Елена АРСЕНЬЕВА

ЗАМУЖ ЗА РУССКОГО МИЛЛИОНЕРА…

(Матильда и Анатолий Демидовы-Сан-Донато, Россия)

Ее появления на этом балу ждали нетерпеливо. Прошел слух о новой коллекции бразильских алмазов невероятно чистой воды и баснословной ценности (общим весом почти сто каратов!), которые недавно приобрел известный богач Анатолий Демидов, чтобы сделать склаваж [1] для своей жены Матильды, известной страстью к драгоценностям. Лучшие ювелиры Санкт-Петербурга перебивали друг у друга выгодный заказ, однако он так никому и не достался: Демидов нарочно поехал в Париж, который обожал, чтобы именно там был изготовлен склаваж. Потерявшие столь выгодную работу ювелиры злословили: поручить французу изделие, которое должно в точности повторить одну из знаменитых драгоценностей императорской фамилии – склаваж самой Екатерины Второй – вот уж нелепость! А впрочем, и для матушки-императрицы изготовил украшение иноземец по имени Леопольд Пфистерер, прибывший в Петербург из Вены в первых числах января 1764 года и ставший единственным мастером «Мастерской Ея Императорского Величества алмазных дел». Демидов, спасибо, не дошел до того, чтобы в Россию иноземца выписывать – просто сделал заказ в Париже. И вот работа закончена, драгоценность прибыла в Санкт-Петербург, жена Демидова получила ее и на этом балу должна была впервые предстать в новом склаваже. Что и говорить, шейка у Матильды воистину лебединая, на таких шейках только и носить баснословные бриллианты!

Бал начался, однако Демидовых никто еще не видел. Государыня Александра Федоровна, которая изволила нынче отереть слезы с глаз (мучила, мучила ее таки многолетняя связь мужа с Варенькой Нелидовой, досаждала порою до глубоких ран сердечных!), поглядывала вокруг с нетерпением, надеясь первой углядеть Матильду, но напрасно. И вдруг ветром прошелестела в танцующей, болтающей, смеющейся толпе весть: прибыли!

Глаза у царицы заблестели. Однако тут же – новый шепоток: Демидов явился один, без жены.

– Неужто пришелся не по размеру склаваж? – обменялась государыня с фрейлиной Тютчевой тонкими улыбочками, в которых лишь понимающий человек мог разглядеть изощренное ехидство. Неужели госпожа Демидова столь огорчена, что решила из-за такой малости пренебречь приглашением государя императора и его хорошим – порой даже слишком хорошим! – отношением к изящной француженке?

Тем временем Николай дал знак, и Демидов подошел к нему с поклоном.

– Простите великодушно, ваше величество, – проговорил он. – Супруга моя занемогла и вынуждена была слечь в постель…

Он не договорил – объявили о прибытии госпожи Демидовой!

– Что сие означает, сударь? – неприязненно спросил Николай, которому нравилась Матильда и не нравился ее муж (и за его несносный нрав, и просто потому, что государь недолюбливал вообще всех мужей хорошеньких женщин, возьмите вот хоть некоего Александра Пушкина…). – Шутить изволите?

А лицо Анатолия Демидова сделалось вдруг таким, что и мысли о шутках не могло возникнуть. Самая откровенная ярость выражалась на нем, самая ужасная свирепость. И адресованы столь сильные чувства были высокой изящной женщине в белом, которая в это мгновение появилась в зале. Ее волосы по тогдашней моде были высоко подобраны, и прекрасная шея, скованная сверкающим бриллиантовым колье, привлекала все взоры.

Да, знатоки немедленно определили, что украшение в точности повторяет склаваж императрицы Екатерины. Тот же плотный охват горла, тот же шлейф-бант, прикрывающий ямочку между ключиц, который получил у французских остряков прозвище dе́vot – ханжа, точно такое же несметное число великолепных камней…

Блеск их слепил глаза, и лишь немногие заметили то, на что сразу обратил внимание император, – ужасную бледность Матильды. Досужие глаза видели лишь, что плечи ее прикрыты шарфом, и он заслоняет склаваж сзади, поэтому не разглядишь, как сделана застежка. А для знатоков это имело особое значение, потому что искусство маскировать застежку – дело весьма хитрое и свидетельствует о мастерстве ювелира. В упомянутом склаваже императрицы Екатерины застежка была скрыта бантом. А здесь как, интересно?

Однако были в зале люди, которых явно не интересовали тонкости ювелирного ремесла.

– Сударыня… – прорычал Демидов и сделал движение рвануться к жене, но был остановлен одним взглядом императора – тем знаменитым «взглядом василиска», который наводил ужас на людей и мгновенно обращал их в подобие камня. Застыл и князь, хоть трусом не был никогда, – застыл и только с ненавистью сверкал глазами на жену.

– Сударыня, – проговорил и Николай, но и лицо его, и голос, и выражение глаз при взгляде на Матильду мгновенно изменились. Он был преисполнен неподдельного участия. – Сударыня, нам сообщили, что вы нездоровы. Я, увидав вас, принял было это за шутку, но вы столь бледны… Быть может, супруг ваш прав и вам следовало бы остаться дома?

– Я больше не могу оставаться там! – выкрикнула Матильда, и многие подумали, что никогда не слышали такого ужаса в голосе женщины. – Умоляю вас, ваше величество, защитите меня, спасите меня!

Она бросилась на колени, и шарф скользнул с ее плеч. Общий вскрик изумления пронесся по залу. Нет, разумеется, возглас был вызван вовсе не тем, что застежку склаважа сзади обнаружить не удалось! Вообще о тонкостях искусства ювелирного мало кто в то мгновение думал, потому что все взоры были прикованы к обнаженным плечам Матильды. Сверканье никаких бриллиантов не могло бы скрыть красных рубцов, покрывавших их. Такие рубцы оставляет плеть, это следы ударов, нанесенных немилосердной рукой!

Нетрудно было угадать, чьей именно рукой, кто избил княгиню Матильду, и взоры собравшихся обратились к Анатолию Демидову. Все молчали, ожидая, что скажет император, а он словно онемел от потрясения и гнева.

И в наступившей тишине отчетливо прозвучал шепоток фрейлины Тютчевой:

– Ну что ж, зато она носит самые дорогие бриллианты в мире! Демидовские бриллианты! Пусть еще скажет спасибо, что ее не гноят в подвале Невьянской башни…

Императрица с трудом подавила смешок, да и многие в зале опустили головы, чтобы скрыть ухмылки, потому что остроязыкая фрейлина невольно выразила именно ту мысль, которая явилась большинству присутствующих: мысль о том, что прекрасная, разодетая в пух и прах, украшенная бриллиантами Матильда Демидова, княгиня Сан-Донато, спит, по пословице, в той постели, которую сама себе постелила! Виновны в ее несчастьях были только сама она да ее отец, Жером Бонапарт. И их патологическая алчность.

* * *

Что и говорить, семейство Демидовых, сыгравшее столь значительную и благотворную роль в развитии российской промышленности и известное своим баснословным состоянием, которое во многом расходовалось на цели благотворительные, на меценатство, наживало то состояние отнюдь не трудами праведными. Зиждилось оно на слезах, на кровавом поте безвестно канувших в небытие и жестоко угнетаемых работяг. Впрочем, не нами сказано, что в основе каждого крупного состояния лежит преступление! И неважно, грабеж ли это на большой дороге или в открытом море, либо беспощадное наживание каждодневной копеечки на соляных копях, на рудниках, в каменоломнях.

Многие завистливо уверяли, что сам черт Демидовым деньгу чеканит. Они были необыкновенно удачливы и оборотисты, и, очень может статься, старший из Демидовых, Никита, и впрямь душу нечистому продал, чтобы и он сам, и потомство его ни в чем не ведало неудач, чтобы бесова спорина вела их по жизни и помогала богатеть, богатеть, богатеть.

Родоначальник династии, Демид Антуфьев, был с 1672 года кузнецом при Тульском оружейном заводе и ничем особым не прославился, кроме того, что родил сына по имени Никита Демидович: он-то и стал основателем демидовского состояния. В то время Россия вступила в Северную войну с Карлом XII, шведским королем. Искусно изготовленные Демидовым образцы ружей понравились Петру, и император сделал тульского мастера поставщиком оружия для всего русского войска. Демидов показал себя надежным поставщиком, ну а ружья его были значительно дешевле заграничных, хоть и одинакового с ними качества. Желая наградить его, Петр в 1701 году приказал отмежевать в собственность Демидова лежавшие около Тулы стрелецкие земли, а для добывания угля дать ему участок в Щегловской засеке. Спустя год Демидову были отданы Верхотурские железные заводы, устроенные на реке Невье еще при Алексее Михайловиче. Правда, на Никиту Демидова было наложено обязательство – за устройство заводов платить казне железом в течение пяти лет. Было ему также дано право покупать для работы в заводах крепостных людей.

А еще в награду от царя в грамоте того же года Никиту наименовали Демидовым, вместо прежней фамилии – Антуфьев. Сие было великой честью, и Никита уже мысленно видел своих баснословно богатых потомков Демидовых, основы состояния которых он собственноручно заложил.

Немного погодя Петр приказал приписать к заводам Демидова две волости в Верхотурском уезде, потом Никита вновь построил четыре завода на Урале и один на Оке. Разбогатев изрядно, он стал одним из главных помощников Петра при основании Петербурга, щедро жертвуя деньгами, железом и т.д.

Акинфий Никитич Демидов, удавшийся в отца, с 1702 года управлял Невьянскими заводами. Для сбыта железных изделий с заводов он восстановил судоходный путь по Чусовой, открытый еще Ермаком и потом забытый, провел несколько дорог между заводами, основал несколько поселений по глухим местам вплоть до Колывани, построил девять заводов и открыл знаменитые алтайские серебряные рудники, поступившие в ведение казны. Он же принимал меры для разработки асбеста (или горного льна) и распространял вместе с отцом добывание и обработку малахита и магнита.

Акинфий Никитич хотел получить в свою собственность все солеварни в России. Он предложил передать их ему, обещая повысить и без того завышенные продажные цены на соль, а взамен брался отдавать казне всю подушную подать. Предложение было отвергнуто, несмотря на то, а может быть, именно потому, что протежировал Демидову сам всесильный Бирон: и это понятно, ведь временщик делал у него громадные денежные займы. Но императрица Анна Иоанновна все же высоко ценила щедрого заводчика, а потому без колебаний подписала в 1726 году указ, по которому Акинфий Демидов и его братья вместе с потомством настоящим и будущим были возведены в потомственное дворянское достоинство по Нижнему Новгороду «с привилегией против других дворян ни в какие службы не выбирать и не употреблять».

Именно при брате Акинфия Демидова, Никите, была на Урале, в Невьянске, построена некая башня, уже вскоре ставшая знаменитой…

Удивительная у нее была конструкция! Побывав в Италии и увидав знаменитую Пизанскую башню, Никита Никитич Демидов решил построить такую же в вотчине Демидовых, на Урале.

В то время служил у Демидовых подрядчиком каменных работ некий человек по имени Яков Иванович Колоколов, который «с честью и без архитектора в византийском стиле» построил Входо-Иерусалимскую церковь в самом центре Нижнетагильского завода. Он же стал архитектором Невьянской башни.

У Демидовых имелись и свои превосходные умельцы «каменной» кладки, способные основательно сложить стены уникальной башни из местного кирпича. Чтобы он был прочным, красную глину месили голыми ступнями, пятками, выбирая даже мельчайшие камушки, и, таким образом, получали однородную массу, которая позволяла изготовлять строительный материал без изъяна. Затем в глину добавляли яичный белок и известковую муку. После обжига каждый кирпич – он назывался «подпяточным» – проверяли на прочность следующим образом: сбрасывали с высоты, составляющей одну пятую будущей громадины. В дело шли только уцелевшие кирпичи.

До наших дней специалисты восхищаются оригинальной конструкцией балок, которые усилены железным стержнем, втопленным в тело чугуна. В то время подобного не делали нигде – только у Демидовых. Такую технологию – сочетание двух материалов – стали применять лишь в ХХ веке.

В основе Невьянской башни лежит каменный квадрат со стороной 9,5 метра, а высота его 57,5 метра. Вся башня состоит из четверика (четырехугольное основание), на котором надстроено три убывающих восьмерика, украшенных узорчатыми орнаментами и чугунными решетками. На самом верху башни стоит конусообразный шатер с флагом-флюгером. На флюгере изображен дворянский герб Демидовых. Надо сказать, что этот самый флюгер весьма тяжел, но колышется от малейшего дуновения ветерка, что лишний раз подтверждает: Невьянская башня не падающая, а наклонная, именно такой была задумана и сооружена. Если бы она была склонна к падению и накренилась хоть на миллиметр – флюгер на крыше башни перестал бы вращаться. То, что башня сразу строилась как «падающая», доказывается еще и вот как: в ее стенах и сейчас можно видеть кирпичи, стесанные с одного края. Уложенные почти у основания, они намеренно клонили башню вбок.

На первом восьмигранном ярусе расположена истинная диковина – часовой механизм типа знаменитых английских курантов (Big Ben). В 1767 году они были оценены в 5000 рублей, в то время как строительство всей башни обошлось в 4207 рублей 60 копеек. Выше курантов находятся десять колоколов, которые отбивают каждую четверть часа, а восемь раз в сутки звучит мелодия.

Толщина стен в нижней части башни достигает 178 сантиметров, а вверху – 32 сантиметров.

Но это чудо архитектуры было воздвигнуто в Невьянске отнюдь не только красы и изобретательности ради.

Почему, к примеру, внизу башни такие толстые стены? Дело в том, что они двойные: между стенами был проложен ход в заводскую лабораторию. Здесь определялось качество руды и содержание в ней различных компонентов. Но на самом деле эта лаборатория служила прежде всего для определения содержания в руде серебра. Если оно обнаруживалось, то руду в глубокой тайне переплавляли для получения драгоценного металла, из которого потом чеканили фальшивые деньги.

Ходила такая легенда: однажды Акинфий Демидов, бывший частым гостем у Бирона, проигрался в карты, и когда пришло время расплачиваться с долгом, он вынул из кармана горсть новеньких серебряных монет. Императрица Анна Иоанновна, которая также находилась там, спросила: «Так чьи же это деньги, Акинфий, твои или мои?»

Демидов дипломатично ответил: «Твои, матушка, все твое, и мы все твои, и работа наша…»

Очень может быть, такой разговор и впрямь состоялся, хотя плохо верится. Иначе зачем было Демидову перед нагрянувшей ревизией открывать однажды каналы, соединяющие башню с рекой, и пускать по ним воду, чтобы затопило секретную лабораторию, и мастерские чеканные, и самих чеканщиков вместе со станками и готовыми монетами – чтобы, не дай бог, не проболтались кому, какой размах приняло на Урале фальшивомонетничество…

Богатели Демидовы, богатели с каждым поколением. А золото глаза слепит, как известно, и душу разъедает. Но не всем!

По завещанию Акинфия Никитича значительная доля его наследства предназначалась сыну его от второго брака, Никите; старшие же сыновья возбудили процесс, и по высочайшему повелению генерал-фельдмаршал Бутурлин произвел между ними равный раздел. Старший сын Акинфия, Прокофий (1710—1786), был известен своими чудачествами. Так, в 1778 году, во время царствования Екатерины Великой, он устроил в Петербурге народный праздник, который, из-за громадного количества выпитого вина, был причиною смерти пятисот человек. Как-то он скупил в Петербурге всю пеньку, чтобы проучить англичан, заставивших его во время пребывания в Англии заплатить непомерную цену за нужные ему товары. Однако был он человеком добрым – прежде всего оттого, что владел громадным богатством, умножать которое было ему скучно, – что делать с ним, он не знал, вот и решил прославить свое имя благотворительностью. На пожертвованные им 1 107 000 рублей был основан Московский воспитательный дом. Им же учреждено Санкт-Петербургское коммерческое училище, на которое он пожертвовал 250 000 рублей. Когда стали открываться народные училища, Прокофий Демидов дал на них 100 000 рублей. С именем его связывается также учреждение ссудной казны.

Брат Прокофия, Никита Акинфиевич, отличался любовью к наукам и покровительствовал ученым и художникам. Он состоял в переписке с Вольтером; издал «Журнал путешествия в чужие края» (1786), в котором можно найти много интересных и точных замечаний, указывающих на широкую наблюдательность автора. В 1779 году Никита Акинфиевич учредил при Академии художеств премию-медаль «за успехи в механике».

Сын его, Николай Никитич, был человеком выдающимся. Он начал службу адъютантом при князе Потемкине во время Второй турецкой войны; построил на свой счет фрегат на Черном море. В 1807 году пожертвовал дом в пользу Гатчинского сиротского института. Во время Отечественной войны 1812 года выставил на свои средства целый полк солдат (он так и назывался «Демидовский»). После войны подарил восстановленному Московскому университету богатейшее собрание редкостей; построил в Петербурге четыре чугунных моста. Живя с 1815 года почти постоянно во Флоренции, где он был русским посланником, Николай Демидов, однако, много заботился о своих заводах, а также принимал меры к улучшению фабричной промышленности в России; жертвовал весьма щедро на инвалидов, помогал жертвам наводнения в Петербурге. С его легкой руки в Крыму началось разведение виноградных лоз, тутовых и оливковых деревьев. Кроме того, он составил во Флоренции богатейшую картинную галерею. Благодарные флорентийцы за основанные им детский приют и школу в 1871 году поставили ему памятник.

Его-то сыном и являлся Анатолий Демидов, который однажды женился на племяннице самого Наполеона…

Анатолий Демидов слыл (да и был) человеком непростым. С одной стороны, он весьма тщился походить на своего старшего брата Павла Николаевича, который несколько лет служил губернатором в Курске и считался благотворителем края, а также был известен как учредитель «Демидовских наград», на которые жертвовал при жизни и назначил выдавать в течение двадцати пяти лет со времени его смерти по 20 000 рублей ассигнациями. Поэтому Анатолий тоже делал крупнейшие пожертвования на благотворительность. Он основал «Демидовский дом призрения трудящихся» в Санкт-Петербурге, «Николаевскую детскую больницу», учредил ученую экспедицию в Южную Россию… Но все это делалось не от души, а как бы по обязанности, вернее, в поддержание семейной традиции. По характеру же был он поразительно безрассуден и жесток – как обдуманно, так и повинуясь своевольной натуре своей.

Люди, владеющие таким богатством, как Демидов, привлекают всеобщее внимание. Каждый их поступок становится достоянием публики. Поэтому все в России, а также многие за границей знали, насколько невыносим бывает Демидов. Со своими крепостными людьми он обращался, будто злодейский завоеватель: мужчин сек за малейшие проступки (часто собственноручно), девушек насиловал, женщин и детей не щадил. Слухи о его бесчинствах дошли до императора Николая, и тот счел, что поведение Анатолия позорит старинный род, который всегда был обласкан русскими царями. Теперь же ему стало противно даже принимать при дворе человека, о поведении которого шла столь дурная слава. Император намекнул Анатолию, что ему не вредно бы уехать из России за границу – хотя бы на время. Впрочем, Николай рассчитывал, что Анатолий Демидов останется где-нибудь во Франции или Италии навсегда, а если и вернется, то заграница его основательно обтешет.

Надежды государя не сбылись. Не заграница обтесала Анатолия Демидова – он ее обтесал!

Впрочем, начиналось все вполне комильфо. Демидов, оскорбленный пожеланием (а фактически приказом) императора, решил во что бы то ни стало произвести на Европу самое обворожительное впечатление. Анатолий был весьма неглуп и прекрасно понимал, что, если станет вести себя с иностранцами так же, как с русскими, то есть так, как того властно требовала его натура, аристократия отвернется от него с презрением и негодованием, а дурная слава о поступках вмиг докатится до России. Поэтому он принял облик друга и покровителя муз – покупал картины, поддерживая художников и помогая им снискать известность, он давал деньги ученым на различные исследования. Да и любовницами (а их он имел множество) у него были не просто дамы полусвета, но актрисы, которые благодаря его покровительству преуспевали на подмостках, так что и здесь он прослыл не то чтобы развратником, но опять же покровителем муз.

После этого Анатолий счел, что составил себе доброе имя в Европе и может предъявить его как визитную карточку в России. Он, надо сказать, обладал алчностью к титулам, алчностью особого рода. Чаще она называется тщеславием. Правнук тульского оружейника желал быть не просто баснословно богатым (он уже таким являлся) – он еще желал быть именитым богачом. Мечтал титуловаться «вашим сиятельством» и быть запросто вхожим в светское общество любой европейской страны, а прежде всего – России.

Анатолий уже понял, что царь его недолюбливает. Но женщины были к нему неравнодушны, поэтому он крепко надеялся завоевать, вернее, купить благосклонность царицы. Купить ее можно было только благотворительностью, и вот тут-то Анатолий принялся жертвовать на больницы и институты. Но все, что он выхлопотал своими стараниями, это звание камергера высочайшего двора. Теперь он должен был непременно присутствовать на всех балах и светских раутах… да и только. Но этого ему было мало, мало, мало! Его аппетиты утроились, его желания выросли: ныне он хотел именоваться «вашим высочеством». А следовательно, нужно было стать членом царской семьи, женившись на великой княжне…

Разумеется, Анатолий согласен был взять в супруги не дочь самого государя, а какую-нибудь из дочек его братьев, дядьев, племянников, кузенов – все-таки Романовых в России расплодилось множество. Однако ему деликатно дали понять, что аппетиты выскочки, чье дворянство пожаловано менее столетия назад, чрезмерны. Мол, деньги деньгами, но со свиным рылом в калашный-то рядок соваться не стоит.

Анатолий впал в ярость и сорвался вновь за границу, дав понять при дворе, что о нем еще услышат. И услышат не единожды!

Он явился во Флоренцию, где когда-то служил русским посланником его отец и где по нему, как известно, осталась самая благодарная память. Имя Демидова сделало Анатолия желанным гостем, а когда великий князь Леопольд II Лорранский узнал, что он готов продолжить дело своего отца и сделать несколько крупных пожертвований, то принял его с распростертыми объятиями. Анатолий не просто осыпал Флоренцию благодеяниями, но и купил небольшую область Сан-Донато, а герцог в благодарность пожаловал ему титул князя Сан-Донато.

Фактически получалось так, что Анатолий купил себе титул. Об этом вслух не говорилось (в смысле, в его присутствии), однако шепотки летали, да еще как. А в России вообще не раз и не два даже при дворе злословили: мол, сей парвеню поступил, как настоящий выскочка. Как ни назови его, выходит все одно и то ж…

Купленный титул «не засчитался» царем: в России он силы не имел, зваться его сиятельством Анатолий Демидов имел право только за границей.

– Вам нужно прославиться, – сказал ему Жюль Жанен, французский журналист, с которым в это время Демидов весьма сдружился. – У вас есть деньги, есть титул – вам нужна слава, которая сделает вас знаменитым в России.

В ту пору в Старом и Новом Свете, особенно во Франции, в большую моду вошли умные люди, исследователи, совершающие дальние путешествия и географические открытия. Например, Шампольон прочел египетские иероглифы… Жанен тоже мечтал о мировой славе первооткрывателя; отчего-то уверился, что в Южной России могут быть открыты баснословные богатства скифов, и уговорил Демидова финансировать поездку туда. Не найдя сокровищ скифов, Жанен все же написал интереснейший отчет о путешествии. Однако Демидов счел, что славы простого мецената ему мало, и опубликовал его отчет под своим именем (Жанен был щедро вознагражден, и весьма немалые деньги излечили его уязвленное тщеславие), вернее, под псевдонимом Nil-Tag (все знали, что под ним скрывается Демидов): «Esquisse d’un voyage dans la Russie mе́ridionale et la Crimе́e». Вышли также «Lettres sur l’Empire de Russie». Потом Демидов дал средства на путешествие по России французcкого художника Дюранда, составившего и издавшего в Париже альбом видов: «Voyage pittoresque et archе́ologique en Russie».

За деятельность во благо науки Демидову пожаловали ордена, в парижских салонах его встречали с интересом. Дамы стали уважать не только содержимое его кошелька, но и его интеллект. Правда, вскоре стало ясно, что слухи об этом интеллекте изрядно преувеличены. Да и натуру свою Анатолий не мог изменить. Демидов оставался таким же сластолюбцем, каким был всегда, таким же жестоким и необузданным человеком, но если раньше он давал себе волю лишь в России, несколько сдерживаясь в Европе, то теперь сдерживаться перестал, полагая, что князю Сан-Донато все дозволено.

Ничуть не бывало! Его жестокость лишь первое время считалась проявлением оригинальности. После того как он кошмарным образом избил, почти изувечил свою любовницу, Фанни де Монто, предмет поклонения парижан (Демидову надоела веселая красотка, и он хотел от нее избавиться, для чего избрал самый радикальный способ, чтоб не приставала больше), Париж отвернулся от него.

Зализывать раны, нанесенные его тщеславию, Анатолий уехал во Флоренцию, где его все еще носили на руках. Жанен, который к тому времени порядком порастратил отступные за свое авторское право, решил снова заработать на чудачествах своего покровителя. Однако мигом понял, что слава интеллектуала Демидова больше не волнует. Речь шла о восстановлении реноме и привлечении к своему имени самого благосклонного внимания.

– Вам нужно жениться на принцессе, – сказал однажды Жанен Демидову. – Такой брак позволит вам войти в королевскую семью, все двери откроются перед вами!

Тот посмотрел на журналиста как на сумасшедшего. Ведь это было самой заветной мечтой Анатолия, однако он давно убедился, что ни одной царевны или принцессы (назовите как хотите!) из русской императорской фамилии ему не видать как своих ушей.

– Да кто говорит о русской императорской фамилии? – пожал плечами Жанен. – Племянница Наполеона I вам подойдет? Принцесса, состоящая в родстве с немецкими герцогскими и королевскими домами, а через них и с русской императорской фамилией. Ее мать, принцесса Вюртембергская, – родственница самого русского императора Николая по линии его матери. Ее кузина замужем за братом царя… Девушка, о которой я веду речь, – дочь короля Вестфалии Жерома. Правда, теперь он носит имя князь де Монфор, но сути дела это не меняет.

– Принцесса Матильда! – догадался Анатолий, и глаза его вспыхнули. Впрочем, они тут же подернулись пеленой уныния: – Нет, она никогда не даст своего согласия.

– Она, может быть, и поартачится некоторое время, – ухмыльнулся Жанен, который хорошо знал человеческую природу, – но уверяю вас, что согласие князя Монфора вам уже обеспечено.

Алчная природа Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона, была притчей во языцех. Также всем было известно, что он великий ловелас. Еще в 1803 году он женился на дочери балтиморского купца Елизавете Паттерсон, но в 1805 году оставил ее по требованию Наполеона и вернулся во Францию. Император был одержим страстью породниться с королевскими семьями и заразил этой страстью все свое многочисленное семейство.

Став французским принцем и получив после Тильзитского мира новообразованное Вестфальское королевство, Жером женился в 1807 году на принцессе Екатерине, дочери короля Фридриха Вюртембергского. С тех пор Жером превесело существовал в Касселе среди роскоши и блеска, меняя любовниц, мало заботясь об управлении, вполне подчиняясь разорительным для страны требованиям Наполеона. Да и сам он быстро привык жить на широкую ногу, транжиря направо и налево все, что попадало ему в руки. Но закончилось все разорением королевства.

Во время войны 1812 года Жером командовал одним из корпусов французской армии, но скоро был отослан обратно в Кассель – как военный он оказался несостоятелен. Еще до Лейпцигской битвы, положившей конец его царствованию, Жером бежал из своей резиденции от казаков Александра Чернышева и вернулся туда 17 октября только для того, чтобы вновь бежать – в Париж, с захваченными драгоценностями и казной. Именно Жером подстрекал Марию-Луизу, жену Наполеона, не ждать его в Париже, а отдаться под покровительство отца, императора Австрии, и главного врага Наполеона – русского государя Александра. Многие поговаривали, что еще неведомо, как сложились бы судьбы Европы, если бы во время Ста дней, вернувшись в Париж, Бонапарт застал там жену и сына… Но его ждало Ватерлоо, второе отречение и ссылка на остров Св. Елены. А меж тем брат Наполеона Жером, получив от своего тестя титул князя Монфора, припеваючи жил в Австрии, Италии и Бельгии, проматывая все, что получал, мгновенно, вечно нуждаясь в деньгах и изыскивая самые невероятные способы для пополнения кошелька. Долгов у него было гораздо больше, чем средств для их погашения. Ходили слухи, что он тайно распродает обстановку своих (вернее, принадлежащих королю Вюртембергскому) дворцов – так и пополняет свой кошелек. Ушлый Жанен не сомневался, что сей господин при случае с превеликим удовольствием продаст и дочь свою, тем паче что он и сам женился на некоей даме по имени маркиза Барлонини – гораздо старше его – лишь ради денег. А брак Матильды (бесприданницы, между прочим) с Демидовым сулил не просто богатство – он сулил пожизненное состояние, растратить которое до основания было невозможно просто потому, что это невозможно.

Но, разумеется, хоть он и был готов немедленно броситься в объятия «этого русского» вместе с дочерью, Жером принял высокомерную позу.

– Конечно, предложение князя Сан-Донато делает нам честь и все такое, но над ним нужно хорошенько подумать, – рассеянно сказал он Жанену. – Да, титул у него княжеский. Но ведь всем известно, как он получил его. Этот русский ведь не принадлежит к кругам высшей аристократии.

Жанен бросил на Жерома всего один взгляд, однако брат Наполеона сразу понял, о чем подумал бывший журналист: о том, конечно, к каким кругам принадлежал сам Жером до того, как взлет Наполеона вознес на вершины роскоши и почета и его, и его не слишком-то высокородное семейство.

Впрочем, Жером был не чужд чувства юмора и не стал дуться на скользкий намек, а продолжил:

– Ведь Матильда все же племянница императора и внучка короля. К тому же она редкостно красива. Мне нужно время на раздумье.

– Конечно, – кивнул Жанен. – Мы подождем. Князь очень увлечен вашей дочерью, однако вы, должно быть, слышали, что вкусы его чрезвычайно переменчивы…

Жером понял, что его отеческое раздумье не должно быть слишком долгим. И в самом деле, он поставил рекорд в быстроте принятия решения – уже через час позволил князю Сан-Донато ухаживать за Матильдой.

С той минуты дворец Орланди, где жили Жером и Матильда, наводнили посланцы с дарами и приглашениями на балы, концерты, рауты, увеселительные прогулки, маскарады… Демидов снял на берегу реки Арно великолепный дворец Корини, построенный в стиле барокко, и когда Матильда побывала там первый раз, она уверила себя, что все рассказы о диких нравах русских преувеличены, а князь Сан-Донато – милейший из людей.

Что и говорить, Матильда была истинной дочерью своего отца. Алчность и тщеславие его она унаследовала вполне. Другое дело, что она была слишком хорошо воспитана, чтобы позволять себе проявлять эти качества, которые непрестанно снедали ее душу, ну а если она чувствовала, что в ее глазах вот-вот вспыхнет предательский алчный огонек, Матильда умела вовремя опустить ресницы.

Дворец, его роскошь, все признаки неисчислимых богатств, которые так и били по глазам… Аристократка не по духу, а лишь по титулу, она охотно готова была простить жениху и дурной вкус, и тщеславие, и напыщенность, и дурные манеры, которые порой проявлялись у Демидова. Тот ей не слишком-то нравился, если честно. Он был некрасив, но это искупалось деньгами, деньгами, деньгами… И Матильда решила, что некрасивый супруг при такой красавице, как она, – лучше, чем привлекательный. Он более выгодно оттенит ее собственную красоту.

Слово «выгодно» вообще было самым любимым ее словом. Так же, как и ее отца.

Матильда и впрямь была очень красива – пшеничные волосы, голубые глаза, бело-мраморная кожа… Воспитание, ум, образованность служили достойной оправой для ее красоты, и когда русский посланник Потемкин докладывал своему императору в Россию, что «принцесса Матильда сияет, словно бриллиант», он не слишком-то преувеличивал.

И вот во Флоренции зародился, а потом и распространился слух, что брак между Матильдой и князем Сан-Донато – дело решенное. И тут Анатолий обнаружил, что не все так уж благожелательны к нему в городе, который он считал столь дружественным. Оказывается, из Парижа дошло куда больше нежелательных слухов, чем хотелось бы, и происшествие с Фанни де Монто ужаснуло людей. Нашлось множество доброжелателей (или недоброжелателей, это уж как посмотреть!), которые решили предупредить Жерома о том, что отдавать дочь за такого несусветного дебошира, как Демидов, не стоит.

– Стоит, стоит! – ухмылялся Жером, мысленно подсчитывая деньги, которые вскоре потекут в его карман… потекут если не золотой рекой, то золотым бурным ручьем. – Князь Сан-Донато – милейший человек. Уж я-то знаю!

– Пожалейте свою дочь, – предостерегали его. – Русский миллионер сделает ее несчастной.

Но Жером, чистым взором глядя на очередного доброжелателя, прикидывал, сколько дочерей на выданье у этого человека, ухмылялся, представляя, с каким удовольствием он и сам отдал бы их всех – и вместе, и порознь – за князя Сан-Донато, и продолжал восхвалять жениха Матильды за его внимательность и предупредительность.

В самом деле, Демидов был необычайно внимателен к прихотям Матильды. Он скупил, чудилось, все книги, относящиеся к эпохе Наполеона, и прислал ей в подарок – зная, что она неравнодушна к славе своего дядюшки. Была за баснословную сумму приобретена также и мебель, которой пользовался Наполеон, находясь в сссылке на Эльбе, и подарена Жерому. Ну а те драгоценности и наряды, которые Матильда получала в подарок, хоть и свидетельствовали о несколько вычурном вкусе Демидова, все же способны были ослепить даже монахиню.

Матильда вовсе не была монахиней. То есть плотские страсти не раздирали ее, вот уж нет, но страсть к деньгам… к богатству… Вскоре она уже была влюблена в Демидова по уши. Он ей казался поистине золотым человеком!

«Я невероятно счастлива, – писала Матильда одной из подруг. – Мне даже трудно выразить, с какой уверенностью я смотрю в будущее!»

Ну да, она ведь тоже понимала, что прикасается к богатсву, которое растратить просто невозможно!

И вот начались приготовления к свадьбе. Анатолий заказал для Матильды в Париже самые дорогие туалеты и белье, выкупил у Жерома знаменитые жемчуга ее покойной матери, Екатерины Вюртембергской, и подарил их невесте (отец как-то умудрился позабыть, что драгоценности должны были перейти к дочери по наследству сами собой, и заломил за них несусветные деньги, которые Демидов ему и отдал).

И вот 1 ноября 1840 года состоялось венчание – сначала в греческой православной церкви, а потом и во Флорентийском соборе. Дамы онемели, узрев английские кружева, в которых появилась невеста… Ходили невероятные слухи о тех туалетах, в которых она будет предъявлена Европе во время свадебного путешествия.

Однако молодожены доехали только до Рима. Когда Анатолий добивался аудиенции у папы римского (что было непременной прихотью его тщеславия), он получил письмо от русского посланника Потемкина, который выражал возмущение: почему-де Матильда не испросила позволения венчаться по православному обряду? Демидов должен явиться к посланнику с объяснениями. Да, порядок, регламентирующий браки между русскими подданными и иностранцами, предписывал такую процедуру, однако Демидов не счел нужным ей последовать.

Вообще письмо его ужасно возмутило.

– Я должен явиться по этому высокомерному вызову, словно какой-то крепостной! – кричал Анатолий, комкая письмо. – Да моя жена – кузина императора! Потемкин не соображает, с кем имеет дело!

Он отписал такой ответ посланнику, что разгневанный Потемкин потерял голову… и явился к нему лично. Демидов во время разговора замахнулся на него палкой – дело двинулось к дуэли, и остановить ее удалось лишь с трудом. Дошло до того, что полиция Ватикана потребовала, чтобы Демидов немедленно покинул Рим. Тут Матильда впервые поняла, что за все в мире надо платить, и ее путь к несметным демидовским сокровищам вовсе не обязательно будет идти по золоченой дороге, усыпанной бриллиантами. Позору придется натерпеться немало!

Немилость Рима много значила во Флоренции. Город отвернулся от князя и княгини Сан-Донато. Вдобавок из России пришел императорский приказ: Демидову немедля явиться ко двору. Дело в том, что выходка его весьма осложнила отношения России и Ватикана, и без того бывшие в то время непростыми. Анатолий призадумался – существовала угроза, что прямо на границе к нему приставят стражу, закуют в кандалы и отправят в Сибирь, конфисковав все, что он имел…

Матильда, услыхав о его опасениях, лишилась чувств. Для нее главным было одно: мужа могут лишить состояния! Оно отойдет в царскую казну, а жена Демидова будет обречена на нищету!

С нею вместе ужасался и горевал ошеломленный Жером.

Впрочем, он был известен своим оптимизмом, а может быть, и легкомыслием, и посоветовал дочери ехать с мужем в Россию.

– Но меня тоже отправят в Сибирь! – зарыдала Матильда.

– Может, еще и не отправят, – пожал плечами Жером. – Может быть, все это лишь домыслы. А вот то, что ваши слезы могут растопить любое мужское сердце, – истинная правда. Падете на колени перед русским царем, поплачете хорошенько – глядишь, все и обойдется.

И, поцеловав Матильду в лоб, он дал ей свое отеческое благословение на дальний и опасный путь.

Оптимизм и благословение Жерома, впрочем, мало утешали Матильду в дороге. Погода стояла прескверная, рано начались холода, морозы кругом – даже во Франции и в Германии – царили воистину русские. В Оломоуце Демидовым пришлось задержаться, чтобы переоборудовать кареты: на дворе было минус пятнадцать.. «Все вокруг темное, серое, стылое…» – писала в отчаянии Матильда в своем дневнике. Демидов не мог развеять ее печали: он сам пребывал в величайшей меланхолии, воображая себя закованным в кандалы и бредущим в Сибирь. Да и мысль о конфискации всего его имущества тоже не повышала настроения. Впервые он задумался о том, что деньги, о которых он никогда не заботился, могут исчезнуть. А он к ним так легкомысленно относился! Между тем деньги – основа его славы и благосостояния. И Анатолий дал себе слово впредь, если только выберется из передряги, не быть столь расточительным.

Матильда тоже думала о его богатстве, только в другом смысле. Она спрашивала себя: а в самом ли деле настолько велико оно, чтобы окупить все ее страдания? Дорога ведь выдалась поистине мучительная. Последним городом, в котором можно было усмотреть признаки цивилизации (на взгляд изнеженной принцессы), была Варшава. А дальше… Этот непрестанный холод, а главное – ни намека на приличный постоялый двор, где можно было бы согреться и толком отдохнуть! Спать приходилось в карете. Когда добрались до русской границы, таможенники беззастенчиво перерыли весь багаж. Матильда, чтобы не стоять на холоде, укрылась в какой-то лачуге, где топили по-черному: дым шел прямо в избу. Она едва не угорела там! Потом два дня пришлось пролежать в постели в самой богатой избе. Ни простыней, ни наволочек не было в той постели… Бедная принцесса думала, что вот-вот сойдет с ума, если прежде не умрет, конечно.

Тем временем морозы усиливались. Было уже двадцать градусов. Остановиться на ночь негде, согреться нечем. Каждое утро Матильда разглядывала свое лицо в крошечном зеркале, с ужаcом выискивая признаки обморожения. Но ее носик спасали меха, в которые она куталась, благодаря им удалось и руки-ноги не отморозить. А вот у одного из демидовских ямщиков тулупчик худоват оказался, и однажды ночью бедолагу обнаружили окоченевшим…

Только мысли о грядущей роскоши, которую, быть может, она обретет в Санкт-Петербурге, давали Матильде силы выжить. Представлять свой новый дом на Английской набережной, заниматься его обстановкой, выписывая самые дорогие ткани для обоев, заказывая роскошную мебель, покупая наилучший фарфор и хрусталь, выбирая на стенах места для великолепных картин, а главное – отыскивая в ювелирных лавках самые роскошные украшения для себя, придумывая модели новых, заказных колье и серег, мысленно рисуя фасоны платьев, в которых она будет блистать, являлось для нее спасением в стужу. Горячечные мечты согревали Матильду днем и утешали ночью, потому что мужу было как бы не до нее. Да ведь, согласитесь, и впрямь затруднительно заниматься любовью в двадцатиградусный мороз, облаченными в толстенное белье, теплую одежду и закутанными в меха от кончика носа до пальцев ног…

И вот наконец кошмар окончился. Когда Матильда переступила порог демидовского особняка на Английской набережной, ей показалось, будто она попала в рай. Ничего подобного принцесса раньше не видела и даже вообразить себе не могла! Все тяготы пути были мигом позабыты, Матильда не уставала благодарить небеса за то, что когда-то они свели ее с Анатолием.

И тут к ней вернулись воспоминания об угрозе, нависшей над мужем. Матильда едва не лишилась рассудка. Теперь вcе состояние, которое скопили поколения Демидовых на труде крепостных, казалось ей заработанным ею самой. Матильда выстрадала его во время ужасного пути по России! Она его не отдаст!

Император пока отказывал вновь прибывшим в приеме. Анатолий становился с каждым днем все мрачнее. Ему, честно говоря, было совсем не до того, чтобы воплощать в жизнь то, что Матильда нафантазировала себе во время нелегкого пути. Вымечтанные ею хлопоты по украшению дома, заказу драгоценностей, пошиву нарядов так и оставались мечтами. Анатолия заботило лишь одно: почему царь до сих пор не назначает аудиенцию?

Он не скрывал от жены своих опасений, и Матильда однажды поняла, что больше не способна переносить неизвестности, решила взять дело в свои руки. В конце концов, она родственница русского государя. И может действовать через свою кузину, великую княгиню Елену, ранее звавшуюся Фредерикой Вюртембергской, – жену великого князя Михаила Павловича.

Родственницы встретились. Великая княгиня Елена посоветовала Матильде, что нужно делать, дабы получить аудиенцию. Она должна представиться такой обеспокоенной, такой беззащитной… Демидову же следовало пока держаться в тени.

Николаю между тем и самому надоело откладывать встречу с супругой Демидова, о красоте которой он был наслышан. Его разбирало любопытство. И он с первого взгляда понял, что слухи его не обманули. А Матильда увидела, как вспыхнули его холодноватые голубые глаза, и поняла, что не напрасно так тщательно подбирала одежду и украшения, отправляясь на аудиенцию.

– Мы – родственники, значит, я имею право вас поцеловать, – с улыбкой сказал царь и сделал несколько шагов ей навстречу.

Матильда почувствовала его губы на своей щеке и подумала, что готова на все. Даже отдаться этому пугающему человеку (слухи о том, что Николай по приговору врачей отлучен от супружеской постели императрицы, но отнюдь не страдает от одиночества, уже достигли ушей Матильды) ради спасения мужа… и демидовского состояния, само собой разумеется!

Однако обошлось. Николай оказывал Матильде явные знаки внимания, но никак не покушался на ее добродетель. Так что ей вполне платонически удалось добиться, чтобы опала Демидова была снята и его снова начали приглашать во дворец. Правда, муж не слишком-то обрадовался. Во-первых, его бесило, что «какая-то женщина», пусть даже его собственная жена, преуспела там, где он проиграл. Во-вторых, он вдруг вспомнил старинную поговорку: «Близ царя – как близ огня, того и гляди, опалишься!» – и сам себе диву дался: ну чего, в самом деле, так рвался ко двору? Здесь ведь по струнке ходить надо. Не лучше ли было в Париже?

Услышав, что муж хочет вновь отправиться в Париж, Матильда пришла в восторг. Теперь, когда царь вернул Демидовым свою милость, она не видела смысла оставаться в Санкт-Петербурге. К тому же Анатолий никак не оценил ее подвиг, ее старания. Матильда не получила никакого подарка за свои хлопоты перед царем, а ведь она на столь многое готова была пойти ради того, чтобы вернуть супругу благосклонность государя!

Порою Анатолий казался ей попросту скупым. Матильда нашла объяснение этой новой черте: он не хочет раздражать своим богатством мстительных приближенных государя, а может быть, опасается его взбесить. В конце концов, Матильда знала историю о том, как министр финансов Людовика XIV, всесильный Фуке, сам себе вырыл яму, устроив для короля прием, превосходящий по роскоши все, на что был способен король…

Нет, лучше уехать!

Матильда радостно прибыла в Париж. Стояла весна, с каждым днем теплело, и даже ужасный путь не показался ей таким ужасным, как раньше. Настроение у нее было куда лучше, чем по пути в Россию, что вполне можно понять, верно?

Демидовы поселились в лучшем из городов мира, сняв дом на углу улиц Сен-Доминик и рю де Бургонь. Поначалу парижане как бы отшатнулись от вновь прибывших: слишком уж мрачную память оставил по себе «русский дикарь». Однако личность принцессы Матильды очень многих привлекала. Племянница самого Наполеона, Боже мой!

Гости зачастили в их дом, Демидовы тоже получали приглашение за приглашением. Анатолий мрачнел все больше, ощущая, что его воспринимают всего-навсего и просто-напросто мужем его жены, а не одним из богатейших людей в Европе. Как будто она что-то значила сама по себе, без его денег. Подумаешь, принцесса… Нищенка! Матильда без него просто нищенка! Задето было его тщеславие, но и жадность тоже страдала: ведь в Париже в его доме появился не кто иной, как Жером Бонапарт, дорогой тесть… Он и в самом деле обходился Демидову слишком, слишком дорого!

Расточительность Жерома не знала границ, его желания были поистине разорительны, а страсть к картам способна была опустошить алмазные копи Голконды. Ну да, он совершенно не умел играть, а может, ему просто не везло. Но какая разница, по какой причине Жером раз за разом вставал из-за карточного стола проигравшимся в прах?

Анатолий сначала давал деньги на уплату долгов тестя, потом перестал. Его решение поберечь состояние, решение, к которому он пришел по пути в Россию, было так же далеко от воплощения, как в тот день, когда он его принял. Демидов чувствовал, что начинает ненавидеть это алчное и враз расточительное семейство, тем паче что он и сам был таким же – алчным и расточительным одновременно. А кому приятно беспрестанно видеть в зеркале отражение собственных недостатков?

Жером получал отказы у зятя и начинал приставать к дочери – подзуживал ее снова и снова просить деньги у Анатолия. Впрочем, Матильду и подзуживать не нужно было. Она после успеха своей миссии у русского государя пребывала в уверенности, что именно ей принадлежит честь спасения и жизни мужа, и демидовского состояния, а значит, она имеет на него полное и неоспоримое право не только как жена Анатолия, но и как спасительница богатств (она и ее обожаемый папенька, конечно). Да кто он вообще такой, этот Демидов? Его дело – подписывать чеки!

Высокомерие Матильды стало переходить границы, разъяряло Анатолия, и наконец-то он дал волю всем своим так долго и старательно сдерживаемым порокам, из которых наиболее ужасным была неконтролируемая ярость. Теперь Матильде выпало узнать на собственном опыте, что все те слухи, которые ходили о ее муже раньше, и все те сплетни, которые долетали до нее и которые они с Жеромом считали проявлениями обычной человеческой зависти, были совершенно правдивы. И все, что ей рассказывали об участи Фанни де Монто, тоже было, к несчастью, истинной правдой.

Матильда поняла, что вышла замуж за чудовище. За очень богатое чудовище, напоминала она себе, разглядывая в зеркале новые и новые синяки, появлявшиеся каждый день на ее чудесной белой коже. Да, Анатолий начал бить жену. Ее расточительность и расточительность ее отца приводили его в неистовство. Только себе он мог простить безудержное мотовство! Ну что ж, в конце концов, деньги-то его и его предков. А Матильда – кто она такая? Содержанка, по сути дела…

Любви между ними больше не было. С ее стороны любовь свелась к непрестанному предоставлению новых и новых счетов (правда, теперь к ним прибавились счета за роскошные палантины и шарфы, а также шали, которыми Матильда маскировала свои избитые плечи!), с его – к оплате их счетов. Они ни о чем не разговаривали, не обсуждали каких-то дел – они только яростно орали друг на друга, изобретая все новые и новые оскорбления.

Весь аристократизм Матильды куда-то улетучился. Вюртембергские предки в ней стыдливо притихли, зато все чаще напоминала о себе бабушка, Мария-Летиция Ромолино, по мужу Бонапарт, которая после смерти своего супруга, Шарля-Мари, не гнушалась самолично ходить с корзинкой на базар и торговаться там за каждый грош. Никакой беды она в том не видела, пятерых детей, в числе которых находился и будущий император Франции, нужно было поднимать на ноги, однако лексикон Летиции сделался после таких торгов очень своеобразен. Множество слов из ее лексикона теперь частенько появлялось в речах, вернее, выкриках Матильды, и Анатолий недоумевал, кого вообще он взял в жены: утонченную принцессу или проститутку, постельные услуги которой оплачивает… Слишком щедро оплачивает и слишком мало получает.

– Я еще способен понять, за что плачу вам, вы со мной иногда спите, – злобно бросил он однажды Матильде. – Но при чем тут ваш отец? Я в жизни не был мужеложцем. Ваше семейство мне слишком дорого обходится!

Матильда зарыдала и принялась упрекать его в грубости, называть неотесанным дикарем и употреблять другие словечки, которые снова и снова подсказывала ей с того света Летиция, а Анатолий просто ушел и перестал посещать ее опочивальню. Женщину для утех всегда можно найти. У него вновь появились любовницы, а содержание жены (и тем паче – ее отца) было изрядно урезано. И что же случилось тогда? Матильда сама пришла к нему в спальню с проявлениями самой обворожительной нежности, против которой просто невозможно устоять. Ну, Анатолий, ясное дело, не устоял, и на какие-то мгновения он даже поверил, что вернулись чувства, когда-то соединявшие его с Матильдой. Увы, ею двигала не любовь… вернее, любовь, но не к мужу, а к его деньгам, и это Демидов понял весьма скоро.

Понял – и больше никогда не забывал.

– Все на свете можно купить, тем более – женщину, – брякнул он как-то раз спьяну.

Фраза была произнесена в обществе, очень много народу ее услыхало. Как назло, в то мгновение в шумной зале воцарилась тишина. Взоры всех присутствующих устремились к Матильде. Большинство смотрели сочувственно, и она не смогла сдержать слез, которые навернулись на глаза. Да, она несчастная жертва своего безумного мужа, да…

«Он мне заплатит! – подумала Матильда с ненавистью. – Он мне за это заплатит!»

Она пригрозила мужу, что напишет царю и попросит его о разводе. Она даже написала письмо и отправила его!

Демидов испугался… Опала была еще недалеко от него, он страшился проявления государева гнева, как огня! Анатолий пообещал жене, что уплатит все долги Жерома, а для нее купит коллекцию бразильских алмазов, которая появилась на торгах, и закажет баснословное колье-склаваж.

Матильда поразмыслила и сочла, что это приемлемая цена за ее миролюбие. Вслед первому курьеру помчался второй, с новым письмом, в котором Матильда просила прощения у государя, что попусту его обеспокоила. Их-де супружеские недоразумения вполне улажены, далее они будут продолжать жизнь в мире и согласии.

«Как вам будет угодно, – вскоре получила она галантный ответ из России. – Во всяком случае, можете не сомневаться, что Николай, ваш кузен, всегда готов прийти к вам на помощь, как рыцарь – на помощь прекрасной даме!»

Прошло некоторое время, и дела потребовали присутствия Демидова в России. В Санкт-Петербурге он вел себя тише воды, ниже травы, и Матильда воспряла духом… настолько, что однажды показала мужу письмо из Парижа – от своего неисправимого отца. Жером в отчаянии сообщал, что новый карточный долг ему предстоит уплатить немедленно, иначе ему останется только покончить с собой или бежать из страны… Далее была указана сумма долга. Увидев ее, даже Матильда, которая в принципе не сомневалась, что им с отцом все дозволено, подумала: папенька на сей раз хватил через край, и Анатолию это, пожалуй, не понравится.

У нее как раз были деньги – муж буквально вчера выдал ей содержание на месяц. Если Матильда отправит их отцу, она целый месяц уже ничего не получит от Анатолия. А нынче вечером бал во дворце, где она должна появиться в знаменитом склаваже, только что доставленном ювелиром… Украшение, конечно, прекрасно, но и наличные ей нужны. К тому же то, что у нее есть, – всего лишь часть необходимой отцу суммы. Так, безделица. Она не решит отцовских проблем.

Ну что же, значит, придется показать Анатолию письмо Жерома. Конечно, он будет разгневан, естественно, поднимет страшный крик и начнет махать кулками, но, была убеждена Матильда, деньги даст, а жену и пальцем тронуть не посмеет. Ведь нынче бал, они оба должны предстать перед императором. Анатолий боится его, боится…

Она злорадно усмехнулась – так, наверное, усмехается укротительница, которая посадила на поводок свирепого льва. Но ведь даже самый прочный поводок может оборваться!

Матильда забыла об этом, когда пошла к Анатолию, держа в руке письмо отца и позабыв стереть с лица ту легкомысленную и высокомерную улыбку, с которой она в последнее время общалась с этим дикарем, своим мужем…

* * *

Ее появления на балу ждали в бразильских алмазах. И вот они на балу появились…

– Мне нужно поговорить с вами, сударь, – холодно произнес император. – А вы, мадам, проследуйте к государыне. Там о вас позаботятся.

Матильда вышла, опираясь на руку фрейлины Тютчевой, которую послала к ней царица. Ее окружили заботой, ее утешали, но все ласки, которые ей расточали, казались ей притворными, прежде всего потому, что таковыми они и были.

Искренними прозвучали лишь слова фрейлины Тютчевой, сухо она проговорила:

– Не понимаю, зачем вы терпите?! Как можно такое терпеть? – проговорила она сухо. – Лично я ни за какие деньги не стала бы. Вам нужно расстаться с этим ужасным человеком.

– Но как мы будем жить, я и мой отец? – прорыдала Матильда.

– Я не знаток законов, но не сомневаюсь, что после развода вы получите очень приличное содержание, – усмехнулась фрейлина.

Матильда призадумалась. Почему-то мысль о том, что, разведясь с мужем, она сможет вести вполне обеспеченную жизнь, раньше не приходила ей в голову. Она была убеждена, что вернется к прежнему нищенскому существованию. А впрочем, каким бы ни было назначенное содержание, это будет всего лишь содержание, а не несметное богатство, в котором она жила сейчас. Жила тяжело, порой невыносимо, но разве деньги не искупали все?!

«Ах, если бы Анатолий умер… – подумала Матильда. Не впервые подумала, между нами говоря. – Я его наследница. Хотя есть еще какие-то братья, дяди, племянники, другие Демидовы, которые непременно оспорили бы завещание. И все-таки я что-то получила бы… Хм, вот именно – что-то! А я хочу все!»

Слезы снова хлынули из ее глаз, а разумная фрейлина продолжала уговаривать:

– Конечно, нашей сестре, женщине, много приходится терпеть от мужчин. Государыня – образец многотерпеливости. Однако ведь и погибнуть можно от этакой жестокости! За зверское обращение с вами господин Демидов Сибири достоин!

Слово «Сибирь» воодушевило Матильду. И если прежде оно казалось ей символом всего самого ужасного на свете, то сейчас звучало отрадней ангельских труб.

Сибирь… Вот если бы император взял да и разгневался до такой степени, что отправил бы Анатолия в Сибирь! Подписал бы указ – и сослал немедленно, не позволив ему даже вернуться домой и проститься с женой. О, какое было бы счастье! А вторым указом передал бы все его состояние Матильде Сан-Донато. В полное пользование. Если на то будет царская воля, другие Демидовы не осмелятся спорить.

Она вспомнила, как несколько часов назад умоляла Анатолия заплатить долг отца, а он отказывал. Матильда зарыдала (у нее вообще всегда были близко слезы, а уж теперь-то…) и воскликнула, что готова встать перед мужем на колени, только бы он спас отца от неминуемой погибели.

– Ну, готовы – так встаньте, – передернул плечами Демидов. – Это будет очень забавно. Такого в моей жизни еще не было: племянница Наполеона валяется у меня в ногах, чтобы я дал денег ее промотавшемуся отцу… брату того же Наполеона… Эх, не зря, не зря наши русские мужички начистили рыло вашему дядюшке, когда он в Россию сунулся! Все вы, Бонапарты, попрошайки, не более того.

Ох, как она взъярилась!

– Вы грубое животное! – раздался оглушительный визг. – Да мы… да моя семья… Мой покойный дядюшка-император – величайший, благороднейший человек, мой отец героически сражался против ваших полчищ, когда они вторглись в Европу, в том числе бил и воинов полка, снаряженного на деньги вашегоотца ! Это была компания трусов и дикарей! Да-да, трусов и дикарей, а не полк!

Как ни странно, притом что Демидов наезжал в Россию нечасто, он являлся все же истинным патриотом. Патриотизм его был свойства странного, а впрочем, весьма часто встречающегося среди русских. Сами они родное отечество могут бранить отъявленным образом, однако не выносят, когда то же позволяет себе кто-то другой, тем паче – иностранец. Мужчину они вызывают на дуэль, ну а женщина рискует получить пощечину. Именно пощечина и досталась Матильде. Вместе с обещанием, что никогда и ни копейки он, Демидов, не даст промотавшемуся мерзавцу, брату другого мерзавца. Да и мерзавке, которая живет за его счет, в его стране, а позволяет себе оскорблять и его самого, и его страну, он тоже больше не даст ни гроша.

«Ни гроша, вы слышите, мадам?!» – собирался выкрикнуть Анатолий ради пущего впечатления, но не успел: Матильда кинулась к нему, выставив вперед навостренные когти. В первую минуту Демидов даже испугался этой фурии, а потом схватился за кнут. Но и то ему пришлось порядочно избить жену, прежде чем она перестала проклинать всех русских вообще и в частности – семейство Демидовых, этих зверей, во имя своей алчности когда-то затопивших подвалы Невьянской башни.

Самое страшное родовое оскорбление! Не в бровь, а в глаз била Матильда, ну и получила, как считал Анатолий, по заслугам.

Сейчас израненные плечи Матильды зябко дрогнули. Нет, это ее муж заслуживал, заслуживал самого страшного наказания, и Сибирь будет подходящим местом для того, чтобы он хорошенько осознал свой грех перед женой. Он еще готов будет ползать перед ней на коленях, но тогда уже поздно, поздно станет!

Улыбка расцвела на лице Матильды… и наивная фрейлина Тютчева, исподволь наблюдавшая за ней, решила, что несчастная госпожа Демидова решила последовать ее советам.

– Вот и умница, – сказала она. – Женщина должна уважать себя!

Матильда едва ее слышала. Да и много ли понимает какая-то старая дева в том, что должна или не должна делать женщина! Матильда вся отдалась своим мечтам о свободной жизни, о свободе распоряжаться деньгами Демидова. Они завели ее столь далеко, что, услышав мужские шаги в соседней зале, всерьез вообразила, будто это идут сообщить ей об аресте мужа. И даже когда увидела перед собой не кого другого, как Анатолия, не могла остановить полета своего воображения и решила, будто он просто получил позволение проститься с ней перед тем, как отправиться по Владимирскому тракту в глухие и страшные сибирские рудники…

С некоторым изумлением Матильда обнаружила, что не слышит звона кандального. Сморгнула с глаз радужный туман и оглядела Анатолия. Нет, на нем не рубище арестанское, и кандалов в самом деле не видно… Он, конечно, бледен, и лоб покрыт каплями пота, однако там не стоит клейма, каким положено клеймить отъявленных злодеев… Матильда домечталась и до этакого!

– Сударыня, – проговорил Демидов сдавленным голосом. – Отныне вы свободны. Мы разведены высочайшим указом.

Фрейлина Тютчева, задержавшаяся при этой сцене, радостно ахнула и ободряюще улыбнулась Матильде. Но та ничего не заметила. Она непонимающе глядела на мужа.

– Ваше письмо… – продолжал Анатолий. – Ваше письмо, посланное из Парижа, то самое, в котором вы молили государя развести вас со мной… Его величество решил дать ему ход и подписал вашу просьбу. Отныне вы свободны от меня.

«Отныне вы свободны от моих денег!» – похоронным звоном прозвучало в голове Матильды, и она рухнула в глубочайший обморок.

Очнувшись и поняв, что это не злая шутка, а правда, а главное, осознав, что с волей императора не поспоришь (ведь он был убежден, что действует ради Матильды!), она кое-как собралась с силами и принялась подсчитывать убытки и прибыли. Так моряк, потерпевший кораблекрушение, бродит по берегу пустынного острова, который ему предстоит обживать, и с особой пристальностью озирает каждую мелочь, выброшенную волнами на берег. Вот моток веревки, вот бревно, вот черпак, а вот мешок сухарей, которые размокли и превратились в соленую кашу, ее и в рот не взять… Матильда давно забыла, что значит – считать деньги, но теперь навыки, которыми она неплохо владела во время авантюрной и полунищенской жизни Жерома во Флоренции, как раз накануне того, как к ней посватался князь Сан-Донато, снова возвращались к ней.

Итоги «царской заботы» были таковы.

Николай объявил супругов разведенными. За Матильдой он признавал право жить в Париже. Демидову же было запрещено впредь появляться там. Кроме того, Анатолию предстояло пожизненно выплачивать Матильде ренту в сорок тысяч франков в год. Такая же сумма должна была выплачиваться и Жерому (последнее условие Антолий воспринял как мелкую месть со стороны государя и на всю жизнь затаил на него обиду, хотя Николаю, понятное дело, от его обиды было ни жарко ни холодно).

А вообще-то Демидов понимал, что довольно легко отделался. Он продал знаменитый склаваж за полцены и сделал первые выплаты бывшей жене и тестю. Это была его собственная мелкая месть – на сей раз императору, который хотел бы приобрести склаваж в качестве свадебного подарка для младшей дочери.

К лицу Матильды отныне навсегда прилипла гримаса скорби. Но глубоко ошибся бы тот, кто подумал бы, что она оплакивает свою разбитую судьбу! Она оплакивала утраченное демидовское состояние и втихомолку проклинала Жерома, который, по сути, стал причиной случившегося. Она уехала в Париж и зажила там жизнью одинокой состоятельной дамы. Ее особняк на рю Курсель и небольшой замок Сен-Гратиен всегда были полны народу, готового посудачить о новинках литературы, музыки и политики, особенно – о русских дикарях и в их безобразном поведении как на мировой арене, так и в частной жизни. А в тщательно причесанной и убранной небольшими бриллиантиками голове Матильды бродили мысли, что, не сглупи она в свое время и не напиши того злосчастного письма царю, эти бриллианты могли быть гораздо крупней!

Матильда бывала и при дворе – особенно когда президентом Французской республики был избран ее кузен Луи-Наполеон. Она прожила очень долгую жизнь, до 1904 года, но никогда не забывала своего баснословного прошлого и не уставала рассказывать о том времени, когда была владелицей самого огромного состояния России. Алчность ее нашла некоторое удовлетворение в тщеславии.

После того как Луи-Наполеон стал президентом Франции, Жером Бонапарт был назначен директором Дома Инвалидов, а в 1850 году – маршалом. Спустя два года он был провозглашен наследником французского престола с титулом французского принца крови и императорского высочества. В 1853 году самый веселый и жизнелюбивый из Бонапартов женился в третий раз – на маркизе Джустине Балделли. Он оставался престолонаследником до рождения в 1856 году у Наполеона III сына (принца империи Наполеона-Эжена).

Что касается Анатолия Демидова, то оставшаяся жизнь его прошла в постоянных путешествиях. Умер он в 1870 году… в Париже, куда его вынудила приехать разразившаяся Франко-прусская война. А впрочем, человека, который запретил ему пребывание в этом городе, уже все равно не было в живых!

Примечания

1

Склаваж (от французского esclavage – рабство, неволя) – колье-ошейник с бантом или другим крупным декоративным элементом.

Content

Елена АРСЕНЬЕВА
ЗАМУЖ ЗА РУССКОГО МИЛЛИОНЕРА…

(Матильда и Анатолий Демидовы-Сан-Донато, Россия)

* * *

* * *

Примечания