтоб вы знали, называется девушка, которая танцует аргентинское танго, ну а мужчина, партнер ее, зовется тангеро, а вместе они – тангерос… ах, какие волнующие, чарующие, манящие, какие волшебные слова!), ну и иногда спереди, когда партнерша, опуская после переднего болео ногу, нечаянно возьмет да и чиркнет сама себе по голени острым каблучком. Обошлось на сей раз, как уже было сказано. Потом Алена умылась, приняла душ, надела пижаму и халат и включила компьютер.

И он заработал! Смотрите-ка, даже всеми клятый провайдер-монополист «Волга-телеком» («Вобла-телеком» в просторечии) порой выполняет свои обещания. Эх, знать бы, что он заработает, так можно было бы не суетиться и, вполне вероятно, не огрести нынче вечером столько негатива.

На всякий случай Алена продублировала свое сообщение в издательство, то есть отправила туда текст заново. А то мало ли что! На почве ее вечерних приключений у кого угодно могла развиться мания преследования.

А потом Алена занялась тем, чем собиралась.

Этот проклятущий номер не давал ей покою…

Сначала она просто набрала в поисковике – любимый, верный помощник «Google», ответы на какие только загадки ни находила Алена с его помощью! – это загадочное сочетание букв и цифр: ГК 01–11. Однако на сей раз «Google» заставил усомниться в здравости своего рассудка, потому что буквосочетание ГК он трактовал исключительно как аббревиатуру слов Гражданский кодекс, ну а 01–11 превращал в 01.11 и уверял Алену, будто это часы и минуты. Одиннадцать минут второго.

Алена невзначай бросила взгляд на часы и обнаружила, что «Google», как всегда, прав и с его рассудком все более чем нормально. Уже второй час ночи, в самом деле, спать пора! Однако она себя знала: ни за что не уснет. И мартини не поможет. Да и вообще, хватит пить, а то завтра личико будет не столь лилейное, как обычно. Нужно поискать еще ходы к разгадке странного номера. Набранные в поисковой строке слова «Регистрационные знаки» или «История номерных знаков» завели ее в такие дебри ссылок, из которых и по гроб жизни не выпутаешься. Будь у нее штат сотрудников, они, конечно, помогли бы… а она ведь одна! Ну кто поможет?

Стоп… что-то давненько не бывала она на городском форуме, а ведь это сущий кладезь полезнейшей информации! Причем на общем городском есть раздел – Автофорум. Алена на него ни разу не выходила, она все больше тусовалась на Литературном, Танцевальном или, к примеру, Бабском, однако надо же опробовать новые пути.

На Автофоруме кипела жизнь, несмотря на позднее время. У Алены в глазах зарябило от множества проблем, волнующих народ в такую пору.

«Как „Нижегородец“ продал мне новый битый „Гетц“,– желал всем поведать некто с ником[7] Poskrebush.

«Помогите!»– взывал(ла?) некто Heretique.

«Сколько от Нижнего до Пошатово Арзамасского р-на в километрах и часах?» – вопрошал Zeal.

«В новый автосервис требуются диагност и электрик», – сообщал Rmalyshev.

«А че все катаются сегодня?» – удивлялся(лялась) Ronyn 197.

«Отделаться от привычки ездить нетрезвым…» – мечтал(ла?) Ice.

«А как прошел самый первый выезд в автошколе?» – интересовался DiMs.

«Про Бензин. Скоро он будет стоить 9 руб.», – мрачно пророчил(ла?) A.ka.

«А не пора ли переобуваться на летнюю резину?))))» – острил(ла?) Ho2t, потому что погоды стояли хоть и ветреные, но такие солнечные, что просто диво дивное!

«Как назвать человека, готового задавить женщину с коляской на внутридомовой территории?» – возмущалась L-isa.

«А у нас начали наказывать за левый ряд???» – тревожился Антоха 52.

Ну и так далее, и тому подобное.

Страничка форума выглядела нарядно и празднично – ведь многие ники были снабжены щитками с цифрами, которые обозначали почетные уровни. Синий – первый уровень, самый низкий, розовый – второй, зеленый – третий, желтый – четвертый и самый почетный – красный – пятый. Пестрело в глазах и от букетиков-бантиков-бутылок, которые были к некоторым никам прицеплены. На всех городских форумах было принято посылать друг другу виртуальные подарочки. К некоторым никам, однако, были несмываемо приклеены позорные черные метки: изображение черепушки. Жуть, конечно, и вообще глупо, но взрослые тоже любят играть в разные игры, не стоит их за это осуждать.

Алена когда-то давным-давно взяла себе ник Бэкингем, ну, с тех пор им и пользовалась. Он некогда помог ей сыграть в очень запутанную и опасную игру… ну, ту самую, откуда она вышла не просто победительницей, но даже с очень немалым бонусом, как моральным, так и физическим.[8]

Она открыла новую тему и озаглавила ее: «Номерной знак образца??? года %)». Смайлик %) означал, что пользователь Бэкингем находится в величайшем затруднении, ну просто глазки к носику сошлись от напряжения! Ник без уровней и подарков выглядел сиротливо, ну и ладно, зато на своих любимых форумах, Танцевальном и Литературном, Алена щеголяла зелеными щитками третьего уровня, которые вот-вот должны были почетно пожелтеть и поднять ее в форумском мире на более высокую ступень. Нет, ну понятно, суета сует и томление духа, а все же… забавно все же!

Итак…

«ТЕМА: Номерной знак образца??? года %)

Бэкингем: Господа, кто знает, где можно выяснить, что означает набор цифр и букв для номерных знаков очень ретро-времен? Белые буквы на черном фоне. – Сам номер Алена указывать не стала. – Занимается ли кто-то историей автомобилей в таком, не побоюсь этого слова, ракурсе? Где-то это можно увидеть, на каком-то сайте, в книге etc? Интересует именно Горький, не Москва и не вообще. Очень нужно знать, буду весьма признательна за помощь))) Спасибо)))

Буквально через минуту выскочило сообщение, первым отозвался некто Подлиза:

«Это вам надо в облгаи. Или музей ГУВД».

И не успела Алена грустно вздохнуть от такого неконструктивного совета, как сообщения посыпались один за другим! Причем были среди них как толковые, так и типичный форумский флуд, в котором Бэкингем тоже поучаствовал, таковы уж тут были правила хорошего тона: если тебе помогли, будь любезен поиграть в некие ритуальные игры.

«Vp Не знаю:( – Этот смайлик означал крайнюю степень огорчения. – Времени нет искать, спать охота, сорри, но я бы начал отсюда: yandex.ru/yandsearch?text=%D…1%80%D0%BE%D0%B?D

AlexN Посмотри тут: www.autogallery.org.ru/ y/ynom1938.htm?

ХондРа Михалков начал снимать новый фильм? «Утомленный зритель —32»? Никита Сергеевич был комдивом, царем, теперь, наверное, богом?»

Словам этим Алена очень удивилась. При чем тут Михалков?! И подала на форуме осторожную реплику, снабдив ее набором скобочек-смайликов, означавших любезные улыбочки:

«Бэкингем Пардон?)))

ХондРа Ди муа сильвупле, ке ву фет? Ву шерше сет информасьен пур нуво синема, у пур вотре травай? Миль пардон за мой прованский)))))))))»

Вах! Ну, если на Автофоруме народ по-французски или как бы по-французски интересуется, ищет ли она информацию для нового фильма или для своей работы, ну просто никак нельзя и Бэкингему ударять в грязь лицом, ликом, ником!

«Бэкингем Ви, мсье, пур мон травай))) Прованский тре бьян))))

71 Баян?)))))

Бэкингем No accordйon€. Trеs bien))))

ХондРа )))Манифик!)))

Бэкингем Мерси))))»

Видимо, столь утонченный обмен любезностями все же не был совсем уж обыденным делом на Автофоруме, потому что последовали озадаченные реплики:

«Тыблоко Взрыф моска))))

Agent of Liberty От Хондры такого не ожидал))))))»

В другое время Алена непременно полюбезничала бы с Агентом, который был невероятный обаяшка, всеобщий любимчик и вообще красавчик (кросафчег, как принято писать на форуме), однако сейчас ей было не до того. Руки так и чесались пройти по указанным ссылкам… вообще это словосочетание «руки чесались» в сочетании с глаголом «пройти» кажется совершенно нелепым и невероятным только для тех, кто ничего не понимает в Инете… поэтому Алена кликнула на первую же ссылку – и на открывшемся сайте под названием «Carseller» прочла вот такой материальчик под названием «История автомобильных номеров»:

«Государственный регистрационный номер – своеобразный документ, удостоверяющий „личность“ машины. Его история не намного короче истории самого автомобиля. Впрочем, регистрация транспортных средств существовала еще до изобретения автомашины. Со второй половины XIX века в городах нумеровали извозчиков конных экипажей, а позднее также и велосипедистов.

Сведения о том, где был выдан первый автомобильный номерной знак, разнятся. Есть несколько версий того, где и как это произошло. В любом случае можно сказать, что в Европе первые номера появились в 90-х годах XIX столетия. В Российской империи это событие произошло несколько позже. Первые номерные знаки на автомобилях были установлены в самом начале ХХ столетия. Случилось это, кстати, не в столице, которой тогда был Санкт-Петербург, а в Риге в 1904 году.

Первоначально на номерах писались только цифры. В те далекие времена число автомашин было очень невелико и владели ими лишь наиболее обеспеченные граждане. Единой государственной системы регистрации не существовало. В каждом городе были свои собственные номера, которые сильно различались по размерам и внешнему виду. Их меняли ежегодно после прохождения техосмотра. Это обстоятельство создавало тогдашним автовладельцам дополнительные неудобства.

До революции 1917 года никаких кардинальных изменений в правилах учета введено не было. Автомобили оставались предметом роскоши и встречались главным образом в крупных городах и в очень ограниченном количестве. Да и после революции у новых властей далеко не сразу дошли руки до постановки автомашин на учет. Однако время шло, и автомашин в Советском Союзе становилось все больше. А поскольку при социализме были чрезвычайно важны учет и контроль, то по мере увеличения числа автомобилей возрастала и необходимость их регистрации. Стандартные номера единого для всей страны образца были введены в СССР в 1931 году. На белом поле черным цветом изображались буква и две пары цифр.

В течение 30-х годов номерная система не раз реформировалась. Уже в 1934 году буква была заменена цифрой, сам номер стал отражать территориальную принадлежность автомашины, а под цифрами писали название одного из 45 дортрансов (регионов), на которые был поделен Советский Союз. Цвета номерного знака остались без изменений.

В 1936 году была проведена новая реформа. Номер теперь состоял из двухбуквенного индекса, обозначавшего регион, и двух пар цифр, разделенных между собой дефисом. Цвета поменялись: на черном фоне белые цифры и буквы.

После окончания Великой Отечественной войны, в 1946 году, номерные знаки снова подверглись изменениям. Радикально изменился цвет номера. Теперь фон стал желтым, буквы и цифры – черными. Регистрационные знаки такого типа просуществовали в Советском Союзе до конца 50-х годов.

С 1959 года вновь появились белые буквы и цифры на черном фоне. Правда, количество букв увеличилось. Теперь их стало три. Буквы, как и прежде, отражали территориальную принадлежность автомобиля. За всю историю СССР такие номерные знаки существовали дольше всех остальных – более двух десятилетий, до начала 80-х годов.

В 1981 году произошло последнее изменение автомобильных номеров в Советском Союзе. На новых номерных знаках черные буквы и цифры писались на белом фоне. По таким номерам легко можно было определить хозяина машины. На автомобилях, принадлежавших государственным учреждениям, все три буквы находились после четырехзначного числа, а на машинах частных владельцев одна буква стояла спереди, а остальные, соответственно, позади цифр.

Действующий ныне в РФ стандарт номерных знаков был введен в 1994 году. Их формат полностью изменился. Теперь на всех номерах вначале идет буква, затем три цифры, за ними еще две буквы. В правой части знака появились изображение флага Российской Федерации и буквенное обозначение государства – RUS. Регион стали обозначать двузначными (позднее и трехзначными) числами».

Нет, в самом деле, интереснейшая статья, и Алена прочла ее с удовольствием, потому что никогда не упускала случая набить свой «чердачок» (помните, Шерлок Холмс называл нашу память чердачком, набитым всяческим хламом?) очередной порцией «хлама». Выходило, что белые буквы на черном фоне писали на номерных знаках дважды в истории: с 1936 года по конец Отечественной войны, по 1945-й, стало быть, и с 1959 по 1981 год. Однако в этот последний период на знаке было не две буквы, а три. Получается, знак, который она видела, был выдан неизвестному автомобилисту в 1936–1945 годах…

Так, отлично, а куда заведет нас вторая ссылка? Алена быстро перешла по ней и очутилась на сайте, который так и назывался: «Галерея автомотостарины. Номерные знаки образца 1936 года». Ну, это была просто лавка древностей! Алена так и ринулась «рыться» в ней!

«Здесь приведены собранные по фрагментам и очень далекие от полной картины данные об областной принадлежности машин, имеющих в номере следующие буквы.

Использовались только 28 букв: АБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЭЮЯ

Азово-Черноморский край (до 1937 года, номера, возможно, и дольше) – АЧ…

Башкирия – БА…

Владимирская область (образована в 1944-м) – ВД (только эта серия)

Вологодская область – ВА…

Горьковская область – ГК (на фото передний мотономер, были и автомобильные), ГЛ…

Западно-Сибирский край (30.07.1930 – 28.09.1937, номера, возможно, и дольше) – ЗС(?), ЗТ…»

Алена быстро проглядела дальнейший текст. Буква в различных сочетаниях употреблялась не только в номерных знаках Горьковской области, но и в грузинских:

«Грузия – ГА, ГР…»

А вдруг знак, который она видела, грузинский? Вот еще не хватало… Лучше отмести это предположение как несостоятельное. Алена так и поступила и углубилась в дальнейший текст, который тоже оказался весьма интересным:

«Номера этого стандарта выдавались до 1947 года, а в некоторых регионах и позже. На мотоциклетных знаках буквы и цифры были меньшего размера, чем на автомобильных. Это был последний советский стандарт, когда выдавались и передние номера на мотоциклы (крепились на переднем крыле вдоль направления движения и были изогнуты по форме крыла, не всегда).

Размеры автознака – 56 х 14 см.

И буквы и окантовка выпуклые.

Обратите внимание, что буквы по размеру немного больше, чем цифры.

На послевоенных задних номерах буквы расположены не по центру, а слева».

Стоп, нахмурилась Алена. Буквы на том знаке, который она видела, стояли именно что не слева, а сверху, над цифрами, как бы и в самом деле посередине! Выглядело это не так:

ГК 01–11,

а так:

ГК

01–11.

Получается, что знак, который она видела, был все же довоенным.

Ну что ж! Ощутив в голове приятное такое оживление, означающее, что обитатели ее «чердачка» довольны новоселами, Алена вновь вышла на Автофорум (народу на нем изрядно поуменьшилось: ну конечно, все-таки второй час, даже самые заядлые флудеры в такое время отползают в кровать, все-таки завтра понедельник!) и, открыв свою тему, пылко поблагодарила тех, кто ей помог:

«Бэкингем Слушайте, ну спасибо вам всем огромное!!! Нашла то, что нужно было, а я-то колупалась в Гугле как-то по-дамски нелепо и ничего толкового не могла найти!!!!)))))

Как здорово!!!!

Вопрос снят, полный восторг! Спокойной ночи!)))))))))»

Пожелание можно было адресовать и себе. Глотнув напоследок еще капельку мартини (ну надо же отметить собственные интеллектуальные достижения!), Алена отправилась в постель и только тут задумалась, а за каким, собственно, чертом ей сдалась вся эта возня с автомобильными ретро-номерами и куда она результаты своего интеллектуального штурм унд дранга намерена применить.

На самом деле, вроде бы и незачем, и ни к чему…

Ну и ладно. Зато лишний раз проверила свои расследовательские способности, конечно же, незаурядные (ну, сам себя не похвалишь, понятно, что никто не похвалит).

Сон между тем где-то притормозил. Встать, что ли, и опять пойти за компьютер? Да неохота что-то… общение ночью с Инетом так заряжает, что потом до утра вообще не уснешь. Лучше что-то почитать. Что-то давно знакомое, читаное-перечитаное, любимое… какую-нибудь книжку, которая и удовольствие доставит, и успокоит, подобно мартини.

Есть такая книжка! «Алмазный мой венец» Катаева. Катаева Алена обожала еще с тех пор, как прочла «Белеет парус одинокий». Потрясающий писатель, он был рядом с ней всегда: и в детстве, и в юности, и во времена взросления… Мало, кстати, найдется таких уникумов, которые остаются нашими друзьями на всю жизнь. Вот и Юрий Олеша, которого Катаев в «Венце» зашифровал под именем… под ником! – «ключик»: девочкой Алена читала «Три толстяка», а потом «Зависть», «Ни дня без строчки», рассказы – словом, все, что Катаев называл его «чудесной нарядной прозой».

Немедленно захотелось почитать Катаева. «Авиатора Уточкина» или «Любовь», про встречу с дальтоником, который сначала весьма гордился своим умением видеть мир в необычных красках, например, синие груши, а потом готов был все отдать ради любви… забавный, трогательный, невероятно чувственный рассказ!

Алена только собралась встать и пойти в кабинет, где стояли книжные шкафы, поискать сборник Олеши, как ее неудержимо потянуло в сон, и она еле успела выключить свет, а потом заснула. Снились ей синие груши… Кстати, ничего удивительного в этом не было, ей очень часто снились сны в нереальном цвете, хотя никаким дальтоником она не была… да и вообще, к счастью, это заболевание, говорят, не встречается у женщин!

Спасибо, как говорится, и на том.

Из воспоминаний Лены Вахрушиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

У меня никогда не было отдельной комнаты. Ни-ког-да. Мы вчетвером жили вместе: отец, мать и мы с Миркой, это братишка мой. Комната наша общая, правда, была большая, даже огромная. Раньше, когда квартира принадлежала барину, тут была зала. Мне так нравится это слово… Не зал, зал – это что-то маленькое, а зала… Уважительное слово, солидное. Может быть, в этой зале даже балы давали для таких же угнетателей трудящихся масс, каким был хозяин квартиры. При царизме во всех пяти комнатах жили только трое: присяжный поверенный (соседка, Нина Сергеевна, объяснила, что раньше так адвокаты назывались) Пустошин, его жена и сын. Это аж по полторы комнаты на брата выходило, даже больше, чем по полторы. Конечно, у них была еще прислуга: кухарка, она же горничная, но она жила в боковушке без окон. Пацан пустошинский, конечно, в гимназию ходил, мамаша тунеядствовала, а адвокат наживался на бедах пролетариата и крестьянства, которые пытались отстоять свои интересы перед лицом разжиревших богатеев, но ведь закон в старое время не защищал их, его всемерно гнули по себе имущие классы. Тогда, перед революцией 1917 года, возмущенный трудовой народ и сложил поговорку: «Закон – что дышло, как повернул его, так и вышло». Недаром у этого присяжного поверенного была такая фамилия – Пустошин. Одна пустота с него выходила пролетариату и беднейшим слоям русского крестьянства, никакого толку. Я почему знала, как была его фамилия? Потому что на нашей двери – ну, которая с лестницы в квартиру ведет, – долго-долго висела медная табличка с его фамилией, так витиевато написанной дореволюционным шрифтом, со всякими там твердыми знаками, смотреть противно. Хорошо, что эти буквы теперь ликвидированы как класс, а то бедным гимназистам и гимназисткам столько лишней ерунды учить приходилось! Хотя гимназисты и гимназистки бедными как раз не были, раз их родители имели деньги, чтобы за обучение платить. Тогда же не было бесплатного образования для всего трудового народа, как в нашей Советской стране, где свято исполняется завет великого Ленина: «Коммунистом невозможно стать, если не обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».

После того как все накопленное нетрудовым путем богатство перешло в истинному его хозяину – народу, Пустошину дали коленом под зад, а то и к стенке поставили как пособника угнетателей трудового народа, семья его тоже неизвестно где, может, сбежала с белогвардейцами за границу и теперь побирается на задворках капиталистической империи или строит козни против первой в мире молодой Советской республики. А в его квартире поселили таких же, как наша семья: выходцев из низов, которыми теперь, после того как взошло солнце Октября, открыты все пути и улучшены условия жизни. Мы пользуемся теперь всеми теми благами, которые раньше были доступны только классу угнетателей. Теперь их подгнивший мир разрушен до основания. Теперь мы строим наш новый мир. Но, конечно, до тех пор, пока это строительство развернется на полную мощь, должно пройти некоторое время. Время становления. Слишком много недобитков, агентов мирового империализма, затаились в нашем новом обществе и мешают процессу созидания. Именно они затягивают снабжение материалами новостроек, оттого у нас еще возникают отдельные, конечно, очень редкие, недостатки в работе. С другой стороны, распределение материальных благ происходит не всегда по коммунистическому принципу: «От каждого по способностям, каждому по труду». Например, в нашей квартире живет четыре семьи. Мы: отец, мать, Мирка и я. Наша комната – одна. Остается еще четыре. В одной живет инспектор райздравотдела. В другой – начальник пожарной охраны с женой и сыном. И целых две комнаты занимают Шаманины. Считается, что Николаю Алексеевичу положен кабинет. Мало того, что у него машина, персональная машина, так еще и кабинет ему подавай! Отдельный. Для работы. А какая у него работа дома?! Он же инженер-строитель. У него работа на стройплощадке, на площади Первого мая, где Дом связи строят. Но он еще и профессор, он лекции в Индустриальном институте читает, ну и, говорят, ему положен кабинет. Но у них там вместо кабинета и столовая тоже. Нина Ионовна сготовит что-нибудь на примусе, а потом несет в этот кабинет. Там и стол круглый, обеденный, стоит, а письменный стол Николая Алексеевича в угол задвинут, под полки с книгами. Нецелевое использование помещения, как пишут в газетах! Вторая комната у них – спальня. Но там спят только Николай Алексеевич с Ниной Ионовной, а Тонька в боковушке, той самой, где когда-то жила пустошинская горничная, а теперь Тонька там как царица. Правда, там еще мольберт стоит, краски лежат, потому что иногда Николай Алексеевич картинки малюет. Выйдет на улицу и рисует какое-нибудь дерево. Или старый дом. Или просто траву с одуванчиками. Тоже мне, рисунки, ерунда одна, мазня. Ну, он был странный во всем. Например, рисовать никогда не ходил один, всегда с ним были или Нина Ионовна, или Тонька. «Это мои советники, – говорил он, – самые строгие судьи моих картин!»

Ой, да что бы они понимали в картинах? Один раз я слышала, как Тонька с отцом спорила. Он ей говорит, что здесь нужен серый цвет, а она – что зеленый. Какое же это художество, если кто угодно может художнику указывать, каким цветом рисовать?! Ну, Тонька, конечно, была права, потому что листья лопуха, которые тогда Николай Алексеевич рисовал, конечно, зелеными лучше смотрелись, ведь лето на дворе, солнце светит, а если они серые, то это вообще ни в какие ворота не лезет!

Нет, кто додумался бы листья лопуха рисовать, когда можно запечатлевать процесс социалистического строительства?! Но, наверное, у него в душе и впрямь живо было прошлое… это потом и выяснилось, все, что я подозревала! Недобитый буржуй он был, вот кто.

Однажды я сказала Тоньке, что они живут, как буржуи, потому что у них три комнаты на троих, а у нас на четверых только одна. Тонька посмотрела на меня сверху вниз, усмехнулась, глазами так повела, как будто хотела сказать: «Ну боже мой, ну какие глупости приходится выслушивать!» – и усмехнулась снисходительно:

– Ленка, ты считать умеешь? Вроде бы, насколько я помню, в шестом классе уже учат складывать и вычитать, делить и умножать.

Это она намекала, что уже в девятый ходит, сильно умная! Ну да, она была по всем предметам отличница, а я только по обществознанию. Зато когда меня вызывали к доске на обществознании, весь класс сидел разинув рот. Я ведь все газеты… от первой странички до последней… любую передовицу «Правды» могу наизусть продекламировать с любого места! И вообще…

«У тебя убийственная логика, Вахрушина, ты все, что угодно, доказать можешь», – сказал Сергей Силыч, наш преподаватель истории, после того как я ему как дважды два доказала, что любой человек, который позволит себе заболеть и пропустить работу, есть уклонист и враг народа, потому что наша страна нуждается в здоровых работниках физического и умственного труда, а если человек заболел, значит, он ставит палки в колеса строительству социализма. В тот день как раз было родительское собрание, и я сама слышала, как наш директор говорил моему отцу, что я готовый инструктор райкома партии, меня надо на агитационную работу выдвигать. Отец глаза вытаращил, а дома рассказал про это матери, а она заплакала. Да и отец, вместо того чтобы гордо посмотреть на свою дочь, то есть на меня, как на достойного представителя будущего поколения, смотрел как-то странно.

– Ты бы это, Ленка… – наконец сказал он сдавленно. – Ты бы потише… Не перегибай палку, не впадай в крайности. А не ровен час, на меня на стройке бревно упадет, слягу я с переломанными конечностями или вообще с проломленной башкой. Что скажешь? Что я враг народа?

– Нет, – усмехнулась я, – я скажу, что враг народа тот, кто допустил, чтобы на тебя скатилось это бревно. Десятник, бригадир или кто там…

– Ленка! – всхлипнула мать. – Да ведь твой отец и есть десятник!

– Да ведь он сам на себя не станет бревно скатывать! – чуть не заорала я, дивясь отсталости и непонятливости старшего поколения.

Нет, все-таки крестьянские корни очень тянут мою мать назад, в прошлое – в замшелый мир устарелых представлений, в бездну отсталости, косности, нежелания воспринять новое, светлое всей душой и всем сердцем!

Но я о чем начала рассказывать? Я начала рассказывать о том, как мы с Тонькой Шаманиной спорили.

– Конечно, умею я считать, – ответила я спокойно. – Вот я и считаю, что три комнаты на троих – это сильно жирно получается, когда нас четверо в одной.

– Ленка, сколько в вашей комнатке метров? – спросила Тонька.

– Откуда я знаю? – пожала я плечами. – Надо в жилтовариществе спросить… или у отца.

– Никого не надо спрашивать, я и так скажу, – отмахнулась Тонька. – В вашей комнате тридцать квадратных метров. То есть на вас на каждого приходится примерно по семь с небольшим, так?

– Ну? – пожала я плечами, чуя какой-то подвох.

– А у нас вот какой метраж: в отцовом кабинете – двенадцать метров, в родительской спальне – семь, в моей боковушке – пять. Ты же знаешь, что там только кровать помещается. И столик откидной. И табуретка. И больше шагу не шагнуть. Не зря папа эту боковушку называет каютой.

– Ну и что? – угрюмо спросила я, хотя уже чувствовала, куда она клонит.

– Да то, что на нас троих приходится двадцать три метра. Раздели на три. Столько же на человека, сколько и у вас! Чуточку больше семи метров!

– Знаешь что? – зло сказала я. – Это подло! Подло в наше время, когда мы еще не можем преодолеть наследие проклятого прошлого, когда тысячи, десятки тысяч трудящихся лишены самого необходимого и ютятся в тяжелейших условиях, когда и три метра на человека – это много, подло гордиться той роскошью, в которой ты живешь!

Тонька посмотрела на меня сверху вниз, потом вздохнула и сказала:

– Правильно тебя называют – начетчица безмозглая. Павлик Морозов в юбке.

И ушла.

Главное, она так это сказала, будто быть Павликом Морозовым, героем-пионером, убитым кулаками за то, что не позволил капиталистам укрывать хлеб от Советской власти, – это невесть какой грех. А кто меня начетчицей называет?! Вранье! Меня все уважают. Начетчики – это я даже не знаю, что такое, это слово какое-то церковное. Старорежимное, так и видишь беззубую старушонку, которая бубнит над Библией или еще какой-то столь же вредной и опасной, контрреволюционной литературой.

Я смотрела ей вслед и думала, что убила бы ее, эту буржуйку. Нос задрала, что ее отец ИТР, с которыми сам Сталин велел обращаться бережно и внимательно. Не она ж сама ИТР! Зато ее мать кто? Из купеческих! Вылезли из своего Горбатова, нашли себе мужей-инженеров! А мой отец – трудящийся пролетарий, я уже родилась, когда он доучивался в школе и техникум заканчивал. А мать моя из крестьян, сейчас – домохозяйка. Я агитатором буду. И пусть тогда Тонька позадирает нос! Я живо выведу ее на чистую воду! Ее мелкобуржуазную сущность мигом разъяснят. И семью их уплотнят. Поселят в одну комнату. А вторую отдадут нуждающимся. Въедет сюда какой-нибудь герой Гражданской войны, который героически сражался против белополяков, или на Перекопе, или против банд атамана Антонова. Вот это будут соседи, я понимаю!

А Тонькину боковушку, которая останется свободной, пусть отдадут мне. Ну что проку с Тоньки, она там Тургенева, дура, читает – и плачет над книжкой. Это же ужас… когда еще не везде изжиты последствия голода, унесшего столько жизней, плакать над книжкой! Или над этой дурацкой арией Надира, которую иногда по радио передают. Нет, мне боковушка гораздо нужнее! Я там буду готовить свои доклады. Доклады, которые изобличают врагов народа!

* * *

Довлеет дневи злоба его, а быт порою оборачивается к нам «своею азиатской рожей», причем в самое неподходящее время. Все было распланировано у нашей героини: сначала в интернет-кафе, поискать координаты Ушастого, потом на шейпинг… То есть этому должен был предшествовать, понятное дело, душ, однако из душа почему-то горячая вода не лилась, а лилась какая-то чуть-чуть тепленькая. И это при том, что напор оказался какой надо, а на кухне газ горел отлично.

Алена осторожно поглядела внутрь своей газовой колонки. Что-то не то с синим пламенем, оно какое-то… нерешительное, как бы уклончивое. Покрутив какие-то вентили, которые, очень возможно, крутить вообще не следовало, она всяко ничего не добилась.

Колонка сломалась, что ли? Вот не было печали…

Ну что, согреть воды на плите, помыться в тазике (кошмар!), а потом вызвать мастера-газовика? Но придет он дня через три, не раньше, такого счастья не дождешься, чтобы вот прямо сейчас он примчался и все наладил. И три дня в тазике мыться? Ну, нет… надо что-то сделать… сделать… стоп, а давно ли ты, подруга, проверяла тягу?

Алена принесла стул и с его помощью взобралась на высокую стиральную машинку. Прямо перед ее лицом оказалась очень старорежимная заслонка, чугунная, прямо как в русских печах, которая загораживала вход в дымоход. Кто его знает, как это устроено в теперешних домах, но в «сталинке» образца 1958 года, в которой жила Алена, все обстояло именно так. Она открыла заслонку – и даже зашипела сквозь зубы, браня себя за забывчивость. Давненько следовало сюда заглянуть… вытяжка была просто-таки забита окалиной, сухими листьями, налетевшими бог весть откуда, каким-то песком, продуктами, так сказать, горения, поэтому ничуть не удивительно, что не было тяги!

С тяжким вздохом Алена спустилась с машинки – но вскоре снова забралась на нее, держа в руках пылесос. А что, прикажете совочком это выгребать? Но тогда ванную ведь не отмоешь.

Агрегат тянул-тянул в себя запасы грязи, а потом устал. Пришлось менять мешок-пыле-сборник. Боже мой, какое счастье, что эти штуки не надо вытряхивать и чистить, как в старых моделях, какое счастье вдобавок, что запасливая Алена накупила их такое множество!

Однако все равно мусору натряслось огромное количество, тем паче что этому, как его там, вытяжному отверстию понадобилось аж два пылесосных мешка. А потом пришлось всю квартиру пылесосить. И ванную отмывать от противной пыли… ну и себя, конечно. В результате Алена попала на шейпинг не в свою группу, к десяти часам, а только к двенадцати. Дольше тянуть было нельзя, потому что с часа в спортзале перерыв аж до трех. Известное дело, свое время пропустишь – потом не соберешься, Алена себя хорошо знала. А без шейпинга как? Нельзя без шейпинга! Чуть зазеваешься, вокруг талии так и начинают группироваться лишние граммы-килограммы-сантиметры-мет… стоп, нет, до метров вокруг талии дело пока еще не дошло и, надо полагать, не дойдет, во всяком случае, Алена постарается этого не допустить. Именно поэтому она и помчалась в первую очередь на шейпинг и, только уже выйдя из любимого спортзала, вспомнила об интернет-салоне. Вообще-то идти туда не хотелось. При свете, так сказать, дня сходство вчерашней реальной ситуации с придуманной уже не казалось таким клиническим. Честно, если бы надо было отправиться куда-то далеко или, скажем, ехать в какое-нибудь несу-светное Сормово, Алена и пальцем не пошевелила бы (в данном случае, понятно, имеется в виду палец ноги…), но до дома вполне можно было дойти и мимо салона. Вот она и пошла.

В будний день, судя по всему, салон особенной популярностью не пользовался. И это мягко сказано. Грубо же говоря, он был почти пуст. Только рядом с базовым компьютером скучала кудрявенькая толстушка, причем даже появление Алены не развеяло тоски в ее взоре. Почему она сразу угадала, что Алена не усядется за компьютер и не зависнет в Инете на несколько часов? Профессионализм – это дело такое…

– Мне бы Аллу повидать, – сказала Алена, поздоровавшись.

– Да она сегодня не работает. Утром у нас пересмена.

Алена злым тихим словом помянула про себя эту чертову тягу, вернее, не тягу своей колонки.

– Утром – это во сколько?

– Да в восемь.

Мать родная, ну, в восемь она всяко не успела бы, кому охота в такую рань расследованиями заниматься?!

– А когда она теперь будет работать?

– Завтра. Мы через сутки работаем. А вы что хотели? – В желтых, как у кошки, глазах сонной барышни промелькнуло некоторое оживление.

– Да понимаете, по моей просьбе тут вчера сообщение отправляли, ну и оно не пришло, – мигом отовралась наша героиня, – вот я и хотела проверить, его вообще отправить-то не забыли?

– Алка-то? – еще больше повеселела кудрявая. – Алка-то может. Память у нее девичья.

– Да, собственно, это не она отправляла. Она как раз в магазин выходила, а отправлял такой странный молодой человек, тощий такой, в наушниках, причем вот тут, с боков, фиолетовые огонечки мигали. Световые диоды. Не знаете такого?

– Вот свинство! – с интонацией девушки-которая-горит-на-работе сказала кудрявая, опуская вопрос. – Как же это можно – посторонних к базовому компьютеру подпускать?! А вы тоже, ну, подождали бы, когда Алка вернется, нет, отдали кому ни попадя свое сообщение… а теперь претензии.

– Да нет у меня никаких претензий, – фальшивым голосом сказала Алена. – Я просто хочу знать, ушло оно или нет. Не могли бы вы посмотреть в папках?

– Вообще-то мы не храним чужие сообщения, – сказала девушка. – Мы их сразу уничтожаем. Зачем диски-то заси… в смысле, это, засорять?

– Да вы проверьте, – настаивала Алена. – Неужели трудно?!

Кошачьи глазки вовсе оживились.

– Вообще-то, это платная услуга…

Алена и бровью не повела:

– Конечно. Сколько?

Девушка откровенно растерялась от такой покладистости:

– Ну, пятьдесят рублей…

– «Ну»? – задумчиво повторила Алена. – А причем тут «ну»? Вы что, сомневаетесь в цене? Если услуга платная, значит, она должна быть отражена в каком-то прейскуранте. Покажите мне его, пожалуйста.

Желтые глаза от злости стали зелеными. Вот ведь сразу видно, что никакие линзы в них не вставлены, глазки естественные, линзы не способны так менять цвет. Однако кудрявая довольно быстро вышла из положения, хотя и неоригинально:

– Его Алка куда-то сунула, я найти не могу.

– Хорошо, – с прежней покладистостью кивнула Алена. – Я завтра приду и спрошу ее. И прейскурант заодно посмотрю.

– Да зачем вам ходить, – всполошилась девушка, – я сейчас гляну!

Конечно, она уже не чаяла, как спровадить занудную посетительницу, которая могла настучать Алке на эти забавы с прейскурантом, а та запросто стукнула бы повыше. Наверное, тут имели место быть какие-то подковерные карьерные игры, довольно противные и постыдные, но в данном случае это было на руку Алене. Не то чтобы пятьдесят рублей ее разорили бы, но, во-первых, там пятьдесят, тут пятьдесят… этак далеко можно дойти. А во-вторых, наглое вымогательство этой конторы уже поднадоело.

– Ну, – процитировала Алена не без оттенка ехидства, – гляньте, буду очень признательна!

Девушка подвигала по столу мышкой:

– Когда, говорите, отправляли? Вчера вечером? Нет в отправленных вашего сообщения!

В голосе ее звучало откровенное злорадство. Алена с непроницаемым выражением поблагодарила и повернулась, чтобы уйти, но в последнее мгновение передумала – положила-таки на стол полтинник.

В конце концов, эта денежка и в самом деле ее не разорит. А оставлять за спиной злобу – это нехорошо, это опасно для… ну, неизвестно, для чего, для кармы, для праны, для еще какой-нибудь хитрой штуковины, вообще неприятно, когда в спину тебе смотрят с ненавистью.

Итак, Ушастый, гад, ничего не отправил, просто деньги с нее взял. Большое счастье, что «Вобла-телеком» все же заработал, а то хороша была бы наша писательница в глазах своего редактора!

А впрочем, может быть, Ушастый все же отправил ее «мыло», но потом его просто стер, чтобы с Алкой деньгами не делиться. Ох уж мне эти мелкие щипачи!..

Так или иначе, выяснить его личность до завтра не удастся. Поэтому нужно забыть обо всей этой ерунде и идти домой – работать, работать и еще раз работать.

В эту минуту зазвонил мобильный.

– Елена Дмитриевна? – послышался голос московской редакторши. – Получила ваше сообщение, спасибо, причем даже дважды. Какие-то проблемы со связью были? Но все в порядке. Я уже даже прочитала, понравилось, отдаю рекламщикам. Только вы не написали, как будущий роман назовете. Говорите, записываю.

– Ох, – беспомощно простонала Алена, – ох, Ирина Вячеславовна, ну вы же знаете, что для меня проще роман написать, чем название придумать. Может, вы сами, а? Не впервой же…

В самом деле, издатели частенько переименовывали ее книжки. Не всегда новые варианты Алене нравились, но, во-первых, против лома нет приема, во-вторых, глупо спорить со своими благодетелями, а в-третьих, Алена утешалась тем, что профессионалы-издатели лучше знают, какое именно название вызовет у читателя страстное желание потратиться именно на эту книгу.

– Ну как я могу придумать название, если даже не представляю себе, о чем будет ваш роман, – резонно возразила редакторша. – Нет уж, давайте-ка для начала вы сами напрягитесь.

Самое интересное, что Алена тоже пока не представляла себе, о чем будет ее роман. Но не признаешься же в этом! Все-таки надо беречь свою репутацию солидного автора.

– Ох, боже мой… – вздохнула Алена. – А когда название нужно?

– Вчера, – усмехнулась Ирина Вячеславовна. – Рекламщики над душой висят! Думайте быстренько, что-нибудь эффектное требуется.

Что сказать? Что придумать? Ох уж мне эти муки творчества!

– Ну… ну…

Она беспомощно огляделась. Не раз бывало так, что сама картинка окружающего мира подсказывала название будущего романа.

Красный «Мерседес» выехал из двора серого дома на шумную улицу, чуть не задев на выезде старушку, которая устроилась продавать уже тронутые морозом мелкие хризантемы (кажется, они называются «сентябрюшки»). Она обиженно проворчала что-то, но все же отодвинула ведро с цветами поглубже на тротуар. На нее сочувственно поглядела продавщица овощного лотка, на котором громоздились огромные молдавские яблоки, твердые желтые груши, последние арбузы и дыни. Ну, где тут название? Красный «Мерседес»? Серый дом? Шумная улица? Старая торговка? Последние хризантемы? Красиво, но было… отцвели уж давно хризантемы в саду… ты еще назови, как Чехов, «Цветы запоздалые»… А как?! Молдавские яблоки? Желтые груши?..

И тут вдруг проказник Олеша взял да и выглянул из бездн Алениной памяти… выглянул и словно бы прошептал на ушко:

– Синие груши…

– «Синие груши»! – послушно выпалила наша писательница. – «Синие груши»!

– Синие? – с сомнением переспросила Ирина Вячеславовна. – Хм… Занятно. Ну что ж, пусть будут синие. Все, спасибо, Елена Дмитриевна, жду роман, и как можно скорей!

И она отключилась.

Алена растерянно смотрела на медленно меркнущий дисплей телефона.

Синие груши? Бог ты мой, ну и натворила она дел! О чем может быть роман, который называется «Синие груши»?!

Ужас…

Придется что-то придумать.

И она пошла домой искать помощи у двух верных друзей – письменного стола и компьютера.

Потом сообразила: значит, Ушастый все же передал ее сообщение. До редакции оно дошло. А еще до кого, учитывая ее вчерашние приключения?!

Нет, все же надо попытаться парня разыскать. Но это уже завтра.

И она с самой блаженной улыбкой принялась думать о том, что предстоит вечером.

Вечером у Алены были занятия в танцевальной студии «Атанго». Расшифровывалось это название предельно просто: аргентинское танго. Придумала это словечко Елена, та самая высокомерная зануда, которая в этой студии преподавала, и оно мигом вошло в обиход танцевального городского мира. В самом деле – удобно. То, что преподают в студиях спортивного бального танца, – танго. Ну а то, что танцуют изысканные тангерос аргентинос, – атанго.

Сегодня Елена была вовсе не высокомерной, а просто захлопотанной: партнеров не хватало, и она то и дело проводила ротацию, то есть меняла состав пар. То есть хоть через танго-другое, но потанцевать удалось всем. Конечно, полезно смотреть на танцующие пары и подмечать ошибки, конечно, полезно стоять у станка и, глядя в зеркало, наматывать километры очос, тщательно следя и за скруткой корпуса, и за правильным положением стопы, и чтобы не косолапить, и отталкиваться правильно, и ногу выносить от бедра, однако не только же за техникой ходила Алена в студию. Черт, ну почему, почему, почему никто из ее любовников не занимается аргентинским танго?!

Впрочем, охи-вздохи на эту тему давно стали привычными, поэтому Алена довольствовалась тем, что имеет: в результате неустанной Елениной ротации ей удалось потанцевать с лучшим из партнеров «Атанго» – Юрой, с молодым и подающим ба-альшие надежды Володей, а также с Андреем, весельчаком и трепачом… впрочем, сакады он тоже иногда делал очень неплохо. Сложные круговые ганчо нынче удались как никогда и с тем, и с другим, и с третьим, и Алена на радостях решила после занятий прогуляться. Любимый маршрут пролегал с Ковалихи, где находилась студия, вверх по Нестерова до Верхне-Волжской набережной, а потом мимо гостиницы «Октябрьская», которая играла особую роль в Алениных приключениях.[9] И непременно постоять около памятника Петру Николаевичу Нестерову, русскому героическому летчику. Памятник имел странное свойство – чем дольше на него смотришь, тем больше убеждаешь, что он поворачивается. Дальше Алена намеревалась пройти по набережной в сторону Сенной площади, ну а потом по Белинке мимо праздничных, нарядных «Шоколада» и «Этажей» – домой. Однако ветер, совершенно как вчера вечером, задувал так, что насквозь пронзал ее довольно тонкие шелковистые брюки, которые она любила надевать на тренировку, но которые никак не смотрелись, если под них поддеть колготки. Зато в обтяжечку, на стринги, сидели – лучше не бывает! Ну да, или красуйся, или мерзни… Мерзнуть не хотелось. Алена очень скоро сбежала с набережной под укрытие домов узкой улицы Минина, а когда дошла до Сенной, решила дальше ехать на трамвае. Попа ей еще пригодится, жалко морозить! Она редко садилась на этой остановке, а потому совсем забыла, что ее перенесли подальше от площади. И вот он идет – манящий огнями, теплом и подогретыми сиденьями! – а до остановки еще далеко, еще бежать да бежать. Нет, бесполезно. И не остановится, конечно, если помахать. Маршрутка – та остановится, а трамвай…

Она знала, что это бессмысленно, а все же махнула рукой. И трамвай остановился. Нет, конечно, подействовал не Аленин призыв – просто впереди загорелся красным светофор.

Не стоит даже и пытаться подавать знаки, чтобы открыли дверь. Водитель маршрутки открыл бы, а трамвайные – они такие строгие!

И все же она снова махнула рукой, и – о чудо! – передняя дверь открылась!

Алена ринулась со всех ног и вскочила в вагон, так и сияя улыбкой.

– Ой, спасибо большущее! – помахала она неясно-оранжевому силуэту водителя. И, пройдя в середину просторного вагона, села на пустое сиденье – такое теплое, что аж вздохнула блаженно!

– Ну конечно, – раздался рядом брюзгливый голос, – как девчонка, так водитель сразу остановится. А как порядочная женщина, так топай до остановки, волоки тяжеленную сумку.

Алена растерянно посмотрела на свою соседку. Она была такая… большая. Примерно Алениных лет – тех лет, которые обозначены в паспорте, имеется в виду. У нее было два подбородка, а вот никакой вообще сумки – ни тяжеленной, ни легонькой – не просматривалось. Впрочем, может быть, соседка спрятала ее под сиденье?

– Извините, – робко сказала Алена, – а почему вы думаете, что я непорядочная женщина?

Она благоразумно не стала выяснять, почему тетенька решила, что она – девчонка. Приятное такое заблуждение, пусть подольше в нем и пребывает. Довольно того, что окружающие немедля принялись мерить Алену оценивающими взорами и решать, под какую категорию она больше подходит, девчонки или порядочной женщины. Честно, Алена не знала, что она сама предпочла бы.

– Почему? – мстительным тоном переспросила соседка. – Потому что мужик сразу клюнул!

– Вообще-то, – астматически дыша от смеха, сказала подошедшая в эту минуту кондукторша, – водитель у нас – женщина. – И отдала Алене два рубля сдачи с ее десятки.

Окружающие после этой реплики впали в мгновенный ступор, а потом хором расхохотались.

Однако тетенька-соседка была, видать, из тех, которые никогда не сдаются, совсем как гордый «Варяг».

– Женщина-водитель? – пренебрежительно повторила она. – Ну, значит, она ее, – неподражаемое движение двух подбородков в сторону Алены (тем, у кого он только один, проделать такое невозможно в принципе!) – приняла за мужика!

Конечно, это был полный бред, однако бред сей Алену обидел. Она поднялась и пересела на другое сиденье, стиснула озябшие коленки, положила на них руки в перчатках, чтобы согрелись скорей.

– Не волнуйтесь, – проговорил незнакомый мужской голос. – Никто и никогда не примет вас за мужчину, даже в темноте и с закрытыми глазами. Кстати, и на девчонку вы тоже не похожи. Вы похожи на очаровательную женщину, из-за которой встанет любое существо мужского пола, и не только трамвай!

Алена изумленно воззрилась на своего соседа. Вот это комплимент… вот это и называется – изысканный комплимент!

– Спасибо…

– Спасибом не отделаетесь, – усмехнулся он. – В знак благодарности вам придется сказать, по какой улице мы сейчас проезжаем.

– О, это Белинка. В смысле, улица имени Белинского.

– Неистового Виссариона, я полагаю? – уточнил сосед, блеснув насмешливыми карими глазами. – Или однофамильца, какой-нибудь тутошней знаменитости?

– Его, – кивнула Алена. – Виссариона Григорьевича. А вы, значит, не тутошний?

– Приезжий, – подтвердил сосед, приглаживая волосы, словно снял перед ней шляпу, которой на нем не было. Видимо, имел такую же привычку, как и Алена: пока можно и нельзя, ходить простоволосым. Впрочем, волосы у него были пышные, а Алена по себе знала, что такие волосы защищают от холода самым отличным образом. У всех уже голова мерзнет, а у пышноволосых – нет.

На вид ему было несколько за сорок. Типа, Алениных лет.

– И за что же Виссарион Григорьевич удостоился чести быть увековеченным? Он же вроде не отсюда родом, как Алексей Максимович? На какой-нибудь революционной волне, что ли, вознесся? А раньше улица эта как именовалась, не знаете?

– Белинский точно не отсюда, – сказала Алена. – Он вроде бы в Свеаборге родился, а впрочем, я не стану в этом клясться. Но улицу его именем назвали – не знаю, почему! – аж в 1911 году.

– Может, он в этом году умер? – с невинным видом предположил незнакомец.

– Да нет, он в этом году родился! – засмеялась Алена. – В смысле, сто лет назад до этого года, в 1811-м. Надо же, скоро двухсотлетие, как Белинка существует!

– А раньше эта самая Белинка как называлась?

– Напольная. Причем этих Напольных было несколько: Напольно-Монастырская, Напольно-Печерская, Напольно-Замковая, Напольно-Солдатская, Напольно-Лесная… Ну, так или иначе, они все стали Белинкой, только одна Напольная, Напольно-Печерская, теперь присоединена к улице Горького, это та ее часть, что от Сенной площади идет, я как раз там на трамвай садилась. Ох, боже, да я ведь свою остановку проехала! – спохватилась Алена, обнаружив, что Полтавская осталась позади.

– Извините, – пробормотал сосед покаянно, хотя на его симпатичной физиономии никакого покаяния не отразилось, скорей наоборот.

– Да ничего, я на следующей выйду, – усмехнулась Алена. – Мне, собственно, все равно.

– О, я тоже на следующей выхожу, какое совпадение, – сказал сосед и в самом деле двинулся вслед за Аленой к выходу.

Та тетенька – ну та, которая… – посмотрела на Алену почему-то не зло, а снисходительно, как смотрит праведница, коей суждены райские кущи, на грешницу, обреченную гореть в аду. Ну, понятно, разве порядочная женщина станет знакомиться в трамвае с мужчиной?! А ведь Алена ни с кем не знакомилась. К примеру, она не знает и даже не узнает никогда, как зовут этого симпатичного человека – и высокого, даже изрядно повыше ее ростом! Вот сейчас выйдут они из трамвая и разойдутся, как в море корабли…

Незнакомец, хотя и шел за Аленой, непостижимым образом умудрился у дверей обогнуть ее и сошел первым, подав ей руку. И так же перешел с нею на тротуар и сказал, не отпуская ее прохладных (ну что делать, если у нее всегда мерзли руки?!) пальцев из своей теплой ладони:

– И что, мы сейчас вот так разойдемся, как в море корабли?

Ну надо же… Мысли читает просто с пол-оборота!

– А что, – спросила Алена, стараясь говорить как можно более независимо и даже где-то иронично, – вы хотели бы совершить экскурсию по городу в сопровождении местного гида?

– Да нет, – улыбнулся он, – для экскурсий довольно дурная нынче погода. Я пытался по набережной прогуляться, но ветром сдуло. Не люблю такси, я, вообще-то, экскурсии предпочитаю совершать на трамвае.

– Странный способ… – пробормотала Алена, делая вид, будто не замечает, что ее собеседник ненавязчиво этак увлекает ее по аллее Театрального сквера в сторону площади Свободы… вообще странное поведение… странные приключения второй вечер подряд… хотя, собственно, только от нее зависит, станет ли эта встреча приключением или нет. Можно ведь в любой момент спохватиться: «Ах, куда вы меня тащите… что вы со мной делаете?!» – и уйти. Или сбежать.

Но пока не хочется ни уходить, ни сбегать, ни спохватываться. Странное ощущение полного доверия к человеку. И сожаление, что он – приезжий. Как приехал – так и уедет.

– Ну, это из детства, как и все, что мы любим, – пояснил незнакомец. – Кстати, меня Вячеслав зовут, можно просто Слава. Вячеслав Григорьев. А вас?

– Алена Дм… в смысле, Алена Ярушкина, – с запинкой назвалась наша героиня. Кто его знает, вдруг он читал какую-нибудь из ее книг, вдруг ему не понравилось и он не сможет сдержать своего возмущения! Самолюбие творческих личностей – штука ранимая!

– Ну что ж, очень приятно. А вас так и назвали – Алена, или вы все же Елена?

– Я все же Елена, но просто привыкла. Сначала дед так называл, потом муж, потом… – «Потом в издательстве», – чуть не ляпнула она, но вовремя прикусила язык и быстренько вывернулась: – Потом и сама привыкла, так и представляюсь.

– Вы, значит, замужем? – уточнил Вячеслав совершенно равнодушным тоном.

– Нет, – легко ответила Алена. – Мы разошлись уже… уже довольно давно.

– Мы с женой тоже давненько расстались.

Ага… ну и что? Ну и ничего. Однако куда это новый знакомый так напористо влечет новую знакомую, закинув за плечо свою увесистую сумку?

– Так вот о трамваях, – как ни в чем не бывало, болтал Вячеслав. – Почему я их люблю? Иногда школу прогуливал – садился в трамвай и ездил по городу. Тогда в Москве трамваев как-то больше было, или мне это казалось?

– Во всяком случае, они были более заметны, наверное, – подала реплику Алена, искусно скрывая свое безумное разочарование от того, что этот симпатичный и явно клеящий ее мужик оказался – да что за невезуха?! – москвичом. Ну не любила она эту расу, эту нацию, ну вот терпеть не могла… немалую роль сыграло то, что бывшим мужем Алены был москвич, из-за которого она натерпелась по самое не могу и горя, и опасных приключений.[10]

То есть для москвичек Алена еще делала исключения (благодаря редакторшам издательства «Глобус», которые были женщинами весьма милыми и очаровательными), но москвичи, за малым исключением, в число которых входили особы мужского пола из того же «Глобуса» и двое-трое (точнее, именно трое) столичных тангерос, ее расположением не пользовались.

– Наверное, – согласился Вячеслав. – А потом, когда я возжаждал самостоятельности и поселился отдельно от родителей, мы с другом снимали однокомнатную квартирку на двоих, ну и если кто-то из нас приводил девушку, второй отправлялся куда-нибудь… незнамо куда. Стас – моего друга зовут Станислав, тоже можно Славой звать, но мы имена поделили: он был Стас, а я Слава), – Стас на танцульки ходил, а я ездил на трамвае, в окна смотрел или книжки читал. Помню, за те годы, что мы квартиру снимали, я больше книг прочитал, чем за время учебы в школе и в институте. А Стас бальным танцам обучился в совершенстве и, что характерно, до сих пор их не бросил.

– А вы не танцуете? – спросила как бы всего лишь для поддержания разговора Алена, невольно зацикливаясь на мысли, скольких же подружек переводил к себе этот Слава, если его приятель успел выучиться бальным танцам в совершенстве. Весело ребята жили, а впрочем, это не ее дело.

– Ну, вообще-то да, – осторожно покосился на нее Вячеслав. – Но не бальные танцы.

– А что?

– Да то же, что и вы, – усмехнулся он. – Аргентинское танго.

– Что?! – Ну наконец-то она узнала, что означает известное выражение дедушки Крылова: «От радости в зобу дыханье сперло». Кое-как прокашлялась. – Аргентинское танго?! Но откуда вы знаете, что я…

– У вас из сумки наполовину высовывается шелковый такой черный фирменный мешочек с надписью «Neotango», – с интонацией Шерлока Холмса, который произносит свое знаменитое: «Элементарно, Ватсон!», сказал Вячеслав. – Я таких сумочек в студии навидался… ну и сразу понял, что имею дело с близким, можно сказать, человеком.

– С братом, так сказать, по разуму, – засмеялась Алена. – Или, вернее, с сестрой!

– Ну, надеюсь, не с сестрой, – проворчал Вячеслав.

– Слушайте, я прямо поверить не могу, – тараторила радостная Алена. – Надо же так… в нижегородском трамвае тангеро встретить, фантастика! Жаль, что вы вчера не попались мне на узкой дорожке – я бы вас на нашу милонгу пригласила. У нас ведь не как в Москве – каждый день милонги, у нас раза два в месяц… это событие!

– Вчера не вышло бы, – с искренним огорчением сказал Вячеслав. – Я вчера еще в Москве был, только сегодня приехал. А сегодня, я так понимаю, милонги нету?

– Да что вы, – махнула рукой Алена, – конечно, нет. Уроки у нас были, да, я вот с них и ехала, а милонги…

– Ну где-то же есть тут поблизости место, где мы могли бы потанцевать? – с надеждой спросил Вячеслав. – У меня обратный поезд без пяти полночь, времени полным-полно… Правда, я не брал в Нижний свои танцевальные башмаки, но ладно, как-нибудь обойдемся без энроске. Главное, чтобы у партнерши были такие туфли… Алена, пожалуйста, пойдемте потанцуем! У меня с собой чудный диск. Ну я вас умоляю!

– Да не надо меня умолять, – сказала Алена, – я сама до смерти рада. А то сегодня на уроке больше стояла, чем танцевала, у нас партнеров не хватает.

– А вы… э-э… извините, начинающая? – осторожно поинтересовался Вячеслав.

– Вообще-то, я три года занимаюсь, – сухо ответила Алена.

Начинающая! Тоже мне, сказанул!

– Да вы что? – недоверчиво пробормотал Вячеслав. – Так вы, как у нас принято говорить, продвинутая?! И у вас в группе партнеров не хватает?! Да вы бы знали, что в Москве творится! Там в продвинутых группах не хватает партнерш! Приходят, представьте себе, взрослые дядьки – и танцуют друг с другом, то один за партнершу, то другой.

– Моего воображения на это не хватает, – завистливо вздохнула Алена. – С другой стороны, партнер должен знать партию партнерши.

– Должен, – согласился Вячеслав. – Я знаете, какие очос могу накручивать? Ого! Слушайте, а мы где будем танцевать?

– Вон там, – Алена махнула рукой наискосок, где виднелись окна «Горожанина». Это просторное кафе открылось совсем недавно, однако «Атанго» уже провело там несколько милонг. И вчера тоже танцевали бы там, да вот беда – банкет помешал. – Там, правда, не паркет, а кафель, но вполне скользко, даже местами чересчур. Ну, сами увидите.

Они постояли перед низкими окнами – кафе располагалась в подвале «Нижполиграфа», старой типографии, – полюбовались просторным, практически пустым залом и вошли.

Знакомый Алене охранник допустил улыбку на свое профессионально-угрюмое лицо. Дежурный администратор – толстенький добродушный молодой человек – помахал ей рукой и согласился поставить диск с аргентинским танго. Девушки из бара мигом выставили на стол заказанные Вячеславом бокалы с вином: он пил красное, Алена белое. Впрочем, бокалы стояли практически нетронутые: Вячеслав оказался просто фанатичным танцором, и, благо посетителей было раз-два и обчелся и им было совершенно все равно, под какую музыку сидеть и есть, никто не мешал сладким звукам танго царствовать в зале.

«Сладкие звуки танго» – это, конечно, штамп, но, как и всякий штамп, точен до неприличия. Впрочем, слово dulce, которое так часто сочетают со словом tango, означает также и «сладостный», что более верно. Одного из лучших аранжировщиков и исполнителей танго, Карлоса Ди Сарли, прозвали в Аргентине dulce Di Sarli именно за то, что мелодиями танго в его исполнении наслушаться просто невозможно.

Вячеслав вел так хорошо… может быть, он знал и не беспредельное количество фигур, но зато танцевал прекрасно. Давно Алена не чувствовала себя такой счастливой. И как всегда бывает в танго с человеком, который приятен и даже, можно сказать, нравится, их с каждым новым движением словно бы опутывали незримые нити взаимопонимания и притяжения – все более чувственного притяжения друг к другу.

И они даже обрадовались, когда свет в зале вдруг погас… Алена ощутила теплые губы на своей шее, они скользнули по щеке, к ее губам… но свет тотчас вспыхнул вновь, и толстенький администратор чуточку смущенно заявил, что уже без пяти одиннадцать, стало быть, через пять минут кафе закрывается.

– Слушайте, – возмущенно сказал Вячеслав, – но мы же только что пришли!

– Вообще-то, вы пришли в половине девятого, – вежливо возразил администратор. – Мы ваш диск раза три заново включали. Вино будете допивать?

– Эх… два с половиной часа?! – изумился Вячеслав. – Слушайте, я… я вообще обо всем на свете забыл! У меня же поезд меньше чем через час.

– Давайте скорей собираться! – всполошилась Алена, скрывая под суетой смущение и искреннее огорчение.

Все-таки жаль, что это происходит не в кино и не в романе! В кино или в романе (пусть даже в детективном… ведь бывают же и любовные детективы, верно?) герой непременно сказал бы прекрасной даме, что вдруг вспомнил – на самом деле он уезжает вовсе завтра, он перепутал. Ну и… далее события развиваются согласно извращенной фантазии автора. И чем она извращенней, тем лучше для героев…

– У меня завтра с утра конференция начинается, – с явным огорчением в голосе сказал Вячеслав. – И первый доклад – сразу после торжественной части.

Алена даже как-то не сильно удивилась, что он догадался о ее мыслях. И совершенно не смутилась этому. Танго… ну, это такая вещь… такое событие, такое явление природы, что между партнерами вообще все возможно, даже чтение мыслей. В конце концов, чтобы верно понимать друг друга в танце, они именно что мысли читают!

– А вы по профессии кто? – спросила Алена, быстро переобуваясь. Вячеслав стоял перед ней и даже не пытался скрыть, что его глаза просто-таки прилипли к вырезу ее блузки.

– Я специалист по редким аномалиям зрения, – сказал он и наконец-то отвел глаза. – Можно сказать, офтальмолог.

– Батюшки! – Алена застегнула сапог и вскочила, изумленно глядя на нового знакомого. – Вы на врача не похожи. Я думала, вы, как принято выражаться, человек творческой профессии. Ну, художник, например.

– Это почему? – усмехнулся Вячеслав. – Неужели от меня масляной краской пахнет? Какой-нибудь охрой? Бриллиантовой зеленью? Сажей газовой?

– Да нет, и лекарствами тоже не пахнет. Просто в моем сознании… – Она проворно просунула руки в рукава поданной ей Вячеславом крутки и ощутила, как его ладони на миг задержались на ее плечах. Отстраниться было невероятно трудно… – Просто в моем представлении… в моем сознании… – Бог ты мой, да что ж там творится, в ее сознании или представлении, она что-то совершенно голову потеряла! – Ну, короче, человек, танцующий аргентинское танго…

– Понятно. Он должен быть не физиком, а лириком, да? На самом деле вы отчасти правы, представьте себе, я приезжал в Нижний по делам, которые связаны именно с художественным творчеством. Спасибо за приют, – это охраннику. – Вы меня проводите? – это Алене.

Она посмотрела задумчиво. Ей хотелось, очень хотелось… Но все это уже было в ее жизни, и не раз, – провожать мужчину на поезд, который увезет его в Москву. Стоять на перроне, ощущая тоску и потерю, ощущая безвозвратность и одиночество…

Нет, хватит с нее. Вечер был прекрасен – пусть он прекрасно закончится, быстро и без напряга.

– Нет, уже поздно, – покачала она головой. – С вокзала потом не уедешь. Городской транспорт практически не ходит, а тамошние таксисты – народ вовсе дикий, я их не люблю. О, смотрите, 34-я маршрутка, вот повезло вам! Садитесь, через двадцать минут будете на вокзале.

Она замахала рукой, и маршрутка приостановилась.

Вячеслав растерянно смотрел то на Алену, то на распахнутую дверь. Потом вдруг сгреб Алену в охапку, поцеловал что было силы в губы… так крепко, что у нее дух захватило, так быстро, что она даже ответить не успела, – и вскочил в маршрутку.

Дверцы захлопнулись.

Он уехал.

Бесследно исчез из ее жизни. Они даже телефонами не обменялись.

Ну и ладно! Ну и пусть.

Судьба такой, как говорится.

И все же душа ее была растревожена. Ощущение печали и заброшенности, да и позднее время помешали прилету вдохновения. Алена даже компьютер включать не стала, съела банан – фрукт радости ей сейчас точно не повредит! – приняла душ и легла в постель. Свернулась калачиком, изо всех сил стараясь не думать и не вспоминать, но это было трудно, очень трудно. Бог ты мой, до чего же все-таки женщины податливы на нежность, даже на отдаленный намек… но уж Алене-то, которая сердце столько раз обжигала, надо быть поосторожней, а она все так же готова лететь на огонек, будто глупая бабочка!

Лежавший рядом на тумбочке телефон курлыкнул, извещая, что пришло сообщение. Ну разумеется, наша героиня, страдающая ба-альшим переизбытком воображения, решила, что оно пришло от Вячеслава. Ну вдруг он каким-то непостижимым образом узнал ее номер! Каким именно?.. Ну вот представить это ее воображения как раз не хватило.

Взяла телефон – да так и ахнула, увидев сакраментальную надпись «Тр Алекс». Да ведь это Дракончег (Дракон по гороскопу), ее постоянный кавалер (именно это и означает сокращение «тр»… ну, понятно?)… один из трех более или менее постоянных, но, несомненно, наиболее милый сердцу. Помнится, Алена ему даже говорила когда-то: «Если бы я могла влюбиться, я влюбилась бы только в тебя!» Конечно, это было непедагогично… конечно, Дракончег избыточно много возомнил о себе, и пришлось даже с ним на некоторое время расстаться, однако после жутких приключений, пережитых Аленой прошлым летом,[11] они помирились и, как принято выражаться, жили душа в душу. Однако месяц назад Дракончег укатил в отпуск – сначала в Турцию с семьей, потом к родителям на Урал, – и его легкомысленная подруга потихонечку стала о нем забывать. И вот вдруг… нечаянная радость, воистину!

Алена открыла сообщение.

«Приветик, сладкая! Как жизнь? Я приехал из отпуска! Когда увидимся?» И все это было снабжено множеством смайликов, которые были очень любимы Дракончегом.

От обращения «сладкая» наша утонченная героиня, было дело, на стенку от злости лезла, но потом привыкла, даже начала находить в нем некую приятность. Опять же выручало чувство юмора: наверняка общительный Дракончег называл так всех своих приятельниц, а может, даже и жену, чтобы в имени не ошибиться.

«Привет, Дракончег! Очень рада! А когда ты сможешь?» – написала Алена и с улыбкой подумала, что уснуть так быстро, как хотелось бы, не удастся, пожалуй. Дракончег любил приезжать ночью… Как уж он объяснял дома свое отсутствие в такую пору (на мойку поехал, с друзьями сидит в «Бизоне» или в баню пошел), нашу героиню волновало мало.

«Пока не знаю, завтра первый день на работе, сама понимаешь, вряд ли вырвусь», – пришел ответ.

Алена разочарованно вздохнула. Ну во-о-от… и этот срывается с крючка.

«Ну, как хочешь», – сухо написала она, и получила послание о том, что он хочет, хочет просто ужасно, а также было подробно написано, как, где и сколько раз.

Алена усмехнулась. Она не слишком-то любила этот «секс через эсэмэски», но Дракончег заводился от этой переписки невероятно, сколько раз их встречам предшествовал такой обмен краткими непристойными посланиями, после которых молодой любовник являлся к Алене просто в припадке сексуального бешенства.

Нашей героиней овладело мстительное настроение. Она ответила так, что процитировать это послание публично просто неудобно… в ответ пришла еще пущая непристойность… и посыпалось такое, от чего у авторов порнографических романов просто волосы дыбом встали бы. И все остальное тоже… Наконец Алена поняла, что если она сейчас напишет: «Приезжай немедленно!», Дракончег примчится даже из супружеской постели. Описание того, что с ним происходит в данный исторический момент времени, заставило бы любую женщину немедленно раздеться. Однако не такова была наша героиня! Она ничуть не намерена была отравлять жизнь Дракончеговой ни в чем не повинной супруге. Довольно на нынешнюю ночь одной покинутой женщины!

«Ну что ж, тогда спокойной ночи, – пожелала она с утонченным коварством. – Поздно уже. Спишемся завтра и договоримся, когда увидимся. ОК?»

Ответ не содержал в себе ни единого смайлика:

«М-да… ОК»

Злорадно усмехнувшись, Алена отложила телефон и погасила свет, представив, как сейчас ерзает Дракончег, не зная, куда девать себя и свои желания. А с другой стороны, почему не знает? Жена-то всегда под боком. Вот богов благодарит небось сейчас, потрясенная невиданной страстью, которая вдруг вспыхнула в супруге… Но боги тут ни при чем, на самом-то деле, ну, разве что только те, которые создали Алену Дмитриеву, Елену Ярушкину тоже, такой неразумной, нерассудительной, нерасчетливой, такой взбалмошной, такой страстной, глупой, пылкой… эх, а во всем виноват Вячеслав, который растревожил душу! Но, если рассудить, при чем тут Вячеслав? Если бы он не был тангеро, то уж никак не произвел бы такого глубокого впечатления на эту самую душу. Выходит, во всем виновато аргентинское танго?!

Пораженная этим судьбоносным открытием, Алена внезапно уснула и, не видя во сне на сей раз никаких синих груш, спала так крепко, что телефонный звонок, прозвучавший в половине десятого утра, еле-еле смог ее разбудить.

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

А если вспомнить про Дома коммуны, то ничего толкового из них не вышло. Мама была права, людям кучей жить не хотелось. То есть сначала-то еще ничего, совместная жизнь казалась новой и интересной, жильцы проводили субботники по озеленению дворов, устанавливали дежурства на кухнях, в столовых, библиотеках-читальнях и детских комнатах. Было введено коллективное самоуправление, и все подчинялись решениям общих собраний. А потом… Столовую продуктами снабжали нерегулярно, ну, ее взяли да закрыли и сделали там контору, а в комнатах поставили примусы и керосинки. Семьи разрастались, места не хватало, подсобных помещений не было, начали стеклить балконы и превращать их в веранды, потом заселили детские комнаты, красные уголки и библиотеки-читальни… а кончилось тем, что Дома коммуны превратились в самые обыкновенные коммуналки, где также ссорились из-за очереди в ванную или туалет, где у каждого был свой звонок на двери, где воровали друг у дружки электролампочки: до того доходило, что в туалет со своей лампочкой ходили, – где завидовали друг дружке и писали доносы на соседей в жилтоварищество, в милицию, а то и куда похуже.

А мой отец теперь работал на строительстве Дома связи на площади Первого мая. И дома только об этом строительстве говорил – и с мамой, и с соседом нашим, Ильей Петровичем Вахрушиным, который на той же стройке был десятником. Проект прислали из Москвы, но это только называлось – проект. Он был сделан в эскизах, никакой проектно-сметной документации не существовало. В Горьком просто не было контор, которые разработкой такой документации занимались бы, имелось только бюро по архитектурно-художественному оформлению Горького при горисполкоме, а потому все делалось, как говорил папа, наобум Лазаря. Это было его любимое выражение, то есть не любимое, конечно, потому что он говорил так со зла, но вот выходило, что злился он часто, а оттого «наобум Лазаря» звучало каждый день, а порой и несколько раз в день. Между прочим, я никогда не могла понять, что эти слова значат. То есть я понимала – кое-как, так себе, очень плохо, – но от чего произошло выражение, так никогда и не узнала. Потом, спустя много лет, встретился мне один человек, который его очень странно и в то же время понятно объяснил, но об этом расскажу позже… Наша соседка Ленка Вахрушина говорила, что папа не может избавиться от косных, старорежимных взглядов, и это выражается даже в его словах: наш, советский человек сказал бы не «наобум Лазаря», а халатно, спустя рукава, наплевательски относясь к процессу созидания социализма… Ленка такие газетные выражения обожала. Она вообще думала, что они появились на свет после революции. Наконец я ей показала словарь Даля, где были эти самые «спустя рукава», а потом отыскала в папиной библиотеке повесть Мамина-Сибиряка «Около господ», где он пишет, что не выносит этой русской халатности. Ленка аж заплакала от злости, что эти слова «нашего, нового времени» вовсе не наши, а «старорежимные», как она говорила. Она очень странная была, Ленка. Хотя я вспоминала себя в ее 12–13 лет, я тоже дурочка была ужасная, помню, что мамины кружевные воротнички осуждала. Но когда мне исполнилось 15–16, эти воротнички я уже с удовольствием носила. Да и вообще, все эти взгляды военного коммунизма в середине 30-х годов уже казались смешными, люди старались одеваться и аккуратно, и нарядно, по мере сил, конечно, ну а поскольку отец, как один из ведущих инженеров города, зарабатывал неплохо, к тому же ему давали талоны на одежду и обувь из закрытых распределителей, то мы с мамой тоже были одеты очень хорошо. Получ– ше наших соседей. Но мама не разрешала покупать особенно нарядные вещи, не позволяла мне в школу ходить в туфлях на каблучке, хотя у меня аж две пары таких туфель было, одни можно было в школу таскать, другие для праздников поберечь. И мы никогда не ездили на папином служебном автомобиле, хотя иногда ужасно хотелось прокатиться куда-нибудь за город. Но мама говорила, что не надо в людях зависть пробуждать, зависть – это пособник самых тяжелых преступлений, и даже если посмотреть на причину первого убийства в роду человеческом – убийства Каином своего брата Авеля, – то выйдет, что он брата из зависти убил. Я была тогда тоже глупа, может, даже глупее Ленки Вахрушиной, и не понимала, о чем мама говорит, а про религиозное мне слушать было неинтересно.

Ну так вот, о стройке Дома связи, о той самой стройке, которая нашу семью погубила.

Папа говорил, творилось на ней просто безобразие. Неразбериха, не раз приходилось переделывать то, что уже построено, что уже в камне. То происходили многодневные простои из-за отсутствия материалов, то начиналась штурмовщина – даешь! Все это снижало качество работы. А сколько прошло реорганизаций и кадровых перестановок! Менялись начальники и прорабы, а счет десятникам и правда шел на десятки. Помню, один раз Илья Петрович Вахрушин, ну, сосед наш, пришел к нам вечером и стал папу умолять, чтобы не увольняли какого-то его свояка из десятников. А папа сказал, что этому десятнику место в тюрьме за качество его работы и лучше бы Илья Петрович следил за тем, как на его участке дела идут, потому что там тоже начались безобразия, он тоже очень просто может со стройки вылететь. Илья Петрович очень огорчился, а Ленка объявила мне бойкот. Мирка же, их сын (его звали Мирев – Мировая Революция, значит), налил керосину в нашу кастрюлю с борщом на кухне. Конечно, мама это сразу заметила, никто этого борща не ел, но Илья Петрович Мирку так выпорол, что мама его просила остановиться, даже плакала. Илья Петрович был такой тихий, но как находило на него, он все сокрушить мог, уничтожить, убить мог… Вот один раз и сокрушил, и уничтожил, и убил… моего отца. И всех нас.

Но я об этом лучше потом расскажу.

Помню одну докладную, которую папа писал – по своим наблюдениям – для нового начальника строительства, кажется, тогда как раз назначили Шихова, они потом с папой по одному делу проходили… он писал: «В бараках для жилья рабочих грязь и мусор. Площадка стройки Дома связи до сих пор не приведена в порядок. Хозрасчетные бригады, соцсоревнование и ударничество развернуты слабо.

Подсобные работы: лесопильные, бетонные и столярные – ведутся кое-как. Хозрасчетные бригады, соцсоревнование и ударничество развернуты слабо… Подсобные работы: лесопильные, бетонные и столярные вообще до сих пор не развернуты и строймеханизмы на стройке используются в недостаточной степени. Вербовка рабочей силы не обеспечена. ИТР на стройке не привлечены к активной работе, и отношения между ИТР и начальниками работ обостренные».

Но самое главное в той докладной было, что папа предложил заменить свайный фундамент бессвайным. Ему за это премию дали – двухмесячный оклад содержания, 1300 рублей. Правда, многое переделывать пришлось из уже сделанного, и потом, когда папу забрали, ему эту переделку фундамента пришили как вредительский акт. Он также жаловался Шихову на то, что до сих пор неизвестно, как Дом связи выглядеть будет, что московский проект вообще не отражает назначения здания как Дома связи. Я из этой докладной еще немного помню… кстати, странно, наверное, это, что я наизусть какие-то папины рабочие документы знаю? Но штука в том, что черновик этой докладной случайно попал в мой учебник по истории. И долгое время это у меня оставалось чуть ли не единственной памятью о папе. Картины же его все выбросили, а частью они у новых жильцов висели, которые в наши комнаты въехали, ну и, конечно, у Вахрушиных кое-что сохранилось, они многое из наших вещей прибрали к рукам, только это не принесло им счастья.

Папа еще писал насчет проекта: «Он производит в целом гнетущее впечатление своей тяжестью и яркой плакатностью, что в корне противоречит обычно принятой монументальности данного сооружения. В частности. Следует отметить следующие отрицательные моменты архитектурного оформления:

1. Помесь конструктивизма и эклектизма, что особенно подчеркивается вертикальным членением желтого цвета и поверх его горизонтальным членением серого цвета.

2. Низ в частях очень легок, хотя и предполагается из гранита…»

На этом листок кончался, а второй исчез, может быть, папа его выбросил. Но этот, оставшийся, я заучила на память, как стихи когда-то заучивала, особенно мне дороги были эти слова про цвет желтый и серый, потому что мы вместе смотрели на фасад и насчет цвета спорили… Я листочек этот с собой взяла даже на фронт, когда нас уже после курсов медсестер по военным госпиталям отправляли, но он, конечно, пропал, когда меня ранили… но многое все же в памяти осталось…

А про стихи я не зря написала, еще я знаете что помню? Именно что стихи про Дом связи. Тогда выходила многотиражка «Горьковский связист», в ней, например, были опубликованы в свое время «Шесть лозунгов товарища Сталина», которые все связисты и работники строительства наизусть учили и на партсобраниях и комсомольских собраниях прорабатывали как руководство к действию. И однажды к Первомаю там такое стихотворение напечатали:

Весеннее солнце, сверкая,

Огнем золотит небеса.

На площади 1 Мая

Дом связи оделся в леса.

Недолог конец ожиданью,

Работа закончится в срок,

В огромное светлое зданье

Пойдет вереницей народ.

Не станет ни давки, ни грязи,

Как раньше на почте былой,

Удобства по всем видам связи

Найдутся везде под рукой.

Новейшие изобретенья

Поставлены будут у нас,

В обширных его помещеньях

К услугам трудящихся масс.

А это стихотворение я запомнила потому, что оно вышло, когда мы в оперный театр на «Искателей жемчуга» ходили и я артисту Порошину написала записку, что его люблю… а ночью арестовали папу.

* * *

Алена, может, только раз или два в жизни засыпала до десяти часов и всегда чувствовала себя изрядно очумелой, с трудом приходила в себя и соображала не без усилий. Однако напористый голос, прозвучавший в ответ на ее хриплое «алло», узнала мгновенно и сразу почувствовала себя так, словно на нее опрокинули ведро ледяной воды. Нет, не ведро, а ушат, как писали в старину! Все-таки он побольше ведра, и очень может статься, вода в нем дольше оставалась холодной. Впрочем, Алена не стала бы за это ручаться, однако почему-то слово «ушат» у нее проассоциировалось с Ушастым из интернет-салона. Вообще для краткости его можно и так называть…

Вслед за этим она выкинула из головы всякую утреннюю дребедень, откашлялась и отчеканила:

– Доброе утро, Лев Иваныч.

– Ага, – хмуро констатировал Муравьев. – Узнали, значит. Или у вас телефон с определителем?

– Нету у меня никакого определителя, сломался, – вздохнула Алена. – Но разве ж я могу вас не узнать?

– Да вы все можете, – проворчал Муравьев. То ли у него в самом деле так клинически портилось настроение, когда он разговаривал с писательницей Дмитриевой, или просто манерами хорошими не страдал, но, конечно, не находись на другом конце провода начальник следственного отдела городского УВД и не являйся он в некоторой степени знаковой фигурой в жизни вышеназванной писательницы, эта капризная дама давно уже бросила бы трубку.

– Ну, что я опять натворила?

– Вот я и звоню, чтобы узнать, что за непотребная история у вас там произошла с автомобильными номерами?

Несколько мгновений Алена обалдело молчала. Впрочем, возможно, этих мгновений было не несколько, а даже много, потому что Муравьеву явно надоело ждать и он с оттенком угрозы в голосе поторопил:

– Итак? Время мне, знаете ли, дорого!

– Погодите, я как… а почему… – начала заикаться Алена, не зная, как на все это реагировать, потом решила обидеться: – Почему вы думаете, что это непотребная история?!

– А какая же еще? – с отвращением проговорил Муравьев. – В другой вы просто не можете быть замешаны, таково уж свойство вашей натуры!

Вообще, все это напоминало похмельный кошмар, но если учесть, что вчера у Алены ничего такого во рту не было, кроме нескольких капель белого полусухого вина, наспех выпитых в «Горожанине» и совсем скоро выветрившихся в процессе неистового тангования, то это был, конечно, не похмельный кошмар.

– Лев Иваныч, да что случилось-то? – взмолилась она. – Ну что вы мне с утра пораньше мозги компостируете?

– Пораньше? – возмутился Муравьев. – Ничего себе! Поздно встаете, барышня. У нас уже и планерка закончилась, там-то я и узнал про ваши новости.

– Мои?!

– В том числе, – вздохнул Муравьев. – Короче, ситуация такого рода. Вчера в одиннадцатом часу вечера было произведено нападение на одну женщину.

– Это не я, – поспешно сказала Алена. – У меня есть алиби, человек пять точно смогут его подтвердить!

Тут же она подумала, что Вячеслава, пожалуй, включать в их число не стоит, но четверо – это тоже неплохо: администратор, охранник, девушка из бара и официантка. Железное алиби!

– Все бы вам шутки шутить, – вздохнул Муравьев. – А дело серьезное. Явно было покушение на убийство. Судя по показаниям свидетеля, трое выскочили из автомобиля и начали на женщину наступать, выкрикивая какие-то оскорбления. Свидетель не видел толком, то ли они ее толкнули, то ли она сама упала, отступая, но сейчас она в больнице с тяжелой черепно-мозговой травмой. Пока без сознания, никаких показаний дать не может, положение довольно тяжелое.

– А свидетель этот, извините, он что, за покушением на женщину из кустов наблюдал? Или из окошка? – невинным тоном поинтересовалась Алена, откидываясь на подушку и устраиваясь поудобней с телефонной трубкой в руках.

– Ваше ехидство здесь ни к чему, – сухо ответил Муравьев. – Свидетель – мальчишка совсем, ему лет восемнадцать… Да, точно, восемнадцать, – уточнил он, словно посмотрел в какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе. – И парень сначала не сообразил, что там происходит, а когда понял и побежал, крича: «Уйдите, сейчас вызову милицию, у меня тревожная кнопка в телефоне!», было уже поздно. Как раз в это время женщина упала, а те трое быстро сели в свой автомобиль и смотались. Нападающих он толком не разглядел и марку машины назвать не может: он такой, знаете… ботаник, в компьютерах, может, и разбирается, но в автомобилях – ни бум-бум, – зато он увидел номер автомобиля.

– Погодите, – озадаченно перебила Алена. – Вы же сказали, дело было в одиннадцатом часу, вечером. Как же он ухитрился… – И тут же она вспомнила, как вчера сама ухитрилась увидеть номер машины тех подонков. Ее просто высветили фары ближайшего автомобиля. Наверное, и здесь было так же.

И немедленно мелькнула мысль о странном совпадении. Женщина, трое напали на нее…

«А какой номер был у этой машины?» – хотела было спросить Алена, однако Лев Иваныч ее перебил:

– Как ухитрился номер увидеть? Ну, случай просто уникальный. Этот молодой человек – никталоп.

– Кто? – не веря своим ушам, повторила Алена. – Никталоп?! Как Жак Паганель, что ли?!

– Да, знаете, я тоже вспомнил Жака Паганеля, когда узнал о показаниях этого парня, – усмехнулся Муравьев. – Оказывается, люди с такими аномалиями зрения не только в фантастических романах бывают.

«Я специалист по редким аномалиям зрения», – словно бы вновь услышала Алена голос Вячеслава и, взглянув на часы, подумала, что он, конечно, уже приехал в Москву, а может быть, даже уже и оказался на своей конференции. И тихонько вздохнула, вспомнив вечер, и танго, и его губы, безрассудно скользнувшие по ее шее.

– Конечно, наши люди его немедленно проверили, он и впрямь видит в темноте. И умудрился разглядеть номер, хотя он был очень странный: на темном фоне белые буквы и цифры.

У Алены странно дрогнуло сердце.

– Сначала оперативники решили, что он перепутал цифры, однако парнишка настаивал, клялся и божился, ну, что номер именно этот, вот его и передали в работу. И тут компьютер, который фиксирует все звонки от населения и выдает информацию по ним, сообщил, что этот номер уже был назван вчерашним вечером – то есть уже позавчерашним, если вести отсчет от сегодняшнего дня. Оказывается, он был назван некоей гражданкой Ярушкиной, которая позвонила с такого-то телефона.

– Ага, – усмехнулась Алена. – А дежурная меня в злостные шутницы записала!

– Ну она же не знала, с кем имеет дело, – проворчал Муравьев.

– Конечно, не знала. Я очень хотела упомянуть о нашем знакомстве, но не стала.

– А зря! – рявкнул Лев Иваныч. – Когда не надо, вы этим знакомством всем подряд в нос тычете, а когда надо, умалчиваете о нем. Если бы эту машину сразу начали искать, на Олю Васнецову не напали бы и она не находилась бы сейчас между жизнью и смертью!

– На Олю Васнецову? Она молоденькая совсем, что ли, та женщина? Кто она?

– Да нет, какая там молоденькая, ваших лет, – небрежно бросил Муравьев. Разумеется, он никакого оскорбления Алене не хотел нанести, а все же ей стоило некоторых усилий сдержаться и не ответить должным образом. Сейчас, впрочем, было не до обид. – Обычная жена своего мужа и мать своих детей, домохозяйка, ухаживает за больной матерью, все как у всех, но штука в том, что ее муж – это действительно кто. Артем Васнецов – начальник районной ГИБДД.

– Бог ты мой, – пробормотала Алена, поняв, почему дело о нападении на эту женщину на контроле у Муравьева. Ну что ж, кастовость – великое дело.

– Только не надо мне о кастовости, – очень серьезно сказал вдруг Муравьев, угадав, о чем она подумала. – Почти убежден, что это не случай хулиганства, а удар по нашему товарищу. Васнецов на этом посту недавно, но очень круто гайки завернул. Многих просто выгнал, патрульно-постовую службу перетряхнул. Думаю, нападение на его жену – это средство воздействия на несговорчивого начальника. Кроме того, я эту семью хорошо знаю, даже очень хорошо, не раз у них дома бывал, младшего сына крестил. Так что у меня в этом деле свой интерес. Судя по номеру этому дурацкому, вы видели ту же самую машину и к вам приставали те же самые люди. Вы их можете описать?

– Конечно, более или менее, – сказала Алена. – Они были такие кожаные все… Но погодите, почему вы все же отрицаете элемент случайности? Я-то ведь ничья не жена, не дочь, не мать – в смысле, никакого милицейского начальства у меня в родне нету, не считая пра-прапрадедушки Георгия Владимировича Смольникова, а они напали на меня. Правда, никаких телесных повреждений не причинили, только очень сильно напугали. Почему вы думаете, что и в этом случае…

– На вас напали где? – перебил Муравьев. – Судя по вашему заявлению, это произошло в районе парка Пушкина?

– Да.

– Так вот и на Олю Васнецову именно там напали. Возможно, ждали именно ее, а вас с нею просто перепутали.

– Может быть, – задумчиво сказала Алена. – Они так внезапно уехали… Погодите, вы сказали, Оля Васнецова ухаживала за больной матерью?..

«Вас какие-то хулиганы напугали, да? Я часто выхожу в позднее время – мама у меня уже очень немолодая, прибаливает, она вон в тех домах живет, возвращаюсь от нее, ну и правда, место какое-то неприятное. Муж когда проводит, когда нет, но он часто на работе допоздна, в одиночку тут страха натерпишься»…

Та женщина, которая была в тот вечер в парке!

– Слушайте, да ведь я, наверное, видела ее, вашу Олю! – воскликнула Алена. – Позавчера видела! Она ко мне подошла, посочувствовала. Сказала, что ходит в дома неподалеку, где ее мать живет… Неужели она?!

– Точно, Владлена Ильинична живет отдельно от своих, – сказал Муравьев. – Недалеко, но все же отдельно. Характер у нее довольно сложный, а у кого в ее возрасте был бы простой характер? Ей лет восемьдесят пять, если не ошибаюсь.

– Поздно же она эту Олю родила… – прикинула Алена и, как всегда, когда речь шла о поздних родах, подумала, что, если другие могут, значит, и она могла бы… если бы захотела. И если бы оказался в ее жизни мужчина, от которого ей захотелось бы родить ребенка. То есть был один такой: самый любимый, самый желанный, самый непонятный, самый недостижимый, но…

Вот именно, всегда на пути возникает какое-то несусветное «но»!

Да ладно, не стоит об этом.

– Ну, у нее и старшие дети есть, просто в других городах живут, – пояснил Муравьев. – Да, похоже, вы и впрямь Олю видели… И эта встреча тем более подтверждает, что и в тот вечер преступники ждали именно ее, а вы им просто под руку попались.

– Могло быть и так, но… – начала было Алена, которую все еще не оставляла мысль о странном совпадении жизненных обстоятельств с ее текстом, однако Муравьев не дал ей договорить:

– Если вы видели нападающих, значит, сможете их описать?

– Да вряд ли, – огорченно ответила Алена. – У меня в памяти какие-то пятна лиц… блеклые пятна без конкретных черт. Только помню нелепейшие кожаные куртки.

– Вот-вот, и этот наш свидетель о том же говорил – кожаные, мол, куртки, а лиц от волнения не разглядел.

– Спасибо, хоть номер разглядел, – сказала Алена. – Не то мне так никто и не поверил бы. Знаете что, Лев Иваныч? Автомобиль был какой-то новой марки, а номер – ретро замшелое. Наверное, они его ставили именно вечером, для нападения, с толку сбивали людей, которые могли бы их заметить.

– Да уж, если бы они днем с этим ГК 01–11 ездили, первый же инспектор их тормознул бы, факт.

– А этот номер в самом деле из довоенных времен?

– Откуда вы знаете? – изумился Муравьев. – Марку машины определить не можете, а номер идентифицировали.

– Да ничего я не идентифицировала, – смущенно сказала Алена. – Просто погуляла немножко по некоторым интернетовским сайтам.

– Ну и ну, мисс Марпл на тропе войны, – пошутил – как всегда, супертактично! – Лев Иванович, и Алена только зубами скрипнула: она не выносила, когда ее так называли. Все же, при всем уважении, мисс Марпл была старушка, а наша героиня еще совсем молода! – Ну, с другой стороны, все понятно, вас крепко напугали, в родной милиции поддержки и опоры вы не нашли, вот и начали, как всегда, самостоятельно порядок наводить.

– Ага, где-то так, но дело не только в этом, – начала Алена. – Понимаете, я позавчера написала по заданию своего издательства фрагмент для будущего романа. Нужно было, чтобы он оказался в Москве к утру понедельника. А у меня электронная почта не работала. Я пошла в интернет-салон. Какой-то парень мне текст отправил, и он, кстати, уже у редактора, а вечером… а вечером вся история разыгралась с моим участием!

– Какая история? – спросил Муравьев. – Вы о чем?

– О том, что в моем фрагменте было описано нападение на некую женщину в районе садика Пушкина. Напали на нее трое в кожанах, автомобиль был внедорожник с очень странным номером. Я не додумала уж, чем он такой странный, окончила отрывок на том, что героиня моя очень этому номеру удивилась. Точно так же и я удивилась, когда его разглядела в действительности!

– А кстати, – странным голосом спросил Муравьев, – вы его каким образом разглядели? Вы, господи спаси и сохрани, не никталопка, часом?

– Господь спас и сохранил, – усмехнулась Алена, – просто мимо в эту минуту другой автомобиль проезжал, он и высветил. Да не в том дело! Дело в том, что ситуация один в один…

– Я понял, – сухо ответил Муравьев. – Вы, как всегда, обуреваемы манией величия, Елена Дмитриевна. Помощи у вас просить бессмысленно. Что за чушь вы несете! Оля Васнецова, может быть, при смерти, а вы… Вы, как всегда, самовосхвалением заняты. Ладно, извините за беспокойство, мне некогда ваше творчество обсуждать. Всего наилучшего.

И в трубке раздались гудки.

Не то чтобы наша рафинированная героиня когда-нибудь употребляла инвективную лексику… то есть она эту лексику просто ненавидела! – однако в ее словаре было такое выражение: «Ну как тут не заматеришься?!» И вот сейчас она его произнесла довольно громко.

Да что за е-ка-лэ-мэ-нэ-пэ-рэ-сэ-тэ-о?! Ну почему Муравьев такой чурбан?! Даже до конца не дослушал. А между тем его грубость и нетерпеливость сыграли странную роль: уже начавшая было затихать и казавшаяся явно натянутой мысль о копировании ее текста сейчас показалась более чем реальной, более чем возможной. Алена пока пыталась не думать о том, кому и зачем это могло понадобиться. Сам факт несомненного сходства вновь завладел ее вниманием.

Еще вчера встреча с Алкой и розыски Ушастого (Ушата!) перестали казаться столь необходимыми, а порой вовсе не нужными. А сейчас она просто-таки кипела от желания его найти. Пусть докажет, что он здесь ни при чем! Пусть объяснит, как мог текст Алены попасть к каким-то бандитам!

Она выскочила из постели и понеслась на кухню. Ее словно бы заводили злость и обида, жажда деятельности обуревала. Дракон стартовал с места и сильными кругами набирал высоту, чтобы вскоре пасть вниз и выжечь огнем все, что пришлось ему не по нраву, что мешало, что обижало или раздражало.

Она так спешила, что даже не позавтракала. Самый переспелый банан (Алена любила только такие), кофе с молоком… наверное, это не совсем правильное сочетание с точки зрения раздельного питания, которым она, обуреваемая маниакальной жаждой похудеть, в последнее время увлекалась, зато вкусно. Мартини с бананом на ночь – это тоже не вполне, не того-этого…

А, ладно! Сейчас не до питания вообще. Скорей в ванную, скорей накраситься, скорей одеться! Бегом, марш!

При этом она не забыла подхватить пакет с мусором. Дева – это, знаете, существо странное…

Двор дома, в котором жила писательница Дмитриева, имел одну неприятную бытовую особенность: в нем не было мусорных бачков. То есть раньше они имелись и являлись сущим мучением для жильцов: во-первых, потому, что частенько бывали переполнены, а во-вторых, потому, что мусорка приезжала, хоть тресни, в шесть утра. А ведь даже жаворонки вроде Алены Дмитриевой любят иногда поспать хотя бы до семи… Кстати, именно после наездов этой грохочущей мусорки Алена и пристрастилась спать с бирушами в ушах. И вот однажды бачки из двора исчезли, а на том месте, где они стояли, началось строительство забора. Тяжелого, бетонного, потеснившего двор на добрый десяток метров. Оказалось, стоящее по соседству здание, прежде принадлежащее военным, передали областной прокуратуре, которая развернула нешуточный ремонт и как бы мимоходом потеснила двор жилого дома. Всем давно известно, что против лома нет приема. И, честно, жильцы даже обрадовались, что бачки выселили из двора: мух летом меньше стало. Правда, теперь приходилось таскаться с пакетами аж за полквартала, зато это вполне можно сделать по пути куда-нибудь, между делом. То есть удобств получилось все же больше, чем неудобств.

Однако сейчас Алена шла не в ту сторону, где находились бачки, а совсем даже в противоположную. Правда, в том направлении мусорка тоже имелась, но до нее целый квартал топать. Как-то неудобно всем демонстрировать свои, так сказать, пищевые отходы, которые отлично просматривались через прозрачный бок пакета. Поэтому Алена поставила его в другой пакет, черный, и пошла, помахивая им, как ни в чем не бывало. И вот мусорный контейнер. С рассеянным видом зайдя за чисто символическую изгородь, она занесла черный пакет над кучкой мусора, чтобы выкинуть свой, как вдруг позади кто-то истошным голосом заорал:

– Погодите, не выбрасывайте!

Из воспоминаний Лены Вахрушиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

В январе 1937 года в областных и городских газетах напечатали доклад секретаря обкома ВКП(б) товарища Прамиека Э.К. Он заявил: «Товарищи, 1937 год будет очень интересным годом для всей страны. 1937 год будет интересен тем, как мы справимся с задачами, поставленными перед нашей партией товарищем Сталиным. Он будет интересен тем, как будут расти новые люди, новые стахановцы».

Такие красивые слова! Мне очень нравился товарищ Прамиек, я его иногда видела на улице, он жил неподалеку от нас. Тонька, эта кисейная барышня, засматривалась на артиста из оперного театра – Порошина, а я на товарища Прамиека. Он был из тех красных латышских стрелков, благодаря которым когда-то удалось подавить эсеровский мятеж, которые потом у нас в Нижнем ставили к стенке всех приверженцев старого режима. И вот… не разглядели, выходит, его предательского, гнилого нутра! Кто бы мог подумать, что он окажется врагом народа! Его приговорили к высшей мере наказания. Да, агенты мирового империализма маскировались очень хитро и ловко… Конечно, многим это удавалось из-за недоработок, которые имели место быть в среде самих чекистов. Например, у нас в городе жил бывший меньшевик Прытков. Уж конечно, в органах знали, что он принадлежал к этой организации. Ребенку было понятно, что когда-нибудь он проявит свою сущность. Нет, Прыткова назначили руководителем группы эксплуатации Горьковского областного управления связи! И только когда чекисты начали раскручивать групповое дело горьковской контрреволюционной организации правых, которые обвинялись в создании боевых террористических групп по подготовке терактов против тов. Сталина и других руководителей ВКП (б), в подготовке прихода к руководству в стране правых лидеров Бухарина, Рыкова и Угланова, – только тогда на Прыткова и иже с ним обратили пристальное внимание карающие органы. Тогда по всему городу люди узнали, что жили долгие годы бок о бок с меньшевиками, эсерами, агентами империализма, террористами и врагами народа.

Я никогда не сомневалась в том, что наш сосед Шаманин принадлежит к числу врагов. Не зря – отец рассказывал – на строительной площадке Дома связи все чаще появлялись люди из НКВД, не зря всех по очереди опрашивали на предмет выявления случаев вредительства на стройке. И когда отец обмолвился, что фундамент Дома связи еще два года назад переделывался согласно проекту инженера Шаманина, а это повлекло за собой долгострой и резкое подорожание работ, – это немедленно привлекло к нему самое пристальное внимание чекистов. Думаю, его арестовали бы сразу, еще в самом начале 37-го года, но ему повезло. Как раз тогда в поле зрения НКВД попали вредители, обосновавшиеся в Волжском речном пароходстве, и все внимание органов было отвлечено на выявление их деятельности.

Я тогда спросила отца:

– Что же это значит? Выходит, те, кто вредительствовал на сооружении объекта нашей социалистической связи, уйдут от ответственности?

Мамаша, как всегда, начала всхлипывать. Она вообще в последнее время сразу начинала пускать слезы, стоило только мне заговорить на политические темы. Ну, конечно, родная мать и все такое, а все же мне иногда казалось, что я в своей семье подкидыш. Отец, конечно, еще ничего, но и в нем сильна была мелкобуржуазная отрыжка, а о мамаше и вовсе говорить не приходилось: это какой-то ходячий пережиток прошлого, я ее стыдилась. Мирка был мне по духу ближе всех. Он вообще считал, что Шаманин – какой-то засланный агент мирового капитализма. Когда сосед выходил со своими картинками, Мирка говорил, что он намеренно искажает нашу социалистическую действительность, а Нина Сергеевна и Тонька потом помогают ему маскироваться. Ну, это была чистая правда, но вот это декадентское искажение, это искусство для искусства были еще самым что ни на есть безобидным проявлением натуры Шаманина. Конечно, это был матерый враг, просто он удачно маскировался!

Однако я о чем говорила-то? Ах да. Значит, я спросила отца, всех ли противников новой жизни настигнет карающая десница советского правосудия. Он посмотрел на меня мутным взглядом и сказал, что это не мое дело, мала я еще к этой самой деснице лезть, а то и меня, не ровен час, пришибить сможет. Лес, мол, рубят – щепки летят. И как бы мне вот такой щепкой в одночасье не стать.

– Вы, отец, – сказала я тогда (у нас все было по-старому заведено, к родителям на «вы», это, конечно, отрыжка былого, но зато никаких телячьих нежностей в доме не разводилось, это меня мирило с родительскими отсталыми привычками), – сами не понимаете, что говорите. Будьте осторожны. Если этот Шаманин враг народа, то непременно найдется какой-нибудь по-настоящему бдительный товарищ, который честно исполнит свой долг и доложит о его происках куда следует. И тогда очень даже запросто те, кто видел его вражескую сущность и закрывал на нее глаза, будут обвинены в преступном равнодушии и пренебрежении своим социалистическим долгом. А то и в соучастии затаившимся агентам мирового империализма.

Он ничего не сказал. Только посмотрел на меня долгим взглядом, потом подошел к полке, где лежали его бумаги и документы – тетрадочка десятника, отчеты и списки рабочих, за которых он отвечал, – и стал эти бумаги ворошить. Что-то искал, искал, наконец махнул рукой, взял тетрадку, чернильницу-непроливайку (у него своя чернильница была, нашими с Миркой он никогда не пользовался, говорил, что там грязь-грязища, мухи живут, оттого и кляксы у нас вечные в тетрадках и «плохо» и «очень плохо»[12] за правописание), ручку и пошел на кухню. Десятый час шел, в это время там уже никого не было, отец там всегда свои отчеты писал, потому что мы с Миркой слушали радио, а мы любили слушать громко, так, чтобы музыка звенела в ушах, чтобы если радиоспектакль – так аж кричали, ну а новости нашего социалистического мира – это понятно, это надо громко слушать. Мамаша была глуховата, ей громкость не мешала, а отец уходил. Конечно, это свидетельствовало о его политической отсталости – ведь в любой момент культурную программу могли прервать, чтобы передать какое-нибудь важное политическое сообщение, – но я уже махнула рукой на эти отдельные, частные отрыжки мелкобуржуазной, мещанской психологии. Я все-таки любила отца. Я его презирала, но все-таки очень любила. Это свидетельствовало о моей слабости как члена нашего нового общества, которое превыше всего ставит преданность социалистическим идеалам, и когда меня принимали в пионеры, я так и призналась, что мои главные слабости – это любовь к родителям и неумение их перевоспитать. Я даже, честно говоря, боялась, что не буду удостоена чести носить красный галстук, который одного цвета с нашим революционным знаменем, которое объединяет всех трудящихся всего мира, но наш старший вожатый Костя Кащеев сказал, что верит в меня, верит, что в трудную минуту я не позволю личным чувствам взять верх над моим общественным долгом. И я оправдала доверие Кости Кащеева и тех, кто за меня поручился вместе с ним. Это выразилось в том, что, когда отца арестовали и сослали, я нашла в себе силы от него отречься, и Мирка тоже эти силы в себе нашел, как ни тяжело это было. Обидно, конечно, что все возводимые против него обвинения оказались ошибкой, и потом, спустя много лет, когда отец был уже реабилитирован, мы встретили эту новость с искренней радостью и с тех пор вспоминали его только добрым словом.

* * *

Алена в панике обернулась. К ней бежали мальчик и девочка. Впрочем, их вполне можно было назвать барышней и юношей: на вид лет по пятнадцать. Они были невероятно похожи своими бело-румяными веснушчатыми лицами и огненно-рыжими, просто-таки морковными волосами. Хорошо одетые, высокие, ужасно симпатичные и столь же ужасно перепуганные. В руках мальчик держал какой-то суковатый дрын, очень может быть, подобранный прямо на улице. И этим дрыном он махал.

Алена испуганно отскочила под прикрытие ящиков, готовая поднять крик и звать прохожих на помощь, однако мальчик не обратил на нее никакого внимания и ринулся к ящику. Наклонил его одной рукой (барышня помогала по мере сил) и принялся шуровать в нем палкой, приговаривая:

– Красная папка в зеленой сумочке.

– Да нет, – с досадой поправила девочка, – дед же сказал: коричневая папка в серой сумке!

– Ну, значит, так и есть: красная в зеленой, – пробормотал юноша и вдруг заорал истошным голосом: – Да вот она, вот!!!

И правда, он подцепил палкой в куче мусора красный пластиковый пакет, из которого высовывался угол зеленой картонной папки. Барышня выхватила из сумки, болтавшейся у нее через плечо, пачечку влажных гигиенических салфеток и проворно обтерла и сумку, и папку. Потом брат и сестра – а в том, что это были брат и сестра, не возникало никаких сомнений – вытерли руки и выбросили пустую обертку от салфеток в контейнер. Туда же был отправлен и напугавший Алену дрын.

Девочка радостно замахала в сторону высокого серого дома, внизу которого находился любимый Аленин «Спар».

– Без толку, – деловито сказал рыжий мальчик. – Деду с пятого этажа нипочем не увидать, к тому же деревья балкон загораживают. Пошли лучше скорей домой.

– Погоди, проверь, все ли обрывки здесь, – спохватилась девочка. – А то вдруг какой-нибудь вывалился, дед заметит – и опять начнет за сердце хвататься.

Юноша заглянул в папку, поворошил там какие-то оборванные листы темного цвета (насколько могла разглядеть Алена) и кивнул:

– Все на месте. Ты вот что, ты позвони ему, а то пока добежим, он там вообще до ручки дойдет. Мало того, что на конференцию эту несчастную поехать не смог, так еще папка пропала. Звони, Натка!

Барышня по имени Натка достала мобильный и принялась набирать номер. А мальчик посмотрел на Алену – и ужасно покраснел, смутился:

– Извините, мы вас напугали, да? Но мы сами ужасно напугались. Пожалуйста, выбрасывайте теперь свой мусор. Понимаете, мы боялись, вдруг у вас там что-нибудь пачкающееся, льющееся, масляное, папка может быть безвозвратно испорчена, а наш дед бы этого ну честное слово не пережил.

Алена даже не слушала – внимала ему с превеликим удовольствием. На фоне всеобщего чоканья, всех этих «приколись» и «блинов», пекомых с невероятной легкостью и частотой, его правильная речь казалась бальзамом для ее рафинированного, но изрядно травмированного социумом слуха.

– А что случилось-то? – не замедлила спросить она, потому что главным свойством ее натуры было клиническое любопытство.

Мальчик пожал плечами с откровенной досадой:

– Бабуля убиралась… знаете, у нее с каждым годом страсть к чистоте прогрессирует! – и нечаянно положила эту папку в стопку старых газет и ненужных бумажек, которые необходимо выкинуть. Потом говорит Натке: отнеси это в мусорку. Натка и отнесла, причем не в мусоропровод, а сразу сюда, в ящик. А дед хватился… Бабуля, конечно, все отрицала, говорит, Натка просто нечаянно папку вынесла. А Натка говорит, что эту гору бумаг и газет бабуля сама велела выбросить. Да не в том дело, кто что велел, просто в этой папке хранятся ценные для деда вещи, рисунки одного человека, с которым он был вместе в лагере перед войной… Ну, понимаете? Нашего деда репрессировали, и там с ним был один художник…

– Слушайте, да сколько ж ему лет, вашему деду?! – недоверчиво спросила Алена.

– Восемьдесят семь! – с радостным изумлением сообщил мальчик, которого, как оказалось, звали Василий. – Но вы бы знали, какой он молодец!

– Молодец, как соленый огурец, – невольно усмехнулась Алена.

– Вот именно! – воодушевленно согласился Василий. – Он бывший военный летчик. Его перед концом войны выпустили из лагеря и сразу отправили на фронт, в штурмовую авиацию, потому что он был осоавиахимовцем,[13] ходил на курсы летчиков, кроме того, из-за дефекта зрения…

– Василий, – раздался голос рыжей девицы, – хватит болтать, пошли скорей, деду не терпится эту папку к груди прижать!

– Да что ж там такое? – спросила Алена, любопытство которой было раздражено до крайности и заставило ее утратить обычно присущую ей тактичность. – Позвольте взглянуть!

Василий снова достал папку из сумки и открыл, и глазам Алены предстали несколько странных обрывков. Но это были куски не бумаги, как ей сначала показалось, а холста, покрытого диковинными серо-лилово-черными мазками масляной краски. Кое-где краска потрескалась и отвалилась, мазки местами были наложены весомо, пастозно, а местами видна была легкая, воздушная лессировка.

У Алены вмиг стиснуло сердце, стало тяжело на душе от зрелища этой странной и даже страшной живописи, однако в ней было что-то величественное, несмотря на переизбыточную мрачность колеров.

– Ничего не понимаю, но… и пугающе, и вдохновляюще, – сказала она растерянно.

– Вот именно, – кивнул Василий. – Я тоже это чувствую. Но это только фрагменты картины, которую тот человек рисовал в лагере. Она была разрезана и частью пропала, частью хранится у других людей. Дед говорил, тот художник был гений, причем он-то себя гением не считал, а называл унылым монохроматиком, но дед считает, что Врубель, например, который тоже был монохроматиком, писал куда мрачнее.

– Слушайте, а ведь и правда по тональности на Врубеля похоже, только у него вроде бы больше таких жемчужных, прозрачных, переходных серых тонов, а здесь все более контраст– но. – Алена задумчиво вглядывалась в обрывки холста. – А на чем это написано?

– На клеенке. На обычной загрунтованной столовой клеенке, – пояснил Василий, и Алена невольно ахнула.

– Дед видел эту картину целиком, – продолжал Василий, – он говорил, что она была жизнеутверждающей, оптимистичной, он уверен, что именно эта картина и ему, и многим другим выжить помогла. Он и теперь, когда хочет успокоиться, смотрит на эти обрывки. И веселеет, ну прямо как дитя малое.

Алена растерянно захлопала ресницами:

– Ну, может, он видит то, чего мы не способны разглядеть.

– Вот именно, – усмехнулся Василий, – именно так. Вот поди разбери, дефект у него зрения или, наоборот, преимущество! Правда, он называет нас серыми морковками, но на это и внимания обращать не стоит, это просто шутки у него такие.

Алена ровным счетом ничего не поняла и уже хотела было спросить, что это значит, но Натка заволновалась, заторопила брата – и они убежали, едва попрощавшись.

Алена только головой покачала. Видимо, у дедули этих «серых морковок» – да что же это значит, интересно знать?! – уже вполне развился старческий маразм, если он может «веселеть, ну прямо как дитя малое», глядя на мрачную мешанину черно-серо-фиолетовых мазков. Или он уже именно что в детство впал? А что же это за дефект зрения у него, благодаря которому его из лагеря взяли на фронт, в штурмовую авиацию?! Полная нелепость!

Задумавшись, Алена пошла прочь от ящиков. Однако через пять шагов затормозила, спохватившись, что забыла-таки выкинуть свой пакет. А вот интересно, ранний бытовой склероз – это уже признак маразма или еще нет?

Избавилась от пакета и двинулась дальше, не в силах перестать думать об обрывках картины, написанной на клеенке.

Надо сказать, что бабушка Алены в войну работала поваром в детском саду. Была она тогда совсем молоденькой. Необычайная красавица – ну совершенная Аксинья из «Тихого Дона»! – хотя казачьей крови, насколько знала Алена, в их роду не было ни капли. Так или иначе, Алена всегда жалела, что не уродилась в бабулю… И вот однажды к посуднице Вере приехал на побывку – долечиваться после тяжелого ранения – муж с фронта. Собрались друзья-подруги почествовать фронтовика. Увидал он Агриппину – так звали Аленину бабушку – да и обмер. Влюбился с первого взгляда. Но Агриппина была замужем, да и правил строгих, с чего бы она стала заглядываться на мужа подруги? Может быть, он ей и нравился… Но – нельзя, и все тут. А муж Веры был художник. И за месяц пребывания дома он нарисовал Агриппине три картины. Это были пейзажи – копии с картин Шишкина, очень, кстати, недурные копии! Наверное, художник все же нравился Агриппине, потому что она приняла эти необычные подарки, и картины эти всегда висели на почетных местах в ее доме. Две из них сохранились до наших дней – теперь они принадлежали Алене. Она их обожала – ведь выросла, глядя на эти полотна. Хотя, собственно, полотнами их назвать было нельзя: художник написал пейзажи на загрунтованной старой столовой клеенке!

Совершенно как ту картину, обрывки которой бережно хранил дед рыжей Натки и ее не менее рыжего брата Василия.

Ну да, если в лагере, то конечно… еще диво, что вообще и клеенка, и краски нашлись. Наверное, ничего другого под рукой не оказалось, вот художник и выбирал черное, серое, фиолетовое…

За этими размышлениями она и не заметила, как дошла до интернет-салона.

Ура, за столиком сидела та самая худосочная брюнеточка, которую Алена видела в воскресенье вечером на улице, – Алла. Но прежде чем обратиться к ней, Алена окинула взглядом столики с мониторами. Народу в салоне было раз-два и обчелся, Ушастого (Ушата), однако, не наблюдалось. Во всяком случае, ничьи наушники синим загадочным светом не светились.

– Вы что хотели, девушка? – утомленным голосом спросила Алка, не отрывая взгляда от монитора.

– Да вы знаете, я тут в воскресенье вечером сообщение отправляла да флэшку забыла, нельзя ли ее забрать? – выдала Алена несколько отредактированную версию своей проблемы.

Алка окинула ее туманным взором:

– Да что-то не припомню, чтобы я в воскресенье отправляла какие-то сообщения!

– Правильно, – кивнула Алена. – Это не вы отправляли. Тут был какой-то молодой человек… худой такой, в светящихся наушниках.

Взгляд Алки скользнул по комнате и вернулся к Алене:

– О господи, ну и примета, они тут все в наушниках! А я где в это время была?

– А вы за продуктами в магазин ходили.

– Правда, было дело, – кивнула Алка. – Знаете, мне тоже кушать иногда надо.

– Конечно, – от души согласилась Алена, оглядывая ее худющую фигурку, – причем как можно больше, мне кажется.

– Ну, это кому как больше нравится! – Алка пренебрежительно скользнула взглядом по Алениным выдающимся рельефам.

– Совершенно верно, – поспешила проявить покладистость Алена, вспомнив, что о вкусах не спорят и начать это делать – наихудший способ расположить к себе собеседника. – И все же, как насчет моей флэшки?

– Верьте – не верьте, но никакой флэшки я не находила, – сказала Алка чуточку агрессивно, и Алена вполне искренне ответила:

– Конечно, верю! – Она могла бы добавить, что невозможно найти то, что не было потеряно, но посчитала эти детали излишними. – Верю, но, может быть, тот молодой человек в наушниках со световыми диодами ее нашел? Помогите его отыскать, а? У меня очень важная информация на той флэшке записана. Я без нее просто как без рук!

– Да не знаю я, о ком речь! – начала откровенно скучать Алка. – Помогла бы, но не пойму, кто вам нужен.

– Слушайте, – сказала Алена. – Я понимаю, что вам все это до высокой лампочки. Но мне флэшку охота вернуть. Я готова заплатить, если вы вспомните этого парня.

– Заплатить за информацию? – уточнила Алка. – Хм… Это уже интересно. А сколько?

– Ну, сто рублей.

– Сто! – пренебрежительно фыркнула Алка. – Пятьсот!

Однако деловая нынче молодежь пошла! Этак и разориться недолго!

– Пятьсот?! Да бросьте. Там флэшка-то всего пятисотмеговая, она новая-то двести стоила.

– А информация? – хитро прищурилась Алка. – Информация, которая для вас очень важная? Она разве не придает ценность вашей флэшке?

– Придает, – согласилась Алена. – Двести рублей дам. И ни цента больше.

Алка повела задумчивым взором по комнате…

– Ладно, – кивнула она. – Пусть будет двести. Кажется, я поняла, о ком вы говорите, какого парня имеете в виду. Давайте деньги.

Алена молча положила на прилавок две сотни. Алка мигом сгребла их худенькой лапкой и сказала:

– Только вот что, я его имени не знаю, не знаю, где он живет и все такое. Единственное, что мне известно, это его форумский ник.

– Ник? – растерянно повторила Алена.

– Ну да, ник, ник-нэйм, кликуха, псевдоним. Вы вообще об интернет-форумах представление имеете?

– Имею, – сухо проронила Алена. – О каком именно форуме идет речь?

– Об nn.ru. Слышали о таком?

– Некоторым образом, – уклончиво ответила Алена, не уточняя, что на этот-то форум и она частенько заглядывает. – Ну и какой у него ник?

– Дальтон.

– Звучит! – оценила Алена. – Почти как Дантон.

– Это тоже философ какой-то? – с обворожительной наивностью спросила Алка, но Алена не стала подавлять ее своей образованностью. В конце концов, очень может быть, что Дантон, деятель Французской революции XVIII века, министр юстиции республиканского правительства, философски относился к тому, что его же собственное детище, Революционный трибунал, однажды отправил его на гильотину…

– Ну и информация, – фыркнула Алена. – Как же человека по нику найти?

– А вы ему в приват напишите, так, мол, и так, – посоветовала Алка. – Ну что делать, если он со всеми так и общается, никому своего настоящего имени не называет? Сколько раз слышала, какие-то парни и тут, в нашем салоне, его зовут Дальтоном.

– Он студент или работает?

– Кажется, учится где-то. Но где – не знаю, сразу предупреждаю, – выставила ладонь Алка.

– Что ж он тут делает, в вашем салоне? Какой в наше время студент без компьютера и выхода в Интернет?

– Да у него на форуме еще какой-то ник есть, – усмехнулась Алка. – Сюда он приходит, чтобы модераторы не просекли, что Дальтон – это бот. Они же какие-то параметры компьютера могут определить, могут догадаться, что человек, хоть под разными никами, но с одного и того же компа на форум ходит. Между прочим, многие из интернет-кафе на форум заглядывают, чтобы людей разводить на разные глупости. Основной ник посмотришь – ну ути-пуси, а другой – такой крутой отморозок.

Алена понимающе кивнула, выслушав этот словесный набор. Боты – довольно распространенный термин у пользователей Интернета. Произошел он от слова «робот», сначала роботами или ботами назывались специальные программы, выполняющие какие-либо действия через те же интерфейсы, что и обычный пользователь.[14]

Однако потом на форумах стали так называть второй ник того или иного форумчанина: ник ника, псевдоним псевдонима, маску маски, если так можно выразиться. Ну, условно говоря, ваш ник на форуме N. Все его знают, он пользуется определенной репутацией. И вот носителю этого ника ужасно хочется сказать что-нибудь вопреки общему мнению. На это как в жизни, так и на форуме (не зря говорят, что форум – это маленькая жизнь!) нужно определенное мужество. Допустим, что N таким мужеством не обладает, ссориться ни с кем не хочет. Тогда он заводит себе другой ник – скажем, Y – и, прикрываясь им, отводит наконец душу. Это и есть бот пользователя N. Казалось бы, маска супернадежна. Однако модераторы, то есть люди, которые осуществляют техническое обеспечение работы форума и следят за всеми процессами, которые на нем происходят, могут обнаружить бота по сигналу IP, ай-пи. Это как бы паспорт пользователя, уникальный идентификатор компьютера, подключенного к Интернету. По нему пользователь опознается в глобальной сети. Можно менять адрес электронной почты, называться какими угодно именами, можно даже установить связь с Интернетом не через модем, а через другой телефон, мобильный, скажем, но если при этом задействован прежний компьютер, он все равно обозначится одним-единственным IP-адресом. Уникальным. Пользователя (юзера на форумском сленге) можно идентифицировать в два счета, даже определить его местонахождение: страну, город, даже реальный адрес, если заглянуть в базу провайдера.

Вообще-то пользование ботами на форумах считается делом презренным. А модеры (модераторы) всего лишь люди, подписку о сохранении тайны они вовсе даже не дают. Поэтому вполне можно понять этого Дальтона… нет, с точки зрения нормального человека, все это дичь дичайшая и чушь чушайшая, однако, выходя на форум, воленс-ноленс начинаешь подчиняться его законам, как законам всякой стаи, а ведь форумские сообщества – это именно стаи, иной раз – прелютые!

– А не знаете, на какой именно конфе Дальтон тусуется? – щегольнула Алена терминологией.

Алка воззрилась с уважением:

– О, да вы соображаете! На Свободном форуме.

Алена засмеялась. Свободным форум назывался именно потому, что никакая лингвистическая цензура на нем не действовала. Мат-перемат стоял там такой, что у случайного посетителя глазки в кучку сходились. Именно поэтому случайных посетителей там и не было, на Свободке тусовались только свои. Надо же, Дальтон, такой приличный с виду парень…

Приличный с виду? Алена нахмурилась. Вот цирк, она не помнит, как этот самый Дальтон выглядит. Наушники, бесформенные штаны, бледное лицо… Ужас! Совершенно не помнит!

– Алла, послушайте, мне очень нужна флэшка. Я, конечно, попытаюсь Дальтона на форуме выловить, но все же, если он появится в салоне, позвоните мне сразу! – Она положила на стол визитку. – В этом случае вы получите пятьсот рублей.

– Пятьсот… – Алка ошалело переводила взгляд с Алены на визитку. – Алена Дмитриева… да я ваши книжки читала… так классно!

– Еще и книжек подарю целый ворох, если Дальтона мне найдете, – усмехнулась Алена и, кивнув на прощание, вышла из интернет-салона.

Она удалилась уже метров на сто, когда сзади затопали шаги и срывающийся юношеский голос завопил:

– Подождите, девушка! Подождите!

Елки-палки, жизнь все же приятная штука! То твоей, можно сказать, поклонницей оказывается барышня из компьютерного салона, то мальчишка лет семнадцати-восемнадцати ничтоже сумняшеся называет тебя девушкой…

Он был тощенький, довольно высокий, в огромных кроссовках, джинсиках-трубочках и свободной-пресвободной клетчатой байковой рубахе, которая висела на нем, как на пугале. На ходу парень надевал куртку. У него был курносый нос и голубые глаза в обрамлении длинных, но очень светлых ресниц. Волосы острижены наголо. Забавное такое растение среднего рода!

– Это вы Дальтона ищете?

– Ну да, – кивнула Алена. – А вы его знаете?

– А он вам зачем? – ответил парень вопросом на вопрос.

Как-то странно он смотрел ей в глаза… как будто хотел высмотреть в них некие невероятные тайны.

– Нужен, – с несвойственной ей лапидарностью пояснила Алена. – Так вы его знаете?

– Я слышал, как вы с Алкой говорили, – обошел он вопрос. – Вы ей пятьсот рублей за Дальтона обещали. Слушайте, если вы такая богатая тетенька, может, и мне что-нибудь подкинете?

Нет, за «тетеньку» она точно ничего не подкинет!

– Бог подаст, – усмехнулась Алена. – Деньги можно только заработать.

– Я готов, – браво стукнул он себя в куриную грудку. – Я могу сказать, где Дальтон живет.

– Неплохо. А как его зовут?

– Джон. В смысле, Иван.

– Батюшки! – восхитилась Алена. – Не похож он что-то на Ивана.

– Да? – удивился ДППД, Добровольный Помощник Писательницы Дмитриевой. – А на кого он похож?

– Ну, не знаю, – слегка растерялась Алена. – Да не суть важно. Фамилия какая?

– Фамилию не знаю, – развел руками ДППД. – Зато знаю, где он живет. На Донецкой. Ну, остановка такая, следующая за Сенной. И там же улица Донецкая.

– Понятно, что остановка, понятно, что улица. А номер дома какой? Квартира?

– Номера не знаю, но это второй дом за аптекой. «Хрущоба» такая замшелая, довольно облезлая, внизу магазин. Пятый этаж, квартира 58. Ну, теперь дадите деньги? – ДППД вытянул узкую ладошку с длинными – про такие обычно говорят музыкальные! – пальцами.

– Какие-то у вас сведения однобокие, – с сомнением обронила Алена. – Имя знаете – фамилию нет. Квартиру знаете – номер дома нет. Может, хоть телефон его вам известен?

– Не-а, – огорченно развел руками ДППД. – Он, Дальтон, вообще-то приятель одного моего приятеля, только его сейчас дома нету, он в командировку уехал. Этот приятель нас так бегло, знаете, познакомил. А недавно я иду по Донецкой – бах, навстречу Дальтон. Стал в гости звать – говорит, снимает квартирку здесь отдельную, предки деньги дают на оплату.

– Щедрые! – удивилась Алена.

– Щедрые! – не без зависти повторил ДППД.

– То есть вы думаете, если я схожу в этот дом, то точно найду Дальтона?

– А почему бы и нет? Он говорил, что вечерами, после шести где-то, всегда в своей норе сидит, в это время и приглашал заходить.

– Ну, на пятом этаже, скорей, гнездо или дупло, чем нора, – уточнила Алена. – Впрочем, это уже детали.

– Да и правда, – согласился ДППД. – Ну что, дадите денег?

– Дам, – сказала Алена и достала из сумки триста рублей. – Все-таки имени-фамилии вы не сказали, информация не полная, значит, и оплата не полная.

– Это не честно, – холодно произнес ДППД. – Я вам сообщил два основных факта из трех: имя и адрес. Осталась фамилия. За нее можете не платить, но за два факта вы должны мне не 300, а, если быть точными, 333 целых и 333 тысячных рубля.

– Тысячных рубля? – растерянно повторила наша героиня, которая была в математике тупее всех тупых и немедленно цепенела, услышав хоть что-то мало-мальски цифрообразное. – Это из чего же следует?

– Да из того, что если пятьсот разделить на три, получается 166 и 6, уходящее в бесконечность. Таким образом должна быть оплачена одна часть информации. Ну а две – соответственно, умножаем эту цифру на два, получаем 333 целых и 3, уходящее в бесконечность.

– Как в бесконечность? – испугалась еще больше Алена. – Вы же говорили, это… сколько там тысяч…

– Не тысяч, а тысячных, – презрительно глянул на нее деловой ДППД. – Но если у вас есть лишняя тысяча, то давайте. Согласен также на 333!

– Ладно, – холодно ответила Алена, которая в первые минуты вообще-то плохо держала удар, но собиралась для отпора довольно быстро. – Возьмите 350 рублей, и будем в расчете. Не стану же я, в самом деле, с тысячными копейками возиться.

В эту минуту раздалось отрывистое пиканье. ДППД нервно дернулся.

– Не пугайтесь, – усмехнулась Алена, нажимая крохотную кнопку сбоку часов. – Это у меня будильник поставлен.

Пиканье умолкло.

Часы у Алены были отличные, французские, очень элегантные, но у них был совершенно неуправляемый будильник. Как-то раз Алена его неожиданно для себя включила, но забыла, как это сделала, и выключить больше не могла. А инструкцию давно потеряла. Так вот и тикали ее часы, словно взрывное устройство, ровно в тринадцать ежедневно!

Она вынула деньги. ДППД принял их с откровенно радостным видом и сбежал, не прощаясь. Да больно нужно было Алене его прощание!

«Ну и молодежь пошла, – думала она по пути домой. – Таких обычно называют быстро-счетчиками. Наверное, моментально просчитывает всякую ситуацию. Не человек, а калькулятор, лишенный воображения. Ладно, его воображение – это его личное дело. Главное, чтобы сведения точные сообщил».

Нужно ли уточнять, что, едва вбежав в квартиру, Алена немедленно уселась перед компьютером и вышла на Свободный форум?

На Дальтона она наткнулась сразу – он оказался пользователем аж третьего уровня, что свидетельствовало об определенной активности. Одну тему Алена решилась, открыла, но самым приличным в ней оказалось слово «мля». Все остальное напоминала кучу в бочке золотаря. Нет, Свободка – это не для слабонервных! Да и к чему засорять моск зловонием? Скорей посмотреть в приват Дальтона!

Она открыла портрет пользователя. Скучновато, никакой информации. Известно только одно: сейчас Дальтона на форуме нет. Был до 12.50, потом вышел.

Стиснув зубы и подавляя желание зажмуриться, Алена вернулась на Свободный форум и нашла сабж, в котором флудил Дальтон. Создавалось впечатление, что этот юзер был копрофагом по призванию. Его запас скатологической лексики оказался чрезвычайно велик. Впрочем, собеседники: Красивая Рожа, Курочка, Рыжуля, Надюха, Шаман, Зеленоглазка, Кназ, Шыльце и прочие – были ему под стать. Флуд этих словесных ассенизаторов продолжался по сей миг, однако Дальтон перестал в нем участвовать ровно в 12.50.

Очень интересно… Но если он выходит на форум под этим ником из интернет-салона, значит, был там именно в то время, когда в салоне появилась Алена. Но Алка сообщила бы ей… Или нет? Или она нарочно соврала?

А возможно, все в порядке, Алка не врала, а Дальтона там и в самом деле не было. На этом интернет-кафе свет же не клином сошелся! Например, он может выходить на форум из библиотечного, из институтского салонов, да мало ли их в городе! В конце концов, для этой же цели может послужить мобильный телефон. Уж его-то привязать к домашнему компьютеру никакому модеру не удастся! Разумеется, если номер дальтоновского мобильника никому не известен…

Алена продолжала исследовать профиль пользователя Дальтона. Впрочем, особенно исследовать там было нечего. Дальтон умолчал и о дне рождения, и о месте его, не указал, где работает, чем увлекается, не обмолвился о настоящем имени… Словом, все графы, в том числе и «Галерея», оказались пусты, кроме одной: рядом со словом «Друзья» стояла цифра 1.

Алена ради любопытства кликнула на это слово. В друзьях Дальтона состоял юзер с ником Врубель.

Опять Врубель?! Не много ли их для одного дня? Завис, понимаешь, над Аленой, как ястреб… хотя какой он ястреб? Слово «Врубель» в переводе с польского означает «воробей».

Алена открыла портрет Врубеля. Он оказался чуточку общительней: сообщил, что ему 18 лет, увлекается туризмом, рыбалкой и изобразительным искусством, но главное – в его галерее находились фотографии, при виде которых Алена так и ахнула. И было с чего, ведь Врубелем оказался тот самый высокий парнишка, ну, растение-быстросчетчик, который норовил слупить с нее 333 рубля и число копеек, уходящее в бесконечность.

Форумская дружба – понятие столь же виртуальное, как и сам форум. Поэтому нет ничего удивительного в том, что юзер Врубель не знал фамилии юзера Дальтона. У Алены, вернее, у Бэкингема тоже полно форумских друзей, но она даже имен их не ведает, а они в большинстве своем и не представляют, что за мужским ником скрывается женщина, тем паче – писательница!

Алена просматривала одну за другой фотографии, помещенные в галерее Врубеля. Он любил фотографироваться, ничего не скажешь. Вот рыбачит с какими-то друзьями, вот прижимает к себе огроменную щуку, вот на пляже, смешной и тощий, валяется на песке, вот с сигарой во рту, явно позируя, развалился за рулем громоздкого черного автомобиля, вот сидит у костра на берегу реки, опять те же трое друзей рядом, а фоном для них служит мощный черный «Ровер» – наверное, тот же самый, за рулем которого Врубель фотографировался, а вот еще снимок…

Алена растерянно заморгала. Следующая фотография сделана в сумерках. Врубель стоит, опершись на парапет Верхнее-Волжской набережной, лицо сосредоточенное, глаза закрыты – музыку, наверное, слушает, потому что на голове наушники… камера поймала лиловый промельк световых диодов…

И Алена вдруг поняла, что видит перед собой того самого человека, которого искала. Ушастого. Ушана.

Дальтона!

Вот сейчас, глядя на фото, где его черты были нечетки, размыты сумерками, она узнала его сразу, не то что в ту минуту, когда он нагло предстал перед ней при свете дня, испытующе вглядываясь в ее лицо своими светлыми глазами и гадая, узнает ли его рассеянная дура, которая деньгами направо и налево швыряется!

Тогда не узнала. Но теперь…

Итак, Дальтон – бот Врубеля. Или наоборот. Короче, это один и тот же человек. Весьма наглый и дерзкий!

И в это мгновение, когда Алена, негодуя, смотрела на фотографию Врубеля, картинка дрогнула, изображение на миг померкло, скрылось, а когда вновь установилось, Алена обнаружила, что фотография исчезла. И не она одна! В галерее пользователя Врублеля больше не было ни одного снимка.

Понятно, что никакой сбой в программе тут ни при чем. Врубель просто уничтожил свои фотографии. Но почему? С чего так вдруг спохватился?

Ну, наверное, было с чего.

Он подумал – и испугался, что Алена найдет через Дальтона его «друга». Ну и ладно, ну и найдет, ну и поймет, что ее обвели вокруг пальца, чтобы выманить деньги. Даже если придет снова в салон и устроит скандал, Алка всяко отбрешется. Она, конечно, сообщница Дальтона. Вот почему она этак как бы рассеянно обводила глазами салон – спрашивала взглядом у него совета! Он сидел за спиной Алены, все слышал и подавал Алке сигналы. А потом решил денежку на халяву слупить.

Ну ладно. Слупил. И что? В чем же причина тревоги Врубеля? Что было еще на этих фотографиях, которые Алена, к сожалению, не успела ни скопировать, ни сохранить? На них были рыбалка, костер, пляж… на них был автомобиль. Большой черный «Ровер» – Алена смогла прочесть название. Уж не это ли фото заставило Врубеля поспешить? А почему? Уж не тот ли самый автомобиль изображен на нем?.. Не тот ли самый, который два вечера подряд пиратствовал на окраине парка Пушкина?

Получается, что Ушастый, он же Дальтон, он же Врубель, он же, предположительно, Иван с улицы Донецкой, является соучастником нападения и на Алену, и на Ольгу Васнецову. Получается, что Аленин текст он передал каким-то трем своим друзьям – да уж не тем ли, которые были запечатлены с ним рядом на исчезнувших фотографиях, – эх, ну почему Алена не обратила на них совершенно никакого внимания?! – и они разыграли фрагмент ее романа, как пьесу. Возможно, они просто не знали, что делать и как говорить при таком нападении. Получается, что Алена написала для них сценарий, сделавшись при этом… соучастницей нападения на саму себя?!

Н-да, вот так поворот сюжета…

Кстати, почему первой жертвой в парке стала именно Алена Дмитриева? Хулиганы решили опробовать рецепт блюда на его создателе? Понравится, мол, или нет автору воплощение его замысла?

Нет, вряд ли. Скорее это одно из тех невероятных совпадений, на которые так щедра жизнь Алены Дмитриевой. Она просто попалась под руку. Хулиганы еще позавчера готовили нападение именно на Ольгу Васнецову. Они знали, во сколько та обычно возвращается от больной матери, и просто перепутали Алену с ней.

Чего они хотели от Ольги? Возможно, Муравьев прав, и это первым приходит в голову – это была месть или угроза ее мужу. Прицепили на свой автомобиль этот нелепый номер и решили, что всех сбили с толку. Да и вообще, конечно, не предполагали, что его кто-то разглядит. Они ведь не знали, что Алена и тот парень, свидетель, «ботаник», как называл его Муравьев, этот номер разглядели. А также они не предполагали, что Алена начнет дело копать. И если со стороны «ботаника» опасности особой нет: ну, сняли номер – и всех делов, разъезжайте неопознанными, – то со стороны Алены опасность для них может быть посерьезней. Интересно, знают ли они, с кем связались невзначай, кого вздумали использовать к качестве подопытного кролика? Она не Кролик, а Дракон, а подопытный Дракон – это опасная штука…

Впрочем, Врубель-Ушат знал, что она – писательница. Сегодня Алена это подтвердила, оставив свою визитку Алке. На визитке с одной стороны написано ее настоящее имя: Елена Дмитриева-Ярушкина, даны оба телефона, домашний и мобильный, а также адрес электронной почты, а с другой лапидарно и выразительно значится: Алена Дмитриева, писатель…

И все же Врубель решил над ней подшутить. Ну да, он же и представления не имеет, например, о грамоте, врученной Алене МВД за то, что она раскрыла попытку уничтожить картину Васнецова «Ковер-самолет» в местном художественном музее…

Васнецов… И тут Васнецов. Вообще, как-то много художников в этой истории. Васнецов, Врубель, потом тот неизвестный лагерник, обрывки картины которого Алена видела сегодня около мусорного ящика…

И все они такие разные! Светлый, радостный Васнецов – и монохромный Врубель… Монохромный? Откуда это слово взялось? А, ну да, дед рыжих Василия и Натки говорил про монохромного Врубеля.

Ладно, ерунда, это не имеет к делу отношения. А вот о чем стоит подумать: зачем Дальтон, он же Врубель, дал Алене адрес на Донецкой? Наверное, чтобы любопытная писательница туда пришла. И что там ее ждет? Ее убьют? Схватят и посадят связанной невесть куда? Начнут стращать, чтобы она не проболталась о результатах своих поисков, будут требовать, чтобы вообще бросила что-то искать? Но ведь ей ничего не может помешать вот прямо сейчас позвонить, скажем, Муравьеву и позаботиться о страховке…

Ну разумеется, никуда звонить она не будет. Муравьев ее снова на смех поднимет. Нет уж, хватит. Только сама.

Сама-сама, быстро-быстро?.. Но там опасно… Наверное, лучше никуда не идти.

Наверное. Конечно! Да.

Только ведь Алена умрет от любопытства, если не пойдет. А времени, между прочим, уже шесть. Пора!

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Я помню ту ночь…

Мне с вечера не спалось, было очень душно. И все время ужасно хотелось пить. Как будто сердце горело. Я думала, оно от любви горит, а оно, может, от дурных предчувствий… В ту ночь вся жизнь кончилась, но я этого не понимала. Просто не спала, просто мучилась от любви, просто хотела пить. И вечером на кухню за водой бегала, и ночью. А мне идти надо было через спальню родителей, а мама спала очень чутко, и поэтому я наконец взяла с собой воды в кружке. И вот снова проснулась – в полночь… Меня всегда будили часы, которые били за стенкой, у Вахрушиных, вообще не понимаю, как можно было спать в одной комнате с такими часами, а Ленка говорила, что им совершенно ничего спать не мешает, она даже ничего не слышит, дрыхнет без задних ног, а у меня гнилая буржуазная душонка, если я не могу спать в такт звону часов, которые отбивают наше новое, советское время. Помню, я один раз так рассвирепела от этих глупостей, которые вечно изрекала Ленка, что сказала: «Это у тебя гнилая буржуазная душонка, если ты можешь спать в то время, когда часы отбивают наше новое, советское время!» Это была точно такая же чушь, как та, которую беспрестанно несла сама Ленка, но на нее это подействовало. Она стала ко мне поменьше цепляться, а иногда часы даже вообще не били – то ли их забывали завести, то ли Вахрушины просто гирьки отпускали: наверное, часы им и самим тоже иногда мешали.

Ну вот… а в ту ночь часы снова шли. И я, проснувшись и потянувшись к кружке, услышала, как они отбивают полночь.

Я попила и подумала, что я не сплю, как самая настоящая влюбленная. Ну, на самом деле я и была влюблена в артиста театра оперы и балета, тенора Порошина. В него были влюблены все барышни, девушки и дамы города. Ну, и девочки тоже, кроме, разве, самых уж младшеклассниц. Порошин – его звали Игорь Владимирович – жил в гостинице «Москва», рядом с театром драмы. Утром, к одиннадцати часам, он ехал на репетицию. И мы, девчонки, которые его обожали, приходили к десяти и топтались около гостиницы, ждали, когда он появится. Потом, держась на почтительном расстоянии, шли за ним по Свердловке до трамвайной остановки. Порошин на трамвае ездил до театра.

Некоторые обожательницы, которые учились в первую смену, даже с уроков иногда сбегали, чтобы на Порошина посмотреть. Но мне везло. Я в том году училась во вторую. Поэтому и вставала рано, в половине седьмого, вместе с папой, чтобы успеть уроки сделать и к десяти быть свободной. Просто на всякий случай. Вдруг Порошин пойдет пешком? И тогда можно будет прогуляться за ним, поодаль, просто так, глядя на него и думая о том, какой он высокий, красивый… Иногда я в мечтах набиралась смелости и решалась проехаться с ним в одном вагоне трамвая. Но это только в мечтах – в жизни не решилась бы, понимая, как это глупо будет выглядеть. А как-то раз домечталась до того, что представила, как я еду на папиной служебной машине – сама, без шофера еду, сама за рулем, как Любовь Орлова в кинофильме «Волга-Волга», – и догоняю Порошина, останавливаюсь, открывая так шикарно дверцу:

– Игорь Владимирович, вас подвезти?

А он останавливается и смотрит на меня своими огромными черными глазами, такими же, как у Ленского, которого он пел в «Евгении Онегине», или как у Надира из «Искателей жемчуга»…

В сиянье ночи лунной

Ее я увидал,

И арфой многострунной

Чудный голос мне звучал…

Я не могла удержаться: плакала, когда по радио передавали эту арию. Плакала и в этот вечер, потому что мы вернулись из оперного, где опять слушали «Искателей жемчуга» Бизе, и я не могла сдержать слез, то ли от любви, то ли от красоты, то ли от всего вместе. Я просто не могла с собой справиться, потому что, когда Надир пел:

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца…

О где же ты, мечта,

Где ты, греза,

И счастье?.. —

голос его дрожал от безнадежности потери, как будто силился подсказать мне, что я все потеряю, все. Но я этого не понимала. Я только один раз оглянулась на маму – и увидела, что на ее щеке блеснула слезинка. Мама тоже плакала! Ну, подумала я тогда, значит, мне можно не стесняться, можно плакать.

Почему я не оглянулась на отца? Возможно, его глаза тоже были влажны от слез прощания, от слез предчувствия прощания…

Когда мы уходили из театра, когда уже вышли в вестибюль, я сказала родителям, что обронила перчатку, и вернулась. Подбежала к гардеробщице – там их несколько было, в раздевалке-то, ну, я выбрала ту, лицо у которой вроде бы подобрей было, и спросила ее, увидит ли она сегодня еще раз Игоря Владимировича Порошина.

Она так хитро на меня посмотрела и говорит:

– А что?

А у меня и слова с языка нейдут. Стою, как дурочка, как школьница, которая не приготовила урока, – и молчу.

– Ну ладно, – сжалилась она надо мной. – Давай свою записочку.

– Ой, – так и ахнула я, – откуда вы знаете?

– Да, милая, – говорит она, – думаешь, ты одна такая? Каждый вечер такие записочки нам всем передают, а еще сколько в театральном подъезде оставляют!

– Что вы говорите?! – Я так и помертвела. А потом подумала: ну а как же, как же иначе, когда он по Свердловке к трамваю идет, за ним целый шлейф поклонниц тянется. Конечно, не я одна такая умная: записочку написать.

– А он их читает, записки эти? – спросила я дрожащим голосом.

– Надо быть, – по-старинному ответила гардеробщица. – Надо быть, читает. А что бы не читать? Небось мужчине всегда приятно, когда ему в чувствиях изъясняются. Вот только отвечает ли кому – тут я тебе ничего не скажу. То есть я так думаю, что ответа тебе не дождаться. Ну сама посуди, когда ему письма писать? Опять же – человек он женатый…

– Как женатый?! – ахнула я.

– Да как все, – хмыкнула гардеробщица. – Как все люди. Жена у него в Ленинграде живет, она балерина, говорят, если Порошину на новый сезон контракт возобновят, так и она сюда приедет. Сколько ж можно жить по гостиницам да в столовках желудок портить, заживут, как все люди!

Дальше я не слышала. То есть не слушала. Ушла, чуть живая от горя.

Женат! И записок десятки. И он на них не отвечает. И жена скоро приедет.

В моей голове все смешалось в кучу. Даже не знаю, как там, в театре, я удержалась от слез, как не показала родителям своего горя. А они меня уже ждали: остановили такси, хотели быстрей до дому добраться. Отец собирался завтра с утра на работу пораньше уйти.

Но ушел он ночью…

Ну вот, я начала рассказывать об этом. Как перестали бить вахрушинские ходики, так воцарилась тишина. То есть сначала у меня до одури звенело в ушах, а потом стало тихо, и я порадовалась, что можно еще спать и спать… аж шесть с половиной часов… и тут я услышала, как в наш двор въехала машина. Свет фар мелькнул на миг и погас, я слышала только рокот мотора, потом и он умолк. Опять стало совершенно темно и тихо, непроглядно темно и убийственно тихо.

В это мгновение скрипнула кровать родителей. Это встал отец. Подошел к окну. И сказал:

– Ниночка, это за мной.

Мама слетела с постели, босиком пробежала к нему, и раздался ее шепот, полный такого ужаса, которого я больше никогда в жизни не слышала:

– Да там же темно! Ничего не видно!

– Не сомневайся, – сказал отец, неотрывно глядя в ночь. – Это они.

* * *

Алена подошла к телефону и вызвала такси. Да, машина нужна ей прямо сейчас. Поедем на Донецкую, потом, возможно, обратно. Да, хорошо, она будет ждать звонка от диспетчера.

Перезвонили быстро, и через несколько минут Алена уже сидела в новеньком белом «Форде». У этой фирмы все машины были белые. Этим цветом, новизной и оранжевыми щитками на крыше они выделялись среди прочих нижегородских такси, разномастных, порой старых и неприглядных. Фирма, кстати, так и называлась: «ННТ» – «Наше новое такси».

– Номер дома на Донецкой какой, моя-то? – спросил таксист, и Алена сокрушенно вздохнула. Среди множества лингвистических нижегородских приколов было и это обращение. Моя-то – вот так, именно так. Без уточняющих существительных. Просто местоимение.

У Алены эти слова вызывали приступы сардонического смеха. Иногда очень даже не к месту. Скажем, Андрей, один из постоянных ее кавалеров – самый постоянный и самый влюбленный, – как-то раз шепнул, обнимая ее, нависая над ней, двигаясь в ней:

– Моя-то…

Не передать, какой нежностью был наполнен его голос! Может быть, это значило: милая, любимая, ненаглядная. Но Алена поскорей потянулась к Андрею, обняла и принялась целовать, чтобы он, не дай бог, не догадался, не узнал, что ее сдавленные стоны не имеют никакого отношения к страсти: это был с трудом сдерживаемый смех.

И таксист, главное, туда же! Однако Алена чуть успокоилась. И мигом поняла, что ей делать.

– Слушайте, как вас зовут?

– А что такое, моя-то? – полуобернулся таксист.

– Хочу вас кое о чем попросить.

– Да и проси, моя-то. Леша меня зовут.

– Алексей, понимаете, я еду… ну, я еду на свидание к мужчине.

– Ишь ты, – со странным выражением протянул таксист, не прибавив на сей раз сакраментального обращения.

– Да, но я… – Алена запнулась. – Понимаете, мой любовник… он женат. Жена за ним страшно следит, прямо жить не дает.

– А ты замужем, моя-то?

Опять! Ладно, перетерпим!

– Нет.

– Ну, была бы замужем, небось тоже за своим следила бы и проходу не давала. Все замужние женщины такие, моя-то.

– Ну, наверное, – неуверенно пробормотала Алена, вспоминая годы своего брака. Не следила она за мужем, вот ничуточки! Да и за собой не слишком следила, если на то пошло. Как говорил один знакомый, надо было лимон жевать, когда из школы танцев возвращаешься, а она улыбалась во весь рот… Впрочем, все это дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. – Но знаете, у меня есть подозрения, что эта самая жена выследила ту квартиру, ключ от которой мой любовник у своего друга выпросил. И я, честно, боюсь туда идти. Вдруг она там где-нибудь на лестнице прячется, бросится на меня… А свидание пропускать не хочется. Слушайте, вот я вам за поездку сколько должна?

– Двести. – Он глянул на счетчик.

– Получите еще столько же, если подойдете к квартире 58, это на пятом этаже, и позвоните туда. Ничего не объясняйте, просто посмотрите, кто вам откроет, ну и на лестнице внимательней поглядывайте. Хорошо?

– Эх, моя-то, ну зачем тебе какой-то женатик понадобился! – пылко воскликнул таксист. – Вот я, к примеру, холостой! И никаких проблем!

– Ну, знаете ли, сердцу не прикажешь, – непреклонно проговорила Алена. – Так сходите наверх?

– Ну, для тебя я на все готов, моя-то! – И он, ухмыляясь, выбрался из машины.

Алена забилась в угол заднего сиденья, оглядывая тесный неуютный дворик. Никто не топчется у подъезда. Никто не следит за такси. Из окон увидеть ее, сидящую в машине, невозможно.

Черт, что он так долго не возвращается? Хотя нет, только что ушел. Сколько времени нужно, чтобы подняться, позвонить в квартиру, дождаться, чтобы открыли – или не открыли, – и спуститься? В лестничном пролете в среднем девять ступенек. У каждого этажа – два пролета. Пять умножить на два и еще на девять, получается девяносто ступенек, это даже Алена способна сосчитать, хотя она с математикой на «вы», и даже на «Вы» – с большой буквы. Ну, предположим, шофер будет подниматься три минуты. Спускаться – тоже. Итого шесть. Ну, четыре минуты потоптаться на этаже. Итого десять. А во сколько он ушел-то? Алена не засекла время, вот балда!

Ага, возвращается ее разведчик! Алена приготовила гонорар. Летят денежки, как листья с тополей! С другой стороны, счастлив тот, для кого они – деньги, понятное дело, а не тополя и не листья! – всего лишь средство, а не цель. Алена, значит, счастлива? Ну, видимо, да…

– Ну что?! – спросила, изо всех сил изображая нетерпеливую влюбленную. – Он там? Или она?

– Нету там никого, ни его, ни ее, моя-то, – ответствовал разведчик. – Заперта дверь. Сколько я ни стучал – звонок не работает, – никто не открыл.

– А вы хорошо стучали? – придирчиво спросила Алена.

– Ого! – обиделся разведчик. – Дверь ходуном ходила. Вообще не понимаю, как в наше время можно с такой дверью жить, видать, как эту «хрущобу» построили, так и не меняли замков. Если б я захотел, я б ее запросто вот этим ключиком открыл, которым свой шкафчик в гараже открываю, – он вынул из кармана связку и показал плоский простенький ключ, – или вообще ногой вышиб бы. И я тебе вот что скажу, моя-то, – он сочувственно поглядел на Алену, – брось ты этого мужика, обманул он тебя. Я там пока стучал, вышла одна тетка с шавкой.

– Кто? – изумилась Алена.

– Ну, типа дама с собачкой, соседка. Сначала она меня за работника домоуправления приняла и стала жаловаться, что чердак протекает…

– За работника домоуправления?! – нервно хихикнула Алена.

– Ну да, – покачал головой таксист, видимо, не постигая, как можно этак ошибиться, – у них там чердачное окно, люк, понимаешь, моя-то, оказался открыт, ну она и решила, что я пришел ее протекающий потолок чинить. Наивная такая, ну прямо вот разбежались в домоуправлении потолки ей чинить! Ну а потом она так распыхтелась, что чердак открыт! Конечно, кому приятно, когда каждый-всякий может у него над головой шляться. И стала на меня этак подозрительно поглядывать. Ну, я наврал, мол, такси по этому адресу вызвали, а не выходят, и я, мол, пошел искать того, кто заказывал.

– Батюшки! – восхитилась, причем от души, Алена. – Да вы и Штирлиц, и Пал Андреич Кольцов в одном лице!

– А то, – скромно кивнул разведчик. – Наша работа всему научит. Ну ладно, насчет твоего дела… Знаешь, что эта тетка с шавкой мне сказала? Никто тут уже больше года не живет, квартиру продают, но слишком дорого просят, да и вообще, ее прежний владелец умер от сердечного приступа, а слух прошел, будто его ограбили да убили, поэтому дурная слава о квартире ходит, людей отпугивает.

– Боже ты мой! – ужаснулась Алена.

– Вот именно, – кивнул таксист. – Это вон куда твой хахаль тебя приглашал, ты прикинь, моя-то! И нет его там, и никого нет, и покойник на этой квартире висит, может, привидения там вовсю шляются… Ну что, пойдешь мои слова проверять?

– Боже упаси! – снова ужаснулась Алена. – Нет, поехали домой.

Выехали со двора. Алена приглядывалась изо всех сил, но никаких признаков слежки не заметила. Однако слова об открытом чердачном люке не шли из головы, и было ей до невозможности неуютно.

– Слушай, моя-то, – задушевно начал таксист, въезжая в ее двор. – Я тебе уже говорил, что неженатый? И встречаться есть где… а зарабатываем мы сейчас совсем даже неплохо!

«Что ж ты с меня тогда деньги взял за разведку?» – цинично подумала наша героиня, однако выразила на лице вовсе даже не насмешку, а глубокую печаль:

– Ой, погодите, у меня на сердце так тяжело… не могу я сейчас ни о чем и ни о ком думать!

Таксист понимающе кивнул:

– Но смотри, надумаешь, моя-то, – звони, меня Леха зовут, я уж говорил. Фамилия – Пчелкин. Телефончик вот, – он проворно намарал номер на обороте таксопарковской визитки, подал ее Алене и проговорил с надеждой: – А может, моя-то, свой телефончик скажешь, а?

– Ох, я сейчас не могу… – Алена махнула рукой и выскочила из машины, не забыв, впрочем, сунуть таксисту плату за проезд, которую он, ничуточки не замешкавшись, принял.

Моя-то моя, а табачок все же врозь…

Алена быстро пошла к подъезду, однако не успела взойти на крыльцо, как ее поразила пугающая догадка. А что, если это была не простая ловушка? Что, если за ней все время следили, и лишь только она уехала на такси, полагая себя самой хитрой, кто-то влез в ее квартиру и сидит там, подкарауливает ее возвращение?

Глупости. Сигнализация сработала бы. И откуда у злоумышленников могут быть ключи? Пришлось бы ломать дверь, а это очень даже непросто!

На всякий случай она перезвонила с мобильного на пульт отдела охраны, назвала свой кодовый номер и спросила, не срабатывала ли сигнализация в такой-то квартире по такому-то адресу.

– Нет, у вас все в порядке, – ответили ей.

От души немножко отлегло, Алена поднялась на крыльцо, достала было ключ от подъездного замка, но отдернула руку: а вдруг ее поджидают в подъезде?! Есть там пара закоулков, в которых запросто можно спрятаться и выскочить внезапно…

Она растерянно оглянулась: что делать?!

– Леночка, подожди, не закрывай дверь! – окликнули ее в эту минуту, и Алена, оглянувшись, увидела свою соседку с четвертого этажа, Нину Ивановну, которая, тяжело переваливаясь (она была чрезвычайно грузна), поспешала через двор.

Имя это – Леночка – Алена терпеть не могла хотя бы потому, что именно так ее называл бывший муж. Нина Ивановна была жуткая зануда. При этом она пару раз сообщала Алене весьма ценные сведения – просто потому, что была в курсе всех соседских дел, как настоящих, так и имевших место быть в прошлом. И сейчас она появилась, надо признать, как нельзя более кстати! Поэтому Алена с готовностью отозвалась:

– Ой, здрасте, Нина Ивановна, как вы поживаете, как здоровье? Давайте я вашу сумочку поднесу!

Она прекрасно понимала, на что себя обрекает…

Поскольку Нина Ивановна была тяжела на ногу и одышлива, поднимались они со скоростью двух престарелых черепах. И Алена злорадно думала, что если ее даже кто-то на площадке подстерегает с топором, у него топор успеет затупиться до того момента, когда жертва до своего убивца дойдет.

Ну да, иногда ей был свойствен такой черный, непроглядно черный юмор…

Алена донесла сумку Нины Ивановны до дверей ее квартиры – соседка, конечно, понять не могла, что это прорвало на общительность вечно замкнутую и неразговорчивую, вечно куда-то спешащую писательницу Дмитриеву. Заодно Алена обозрела подходы на тех-этаж и к чердаку. Там было пусто. Но все же, когда дверь Нины Ивановны закрылась, Алена на цыпочках поднялась на техэтаж и подергала замок, висевший на чердачной двери. Был в ее жизни случай, когда этот замок просто висел, создавая видимость, а за этой видимостью многие опасности скрывались.[15]

На сей раз, однако, замок оказался заперт самым натуральным образом. И Алена смогла наконец выдохнуть. Но беспокойство не оставляло ее. И мучило искушение позвонить-таки Льву Иванычу…

Позвонить-то можно. Но что сказать ему? Мол, парень, который, предположительно, украл ее текст и воплотил его в жизнь, предположительно же заманил ее в пустую квартиру, где, снова предположительно, он живет, но он там, опять же предположительно, не живет…

Ничего за эту бредятину, кроме злобной насмешки, от Муравьева не дождешься. И заслуженно. Это все темные, смутные, монохроматичные, не побоимся этого слова, догадки. Что же это за парень такой швыдкий оказался, который вовлекает Алену в такие странные игрища? Эти его ники… Конечно, форумские ники выбираются самым произвольным образом. И судить по ним трудно. И все же что-то в них есть, вернее, может быть… Вряд ли этот парень – художник, однако почему он взял ник Врубель? Может быть, его настоящая фамилия – Воробьев? И он не чужд изобразительному, так сказать, искусству? А запросто, кстати, может такое быть… Но кто такой Дальтон? И в какой связи находится с Врубелем?

Алена села за компьютер. Боже мой, каких высот в сыскном деле достигли бы Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро, окажись у них компьютеры! То есть преступления бы как орешки щелкали!

Алена погладила процессор по верхней панели, как по голове. Это был ее оперативный отдел, доктор Ватсон и армия мальчишек с Бейкер-стрит в одном лице.

– Ну давайте, ребята, работайте, – сказала она ласково и набрала в «Google» два слова в поисковой строке: «Дальтон» и «Врубель».

И… и через несколько мгновений уткнулась глазами в статью, которая называлась: «Дальтонизм».

Боже ты мой… это кем же надо быть, чтобы не догадаться…

Аленой Дмитриевой, детективщицей нужно быть, вот кем!

Впрочем, ничего особенного, зря она себя бранит. Чтобы догадаться, нужно знать. Ну откуда Алене было знать, что первое точное описание цветовой слепоты дал в 1794 году английский химик Джон Дальтон, поэтому данным аномалиям было дано название «дальтонизм», которое с тех пор, вот уже 214 лет, используется в медицине?

Не представляла она также и того, что и сам Дальтон тоже страдал аномалией зрения, но даже не подозревал об этом и прожил в блаженном неведении 26 лет. Но вот однажды он был приглашен на званый ужин и решил сшить себе камзол благородного серого цвета. Однако все знакомые упрекали его за то, что он напялил камзол такой кричащей расцветки. Дальтон был поражен, узнав, что все, кроме него, видят ярко-бордовый цвет. Так Джон узнал о своей болезни, а также вспомнил, что еще двое детей в семье бедного ткача Дальтона – его предка – страдали цветовой слепотой и тоже не видели ничего красного.

«Сетчатка снабжена 132 миллионами рецепторных клеток, играющих роль светочувствительных элементов, – читала Алена неотрывно, как авантюрный роман. – 125 миллионов палочек обеспечивают восприятие света и контрастность изображения, а семь миллионов колбочек улавливают все цветовые нюансы. Полная цветовая слепота тоже проявляется как семейное отклонение и встречается у одного человека из миллиона. Но в некоторых районах мира частота встречаемости наследственных заболеваний может быть больше. Так на одном из островов среди 1600 жителей было зарегистрировано 23 больных с полной цветовой слепотой – результат случайного размножения мутантного гена и частых родственных браков».

Дальше было как-то слишком научно и неинтересно. Алена пробежала глазами по тексту – и замерла, наткнувшись наконец на то, что искала:

«Многие художники были дальтониками, что не мешало им создавать шедевры изобразительного искусства. Самый известный пример – Врубель, предпочитавший серо-жемчужную гамму. Отсутствие в его палитре жизнеутверждающих оттенков красного и зеленого психологи долгое время объясняли мрачным складом характера живописца. Однако недавно ученые внимательно проанализировали цветовой состав картин Врубеля и пришли к однозначному выводу: дело не в пессимизме, а в дальтонизме!

Ученые утверждают, что задатками живописца от природы наделен каждый второй европеец: более 50 % представителей белой расы обладают повышенной чувствительностью к красному цвету и поэтому видят гораздо больше его оттенков, чем китайцы или африканцы. Новорожденные дети лучше всего воспринимают желтый и зеленый цвета, а непревзойденные эксперты по мышиной окраске – кошки, различающие рекордное количество оттенков серого цвета – 25!»

Кошки?.. Что-то мелькнуло в голове, какая-то мысль, но, как говорится, не застав никого, пошла дальше. То есть не то чтобы совсем уж никого, просто Алена думала о другом. Что же получается, польский воробей тут ни при чем? И Дальтон выбрал второй ник именно потому, что Врубель страдал дальтонизмом? Нет, вот наглец: когда Алена спросила его, как зовут Дальтона, он ответил – Джон, и тут же поправился: в смысле, Иван.

Нет, ну елки ли палки?!

Она открыла форум nn.ru и снова зашла в профиль Врубеля. Разумеется, фоток не появилось. Более того! Из списка друзей исчез Дальтон. Конечно, она проверила и портрет Дальтона и, конечно, обнаружила, что тот лишился своего единственного друга, а именно, Врубеля. Что-то Ушастый затеял все концы рубить… Забавно, с чего бы это спохватился? Сначала выдал о себе так много, потом начал заметать следы. Ну, с другой стороны, он ведь не Джеймс Бонд. Сначала захотел денежку слупить, потом спохватился, что неосторожное вранье может его подставить. Пожалуй, он сначала недооценил Алену Дмитриеву, эту мисс Марпл в молодости, а потом, очень может быть, что-то узнал о ней, например, о ее боевых, так сказать, заслугах. В конце концов, для пользователя Интернета плевое дело – набрать в искалке два слова: «Алена Дмитриева» – и прочесть и про баснословное количество детективных романчиков, и про грамоту МВД… что наводит на размышления об Аленином неизбежном умении связывать концы с концами.

А какие, собственно, концы она свяжет – и чем это опасно для Ушата? Ну что вообще произошло? Взялся отправить сообщение – оно дошло, значит, с этой стороны никаких претензий к нему быть не может. Флэшку от отдал Алене в собственные руки, Алена прекрасно помнит, как это было, помнит и Ушат. И даже если и флэшку не отдал, и сообщение не дошло, это еще не уголовно наказуемые деяния. Забеспокоиться Ушат мог только по одной причине: если установил какую-то связь между Аленой и происшествием в парке. В том смысле, что ее узнали в первой жертве нападения. Значит, Ушастый сам был среди нападающих? Или один из нападающих тоже находился в салоне и узнал Алену? Можно гадать и не угадать, однозначно только, что он с этим происшествием связан и сам доказал это своей суетой. Он забеспокоился, что даже маскировка с номером не окажется достаточной. А впрочем, насчет номера у преступников нет оснований беспокоиться, его все равно никто не разглядел бы, не окажись в тот вечер в парке парнишка-никталоп.

Вопрос только в том, почему было не налепить любой другой номер, почему выбрали именно этот, довоенный? Завалялся в дедушкином гараже? Или исполнено сие глубокого смысла?

Да нет, вдруг со странным холодком прозрения подумала Алена. Номер – еще не самое странное. Странно другое! Количество аномалий зрения, которые приходятся на один, так сказать, квадратный сантиметр этой истории. Тут – дальтоник. Там – никталоп. Как-то, воля ваша, слишком много выходит…

И тут Алена вспомнила о кошках. Поняла, почему что-то ее зацепило, когда читала статью о дальтонизме. Кошки различают рекордное число оттенков серого цвета. Такое выборочное цветовое восприятие свойственно дальтоникам. И при этом кошки видят в темноте. Они – никталопы. А у людей совместимы ли эти два дефекта зрения?

Скорее, скорее в Интернет! Набрала в строке запроса: «Дальтонизм, никталопия». И через минуту разочарованно покачала головой: большинство ответов сводилось к одному: никталопия – это куриная слепота, ослабление зрения в сумерки и ночью, moon blindness, буквально – лунная слепота. Дальтонизм – слепота на какой-либо цвет, чаще красный, red-blindness.

Никталопия – куриная слепота?!

Нет, это просто курам на смех. А как же быть с Жаком Паганелем и тем парнем, который в ночном парке разглядел номер?

Да вот как хочешь, так и будь. Вон, даже рецепты Гиппократа по лечению никталопии как куриной слепоты существуют, с ума сойти! «Больной должен принять средство из сока диких огурцов и очистить себе голову: ему поставить на шею столько кровососных банок, сколько возможно, поддерживая вытекание крови долгое время выжиманием; после некоторого времени нужно дать смоченную медом свежую печень быка, сколько возможно больше, один или два раза».

Нет уж, обладай Алена никталопией как умением видеть в темноте, она ни за что на свете не стала бы принимать средство из сока диких огурцов и тем паче ставить на шею кровососные банки.

Так, ищем дальше в дебрях Интернета, неужели все продолжают считать никталопию куриной слепотой? Нет, вот кое-что, внушающее надежду! Во-первых, ссылка на Эммануила Сведенборга, который уверяет, что никталопия – это умение видеть при обманчивом свете в потемках. Потом вот такая интересная штука: «Тиберий утверждал, что хорошо видит только в темноте. Он говорил, что видит то, чего не дано увидеть другим. Светоний пишет: „У Тиберия были очень большие глаза, которые странным образом ясно видели в ночной темноте, в самом густом мраке“ (noctu etiam et in tenebris). Плиний Старший (который впоследствии погиб под пеплом проснувшегося Везувия) написал: „Рассказывают, будто император Тиберий, единственный из всех смертных, имел способность, проснувшись среди ночи, в течение нескольких мгновений видеть так же хорошо, как днем“. Говорили также, что именно его подозрительный нрав побудил его распространить этот слух, дабы избежать ночных покушений на свою жизнь. „Сперва он был волком, потом филином и в конце концов превратился в козла“, – так издевательски острила над ним аристократка Маллония, впоследствии пронзившая себе кинжалом грудь под повязкой».

Мать честная, страсти какие… Что это ее разобрало, бедняжку Маллонию?! Наверное, этот Тиберий ее домогался, ну вот она и предпочла смерть бесчестию. Ну что ж, обычное дело в Древнем Риме… А Плиний, оказывается, погиб при извержении Везувия?! И где он был? В Помпеях? В Геркулануме? Век живи, век учись! Алене немедленно захотелось поискать в Инете что-нибудь относительно Плиния, узнать все доподлинно, и она, конечно, именно так и поступила бы, если бы случайно не увидела ссылку, находившуюся в самом конце списка и названную «Перекрестные аномалии зрения».

Ого, да ведь это то, что нужно!

Она кликнула по ссылке – и испытала очередной шок. Оказалось, что это название конференции офтальмологов. На сайте НИИ глазных болезней Академии наук, где была размещена информация, находилось и несколько фотографий, на одной из которых Алена увидела… Вячеслава. Того самого, с которым так самозабвенно и восторженно танцевала позавчера в «Горожанине» аргентинское танго! Оказывается, фамилия Вячеслава была Козырев, по отчеству он звался Петрович и носил профессорский титул. Доктор медицинских наук, профессор кафедры глазных аномалий какого-то там НИИ РАН… У Алены начались глазные аномалии от потрясения, и она даже не смогла дочитать названия института, в котором трудился Вячеслав.

Ничего, дочитает потом. Очень своевременная информация. Значит, конференция и правда имела место быть. Значит, Вячеслав и впрямь тот, за кого себя выдавал, офтальмолог, тангеро, ну просто чудо. Надо его разыскать. Уж он-то совершенно точно знает, совместимы ли никталопия с дальтонизмом у людей. Перекрестные аномалии зрения! Они и есть, пожалуй.

Ну что, нужно выяснить телефон этого самого НИИ РАН? Да, выяснить телефон и позвонить туда. И позвать к телефону профессора Козырева… А потом сказать: «Слава, привет, это я, Алена, вы меня помните?»

Глупо… он может подумать, будто она ищет встречи, а ведь ей нужна только информация.

Информация ради дела. И это правда. Ведь она не может не чувствовать себя отчасти виноватой в том, что произошло с Ольгой Васнецовой.

Зазвонил мобильный телефон. На дисплее высветился незнакомый номер. Но Алена все равно ответила на вызов:

– Алло?

– Алена, привет, – произнес голос, показавшийся ей знакомым. – Помните меня? Это Вячеслав. Мы с вами позавчера танцевали в «Горожанине». Помните?

Ну, господа… Ну, знаете ли…

Вообще-то она могла бы привыкнуть к тому, что жизнь порой горазда на совпадения, от которых у досужего читателя романа (вздумай, к примеру, Алена описывать эти совпадения) на лице появилась бы скептическая ухмылка: такого, мол, не бывает. Бывало и не такое, а все же Алена изумилась и не скрыла изумления:

– Как вы нашли мой телефон?!

Оказалось, Вячеслав увидел на столе у своей секретарши книжку из серии «Любовный детектив». Именно в этой серии печатались романы Алены Дмитриевой. Книжка лежала четвертой сторонкой обложки вверх, а именно на этой сторонке помещалась аннотация на роман и фото автора с краткой информацией о нем. На аннотацию Вячеслав не обратил никакого внимания, а вот на знакомое лицо, улыбавшееся ему с фотографии, уставился во все глаза. Сначала не поверил себе, но потом прочел, что живет Алена Дмитриева в Нижнем Новгороде, что увлекается аргентинским танго…

Пришлось поверить.

– Дальше все просто, – рассказывал Вячеслав, и по его голосу Алена слышала, что он улыбается. – Поручил секретарше связаться с Нижегородским отделением Союза писателей – оказывается, таковые еще сохранились, – она до них дозвонилась и спросила о вас. Сначала никак не хотели ваш телефон выдавать, но, когда моя находчивая Варенька соврала, что это из налоговой инспекции звонят, номер твоего мобильного выдали с превеликой охотой. У вас что, с собратьями по перу сложные отношения?

– Есть такой грех, – усмехнулась Алена. – Да ну их, я с ними почти не общаюсь, еще диво, что вообще телефончик мой у них нашелся.

И проглотила вопрос, с чего он вдруг решил позвонить.

– Я ужасно обрадовался, что номер нашелся, – немедленно объяснил Вячеслав. – Потому что ничего более глупого, чем наше расставание, представить себе не мог.

Алена вспомнила пылкий поцелуй – и нахмурилась. С ее точки зрения, это вовсе не выглядело глупо, однако мужчины воспринимают реальность совершенно иначе…

– Я в том смысле, – немедленно оговорился Вячеслав, как если бы читал ее мысли… видимо, чары атанго еще продолжали действовать, – что я уехал, даже не спросив вашего телефона и не оставив вам своего. И немедленно спохватился, как только отошла маршрутка. Хотел остановить ее, но где и как вас искать? Я даже не знал, на какой улице вы живете. Я вообще ничего о вас не знал, кроме того, что вы танцуете аргентинское танго. И я уже решил: вот разделаюсь с конференцией – и отыщу телефон студии «Атанго», уж там-то, наверное, вас знают. Но с этой книжкой мне просто повезло! Алена, я… понимаете, мне послезавтра снова нужно быть в Нижнем. Те клиенты, к которым я приезжал в прошлый раз, хотят кое-что уточнить. Но я приеду не рано утром, а вечером, завтра вечером, тем поездом, который прибывает в семь. Слушайте, мы сможем завтра потанцевать в этом прелестном кафе?

– Вячеслав, – недоверчиво проговорила Алена, – вы готовы приехать на день раньше, только чтобы со мной аргентинское танго потанцевать?!

– Ну, не только танго, – усмехнулся он, – а также танго-вальс и милонгу. Вы их танцуете?

– Да, конечно, – пробормотала Алена растерянно. После того как мужчина говорит такие вещи и таким голосом, с такими интонациями… понятно, как ясный день, что танго, вальсами и милонгами этот вечер не ограничится, а плавно перейдет в совместно проведенную ночь. Нет, боже упаси, она не имела ничего против, никаких морально-нравственных ограничений с первым встречным у нее в принципе не было, лишь бы, как принято выражаться, по душе пришелся этот самый встречный… к тому же они с Вячеславом знакомы уже два дня, это раз, а главное, они вместе тангировали! Какие еще, в самом деле, нужны рекомендации?! Итак, она ничего не имела против… но сейчас ее интересовал вовсе не грядущий секс и даже, как это ни прискорбно звучит, не грядущая милонга tкtй-a-tкtй, а совпадение никталопии и дальтонизма у одного и того же человека, вернее, возможность и реальность такого совпадения. Она бекала и мекала что-то радостное, от души надеясь, что Вячеслав примет это беканье и меканье за девичью скромность, а сама ругательски ругала себя за душевную черствость. Вместо того чтобы флиртовать с потрясающим мэном, она думает, как бы к делу перейти, и к какому делу?! Нет, правильно, правильно обзывает ее Муравьев нижегородской мисс Марпл!

Ну, все же Алена еще не до глубины души стала забубенным сыщиком, а потому в конце концов справилась с собой и смогла уверить Вячеслава, что ужасно рада, ждет его не дождется, приготовит самые лучшие свои диски с танго… А поговорить об интересующем ее вопросе, о дальтонизме и никталопии, Алена решила все же завтра. Зачем по телефону, если можно вживую?

Но лишь только Вячеслав положил трубку, как ее начало грызть раскаяние. Любопытство мучило до изнеможения. И чертов Интернет уклонялся от ответов на вопрос.

Она задумчиво смотрела на номер Вячеслава, который определился в мобильном и который она сохранила. Может быть, перезвонить?

Да неудобно, честное слово! И спать пора. Успокойся ты наконец!

Алена пошла в душ. Теперь, включая воду, она с чувством законной гордости смотрела на колонку, за кожухом которой слышалось ровное гуденье и высоко вздымались голубые струи пламени. И вода текла горяченная – как раз такая, какую любила Алена. И что для этого было нужно? Всего-навсего вытяжку прочистить!

Ах, как приятно лечь в постель – вся такая чистенькая, в чистой пижамке, на чистом, чуточку скользком красивейшем белье… Конечно, неплохо бы капельку здорового секса принять на ночь, но… вот именно, тут есть свои «но». Но засыпать с кем-то – это значит и просыпаться вместе. Нет, утреннего реализма любовных отношений Алена терпеть не могла. Как и утреннего секса, кстати. У каждой пташки, как говорится, свои замашки! Но вот как быть с Вячеславом? Или она ничего не понимает в мужчинах, или этот мужчина после танго отправится провожать Алену домой… и ее, можно спорить на что угодно, ждет порция пылких поцелуев (возможно, начнутся они еще во время танго), после которых она просто не сможет не пригласить Вячеслава к себе, ну а там…

Все понятно, люди взрослые, никаких комплексов у Алены отродясь не было. То есть отродясь-то, конечно, они имели место быть, по младости лет, но ветер времени их быстренько развеял. Ну и как же поступать с внезапным любовником потом, после, так сказать, всего? Выставить из квартиры среди ночи? Ситуация обычная, строго говоря, но одно дело – если выставляется Дракончег или, к примеру, Андрей, которые отправляются по домам, а как быть с иногородним гостем? В гостиницу вот так взять и послать после пылких объятий? Неудобно как-то…

«Ладно, – обреченно вздохнула Алена, стоически готовя себя к неизбежному, – одну ночь и одно утро я, так и быть, выдержу. Надо только чего-нибудь купить не забыть, еды какой-нибудь, колбасы там или сыру, а еще хлеба не забыть, может, он не любит бананы по утрам».

Бананы и кофе с молоком – так наша героиня теперь завтракала. Творожки «Чудо» и «Активия» отошли в область преданий так же, как и овсянка на воде с изюмом. Спору нет, все это полезно и вкусно, но в том-то и беда, что чрезмерно вкусно. Один творожок съесть совершенно невозможно, непременно хочется еще, а меры в получении удовольствий Алена совершенно не знала. И поэтому вес набирала слишком легко… лишние же килограммы ей были как камень на шее.

Нет, лучше по утрам бананчик. И сытно, и вкусно, и можно съесть даже два без ущерба для здоровья и, наоборот, для улучшения настроения… Фрукт радости!

Ужасно захотелось банан. Прямо сейчас, немедленно. Неважно, что сейчас не утро, а совсем даже наоборот.

Какое-то время Алена лежала, гоня от себя искушение и напоминая, сколько раз давала себе страшные клятвы после семи вечера не есть. Но что такое один банан, в самом-то деле?! Или даже два или три?..

Она приканчивала четвертый, когда раздался звонок. Это был не мобильный, а квартирный телефон. Кто бы это мог быть? В такую пору? Двенадцатый как бы час. Все добрые люди уже спят…

Но она-то не спит, значит, может снять трубку.

– Алло?

– Не лезь ты в это дело, – прошипел в ухо бесплотный голос. – Не лезь, если хочешь живой остаться.

И гудки.

Спокойной, так сказать, ночи, мисс Марпл!

Из воспоминаний Лены Вахрушиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Мой брат иногда говорил, что ту ночь он старался не вспоминать. А я говорила ему, что он просто дурак. Ведь зря у нас человека не заберут, и если органы обратили самое пристальное внимание на Шаманина, значит, он и в самом деле виноват, это не одни лишь домыслы и подозрения. Наверняка ими уже была проведена какая-то соответствующая проверка, которая дала свои результаты и подтвердила, что возможные подозрения о вредоносной деятельности этого человека отнюдь не голословны. Я была в этом убеждена, а его я, впоследствии вспоминая те события, упрекала за мягкотелость.

…Как подъехала машина, я даже не слышала, но в комнате вдруг вспыхнул свет, и я села в постели, ничего со сна не соображая. Сначала от яркого света ничего не видела, а потом вдруг различила две фигуры в черных кожаных пальто. Они были какие-то одинаковые, эти люди, я смотрела им в лица, но не различала лиц: они прятались в тени козырьков их фуражек. Но, конечно, я сразу поняла, кто эти люди. Сотрудники НКВД, которые приехали вырвать из наших рядов закоренелого врага. Вымести, так сказать, поганой метлой!

– Просим вас пройти с нами, – сказал один из них, глядя на отца, который стоял перед ними в одном белье и придерживал на поясе кальсоны. У него был вид бедного крестьянина из какого-то фильма Александра Довженко: этого крестьянина беляки взяли прямо с постели и повели на расстрел за то, что он прятал у себя раненого комиссара.

И тут же ужаснулась: что я такое думаю! Что мне такое в голову лезет?! Это работников органов я даже мысленно решилась сравнить с беляками?! И при чем тут мысли об аресте отца?! Никто не собирается его арестовывать – нет, его просили пройти в качестве понятого, чтобы ни у кого не было сомнений: социалистическая законность была соблюдена даже при аресте вражьего выкормыша, ставленника мирового империализма, который, вообще говоря, заслуживает только пулю в лоб без суда и следствия. Однако таково наше социалистическое государство, первое в мире отечество рабочих и крестьян, что закон должен быть соблюден даже в отношении самого отпетого врага новой действительности.

– Илюша! – дурным голосом вскрикнула мать, сев в постели и хватаясь за волосы.

Тоже, наверное, невесть чего померещилось. Ну, если уж со мной, пионеркой и во всех отношениях человеком передовым, такое могло случиться, то чего же с мамаши требовать?

Хорошо, что прибывшие к нам товарищи все правильно поняли, а то ведь могли этот крик счесть проявлением оскорбительного недоверия к своей нелегкой деятельности по выкорчевыванию врагов народа, затаившихся в рядах рабочего класса, советской трудовой интеллигенции и колхозного крестьянства.

– В понятые его, – пояснил один из них. У него был удивительно неприятный голос, такой гнусавый, но я, лишь это подумала, сразу одернула себя и пристыдила. Недопустимо так думать о людях, которые очищают грязь с победного пути мирового социализма! Может, он простудился на фронте неустанной борьбы с недобитками прошлого, может, был ранен в горло подлой бандитской пулей, пущенной из-за угла. Подумаешь, голос! Главное в человеке – его ценность для мировой революции, а ценность для нее этого сотрудника НКВД, само собой, уж повыше, чем моя. Конечно, все в моей жизни еще будет, но пока…

– В понятые?.. – тупо повторила мамаша, не вынимая рук из волос, и я только сейчас заметила, что голова у нее почти седая.

Странно просто! Она же не такая уж старая женщина… конечно, тридцать лет – это очень много, а все же не пятьдесят-шестьдесят. И все же седая. Говорят, люди от переживаний седеют. Но ей с чего бы переживать?!

– Маша, это за соседом пришли, – пробормотал отец, набрасывая поверх исподнего телогрейку и всовывая ноги в разношенные чуни, в которых ходил за дровами в сарай, когда приходило время колонку в ванной топить.

– Илюша! – снова простонала мать и зачем-то сильно дернула себя за волосы, а потом упала лицом в подушку.

Постыдилась бы, честное слово!

Мне было неловко смотреть в глаза товарищам, которые недоумевающе поглядывали на мамашу, словно отродясь не видели такого примера отсталости и косности. Но вот они ушли, а я сказала сердито:

– Мамаша, экая вы несознательная!

И осеклась, потому что она глухо зарыдала, все сильней утыкаясь в подушку, как бы надеясь заглушить рыдания.

Я только головой покачала, понимая всю бесперспективность каких бы то ни было переговоров, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.

Повернула голову.

На меня смотрел Мирка. Так странно смотрел… Как будто видел впервые.

– Чего уставился? – насупилась я. – Накинь что-нибудь, пошли поглядим, что там у Шаманиных. Интересно же!

– Не смейте никуда ходить, ироды! – прорыдала мать в подушку. – Только встаньте, отцов ремень возьму и так сечь начну, что всех исполосую!

– Да ладно вам, мамаша, – усмехнулась я, потому что представить ремень в руке матери не могла при всем желании. – Пошли, Мирка, кому сказала!

И уже спустила ноги с кровати. И тут мать со своей постели сорвалась и кинулась к отцовым брюкам, которые висели на стуле. Вырвала из них ремешок – даже какой-то хлястик оторвался, так сильно она дернула! – и взмахнула им.

– Думаете, я шучу? – прошептала она трясущимися губами, одной рукой взмахивая ремешком, а другой собирая рубаху на груди.

Взмахнула она сильно. Аж воздух взвизгнул!

– Да тише вы, мамаша, – пробурчал Мирка, – я никуда и не собирался идти.

Я оглянулась – мой малодушный братец заползал под свое одеяло с самым покорным видом.

Конечно, я не собиралась сдаваться. Все же я пионерка, и мой долг… мой долг довести дело до конца. И вообще быть там, где трудно. Мало ли что может случиться! Например, я могу пойти постоять под окошком. Вдруг этот разоблаченный враг, который столь долгое время умело маскировался и прикидывался строителем нового общества, возьмет – да и выпрыгнет! А тут я! Я встану на его пути! И смогу его задержать. А если он даже выстрелит в меня (откуда я знаю, может, у него есть пистолет, у затаившихся врагов всегда найдется оружие!), я паду, обливаясь кровью, гордясь каждой ее каплей, пролитой ради того, чтобы наше социалистическое отечество освободилось от черной накипи прошлого.

И я, сунув ноги в баретки,[16] уже шагнула было к вешалке, чтобы взять пальто и накинуть его поверх рубахи. Но тут пряжка снова просвистела у самого моего лица.

– Не смей! – прошипела мать. – Не пущу! Убью, а не пущу!

* * *

Алена некоторое время постояла на лестнице, озирая площадку пятого этажа. Ничего особенного, площадка как площадка. Четыре двери, в одной глазок, три выглядят более или менее надежными, одна хлипкая, с единственным врезным замком. На ней еле различимо намалевано число 58.

Сбоку громоздилась металлическая лестница, ведущая на чердак. Крышка люка была опущена и заперта на висячий замок.

Ага… А вчера, по словам таксиста-разведчика Лехи Пчелкина, она была отперта…

Алена сунула руку в карман и вынула небольшую связку ключей. Она примерно запомнила тот, который ей вчера показывал Леха Пчелкин, и постаралась среди своих запасов найти похожий. Раньше, когда Алена Дмитриева чаще звалась Еленой Ярушкиной, была замужем и жила «как все люди», она частенько пыталась запасать на зиму картошку. Зачем ей это было нужно, не знал никто, в том числе и она сама, потому что ни Елена, ни ее муж картошку почти не ели. Поэтому запасенные картофелины, как правило, лежали до весны, усыхали до размеров грецкого орешка и оплетались фиолетовыми ростками так, что не распутать. И всю эту сюрреалистическую паутину приходилось выкидывать на помойку. Однажды соседка Нина Ивановна застигла Елену и Михаила за этим занятием и укоризненно покачала головой:

– Вы только деньги да добро зря переводите!

Ну да, так оно и было, и пора было бы с этим завязать, а все же они еще раз решили наступить на те же грабли… и наступили качественно: купили с машины, которая приехала прямо во двор, мешок промороженной картошки, позабыв, что пару дней назад ударили заморозки, и картошка эта сгнила ровно через десять дней. Кстати, это произошло именно в том году, в последний день которого муж от Алены ушел. Ну да, вот такой новогодний подарочек преподнес он любимой женщине, у каждого свое понятие о том, как надо хлопать дверью… Многое Алена с тех пор забыла и простила мужу, но той новогодней ночи простить так и не смогла, хотя, само собой, на это прощение или непрощение ему было глубоко плевать, а с другой стороны, все, что ни делается, делается к лучшему.

Ну, короче, с тех пор в подвале ноги Елены Ярушкиной, тем паче – Алены Дмитриевой, не было, однако старый ключик она почему-то не выбросила и сейчас прихватила его с собой. Были взяты также еще какие-то аналогичные ключи, уж и не упомнить от чего, от каких замков, а главное, не упомнить, почему Алена их хранила. Очень возможно, предвидела, что наступит день, когда они пригодятся.

Пару раз вздохнув для поднятия духа, Алена поднялась на площадку и позвонила в дверь квартиры 58. И в четыре кенгуриных прыжка слетела вниз, на четвертый этаж.

Тишина. Никто не открыл. Алена подождала, поднялась снова, снова позвонила и снова слетела вниз, на сей раз – на площадку между этажами, для чего понадобилось всего два прыжка.

Но дверь по-прежнему не открывалась. Похоже, в квартире никого. Видимо, там и вправду никто не живет. Пора рискнуть.

– Слуги мои верные, – пробормотала Алена, подражая своей сказочной тезке Елене Прекрасной (на Премудрую она никак не тянула, это факт, хотя бы потому, что стояла сейчас около этой квартиры и пыталась открыть эту дверь), – сослужите мне службу последнюю.

Поднялась на площадку, подошла к двери с номером 58 и осторожно принялась подбирать ключи к замку.

Гордыня – это штука страшная. Смирить ее очень трудно, а иногда невозможно. Зато человека, гордыней обуреваемого, очень легко спровоцировать на странный, вызывающий, а порой и опасный для него шаг. Именно к числу таких людей принадлежала Алена Дмитриева. Если и имелся способ заставить ее что-то не делать, то уж это был явно не пугающий звонок по телефону. То есть она, понятное дело, замандражировала и даже не слишком спокойно спала ночь, однако не апатия и страх ее охватили, а та презрительная ярость, которая очень часто толкала ее на самые неожиданные поступки.

Совершенно ясно, кто звонил. Дальтон, он же Врубель, он же Ушат. Больше никто не знает, что Алена «лезет» в какое-то «дело». Нет, знал об этом еще Лев Иваныч, товарищ Муравьев, однако ночной звонок и бесплотный голос – это не его стиль. Товарищ Муравьев звонил бы днем, и от раскатов его брутального голоса, доносящегося из трубки, содрогались бы стены Алениной квартиры. Да, такое ощущение, что Ушат очень сильно пожалел, что поддался вчера искушению пошутить-поиграть со странной, рассеянной писательницей. И теперь пытается ее остановить.

Ну да, подставь ладонь на пути летящей пули – и увидишь, что будет… Глупо, очень глупо, господа!

Конечно, это могло быть не пустой угрозой, а искренним предостережением. Нежеланием, так сказать, новых жертв. И следовало бы себя обезопасить. Например, позвонить Муравьеву. Но можно представить, как был бы принят ее звонок. Очередной спич на тему мании величия – самое малое, что ожидало бы Алену. Кроме того, она, если честно, не принимала опасность слишком уж всерьез. И сейчас скорее играла в разумную предосторожность. В дверь звонила не столько потому, что боялась столкнуться с ночными хулиганами, сколько потому, что боялась столкнуться не с ними. Вдруг Леху Пчелкина «тетка с шавкой» ввела в заблуждение? Вдруг в этой квартире все-таки кто-то живет, причем не имеющий ни малейшего отношения ни к Дальтону, ни к происшествию в парке Пушкина? Хороша же будет Алена Дмитриева, подобравшая ключи к чужой двери – и нос к носу столкнувшаяся с изумленными и разъяренными хозяевами!

Так или иначе, на звонок никто не ответил, и Алена, изо всех сил стараясь не озираться воровато на дверь с глазком, принялась подбирать ключ. И тот самый бывший подвальный ключ, как это ни странно, к замку подошел. Не так чтобы идеально, пришлось приложить некоторое усилие, чтобы он повернулся, но тем не менее замок щелкнул… и Алена вошла.

Хватило одной минуты, чтобы понять: тетка с шавкой не врала… Кстати, Леха дал ей очень точное определение: она была именно тетка (толстая, с недоверчиво-брезгливым лицом) и именно с шавкой (более жалких и облезлых собачонок Алене видеть не приходилось!). Когда Алена проводила, не побоимся этого слова, рекогносцировку и шлялась туда-сюда вокруг дома, она увидела, как из интересующего ее подъезда вышла вразвалку женщина с псиной на поводке. А может, это была вовсе не соседка загадочных обитателей 58-й квартиры, да не суть важно!

А важно то, что Алена наконец в эту квартиру вошла и немедленно поняла, что соседка не врала: в квартире совершенно точно никто не жил. Во-первых, особенный, застоявшийся дух давно покинутых мест человеческого обитания так и шибал в нос. А во-вторых, и в главных, в квартире не было и намека на мебель. Только старая-престарая табуретка стояла в ванной, а больше ничего.

Да… эта квартирка – очень подхоящее, хорошее такое местечко для того, чтобы как следует напугать человека! Можно представить, как Алена явилась бы сюда вчера. И один из ночных разбойников ей открыл бы, а другой, попытайся она удрать, спрыгнул бы с чердака и втолкнул бы ее в квартиру. И там…

Алена немедленно усмирила свое буйное воображение, передернула плечами, чтобы стряхнуть мохнатую ледяную лапу, которая уже начала охаживать ей спину, и подошла к окну. Тетка прицепляла к шавкиному ошейнику поводок – наверное, собиралась возвращаться.

Надо поспешить. Все равно искать тут нечего, а главное, Алена и не знает, что именно нужно искать, да и нужно ли – вот вопрос. Самая обычная пустая, давно мечтающая о ремонте, запущенная квартира с ободранными бумажными обоями и пузырящимся от усталости блекло-коричневым линолеумом… в ней необычно только одно: табуретка в ванной комнате. Почему не в комнате, не на кухне, не в коридоре, наконец, а именно в ванной?

Алена снова вошла туда. Табурет стоял у стены, как раз под тем местом, где некогда висела газовая колонка. Теперь из черной, закопченной стены торчали крюки, зияла дыра там, где в ней проходила труба, а рядом на стенке находилась точно такая же печная заслоночка, как в Алениной квартире. Наверное, там помещалась такая же вытяжка, как та, которую она совсем недавно чистила.

Алена задумчиво посмотрела на заслоночку, а потом на табуретку. На ее облезлых дощечках лежала пыль. Но это была не обычная серая бытовая пыль, которой все уже подернулось в этой покинутой квартире. Это было что-то вроде черной сажи и окалин кирпича. Знакомый такой мусор, именно им были полны мусоросборники Алениного пылесоса!

Загадочно. Получается, кто-то недавно чистил здесь вытяжку? С чего бы вдруг? Пыль ну минимум год не вытирали, а вытяжку вдруг потянуло чистить? Зачем? Колонки-то нет. Тогда чего ради стараться? Причем это произошло именно недавно, явно табуретку подставляли для того, чтобы к заслонке подобраться. Если бы сначала заслонку открывали и, к примеру, чистили, мусор был бы на полу, а не табуретке. Вот и в чумазую раковину чуток просыпалось окалины…

Нет, все же загадочно!

А если посмотреть?

Алена быстро прошла к двери, приоткрыла ее и прислушалась. Слышимость в подъезде была отличная. Тетка с шавкой медленно и тяжело поднималась по лестнице. Ну, пока она такими темпами дотелепается до пятого этажа…

Не запирая двери, чтобы не было слышно щелканья замка и чтобы не тратить времени на его открывание при уходе, Алена вернулась в ванную и взобралась на табурет, придерживаясь за стенку, потому что сооружение это было весьма шаткое. Осторожно взялась за ручку заслонки и потянула на себя.

Первая мысль: да ведь тут тяги в жизни не будет, все невпросвет забито мусором! И тотчас она заметила, что это не печной мусор. В вытяжке, на запорошенной окалиной решетке, лежал какой-то сверток, обтянутый полиэтиленом и обмотанный скотчем.

Мгновение Алена смотрела на него как завороженная, потом протянула руку и схватила, потянула… сверток застрял, он был угловатый, но в то же время мягкий, казалось, внутри какие-то куски картона. Углы цеплялись за стенки вытяжки, рыже-черный мусор сыпался вниз.

«Надо будет потом убрать, подмести, что ли, когда посмотрю, что там внутри, – рассеянно подумала Алена, спрыгивая с табуретки. – Интересно, веник здесь найдется?»

«Дверь лучше закрыть, – подумала она через минуту. – А то вдруг соседка заметит, что притворена неплотно, возьмет да и торкнется? Еще крик подымет».

Она пошла было в коридор, чтобы запереться, и в это мгновение кто-то… не иначе ангел-хранитель, всегда стоявший на страже своей шалой подопечной… ну, почти всегда, как правило: отвернуться ему случалось всего пару раз, да и в этих случаях спохватывался он довольно быстро, – словно бы в бок нашу героиню толкнул и заставил свернуть в комнату. И не просто так туда зайти, а глянуть в окно… глянуть, чтобы увидеть, как во двор въезжает черный «Ровер».

Нет, ну само собой, мало ли «Роверов» на свете… и черных среди них – большинство… и неведомо, зачем он сюда заехал, в этот двор, однако Алена, глядя сверху на эту машину, чувствовала себя так, как, наверное, чувствовали себя какие-нибудь персонажи из 37-го или подобного ему года, когда видели в окно черный автомобиль и знали, что он приехал за ними и сейчас оттуда выйдут люди в черном…

Нет, Алена не стала ждать, пока откроется дверь. Не думая, не рассуждая, она кинулась вон из квартиры, поспешно заперла дверь, неловко прижимая к себе трофейный сверток, шагнула было на ступеньки – и услышала мужские голоса, доносящиеся снизу из лестничного пролета, как по слуховой трубе.

Это могли быть какие угодно мужчины. И все же Алена ни на миг не засомневалась, что в подъезд вошли именно те, из «Ровера».

Оглянулась с отчаянием на дверь чердака. Нет, напрасны надежды, чуда не произошло. На двери по-прежнему замок. И не похоже, чтобы к нему подошел хоть один из тех ключей, которые взяла с собой Алена, да и времени нет подбирать.

Ну что ж… она открыла сумку, выхватила лежавший там пластиковый пакет из магазина «Спар» и сунула туда украденный сверток. Мелькнуло мимолетное изумление, зачем потащила его с собой. Конечно, спрятать опять в воздуховод не успела бы, но можно было сунуть куда-нибудь… поди докажи, даже если ее поймали бы, что она что-то брала, что-то вообще видела! Но поздно пить боржоми. Теперь надо надеяться лишь на помощь снисходительных небес. Отвернуться к соседской двери и сделать вид, что звонишь туда. Дождаться, пока «эти» войдут в 58-ю квартиру. И – бегом вниз! У них все равно уйдет какое-то время на то, чтобы дойти до ванной и увидеть, что сверток пропал. А вот интересно, Алена закрыла заслонку-то? Если да, у нее будет лишняя минута, чтобы убежать…

Ох, они уже близко! Алена нервно вдавила палец в звонок – и содрогнулась, будто через нее пропустили ток, когда сзади раздался женский голос:

– Вы к кому?

Ну просто сюрреализм какой-то… почему голос сзади-то?!

Не тотчас, ох, не тотчас дошло, что хозяйка квартиры поднималась по лестнице и теперь вступила на площадку.

Алена затравленно обернулась – да батюшки, та самая тетка с шавкой, которая гуляла во дворе. Та самая, которую видел Леша Пчелкин, та самая, которая приняла его за работника домоуправления.

За работника домоуправления?..

– Я к вам, – с вымученной улыбкой выпалила Алена. – Я из домоуправления. Потолок ваш смотреть. У вас потолок течет?

– У меня! – обрадовалась необъятная дама лет шестидесяти, одышливо восходя на этаж и доставая ключ. Облезлая собачея брезгливо нюхала носки лакированных Алениных сапожек и нервно взрыкивала.

Алена смотрела на нее с опаской. Именно такие вот недоростки собачьего племени и начинали на нее порой безумно, просто истерично лаять. Что характерно, самые угрюмые волкодавы при ее приближении смирялись. А вот такие недоделанные, неразумные твари… Сейчас как поднимет лай! И мужчины, которые идут снизу, поспешат, чтобы посмотреть, что тут происходит, и…

И в тот самый момент, когда торопливые, пугающие шаги послышались уже совсем близко, тетка открыла наконец дверь и впустила Алену. Собачонка, конечно, попыталась войти первой, однако Алена перепрыгнула через нее, вбежала в тесный коридорчик и отпрянула за дверь.

Небось хозяйку удар хватил бы, узри она сие, однако Алене повезло: тетенька, шавкина владелица, обернулась на звук шагов и внимательнейшим образом уставилась на мужчин. То есть Алена подозревала, что внимательнейшим, потому что иначе с чего бы ей стоять столбом на площадке?

– Вы к кому, молодые люди? – спросила хозяйка шавки подозрительно.

– Да вот сюда, в 58-ю, насчет продажи квартиры, – отозвался чуточку запыхавшийся мужской голос.

– Там давно никто не живет, – сообщила хозяйка.

– Конечно, – успокоил мужчина. – Я агент риелторской фирмы, которая занимается ее продажей. Вот, привел клиентов – посмотреть.

– Агент, говорите? – еще более недоверчиво повторила хозяйка. – А какая фирма?

– Э-э… «Черная жемчужина», – последовал ответ после мгновенной, но вполне уловимой запинки.

«Врет! – мигом смекнула Алена, все чувства которой были сейчас обострены так, что она слышала не только полутона, но даже, как в танго, синкопы, даже тончайшие оттенки звуков и обертонов. – Все врет! Он не знал, что сказать! Выпалил первое, что в голову пришло! И я слышала его голос раньше. Точно, слышала! Только где? Когда? Это не голос Дальтона-Ушана, это голос взрослого мужчины, а не мальчишки. Когда я его слышала? Неужели это он был в парке? Или мне мерещится со страху?!»

– Батюшки! – тяжело вздохнула куда более доверчивая хозяйка шавки. – Чего только не выдумают, однако. То все какие-то ЛТД или ООО, а теперь – «Черная жемчужина»! Китайская фирма, что ли?

– Китайская, совершенно верно, – согласился агент. – Вы совершенно точно угадали.

– Ох, еще только хунвейбинов нам тут не хватало, – горестно вздохнула хозяйка, к Алениному изумлению, совершенно правильно выговорив сие непостижимое слово. А впрочем, она ведь принадлежала к поколению, которое в детстве восклицало: «Русский, китаец – дружба навеки!», а потом жутко боялось культурной революции. С другой стороны, ее и впрямь было отчего бояться… – Ну, смотрите квартиру, коли хотите, – сказала она наконец, – только я потом позвоню Ладочке, спрошу, кто вы такие, имейте в виду!

Она вошла в квартиру и принялась запирать дверь.

«Бог ты мой! – в смятении подумала Алена. – Да она что, первый день на свете живет?! Детективов не читала? Зачем она про эту свою Ладочку сказала… это, наверное, хозяйка 58-й квартиры… теперь, по закону жанра, эти типы должны ворваться сюда, чтобы убить ее как опасную свидетельницу, она же их видела… а тут еще и я!»

Она ждала, сжимая в кармане куртки мобильный телефон, готовая в любую минуту набрать 101, номер спасения в Нижнем Новгороде, однако почему-то никто не врывался – напротив, было слышно, как мужчины вошли в 58-ю квартиру и прикрыли за собой хлипкую дверь. Может быть, они тоже не читали детективов, а потому не знали о законах жанра?

Так или иначе, в первом приближении на душе у Алены самую малость полегчало. Может быть, вот сейчас, пока парни прочно осели в квартире, выйти и удрать?

Хотя кто знает, прочно ли они там осели? Вдруг выйдут сразу? И как раз наткнешься на них! Нет уж, лучше время потянуть и подождать, чтобы они не просто вышли, а наверняка ушли.

– Ну, – самым деловым на свете голосом сказала Алена, – давайте посмотрим ваш потолок.

– Вот сюда! – обрадовалась хозяйка. – На кухню проходите.

Диссонанс между простенькой, но до изумления чистенькой кухонькой и безобразным, сюрреалистических оттенков, взбугрившимся пятном на потолке был таков, что даже Алена, какой мандраж ее ни бил, не смогла этого не заметить и даже ахнула:

– Ну и ну! Какой кошмар!

Шавка одобрительно гавкнула.

– Конечно, кошмар! – устало вздохнула хозяйка. – А от домоуправления толку не добьешься. Никто не идет даже посмотреть, не то что помочь…

– Ну я же пришла, – фальшивым голосом сказала Алена, и собачонка снова гавкнула, на сей раз – с несомненно иронической интонацией. И Алене показалась, что пожилая шавка видит ее насквозь.

Да ладно, главное, чтобы не видела хозяйка. Нехорошо, конечно, ее обманывать, но ведь ради спасения жизни, можно сказать…

Вот именно!

– А куда я только не писала, – еще более тяжело вздохнула хозяйка. – Еще при советской власти начала – и в ЖЭУ, и в райком, и в райисполком, и до горисполкома доходило… Потом, когда перестроили все в стране, опять началось: домоуправление, ДЭЗ, районная администрация, городская, областная, газеты, «Вечер трудного дня», депутаты…

Она открыла буфетный шкафчик и выложила на стол толстенную папку, при виде которой Алену просто-таки священный трепет пробрал: да это же бесценные исторические документы! – но тут за стенкой вдруг раздались громкие, злые мужские голоса, срывающиеся на крик, и вышеназванный Аленин трепет одномоментно превратился в самую вульгарную дрожь.

Там 58-я квартира. Это они орут друг на друга!

– Ага, – с ноткой злорадства констатировала хозяйка, – у них там, – она потыкала пальцем в стену, – потолочек еще похлеще, чем здесь, я-то хоть обдираю пузыри этого грибка да белю регулярно, а там уж невесть сколько времени ремонта не было, Ладочка никогда не страдала аккуратностью, а брат ее тут один жил, без женского пригляду, ну, он старик был…

«Ее прежний владелец тут умер, а слух прошел, что его ограбили да убили», – вспомнила она слова Леши Пчелкина и подумала, что квартира эта очень нехорошая и всякий криминал к себе притягивает, так что плесневое пятно на потолке – это еще не самое плохое, что в ней есть.

– Это они пятно разглядели, – с прежней интонацией продолжала хозяйка. – Небось покупатель как пятно увидал, так и заорал: что вы мне подсунуть хотите! А агент этот его уговаривает.

Однако Алена могла бы спорить на что угодно: дело вовсе не в грибке, каким бы ужасным он ни был. Она чувствовала: там, в 58-й квартире, обнаружен пустой тайник. Она чуяла происходящее взмокшим затылком, похолодевшей спиной, вставшими дыбом волосками на шее и на руках, всем существом своим, которому было страшно. Страшно!

Ведь ускользнула буквально чудом каким-то… Что бы они сделали, застань ее в квартире? Убили бы? А потом? В пустой квартире труп даже спрятать некуда, как бы они его вынесли? Все-таки писательница наша – дама габаритная, рост 172 см, вес 65 кг… никак до 60 похудеть не удается, ну клинически подводит страсть к сладкому и печеному! Целиком ее ни в живом виде, ни в мертвом так просто не вынесешь, значит, что? По частям?

По частям?!

Алена усилием воли оторвалась от возникшего в воображении жуткого зрелища расчленения ее мертвого тела и попыталась вслушаться в то, что там бубнила хозяйка. Оказывается, она перечисляла те инстанции, куда снова намерена пойти, чтобы отыскать управу на домоуправление и вынудить его сделать капитальный ремонт потолка за свой счет, а не за счет квартиросъемщиков.

Алена машинально поддакивала, забыв, что, по идее, должна вступаться за честь мундира и отстаивать каждую домоуправленческую копейку так, как будто это ее собственная копейка.

Шавка периодически одобрительно взлаивала, глядя то на Алену, то на хозяйку.

– Вы еще и на чердаке должны все посмотреть, – приказным тоном сказала та, направляясь к двери.

Алена испуганно замерла. Показалось или голоса за стенкой передвинулись в коридор? И вот сейчас все снова столкнутся на площадке… а вдруг ее узнают?! Вдруг преступники тогда запомнили ее в лицо? Или вдруг, а это самое страшное, среди них окажется Ушат? И вот тут-то в конце жизненного романа писательницы Дмитриевой будет поставлена большая жирная точка. Очень возможно, что свинцовая…

– Как же мы на чердак попадем? – возразила она дрожащим голосом и вцепилась в спинку, как будто это был некий якорь спасения. – Там же замок.

– А разве у вас нет ключа? – удивилась хозяйка.

– Забыла… – придумала подходящую ложь Алена.

Собачка неодобрительно тявкнула.

– Ничего страшного, – успокоила хозяйка. – У меня есть запасной. От вас как ни придет или человек, или комиссия, так любым предлогом пользуются, чтобы на чердак не подниматься. Всегда ключ забудут, – она выделила последнее слово голосом, как бы подчеркнув, что совершенно этой ерунде не верит. – Поэтому я свой ключик и завела. Пойдемте, девушка.

Как всегда, Алену обезоружило такое обращение… Вот и сейчас она как бы размякла душой, утратила осторожность и позволила себя буквально вытолкать на площадку. С другой стороны, ну что ей оставалось делать? Хвататься за мебель и кричать дурным голосом: «Нет, не пойду я смотреть ваш потолок?» Можно представить, какой лай подняла бы тут собачонка! Даже за стенкой стало бы слышно, а вдруг опасные соседи явились бы на шум? Нет уж, лучше тишком-ладком… ну, какая разница, с другой стороны, в квартире от них скрываться или на чердаке?

А может быть, туда вообще не лезть? Конечно! Как только хозяйка поднимется по лесенке, чтобы открыть чердачную дверь, Алена кинется вниз – и, честное слово, наплевать, что о ней подумают тетка с шавкой, они ведь ее в жизни больше не увидят, а если хозяйка нажалуется в домоуправление на нерадивую проверяльщицу, ее там за ненормальную примут и станут уверять, будто все это ей привиделось, потому что никакой проверяльщицы к ней в жизни не посылали.

Она уже начала бочком продвигаться к лестнице, однако чертова собачея шмыгнула ей под ноги и угрожающе оскалила зубы. Конечно, шавке хватило бы хорошего пинка носком сапожка, но Алена никогда не била зверье как братьев наших меньших ни по голове, ни по каким-либо другим местам, и, наверное, ей было бы проще человека ударить, чем животину, даже такую невзрачно-агрессивную. И она меньжевалась так и этак, а тем временем хозяйка чердачную дверь отперла и снова спустилась с опасной узкой лесенки, очень напоминающей трапик:

– Полезайте, девушка.

Алена жутко боялась высоты, надо сказать. Как-то раз, куражу ради и интересу для, она спрыгнула с парашютом и еще однажды покаталась на дальтаплане, и этих впечатлений ей хватило надолго – на всю оставшуюся жизнь, так сказать. Подъем по подозрительной лесенке стоял в одном ряду с теми явлениями. Она неуверенно подошла. Неуверенно взялась за верхнюю ступеньку, чувствуя себя Терешечкой из украинской народной сказки (или Ивашечкой из аналогичной русской), которому Баба-яга предлагает сесть на лопату и полезть в печь. Может, предложить хозяйке указать ей дорогу, а тем временем…

И тут совсем рядом снова зазвучали раздраженные мужские голоса: те, в 58-й квартире, двинули к выходу. Щелкнул замок…

С легкостью жаворонка, взмывающего к яркому солнышку, вспорхнула Алена по лесенке и шмыгнула внутрь чердака.

– Ну что, – послышался голос хозяйки, – как вам квартира?

– Квартира как квартира, – раздраженно ответил тот, который называл себе агентом китайской риелторской фирмы «Черная жемчужина». – А вот скажите, сударыня, мы тут конкурентов опасаемся… про эту квартиру вчера или сегодня никто не спрашивал? Незнакомых людей вы тут не видели?

У Алены подкосились ноги, и она едва не свалилась в люк, но, слава богу, нашла в себе силы и удержаться на задрожавших конечностях, и даже отпрянуть подальше.

Тетенька как ляпнет сейчас – мол, незнакомая девушка из домоуправления там по чердаку ходит…

«В крайнем случае, кинусь по чердаку к другим подъездам, – мгновенно определила для себя стратегию и тактику отступления Алена. – Совершенно точно, что хоть один люк в подъездах окажется открытым!»

Так себе надежда, между нами говоря… Довольно ненадежная.

– Сегодня никого не было, – донесся голос тетеньки, и от сердца у Алены чуточку отлегло, – а вот вчера…

Алена снова насторожилась и, как выяснилось, не напрасно.

– А вот вчера был тут какой-то мужичок, заявил, дескать, он таксист, из 58-й кто-то машину вызвал, а не выходит. Ну, я ему сказала, что, видать, обманули его, выходить оттуда совершенно некому, а он все рвался, чуть дверь не сломал.

– Ага… – послышался голос «агента».

– А может, он и правда был таксист, я потом в окошко поглядела – садился он в белую машину с шашечками, а на крыше был желтенький щиток.

– Ну, наверное, и правда что-то перепутали, – равнодушно сказал «агент», и Алена услышала звук удаляющихся по лестнице шагов, после чего наконец ощутила, что то желе, которое образовалось у нее вместо ног, начинает обретать прежнюю устойчивость.

И обрело, заметьте себе, и Алена даже на этих самых ногах еще довольно долго ходила по чердаку в сопровождении неотвязной хозяйки, обещая ей все мыслимые и немыслимые ремонты. Заодно Алена сделала два наблюдения. Во-первых, в малое окошечко удалось увидеть, что трое парней (совсем даже не в кожаных куртках, а в каких-то разномастных, вроде бы в синей, коричневой и красной), один в вязаной шапочке, другой в черной кепчонке, третий – с непокрытой темноволосой головой, садятся в черный «Ровер». Номер было никак не разглядеть, ну никак! И вроде бы Дальтона-Ушата среди них не было. А впрочем, слишком высоко, точно не сказать.

Второе открытие состояло в том, что все люки в другие подъезды оказались заперты. Хотя это уже было не актуально.

Наконец Алене, уже почти в полуобмороке от усталости (даже собачка притомилась и уснула в уголке чердака, на груде какой-то пожароопасной ветоши), удалось сбежать от тетеньки, наобещав ей привести сюда все комиссии на свете. Ноги опять начали дрожать, и она едва спустилась с лестницы. Сердце колотилось как сумасшедшее, в голове все словно бы дымилось. Ох, тяжела доля работников жилищно-коммунального сектора, а также квартирных взломщиков!

Впрочем, от свежего воздуха чуть полегчало. Алена постояла-постояла во дворе, глядя на то место, где был припаркован «Ровер», а потом ей вдруг стукнуло, что парни, очень может быть, что-то заподозрили и теперь поджидают ее по пути на остановку.

Конечно, это была мания преследования, а может, даже полная и окончательная паранойя, которую следовало с презрением прогнать, но Алена ей поддалась и, как ни устала, на остановку не пошла, а отправилась домой пешком, через самые обходные закоулки, что заняло у нее около часа времени. Пришла никакая и немедленно упала за стол. Она редко создавала в холодильнике запасы, но сейчас порадовалась, что они существуют, хотя и совсем незначительные. Все-таки пища – лучший транквилизатор! «Морской коктейль» и шпинат, холодная курица и огурец, редиска и сырые шампиньоны, к которым Алена пристрастилась во Франции… потом зефир и убийственная вещь – чернослив в белом шоколаде. Поверх всего этого – горячий чай «пуэр», который при первом знакомстве показался Алене просто свежезаваренной землей вперемешку с сорной травой, но постепенно она к «пуэру» пристрастилась, пила теперь только его и находила, что ничто другое так не вымывает из желудка избыточное количество еды.

Спустя немалое время, проведенное за столом, Алена вполне успокоилась… то есть настолько, что даже думать не могла ни о чем, а могла только раздеться и лечь спать. И она так и поступила.

Из воспоминаний Лены Вахрушиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Я смотрела на нее, вытаращив глаза. Никогда ничего подобного не видела. Да она ли это, наша всегда тихая, отсталая, вечно согласная с отцом и с нами мамаша?! Какое безумное выражение лица! И неужели она способна поднять руку на дочь! На родного человека!

А что? Вот подняли же на пионера-героя Павлика Морозова руку его родственники, дед и дядька, и за что? За то, что обличал врагов, расхитителей социалистической собственности! Конечно, мать меня не убьет, как убили Павлика, но, если так будет ремнем махать, того и гляди лицо рассечет. Хороша же я буду завтра в школе! А завтра как раз обществознание, мне доклад о социалистической бдительности делать. И пример хороший можно привести: как наш сосед Шаманин, бывший главный инженер строительства, был изобличен благодаря бдительности тех, кто находился с ним рядом в повседневной жизни. Изобличен, арестован и, можно не сомневаться, что скоро понесет суровое, но справедливое наказание.

Вот только ни о чем я не смогу рассказать, если мамаша доберется до меня со своим ремнем. В смысле, не со своим, а с отцовским, но это уже не столь важно. Буду ходить вся в синяках и кровоподтеках. Конечно, я могу выдумать, будто схватилась врукопашную с убегающим Шаманиным… но не факт, что мне поверят. И вообще, вдруг кто-то из учителей проверит? Тогда правда наружу выйдет, будет стыдно. К тому же пионеркам стыдно врать… Нет, лучше не связываться с обезумевшей мамашей.

– Да ладно, опустите ремень, что вы, в самом деле… – пробормотала я, сторонясь. – Не пойду я никуда. Слышали? Не пойду! А у окошка можно посидеть?

Конечно, я не могла вот так отрешиться от чувства долга. У меня оно настолько сильно развито, что умрет только вместе со мной. Не могла я от него избавиться, а потому решила посидеть у окошка, покараулить. Мало ли – вдруг Шаманин и правда решится бежать. А я тут, на страже!

– Сиди, так и быть, – неохотно согласилась мамаша. – Только поимей в виду: коли с места стронешься и убежишь за соседями подглядывать, догоню и изобью до полусмерти.

И я поняла, что она так и сделает, а потому шальная мысль дождаться, пока мать задремлет, и все же ускользнуть к Шаманиным, была мною подавлена в самом зародыше.

– Угомонитесь вы, – буркнула я. – Никуда я не денусь. Буду тут сидеть.

– Слово дай, – потребовала мать.

– Какое еще слово? – удивилась я.

– Свое это… красное пионерское.

– Не красное пионерское, а честное пионерское, – хмыкнула я. – Сами не знаете, мамаша, чего просите. Как я могу вам дать честное пионерское, если у меня нет галстука на шее?!

– Ну так повяжи его, – мрачно потребовала мать, кивнув в сторону моей кровати. Она знала, что галстук, частицу нашего красного знамени, я держала под подушкой, когда ложилась спать.

Ничего, что он мялся. Зато рядом, если не у сердца, так возле головы!

Я не стала больше спорить. Поняла, что она не успокоится. Поэтому я пошла к кровати, достала галстук, повязала его и, взяв за один конец левой рукой, поклялась, что к Шаманиным не пойду, а буду тихо сидеть у окна.

– Ты еще честное под салютом дай! – хихикнул Мирка, и мать тут же подхватила:

– Вот именно, давай честное под салютом!

Пришлось поднять правую руку над головой в пионерском салюте. Но что оставалось делать?

Наконец мать удовлетворенно кивнула и снова улеглась в постель, но ремень отцовский все же положила рядом.

Я села перед окном, но ничего там не увидела, кроме себя в накинутом пальто и нашей ярко освещенной огромной комнаты.

– Свет погаси, что как на сцене, – проворчала мать. – Да и киловатты бегом бегут.

Я щелкнула выключателем, не споря. А что спорить, и в самом деле так лучше.

Из окон Шаманиных падало достаточно света, чтобы я могла различить наше крыльцо, а также стоявший неподалеку, в подворотне, большой автомобиль. Наверное, на нем при-ехали товарищи из НКВД. Наверное, на нем и увезут Шаманина туда, где и положено находиться врагу народа и вредителю процессу социалистического строительства.

Я смотрела, смотрела на этот автомобиль, глаза слипались, я таращила их, но это плохо помогало… За моей спиной ходики ударили один раз. Ага, час ночи.

Этот удар на время меня приободрил, но меня немедленно снова начало клонить в сон. И я уснула… и не помню, честно говоря, сколько времени прошло, как вдруг за стеной, где проходил коридор, раздались шаги, несколько человек прошли, потом хлопнула входная дверь… шаги загрохотали по лестнице… потом кто-то босиком пронесся по коридору, потом еще один человек…

Я вскинулась, суматошно хлопая глазами. Скрипнула родительская кровать: это мать с нее соскочила, и Мирка уже был тут как тут: они стояли рядом со мной и смотрели в окно, и мы все могли видеть, как выводят из подъезда Шаманина и сажают в тот черный автомобиль, который до этого стоял в подворотне, а теперь подъехал к самому крыльцу.

«Подумаешь, какой фон барон! Не велик барин, мог бы и сам дойти!» – фыркнула я, а потом подумала, что, конечно, товарищи из органов лучше знают, что делать. Может быть, они опасались, что Шаманин предпримет попытку к бегству. Конечно, уйти ему они не дали бы, на то есть пули в наганах, но все же…

Итак, его вывели, и автомобиль, развернувшись, отъехал. Мать громко дышала над моим ухом, а Мирка, наоборот, затаил дыхание. Мы видели, что с крыльца соскочила Тонька – из-под пальто торчала ночная рубашка – и побежала за машиной. Потом по ступенькам медленно, как старуха, спустилась Нина Сергеевна, одетая точно так же, и заковыляла в ту же сторону, протягивая в темноту руки. Но она не слишком долго шла, вдруг упала и осталась лежать на улице.

Мать рванулась было от окна, но я догадалась, что она хочет сделать, и стиснула ей руку:

– Вы что, мамаша?! С ума сошли? Врагам народа помогать собрались?! Хотите, чтобы вас с отцом тоже забрали?

Она замерла, и я чувствовала, как дрожит в моей руке ее рука.

Я видела, как вернулась Тонька, подошла к лежащей матери, но почему-то не стала ее поднимать, а легла на землю рядом с ней. И так они лежали в тех самых лопухах, которые Шаманин рисовал и спорил, какого они должны быть цвета, серого или зеленого.

Долго ли так лежали Нина Сергеевна и Тонька, я не знаю, потому что вернулся отец и шуганул нас от окна, но все время, пока мы смотрели, никто из нашего дома не вышел, чтобы поднять Шаманиных или как-то им помочь. Разумеется! Ничуть не удивительно! Все были исполнены праведного негодования, все испытывали законное чувство презрения и ненависти к этим затаившимся пособникам и пособницам мировой капиталистической гидры, которая неустанно тянет свои щупальца к горлу нашей социалистической родины.

Итак, вернулся отец, включил свет, и мы отошли от окна. Я сунулась было к нему расспросить, как оно там происходило при обыске, что нашли у Шаманина – оружие, шифровки, а может, даже радиопередатчик, как и положено шпиону, – но отец посмотрел на меня и медленно покачал головой, не дав даже слова сказать. У него были глаза как у пьяного, хотя, конечно, он в рот не брал сегодня.

– Ложитесь все спать, – выдавил он. – Завтра на работу. Мирка, погаси свет.

И пошел к своей кровати.

Я хотела с ним поспорить, но он снова на меня так странно посмотрел…

– Илюша, – простонала мамаша и снова схватилась за волосы. Ох уж эти мне старорежимные шесты! – Илюша, да что же это такое?! Как же ты…

Тут Мирка щелкнул выключателем, и я только и успела, что увидела красные, как будто заплаканные глаза отца, который затравленно смотрел на мать и медленно качал головой, как будто пытался что-то отрицать.

И вдруг до меня дошло. А ведь мать потому таким криком кричала, что думала, будто это отец написал в органы про Шаманина… ну, что он скрытый враг, что устраивает на стройке саботаж и что из-за его вредительских происков задержалось и удорожилось строительство. Наверное, подумала, что в тот вечер, когда отец со свой тетрадкой и чернильницей на кухню ушел, он и…

Глупости. Отец просто на это не способен. Он не такой. Он слишком слабый. Он этого сделать не мог, он этого не делал!

…Я уже засыпала, когда вспомнила про Тоньку, которая там лежала на земле у крыльца. Ага, это тебе не в боковушке своей на пуховиках валяться!

* * *

Через час Алена проснулась. Сон, словно чай «пуэр», смыл с души страх и усталость. Вообще такая тряска во всех, так сказать, членах, какую она испытала во время своего приключения, достойна презрения, но, с другой стороны, она все-таки женщина… по определению, существо слабое… где-то Алена читала дивную фразу о том, что женщина – слабое, беззащитное существо, спастись от которого невозможно. Автора этого высказывания она не знала, но иногда ей казалось, что это сказано о ней. Нет, ну зачем было красть ее текст и делать ее подопытным кроликом?! Если Дракона доводят до крайности, если над ним начинают ставить какие-то странные эксперименты…

Ну а теперь настала пора посмотреть, ради чего она такого страху натерпелась и что, если называть вещи своими именами, она украла из «нехорошей» квартиры номер 58. А если там деньги?!

Такая мысль впервые пришла Алене в голову, и, честно говоря, нашей писательнице стало даже слегка дурно. Экая пошлость – оказаться вульгарной воровкой! То есть если там не материальные ценности, а какие-то бумаги, документы – это трофей. А вот если деньги, драгоценности… это… это… Это противно.

Алена взяла ножницы и распорола скотч, а потом и полиэтилен. Открылась темная мягкая ткань, в которую было завернуто что-то угловато-гнущееся. Нет, это не деньги, не пачки денег. Это…

Алена ошеломленно смотрела на куски холста, покрытые пятнами темной краски.

Стоп! Да это не холст! Это старая-престарая клеенка… да ведь это те самые обрывки картины, которые ей показывал рыжий Василий около мусорного ящика не далее как вчера днем!

Что, значит, Василий, его сестра и их дед… они и есть те преступники, которых ищет Муравьев?! Которые нападали на Алену и на Ольгу Васнецову?! Которые устроили тайник в заброшенной квартире?! Получается, это они?!

Нет, не получается. Мало того, что в «Ровер» садились не старик, мальчик и девочка, а трое молодых мужчин. Эти обрывки очень похожи на виденные Аленой, однако все же не они. Во-первых, другого размера, побольше. Во-вторых, их не три, а пять. А главное, здесь нет нежных переливов серо-жемчужного и лилового оттенков, все гораздо темнее, и сверху брызги красной краски, словно брызги крови. На всех пяти!

Алена разложила куски на полу, повнимательней всмотрелась и заметила, что местами края разрезов (кромсали, такое ощущение, не слишком острыми ножницами или резали ножом) могли бы подойти друг к другу. Попыталась сложить их, как пазлы. Две подошли край в край, но понять изображение было невозможно. Пятна и пятна, рисунок не читается. Абстракция какая-то. Или нет? Или да?

Почему это нужно прятать? Почему из-за этого поднимается такой шум-крик? И не из-за этих ли обрывков напали в понедельник на Ольгу Васнецову?

Но при чем тут ее муж-милиционер? Муравьев говорил, что это преступление направлено против начальника районного УВД. Возможно, эти обрывки – части какой-то ценной картины, которая была конфискована работниками милиции?

Чепуха. Эта картина была написана в лагере каким-то несчастным зэком, а потом разорвана, разрезана, как рассказывал рыжий мальчишка, внук старого летчика. Какое отношение к этому имеет милиционер Васнецов?

Никакой связи.

Или связь есть?

Но при чем тут текст, который написала Алена Дмитриева?!

Размышлять на эту тему можно до посинения, но посинеть не хотелось бы, особенно учитывая, что сегодня в семь вечера приезжает Вячеслав.

Алена взглянула на часы. Батюшки, уже три! Времени осталось всего ничего. И при этом – полным-полно. Вполне достаточно для того, что она собиралась сделать.

А собиралась она хоть что-то разузнать об обрывках этой картины, которая, очень может быть, стала причиной нападения и на нее, и на Ольгу Васнецову. Если попытаться восстановить в памяти тот пугающий вечер, то можно вспомнить одну странную фразу, оброненную одним из «кожанов»: «Нет у нее ничего». Он приказал своим подельникам оставить Алену в покое… как же это было?.. Алена даже зажмурилась от усердия. Да, он сказал: «Поехали, ребята», – и Алена почему-то подумала, что именно этот тип здесь всем заправляет, а вовсе не болтливый обладатель гнусавого голоса. А гнусавый возмутился, мол, мы же еще и не начали. И тогда тот раздраженно приказал: «Поехали, говорю! Нечего тут ловить. Нет у нее ничего».

Чего у нее не было, но что оказалось у Ольги Васнецовой? Не об этих ли кусках картины шла речь? Ну, это, конечно, весьма смелое предположение, однако пусть будет, все равно другой версии, как принято выражаться в детективах, у следствия нет. В смысле, другой версии нет у Алены.

Предположим, все обстоит именно так. Предположим, именно ради этих обрывков напали на Ольгу Васнецову. Немного, конечно, странно, что она шла вечером, одна, неся какие-то там сверхценные полотна… шла от своей матери, как говорил Муравьев. Или эти фрагменты хранились у ее матери? Как бишь ее? Имя у нее странное, какое-то политизированное… Сталина, что ли? Нет, не Сталина, подымай выше. Вроде бы, Муравьев сказал, что ее зовут Владлена как-то там, отчество вылетело из головы, да и не важно, ну какое имеет значение, как зовут Ольгину матушку? Главное – эти фрагменты…

– Или НЕ главное, – скептически пробормотала Алена. – Или они ну совершенно не главное, а я, как всегда, пытаюсь выдать желаемое за действительное.

Это она попыталась себя охладить. И ей это удалось. Ясно, что те трое мужчин, которые так напугали ее сегодня, не принадлежали к числу жильцов 58-й квартиры. Ясно, что они тут не бывали прежде. Иначе тетка с шавкой (Алена мысленно извинилась, что по-прежнему называет свою спасительницу – ну вот не удосужилась узнать ее имя, как-то не к лицу это было работнице домоуправления, вроде бы предполагается что она знала, куда шла! – этим оскорбительным прозвищем) кого-то из них признала бы, она явно навидалась прежних посетителей этой квартиры, знала и родню, и друзей погибшего жильца, и этой нынешней хозяйки, какой-то там Ладочки. Получается, они к этой квартире не имели отношения. Но с какой стати они в чужой квартире спрятали сверток, которым, судя по всему, очень дорожили?!

Или это не они его спрятали? А кто? О квартире знал Ушат. Он и спрятал? Еще непонятка: зачем он тогда Алену-то на эту квартиру наводил, если там тайник?! И если он сам – один или в компании подельников – хотел с ней разделаться или напугать, то, значит, он был вчера в квартире или на чердаке, значит, он сам видел, как в дверь ломился таксист. Почему не рассказал об этом своим друзьям из «Ровера»? Или они ему не друзья?!

– Вопросы-то я умею задавать, – пробормотала Алена. – А вот как насчет ответов?!

Она немножко подумала и пошла одеваться. До приезда Вячеслава время еще есть. И она вполне успеет найти ответ хоть на один из тех вопросов, которые себе назадавала. Во всяком случае, попытаться это сделать. И есть человек, который может реально ей помочь. Только его надо еще найти… Все, что Алена о нем пока знает, это то, что ему 85 лет, он бывший фронтовик, у него двое рыжих внуков и он живет в том доме, где магазин «Спар».

Да целая куча сведений!

В это мгновение зазвонил ее мобильный. На сей раз номер определился – Вячеслав!

Интересное кино. Второй раз стоит только Алене о нем подумать – и он немедленно звонит. Нет, что ни говорите, а тангомагия определенно существует. Между прочим, аж две студии аргентинского танго – одна в Москве, другая в Питере – так называются. И не зря!

– Привет! – сказала она, нажав на кнопку ответа, и улыбнулась. И Вячеслав, судя по голосу, улыбался – и в то же время Алена уловила нотку озабоченности.

– Слушай, ты помнишь, что я сегодня приезжаю? – спросил он деловито.

– А вже ж! – ответила Алена почему-то по-польски, бог весть почему. Ну, с ней такое бывало, заносило в дебри иноязычной лексики ни с того ни с сего, словно бы для некоего куража.

– Предлагаю такой план действий: я сразу с вокзала беру такси и еду в «Октябрьскую», там поселяюсь – номер мне уже забронирован, – стремительно принимаю душ и к восьми, не позднее, буду в «Горожанине». Насколько я понимаю, это поблизости. Я даже такси отпускать не буду.

Алена прикинула расстояние и время. Предположим, поезд не опоздает и придет вовремя. Предположим, Вячеслав сразу возьмет машину… в эту пору пробок уже может не быть, но все равно не меньше двадцати минут до гостиницы придется ехать, а поселение (даже при самом благожелательном отношении), а душ, а переодевание, а путь до «Горожанина»?

– Будешь в половине девятого, не раньше, – сказала она с легким вздохом сожаления: ну как же, на танго остается на полчаса меньше!

– Ну, в четверть девятого, – согласился с некоторыми поправками Вячеслав.

На том и порешили.

– Целую тебя и очень жду встречи! – ласково, можно сказать, нежно проговорил Вячеслав. Алена ответила в том же духе, но, если честно, не могла бы ручаться за то, что голос ее трепетал от страсти: ну да, голова сейчас была поровну занята танго и этими играми с обрывками картины…

Уже выйдя из подъезда, она вспомнила, что совершенно забыла включить сигнализацию. Да ладно, она же ненадолго.

Алена перешла улицу и вскоре оказалась возле пресловутого мусорного контейнера. Так, она стояла вот здесь, а рыжие брат с сестрой – вон там, и девочка махала, а парень сказал, что дерево загораживает балкон и вообще с пятого этажа деду не видно…

Алена шагнула на то место, где стояла девочка, и попыталась определить, какие именно окна пятого этажа загораживает дерево. Ну, вот эти три как раз под красным кирпичным орнаментом. Это какой же может быть подъезд… ага, арка справа, значит, если войти во двор, арка окажется слева. Отлично. Вперед!

Алена с удовольствием покинула пахучее место своей дислокации и перебежала дорогу. А на подъезде домофон, вот те на, привет… Придется ждать, пока кто-нибудь не выйдет или не войдет, а потом пытаться внедриться в подъезд. Если пустят, конечно.

Стоило так подумать, как дверь открылась и вышла невысокая женщина в чем-то сером, с таким озабоченным лицом, что Алена воодушевилась: авось удастся прошмыгнуть в подъезд незаметно, дама даже внимания на нее не обратит.

А вот не вышло! Дама не просто обратила внимание, но даже за рукав Алену поймала:

– Девушка, вы к кому?!

С одной стороны, девушка, как уже не раз было сказано, – это хорошо. С другой – да неужели у нее такой подозрительный вид?! И что это вообще за манеры, за рукав хватать?!

– Позвольте! – сердито сказала Алена и демонстративно выдернула рукав из цепких пальцев. – Успокойтесь, прошу вас. Я никого грабить не собираюсь, напротив, потерянный кошелек хочу вернуть. Ищу двоих таких рыжеволосых ребят, похоже, они брат с сестрой. Забыли кошелек в «Спаре», кассирша сказала, что они вроде бы в этом же доме живут.

Придумав такой предлог, Алена совершенно ничем не рисковала: жители всех окрестных домов отоваривались в «Спаре», и если о чем-то жалели, то лишь о том, что он не раза в три или в четыре больше и не двухэтажный, как, к примеру, «Спар» на Ильинке.

Однако серая дама продолжала смотреть подозрительно.

– Его вроде бы Василий зовут, а ее – Наташа, – выложила Алена последний козырь осведомленности.

– Кошелек? – недоверчиво спросила серая соседка, высоко поднимая правую бровь и оставляя левую низко лежать над скептически прищуренным глазом.

– Кошелек, – кивнула Алена и для достоверности картины достала свой кошелек. И немедленно пожалела об этом. А вдруг серая дама – родственница рыжих ребятишек? Например, матушка. Нет, сходства не наблюдается ни малейшего, дама не рыжая, а какая-то пегая, а все же… Мало ли что бывает! И она скажет: «Не может быть, это не их кошелек!» И Алена окончательно выйдет у нее из доверия.

Опасность также могла заключаться в следующем – дама скажет: «А, Василий с Наткой? Да это ж мои соседи. Давайте я им кошелечек передам, а то что вам зря по этажам шататься, ноги бить!»

Нет, ну в этой ситуации Алена тоже вправе проявить недоверие. И она его проявит!

Однако ее недоверие осталось невостребованным.

– Ну, раз кошелек… – буркнула дама, прекращая свои покушения на ее рукав, но отнюдь не расплываясь в приветливой улыбке. – Вам на пятый этаж, в 84-ю квартиру.

– Спасибо, – буркнула Алена с аналогичным выражением лица. И вошла в подъезд.

Пятый этаж, хм… Ну, пятый, так пятый.

Лифты она терпеть не могла, да и вообще, нужно пользоваться любой возможностью заняться спортом, а подъем по лестнице – замечательный способ потренировать мышцы бедер сзади. Попросту выражаясь, попку подкачать.

И вот пятый этаж. На площадку выходили четыре двери: три самые обыкновенные, сейфового типа, стандартно-серые, ну а четвертая оказалась какого-то дичайшего зеленого цвета, ну просто попугайного.

«Странно», – подумала Алена, глядя на дверь. Вообще, если бы она искала квартиры рыжих внуков наугад, вернее, повинуясь только дедукции, то позвонила бы сначала именно в эту дверь. Однако же на ней значился номер 85, а тетенька сказала: рыжие двойняшки живут в 84-й…

Алена нажала на звонок – сначала робко, потом посмелей. Однако без толку: даже когда она просто-таки воткнула палец в кнопку и не отнимала целую минуту, никто не отозвался.

Алена покачала головой, подумав, что зловещие квартирные игры в ее жизни как-то затянулись. А впрочем, ничего зловещего тут нет. Всего-навсего дома никого нету. Ну что ж, придется нагрянуть за ответами попозже. Скорей всего, завтра. А сейчас лучше забыть, что она сыщица-детективщица. Самое время вспомнить, что она женщина, тангера, что впереди у нее свидание, и не простое, а милонга для двоих, или, как сказали бы в Аргентине, milonga para dos!

И только она призвала себя к миру и покою, как за спиной щелкнул замок. Черт знает почему, Алене показалось, что этот звук очень похож на звук взводимого курка. Не то чтобы она часто слышала, как взводят курки, но воображение у нее было весьма богатое.

Обернулась… ничего подобного! И вообще ничего зловещего! Это открылась дико-зеленая дверь с номером 85. На пороге стоял беловолосый и белобородый дедок в сером свитере с высоким воротом и в джинсах.

В джинсах, вот класс! Да ему лет восемьдесят, не меньше!

И тотчас Алена вспомнила, что ему 87. Потому что готова была спорить на что угодно: этот тот самый бывший летчик, дед рыжих внуков, коего она ищет. Но как же… почему квартира 85?

– Извините, – сказал старикан и улыбнулся, сверкнув отличными зубами. – Вы, наверное, моих внуков ищете? Ваську и Натку? Мне сейчас снизу позвонила на мобильный наша соседка, Светлана Юрьевна, с которой вы разговаривали. Оказывается, она нечаянно номер своей квартиры вам назвала. Такое бывает, она вообще дама рассеянная.

«Ничего себе, рассеянная», – подумала Алена, вспомнив, как крепко вцепились пальцы рассеянной Светланы Юрьевны в ее рукав.

Однако сомнений не выдала и улыбнулась:

– Да, я насчет кошелька. Кошелек ребята забыли в «Спаре».

– Да вы проходите, – приветливо сказал старикан. – Не люблю на пороге разговаривать. И по ногам дует.

Алене только это и надо было – в квартиру попасть. Она прошла мимо деда, улыбнулась ему самым приветливым образом, и тут ее посетили три мысли. Первая – о том, что для своего возраста выглядит старикан просто фантастически, вот только худой очень, свитер на нем болтается, как на вешалке. Вторая мысль была о том, что цвет двери она сначала верно угадала. Все же вчерашние ползания по Всемирной паутине даром не прошли… Ну а третья мысль сводилась к тому, что номер 85 – это же перевернутое 58. Ох, не к добру!

Потом она вошла. У старика были приветливые голубые, вернее, васильковые глаза, несколько, пожалуй, поблекшие, но все же яркие, и можно было вообразить, сколько девиц в былые времена по этим глазам иссохло. Алене как-то мигом расхотелось врать про кошелек, и она так прямо и сказала:

– Извините, но… на самом деле никто из ваших внуков кошелька не терял, а я его не находила.

– Вообще-то я так и понял, – ухмыльнулся он, – штука в том, что ребятишки сегодня в магазине не были, они с утра в институте, за продуктами я ходил. Жена тоже, как уехала с утра дочку проведать, так и не возвращалась еще. Ну, выкладывайте, прекрасная дама, что же вас ко мне привело? Только, бога ради, не говорите, что вы с телевидения и хотите пригласить меня на какое-нибудь жуткое ток-шоу… ох, эти названия, стрелял бы тех, кто такие словечки выдумывает! – на тему, что молодежи больше не нужен негативный опыт старших поколений, это мешает жить в объединенной Европе, а потому пора зарыть в землю топор Второй мировой войны и облобызаться по-братски с врагами.

– Как это? – непонимающе улыбнулась Алена.

– Да так. Меня фон Клюге весной звал в гости в Дрезден, а я не поехал. Каким-то образом об этом пресса пронюхала, ну и начали меня честить, мол, бывший военный летчик Жуков – просто старый мстительный идиот.

– А вы что? – с любопытством, причем вполне искренним, спросила Алена, глядя на него во все глаза.

– А я что? – невесело усмехнулся он. – А я то, что я не могу забыть, как фон Клюге топил наши корабли и совершал круги над морем, расстреливая тонущих людей. Да, я тоже топил их транспорты и совершал круги над морем, расстреливая тонущих людей. Но это были фашисты, от которых я защищал свою страну, это раз. А во-вторых, я теперь не строю из себя милого дедушку Константина Макарыча!.. Кстати, меня на самом деле так зовут и фамилия моя в самом деле Жуков, а Чехов тут ни при чем, – немедленно уточнил старик, заметив, что глаза Алены сделались растерянными. И продолжал: – Недавно ко мне приходила внучка человека, из-за которого был уничтожен мой лучший друг, и я разговаривал с ней совершенно нормально, потому что дети за отцов не отвечают, а уж за дедов – тем паче. Я не испытывал никакой злобы, я был спокоен, и если не смог исполнить ее просьбу, то вовсе не из чувства удовлетворенной мести, как показалось ей и особенно – ее матери, а просто потому, что не мог предать память друга. И если бы ко мне пришел внук фон Клюге, а у него есть внук, его зовут Маркус, я бы с удовольствием встретился с ним и познакомил со своими Васькой и Наткой, и запросто поговорил бы о наступлении мирового финансового кризиса или, ну, я не знаю, о планах по освоению космоса, что ли. Но я не смогу встретиться ни с Клюге, ни с Ильей Вахрушиным – так звали человека, по вине которого погиб мой друг, – вот не смогу я встретиться с ними. Вы меня способны понять? – подозрительно поглядел он на Алену, и она кивнула.

– Конечно, я все понимаю, – но подумала при этом о другом своем знакомом старике, ровеснике Константина Макаровича. Бывший обер-лейтенант гитлеровской армии Алекс Вернер в мае объявился в Нижнем Горьком ради того, чтобы восстановить справедливость в отношении памяти женщины, которую любил во время войны и потом не мог забыть этой любви всю жизнь, несмотря на то что женщина погибла на его глазах, унеся с собой в небытие жизни многих и многих его соотечественников,[17] но вряд ли та странная история годилась для того, чтобы рассказывать ее этому непримиримому старику, а потому Алена просто снова сказала, что, мол, она все понимает.

И решила наконец перейти к делу:

– Нет, Константин Макарович, я вовсе не из студии телевидения. Я пришла вот по поводу чего.

Алена неловко расстегнула большую сумку, которую взяла с собой, и достала оттуда один из фрагментов неизвестной картины, заботливо обернутых в шелковистую бумагу, которую она не без труда отыскала дома.

Видно было, что старик потрясен. У него даже руки задрожали, когда он взял этот измазанный краской обрывок клеенки!

«Да что ж там за картина была такая?!» – подумала Алена, чувствуя, что любопытство сжигает ее, как медленный неугасимый пламень.

– Каким образом… – начал было, переводя взгляд на Алену, но осекся и быстро сказал: – Здесь плохо видно, давайте в комнату пройдем, к свету.

Алена кивнула, скинула сапожки, но куртку снимать не стала.

– Прошу вас, – сделал приглашающий жест старик, пропуская ее вперед.

Алена вошла в просторную гостиную, обставленную тяжелой китайской темно-темно-коричневой полированной мебелью, красивой и основательной. У родителей нашей героини в квартире стояли точно такой тяжеленный письменный стол (с тех пор Алена всегда мечтала о громадном столе и не успокоилась, пока его не купила, – правда, не китайский, а итальянский, но еще более внушительный и надежный), книжный шкаф, сервант и кресло. И точно так же все стены были завешаны картинами, однако если в том доме, где выросла Алена, это были пейзажи и натюрморты, то здесь она увидела какие-то странные полотна. Что-то в них было знакомое… Да ведь это же репродукции – причем очень хорошие! – с известных картин импрессионистов. Вот «Звездная ночь» и «Подсолнухи» Ван Гога с их безумно-желтыми и ультра-синими оттенками, вот виденный только в альбомах серо-коричневый «Собор в Солсбери» Джона Констебля… а между прочим, оригинал не так просто увидеть, он все же в Лондоне, в Национальной галерее находится, зато Ван-Гогом Алена любовалась «живьем» в галерее Д’Орсе в Париже, а этими до изумления странными «Голубыми танцовщицами» Дега (на самом деле сине-зелено-желтыми) – в Музее изобразительных искусств имени Пушкина в Москве… Вообще все это были явления того же порядка, что и суперзеленая дверь, и Алена невольно улыбнулась, хваля себя за догадливость, однако в следующее мгновение улыбка слиняла с ее лица… между прочим, кто угодно перестал бы улыбаться, если бы узрел направленный на него пистолет… а именно это узрела наша героиня.

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Вот так кончилась одна жизнь и началась другая. Арест отца поверг нас в мир страданий, унижений, нищеты. Мы с мамой простудились, когда полночи провели чуть ли не без памяти на голой, холодной земле у крыльца. У нас у обеих была температура, однако, лишь только мы добрались до квартиры (пришел утром дворник и нас прогнал, сказав, что лежать во дворе не положено), мама, трясясь в ознобе, сказала, что нужно одеваться и идти узнавать, где отец и что с ним, может быть, это просто недоразумение, которое скоро выяснится. Ни она, ни я не верили, что это недоразумение и что оно может когда-то выяснится, мы чувствовали, что большая беда нас накрыла, а все же надежда умирает в человеке последней, мы надеялись на чудо. Вот показатель того, насколько в двойственном состоянии мы тогда находились: с одной стороны, мама отправилась хлопотать, то есть как бы с верой в торжество справедливости, с верой, как в ту пору часто говорили, в светлое будущее. Но с другой стороны, она велела мне выпить горячего чаю с сушеной малиной, но не в постели отлеживаться, а начать собирать самые необходимые вещи из одежды, из белья, продукты увязать. Она предчувствовала, что у нее ничего не выйдет, что отец не вернется, а эти наши комнаты нам придется освобождать. Они же казенные были. Мы слышали про такие случаи… если арестовывали главу семьи, то из казенной квартиры все прочие родственники просто выбрасывались на улицу. Когда она сказала, что вещи надо собирать, я сразу поняла, что она и для нас именно этого ждет. Меня еще сильней затрясло, и я спросила с трудом, потому что горло начало болеть:

– Мамочка, но куда же мы пойдем?

– Ничего, – сказала мама, – что-нибудь придумаем, а в крайнем случае уедем к бабушке в Горбатов.

Я при этих словах еще больше ужаснулась. Горбатов… да это ж деревня, глушь! Тогда я, конечно, не знала, что именно Горбатов станет для нас мирной пристанью, местом, где мы сможем прийти в себя, да беда только, что и туда доберется шторм, который взялся трепать наши судьбы и разрушать их. И, как это ни глупо, собирая вещи, я думала не об аресте отца, а о какой-то ерунде, вроде того, что в Горбатове нет театров, и Игоря Владимировича Порошина я больше никогда не увижу, может, только услышу голос его по радио, как он поет:

Звезды в небе мерцали

Над задремавшею землей,

И она без покрывала

Вдруг предстала предо мной…

Я думала о том, что – нет, ну говорю же, сущая чепуха в голову лезла в том состоянии, в каком я тогда была! – что Ленка Вахрушина, эта глупая наша соседка, однажды сказала, что эта ария насквозь неприлична, потому что, во-первых, телячьи нежности вроде охов-вздохов не для строителей социализма, а во-вторых, как может порядочная женщина предстать перед мужчиной без покрывала? Голая, что ли?!

Я так хохотала тогда… Говорю – ты же тоже без покрывала ходишь, так что, голая? Это значит, что Лейла перед Надиром просто сбросила как бы такую большую шаль с плеч, а под ней-то она была одета.

– Ну, наверное, она стыдилась своего платья, – пренебрежительно ответила Ленка.

– Она была очень красиво одета! – возразила я. – Ей-то стыдиться нечего. Это тебе не мешало бы покрывалом прикрываться, а то у тебя вечно галстук изжеван, чулки в дырках, портфель грязный, да и туфли с комьями земли, а уж что с твоими книжками и чернильницей делается, вообще жуть. Не зря говорят, что твоя непроливайка потому непроливайка, что мусором забита.

Ох, как она тогда обиделась! Ну, я, правда, потом и сама пожалела, что наговорила такого, потому что Марья-то Ивановна отправляла Ленку из дому всю настиранную и наглаженную, а выходило, будто я ее оскорбляю, что она за дочкой не присматривает. Она и присматривала, как могла, но только Ленка уже через пять шагов по улице становилась вся перебулгаченная и перелохмаченная. А в портфеле ее, конечно, Марья Ивановна порядок не могла навести, это же понятно. Помню, как наша завуч Васса Архиповна сказала Ленке однажды, что стыдно быть неряхой, когда носишь такое имя, получается, что ты это имя позоришь, на что Ленка ответила, что она позорила бы имя, если бы предавалась мелкобуржуазным настроениям вроде Тоньки Шаманиной (то есть вроде меня), которая знай распевает арии из опер, которые написаны еще до революции, и обожает актера, будто какая-то старорежимная институтка. Но я в самом деле не могла отделаться от этой музыки, и даже теперь, когда все уже было кончено и с прежней жизнью, и с любовью, и вообще со всем на свете, даже теперь, когда я ужасно бестолково собирала наши вещи в чемодан и в узел, поминутно все роняя, я беспрестанно напевала себе под нос:

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца,

О где же ты, мечта,

Где ты греза,

И счастье?..

Все время одно и то же, как пластинка с застрявшей иглой…

А потом пришла мама, и одновременно с ней пришел комендант, который приказал нам немедленно покинуть квартиру. Он был угрюмый и очень грубый, но когда мама сказала:

– Боже мой, да мы-то в чем виноваты, что вы так кричите, Леонтий Петрович?! – Он отвернулся, я видела, у него лицо аж судорогой свело, и я подумала, что он сам себя стыдится, а грубостью просто прикрывает свое сочувствие, ведь помочь он нам не может. Я, кстати, много раз потом таких людей видела, которые не просто с оловянными глазами маршировали приказы по искоренению врагов народа и их пособников выполнять, но как бы стыдились этого. Наша соседка Марья Ивановна Вахрушина такая же была, когда мы с мамой с нашими узлами из двора вышли (очень многое пришлось просто бросить, потому что приказ был уйти только с тем, что мы можем унести в руках, а что мы могли-то, обе с температурой?!), она нам вслед просто выла из окошка, слезами заливалась, а потом крикнула, чтобы мы не беспокоились, она наши вещи соберет и у себя сохранит, так что мы как сможем, так и придем за ними.

Мама тогда первый раз заплакала и крикнула, чтобы она папины картины сохранила. Да… если бы мы знали, как потом жизнь с этими картинами все повернет, мы бы лучше их взяли, а не какие-то другие вещи… Хотя нет, нам же в те дни, в те месяцы предстояло жить, а не потом, не через тридцать лет, когда…

Ну ладно, не буду я вперед забегать. В общем, ни за какими другими вещами мы не вернулись. Мы пошли со двора, еле волоча свои узлы, и я даже не спросила толком маму, что ей удалось узнать об отце, что она там выхлопотала за время своих хождений. Довлеет дневи злоба его, вот уж воистину.

– Мам, куда мы пойдем, где же мы будем жить? – спросила я, видя, что она бредет по Свердловке, как слепая, и все расступались перед нами, обходили стороной, как зачумленных.

– Мы сядем на трамвай и поедем на вокзал, – тихо сказала она, очнувшись.

– А там что?

– Там поезд в Горбатов.

– Что?!

У меня ноги чуть не подкосились. Как? Сразу в Горбатов? А кто же будет папе передачи носить?!

– Мне сказали, что нам нужно уехать из Горького как можно скорей, – пояснила мама, отводя глаза.

– Кто тебе сказал?!

– Один человек. Потом расскажу, а сейчас пойдем, в четыре поезд.

Она посмотрела на часики, и я тоже на них посмотрела. Было только два часа.

– Мама, но если мы уезжаем, мне же нужно документы из школы забрать, – сказала я, – а то как же… в Горбатове ведь тоже учиться надо!

Говоря это, я надеялась, что мама ответит что-то вроде: «Да нет, зачем, мы только на несколько дней, а потом вернемся!» – но она кивнула:

– Да, он мне тоже сказал, что лучше тебе из школы уйти самой, пока не исключили.

– Почему меня должны исключить?! – чуть не вскрикнула я. – Из-за папы?! Но ведь должны разобраться… Кто тебе все это наговорил?!

Мама покачала головой и повернула обратно к Советской площади, на которой находилась моя школа № 1.

Так странно… отца забрали только ночью, а как будто весь город уже все знал. Ну весь не весь, а директор знал. Документы мои уже были готовы. Мы пришли. Нам их отдали. Слова никто не сказал. Ни здрасти, ни до свиданья. И моя всегда такая вежливая мама держалась так же. Как будто она показывала мне, что мы теперь всегда будем жить в этом мире всеобщего отторжения, как будто начинала меня к нему приучать. Она и в самом деле навсегда поселилась в этом мире, ну а мне жизнь все-таки иногда улыбалась…

А тогда я подумала опять: кто же ей что сказал, если она так мгновенно смирилась с папиным арестом и с тем, что наша жизнь рухнула?! Я хотела спросить, но у нее было такое лицо, что я ничего спрашивать не стала. Мы взяли мои школьные бумаги, ведомости там за прошлые годы, медицинские справки, мама положила их в свою сумку, к тем немногим деньгам, которые у нас остались, – и мы пошли на вокзал, волоча свои узлы и чемоданы, которые с каждым шагом становились все тяжелее и тяжелее.

Странно, они такими тяжелыми казались, а потом, когда мы к бабушке приехали и распаковались, оказалось, что вещей на самом деле так мало, но мама никогда меня не упрекнула за то, что я так неладно собиралась. Она словно бы чувствовала, что наша с ней разлука не за горами, и не хотела ни минутой недовольства отравлять то время, которое нам еще оставалось.

* * *

– Положите сумку на стол и поднимите руки вверх, – холодно скомандовал старик.

Алена тупо смотрела в ствол. В нее пару раз в жизни целились из пистолета, а однажды даже стреляли… кабы не прикрыл тогда добрый человек, не стояла бы Алена Дмитриева сейчас под очередным прицелом очередного пистолета.[18]

Не сводя глаз с черного отверстия, воспетого множеством мастеров слова столь живописно, что не стоит и пытаться их превзойти, она медленно потянула с плеча ремень сумки. Рука скользнула мимо кармана, Алена чуть подалась вперед, чтобы не уронить сумку мимо стола, а когда вновь повернулась к старику, правая рука ее тоже оказалась вытянута вперед и, как это ни вторично, тоже стискивала рубчатую рукоять пистолета.

Ну разумеется, рубчатую! У всех пистолетов и револьверов они рубчатые, гладкую просто не удержать во вспотевшей ладони, выскользнет одномоментно. И совершенно непонятно, почему этот сам собой разумеющийся эпитет – рубчатая – так любим всеми творцами триллеров, детективов и прочих остросюжетных произведений. Однако штампы – вообще вещь упрямая, как и всякие факты. Рукоять рубчатая, да… и одно лишь прикосновение ее к ладони мигом придает бодрости тому человеку, который эту самую рукоять сжимает.

Не стала исключением и Алена Дмитриева.

Однако ожидаемого эффекта это не произвело.

– Хм, страсти какие! – сказал Жуков весьма пренебрежительно. – «Беретта» газовая, верно?

Алена читала, что профессионал с одного взгляда может отличить газовый ствол от огнестрельного, и, что характерно, уже один раз сталкивалась с таким профессионалом.[19]

Вот так же лихо вскидывала она свою «беретту», а ей в ответ звучало столь же пренебрежительное – хм… Что-то профессионалов развелось слишком много, ну буквально на каждом шагу на них натыкаешься! И это в наше мирное, такое мирное время!

– Ну, «беретта», – сказала она, пряча обиду. – И что?

– Несерьезное оружие, – фыркнул Жуков. – То ли дело мой «вальтер».

Вот теперь настал черед фыркать Алене Дмитриевой. Как-то так складывалась ее жизнь, что превалировали в ней две марки пистолетов: или «беретта», или «вальтер», третьего, как говорится, не дано. Впрочем, подержаться за «вальтер» ей выпало тоже не за настоящий, а за пневматический… хотя и с его помощью она добилась однажды немалых успехов у парочки сексуально озабоченных хакеров.[20]

– Вы, конечно, думаете, это пневматика? – Теперь нотки обиды зазвучали в голосе старика. – Напрасно, он вполне убойный. Трофейный, немецкий, отличное оружие.

– Ну знаете, «беретта» у меня тоже немецкая, – сообщила Алена. – И если я спущу курок, заставлю вас заплакать горькими слезами. Авось да собью вам прицел, пока вы тут будете задыхаться, плакать и чихать.

– А вы не будете задыхаться, плакать и чихать? – довольно ехидно спросил Жуков. – Или у вас противогаз припасен в кармане?

– Нету у меня противогаза, – чистосердечно призналась Алена.

– Тогда положите свою пукалку.

– Не положу. – Она демонстративно передвинула кнопку предохранителя. – Видите? Теперь, если вы в меня выстрелите, я просто рефлекторно в вас выстрелю тоже.

– Результаты будут несопоставимы друг с другом, – довольно кровожадно констатировал Жуков. – Вы будете убиты, ну а я чихну пару раз.

– То есть вам наплевать, что выстрелы услышат соседи? Глушителя на вашем стволе не видно. И, извините, что вы будете делать с трупом? – осведомилась Алена, сама удивляясь своему спокойствию и даже хладнокровию. Правда, тотчас она вспомнила, что уже второй раз за этот день размышляет о судьбе своего трупа. Вот уж правда, человек ко всему привыкает. – Или надеетесь списать на необходимую оборону? Сомневаюсь я, честное слово, что даже вам с вашими регалиями это сойдет.

– Сойдет, сойдет, – успокоительно кивнул невыносимый старик. – Я скажу, что вы первая выхватили пистолет.

– Да кто же поверит, что профи вроде вас не отличил газовика от боевого оружия? – фыркнула Алена. – Даже с вашим дальтонизмом это невозможно.

Почему это Алене показалось, что его глаза выцвели? Ого, каким синим демоническим пламенем они сверкнули!

– Как пишут в плохих детективах, его беда заключалась в том, что он слишком много знал, – проговорил Жуков, поднимая ствол на уровень Алениного лба.

У нее пересохли губы, и все же Дракон в ее душе еще трепыхался.

– Интересно, почему вы говорите обо мне в мужском роде? – пробормотала Алена. – С перепугу грамматику забыли?

– Да вы мне, кажется, зубы заговариваете? – осведомился старик, снова чуть опуская пистолет.

– Не без того, – кивнула Алена. – Все надеюсь, что появится кто-то из ваших домашних и объяснит вам, что вы сошли с ума.

– Это почему?

– Да потому, что набросились на меня, даже не выяснив, кто я и зачем здесь.

– А толку? – пренебрежительно передернул плечами Жуков. – Я и так все понял. Теперь мне многое понятно стало. Когда мои легкомысленные и доверчивые внуки живописно рассказали о женщине, которая стояла около мусорных бачков в то время, когда они прибежали искать мою случайно выброшенную папку, я сразу заподозрил неладное. И теперь вижу, что оказался прав.

– У вас мания преследования, – с откровенной злостью бросила Алена. – Нашли тоже шпионку в мусорном бачке! Враг не дремлет, да? Я просто мусор выбрасывала, свой собственный мусор. Понятно? Откуда мне было знать, что ваш склероз до того дойдет, что вы остатки картины своего друга выкинете?

– Ага! – с торжеством воскликнул Жуков. – Признаете, что вам известно о картине?

– Да мне ваши внуки о ней рассказали!

– Ну, этого не может быть! – покачал он перед ее лицом этим чертовым стволом. – С чего бы им рассказывать? Ну, теперь наконец говорите, зачем вы здесь? Как к вам попали эти фрагменты? Когда мне позавчера с утра пораньше позвонила Лада и начала поливать грязью, я вообще не понял, о каком грабеже идет речь. А она, оказывается, решила, что это моих рук дело. Ну идиотка. У нее определенно уже старческий маразм начался. Дай бог памяти, сколько ей годков? 85, кажется? Кошмар! – сказал он с тем ледяным презрением, какое Алене частенько приходилось слышать в голосах всяких молоденьких дурочек, узнававших, сколько ей на самом деле лет.

Смешнее всего, что она отлично помнила, как Васька сказал около мусорки, что его деду 87. То есть Жуков на два года старше этой неизвестной Лады, впавшей в маразм. А сам-то он куда впал, интересно, если набрасывается на незнакомого человека с пистолетом?! Лада эта небось ни на кого «вальтеров» не наставляет…

Лада? Лада?!

И тут Алену как ударило. Да ведь она уже не далее как сегодня слышала это имя. Лада… нет, Ладочка! Ладочкой тетка с шавкой называла хозяйку нехорошей 58-й квартиры в нехорошем доме на улице Донецкой!

Точно. Все сходится. Значит, Ладе уже известно о пропаже из тайника. Значит, те трое и в самом деле никакие не агенты «Черного Шамана», а агенты этой самой Лады. Итак, они спрятали то, что похитили в парке, а сегодня обнаружили пропажу и доложили своей хозяйке, а она набросилась на Жукова…

Стоп. Получается какая-то ерунда. Он ведь сказал, что Лада ему позвонила позавчера. А Алена украла фрагменты картины сегодня, всего лишь несколько часов назад. Что за чушь? Как могла Лада обвинять его в краже заранее, за два дня? Или старик что-то напутал?! Или Алене послышалось, что он сказал – позавчера?

– Интересно за вами наблюдать, – усмехнулся между тем Жуков. – На вашем лице отражается такая напряженная игра мысли… Что, придумали уже, как отвираться будете?

– Погодите, – небрежно отмахнулась Алена своей «береттой». – Когда, вы говорите, вам звонила эта ваша Лада?

– Моя?! – воскликнул он с чувством, относительно которого невозможно было ошибиться. В голосе звучало явное отвращение! – Она ваша, именно ваша! Ваша мать. Ведь вы Ольга, верно? Значит, вы украли эти фрагменты «Дракона» у собственной матери? А впрочем, почему я так удивляюсь, в семье предателей и доносчиков и не такое возможно.

Алена только и могла, что растерянно хлопнула глазами.

«Это какая-то палата номер шесть, – подумала она. – И мы оба – ее пациенты…»

И в это мгновение до ее слуха долетело какое-то странное лязганье. Она сообразила, что открывается замок в прихожей.

Старик злорадно улыбнулся, покрепче сжал свой «вальтер» и крикнул, продолжая сверлить взглядом Алену:

– Васька? Натка? Немедленно звоните в милицию. Я поймал воровку!

– Кого?! – раздался изумленный голос, и в комнату заглянул рыжий Васька. Давно Алена так никому не радовалась!

А мальчик едва не упал при виде деда и Алены, которые так и стояли напротив друг друга в картинных позах, словно Сильвио и граф Б. на дуэли. Право, только фуражки с черешней не хватало, а так истинно повесть Пушкина «Выстрел»!

Нет, не истинно, потому что Васька не стал играть роль графини Маши, к ногам Алены не пал и не принялся молить пощадить деда, а просто застыл соляным столбом.

– Василий, я тебя очень прошу, позвони и в самом деле в милицию, – сказала Алена сквозь зубы. – Выхода нет, эту комедию надо как-то прервать. Я пришла серьезно поговорить, а меня тут на мушку взяли. У меня, правда, пистолет газовый, но у твоего деда – боевой…

– А ваш пистолет заряжен? – обрел наконец дар речи Васька.

– Конечно! – с вызовом бросила Алена.

– Тогда сила на вашей стороне, – усмехнулся Васька. – Потому что дедов «вальтер» не заряжен, это раз, а во-вторых, у него боек сточен.

Алена растерянно хлопнула ресницами и пристально уставилась в черный ствол, как будто надеялась разглядеть, есть там пуля или нет.

– Дурак ты, Васька, – с досадой сказал его дед. – Женщины не доведут тебя до добра, в этом смысле ты не в меня пошел…

– Да ладно, дедуль, – примирительно сказал Васька, – она же не женщина, а писательница!

– Что?! – возмущенно воскликнула Алена. – Это почему я не женщина?!

– Кто?! – возмущенно воскликнул старик Жуков. – Какая еще писательница?!

Получился хор. Васька так и покатился со смеху.

– Да что ты врешь, – проворчал старик. – Вы бы хоть сговорились о вранье. Смотри, у нее глаза на лоб от удивления вылезли!

– Глупости какие! – оскорбилась Алена и на всякий случай провела все же рукой по лбу. – Я просто не ожидала, что в этом доме найдется мой читатель.

– Читательницы, – уточнил Васька и распахнул дверь многоуважаемого китайского шкафа. – Бабуля, маманя и сестрица фанатеют от ваших детективов. Посмотрите, сколько тут книжек Алены Дмитриевой!

И Алена в самом деле увидела не меньше полусотни самых разных своих книжек. Преимущественно это были покеты, потрепанные, некоторые с оторванными обложками – почетным признаком зачитанности.

– Опять дамских романов натащили в комнату?! – возмутился старик Жуков. – Я же предупредил твою бабушку, чтобы эту макулатуру держали в прихожей, на стеллажах!

– Дед! – страдальчески воскликнул Васька. – Ты… блин!!! Как ты себя ведешь?! А еще русский офицер! Где твой хваленый политес?!

– Вообще-то я был советским офицером, и нас политесам не учили, – задиристо ответствовал невыносимый старикан, он даже не собирался извиняться. – И вообще, чего ты орешь на меня, как будто ты мой дед, а я твой внук. Ну, писательница. Ну, Алена Дмитриева. И что это доказывает?

– Это доказывает, например, что я не Ольга, дочь какой-то там Лады, – холодно сказала Алена, – а значит, и все прочие ваши умозаключения на мой счет совершенно ошибочны.

– Мало ли, что вы Алена Дмитриева! – упрямо твердил Жуков. – Может, это ваш псевдоним. А в миру вы…

– Псевдоним, да, – нетерпеливо перебила Алена. – Но я могу вам паспорт показать, где значится, что в миру я Елена Ярушкина, а не Ольга…

– Ну покажите, – перебил Васька. – Покажите, а то дед не успокоится. Он ведь человек старой закалки. В его время без бумажки шагу ступить нельзя было.

– Что б ты понимал! – печально сказал Жуков. – Без бумажки! Когда я потерял одну такую бумажку, жалкую справку, меня мигом забрали в милицию. Я посмел возмутиться… это назвали «оказать сопротивление органам»… в результате я оказался в месте под названием Суорчаго-Бого, где чуть не отдал душу богу, и спасло меня только то, что я дальтоник, а еще то, что я встретил вон его.

И он кивнул на обрывок картины, который принесла Алена и который так и лежал на столе.

– Ох… – прошептал Васька и осторожно, словно священнодействуя, коснулся его. – Это новый, новый… а это что?! Почему красное?!

– Это нарисовал я, когда его убили, – сказал дед.

– Ты? – удивился Васька. – Но ты же…

– Вы же дихроматик, – перебила Алена. – Вы же красного не видите. И не бросайте таких взглядов на Василия, он мне ничего не говорил. Но, глядя на выбор этих репродукций, можно кое-какие выводы сделать. Все это – художники с установленными аномалиями зрения! Как это вы еще Клода Моне забыли? А цвет вашей входной двери вы сами выбирали?

– Сам, а что, не нравится? – с вызовом спросил Жуков, а Васька украдкой погрозил из-за его спины Алене кулаком.

– Да почему, очень красиво… – промямлила она. – Такой интенсивный э-э… такой интенсивный…

Васька ткнул пальцем в бок книжного шкафа, и Алена мигом приняла подсказку:

– Такой интенсивный коричневый цвет!

– Врете вы все, – с отвращением пробурчал Жуков. – Для меня-то он коричневый, а для вас зеленый. Я читал про одного ученика парижской академии, который не отличал красного от зеленого, и для него зелень «Поль-Веронезе» и киноварь «Вермильон», то есть красная краска, были одинакового цвета. Он разбирал их только по этикеткам, ну а на палитре просто не замечал разницы. Нередко в его работах то тут, то там встречался неожиданный, даже дикий мазок, но это сходило за оригинальность! Но вот как-то раз, взяв чужую палитру, где краски были расположены в непривычном для него порядке, этот художник выдал себя. Академическая фигура античного бойца, нарисованная им, была выдержана в тонах зеленого лука и шпината. Об этом долго говорили! С тех пор этот художник никогда не выпускал своих картин из мастерской, не показав их сначала помощнику, который должен был проверить, все ли в порядке и на своих ли местах находятся необходимые красные краски. Вот так же и я спросил Илью Вахрушина, какую краску нужно взять, чтобы нарисовать кровь, брызнувшую из простреленной головы моего друга. Он сначала не хотел говорить, но я пригрозил, что задушу его ночью, если он не скажет, – и он сдался, он был слабым человеком… он сдался, расплакался и дал мне тюбик, и я выдавливал мазки прямо на холст, без кисти, только чуть размазывал комочки краски пальцем, так что руки у меня потом были как окровавленные. Я никогда не забывал эту минуту. Но потом, уже на фронте, идя ночью над морем, различая среди маскирующих цветов очертания кораблей, безошибочно находя командную рубку или зенитные установки на корме (я ведь не замечал этих зеленых маскирующих оттенков, они мне не мешали и не могли меня обмануть), отбомбившись и взмывая ввысь над клубами огня, я видел – или мне казалось, что я вижу! – глаза ожившего Шамана, который одобрительно смотрел на меня из глубины морской, и тогда на его гордой голове не было этой красной цепочки кровавых пятен.

– Шамана? – пробормотала Алена, чувствуя, что у нее мурашки по спине побежали.

– Дедуль, – встревоженно сказал Васька, – мы же договаривались, что ты больше не будешь из-за этого переживать. Ты сам говорил, что эта картина была жизнеутверждающей и все такое.

– Не буду, – согласился дед. – Жизнеутверждающей… ты прав. Была, вот именно. Все, что от нее осталось, – эти лохмотья. – С горестной гримасой он кивнул на стол.

– У меня есть еще два фрагмента, – Алена кинулась к своей сумке, небрежно сунув газовик в карман куртки. – Вот, посмотрите. Я вам покажу, Константин Макарыч, но потом, умоляю, расскажите, что все это значит, что это за картина. Я вижу, что вокруг нее что-то странное происходит, только не могу понять, что это значит. Я в эти происшествия как-то случайно замешалась, вернее, меня замешали, и хоть эти куски картины попали ко мне путем криминальным, я бы их вернула, но я их просто не успела на место положить, я жизнь свою спасала…

– На какое место? – ошеломленно спросил старик Жуков. – На какое место вы их не успели положить?

– В вытяжке над газовой колонкой, – пояснила Алена. – Ну, знаете, такое место, куда труба газовая вводится, а вытяжка создает тягу.

– Господи, – пробормотал дед в ужасе, – да ведь там высокая температура! Там… да как оно там не сгорело?! Колонку не включали, что ли?

– Да ее вообще не было, она просто была выломана, колонка эта, – сказала Алена. – Это совершенно заброшенная квартира на Донецкой.

– На Донецкой? – мигом встрепенулся старик. – А номер дома? Номер квартиры?

– Квартира 58, а номера дома я не знаю. Ну, там продуктовый магазин внизу.

– Вася, – сказал старик и сел в кресло, по-прежнему сжимая сухими пальцами «вальтер», – принеси-ка мне коньяку со льдом. Давай-давай, не смотри на меня глазами испуганной лани, бабушке ничего не скажем, а мне сейчас нужно наркомовские сто грамм принять, срочно. Ты слышал, что она сказала?! 58-я квартира на Донецкой! Да ведь в этой квартире год назад умер Мирев Вахрушин. Умер, поссорившись со своей сестрой Ладой из-за этих кусков старой клеенки, покрытых краской!.. И куски эти теперь в его квартире нашлись… Я отказываюсь что-либо понимать. Решительно отказываюсь! Васька! Коньяк, живо!

Рыжий внук метнулся к серванту, распахнул нижнюю дверцу. Оказалось, что в это старинное сооружение вмонтирован более чем современный мини-бар с холодильником. Тут же стояли затейливые бокалы.

– Хотите? – полуобернулся Васька к Алене. – Коньяк, мартини, водку? Мартини есть драй и бьянко.

– Мартини, – кивнула она. – Только не драй, просто бьянко. И льда чуть-чуть.

– Мешать, но не взбалтывать, – слабо усмехнулся дед и, залпом опрокинув в рот коньяк, смачно захрустел мелкими льдинками. – Ага. Пациент скорее жив. Как принято выражаться, кровь быстрее побежала по жилам. При чем тут жилы, совершенно непонятно. Кровь, собственно, по венам бежит, по артериям, по капиллярам… Да ладно, ну их, в самом деле! Теперь показывайте ваши боевые трофеи.

Алена вынула из сумки два других фрагмента. Васька принес уже знакомую Алене зеленую папку, открыл ее и выложил три виденных ею вчера бесформенных куска холста.

Старик, мигом приободрившийся, встал с кресла, лихо сунул свой бутафорский «вальтер» за пояс джинсов под просторный свитер и, после минутного раздумья как-то разложил на столе эти фрагменты. Края их сошлись…

– Ну вот он, – проговорил, бережно касаясь кончиками пальцев черно-серых разводов, испещренных красными каплями. – Вот он, Шаман, искатель жемчуга.

Из воспоминаний Тони Шаманиной (если бы они были написаны, эти воспоминания…)

Бабушка в своем Горбатове жила в половинке бревенчатого дома в двух комнатах с кухней. Комнаты были большие, мы там спокойно поместились. В школу меня приняли без всяких вопросов, может быть, потому, что бабушка моя была учительницей и всю жизнь в этой школе проработала, пока не стала совсем плохо видеть – у нее была катаракта. Она говорила, что и у сына, ну, у отца моего, тоже с глазами сложности по наследству. Это была папина мама, а мамины родители давно умерли от тифа, мама у Шаманиных и выросла, то есть она бабушке тоже была как родная, а не только жена сына. За мамой еще какой-то человек ухаживал, но она любила папу, всегда только его.

В Гобатове мы сразу почувствовали себя немножко легче, хотя иногда и слышали вслед что-то вроде – «враги народа». От взрослых, кстати, никогда ничего такого не слышали, а вот от детей… От моих ровесников и тех, кто младше, – да, было.

– Им все же удалось воспитать молодое поколение по образу своему и подобию, – сказала бабушка как-то раз. Она иногда говорила такие странные вещи, которые я с годами совсем иначе стала понимать. А тогда – не хотела ни слушать, ни понимать, просто заметила странную закономерность: если мне вслед кто-то в школьном коридоре орал оскорбления или матерился (в Горбатове вообще почему-то ужасно матерщинный был народ, даже дети, я иногда чуть в обморок от их выражений не падала, уж на что Вахрушин бранился, подвыпив, но ему далеко было до горбатовских), его обязательно звали как-нибудь там Мэлен (Маркс-Энгельс-Ленин) или Корев (Коммунистическая революция), или Светбуда (Свет будущего), или Ревмол (Революционная молодежь), или, как наши бывшие соседи, Мирев и Владлена, которых мы попросту звали Мирка и Ленка…

Деньги скоро кончились, мы раздумывали, как жить, потому что пенсия у бабушки была совсем маленькая.

– Может, мне пойти работать? – спросила я однажды, потому что маму-то на работу никогда не брали.

– Погоди еще, – сказала мама. – В случае чего – пойдешь работать, но только при этом дай мне слово, что школу вечернюю закончишь. Даешь слово?

Я пожала плечами. Как-то странно было, что она с меня клятву берет. Как будто ее не будет со мной в ту минуту, когда я должна буду решать, идти мне в вечернюю школу или нет.

– Послушай-ка, Тонечка, – сказала мама. – Я тебе кое-что хочу рассказать… Нет, потом. Лучше потом. Может, еще ничего и не случится. Давай-ка знаешь что сделаем? Завтра как раз выходной,[21] съездим-ка мы в Горький, заберем что-нибудь из вещей у Марьи Ивановны, может быть, картины сможем увезти. А еще мне хочется в глаза Илье Петровичу посмотреть.

– А что тебе ему в глаза смотреть, что ты там не видела? – удивилась я.

– Да вот хочется, – сказала мама, ничего не объясняя, а я тогда понять ее не смогла.

Но в Горький мы не съездили, картин не забрали… то есть мама-то в Горький поехала, но без меня и не по своей воле. Я вернулась из школы, мамы нет, а бабушка плачет так, что ничего от слез не видит. Оказывается, пока я в школе была, за мамой приехали и увезли.

Мне про это еще тяжелей вспоминать, чем про арест отца. Сколько было горя, сколько боли. Сколько слез… Разве нужно описывать? Разве это непонятно? Но это видели только полуслепые бабушкины глаза и стены нашего жилья. Я ходила с гордо поднятой головой, и даже когда стало ясно, что придется уйти из школы, документы я забирала спокойно, без унижения и слез. С работой мне сразу повезло, ее было так трудно найти в Горбатове, а мне удалось устроиться санитаркой в районную инфекционную больницу. Туда идти побаивались, ну а мне чего бояться-то было? Самое страшное со мной уже случилось. Я и сейчас так думаю, что арест отца и мамы – это было самое тяжкое испытание, которое для меня судьба уготовила. В сравнении с этим горем даже мое ранение и страдания в войну как-то тускнеют. Нет, еще одно страшное горе было: мне прислали повестку приехать в Горький и явиться в тюрьму.

«Да неужели и меня арестуют?» – подумала было я, но потом поразмыслила и пришла к выводу, что хотели бы арестовать, так приехали бы, как за мамой. И все же бабушка меня отпускала как на похороны. Долго я ехала. Почему-то невозможно было в тот день проехать иначе, чем через Дзержинск…

Пришла в тюрьму на Арзамасское шоссе, меня принял какой-то вежливый человек с малиновыми капитанскими петлицами[22] и выдал мамины вещи. Она, оказывается, умерла от сердечного приступа. Наверное, я в глубине души знала, что это так, я это чувствовала, поэтому мне удалось сохранить перед ним достоинство.

Он странно так на меня посмотрел, потом сказал, что я на маму очень похожа. Я кивнула. А что говорить? Я вообще не понимала, зачем он со мной какие-то разговоры ведет…

Ждала, что он мне пропуск подпишет на выход, но он вертел ручку в руках и молчал. Опять мелькнула мысль – неужели и меня задержат? – но тут он заговорил – очень осторожно, тщательно подбирая слова:

– Вы отсюда куда пойдете, Тоня?

Я немножко подумала, потом сказала:

– Зайду на нашу старую квартиру, соседка обещала кое-какие вещи наши сохранить, может быть, удастся что-то забрать. И еще мне хотелось бы взять картины папины. Я понимаю, что они никакой ценности не представляют, но это память.

– А как фамилия соседей, к которым вы хотите зайти? – спросил он.

– Вахрушины, а что?

Он опять посмотрел очень внимательно, потом сказал:

– Вам ваша матушка ничего не рассказывала о том, как она после ареста вашего отца приезжала сюда?

У меня сердце так стукнуло.

– Нет.

– Жаль, – сказал он. – Жаль…

– А о чем она должна была мне рассказать? – с какой-то безумной надеждой спросила я.

– Ваш пропуск, можете идти, – проговорил он вместо ответа и опустил голову, стал перебирать какие-то бумаги.

Я поняла, что он мне больше ничего не скажет. Вышла из тюрьмы и побрела к остановке. В те годы трамвай ходил по Арзамасскому шоссе, и я поехала в город, как это называлось, то есть на Свердловку, к нашему бывшему дому. Прошла через арку во двор. Ни мыслей в голове, ни тоски. Вообще пусто. В душе ничто не дрогнуло при виде того крыльца, тех окон.

На крыльце столкнулась с Галиной Евдокимовной, женой начальника райздравотдела. Она вроде была из новых, ну, в смысле, довольно молодая, а при виде меня аж перекрестилась, как будто призрак увидела. И встала столбом:

– Тонечка… ты куда?

– Я хочу у Вахрушиных кое-какие наши вещи забрать, – пояснила я сквозь зубы. Не представляя, как отвечать, если она вдруг спросит, как мы живем, как мама.

– Они здесь больше не живут, – сказала Галина Евдокимовна. – И вещей ваших тут нет.

– Не живут? – тупо повторила я. – Переехали, что ли?

– Да ты что?! – схватилась она за горло. – Не понимаешь?! Илью Петровича арестовали через неделю после твоего отца, а семью выселили, они где-то в Сормове поселились. Какие вещи, ты что?!

Мне бы удивиться, что ли… Ничего не могла. Только подумала, ну, значит, и правда все наши вещи пропали. Конечно, их разобрали жильцы. Может, и сама Галина Евдокимовна что-нибудь взяла. А как же! Плохо лежит, значит, надо взять. Да я не собиралась никого осуждать, жизнь такая была…

– А картины-то, с ними что? – спросила я. – Папины картины? А? Или их тоже жильцы разобрали?

Это я брякнула, не подумав, конечно, она сразу обиделась, покраснела и пошла прочь, потом как будто через силу обернулась и сказала:

– Картины какой-то дядька с усами еще до этого увез на ломовике, не знаю, кто такой.

Вот так…

Лишь спустя двадцать лет я узнала, что тот «дядька с усами» был коллекционер живописи (оказывается, в Горьком и в то время такие люди были!), Голиков Сергей Тимофеевич. После его смерти папины картины попали в Художественный музей вместе со всей коллекцией Голикова, которую тот музею завещал. Мне так и не удалось узнать, откуда Голиков знал про папины картины. Может быть, видел их случайно, может, бывал у нас, может, был с отцом знаком… может быть, Голиков предлагал ему деньги за картины, но папа ведь не относился к своим занятиям всерьез, ему и в голову бы не пришло что-то продавать. Для него это был просто отдых души. А потом вон как повернулось, когда в 61-м году в Москве проходила та выставка «Запасники провинциальных музеев» и те американцы увидели папины картины… Я не знаю также, как им удалось эти картины потом выкупить. Может, никто им у нас цены не знал, в смысле, они для наших искусствоведов ничего не значили, может, это через каких-то своих людей произошло, только папины картины попали на Запад и там сейчас висят в частных коллекциях, за большие деньги продаются… А нам не осталось ничего…

Ну, значит, такова судьба.

Да, вот что я еще забыла рассказать. Это я от бабушки узнала перед ее смертью. Она, слава богу, войну пережила и меня дождалась, и замуж меня успела выдать, порадовалась рождению моего старшего сына. А потом, как будто все ее дела были исполнены, затеяла помирать. И рассказала мне то, что мама так и не решилась мне поведать.

Оказывается, еще когда она жила в девушках в доме Шаманиных и у них с папой была любовь, начал за ней ухаживать один уполномоченный ОГПУ. Но мама ему отказала. А его перевели в Горький, он где-то учился, дослужился до чинов… в то время ОГПУ уже в НКВД переименовали, так что папино дело попало к нему. Он ничего не мог для папы сделать, а может, не хотел… не знаю, я потом, после реабилитации, видела кое-какие документы по папиному делу, подписи следователя на всех этих протоколах допросов… там фамилия была другая, не того человека. Он был Алымов, а на протоколах фамилия другая. Может, дело у него забрали. Но он успел все-таки кое-что сделать для мамы: во-первых, предупредил ее, чтобы немедленно из Горького уехала, если бы не это, ее уже на другой день арестовали бы, а так она на свободе два месяца пробыла. И тогда же, в тот первый день, он показал ей донос на папу. Я его не нашла, ну не было у меня доступа к таким архивам даже после папиной реабилитации, а мама видела, и с ее слов бабушка мне рассказала, что донос на папу написал Илья Петрович Вахрушин. Так и подписано было, полностью – имя, фамилия, отчество. О чем, собственно, был донос, бабушка не запомнила, что-то про новый проект, про увеличение сроков строительства, про саботаж, про все такое, но подпись мама своими глазами видела. «Грязь, грязь! – говорила мама бабушке. – В каждом слове – грязь, каждая буква грязная!»

Конечно, грязь. Разве может подлый донос быть чистым?!

Только ведь Илья Петрович и сам потом по тому же отцовскому делу проходил и был арестован, вот какая штука. Так что… так что предательство никому еще счастья не приносило. И не принесет.

В жизни у меня потом все хорошо складывалось. Как у всех. Муж, семья, внуки… Бытом жили. И высокими заботами жили. Совсем как у Маяковского, которого любил мой муж и часто читал:

– Это было с бойцами, или страной, или в сердце было моем!

Так и мы жили. Как все, я же говорю. И вспоминать об отце я постепенно научилась без боли, а просто светло, с любовью и благодарностью. И Ленку Вахрушину, которая с годами переименовала себя в Ладу, а когда замуж вышла, и фамилию сменила на Проскурину, я тоже простила. Дети за отца не отвечают, к тому же Илья Петрович сам побывал там же, где был мой отец, вот так пошутила над ним судьба.

Я знаю, что там происходило. Я знаю, как погиб отец. Мне Костя Жуков рассказал, ну а я… я не могу ничего и никому об этом рассказать. Я просто боюсь – вдруг это станет известно? Все-таки государственная тайна, все-таки…

Нет, я не хочу об этом. Я забуду это. Об этом не узнает никто. Я буду жить, как жила, пусть светлыми будут мои воспоминания о прошлом моем и моей семьи.

Но вот что странно… Я теперь совершенно не могу слушать арию Надира из «Искателей жемчуга». Как зазвучит эта мелодия, а особенно голос Собинова, на который был так похож голос Игоря Владимировича Порошина, как услышу эти слова:

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца,

О где же ты, мечта,

Где ты, греза,

И счастье?.. —

так опять чувствую себя будто бы в госпитале, с забинтованными глазами, и слезы под повязкой разъедают мне даже не глаза – а раны моего сердца.

* * *

Алена долго стояла на перекрестке, задумчиво наблюдая, как красный цвет сменяется зеленым и наоборот. После разговора с Жуковым все эти такие простые вещи обрели особенный смыл – такой, каким они не обладали раньше. Да, как странно что-то видеть, а что-то – нет. И даже не представлять, как это должно выглядеть! Не знать, какого цвета кровь, какого цвета листья…

– Какая строка! – иронично пробормотала Алена. – Не знать, какого цвета кровь, не знать, какого цвета листья… не пробовать на вкус морковь и не мешать свекольник в миске.

Привычное ерничество не принесло облегчения. Слишком много она узнала от Жукова, чтобы вот так просто похихикать над этими делами давно минувших дней, преданьями старины глубокой…

Прохожим ее стихийное словотворчество тоже, такое ощущение, не понравилось. Трое парней в разноцветных куртках с капюшонами – пока Алена была у Жуковых, разошелся довольно сильный дождь, – покосились неодобрительно и перебежали дорогу на красный свет. До Алены донесся обрывок оживленной беседы:

– Собака перебегает дорогу практически прямо перед бампером, в юз тормозить надо, чтобы хоть что-то попытаться сделать…

– И ты что? Рубил? Или притормозил? – перебил другой голос.

– А ты что бы сделал?

– А что я? Один раз из-за такой суки оказался в автомобильном бутере, зато она убежала.

Алена встрепенулась. Слово «бутер» вызвало в сознании образ ломтика белого батона, намазанного маслом и щедро украшенного красной икрой. Или ломоть черного хлеба, опять-таки намазанного маслом и прикрытого изрядным куском колбасы, а еще – ярко-желтого, мягкого, ноздреватого сыра.

«Ой, про магазин-то я забыла! – встрепенулась она. – А сейчас уже полседьмого, если сейчас не зайду, то потом ничего купить точно не успею. А вдруг Вячеслав и я в самом деле… вдруг он у меня… ко мне… ну, в общем, надо быть ко всему готовой. Да и для себя яблочек не мешает подкупить».

Она повернулась и двинулась к «Спару», который находился буквально в двух шагах и который сыграл столь выдающуюся роль в процессе ее проникновения к загадочному старику. Алена всегда любила этот магазин, ну а сейчас открыла дверь с таким чувством, как будто идет в гости к близкому человеку, сообщнику, можно сказать. «Спар» не подвел: народу оказалось необычайно мало, при этом работали все три кассы. Алена проворно накидала полную корзинку разных сыров-колбасок-яблок-апельсинов-булок-икры-масла-творожков, прибавила еще бутылочку мартини (конечно, приносить алкоголь – сугубо мужское дело, а все же домашний запас надо всегда держать в тонусе), двинулась со всем этим грузом к кассе, потом вспомнила, что опустела банка с кофе, повернулась к полке с колониальным, выражаясь по-старинному, товаром – и наткнулась на парня в черной куртке, который шел к кассе вслед за ней. Корзинка качнулась, пакет с яблоками, лежавший сверху, вывалился, яблоки раскатились по полу, Алена и молодой человек проворно и молча кинулись их собирать.

– Извините, – сказал он наконец, протягивая ей охапку яблок.

– Спасибо, – улыбнулась она, подставляя пакет.

Встала к кассе.

– Ого, сколько всего накупили, – вкрадчиво сказал молодой человек, становясь рядом. – Как вы все это понесете? Хотите помогу?

Она посмотрела задумчиво. У него были приветливые голубые глаза, красивый рот, ровные темные брови, чуточку небритые щеки. Высокий, стройный. Мечта любой дамы пост-бальзаковского возраста!

Мечта-то мечта, но…

Голос приятный. Чем-то знакомый… или просто кажется?

– Спасибо, – сказала Алена, улыбаясь, но в то же время чуть хмурясь: она умела виртуозно совмещать эти два процесса, так что любому соискателю становилось однозначно ясно: шансов у него нет, это отлуп. – Я сама.

– Жаль, – пробормотал парень и перешел к другой кассе.

Роясь в сумке в поисках дисконтной карты, Алена исподтишка на него поглядывала. Парень взял только пачку ментоловой жевательной резинки – точно такую же любила Алена – и вышел из магазина.

«Спасибо, подсказал!» – подумала она и кинула в груду своих покупок две такие же пачечки.

Вышла из магазина, оглянулась. Парня в радиусе видимости не было. Ушел?

– А был ли мальчик-то? – задумчиво пробормотала Алена, опять замирая перед светофором и невольно вновь увлекаясь игрой зеленого, красного и желтого огоньков. – А если так сказать: «Не ведать, кровь какого цвета, не знать, что листья зелены…»

Нет спора, она писала прозу, но иногда словесная рифмованная игра словно бы какой-то дани от нее требовала, и Алена поддавалась ей.

Не ведать, кровь какого цвета,

Не знать, что листья зелены…

Спросить – и не найти ответа,

За что наказан без вины, —

проговорила она. – Ну что, так уже лучше.

Очень полная, очень немолодая женщина – можно сказать, старуха, вся в черном, прошла, вернее, пробрела мимо, опираясь на палку, блеклыми глазами покосилась на Алену, неодобрительно пожевала губами и побрела через дорогу.

Остановилась около черного «Ровера», тяжело оперлась о палку, переводя дух.

Алена невольно отпрянула, когда старуха к ней обернулась.

Да нет, не может быть. Это она у Жукова всяких страхов наслушалась, вот и кажется-мерещится-чудится в каждой встречной старухе Владлена Ильинична Проскурина, в молодости – Лада, в детстве – Лена Вахрушина…

Ага, уже желтый, нечего тут топтаться, на перекрестке-то, пора домой. В магазине она чуть ли не полчаса провела, скорей, скорей!

Алена поспешно вошла во двор. Два парня в куртках с капюшонами – один в синей, другой в красной – топтались у крыльца. До Алены донесся обрывок разговора:

– Да собачка дорогу перебегала зимой, и «Нива» резко оттормозилась, чтобы ее пропустить, за «Нивой» оттормозилась «Хонда», за «Хондой» я. Мы все успели оттормозиться, а вот «Вольво», которое за мной ехало, нет. «Вольво» влетело в меня, а я от удара в «Хонду»… ну а собачка с «Нивой» благополучно разбежались и разъехались…

Так, очень интересно… Эк их на теме переклинило, однако! Неужели больше не о чем говорить?

– Вообще-то «Вольво» – мужского рода, – пробормотала Алена как бы в никуда, проходя мимо. – По слову «автомобиль».

Оба капюшона демонстративно отвернулись и продолжили бурчать:

– Однозначно отторможусь, пох кто сзади, дистанцию надо соблюдать. Жизнь дороже железа. А вообще примета есть старая: если собаку сбил – в следующий раз человек под колеса попадет.

Алена поднялась на крыльцо, начала доставать ключ. В сумке первым делом попался мобильник, она переложила его в карман брюк. Карман чуточку отвис, но только самую малость, потому Алена давно бросила таскать с собой тяжеленные коммуникаторы, перешла на менее функциональные, но гораздо более легкие и удобные модельки любимой «Нокии».

– Я слышала более гуманную для водителей версию: две собаки собьешь, третий будет человек, – с вызовом проговорила она, оглядываясь и ощущая, как тянет руку сумка.

И осеклась. Красный и синий капюшоны все еще топтались внизу, но на ступеньках крылечка, почти вплотную к Алене, стоял тот парень из магазина – в черной куртке. От него приятно пахло ментоловой жевательной резинкой.

– Да, я тоже про это слышал, – кивнул он приветливо. – Мой приятель, помнится, после второй сбитой собаки весь зеленый ходил, пока его не успокоили, что она уже до него лежала на дороге… Давайте я все же сумку хотя бы на этаж донесу, ну что вы, в самом деле?

– Спасибо, – сказала Алена, отдавая пакет с колбасой и прочими яблоками. – Вы очень любезны. Как поживает риелторская фирма «Черная жемчужина»?

Ну просто не смогла удержаться…

– Ч-черт, – выдохнул он.

– Туше? – зло спросила Алена.

– Это вряд ли, – ухмыльнулся он и повел глазами за ее плечо.

Алена оглянулась.

Ну да, те двое в капюшонах стояли уже вплотную.

– Не кричать, шума не поднимать. Будете вести себя разумно, мы зададим только пару вопросов и уйдем.

– А если я буду вести себя не разумно? – спросила она. – Что, со мной произойдет то же, что с Ольгой Васнецовой?

– Зараза, – прошипел синий капюшон.

– Гюльчатай, открой личико, – зло сказала Алена. – Привет, Дальтон, он же Врубель, он же…

Про Ушата упоминать не стала – какой смысл, он же не знает этого прозвища, ничего не поймет.

Он зло сдернул капюшон, открыв свое молодое, недоброе, бледное лицо, на сей раз не подсвеченное никакими фиолетовыми огонечками.

– А это, готова поспорить, Алка? – Алена кивнула на обладателя, точнее, обладательницу красной куртки.

Она тряхнула головой, капюшон упал. Ну да, знакомая мордашка. Что и требовалось доказать, но доказать это требовалось гораздо раньше, тогда Алена не попалась бы им сегодня так глупо. Буквально завтра она была бы готова перейти в наступление, нужно было только еще с Вячеславом поговорить, посоветоваться, и…

Ну что ж, ее опередили, и возникает большой вопрос, сможет ли она сегодня поговорить, посоветоваться с Вячеславом.

Ладно, еще не вечер, еще все возможно! Но пора выходить из оторопелого молчания, пора бы теперь погрузить в него эту троицу наглецов!

– А в парке Пушкина в тот вечер тоже вы все трое были?

– С вашего позволения, – чрезвычайно вежливо проговорил парень в черной куртке, – я бы продолжил разговор у вас в квартире. Алка, ты поезжай давай, пора уже, но постарайся без пробок как-нибудь, ладно? Тут чем скорей, тем лучше, сама понимаешь. Потом, когда вернетесь, сначала позвонишь мне на мобильный, может, мы все решим спокойно и вам подниматься не понадобится. Договорились?

Алка кивнула и пошла со двора.

– Пойдемте, – это адресовывалось Алене. – И помните: разумно…

– Я помню.

У нее и в самом деле не было никакого стремления швыряться приемами, тем паче что никаких приемов она отродясь не знала и не ведала. Сколько раз мечтала чему-нибудь такому научиться, но…

И, конечно, на лестнице никого. С другой стороны, черт их знает, этих ухарей, что у них в карманах. Неохота ни в чем не повинных соседей под удар подставлять. Здесь должны разбираться профессионалы.

Интересно, можно рассчитывать на их помощь или нет?..

– Если квартира у вас на сигнализации, то советую вам отключить ее без всяких хитростей, – сказал парень в черной куртке. – Без тех фокусов, которые вы так весело и лихо в своих романах описываете. Да-да, мы теоретически подкованы и представляем, с кем имеем дело. Имейте в виду, если приедет охрана, нам придется сопротивляться, чтобы уйти. И при таком раскладе возможны жертвы. А так мы просто возьмем то, что вы у нас украли, и уберемся восвояси. Понятно?

– Понятно, – вздохнула Алена, доставая ключи и впервые не радуясь тому, что у ее романов обнаружились новые читатели. Читатели, но еще не факт, что почитатели, скорей наоборот! – Успокойтесь, сигнализация не включена. Проблема только в том, что…

И осеклась. Рано еще признаваться этой компании: того, чего они хотят найти, у Алены нет. Нужно потянуть время, чтобы кавалерия успела примчаться. Интересно, она уже выехала, кавалерия-то?!

– А с чего вы взяли, будто я у вас что-то украла? – заговорила она тоном повыше. – И в мыслях ничего такого не было.

– Да, выходит, больше некому, – вежливо проговорил парень в черном, отодвигая ее плечом и первым входя в квартиру. – Когда тетка с шавкой…

Алена поперхнулась нервным смешком. Вот это и называется – типичный образ, как в произведениях русских классиков.

Он покосился подозрительно:

– Что такое?

Она пожала плечами.

– Да вы проходите, проходите, – по-хозяйски пригласил парень в черной куртке, – чувствуйте себя как дома.

Пропустил Алену, потом Дальтона; Алена сунулась было к двери – закрыть, но он заботливо запер дверь сам и задвинул щеколду изнутри.

Ч-черт бы его подрал… Как же теперь ворвется кавалерия?

– Когда тетка с шавкой вас описала, – продолжил парень, по-свойски снимая свою черную куртку и пристраивая ее на вешалку, – мы сразу поняли, что тот таксист около квартиры не просто так появился. Значит, это вы его подослали. Сами побоялись подняться, не полезли в ловушку, которую вам Ванька расставил, – послали разведку. Стало быть, заподозрили неладное, стало быть, непременно нагрянете еще в другое время. Если вам что в зубы попало, уже не отцепитесь.

– Ну, вы меня замечательно изучили, – зло сказал Алена. – Так какого же черта было мне эту ловушку расставлять? Зачем было наводить на Дальтона, на форум? Не ожидали, что я там все ники подряд начну ворошить, да? Сначала денежку захотели срубить, а потом спохватились? Поздно – жадность фраера сгубила!

По тому взгляду, который Черная Куртка (Алена решила называть парня так, хотя куртки на нем уже не было… а как еще называть его? Черная жемчужина, что ли? Больно много чести!) бросил на Дальтона, она поняла, что попала в десятку.

– Меня в тот вечер кто-то на чердаке караулил, да? – спросила небрежно. – Чердачная дверь была открыта…

– Не понимаю, о чем вы говорите, – фальшивым голосом сказал Дальтон.

– Мои молодые помощники и родственники напороли довольно изрядно, – вздохнул Черная Куртка. – И все же любой мало-мальски разумный человек на вашем месте остановился бы, просто испугался.

– Тем паче женщина, – осуждающе проговорил Дальтон.

– Ну, вы сами виноваты, ведь это вы замешали меня в свои игры, когда украли мой текст, – запальчиво сказала Алена.

– Ага, давайте еще об авторских правах поспорим, – хмыкнул Черная Куртка с прежней иронией, но нервы его сдали – сорвался на петуха: – Черт, да кто же вас знал, что вы в тот вечер попретесь через парк, что именно вы нам попадетесь!

– Извините, – развела руками Алена. – У вас забыла спросить, как и куда мне идти, воришки несчастные!

– Если кто тут воришка, то прежде всего вы! – яростно оскалился он.

– Ну, это можно назвать экспроприацией экспроприаторов, – пояснила Алена, которой, как всегда в минуты таких вот расстановок точек над е (или над i, кому как больше нравится), овладевало ледяное, даже леденящее спокойствие. – Ваша кража у Ольги Васнецовой была первична, моя – вторична. И то, если бы вы не явились в квартиру 58 так не вовремя, я бы ничего красть не стала. Посмотрела бы на эти фрагменты «Искателей жемчуга», повертела бы их так и этак, да и положила бы на место от греха подальше.

– Что? – странным голосом проговорил Черная Куртка, а Дальтон прислонился к притолоке и прошипел что-то явно неприличное.

– А что? – с оскорбленным видом спросила Алена. – Не верите, что не украла бы?! Понимаю, по себе судите.

– Откуда, – сдавленно выговорил Черная Куртка, – откуда вы знаете про «Искателей жемчуга»?!

Алена посмотрела на него задумчиво. Как причудливо тасуется колода… не нами сказано, но сказано верно. Глядя на этого парня и вспоминая рассказ Константина Макаровича Жукова, понимаешь, что нет ничего абсолютного в мире. Все смертельно, кроваво, обескураживающе, обезоруживающе, сногсшибательно, относительно. Что ведет этих молодых людей? Жажда справедливости? Жажда наживы? Скажут ли они правду, если она спросит?

– Откуда знаете? – не унимался Черная Куртка.

Алена пожала плечами и почувствовала, что в куртке ей стало жарко. А в самом деле, чего она не разденется, чай, у себя дома. Ох, время идет. Чувствуется, свидание с Вячеславом накрывается медным тазом…

Ну ладно, может, еще и удастся избавиться от этих бандюганов, может, еще не все потеряно. Но как вытурить их? Они ведь хотят забрать свое добро. А его Алена оставила у Жукова. Что же теперь, закладывать старика? Нет, никогда! С его рыжими внуками, с его пистолетом со сточенным бойком, с его преданностью дружбе и с его незаживающей раной в душе…

Нет. Значит, надо тянуть время и уповать на то, что кавалерия все же поспеет раньше, чем начнется серьезный допрос.

При мысли о том, что допрос и впрямь может быть серьезным, Алене стало по-настоящему жарко, и она сбросила куртку. Одернула свитерок.

– Опа! – вдруг сказал Черная Куртка, уставившись на ее бедра, обтянутые тонкими шерстяными брюками в клетку. Алена их обожала, они безумно шли к любимому желтому свитерку и круглым крупным бусам в тех же коричнево-терракотово-бежевых колерах, что и брючки. – А это что у вас в кармане? Пистолет? А ну, Дальтон!

Алена хлопнула глазами, почему-то растерявшись и не вполне поняв, что хочет делать Дальтон, а он вмиг оказался рядом и хлопнул ее по бедру с той стороны, где она положила в карман телефон. Придержал ее возмущенно взлетевшую руку и проворно выхватил трубку из кармана.

Протянул Черной Куртке:

– Мобильник!

Как будто это нуждалось в каких-то пояснениях! Вот придурок.

Черная Куртка с любопытством оглядел Аленину нарядную, элегантную бело-зеленую «Нокию», тронул кнопку, дисплей осветился…

– Хм, – сказал Черная Куртка задумчиво. – Тут написано «Ошибка связи». Вы куда-то звонили, да?

В голосе его звучала издевка. А Алена только что зубами не скрипнула от возмущения.

Нет, ну вот же невезуха! Еще на крыльце, предчувствуя недоброе, она переложила в карман мобильный телефон, нажав на цифру 2 – это был код быстрого набора номера Льва Иваныча Муравьева. Если бы Муравьев ответил, он услышал бы упоминание об Ольге Васнецовой, понял бы, что Алена так громко говорит потому, что ей угрожает опасность. И, послушав немного разговор, приехал бы. Алена ничуть не сомневалась, что Лев Иваныч примчался бы к ней на помощь, как это случалось уже не раз… примчался бы, если бы вызов прошел. Так нет, ну надо же – вызов НЕ прошел, ошибка связи!!! Ну какая все-таки подлость, а?!

Значит, кавалерии не будет. Придется отбиваться самостоятельно.

Она проигнорировала и вопрос, и издевку.

Хватит обороняться. Пора переходить в наступление. Эти фраера могут быть опасны, но они все же не более чем фраера. Если бы их вела жажда справедливости, Алена была бы с ними вполне откровенна. Но, такое ощущение, тут происходит полное и окончательное увы!

Значит…

– Я отвечу если не на все, то на многие ваши вопросы, только скажите, за каким чертом вы использовали мой текст?!

Если она ждала, что Черная Куртка начнет делать вид, будто ничего не понял, или оправдываться, или говорить об авторской мании величия, то она ошибалась. Он просто пожал плечами и бросил:

– Ну вы же не считаете нас вульгарными налетчиками, верно? Мы как бы не профессиональные разбойники с большой дороги, не слишком хорошо представляли себе, как такие вещи делаются. А тут Ванька посмотрел из любопытства, что вы такое отправляете, ба-бах, а это ведь готовый сценарий для нас! Ну, мы и… Нет, ну правда, кто мог знать, что вы в тот вечер в парке Пушкина окажетесь!

– Ванька? Это кто? – спросила Алена.

Черная Куртка кивнул на Дальтона.

Алена вспомнила, как спрашивала его, как зовут Дальтона, а он ответил: «Иван, в смысле, Джон», – и усмехнулась. Судя по тому, как он побагровел, он вспомнил то же самое.

– Еще такой вопрос. Номер… ну, что номер должен быть какой-то необычный, это тоже я вам невольно подсказала?

Он неохотно кивнул:

– Мы просто взяли фанерку, наклеили черную бумагу, а цифры белым написали.

– Номер, я так понимаю, выбрали не случайно? – спросила Алена невинным голосом.

Черная Куртка зыркнул исподлобья:

– Что, и это знаете?

– Ну, догадываюсь, – кивнула Алена. – От кого узнали номер? От Антонины Николаевны, конечно?

– Ведьма чертова! – прошипел Дальтон.

Алена резко обернулась к нему:

– Да, это вам не на Свободке флудить, верно?

Нокдаун, можно даже до девяти не считать.

Ну все, этого размазала, теперь остался Черная Куртка. Он покрепче будет, но тоже, в общем-то, слабак. До Шамана, Искателя Жемчуга, ему далеко, как до небес. Мельчает поколение героев, плодят пигмеев великаны, кто это сказал? Гомер? Гесиод? Овидий?.. А может, никто и не говорил до Алены Дмитриевой, может, ей тут роль первооткрывателя предстоит сыграть, только вот вопрос: а охота ли быть первооткрывателем такой печальной истины?

– Извините, – сказала Алена, – а вас, случайно, не Николаем зовут?

Он дернулся, но собрался быстро:

– Нет, моего отца звали Николаем, а я Костя.

– Я знаю, – печально сказала Алена. – Это я просто так, на всякий случай спросила. Уточнить. Когда Константин Макарович Жуков нашел Антонину Николаевну после войны и рассказал, что был с ее отцом в Суорчаго-Бого, она к нему отнеслась, как к родному брату. И попросила Николая, своего сына, назвать вас в его честь. Честь, да…

– А почему вы это слово с такой странной интонацией произносите? – с вызовом спросил Черная Куртка… не могла его Алена называть тем же именем, что и Жукова, ну просто не могла! – Вроде бы я ничего бесчестного не совершил.

– А нападение на беззащитную женщину – это что, дело чести? – усмехнулась она презрительно.

– Это вы беззащитная?! – так и взвился Черная Куртка. – Ничего себе! Да с вами надо в бронежилете общаться!

– Скажите уж, в костюме химзащиты и в противогазе, – вздохнула Алена – и чуть не стукнула себя по лбу. Боже ты мой! Газовик… газовик-то свой удалой, боевой она забыла у Жуковых! Он так и остался на краю письменного стола, под тщательно разложенными, будто пазл, остатками картины «Искатели жемчуга»…

Гениальная рассеянность, любила она говорить, оправдываясь сама перед собой. Гениальная-то гениальная, а вот как бы не пришлось назвать ее роковой!

Заиграла музыка. Алена ее сразу узнала. Это было танго «La Retirada», красивое такое нуэво, которое она загрузила в свою «Нокию» и использовала как сигнал вызова.

Алена вздрогнула, но, конечно, Черная Куртка оказался проворней и схватил ее телефон:

– Так, кто это нам звонит? Здесь написано – «Танго, Вячеслав». Хм, интересно! Вячеслав? Это кто же такой?

– Не ваше дело! – огрызнулась Алена. – Дайте телефон.

– Ага, – издевательски подал голос очухавшийся Дальтон. – Нашли дураков.

– Никого я не искала, они сами пришли, – не осталась в долгу наша героиня, которая иногда ну просто не могла удержаться – так и нарывалась на неприятности!

– Поосторожней, – предупредил Черная Куртка, жестом останавливая рванувшегося к Алене Дальтона, но не совсем понятно было, кого он все же предупредил.

Мелодия оборвалась, снова зазвучала…

– Какой он упорный, этот ваш «Танго, Вячеслав»… – пробормотал Черная Куртка, снова взглянув на дисплей. – Не пойму только, при чем тут танго, это же вроде танец такой, вы что, танцы танцуете?!

Алена не удостоила его ответом, с тоской слушая звонки. Все, последняя надежда на помощь рухнула. Может быть, теперь Вячеслав обидится и даже в «Горожанин» не пойдет. Нет, ну, конечно, Алена ему потом перезвонит, когда от этих пигмеев избавится, но возьмет ли он трубку?

Ладно, это уже вторично, с Вячеславом она разберется потом, сначала надо все же избавиться от пигмеев…

Снова подал голос мобильный, но на сей раз это была не «La Retirada», а недобрый мужской голос, который с лютыми интонациями приказывал: «Возьми трубку! Трубку возьми!»

Черная Куртка бросился к своей черной куртке, похлопал по карманам, выхватил мобильник – конечно, черный, конечно, слайдер, конечно, размером в хороший лопатничек:

– Алло? Ну что, вы здесь?

– Здесь, приехали, – донесся из трубки голос Алки.

– Давайте наберите номер квартиры, я открою.

Вслед за этим раздался гудок домофона, и Черная Куртка по-хозяйски шагнул к нему, схватил трубку:

– Алка?

– Я…

– Открываю. Все в порядке?

– Да, идем. Ой, извините, проходите, бабушка, – раздался Алкин голос, и Черная Куртка повесил трубку.

Алена с надеждой покосилась на входную дверь. Вот если бы ей удалось ее открыть, она крикнула бы… что там за бабушка зашла вместе с Алкой в подъезд? Нина Ивановна, вот кто, конечно, она одна в их подъезде годится под такое определение. Если Нина Ивановна услышит крик о помощи, она, что называется, глуха не останется, она тут все вверх дном поднимет, милицию вызовет…

А если не удастся крикнуть, может, хотя бы удастся не закрыть дверь на замки? Полязгать ими для виду, а потом выскочить – и…

Надежды – как, собственно, и требовалось ожидать! – оказались напрасны. Черная Куртка сам открыл дверь и впустил Алку и какого-то высокого мужчину.

Может, надо было все же улучить минуту, броситься вперед, прорваться из дверей, воспользоваться эффектом внезапности… но Алена, честно говоря, сама была поражена эффектом внезапности, потому что мужчиной, пришедшим с Алкой, оказался не кто иной, как Вячеслав.

Профессор Козырев.

«Танго, Вячеслав»…

Из докладной записки начальника особого пункта Суорчаго-Бого Марцева Б.И.

Согласно полученным мною указаниям и рекомендациям доктора Федорова проведена проверка вновь прибывшего контингента на предмет выявления глазных аномалий в соответствии с кодом 17.99.ЧЖ. Годными признаны осужденные Полосков (50 % соответствия, 10 оттенков хаки), Худой (60 % соответствия, 12 оттенков), Шаманин (85 % соответствия, 17 оттенков), Жуков (100 % соответствия, 20 оттенков). Обращаю Ваше внимания на то, что осужденный Жуков (выписки из сопроводительных документов и личного дела прилагаются) незадолго до задержания закончил школу Осоавиахима и овладел специальностью пилота. Я предвижу, что может поступить требование отправить осужденного Жукова в особый пункт Суорчаго-Маго, где проводится работа с возможно пригодным во фронтовых условиях контингентом. В связи с этим я просил бы Вас оставить Жукова в моем распоряжении, потому что это первый серьезный случай стопроцентного совпадения параметров аномалий класса Д и класса Н. Таких экземпляров в мое распоряжение пока не поступало. Я испытываю надежду и уверенность, что с прибытием Шаманина и Жукова качество и объем работ по проведению операции под кодовым названием 17.99.ЧЖ будут значительно улучшены и повышены. В данный момент качество их иначе как посредственным не назовешь, и я убежден, что большое количество подлинных сокровищ остается утаенным в земных недрах, в то время как они могли быть извлечены и использованы на благо и процветание нашей великой Родины.

Прошу также обратить Ваше внимание на осужденного Шаманина. 85-процентное соответствие параметрам аномалий также может считаться уникальным, в связи с чем я должен позаботиться о состоянии здоровья вышеназванного. Сейчас он находится в тяжелом моральном и физическом состоянии. Методы дознания были применены весьма действенные, что не могло не сказаться на качестве его зрения в пользу позиции Д, но в ущерб позиции Н, которая имеет преобладающее значение для успешной работы в масштабах операции под кодовым названием 17.99.ЧЖ. Доктор Федоров, проведя необходимые обследования, выражает уверенность, что комплекс разработанных им восстановительных мер вкупе с действием специальных препаратов позволит улучшить рабочие качества осужденного Шаманина до 90, а то и 95 процентов, причем именно в пользу аномалии класса Н. В связи с этим прошу Вас отдать соответствующие распоряжения об изменении статуса Шаманина и переводе его из категории ЦЗ в категорию ОЦЗ.

Я просил бы также довести до руководства следующее мнение доктора Федорова. Ему необходим дополнительный человеческий материал для продолжения исследований в русле программы 1–1.17.99.ЧЖ. В связи с этим он предлагает проводить отбор по требуемым критериям в местах заключения и отбывания срока ссылки на самом раннем этапе прибытия осужденных. Слишком часто направленные к нам экземпляры страдали столь тяжелой формой гемералопии, что их позитивные особенности не подлежали восстановлению, и мы были вынуждены, безрезультатно потратив время и средства на лечение и восстановление сил подопытного, возвращать его на прежнее место отбывания наказания, что опять-таки влекло за собой дополнительные расходы.

Учитывая уникальность и особую ценность для экономики страны операции под кодовым названием 17.99.ЧЖ, прошу отнестись к моей докладной записке с вниманием и в просьбе моей не отказать.

* * *

– Добрый вечер, – проговорил Вячеслав, холодно глядя на Алену и ставя на пол небольшой элегантный баул. – Позвольте спросить, что все это значит?

Она только плечами пожала, потому что и сама не отказалась бы задать такой же вопрос.

– Здравствуйте, Вячеслав Петрович, – протянул ему руку Черная Куртка. – Извините, что мы вас сюда привезли, просто решили не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Этих фрагментов, ну, о которых я вам говорил, экспертизу которых нужно провести, мы чуть не лишились, и я просто боюсь дело откладывать, понимаете, пуганая ворона… – Он извиняюще улыбнулся. – К тому же я не убежден, что эти фрагменты имеют отношение… Сейчас, минуточку, я, собственно, надеялся, что к моменту вашего приезда уже все будет готово, но… – Он суетился, нервничал, запинался. – Но…

– Вы что, тоже в этом деле? – перебил Вячеслав, глядя на Алену.

– Вообще могу задать вам аналогичный вопрос, – усмехнулась она. – Однако теперь, как я вижу, мы оба в этом деле. Осталось только выяснить, в качестве кого.

– Давайте ничего не будем выяснять, – торопливо проговорил Черная Куртка. Он, судя по всему, чуял неладное, только не мог еще понять, в чем оно, это неладное, кроется. – Елена Дмитриевна сейчас отдаст нам фрагменты «Искателей жемчуга», вы, Вячеслав Петрович, посмотрите, то ли это, что мы искали… если да, то Алка отвезет вас в гостиницу, а завтра мы проведем более подробную экспертизу, уже при соответствующем освещении, с соответствующими реактивами. Если нет, то вы уже сегодня сможете вернуться в Москву.

– Вообще-то у меня были на этот вечер другие планы, – сухо возразил Вячеслав, не глядя на Алену.

Она тоже на него не смотрела. Не было особой охоты. И какой вообще смысл?

«Черт, зачем я столько всего накупила, и колбасы, и сыра, и творожков? – подумала она печально. – Теперь придется мне самой все это съесть. Столько калорий, ужас!.. А я только в форму вошла… И опять потом на шейпинг надо будет каждый день ходить, и опять голодовки устраивать. Можно, конечно, не есть, но жалко же будет выбросить…»

– Конечно, конечно, – с прежней суетливостью проговорил Черная Куртка. – Вы можете делать все, что захотите…

Алена поглядела на Вячеслава. Вячеслав поглядел на Алену.

Да… Тяжелый случай, как говорится.

И вдруг ей разом все надоело. И эти пигмеи, которые суетятся вокруг наследства великана, и этот мужчина, в котором она видела друга и даже более того, а он оказался в стане врагов. А еще аргентинское танго танцует, надо же так в людях ошибиться, а?!

– Ладно, хватит этой… – Она поискала слово, потом нашла, может, оно не вполне подходило по смыслу, зато звучало здорово: – Хватит этой лабуды! Нет у меня ваших фрагментов. Нет. Можете всю квартиру обыскать, можете пытки тут устраивать с целью добывания сведений, но толку от этого не будет. Фрагменты там, где вам их никогда не достать. И лучше выметайтесь отсюда все – оптом и в розницу, – потому что только время потеряете зря. А у меня, повторяю, на этот вечер были другие планы. Были, вот именно! – повторила она с горечью.

Реакция на ее слова у всех была разная. Алка и Дальтон обменялись недоверчивыми взглядами и насмешливо уставились на Алену: мол, ври давай больше. Черная Куртка стиснул кулаки, и по его лицу Алена поняла, что он поверил ей… но вот во что он еще не может поверить, это что его настиг такой стопроцентный, такой сокрушительный облом. Как это говорят частенько на форуме nn.ru? Полный песец!

Выражение лица Вячеслава было непонятно.

– Пытки? Обыск? – пробормотал он высокомерно-недоверчиво. – Надеюсь, это не более чем фигура речи?

– Да отчего же? – холодно усмехнулась Алена. – Если ради того, чтобы завладеть этими фрагментами, ваши знакомые пошли на преступление и напали на беззащитную женщину, почему бы им не предпринять шаги в том же роде по отношению к другой женщине? От них всего можно ожидать. Вы вообще хоть в курсе того, в какую ситуацию замешаны? В курсе, экспертизу чего и на предмет чего проводите?

– Ну, наслышан, – настороженно сказал Вячеслав. – Или тут есть еще какие-то тонкости?

– А что вы на нас наезжаете? – сорвался Черная Куртка, с ненавистью глядя на Алену. – Что наезжаете? По какому праву? Мы – наследники Николая Шаманина. Понимаете? Наследники по прямой линии. Мы его правнуки. Я – сын старшего сына его дочери, они – дети младших детей, но все равно – мы все наследники! Картины нашего прадеда попали на Запад, за них большие деньги платят, они в частных коллекциях и в музеях как пример русского импрессионизма 30-х годов прошлого столетия, они рядом с картинами Ларионова, Борисова-Мусатова, Сапунова, Коровина висят, мы могли бы получать какой-то процент с тех доходов, который они приносят, но мы свои права на наследство никак доказать не можем, потому что какой-то умник рядом с фамилией нашего прадеда в первом каталоге поставил знак вопроса, дескать, предположительно его кисти… и этот вопрос кочует сейчас и туда, и сюда, и сюда, и туда. Ну и единственный шанс доказать, что мы наследники, это представить акт офтальмологической экспертизы тех фрагментов его работы, которая у нас осталась. Знаю, вы сейчас спросите, почему офтальмологической, а не искусствоведческой…

– Ничего я не собираюсь спрашивать, – перебила его Алена. – Вот еще! Я и так знаю, что специалист по глазным аномалиям вам нужен затем, что у Николая Алексеевича было сильнейшее наследственное расстройство зрения: дальтонизм, осложненный никталопией. Так видеть мир, так его воспринимать и изображать, как видел, воспринимал и изображал он, никто больше не мог в целом мире, это было уникальное явление цветовыражения. Конечно, если бы вам удалось полностью восстановить картину, которую он написал в лагере и которая, полурастерзанная, полуничтоженная, в виде отдельных кусков, была просто чудом сохранена двумя людьми, его лучшим другом и его бывшим врагом, – конечно, вы стали бы миллионерами, воистину. Но даже фрагменты ее, несколько сохранившихся чудом – подчеркиваю это слово! – фрагментов помогут сделать экспертный анализ и доказать, что вы, собственники этих фрагментов, по праву можете выступать в качестве наследников Шаманина. А его авторство тогда будет доказано неоспоримо.

– Извините, – вкрадчиво поинтересовался Черная Куртка, – вы с такими странными интонациями говорите, как будто все это – уголовное преступление. Как будто наше желание восстановить память, восстановить имя своего предка – это что-то отвратительное.

– Да не хотите вы никакую память восстановить, никакое имя, – перебила Алена. – Вы о нем ничего не знаете и знать не хотите. Вас только деньги интересуют. Вы знаете хоть что-то о Суорчаго-Бого?

– А как же, – презрительно посмотрел на нее Черная Куртка. – Это лагерь в Якутии, где отбывал срок наш прадед. Там же он умер.

– Он не умер. Он был застрелен обезумевшим начальником лагеря. Фамилия начальника была Марцев. В Суорчаго-Бого находились шахты, в которых однажды рабочие обнаружили залежи ископаемых триасового периода мезозойской эры. В толщах подземных – там же вечная мерзлота – сохранились неисчислимые количества морских раковин, тех, которые называются маргаритана маргаритифера, раковины-жемчужницы. Причем большая часть их оказалась отнюдь не пустой. В них, неведомым образом сохранившись, находились жемчужины уникального цвета и размера. Они были очень крупные и черные.

– Черные жемчужины… – эхом повторил Черная Куртка. – Бабушка Тоня про них говорила, я помню… Перед смертью говорила. Она знала!

– Конечно, знала, – кивнул Алена. – Ей рассказал Константин Макарович Жуков. Летчик, ночной истребитель. Он был в Суорчаго-Бого вместе с Николаем Алексеевичем. Все, кто там ломал пласты земные, выискивая маргаританы маргаритиферы с жемчужинами, – все обладали аномалиями зрения. Они все были дальтоники-никталопы, точнее, дейтеранопаты-никталопы. А люди с таким свойством зрения очень хорошо различают оттенки цвета хаки… Вам это должно быть хорошо известно! – повернулась она к Дальтону, который даже отпрянул.

– Откуда вы знаете? – сдавленно проговорил он. – Кто вам сказал?!

– Да кое-кто сказал, – пожала плечами Алена. – Один человек – одно, другой – другое… О том, например, что вы никталоп, мне сказал Лев Иванович Муравьев, который держит на личном контроле дело о нападении на Ольгу Васнецову. Про то, что вы дальтоник, я догадалась по двум вашим форумским никам. Я, конечно, не знаю, у всех ли мужчин в вашей семье имеются врожденные аномалии зрения, ведь у женщин они крайне редко проявляются, но вы определенно унаследовали какие-то способности от прадеда.

– В самом деле? – повернулся к нему Вячеслав. – А почему вы мне об этом ничего не сказали? Я же специалист по глазным аномалиям!

– Что мы вам, подопытные кролики, что ли? – огрызнулся Дальтон.

Алена посмотрел на него задумчиво:

– Что, вам не нравится быть подопытным кроликом, да? А мне вы какую роль отводили, когда в парке на меня напали?

– Да мы вас просто перепутали с Ольгой, – угрюмо проговорил Черная Куртка. – Никакой роли никто вам не отводил. Ждали ее, а появились вы. Ну, мы от волнения…

– Вы приезжали в Нижний в тот понедельник, – повернулась Алена к Вячеславу. – Ваши заказчики сказали вам, что фрагменты для экспертизы будут у них. Однако я нечаянно перешла им дорогу, и они перенесли нападение на Ольгу на другой день. Кстати, откуда вы знали, что при ней будут фрагменты?

– Ага, – хмыкнул Черная Куртка, – так мы вам и сказали, ждите ответа.

– Прослушивали телефон Ольгиной матери? – предположила Алена, и по судороге, которая исказила лицо Черной Куртки, поняла, что попала в десятку. – Узнали, что она видела несколько раз вас и ваших кузенов, которые «пасли» ее квартиру, и стала бояться за судьбу фрагментов, которым она раньше никакого значения не предавала, хранила только потому, что так требовал перед смертью отец, а потом оказалось, что благодаря им можно разбогатеть. Видите ли, потомки Вахрушина тоже обращались к эксперту по глазным аномалиям, причем еще год назад. Он ответил, что не будет помогать людям, по вине которых погиб его друг Николай Шаманин. После этого у Владлены и Мирева произошла ужасная ссора, закончившаяся смертью Вахрушина. А этим экспертом был тот самый Костя Жуков, о котором я уже говорила. В войну он служил летчиком, ночным истребителем…

– Да, я знаю Константина Макаровича, – вмешался Вячеслав, – я очень жалел, что он по состоянию здоровья не смог приехать на конференцию по перекрестным аномалиям зрения, ведь он сам – ярчайший пример такой аномалии. Он был уникальным ночным истребителем, потому что различал в свое время двадцать из двадцати оттенков хаки, для него практически не существовало такого понятия, как цветомаскировка, даже ночью, тем более ночью. Кстати, англичане с началом Второй мировой войны тоже брали в авиацию летчиков-дальтоников, которые маскирующего цвета не увидят и предмет определят точно. Всякий никталоп – дальтоник, но не всякий дальтоник – никталоп. Жуков – истинный уникум. Значит, и Шаманин был таким же…

– Вот именно, – кивнула Алена. – Итак, вам не удалось провести экспертизу в понедельник, приехали вы зря.

Вячеслав вскинул на нее глаза, но ничего не сказал. И Алена продолжила:

– Они, эти деятели ножа и топора, обещали, что в понедельник все добудут, но вы не смогли задержаться в Нижнем, вам нужно было уже во вторник утром читать доклад на конференции по перекрестным аномалиям зрения.

– Погодите, – растерянно проблеяла доселе молчавшая Алка, – а откуда вы это знаете?! Тоже в Интернете нашли?

– Ну, в общем-то да… – туманно ответила Алена и, что характерно, не слишком погрешила против истины. – Так вот, я продолжаю. В понедельник им все же удалось подстеречь Ольгу и отнять у нее фрагменты картины, три куска клеенки, покрытые краской. Однако муж Ольги – милиционер. Разумеется, его коллеги сразу решили, что на Ольгу напали только потому, что она – жена своего мужа. То есть следствие на первых же шагах сбилось с пути. Да еще вон Иван, – она кивнула на Дальтона, – очень хитро представился свидетелем нападения, который якобы видел номер автомобиля нападавших. А номер этот некогда принадлежал служебной машине Николая Алексеевича Шаманина. ГК 01–11 – вот он. Разумеется, автомобиль с таким номером найти было невозможно, это был чистый камуфляж. И все же разбойнички наши боялись, ужасно боялись. И в ожидании вашего приезда решили спрятать фрагменты картины там, где их точно никто не додумался бы искать: в заброшенной квартире, которая раньше принадлежала Миреву Вахрушину, сыну Ильи Петровича Вахрушина.

– В квартире Мирки? – раздался от двери надтреснутый старушечий голос. – Нет для вас ничего святого!

Все обернулись, и Алена только сейчас сообразила, что Черная Куртка, впуская Вячеслава, оставил дверь незапертой. Эх, хороша же она… вот был путь к бегству… а сейчас уже не сбежишь: во-первых, дверь закупоривает своим громоздким, оплывшим телом громоздкая старуха в черном плаще, а во-вторых, бежать Алене уже не хочется, а хочется ей расставить упомянутые точки над всеми буквами, которым эти точки вообще требуются. А также можно расставить и циркумфлекс, и умляут, и трему, и кендему, и акцент оге, и акценте грев, и прочие диакретические надстрочные знаки – лишь бы все выяснить и воздать этим пигмеям по заслугам!

Она внимательно разглядывала неожиданную гостью. Так вот она какая, Владлена Ильинична! Жуков описал ее довольно точно, не зря же Алена ее сразу узнала, увидав на улице. Узнала – но не поверила своим глазам. А зря…

– Как вы сюда попали? – зло спросил Черная Куртка, и Алена поняла, что он знает Владлену Ильиничну.

– А меня вон девушка впустила, – отозвалась та с самым невинным видом, махнув на Алку, и Алена поняла, что Алка Владлену Ильиничну не знала.

– Как вы меня нашли? – спросила Алена.

– Да мне Валечка рассказала, соседка моего покойного брата, – усмехнулась старуха. – Валечка из 57-й квартиры.

«Тетка с шавкой! – сообразила Алена. – Она, значит, Валечка… А это – Ладочка. Кто бы мог подумать?!»

– Такая-то, мол, и такая-то приходила, – продолжала Владлена Ильинична, – строила тут из себя работницу домоуправления, а я ее – это Валечка говорит – сразу узнала, это писательница Алена Дмитриева, ее по телевизору недавно показывали. Ну, я – это Валечка говорит! – уж не стала ее огорчать, наверное, ей для нового романа нужно было знать, как ведут себя пенсионерки, когда к ним работники домоуправления приходят. Ну, Валечка очень недалекая, очень, а я, как про вас услышала, сразу поняла, что вы с ними заодно, с этими шаманинскими отпрысками, – пренебрежительно махнула Владлена Ильинична в сторону Черной Куртки.

– Ничего мы с ней не заодно! – возмущенно воскликнул Дальтон. А Алена подумала, что в следующий раз, идя на «дело», она будет маскироваться. И парик надо купить, наверное… Вот, всю жизнь повторяла пренебрежительно вслед за Пушкиным: «Что слава? Яркая заплата!» – а оказывается, эта заплата на ее одежде все же стоит, и она, оказывается, в самом деле слишком уж яркая!

– Я-то сначала подозревала, что это Жуков на Ольгу напал. А тут вон, значит, какой расклад… Немедленно верните мне фрагменты!

– У меня их нет, я же говорю, – вздохнула Алена. – И я не скажу вам, где они находятся.

– Невелики секреты! – зло пробормотала Владлена Ильинична. – У Жукова, конечно. Он точно в это дело замешан, я сразу говорила, что эту операцию по нападению на Ольгу только он мог разработать. Боевой офицер! Он мог. А они кто? – Пренебрежительный взгляд в сторону Черной Куртки и иже с ним. – Щенки.

– Константин Макарович тут ни при чем. Они все сделали сами, – усмехнулась Алена. – Правда, сюжет нападения был разработан другим человеком, но он об этом даже не подозревал.

– Ну я же говорю – на что они способны? – презрительно пожала плечами Владлена Ильинична. – Разве что наброситься на беззащитную женщину в попытке отнять то, что им не принадлежит.

– Это почему нам не принадлежит то, что принадлежит кисти нашего деда? – возмущенно воскликнул Черная Куртка.

Алена брезгливо дернула носом: она терпеть не могла такого неряшливого обращения с русским словом.

– Если бы он хотел, чтобы картина вам досталась, он бы наказал ее вам передать. А он не наказал.

– Он не успел, – сказала Алена. – Его убили. Жуков и Вахрушин взяли на память о нем обрывки картины. Костя хранил свое наследство всю войну, правда, кое-что пропало, когда он был ранен, но три фрагмента он все же сохранил. Потом он разыскал Тоню Шаманину и предложил ей забрать то, что осталось от ее отца. Но она отказалась. Она видела, как много значат для Кости эти странные обрывки клеенки, покрытые мрачными разводами. А для нее это было всего лишь напоминание о боли. И она отдала их. Не думаю, что ваш отец пытался вернуть ей то, что было у него, – повернулась она к Владлене Ильиничне.

– Конечно, не пытался! – с вызовом сказала та, проходя в комнату и грузно опускаясь на диван. – Даже стула старой женщине не могла предложить, а еще писательница! Держите гостей в коридоре, понимаете ли, никакого понятия о гостеприимстве, о приличиях!

– Гостей? – пробормотала Алена, никак не реагируя на прочее. – Хм…

– Отец не пытался, – снова заговорила Владлена Ильинична. – Он понимал, что Тонька его и на порог не пустит. Она же была уверена, что именно отец написал на Шаманина донос.

– Вам отец про Суорчаго-Бого что-нибудь рассказывал? – спросила Алена.

– Ни хрена он мне не рассказывал! – огрызнулась старуха. – Как воды в рот набирал, стоило о том времени заговорить. Только сказал, мол, видит перст судьбы в том, что случайно попал в лагерь, где находился Николай Алексеевич, и что ближе друга, чем Шаманин, у него в жизни не было. Шаманин, дескать, его за все простил. А за что было прощать? За что, я вас спрашиваю?!

– Ну, например, за этот самый донос, – тихо проговорила Алена.

– Что ты понимаешь, писательница, – отмахнулась Владлена Ильинична. – Иди вон за свой стол да глупые свои романы кропай, кому они вообще нужны, интересно знать?

– Кому-нибудь да нужны, не извольте беспокоиться, – обиделась Алена. – И, честно, я бы с удовольствием села за стол и начала писать роман, который мне нужно срочно сдавать, но сначала мне надо от всех вас избавиться.

– Очень просто, – сказал Черная Куртка. – Избавиться – очень просто! Отдайте фрагменты. Я не верю, что их у вас нет.

– Дело хозяйское, – развела руками Алена.

– К Жукову идти надо, к Жукову! – бубнила Владлена Ильинична. – Вот как завалимся к нему все!

– А ваш-то интерес какой? – не без ехидства спросила Алена. – Вам-то что в этих фрагментах? Они – наследники, а вы тут при чем?

– А тот интерес, что отец этих кусков больше всех привез. Костя-то еще что-то на фронте потерял, а у меня почитай целая картина. Иной раз сложу куски – ничего не понимаю, все в черно-серое уходит, а все же какие-то фигуры словно движутся на ней. Вроде и мазня, а может, и не зря такие деньги за эту мазню на Западе платят? Так что я очень даже при чем. Картину без моих припасов никак не сложить.

– То есть вы готовы заключить с нами союз, помогать нам свои права отстоять? – жадно спросил Дальтон, и Алена вспомнила, как он продавал ей сам себя, выпрашивая деньги и открывая адрес, по которому якобы живет Дальтон.

Она перехватила взгляд Черной Куртки – безнадежный, злой, – и поняла, что старший брат подумал о младших примерно то же, что думала Алена, только, может, другими словами: «Мельчает поколение героев…»

– Заткнись, Ванька, – грубо сказал Черная Куртка. – Ты что, забыл, кто она? Будет она тебе помогать наши права отстаивать! Ее отец нашего прадеда в эту Якутию упек. Вы говорите, что они там искали? Черный жемчуг? Фантастика… Или правда? Жемчуг в земле? А при чем тут его дальтонизм, ну, прадеда? Вы про какие-то оттенки зеленого говорили, которые он не видел… Или видел? Не пойму я.

– Не видел, – кивнула Алена. – Зеленого не видел. Но мог видеть то, что под зеленым цветом скрыто. А многообразной зеленью – окислами, мхом, слизью – были подернуты те самые пласты, которые рубили в шахтах Суорчаго-Бого зэки. Эти работы нужно было проводить с величайшей осторожностью. Отбойные молотки могли невзначай разрушить не только саму раковину, которая обладала уникальными медицинскими свойствами (по слухам, из них, особым образом их обрабатывая, делали знаменитый «порошок молодости», который некоторое время употреблял сам Сталин и его окружение, в частности Берия, чем и объясняется его гиперсексуальность), но и расколоть жемчужину. Внутри раковин тоже все подернулось зеленью, так сказать, мохом поросло, поэтому только со зрением никталопа-дальтоника, который страдал дейтеранопией и зеленого цвета не видел вообще, можно было обнаружить черную жемчужину среди каких-то там произрастаний и наростов. Эти жемчужины были уникальны, баснословны по красоте и ценности! Правда, время отдает свои сокровища, но время и забирает. Оказавшись в иной атмосфере, жемчуг начинал увядать, ссыхаться, блекнуть. Вместо большинства жемчужин спустя месяц оставались только сухие невзрачные комочки, не имеющие никакой ценности. Когда это было обнаружено, встал вопрос о прекращении работ, о снятии с лагеря статуса особо ценного объекта. Именно тогда Марцев начал сходить с ума. А тут еще выяснилось, что сам уникальный пласт раковин вовсе не бесконечен, как казалось сначала, а очень даже невелик. И работы скоро прекратятся сами собой – просто нечего будет разрабатывать. А Марцев уже привык к своему особому положению. Он ведь напрямую общался с Берией! И когда до него дошел слух, что Шаманин ведет разговоры об истощении пласта, он с особым пристрастием допросил двух его самых близких друзей, его земляков из Горького, правда ли это. Один его не выдал. Другой… сломался на допросе. Тогда Марцев пошел в барак, где в отдельной каморке была устроена мастерская Шаманина (он был обязан, как художник, в свободное время рисовать всевозможные лозунги и плакаты, а заодно – в редчайшие минуты отдыха – писал картину, которую назвал «Искатели жемчуга» и которая изображала мучеников-зэков, рубящих земные пласты и добывающих из них черный жемчуг: себя, Костю Жукова, Илью Вахрушина изобразил, – и выстрелами отогнал его от мольберта. На его глазах искромсал его картину, угрожая, если вмешается, застрелить и его. Шаманин не выдержал, бросился… Марцев убил его выстрелом в голову. Может быть, он перестрелял бы и других, но свалился в жестоком эпилептическом припадке. И тогда Костя, глядя на простреленную голову Шаманина, нарисовал на картине капли красной крови. Ему Вахрушин подсказывал, какую краску брать, Костя ведь и красного не видел…

– А мне отец про это никогда не рассказывал, – с выражением глубокой обиды пробормотала Владлена Ильинична. – Я думаю, откуда там такие красные пятна, как кровь, а он не рассказывал.

– Тем временем прибежали доктор, заместитель начальника лагеря… – продолжала пересказывать Алена то, что узнала от Жукова. – Вскоре выяснилось, что Марцев лишился рассудка. Он был отправлен на Большую землю, как тогда говорили. А лагерь начали расформировывать. Тут началась война, Костя Жуков написал заявление, чтобы его отправили на фронт, и его взяли благодаря уникальности его зрения… Ну, про это мы уже говорили.

– Послушайте, – сказал Вячеслав, повернувшись к Черной Куртке. – А почему бы вам не попытаться поговорить с Константином Макаровичем? Но только по-человечески поговорить, без дешевой уголовщины? Зачем надо устраивать какие-то криминальные романы? На самом деле тут ведь речь не столько о зарубежных дивидендах идет, сколько о том, что будет восстановлена уникальная картина Николая Шаманина. Единственная, оставшаяся в России. И это будет ваша общая собственность – и ваша, и Владлены Ильиничны, и Константина Макаровича. Ваша – по праву наследования. Их – потому что именно они сохранили фрагменты картины. Если на эту ситуацию именно так посмотреть? Здесь ничто никого не унижает. Здесь соблюдаются интересы всех, а главное – интересы картины!

– Ну в общем-то, – растерянно пробормотала Алка, – в этом что-то есть. Правда же, Костя?

Черная Куртка пожал плечами:

– Может быть. Надо подумать.

– Так, – деловито сказал Дальтон, – это по сколько же процентов выходит каждому?

«333 целых и 3, уходящее в бесконечность», – вспомнила Алена и усмехнулась.

– Мальчишка! – прошипела Владлена Ильинична. – Рано ты начал прибыли считать. Только через мой труп, понятно? Это уже было. Мирка, брат мой, пытался вернуть все это. Уже не Тоньке – Тоньки тогда в живых уже не было, а вам, – она кивком указала на молодых людей. – Он в Горьком-то при отце и не жил. Все по свету скитался, потому что стыдился его. Потом наездился, вернулся. Как только узнал, что фрагменты шаманинской картины у меня, так и загорелся – мол, отдать последний долг, восстановить справедливость, тогда нас простят за преступление отца… ну, все такое. Я сказала, что фрагменты уйдут в семью Тоньки только через мой труп и никак иначе. Мы очень крупно поговорили тогда, многое я Мирке сказала, все, что думала и о нем, и о нашем отце, и о Шаманине. Вообще высказала все, о чем молчала больше чем семьдесят лет! Вот после этого разговора он и отдал богу душу. Слаб оказался – от родной сестры такое слышать. А что? – огляделась она угрюмо. – Я же не знала, что у него было такое дохлое сердце…

– Что ж вы такое ему высказали? – спросила Алена, которую вдруг пробрал озноб.

Вячеслав подошел к ней и взял за руку.

– Спокойно, – сказал он тихо. – Ты вся дрожишь.

Черная Куртка смотрел то на них – изумленно, то на Владлену Ильиничну, и взгляд его становился в эти мгновения по-детски испуганным.

– Что вы ему сказали?

Старуха поднялась, опираясь на палку, и всем вдруг показалось, что она стала еще толще и еще безобразней, пока сидела.

Высокомерно, холодно оглядела всех – цвета ее глаз невозможно было разглядеть, так глубоко они утонули в морщинах, но взгляд жег, как ацетилен.

– А то и сказала, – с вызовом проговорила она. – То и сказала, что нельзя стыдиться отца. Нельзя его презирать за то, чего он не сделал!

– Как не сделал? – чуть ли не испуганно спросил Черная Куртка.

– Да так. Хотел, но… Тоже слабак был.

– А кто же написал донос?! – Голоса Черной Куртки, Дальтона, Алки, Вячеслава прозвучали почти хором. Только Алена молчала.

Промолчала и старуха. Только оглядела всех свысока – и двинулась к двери, громко стуча палкой и шурша своим черным плащом.

– Ох, господи, – пробормотал Вячеслав, когда она вышла. – Не проветрить ли?

Алена пошла в спальню – к балкону. Потом приоткрыла створки окон в кабинете и на кухне.

«Надо будет пол вымыть потом, когда они уйдут», – подумала она с тоской. Да, грустно было, ну просто невыносимо.

– Н-да, – угрюмо проговорил Черная Куртка. – Ладно, мы уходим. Вячеслав Петрович, мы вас отвезем в гостиницу и оплатим все, конечно…

– Не трудитесь, – махнул рукой Вячеслав, – я приехал сюда по своим делам и за свой счет. В гостинцу я сейчас тоже не поеду, я же говорил, что у меня свои планы на этот вечер.

– Бог ты мой, – вдруг сказал Черная Куртка. – Танго, Вячеслав… ну и ну.

– Да вот, – кивнула Алена. – Ладно, господа, счастливого пути.

– Не обижайтесь, – неловко сказал Черная Куртка. – Как-то глупо все получилось.

Внезапно заиграла музыка. Это была ария Надира в исполнении Собинова – «Искатели жемчуга». Алена ее обожала:

О ночь мечты волшебной,

Восторги без конца,

О где же ты, мечта,

Где ты, греза,

И счастье?..

«Откуда такое чудо?» – изумилась Алена, но тут Черная Куртка выхватил из кармана телефон:

– Да, пап. Да нет, все в порядке, мы тут просто… к знакомым зашли. Да, Ванька с Алкой тоже со мной. Все о’кей, мы уже возвращаемся.

Он убрал телефон, пошел к двери. Дальтон и Алка потянулись за ним, отводя глаза и издавая какие-то звуки, которые при известном напряжении фантазии можно было счесть словами прощания.

– Странная у вас мелодия в телефоне, – сказала Алена, когда Черная Куртка проходил мимо.

– А, ну да, – он усмехнулся. – Это у нас для членов семьи. Бабушка эту арию очень любила. То есть… она ее любила в юности. Потом разлюбила, даже возненавидела, сразу выключала, как только слышала. А потом, когда уже совсем, ну совсем старенькая была… услышала, как папа ее тайком слушает. А папа ее просто обожает. Бабушка услышала – ну и простила эту арию.

– Простила? Арию?

У Алены вдруг стиснуло горло.

– Ну, не знаю, что она там простила, – угрюмо сказал Черная Куртка, – что или кого, но с тех пор у нас снова эти «Искатели жемчуга» звучали дома. Наша как бы семейная любовь, понимаете?

Алена кивнула. Молча – ну невозможно было говорить! – заперла за ним дверь.

Повернулась.

Вячеслав стоял рядом.

– Ну что? – спросил, обнимая ее. – Как насчет милонги для двоих?

Алена только кивнула, не поднимая головы. Слезы почему-то пролились, неловко было. Поэтому она только кивнула еще раз…

Примечания

1

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», издательство «Эксмо».

2

Об этом можно прочитать в рассказе Елены Арсеньевой «Рождественское танго», сборник «Детектив под Рождество», издательство «Эксмо».

3

Об этом можно прочесть в романах Елены Арсеньевой «Сыщица начала века», «Последнее лето» и «Осень на краю», издательство «Эксмо».

4

Эти истории рассказаны в романах «Крутой мэн и железная леди», «Час игривых бесов» и «Разбитое сердце июля», издательство «Эксмо».

5

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

6

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара», издательство «Эксмо».

7

Ник – псевдоним, под которым выходят на форумы в Интернете.

8

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

9

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Бабочки Креза» и в «В пылу любовного угара», издательство «Эксмо».

10

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Репетиция конца света», издательство «Эксмо».

11

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Проклятье Гиацинтов».

12

В постановлении СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 3 сентября 1935 года «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальной, неполной средней и средней школе» «…устанавливаются в школах следующие пять степеней оценки успеваемости учащихся (отметки): „очень плохо“, „плохо“, „посредственно“, „хорошо“ и „отлично“.

13

Осоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству – в 1927–1948 гг. существовавшая в Советском Союзе добровольная общественная организация граждан. Основными задачами ее являлись содействие укреплению обороноспособности страны, распространение военных знаний среди населения, воспитание его в духе советского патриотизма. Школы Осоавиахима готовили летчиков, которые в первые дни войны были призваны на фронт.

14

Интерфейс пользователя – средства, при помощи которых человек пользуется компьютером.

15

Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Час игривых бесов», издательство «Эксмо».

16

Баретками в описываемое время называли закрытые туфли на шнурках или пуговицах.

17

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара», издательство Эксмо.

18

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Мода на умных жен», издательство «Эксмо».

19

Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Проклятье Гиацинтов», издательство «Эксмо».

20

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

21

В описываемое время в СССР была введена шестидневная рабочая неделя с фиксированным днем отдыха, приходящимся на 6, 12, 18, 24-е и 30-е числа каждого месяца (1 марта использовалось вместо 30 февраля, каждое 31-е число рассматривалось как дополнительный рабочий день). Это называлось – выходной день. Обычная семидневная неделя была введена только 26 июня 1940 года. Выходной день был один – воскресенье (именно тогда это слово, прежде запрещенное в связи с антирелигиозными настроениями, вернулось официально). Выражение «выходные дни» как раз после этого и закрепилось в обращении.

22

Малиновые петлицы означали принадлежность к НКВД.

Content

Елена Арсеньева
Черная жемчужина

Примечания