Дейкр Стокер, Йен Холт

Дракула бессмертен

Брэму

Спасибо, что ты вдохновил нас и провел через эту книгу

Пролог

Письма Мины Харкер ее сыну Квинси Харкеру, эсквайру (Вскрыть в случае внезапной или неестественной смерти Вильгельмы Харкер)

9 марта 1912 года

Милый Квинси!

Дорогой мой сын, тебя всегда одолевали подозрения, что между нами существуют некие тайны. Боюсь, настало время открыть тебе истину. Отрицать ее и дальше значило бы поставить под угрозу и твою жизнь, и твою бессмертную душу.

Мы с твоим милым отцом решили скрыть тайны нашего прошлого, чтобы уберечь тебя от тьмы, саваном нависшей над миром. Мы надеялись подарить тебе детство, не омраченное страхами, которые мучили нас, взрослых. Когда ты вырос и превратился в многообещающего молодого человека, каким остаешься и поныне, мы решили ничего тебе не говорить — из опасения, что ты сочтешь нас сумасшедшими. Прости. Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, то зло, от которого мы так отчаянно и, быть может, напрасно пытались тебя уберечь, вернулось. И теперь ты, как прежде твои родители, в серьезной опасности.

В 1888 году, когда мы с твоим отцом были еще молоды, нам выпало узнать о существовании зла, которое хоронится в темных уголках нашего мира, лелея мечту обрушиться на всех, кто не верит в него и не готов к нему.

Твоего отца, в то время молодого стряпчего, послали в глухой уголок Трансильвании, чтобы он помог графу Дракуле оформить покупку усадьбы в Уитби — древнего монастыря, известного как аббатство Карфакс.

Вскоре твой отец обнаружил, что граф Дракула, его клиент и гостеприимный хозяин, — одно из тех созданий, которые, как принято считать, существуют только в народных сказках и легендах, один из тех, кто ради продления собственной вечной жизни питается кровью живых людей. Таких как Дракула в этих местах именуют носферату, то есть «не-мертвыми». Возможно, общепринятое их название тебе знакомо больше: вампиры.

Опасаясь разоблачения своей истинной природы, граф Дракула заточил твоего отца в замке, затем зафрахтовал парусное судно «Деметра» и на нем отправился в Англию. Все время путешествия ему пришлось провести в одном из ящиков, размещенных в трюме. Столь необычное укрытие он выбрал потому, что любой вампир, даже обладая силой десятерых мужчин и способностью принимать всевозможные обличия, немедленно сгорит дотла, стоит упасть на него солнечному свету.

В то время я как раз гостила в Уитби, в доме своей самой близкой и любимой подруги Люси Вестенра. Однажды с моря налетел шторм, и предательские утесы Уитби обволок густой туман. Люси той ночью не спалось; увидев из окна, что буря несет корабль прямо на скалы, она кинулась из дому, дабы поднять тревогу, прежде чем случится непоправимое. Я в тревоге проснулась и, увидев, что Люси нет в постели, бросилась на поиски — чтобы найти ее на краю утеса, в обмороке и с двумя небольшими ранками на шее.

В ту ночь Люси смертельно заболела. К ее одру сразу же примчались ее жених — Артур Холмвуд, сын лорда Годалминга — и его близкий друг-техасец, в честь которого, как ты знаешь, тебя и назвали — Квинси П. Моррис. Артур созвал докторов со всего Уитби и даже из других городов, но никто из них не смог поставить Люси диагноз. Тогда наш общий друг и владелец психиатрической лечебницы Уитби, доктор Джек Сьюард, написал в Голландию своему наставнику, доктору Абрахаму ван Хелсингу.

Доктор ван Хелсинг, весьма сведущий в медицине, был также не чужд и оккультизму. Он установил, что причина недуга Люси кроется в укусе вампира.

В это же самое время я наконец-то дождалась весточки от твоего отца. Сбежав из замка Дракулы, он нашел приют в монастыре и тоже пребывал на пороге смерти. Мне пришлось оставить Люси и отправиться к нему. Поженились мы уже в Будапеште.

Твой отец поведал мне об ужасах, которые ему довелось пережить, и из его рассказа стало ясно, что за вампир напал на Люси и угрожал теперь жизни каждого из нас — граф Дракула.

Вернувшись из Будапешта, мы узнали, что Люси скончалась. Однако худшее было впереди. Через несколько дней она восстала из могилы — вампиром, охочим до крови маленьких детей. Профессору ван Хелсингу, Квинси Моррису, доктору Сьюарду и Артуру Холмвуду пришлось принять ужасное решение. У них не оставалось иного выбора, как вогнать деревянный кол в сердце Люси, чтобы дать ее бедной душе покой.

Вскоре после этого граф Дракула вернулся, и на сей раз жертвой стала я. После той ночи мы все поклялись, что выследим и уничтожим вампира, избавим мир от зла. Объединенные общей целью, мы преследовали Дракулу до самого его замка в Трансильвании. Там и погиб в бою Квинси Моррис, — но перед смертью, как настоящий герой, он успел вонзить нож в сердце Дракулы. На наших глазах тело графа Дракулы охватило пламя, и оно рассыпалось в прах в лучах заходящего солнца.

Отныне мы были свободны — или так мне казалось. Однако через год после твоего рождения меня стали посещать ужасные кошмары. Во сне ко мне снова и снова являлся Дракула. Тогда твой отец напомнил мне об угрозах темного князя: «Моя месть еще свершится. И будет продолжаться многие века. Время работает на меня».

С того дня твоему отцу и мне уже не было покоя. Долгие годы мы прожили в беспрестанной тревоге. А теперь, боюсь, у нас уже недостанет сил, чтобы защитить тебя от зла.

Помни об этом, сын мой, если не хочешь стать добычей зла, что охотится сейчас за тобой; прими истину, которую поведала я на этих страницах. Загляни в свою юную душу и, как однажды пришлось сделать твоему отцу и мне, разгляди в себе отважного героя. Дракула мудрый и хитрый враг. От него не убежишь, не спрячешься. Ты должен встать насмерть и дать ему бой.

Удачи тебе, дорогой мой сын, и не надо бояться. Если ван Хелсинг прав, то вампиры по сути своей — демоны, и когда ты вступишь наконец в схватку, Бог будет на твоей стороне.

Вечно любящая тебя,

Твоя мать Мина.

Глава I

С безграничной любовью, Люси.

С тех пор как вокруг доктора Джека Сьюарда начала сгущаться тьма, лишь эта надпись по-прежнему могла завладеть его вниманием. Во тьме царил покой, там не было безжалостного света, который мог бы пролиться на истерзанные останки его жизни. Посвятив битве с тьмой столько лет, теперь он попросту уступил ей.

Только ночью, в воспоминаниях о Люси, Сьюард находил покой. Во сне к нему возвращались ее теплые объятия. На неуловимый миг он вновь переносился в Лондон, в ту счастливую пору, когда положение в обществе и научные исследования наполняли его жизнь смыслом.

Рано утром по мощеным улочкам Парижа загремели тележки молочников, торговцев рыбой и прочим товаром. Ворвавшись в сновидения, грохот вернул доктора к жестокой действительности. Он с трудом разлепил глаза. Если пролить йод на свежую рану, жжет не так сильно. Когда взгляд Сьюарда наконец сфокусировался на потрескавшемся потолке комнаты, которую ему удалось снять в убогой парижской ночлежке, он невольно задумался, как же сильно изменилась его жизнь. Мышцы совсем потеряли тонус. Бицепсы обвисли — так выглядят, когда их вынимают из чайника, муслиновые мешочки ручного шитья, в которых теперь повадились заваривать чай. Вены на руках напоминали ниточки рек на потрепанной карте.

Сьюард молился, чтобы смерть не заставила себя ждать. Он завещал свое тело науке, позволив использовать его как учебный образец в родном университете. Мысль, что после кончины он поможет становлению будущих ученых и врачей, утешала его.

Через несколько минут он вспомнил о часах, которые по-прежнему сжимал в левой руке, и перевернул их. Половина седьмого! На какой-то миг им овладела паника. Черт побери! Проспал! Пошатываясь, Сьюард поднялся на ноги. По столу покатился пустой стеклянный шприц и, упав на грязный деревянный пол, разлетелся вдребезги. Закопченная буроватая бутылочка с морфием уже была готова повторить судьбу шприца, но Сьюард успел спасти драгоценную жидкость. Уверенным движением он распустил ремешок на левом бицепсе и, пока восстанавливалось кровообращение, раскатал рукав потрепанной рубашки и скрепил манжету серебряной запонкой с монограммой; затем застегнул на пуговицы жилет и накинул пиджак. Портновская фирма «Уоллингхэм и сыновья» была лучшей в Лондоне; будь его костюм пошит где-нибудь еще, от него бы уже давно ничего не осталось. Тщеславие — на редкость живучая штука,[1] с невеселой усмешкой подумал Сьюард.

Чтобы успеть на поезд, придется поторопиться. Где он спрятал бумажку с адресом? Сейчас, когда в нем появилась необходимость, доктору изменила память. Он перевернул набитый соломой матрас, залез под кособокий стол, заглянул под ящики из-под овощей, которые здесь заменяли стулья, затем принялся ворошить старые газетные вырезки. Заголовки кричали о том, что в последнее время занимало Сьюарда больше всего, — о жутких преступлениях Джека Потрошителя. К статьям прилагались фотографии пяти его известных жертв. Изувеченные женские трупы лежали с раздвинутыми ногами, словно желая принять в себя плоть безумного убийцы. Потрошителя называли мясником — но мясник куда милосерднее к животным, которых лишает жизни. Сьюард уже и не знал, сколько раз перечитывал отчеты о вскрытии. Клочки бумаги, картона, разодранные спичечные коробки, на которых он без всякой системы записывал свои идеи и теории, так и порхали вокруг него, словно листья на ветру.

Воспаленные глаза Сьюарда уже стало жечь от пота, ручьями текущего по лбу. Чтобы раздобыть для него эти сведения, Благодетель шел на большой риск. Сьюарду была невыносима мысль, что он разочарует единственного человека, который все еще верил в него. Все остальные — Харкеры, Холмвуды — давно считали его выжившим из ума. Доведись им увидеть эту комнату, они лишь укрепились бы в своем мнении. Взгляд доктора скользнул по стенам, которые несли на себе следы многословия, внушенного морфием, — дикие догадки, начертанные на облупившейся штукатурке чернилами, углем, вином, даже его собственной кровью. Более очевидного свидетельства безумия нельзя было и представить. Но он не сомневался, что когда-нибудь эти надписи помогут доказать его здравомыслие.

На фоне прочего выделялась страница, вырванная из книги и пришпиленная к стене охотничьим ножом с костяной рукоятью и лезвием, потемневшим от давно пролитой крови. На ней была изображена изящная черноволосая красавица. Чуть ниже портрета виднелась надпись: «Графиня Елизавета Батори, около 1582 г.».

Ну конечно же! Посмеиваясь над собой, доктор выдернул нож из стены и перевернул страницу. На обратной стороне его же малоразборчивым почерком был выведен адрес некой виллы в Марселе. Сьюард снял распятие, деревянный кол и несколько связок чеснока, висевших рядом с портретом Батори, подхватил с пола серебряный нож и сложил все в саквояж, сверху поместив обычные медицинские принадлежности.

Состав тронулся с Лионского вокзала точно по расписанию. Сьюард в это время как раз расплачивался за билет; завидев свой поезд, он стремглав кинулся через изуродованный наводнением[2] перрон за пыхтящим чудовищем, которое уже скрывалось за воротами седьмой платформы. Ему удалось запрыгнуть на подножку последнего спального вагона и забраться в тамбур, прежде чем состав успел набрать скорость. Прыжок был весьма смелый, и его душу охватила гордость. В молодости Сьюард не раз проделывал такие трюки вместе с тем техасцем Квинси П. Моррисом и своим старым другом Артуром Холмвудом. Напрасно молодость дается молодым,[3] улыбнулся он сам себе, припомнив отчаянные деньки, когда был так невинен… и так мало знал.

Доктор занял место в богато отделанном вагоне-ресторане. Поезд, громыхая, двигался в южном направлении… слишком медленно. Сьюард вынул из кармана часы; прошло всего пять минут. До Марселя не меньше десяти часов пути. Там его теориям наконец-то найдется подтверждение, и все, кто теперь сторонится его, поймут: он не сошел с ума, он с самого начала был прав.

Доктору Сьюарду предстояло вынести десять самых долгих часов в его жизни.

— Billets, s'il vous plaot![4]

Сьюард во все глаза уставился на проводника, который возвышался над ним с самым нетерпеливым и суровым видом.

— Прошу прощения, — сказал доктор. Протянув проводнику билет, он поправил шарф, чтобы прикрыть порванный нагрудный карман.

— Вы британец? — с сильным французским акцентом спросил проводник.

— Ну да.

— Врач? — Мужчина кивком указал на медицинский саквояж, который Сьюард пристроил между ног.

— Да.

Сьюард понимал, что серые глаза проводника видят перед собой лишь бедно одетого человека — костюм не по размеру, поношенные туфли. Преуспевающие врачи обычно так не выглядят.

— Разрешите, я проверю ваш саквояж.

Доктор протянул ему сумку — выбирать и не приходилось. Проводник одну за другой доставал из нее склянки с лекарствами, читал этикетки, небрежно возвращал на место под звяканье стекла. Сьюард знал, чего он ищет, и надеялся, что проверка будет поверхностной.

— Морфий.

На голос проводника, извлекшего из саквояжа коричневую бутылочку, начали оборачиваться пассажиры.

— Иногда мне приходится выписывать его вместо снотворного.

— Будьте добры, покажите вашу лицензию.

Сьюард принялся шарить по карманам. В прошлом месяце была подписана Международная опиумная конвенция,[5] которая запрещала ввоз, продажу, распространение и вывоз морфия лицам, не имеющим медицинской лицензии. На поиски у него ушло столько времени, что к моменту, когда он наконец предъявил лицензию служащему, тот уже явно намеревался дернуть стоп-кран. С хмурой миной изучив лицензию, проводник обратил взгляд стальных глаз на паспорт доктора. Соединенное Королевство первым ввело обязательное наличие фотографий в выездных документах своих граждан. Со дня, когда был сделан этот снимок, Сьюард потерял очень много веса, волосы его сильно поседели, борода неряшливо разрослась. Мужчина в поезде выглядел бледной тенью мужчины на фотокарточке.

— По какому делу едете в Марсель, доктор?

— Меня там ожидает пациент.

— Чем этот пациент болен?

— Он страдает нарциссическим расстройством личности.

— Qu'est-ce que c'esf?[6]

— Психологическая неуравновешенность, которая вынуждает пациента стремиться к хищнической, аутоэротической, антисоциальной и паразитической власти над окружающими. Наряду с…

— Merci. — Проводник оборвал Сьюарда на полуслове и отрывистым движением вернул ему документы вместе с билетом, после чего повернулся к мужчинам за соседним столом: —Billets, s'il vous plaot.

Джек Сьюард со вздохом убрал документы обратно в пиджак и вновь, повинуясь нервной привычке, достал карманные часы. Казалось, неприятная беседа длилась несколько часов, однако на деле миновало лишь еще пять минут. Он опустил окаймленную бахромой шторку, чтобы защитить глаза от солнца, и откинулся на сиденье, обитое бордовым плюшем.

С безграничной любовью, Люси.

Он прижал драгоценные часы к сердцу и закрыл глаза, отдаваясь на волю снов.

Это случилось четверть века назад. Сьюард подставил эти часы под солнечные лучи, чтобы лучше видеть надпись.

— С безграничной любовью, Люси.

И с ним была она. Живая.

— Тебе не нравится, — надулась она.

Он не мог отвести взгляда от ее зеленых глаз, нежных, как майский луг. У Люси была странная причуда: слушая, она заглядывала говорящему в рот, словно хотела попробовать на вкус каждое новое слово, прежде чем оно сорвется с губ. Как же страстно она любила жизнь! Ее улыбка могла бы растопить и самое холодное сердце. В тот весенний день она сидела рядом с ним на садовой скамейке, а он любовался, как дивно ложится солнечный цвет на непокорные пряди ее рыжих волос, танцующих на ветру. Аромат молодой сирени мешался с соленым морским воздухом гавани Уитби. С тех пор, стоило ему почувствовать запах сирени, в памяти всплывал тот прекрасный и печальный день.

— Итак, — начал Сьюард, как следует откашлявшись, чтобы его голос ненароком не дрогнул, — поскольку вы написали здесь «Дорогому другу», а не «Нареченному», мне остается только сделать вывод, что вы решили не принимать мое предложение руки и сердца.

Люси отвела взгляд, и ее глаза увлажнились. Молчание говорило само за себя.

— Я подумала, что будет лучше, если вы услышите это от меня, — проронила она наконец со вздохом. — Я согласилась выйти замуж за Артура.

Джек Сьюард дружил с Артуром с детских лет и любил его как родного брата, и все-таки не мог не завидовать, как легко все тому доставалось. Арт был богат и хорош собой, ему не пришлось изведать в жизни ни тревог, ни борьбы. И никто не разбивал ему сердца.

— Понимаю. — Собственный голос показался Сьюарду каким-то писком.

— Я на самом деле люблю вас, — прошептала Люси, — но…

— …но не так сильно, как любите Артура. — Конечно же, у него не было ни состояния Артура Холмвуда, ни напористости другого ее поклонника, техасца Квинси П. Морриса.

— Простите меня, — продолжил он уже мягче, внезапно испугавшись, что мог ее обидеть, — я забылся.

Люси склонилась поближе и похлопала его по руке, как мог бы это сделать хозяин, ласкающий четвероногого любимца.

— Я всегда буду рядом.

Уже здесь, в настоящем, он беспокойно заворочался во сне. Увидеть бы снова, хоть на миг, отблеск красоты в ее глазах! В ту ужасную ночь в склепе, когда он встретил ее взгляд в последний раз, в них не было ничего, кроме боли и страдания. Воспоминания о криках агонизирующей Люси до сих пор обжигали его рассудок огнем.

Сойдя с поезда, Сьюард пробирался под проливным дождем сквозь белостенный лабиринт марсельских улочек и проклинал свою неудачливость. Разумеется, поискам надо было привести его на Лазурный берег именно в марте — единственном в году дождливом месяце!

Он медленно шагал в сторону от моря, поглядывая на форт Сен-Жан, который возвышался над индиговой гаванью, словно каменный часовой. Потом повернул голову, и перед его взором раскинулся древний прованский город, выросший вокруг поселения, возраст которого измерялся двадцатью шестью столетиями. Следы греческих и римских основателей встречались на каждом шагу в его средневековых, в парижском стиле, arrondissements.[7] Сьюард мысленно посетовал, что прибыл в эту живописную гавань с такими дурными намерениями. Впрочем, недобрые дела уже когда-то творились здесь: в прошлом веке приморский город изрядно пострадал от чумы и пиратов.

Вдруг Сьюард остановился. Прямо перед ним высилась типичная средиземноморская вилла в два этажа, с большими деревянными ставнями и коваными решетками на окнах. Весенняя луна, проглядывавшая сквозь тучи, бросала на традиционно белые стены призрачный свет. Крыша из красной терракотовой черепицы напомнила ему о старинных испанских особняках, которые Сьюарду довелось увидеть в Техасе, когда он гостил у Квинси П. Морриса. Для изящной виллы на Лазурном берегу дом производил странное впечатление — тревожное, даже враждебное. Казалось, всякая жизнь покинула его стены. При мысли, что может быть уже слишком поздно, сердце доктора упало.

Внезапно послышался оглушительный грохот и плеск — по мостовой к нему приближался какой-то экипаж. Сьюард нырнул в виноградник, разбитый напротив дома. На лозах, перепутавшихся мокрой паутиной, не виднелось ни одной виноградинки. Вверх по склону неслась черная карета, отделанная позолотой и запряженная двумя лоснящимися вороными кобылами. Без всякой команды животные остановились. Сьюард поднял взгляд и, к своему удивлению, не увидел кучера. Да как такое возможно?

Из кареты вышел рослый человек. Кобылы принялись кусать друг друга и заржали, испуганно выгнув шеи. Затем, вновь несказанно изумив Сьюарда, они тронулись — ровным и ладным шагом, который не направлял никакой возница. Одной рукой в черной перчатке незнакомец держал трость, другую сунул в карман, нашаривая ключи — но вдруг застыл, словно что-то привлекло его внимание.

— Проклятие, — пробормотал Сьюард.

Человек вскинул голову, точно расслышал шепот Сьюарда даже сквозь дождь, и стал медленно поворачиваться к винограднику. Доктора захлестнула паника, в кровь хлынул адреналин, однако он сумел затаить дыхание. Рука в перчатке коснулась полей бархатного цилиндра, и Сьюард еле удержался, чтобы не ахнуть во весь голос, потому что под шляпой скрывалась грива пышных черных волос, которые теперь каскадом падали на плечи.

Его рассудок на миг помутился. Это она! Благодетель не ошибся.

На пороге виллы стояла графиня Елизавета Батори — и выглядела она точно так же, как на портрете, написанном три с лишним века назад.

Глава II

Небо прочертила молния, и капли дождя в ее свете вспыхнули, будто бриллианты на черном бархате. Сьюард знал, что нужно немедленно спрятаться, но мог лишь безвольно, как зачарованный, смотреть на экстравагантную — и такую опасную — красавицу. Светлая кожа Батори резко контрастировала с ее волосами цвета воронова крыла, а двигалась графиня с бесшумной грацией хищника. Льдисто-голубые глаза озирали улицу, готовые отметить любое движение. Сверкнула, осветив мостовую, еще одна молния. Когда графиня повернулась лицом к винограднику, Сьюард бросился наземь, в грязь, надеясь остаться незамеченным.

Он затаил дыхание, стараясь не шевелиться и не замечать судороги в ногах. Безумно хотелось приподнять голову и посмотреть хоть одним глазком, но отсвет молнии на бледном лице сразу же выдал бы его, так что он лежал ничком, вжавшись носом в землю. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он позволил себе наконец поднять взгляд, почти ожидая увидеть рядом с собой Батори, коброй изготовившуюся к броску.

Превозмогая нарастающий страх, Сьюард с отвратительным чавкающим звуком высвободился из грязевой ловушки. Слишком много шума. Он стрельнул глазами по сторонам. Нужно идти, но сначала придется дождаться, пока кровь снова прильет к ногам. Он чувствовал себя куском размокшей дерюги; и без того мешковатая одежда словно прибавила в весе.

Заставив его вздрогнуть, засвистел ветер. Собрав всю свою решимость в кулак, Сьюард сделал твердый шаг к дому — и его босая ступня погрузилась в жижу. Одна из туфель так и осталась в грязи. Доктор вполголоса выругался и снова ее надел, при этом едва не потеряв равновесие. Неуверенной походкой он двинулся по раскисшей тропинке и вскоре наткнулся на пальму. Не вызывало сомнений, что шума он производит немало; впрочем, все эти звуки вполне мог заглушить дождь. Наконец Сьюард добрался до дерева, стоящего непосредственно перед виллой. Хотя в школьные годы у него отлично получалось лазать по деревьям, сейчас, спустя пятьдесят лет, о такой прыти можно было и не мечтать. И все-таки выбора не оставалось. Он сделал глубокий вдох и вскарабкался на нижнюю ветку.

С дерева Сьюард кое-как перебрался на крышу. Глиняная черепица галереи была скользкой от дождя. Вцепившись для устойчивости в декоративные железные перильца, он в ужасе огляделся, подозревая, что графиня прячется где-то здесь — и смеется над ним, пока он валяет дурака. Приметив навес над одним из окон второго этажа, доктор поспешил укрыться в его тени и уже там перевел дух. Сколько он ни вслушивался, не слышал ничего, кроме стука дождя, барабанившего в такт сердцу.

Всмотревшись в окно, доктор сообразил, что в прошлом помещение за стеклом представляло собой большой бальный зал. Теперь же, обезлюдевшее и наполненное тенями, оно только действовало ему на нервы. Так мог бы выглядеть музей, если заглянуть в него ночью. Или нечто похуже… гробница.

Прервав поток размышлений, в бальном зале возникли две светящиеся белых фигуры. Они легко скользили по полу и, кажется, несли какой-то ящик или сундук. Опасаясь долго оставаться на одном месте, Сьюард перевалился на соседний навес-балкончик и осторожно приник к окну.

Скудное освещение сводилось к десятку свечей, беспорядочно расставленных по залу, и тлеющим углям в камине, однако доктору хватило и этого, чтобы понять: перед ним не призраки, а красивые молодые женщины в воздушных, пышных одеяниях. Где же Батори? Сьюард никак не мог отделаться от тягучего чувства страха.

Его сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда вдруг распахнулись высокие створчатые двери, и в бальный зал стремительно вошла графиня.

Батори распустила на шее узел плаща и небрежно перекинула его через плечо, позволив своей фигуре предстать во всей красе. Она была одета в вечерний костюм, дополняли который белоснежная накрахмаленная рубашка с воротником-стойкой и черный галстук. Портной сумел добиться того, чтобы строгие линии костюма подчеркивали роскошные женственные формы графини и одновременно вызывали представление о мужской силе.

Она направилась к двум другим женщинам.

— Мои милые… — За томными интонациями ее голоса Сьюард почувствовал что-то зловещее. Он поежился, когда Батори страстно поцеловала каждую из «женщин в белом» в губы. — Что за игрушку вы мне принесли?

Светловолосая дама голыми руками взломала замок на моряцком сундуке; для женщины столь изящной наружности жест выглядел ошеломляюще небрежным. Затем она рывком откинула крышку — точно официант, с гордостью демонстрирующий посетителю главное блюдо в меню. В сундуке лежала молодая девушка — с кляпом во рту, связанная и явно напуганная до смерти.

Батори вытащила из голенища сапога изогнутое металлическое лезвие. Сьюард мгновенно узнал его: это был ланцет, которым медики делают серьезные операции.

При виде ланцета глаза девушки расширились. Едва уловимым для Сьюарда движением Батори полоснула лезвием вдоль тела девушки. Кляп и веревки упали на дно сундука. Графиня прижала кончик ланцета к подбородку жертвы. Сьюард крепко сжал ручку своего серебряного метательного ножа.

Батори мягко, даже и не намереваясь поранить девушку, при помощи лезвия вынудила ее вылезти из сундука. Доктор немного ослабил хватку. Девушка прикоснулась к лицу и запястьям в тех местах, где к ним прикоснулся ланцет. По всей видимости, там не осталось ни царапины.

Графиня принялась ходить вокруг девушки, оценивая ее наряд. На той было серо-зеленое шерстяное платье французского покроя, целомудренно закрывающее тело от шеи до щиколоток. Сьюард пришел в ярость от мысли, чем все это представлялось Батори — красивой упаковкой, которая так и ждет, чтобы ее развернули.

Жертва стояла совершенно неподвижно. Пошел в дело ланцет. Платье и нижнее белье стали распадаться, как разрезная головоломка, но кожа оставалась нетронутой. Несмотря на лихорадочные усилия девушки удержать ткань, та спадала с нее обрывок за обрывком, пока не открылось все тело.

Батори смотрела не моргая, упиваясь зрелищем. Девушка забилась в тень, ее колотила дрожь. «Женщины в белом» расхохотались.

Сьюард скользнул к соседнему окну, откуда открывался лучший обзор. Глаза Батори сузились в щелочки. В мерцании свечей блеснуло золотое распятие на шее девушки. Ланцет метнулся вперед и назад с такой скоростью, что Сьюард засомневался, не почудилось ли ему. Но тут звякнул, ударившись о мраморный пол, крестик, и разорванная цепочка собралась возле него аккуратной кучкой. Девушка вскрикнула от неожиданности: в нижней части горла выступила, словно рубин, небольшая капелька крови.

«Женщины в белом» накинулись на жертву, будто бешеные собаки.

— Дева Мария, защити ее, — прошептал Сьюард, но его молитва больше походила на жалобное хныканье. Он с ужасом наблюдал, как «женщины в белом» связали обнаженной девушке лодыжки и при помощи системы блоков подвесили ее вверх ногами под потолком. Темноволосая демоница подала Батори черную кожаную плетку-девятихвостку; на конце каждого ремешка крепились изогнутые металлические крючки. Алые губы графини сложились в кривую ухмылку, в которой не было ничего веселого, ее непостижимые глаза все так же неотрывно смотрели на единственную каплю крови, которая теперь скользила по шее жертвы. Молниеносный взмах — и плетка Батори обожгла беззащитную плоть, а сама графиня алчно воззрилась на кровь, которая потекла сильнее.

Сьюард отвернулся, однако не слышать криков он не мог. Он вцепился в крест, висевший у него на шее — без толку, тот не приносил никакого утешения. Первым его порывом было ворваться внутрь и спасти бедняжку, впрочем, более опрометчивого решения сложно себе и представить. Одинокому старику не под силу тягаться с этим тремя. Они разорвут его на части.

«Что бы вы ни увидели, что бы ни почувствовали, ничто не должно помешать вам исполнить свой долг», — говорилось в последнем послании Благодетеля. Наконец Сьюард набрался духу, чтобы снова заглянуть за стекло и столкнуться с извращенным безумием.

Батори била, ни на мгновение не сбиваясь с темпа, ремешки со свистом рассекали воздух. В ударах было столько силы, что от каждого юную жертву графини относило в сторону, словно маятник. Кровь уже не капала, а текла ручьями. «Женщины в белом» тем временем улеглись на пол и открыли рты, ловя капли драгоценной алой жидкости, которая падала на них, точно какой-то дьявольский дождь.

На вилле творилось сущее безумие. Когда взойдет солнце, эти три создания будут лежать в своих гробах, погруженные в сон и уязвимые. Ему представится единственная возможность избавить мир от зла. Он вонзит серебряное лезвие в их сердца, отрежет им головы, набьет им рты чесноком и сожжет их останки.

И все же его мучило чувство вины, потому что на его глазах пытали невинную девушку, а он просто стоял и смотрел. Доктор взял свой нож за лезвие и сжимал руку, пока между пальцев не стала сочиться кровь. Если он не избавит эту молодую женщину от мук, то по крайней мере разделит их с ней. Крики наконец стихли — однако продолжали жутким эхом отдаваться в его голове, пробуждая невыносимые воспоминания о второй смерти Люси. Смерти, свершиться которой помог уже сам Сьюард.

И снова в мозг хлынули видения из прошлого: ярость, охватившая его при известии, что гробница любимой осквернена; потрясение при виде ее тела — теплого и не тронутого мертвой бледностью, на первый взгляд полного жизни; Артур, вонзающий кол ей в сердце, и ужасающие вопли, которые издавало это существо, так похожее на Люси; наконец, слезы, которые текли — незаметно для всех — по его лицу, когда он набивал рот чудовища чесноком и навечно запечатывал склеп. Но ни одна из этих эмоций не вызывала в нем такого чувства стыда, как та, что он скрывал все эти годы, даже от себя — тайная удовлетворенность при виде Артура, навсегда теряющего Люси. Она не досталась Сьюарду; теперь она не достанется никому. Это было ужасное чувство, и каждую толику тьмы, заполонившей его жизнь в последующие годы, он заслужил сполна. И за эту последнюю миссию он взялся в знак раскаяния.

Из раздумий его вырвала неожиданная тишина. От боли девушка в бальном зале потеряла сознание. Однако ее грудь все еще вздымалась, так что она была жива. Батори отшвырнула плетку — с раздражением кошки, сломавшей мышке хребет, но еще не наигравшейся. Сьюард почувствовал на лице какую-то горячую влагу, прикоснулся ладонью к щеке и только тогда понял, что плачет.

— Подготовьте мою ванну! — приказала Батори.

Девушку протащили в соседнюю комнату вдоль укрепленного на потолке рельса. Батори обернулась и при этом — явно намеренно — наступила на золотой крестик и смяла его каблуком. И лишь тогда, удовлетворенная, двинулась в соседнее помещение, на ходу скидывая с себя одежду.

Сьюард перегнулся через перила балкона, выискивая окно в примыкающую к залу комнату. Дождь тем временем прекратился, теперь звук его шагов по глиняной черепице ничто не заглушало. Медленно и очень осторожно он все же прокрался к ближайшему окну и заглянул внутрь. Рельс заканчивался прямо над ванной в римском стиле. Здесь уже горели многие дюжины свечей. В их мерцании грациозная Батори высвободила ноги из брюк. Сьюарду впервые представилась возможность рассмотреть ее во всей красе — и совсем без одежды. Она ничем не походила на проституток, с которыми ему приходилось иметь дело в борделях центрального Лондона. Чувственные изгибы тела, белого и гладкого как фарфор, сбили бы с толку любого наблюдателя, отвлекли бы от расчетливой жестокости в ее глазах — только не Сьюарда. С подобным взглядом ему уже приходилось сталкиваться.

Но весь жизненный опыт доктора, каким бы безрадостным он ни был, не смог подготовить его к жуткой сцене, которая разыгралась в следующие минуты. Девушку — из ее горла доносились лишь душераздирающие булькающие звуки — подвесили над краем пустой ванны, выложенной мозаикой. Батори стояла наготове, во всем великолепии своей наготы — руки широко раскинуты, спина изогнута дугой. Она воздела ладони вверх. Это был сигнал. Темноволосая прислужница ногтем вскрыла девушке горло и подтолкнула ее к ванне, к застывшей в ожидании Батори. Когда на графиню хлынул поток крови, тело ее содрогнулось в оргазме, клыкастый рот широко раскрылся.

Будь они прокляты! Сьюард вскрыл двойное дно саквояжа, достал из потайного отделения небольшой арбалет и зарядил его стрелой с серебряным наконечником. Если безрассудное решение принесет ему смерть, да будет так. Лучше погибнуть, чем допустить, чтобы это чудовищное зло просуществовало еще хотя бы секунду.

Сьюард нацелился между прутьями решетки и приготовился выстрелить в Батори. И тут глаза его изумленно расширились — он заметил новую деталь. На столе возле окна лежала большая театральная афиша. Казалось, от нее шло зловещее свечение, словно вместо краски использовался лунный свет. Крупные тисненые буквы гласили:

Уильям Шекспир

Жизнь и смерть короля Ричарда III

7 mars, 1912

Theatre de I'Odeon

rue de vaugirard 18

Telef. 811.42

8 heures

Paris France[8] В главной роли румынский актер

Басараб

Забыв про наклон крыши, он невольно попятился. Кусок черепицы под его ногой треснул, сорвался вниз и вдребезги разбился о булыжную мостовую. Доктор застыл на месте.

Снаружи донесся какой-то звук. Светловолосая «женщина в белом» резко обернулась. Подлетела к двери, ощупывая улицу цепким бездушным взглядом. Никого, ничего живого. Пробираясь тенями, она обогнула виллу и достигла места, откуда донесся звук. Ничего не увидев и здесь, она уже была готова вернуться в дом, когда приметила на мостовой сломанную черепицу… и каплю свежей крови на ней. Человеческой крови. Ее острый аромат ни с чем не спутаешь. Женщина поспешила попробовать ее на вкус, но тут же выплюнула. Кровь была отравлена химикалиями.

С проворством ящерицы она взобралась на стену, чтобы осмотреть виллу полностью. На крыше, возле одного из окон, лежал окровавленный серебряный нож. Такое оружие носят с собой только самые наивные охотники на вампиров.

И все же «женщина в белом» поняла, что ее хозяйка в опасности. Надо бежать из Марселя сегодня же вечером. Она стремглав понеслась обратно в дом.

Сьюард догадывался, что теперь Батори и ее дьяволицы не задержатся в Марселе. Несомненно, скоро они уже будут на пути в Париж — а путешествуя по воздуху, мертвые скачут быстро.[9] Но благодаря вовремя замеченной афише у него вновь появилось преимущество. Ему известны их планы. Завтра вечером графиня Батори и ее спутницы будут в театре.

Он позволил себе мрачную улыбку. Вот там-то и состоится битва.

Глава III

— Исчезни, бес, явись в ином обличье,[10] — продекламировал молодой человек в котелке, призывно вскинув руки; голос его, несмотря на звучащую в нем решительность, чуть дрожал. — Вот чар моих таинственная власть! Ты, Фауст, маг, венчанный лавром маг, Которому сам Мефистофель служит! Quin regis Mephistophilis fratris imagine.[11]

Шипение. Клубы дыма. Вдруг, словно из ниоткуда, в воздух взметнулось пламя. Одновременно вспыхнула пропитанная нитроцеллюлозой бумага, заранее развешанная по газовым фонарям, отчего шума стало еще больше. Небольшая толпа, собравшаяся в Люксембургском саду, в один голос ахнула.

Квинси Харкер, успевший повернуться к аудитории спиной, по праву мог гордиться своей изобретательностью. Лукаво улыбаясь, он отшвырнул котелок, приклеил бутафорскую козлиную бородку, надвинул на лоб колпак, набросил на плечи накидку и ловким движением, многажды отрепетированным и почти неразрывным, вскочил на край фонтана Медичи и провернулся на каблуках. Лучших декораций для «Фауста», разыгранного одним актером, и не придумаешь: Медичи, одна из самых влиятельных флорентийских семей, покровительствовали передовому искусству и, согласно распространенному слуху, были в сговоре с самим дьяволом. На этой импровизированной сцене Квинси чувствовал себя как рыба в воде, наслаждаясь не только успехом представления, но и собственной находчивостью.

То, чем он сейчас занимался, имело название шапографии: смена головного убора соответствовала смене персонажа. То был широко известный, но малораспространенный артистический прием — поскольку требовался очень высокий уровень исполнительского мастерства, практиковали его лишь самые талантливые актеры… а также чересчур самонадеянные.

Встав так, чтобы тень от фигур на фонтане усиливала зловещий эффект, Квинси распахнул плащ, принял угрожающую позу и низким, сатанинским голосом прорычал:

— Что хочешь ты, чтоб совершил я, Фауст?

Квинси выдержал паузу, давая публике время на аплодисменты. Однако тех не последовало. Подняв глаза, юноша с удивлением увидел, что внимание аудитории обращено не на него. Похоже, в северном конце парка происходило что-то интересное. Нет, он не позволит какой-то там минутной помехе нарушить его сосредоточенность! Квинси знал, что эта задача по силам его таланту. То же представление ему уже приходилось разыгрывать в Лондонском ипподроме,[12] и оно имело такой успех, что ему удалось закрепить за собой «теплое местечко» в программе, прямо перед основным номером — выступлением Чарльза Чаплина, мастера эксцентрической комедии. По слухам, тот собирался покинуть Англию, чтобы попытать счастья в Америке, и Квинси уже рассчитывал заполучить место самого Чаплина. Однако властный отец Квинси, Джонатан Харкер, сокрушил эту мечту, подкупив управляющего театром, а затем переправив сына в Париж, в тюрьму без решеток на окнах, звалась которая Сорбонной, — изучать право.

Тут юношу охватила паника, потому что его и без того скудная аудитория начала перемещаться в северном направлении, где не утихала какая-то суета. Проверив, не помялась ли фальшивая эспаньолка, Квинси в отчаянии бросился вниз по ступеням фонтана, скороговоркой выкрикивая один из монологов Мефистофеля:

— Я лишь слуга смиренный Люцифера и не могу прислуживать тебе; пока на то приказа нет владыки, мы ничего не можем совершить.

На мгновение показалось, что мощь его дарования все-таки удержит публику, но все надежды пошли прахом, когда Мефистофель поскользнулся на мокрых каменных ступеньках и со всего маху грохнулся. Последовал взрыв смеха, и толпа окончательно рассеялась.

Квинси в сердцах ударил кулаком по земле и сорвал бородку, для исключения порадовавшись, что настоящей мужской растительности под ней не было — в его-то двадцать пять лет. Только тут он заметил, что над ним все еще смеются, — и увидел знакомую ухмылку на лице Брейтувейта Лоури, омерзительного ничтожества, с которым ему приходилось делить жилье в Сорбонне. Что он здесь делает? Раньше этот болван не проявлял интереса к искусству.

Брейтувейт созерцал поверх очков немногочисленные монетки, которые публика разбросала по мостовой.

— Совсем с ума сошел. Да ты хоть знаешь, сколько получает за день обычный клерк?

— Плевать я хотел на деньги.

— Это потому, что у тебя с самого рождения была подстраховка и опора в виде наследства. А я потомок йоркширских рыбаков. Мне свое состояние надо зарабатывать.

Если б Брейтувейт знал, от чего Квинси пришлось отказаться, чтобы сохранить финансовую поддержку семьи!..

— Чего тебе надо? — спросил Квинси, собирая выручку.

— Для тебя есть почта. Очередное письмо от твоего отца, — с ядовитой радостью на лице произнес Брейтувейт. Подлец обожал смотреть, как Квинси нервничает, получая письменные нагоняи от отца.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Брейтувейт?

— И представить не могу.

— Вот и я тоже, — сказал Квинси, вырвав письмо у соседа из рук, и взмахом другой руки дал тому понять, чтобы убирался.

ПИСЬМО ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

КВИНСИ ХАРКЕРУ, УНИВЕРСИТЕТ СОРБОННА, ГОРОД ПАРИЖ

29 февраля 1912 года

Дорогой сын!

Я получил очень тревожное письмо, извещающее о твоих успехах — точнее, их отсутствии, — как и о том, что ты вновь стал уделять излишне много времени сторонним занятиям, никак не связанным с университетом. Это неприемлемо. Хотя ты не был дома уже три года, отчего страдает твоя мать, вынужден напомнить тебе, что твое обучение и жилье оплачиваются мною. Если ты потерпишь неудачу в этом семестре, даже мои связи не помогут тебе избежать исключения. Разумеется, в этом случае будут немедленно прекращены выплаты твоих суточных и…

Квинси перестал читать. Людей, спешащих зачем-то на север, все прибавлялось, а юноша сейчас был рад любому поводу отвлечься от снисходительного тона отцовского голоса, который звучал в каждом слове. Его пальцы пробежались по пачке листов. Черт возьми! Тринадцать страниц! Семья Харкеров славилась объемистостью своих писем, но за обеденным столом никаких бесед у них не велось.

Мимо Квинси торопливо проследовала очередная кучка людей.

— Что там такое?

Не сбавляя шагу, один из мужчин бросил через плечо:

— Басараб! Он уже подъезжает. Он будет здесь! Сегодня!

Басараб? Квинси вспомнилась заметка из «Ле Темп», прочитанная несколько недель назад: в Париже выступит выдающийся актер шекспировского репертуара, известный под сценическим именем Басараб. И хотя юноше страстно хотелось увидеть в деле знаменитого артиста, он предпочел об этом забыть, потому что ему нечем было бы оправдать стоимость билета в расходной ведомости, которой каждый месяц требовал от него отец. Он лгал уже столько раз, что отец знал все его хитрости наперед.

Что за везение!.. Или в том, что Квинси оказался именно здесь в час приезда Басараба, сказалась рука судьбы? Он вдруг совершенно успокоился, осознав, что вовсе не его выступление отпугнуло публику. Просто его затмила настоящая звезда. Позабыв все свои костюмы и реквизит у фонтана, юноша неожиданно для себя влился в бегущую толпу, надеясь узреть великолепие знаменитого Басараба собственными глазами.

Из парка Квинси вышел на рю де Вожирар и сразу увидел скопление людей, затопивших пространство перед театром «Одеон» — белым зданием с портиком, украшенным колоннами в римском стиле. Из-за какого-то каприза луны медная доска с названием театра словно светилась изнутри.

Квинси попытался протиснуться в первые ряды, но людской поток оттеснил его к памятнику Эмилю Ожье, французскому драматургу. Нисколько не смутившись, он вскарабкался на пьедестал, чтобы лучше все рассмотреть.

По кольцу вокруг памятника катило авто, «бенц-турер». Разгоняя гудками толпу, оно подъехало к театру. Квинси взобрался повыше. Перед самыми ступенями машина остановилась, из нее вышел водитель и открыл для пассажира дверцу. Два года так или иначе отдав актерскому ремеслу, Квинси твердо уяснил, что еще со времен Шекспира эта профессия считалась подходящей лишь для грешников, пьяниц, шлюх и проходимцев всех мастей. Но вот теперь перед ним стоял актер, к которому относились как к королевской персоне — казалось, вся Франция собралась поглазеть на его приезд.

Из авто вышел энергичный молодой румын и встал на подножке. По смоляным волосам и точеным чертам лица, виденным на фотографии в «Ле Темп», Квинси признал Басараба. На актере была мантия вроде той, что носил принц Эдуард, только из выкрашенной в багровый цвет кожи — нездоровая роскошь для обычного актера. На ступенях портика уже поджидали репортеры с фотоаппаратами на деревянных ножках, готовые запечатлеть первые моменты прибытия Басараба. Когда он с улыбкой повернулся к ним, чередой молний вспыхнул осветительный порошок. Через мгновение Басараб сошел с подножки и с широко раскинутыми руками двинулся через толпу, позволяя восхищенной публике до себя дотронуться. Квинси расхохотался, когда какая-то женщина упала в обморок, прикоснувшись к локтю актера. Ах, если бы и он встречал у публики такую реакцию!

На верхней ступени возвышалась тучная фигура Андре Антуана, главного режиссера «Одеона», явившегося, чтобы лично поприветствовать «звезду». Возле него какой-то человек вертел ручку киносъемочного аппарата. Румын взошел по ступеням и обменялся с режиссером рукопожатием. В соседстве с изящными чертами Басараба приятное лицо Антуана казалось точкой, ютящейся на большой круглой голове. Толпа принялась выкрикивать имя Басараба. Неожиданно для себя, захваченный общим неистовым порывом, Квинси присоединил свой голос к другим:

— Басараб! Басараб! Басараб!

Неудивительно, что перед ним преклоняются, подумал Квинси. Благоговение толпы передалось даже ему. Басараб пока не произнес и одного слова, но все эти люди были в его власти. Как же величаво он должен смотреться на сцене! Ему по силам вдохнуть в слова Шекспира кипучую жизнь.

Басараб обернулся к Антуану, и оба мужчины исчезли в здании. Толпа не торопилась рассеиваться, словно ожидая выхода на бис. Из дверей театра возник какой-то коротышка и объявил, что касса будет работать до поздней ночи, чтобы все желающие могли купить билеты на одно из представлений «Ричарда III».

Люди ринулись к дверям, и толпа превратилась в стадо. Настроение Квинси тут же упало. Ему безумно хотелось посмотреть на Басараба, но за душой не было ни единого лишнего франка. Денег, которые выделял ему отец, еле-еле хватало на текущие расходы — по замыслу Джонатана Харкера, это должно было удержать Квинси от «легкомысленных» трат. Вот досада! Ну что за жизнь без театра?

Квинси пересчитал монетки, вырученные за сегодняшнее представление. Он еще молод и потому готов рискнуть — даже если придется залезть в суточные и потратить все до последнего франка, даже зная, что за этим неизбежно последует отцовский гнев. Завтра вечером он во что бы то ни стало посетит первое выступление Басараба в театре «Одеон».

Глава IV

Однажды Сьюард уже пересекал эти воды — тридцать лет назад и при свете дня. Сейчас, проделав на телеге путешествие из Марселя в Антиб и «позаимствовав» там лодку, он входил в гавань Виллефранш-сюр-мер.

Нужно было как можно скорее попасть в Париж. Даже если бы денег на билет и хватало, поезд отбывал из Марселя в десять утра и прибывал в столицу лишь в одиннадцать вечера. Ему же во что бы то ни стало требовалось добраться до театра «Одеон» не позднее восьми.

Привязав лодку, он неверной походкой двинулся по деревянному причалу; ноги не сразу приноровились к отсутствию качки. При виде старинной больницы, Лазарета, лицо Сьюарда прояснилось. Давным-давно, молодым, идеалистически настроенным врачом ему довелось участвовать здесь в исследованиях, финансированных французским правительством — бок о бок с такими светилами науки, как Чарльз Дарвин. Тогда ученые задались целью найти соответствие между поведением животных — шимпанзе, крыс и мышей — и людей, надеясь тем самым еще больше укрепить позиции эволюционной теории Дарвина. Сьюарда невероятно увлекли те один-два процента подопытных животных, действия которых подпадали под категорию аномальных. Что лежит в основе аномалий? Можно ли исправить аномальное поведение? Сьюард улыбнулся, припомнив, как прогуливался вместе с другими учеными по берегу моря, как они тогда спорили, как ставили под вопрос архаические взгляды церкви с ее креационизмом.[13] Исследования приобрели столь противоречивый характер, что в конечном счете правительство решило свернуть работу, а здание отдать под океаническую лабораторию. Чтобы избежать протестов, всем ученым выделили денежные компенсации. На эти средства Сьюард и приобрел психиатрическую клинику в Уитби.

Доктор поднимался на холм, пролегавший к гавани. Обозревая очертания приморского городка, едва ли изменившиеся за все эти годы, он вспоминал о революционных изысканиях, которые проводил в случае P.M. Ренфилда. Сьюард поставил этому больному редкий психиатрический диагноз — зоофагию, или «пожирание живого». Всю сознательную взрослую жизнь мистер Ренфилд считался «нормальным» человеком, что делало его идеальным объектом для исследований.

— Ренфилд, — пробормотал доктор. Сколько надежд всколыхнулось в его душе, когда Ренфилда поместили в лечебницу Уитби. Из многообещающего адвоката этот больной деградировал до маньяка, пожирающего насекомых и несущего бессвязный бред. Излечив Ренфилда, Сьюард доказал бы, что умственный недуг был заболеванием, а не наследственным состоянием; это открытие, в свою очередь, подтвердило бы юношеские теории доктора и еще больше укрепило бы догадку Дарвина, что все млекопитающие произошли от общего предка. Увы, бедняге Ренфилду — злополучной пешке, преждевременно исчезнувшей с игровой доски, — суждено было стать лишь очередным пополнением в долгой череде неудач доктора Сьюарда.

Недалеко от гавани жил старинный друг Сьюарда, Анри Сейме, с которым он познакомился на излете столетия, только что лишившись всего — лечебницы, врачебной практики, семьи. В последний раз их пути пересеклись четыре года назад, близ города Ле-Ман, где свершилось невероятное историческое событие: братья Райт с успехом продемонстрировали Европе летающую машину. В общей сложности все полеты продлились не более двух минут, но с них началась новая эпоха. Сьюарду оставалось лишь изумленно качать головой, пока мир вокруг него стремительно менялся. Возможно, местная железнодорожная система уже порядком устарела, но в гонку за небо французы вкладывались сполна.

На доктора навалилась усталость, вызванная нехваткой наркотика, напомнили о себе ушибы и порезы, полученные от неудачного падения с крыши виллы. Собравшись с силами, он поборол искушение употребить новую дозу: в предстоящей битве ему потребуется вся живость ума.

С вершины холма ему открылось знакомое зрелище — ферма Анри, притулившаяся к предгорьям Альп. Место, где когда-то располагался пышный виноградник, теперь было распахано под взлетно-посадочную полосу. В амбаре вместо скота разместились аэропланы и мастерская. Флюгер на крыше амбара заменила радиотелеграфная вышка.

На кухне Анри вспыхнул свет.

«Слава Богу, мой друг дома».

— Джек Сьюард! — На пороге скромного фермерского домика возник Анри Сейме. — Ты один? Mon dieu,[14] что с твоей рукой?

— Bonsoir,[15] Анри, — откликнулся Сьюард. Опустив глаза, он увидел, что платок на руке набух от крови. — Знаю, время позднее, но…

От его взгляда не ускользнуло, что Анри почти не изменился. Разве что усы подросли. Это была последняя мысль, промелькнувшая в мозгу доктора, прежде чем усталость взяла над ним верх, и он потерял сознание.

Когда Сьюард очнулся, в глаза ему бил дневной свет. Тело покрывала испарина. Сфокусировав взгляд на руке, он увидел на ней свежие бинты. Нужно добраться до театра. Доктор вскочил с постели и, пошатываясь, вышел из комнаты.

— Анри! Сколько я…

Ввалившись на кухню, он тут же оказался в обществе Анри, его жены и троих детей, которые со времени его последнего визита заметно подросли. Завидев гостя, они захихикали: вид у Сьюарда был сейчас не самый представительный. К лицу тут же хлынула краска.

— Regardez,[16] Аделина, — усмехнулся Анри. — Восстал-таки из мертвых.

— Мне срочно нужно в Париж, — запинаясь, проговорил Сьюард. Все его тело уже сотрясали симптомы наркотического похмелья. Он молился, чтобы Анри усмотрел в этом обычное изнеможение.

— Ты хочешь лететь в Париж?

— Я знаю, что до самого Парижа не получится — настолько близко, сколько по силам твоему аэроплану… может быть, до Лиона.

— По-моему, ты сам не понимаешь, чего просишь. Но я всегда говорил, что все сделаю для друга, если он в беде. Вот только сначала ты поживешь у нас несколько дней, придешь в себя. Прошлой ночью ты нас напугал.

— Я очень ценю ваше гостеприимство, но мне нужно быть в Париже уже сегодня вечером.

— Вечером! — воскликнул Анри, обменявшись с Аделиной недоверчивым взглядом. — Да что за важность такая?

— Вопрос жизни и смерти, пациентка… — Ложь легко сорвалась с его языка. — Если до семи вечера она не получит особого эликсира, который сейчас у меня в саквояже… я опасаюсь худшего.

Анри снова взгляну на жену. Та ответила кивком.

— Ну ладно, — сказал он. — На кону человеческая жизнь, и наш христианский долг спасти ее. Садись поешь, наберись сил. Отбываем через час.

Сьюард с облегчением уселся за стол, тут же уступив мудрости Анри.

— И выразить не могу, как же я благодарен тебе, мой друг.

Аделина заставила его умолкнуть, поставив перед ним тарелку, полную еды.

Анри повернулся к детям.

— Идемте, поможете мне подготовиться к полету.

Час спустя Сьюард с саквояжем в руках вошел в амбар. Уже много лет ему не доводилось так наедаться. Он надеялся, что пища придаст ему сил, чтобы бороться с все учащающимися приступами морфийной горячки.

Механик перетаскивал на поле металлические канистры с топливом. Анри, склонившийся над беспроволочным телеграфным аппаратом, поднял взгляд на Сьюарда.

— Я телеграфирую приятелю, чтобы поджидал нас на своем поле в Виши, — пояснил он. — Это ровно полпути, там нужно будет дозаправиться.

— Можно ли и мне отправить сообщение? — спросил доктор.

— Разумеется!

Сьюард достал из кармана небольшую карточку.

— Нужно, чтобы один человек получил телеграмму на свой личный аппарат в театре «Одеон». Вот его код.

Анри набил необходимые цифры.

— А само сообщение?

Телеграмма доктора Джека Сьюарда — Басарабу, театр «Одеон», Париж

Графиня Батори в Париже. Остерегайтесь.

Через несколько секунд они уже шагали к моноплану конструкции Блерио,[17] принадлежавшему Анри. Издалека казалось, что перед ними один из эскизов Леонардо да Винчи, воплощенный в жизнь при помощи ниток и папье-маше. «Обшивка» состояла из пригнанных друг к другу листов клееной фанеры. Кабина возвышалась на двух велосипедных колесах, пропеллер мог похвастаться лишь парой лопастей.

— Вот она, малышка, — с сияющей улыбкой объявил Анри. — Пятьдесят лошадиных сил, летает на высоте до двух тысяч футов.

У Сьюарда так захватило дух, что он не нашелся с ответом. Сын Анри тем временем взял его саквояж и закрепил в багажном отделении, под которое отводилась задняя часть кабины. Сьюард смотрел, как Анри целует жену и детей и бодрой походкой шагает к аэроплану, и голова у него кружилась от восторга. Доктор с трудом мог поверить, что через несколько мгновений поднимется в воздух.

— Надень очки! — крикнул Анри и надвинул на глаза большие летные очки. Сьюард последовал его примеру. — И когда будем взлетать, не открывай рта, если не хочешь наесться мух.

Сын Анри раскрутил пропеллер, и мотор стал медленно, с ревом просыпаться. Механик приподнял хвост машины, в то время как Анри устремил ее вперед. Линия обрыва стремительно приближалась. А может, не такая уж и хорошая это идея, подумалось Сьюарду, стиснувшему от ужаса челюсти. Но когда до обрыва оставалось всего ничего, аэроплан резко взмыл вверх, отчего у доктора возникло ощущение, будто все его внутренние органы ушли в ноги. Окинув взглядом побережье, он приметил знакомые очертания замка Иф — знаменитой тюрьмы, расположившейся в миле от Марселя. На дорогу от Марселя до Виллефранш-сюр-мер у него ушло несколько часов. По воздуху он покроет это расстояние за какие-то минуты. Ему было известно, что Батори, как и все не-мертвые, наслаждается могуществом, которое дает полет. Теперь к этому удовольствию приобщился и он.

Четыре часа спустя их аэроплан уже стоял на поле в Виши, ожидая дозаправки. Чтобы вытащить из амбара бочку с горючим и докатить ее до самолета, потребовались усилия троих мужчин. Когда бочка — с немалым трудом — была поставлена на попа, Сьюарду поручили ручным насосом перекачать ее содержимое в бак аэроплана. Фермер тем временем следил, чтобы топливный шланг оставался неподвижным, и контролировал уровень жидкости в баке. Пары горючего, смешанного с керосином, щипали Сьюарду глаза. Повернув голову, он стал наблюдать, как Анри обходит свою машину, проверяя на повреждения каждый болт и хрупкую фанерную обшивку. Мысли доктора разбрелись, и его взгляд рассеянно остановился на тени от моноплана, меняющейся сообразно передвижениям солнца в полуденном небе. Казалось, что вместо тени от крыльев невысоко над землей скользит большая летучая мышь. И на Сьюарда вновь навалилась тьма.

— Не переставай качать! — велел ему Анри. — Нам нужно подняться в воздух, прежде чем поменяет направление ветер. Если придется идти против ветра, то до Парижа нам горючего не хватит. Не знаю, как ты, mon frere,[18] а я не желаю закончить свою жизнь, врезавшись в амбар какого-нибудь проходимца.

Из горловины бака потекло горючее. Анри сделал доктору знак остановиться и крикнул:

— C'est tout![19]

И Сьюард вырвался из плена мрачных раздумий.

Глава V

Едва моноплан, прокатившись по выгону перед коневодческой фермой, остановился, Сьюард отстегнул ремни, упал на землю и поцеловал ее.

— Больше, пока я жив, никаких полетов, — проговорил он дрожащим голосом, чуть только затих мотор. Подняв глаза, он увидел, что Анри Сейме выплясывает на фюзеляже, точно ребенок на рождественском утреннике.

— По моим оценкам, с момента последней дозаправки мы пролетели двести пятьдесят миль. Получилось! — воскликнул Анри и тут же принялся за подсчеты. — Так, если забраться еще на двести пятьдесят миль от Парижа, куда можно попасть?

— Вероятно, в Лондон, — хмуро подсказал Сьюард, вспомнивший о родных местах, и потянулся за саквояжем.

— Раз теперь известно наверняка, что моей малышке такие расстояния по силам, то я полечу в Лондон — и договорюсь, чтобы представители прессы встретили меня и документально подтвердили: я — первый человек, пересекший Ла-Манш по воздуху и перелетевший из Лондона в Париж. Тогда я стану tres fameux![20] Надо поскорее в город, куплю там горючего. Только как, черт побери, я буду его сюда доставлять?

— Спасибо за все, Анри, — сказал доктор с вымученной улыбкой.

— Bon chance, monami.[21]

Анри расцеловал Сьюарда в обе щеки, крепко сжал ему руку на прощание и зашагал к дороге. Доктор смотрел ему вслед, зная, как велика вероятность того, что он видит добродушное лицо друга в последний раз. Никаких торжественных слов ему на ум не пришло, поэтому он лишь помахал Анри рукой и крикнул:

— До свидания, дружище!

Сьюард повернулся в противоположную сторону и взглянул на карманные часы. Времени у него оставалось едва-едва, чтобы заскочить в номер, захватить там все необходимое и кружными путями добраться до театра. Батори и ее гарпий он встретит во всеоружии.

Солнце садилось; Сьюард остановился, чтобы посмотреть на величественные краски вечернего неба. Слишком долго великолепие окружающего мира он принимал как нечто само собой разумеющееся, продолжая существовать во тьме и одиночестве. Сегодня же ему было радостно: так или иначе, он окажется наконец рядом с Богом и согреется в Его свете.

Квинси подъехал к «Одеону» пораньше, приобрел билет и теперь в ожидании спектакля прогуливался по фойе старого театра. Каждую стену здесь украшали бюсты, живописные и рельефные портреты актеров. Жадно впитывая это великолепное зрелище, он признал среди прочих большой фотографический портрет Сары Бернар в золотой раме. Под снимком помещалась табличка с именем знаменитой актрисы и ее титулом: La reine de I'Odeon.[22] Квинси остановился перед фотографией сэра Генри Ирвинга, гастролировавшего здесь когда-то с постановкой «Гамлета». По общепринятому мнению, Ирвинг считался величайшим из лицедеев, когда-либо произносивших со сцены бессмертные слова Шекспира. Талант большинства актеров проявляется в том, что через силу собственных переживаний они умеют внушить те же эмоции и публике. Они всегда ищут возможностей сыграть на струнах зрительской души. Ирвинг же, напротив, подходил к каждой роли с интеллектуальными мерками, принимая в расчет и замысел драматурга, и жизненный опыт конкретного героя. Хотя собратья по ремеслу не уставали поднимать Ирвинга на смех, своим новаторским подходом он сумел завоевать восхищение публики. То же самое в прессе говорили и о Басарабе; один из критиков даже обронил в восторге чувств, что Басараб унаследовал от сэра Генри Ирвинга мантию «Величайшего актера мира».

Квинси заметил, что все еще держит в руках конверт, на который у него ушло немало трудов. Сначала он приобрел дорогой писчей бумаги, потом заплатил несколько франков знакомому уличному художнику, чтобы тот украсил конверт алыми контурами театральных масок. Изящным почерком — искусству каллиграфии научила его мать — юноша надписал конверт: Басарабу — от Квинси Харкера, эсквайра. Сделав выводы из вчерашнего столпотворения, устроенного поклонниками актера, Квинси решил, что его письмо должно выделяться из массы восторженных посланий, которых Басарабу предстоит, без всяких сомнений, получить великое множество. Он надеялся, что теперь вид у конверта самый внушительный.

Тут ему на глаза попался невысокий пожилой мужчина в ливрее, с большой связкой ключей в одной руке и электрическим фонариком в другой. Очевидно, это был старший капельдинер.

— Прошу прощения, — заговорил Квинси, протягивая мужчине конверт. — Могу ли я вас попросить доставить это за кулисы?

Служитель прочел имя на конверте, покачал головой и ответил коротким «Non».

— Ну что ж, тогда я должен немедленно поговорить с мсье Антуаном.

— С Андре Антуаном? Его нельзя беспокоить.

— Полагаю, главному режиссеру было бы любопытно узнать, почему Басараб не сможет сегодня выступить.

Капельдинер непонимающе уставился на Квинси.

— О чем вы?

— Мсье Басараб очень ждет этого письма. И ужасно волнуется; боюсь, он будет слишком расстроен, чтобы выступать, если не получит…

— Ладно, — перебил его капельдинер, протягивая руку, — я передам.

— Merci.

Взяв конверт, служитель не торопился убирать руку; только когда юноша вложил в нее немного денег, он развернулся и ушел. Ложь давалась Квинси без особого труда.

Тем временем в роскошном фойе заметно прибавилось богатых и культурных людей, облачившихся по случаю в лучшие вечерние наряды. Квинси было хорошо известно, что большинство явилось сюда не с тем, чтобы посмотреть пьесу, а чтобы другие посмотрели на них самих. Многие разделяли убеждение его отца, что актеры по сути своей лентяи и язычники. Лицемеры. А отец словно вообще запамятовал, что родился в семье сапожника и по сей день оставался бы простым клерком в юридической конторе, если бы ему не повезло унаследовать ее после смерти владельца, мистера Хокинса. Изначально контору должен был получить старший партнер, мистер Ренфилд, но тот угодил в сумасшедший дом и там покончил с собой.

Внезапно Квинси обдало холодом, будто в помещении резко упала температура. Гадая, что могло вызвать такой странный эффект, он стал озираться по сторонам, и его взгляду предстало поразительное зрелище. В фойе вошла женщина, ростом превосходящая всех прочих. Столпившиеся рядом люди смотрели на нее с неодобрением. Одета она была как мужчина — в смокинг, идеально подогнанный по фигуре.

Елизавете Батори с трудом верилось, что это действительно «Одеон». Притронувшись рукой к позолоченной колонне, она окинула фойе взглядом. Последний ее визит сюда пришелся на 18 марта 1799 года. В ночь великого пожара. Теперь, после реконструкции, театр казался меньше.

Она подняла глаза к росписи на потолке, подсвеченной электрическими лампами. На ней были изображены, в манере Микеланджело, фигуры танцующих женщин, которые словно парили в воздухе. Тела некоторых из них скрывали белые ниспадающие одеяния, достойные непорочных ангелов, однако большинство представало в той или иной степени обнаженности — и все же походили они скорее на маленьких девочек, чем на женщин, способных испытывать вожделение. Безусловно, художник не понимал, что женщины — существа с плотскими потребностями, как и мужчины. Только богобоязненный мужчина мог передать женский образ с таким презрением.

Взгляд Батори застыл на изображении юной девы с волосами цвета воронова крыла, запечатленной на бегу; ее белые покровы легкомысленно развевались на ветру, будто в жизни она не ведала никаких забот. Из собственного безрадостного опыта Батори прекрасно знала, что беспечности на свете нет.

Пятнадцатилетняя Елизавета Батори чуть не задохнулась от ужаса, когда сильные руки принялись срывать с ее тела вышитое самоцветами свадебное платье. Насильник теперь звался ее мужем — граф Ференц Надашди, грубая, жирная, пьяная пародия на мужчину, старше ее на двадцать с лишним лет.

— Ты моя жена… твой долг перед Господом — консумировать[23] брак… Батори! — рявкнул Надашди, обдав девушку тошнотворным винным перегаром. Назвав ее по фамилии, он ясно дал понять, что до сих пор злится: поскольку род Батори пользовался большим влиянием, чем его собственный, Елизавете было позволено сохранить девичью фамилию. Раздраженный медлительностью супруги, он, навалившись всем весом, наотмашь ударил ее по лицу и рассек печаткой губу. Она хотела закричать, но мерзавец тут же зажал ей рот. От него до сих пор пахло навозом: вернувшись с полей, он не стал утруждать себя мытьем рук. Так Батори впервые попробовала кровь на вкус — собственную кровь.

В юности она перечитала бессчетное число книг и стихов — на венгерском, латинском, немецком языках. «Любовь» в этих историях представала волшебной сказкой, венчает которую поцелуй. В пятнадцать лет она ничего не знала ни о половых сношениях, ни о боли, связанной с потерей девственности. К таким вещам следовало подходить осторожно и постепенно. Каждая девушка ее возраста спала и видела день, когда выйдет замуж. Но для Батори дивный сон обернулся кошмаром наяву, от которого не получалось пробудиться.

Этот брак был заключен с расчетом укрепить военный союз семейств и защитить их земли; романтическим чувствам в нем места не отводилось. Граф Надашди видел в жене лишь не в меру ретивую кобылку, которую надлежит обуздать и сломать. Каждое отверстие в ее теле стало его игрушкой. Ее плоть была для него все равно что бумага, которую можно как угодно рвать и терзать.

Когда омерзительный боров погрузился наконец в хмельное забытье, Батори выскользнула из супружеской спальни, чтобы раствориться в ночи. Чахтицкий замок, подаренный ей мужем, прятался в сердце Карпатских гор. В отличие от кипящего жизнью поместья в Ньирбаторе, в Венгрии, где прошли детские годы Батори, здесь властвовал пасторальный пейзаж — живописно пестрели маленькие поля, змейками вились каменные изгороди. Сам замок был возведен в окружении острых зубцов заснеженных гор. Стоял май, но на этой высоте было холодно, как зимой. Обнаженная и беспомощная, Батори стояла там одна; морозный воздух смягчал боль в ее ранах, а кровь застывала прямо на коже. Лучше замерзнуть насмерть, чем жить с уродливым монстром, которому она отдана!.. Но и здесь Бог обделил ее своим милосердием. Вскоре из замка выбежали слуги и укутали ее одеялами; подавив всякое сопротивление, они отвели молодую женщину обратно к супругу. Выхода не было. Батори стала узницей собственной жизни.

— Что с вами, госпожа? — озабоченно спросила светловолосая «женщина в белом». Ее прикосновение вернуло графиню к действительности.

Батори промолчала, хотя внутри все кипело; в этой бегунье с иссиня-черными волосами, в ее блаженном неведении сквозила чудовищная ложь. Кровь хочет крови,[24] говорят… но всему свое время. Моя месть уже готова свершиться.

Неужели с тех пор, как Сьюард последний раз принимал «лекарство», прошло без малого два дня? Дрожь в руках становилась все сильнее. Время на исходе. Срочно нужна доза, иначе ему не хватит здоровья и сил, чтобы покушение на Батори увенчалось успехом.

У кассы он с радостью обнаружил, что Благодетель зарезервировал для него отличное место в партере. Очевидно, телеграмма нашла адресата, и тот позаботился о нуждах доктора. В своем теперешнем состоянии, которое неуклонно продолжало ухудшаться, Сьюард ни за что не проник бы в театр тайком. Увы, насладиться спектаклем в качестве зрителя он себе позволить не мог.

Обливаясь потом, перебарывая тошноту, доктор проковылял к двери с табличкой: «Personelles du Theatre seulement».[25] Заперто. Он уже хотел отправиться на поиски другой двери, ведущей за кулисы, когда заметил чуть поодаль Батори и двух «женщин в белом».

Слишком рано! Нырнув за колонну в романском стиле, он вцепился в нее влажными руками и осторожно выглянул. Батори смотрела куда-то в потолок. Проследив за ее взглядом, он увидел впечатляющую роспись в духе Возрождения. Одна из бледных фигур привлекла его внимание особо. Эта женщина была выше других; колючая голубизна глаз резко контрастировала с пышной гривой ее черных волос. Темная Афродита, полная копия Батори. Казалось, сама Судьба предназначила этой бессмертной дьяволице найти гибель в театре «Одеон».

Вдруг у него за спиной звякнули ключи. В испуге обернувшись, Сьюард увидел невысокого мужчину; в руках тот держал конверт, декорированный какими-то красными узорами. Заметно нервничая, коротышка отпер замок и вошел. Сьюард успел просунуть в проем ногу, прежде чем дверь захлопнулась. Удостоверившись, что на него никто не смотрит, он нарочито спокойной походкой проследовал за коротышкой.

За кулисами повсюду сновали полуодетые статисты. Какие-то люди переносили на сцену валуны из папье-маше. Швея торопливо заканчивала костюм прямо на актере, который тем временем разрабатывал голосовые связки. Сьюарду нужно было срочно найти укрытие, пока его не обнаружили и не вышвырнули отсюда.

— Что вы здесь делаете? — прогремел голос с русским акцентом.

Доктор обернулся так быстро, что закружилась голова. Неужели провал?

Наконец его слезящиеся воспаленные глаза разглядели русского, который сверху вниз смотрел на коротышку с ключами — по всей видимости, старшего капельдинера. Сьюарду ничто не угрожало… на время. Не желая лишний раз испытывать удачу, он скользнул в темный угол за бутафорским троном с высокой спинкой.

Капельдинер взглянул на великана-русского и проговорил:

— У меня письмо для мсье Басараба. Мне сказали, он его очень ждет.

— Я сам ему передам.

Русский выхватил у капельдинера письмо — служитель тут же поспешил скрыться — и подошел к двери с табличкой в форме звезды, на которой было выгравировано имя «Басараб». Постучав, он просунул конверт под дверь.

Сьюард оставался в укрытии за троном; потребность в наркотиках стала такой неотступной, что он мог в любую минуту потерять сознание. Силы быстро убывали. Подняв голову, он уставился на леса рабочей галереи — скопление веревок, блоков и мешков с песком. Улыбки Судьбы он будет дожидаться наверху, но перед этим придется принять дозу.

Бесшумно вынимая саквояж из-под пальто, доктор размышлял, какая цитата из трагедии, которая вот-вот должна была начаться на этой сцене, пришлась бы сейчас к месту. «Не падать духом из-за снов пустых! Что совесть? — слово; трус его придумал».[26] Незримо для посторонних глаз устроившись на полу за троном, он извлек из саквояжа кожаный ремешок и затянул его на бицепсе. Потом набрал морфия в стеклянный шприц. В этот раз только половину дозы, отогнать тошноту. Сьюард понимал, что сильно рискует, однако нормально функционировать без морфия он сейчас уже не мог. Наконец наркотик устремился по венам. Чтобы вернуть контроль над телом, потребовалось всего несколько минут. Удостоверившись, что ноги его не подведут, он начал карабкаться наверх, к лесам.

Пока на театральных подмостках будет разворачиваться Война Алой и Белой розы с ее деревянными мечами и фальшивой подкрашенной кровью, Сьюард подготовит сцену для настоящей кровопролитной битвы. Он достал оружие из потайного отделения пальто. Фигуры расставлены, игра началась.

Глава VI

Время подошло к двадцати минутам девятого. Квинси сверялся с карманными часами всего две минуты назад. Занавес должны были поднять в восемь часов ровно, и среди публики уже нарастало волнение. Из собственного актерского опыта Квинси знал, что начало представления могут задерживать самые разнообразные причины. В голове стали копошиться пугающие мысли. А если Басараб так и не сможет сегодня выйти на сцену? Не исключено, что в эти самые мгновения его костюм в спешке подгоняют под какого-нибудь несчастного дублера… В обычных обстоятельствах тот мог бы только порадоваться своей удаче, но в этот вечер зрители заплатили, чтобы посмотреть на Басараба. Отдал свои деньги и Квинси, и вариант с дублером его никак не устраивал. Если выступления актера не будет, то все впустую…

Сидящий рядом господин пожаловался жене на французском — языке, который Квинси прекрасно понимал:

— Этот Басараб ничем не лучше той англичанки, Сары Бернар. Помню, был на одном ее спектакле, так там начали с опозданием почти на час. Вот француз никогда бы…

Квинси уже намеревался сказать пару слов в защиту британских артистов, как один за другим погасли огни в зрительном зале, и театр погрузился во мрак. Обычно вслед за этим вспыхивал свет рампы, но тут ожидания Квинси не оправдались: ничего не произошло. Зрители беспокойно заерзали в креслах. Юноша напряг зрение, надеясь хоть что-то рассмотреть в кромешной темноте.

Вдруг по громаде театра, подобного лондонскому «Колизею», эхом разнесся мягкий баритон:

— Сегодня солнце Йорка превратило в сверкающее лето зиму распрей…

Вспыхнул один из нижних софитов, озарив бледное лицо Басараба жутковатым свечением. Из-под густых бровей публику сверлил пронзительный взгляд черных глаз. Удивительное преображение красавца-актера в омерзительного Ричарда III повергло Квинси в благоговейный трепет. Как и полагалось, Басараб был одет в черное, левая рука его казалась высохшей, спину уродовал горб. Несмотря на громоздкий костюм, изящные манеры и тон голоса не оставляли у публики сомнения, что на сцене перед ними предстал истинный аристократ.

— Но я не создан для утех любви. Не мне пред зеркалами красоваться…

Освещение сцены постепенно становилось ярче. В глазах Басараба чувствовалась настоящая боль. Он не просто декламировал слова Шекспира — скорее, раскрывал тайные значения и мысли, стоявшие за ними.

— Я радости лишен. Что делать мне?.. Подглядывать за собственною тенью да о своем уродстве размышлять?

Басараб умолк, сосредоточив все внимание на одной из лож. Оглянувшись, Квинси тут же узнал женщину в смокинге, которую видел в фойе.

— Мне сердцееда не пристала роль, вот почему избрал я роль злодея…

Заметив, что пристальный взгляд Басараба направлен в ее сторону, Батори удивилась. В самом ли деле он увидел ее сквозь слепящий свет рампы, или это чистая случайность? Она холодно посмотрела на него в ответ. Темноволосая «женщина в белом» прошептала:

— Это он, госпожа?

— Он, — ответила Батори. Вдруг ее ногти скребнули по подлокотнику кресла, оставив за собой след из крошечной стружки. А ведь самоуверенный ублюдок — дошло до нее — вознамерился разыграть эту отвратительную пьеску полностью, без сокращений. Ни один из механизмов, доставшихся графине от испанской инквизиции, не смог бы доставить больше мучений, чем четыре часа этой дряни. В происходившем на сцене действе было слишком много общего с ее собственной жизнью.

Ференц Надашди оказался человеком невеликого ума. Вскоре Елизавете уже было известно, что все его мысли происходят из района ниже пояса. В конце концов она воспользовалась этим изъяном мужа, чтобы обвести его вокруг пальца. Сделав вид, что садистские замашки и необузданное распутство графа приносят ей удовольствие, Батори усыпила его бдительность. Спустя три года, надеясь избавиться от мужа раз и навсегда, она сыграла на его тщеславии, внушив ему мысль лично стать во главе венгерской армии, которой предстояла война с турками. С его победой — твердила ему Елизавета — род Надашди необычайно возвысится, и едва завоеватель вернется под звуки фанфар домой, она поклянется в присутствии всей своей родни сменить имя, чтобы зваться отныне графиней Надашди.

Первое время после отъезда графа стражники не спускали с нее глаз, однако Батори и здесь оказалась хитрей, притворившись, что интересуют ее исключительно дела поместья, а вовсе не побег. Она стала помогать венгерским и словацким крестьянам, приводила к ним лекарей. В нескольких случаях ей довелось вступаться за обездоленных женщин — муж одной из них попал в плен к туркам, у другой дочь понесла от насильника. Но каждую ночь, оставшись одна в спальне, графиня тайно молилась Богу, чтобы супруг пал мертвым на поле битвы.

Познания в астрономии и других науках вынуждали ее ждать подходящего момента. В ночь лунного затмения, когда сама тьма стала ей союзником, графиня оделась в черный плащ с капюшоном и выскользнула из замка. Благодаря помощи крестьян, верность которых обеспечили ей богатство ее мужа и ее собственная, отнюдь не случайная, щедрость, Батори удалось покинуть поместье и найти убежище у своей родной тети Карлы.

Карла пользовалась репутацией благочестивой женщины. В безопасности ее дома Елизавета чаяла обрести наконец защиту и живительную любовь Господа.

Тетя Карла с достоинством хранила мрачную степенность. Черноту ее безупречно чистой одежды нарушал только большой золотой крест на шее. Юная Батори сделала вывод, что тетя соблюдает траур по одному из своих мужей. Карла была замужем четыре раза, и каждый ее супруг погиб какой-то ужасной, необъяснимой смертью. Увидев на приехавшей Батори платье из красного бархата, вместо приветствия тетя Карла усмехнулась:

— Яркий цвет в одежде — признак тщеславия. Тщеславие — один из семи смертных грехов. Господь не одобрил бы такого.

Хотя на людях тетя Карла казалась холодной, суровой женщиной, наедине с племянницей она вела себя гораздо добрее и мягче. Она внимательно выслушала рассказ Батори и постаралась ее утешить. Постепенно они сблизились настолько, что однажды ночью, когда вино лилось рекою, тетя открыла племяннице истину: она сама убила всех своих мужей, потому что тем стала известна подлинная причина, заставлявшая ее избегать супружеского ложа. Нет, тетя Карла не настолько любила Бога, чтобы воспринимать слова Писания буквально и верить, будто единственная цель плотских сношений — зачатие ребенка. Истина заключалась в том, что мужское тело не пробуждало в ней страсти. Тетя Карла находила удовольствие только с подобными ей — женщинами.

Батори не могла оторвать взгляда от креста на тетиной шее, потрясенная таким чудовищным лицемерием. Однако исповедь Карлы помогла ей многое осознать в самой себе — то, что раньше ускользало от понимания. Еще совсем юной она «играла» с молоденькими служанками; прознав об этом, мать жестоко ее выбранила. Родители Батори послали за священником, чтобы тот помог их распутной дочери замолить грехи. Вскоре после этого ее выдали замуж за Надашди.

Видя замешательство на прекрасном лице, тетя Карла принялась нежно гладить племянницу по голове, ни на миг не отрывая взгляда от ее синих, как океанские волны, глаз. Не успела Батори понять, что происходит, как губы Карлы прижались к ее губам.

Она немедленно оттолкнула тетю. Мысль о том, чтобы заниматься такими вещами с немолодой уже родственницей, казалась ей омерзительной.

— Разве не говорится в Библии, что убийство, как и подобные желания — грех? Не грешишь ли ты перед Господом?

Карла выпрямилась во весь рост.

— Глупое, наивное дитя! Я не могла допустить, чтобы мужья разоблачили меня! В лучшем случае у меня отобрали бы все имущество и вышвырнули бы на улицу без единого гроша — только сначала раскаленным прутом поставили бы на мне клеймо еретика. В худшем случае меня бы заживо сожгли на костре. Это было не убийство — самосохранение! Будь добра, не суди меня так строго. Как мне представляется, ты сама можешь поступить трояко. Остаться здесь и любить меня — тогда я уберегу тебя от твоего мужа. Далее, уйти в монастырь, где твоя несравненная красота будет пропадать втуне, пока ты не станешь такой же старой, толстой и морщинистой, как и я. Наконец, ты можешь вернуться к жестокому Надашди. Дело твое.

Чтобы разобраться в собственных мыслях, ей требовалось какое-то время, но Карла была женщиной не из терпеливых. В итоге Батори уступила желаниям тети.

В плотской любви для нее вдруг открылись новые грани. Что мешало мужу прикасаться к ней так же, в тех же местах? Впервые в жизни достигнув высшей точки блаженства, она уже не думала, чем и с кем занимается. Как можно то, что доставляет такое удовольствие, назвать грехом? Разве любовь — не от самого Господа? Так начался мятеж Батори против Бога.

Батори резко вздрогнула, когда один из актеров на сцене испустил вопль. Больше ей здесь не вынести и минуты. Она поднялась с кресла.

— Госпожа, в чем дело? — спросила светловолосая «женщина в белом».

Взгляд Батори застыл на шекспировском Кристофере Эрсуике — священнике.

— Мне нужно срочно уйти.

— А как же Басараб?

— Вы знаете, что от вас требуется. Не подведите меня.

Квинси и вообразить не мог, какие великолепные впечатления принесет этот вечер. Трагедия о Ричарде III предстала на сцене полностью, без сокращений — и потрясала зрелищностью. Все костюмы выглядели подлинными, декорации поражали пышностью и обилием деталей. Актеры играли изумительно. Чудесней всех был Басараб — уверенность, с которой он воплощал на подмостках образ коварного властителя, на какой-то миг заставила Квинси позабыть, что на самом деле перед ним артист. В устах Басараба все реплики звучали так, словно только что пришли ему на ум. Несколько лет назад Квинси заучил пьесу наизусть, но то были всего лишь слова на бумаге. Сейчас же эти слова дышали жизнью.

Действие стремительно приближалось к кульминации. Сам вид Басараба олицетворял такие муки совести, что Квинси искренне верил — герой раскаивается в своих злых деяниях. Вот король Ричард с грохотом вылетел на сцену, размахивая мечом: «Коня! Коня! Корону за коня!». Сердце Квинси колотилось, как военный барабан. Сам того не замечая, он вцепился в спинку переднего кресла с такой силой, что сидящий там зритель едва не повалился назад. Раздался боевой клич. Из-за кулис высыпали актеры в солдатских доспехах и ринулись на Басараба, который орудовал внушительным мечом с ловкостью и проворством настоящего воина-рыцаря. Захваченный зрелищем, Квинси чуть не вскочил на ноги с восторженными криками, когда на сцене появилось еще больше солдат. Казалось, король Ричард отбивается от целой армии в сто человек. С благоговейным трепетом Квинси внимал самому ошеломляющему образцу сценического фехтования из всех, какие ему приходилось видеть. Не было слов описать эту инсценировку грозной битвы, положившей некогда конец династии Плантагенетов.

Юноша ахнул, когда Ричмонд вонзил меч в грудь короля. Все прочие персонажи застыли в немых позах, и освещение начало гаснуть, пока не остался единственный нижний софит. Квинси знал, что с гибелью короля Ричарда пьеса заканчивается, но вместе с другими зрителями затаил дыхание. Басараб пошатнулся — и величественно принял смерть.

Зал взорвался овациями, начисто заглушившими финальный монолог Ричмонда. Громче всех кричал и хлопал в ладоши Квинси.

Басараб вернулся на сцену, отдал публике последний поклон — и посмотрел прямо в глаза бурно аплодирующему Квинси. Сердце того затрепетало. Актер плавно перевел взгляд на ложу, в которой сидела женщина в смокинге. Та уже покинула свое место. Так кто же она такая? Басараб ее откуда-то знает? Когда Квинси снова повернулся к сцене, занавес уже отделил актера от превозносящей его публики.

Теперь юношу оставили последние сомнения. Его стихия — театр, а не какая-нибудь унылая юридическая контора. Сейчас надо как можно быстрее попасть за кулисы и проверить, получил ли Басараб его письмо. Но сначала пришлось ждать, пока зрители не стали расходиться. Уже пробиваясь к проходу между рядами, Квинси заметил чуть поодаль старшего капельдинера — тот показывал на него Антуану, директору театра Антуан поспешил к выходу из зала и остановил юношу.

— Allons,[27] — шепнул директор. — Мсье Басараб сейчас вас примет.

Глава VII

Следуя за директором по лабиринту, скрытому за кулисами театра «Одеон», Квинси чувствовал себя современным Тесеем. На глаза ему попались «лошади» — наполовину высвободившись из искусно сделанных костюмов, теперь они больше походили на кентавров. То и дело мимо проносилась какая-нибудь полуодетая актриса с телом нимфы.

Антуан остановился перед дверью с именем Басараба и постучал.

— Excusez-moi, Monsieur Basarab?[28] Молодой джентльмен прибыл.

Последовала долгая пауза. Когда Квинси уже начал думать, что встречи с Басарабом все-таки не будет, гулкий баритон произнес за дверью:

— Пусть заходит.

Квинси сделал глубокий вдох и, собрав нервы в кулак, вошел. Басараб сидел перед гримировочным зеркалом и читал письмо Квинси. Не отрываясь от своего занятия, он сделал плавный жест рукой.

— Входите, прошу вас.

Квинси повиновался и поспешно закрыл за собой дверь. В углу просторного помещения возвышалась аккуратная башня из дорожных сундуков. Вдоль драпированных стен были симметрично развешаны афиши в рамках, оставшиеся от предыдущих представлений Басараба. И всюду дорогая мебель — роскошь, несравнимая с разнокалиберными стульями, которые обычно и составляют всю обстановку актерской гримерной. Рядом с элегантной кушеткой в египетском стиле стоял круглый столик на одной ножке, подготовленный для чаепития. Басараб продолжал читать. Квинси задумался, а в первый ли раз актер держит в руках его письмо.

— Прошу прощения, мистер Харкер, — начал Басараб дружеским тоном, — ваше письмо так увлекло меня; более того, так польстило мне, что я хотел перечитать его повнимательнее.

Квинси выпалил:

— Поверить не могу, что стою здесь, перед вами! Это трудно объяснить, но стоило мне увидеть вас, и вся моя жизнь обрела смысл.

Квинси сдавалось, что ничего более идиотского и придумать нельзя, однако, к его удивлению, Басараб ответил ему теплой улыбкой.

— Простите мне дурные манеры, — рассмеялся Басараб. — Мой отец отрекся бы от такого сына. Прошу вас, садитесь, выпьем вместе чаю.

Квинси побаивался, что хрупкая египетская кушетка может его и не выдержать, но чтобы не обидеть хозяина, все-таки примостился на самом краю. Басараб тем временем разлил чай по изысканным чашечкам. Взяв одну из них в руки, юноша обнаружил на посеребренном донышке и ручке выгравированные инициалы «И.Л.». На чайнике, кувшинчике и сахарнице стояла та же монограмма. Интересно, кто такой был этот И.Л.?

— Иван Лебедкин, — сказал Басараб.

Юноша испуганно вскинул голову; казалось, актер проник в его разум. Но тут он понял, что все это время неосознанно водил пальцем по инициалам на своей чашке. Басараб был не ясновидящим, а лишь тонким наблюдателем, не упускающим никаких мелочей в человеческом поведении. Несомненно, подобные черты и помогли ему стать великим актером.

Басараб продолжал:

— Он был пробирщиком у русского царя. Инициалы подтверждают, что это действительно благородный металл.

— У царя?

— Да. Чайный сервиз и сам чай, сорта «Лапсанг Сушон», я получил в подарок от царя Николая. На здоровье, — приподнял чашку Басараб. Он уже и сам собирался отхлебнуть чаю, как понял, что ему мешает нос — точнее, нос Ричарда III, — и с улыбкой отставил чашку. — Прошу извинить.

Басараб направился к гримировочному столу. Квинси меж тем размышлял, как же странно все устроено в этом мире. Всего день назад он был узником Сорбонны. А сейчас пьет чай — отобранный властителем России — с самым прославленным актером Европы.

— А я вас уже однажды видел, мистер Харкер, — проговорил Басараб, отлепляя фальшивый восковой нос.

— Правда?

Неужели актер заметил его, когда он прошлым вечером взобрался на памятник?

— На Лондонском ипподроме. Вы тогда в одиночку разыгрывали «Фауста».

Квинси поперхнулся, чай едва не брызнул у него из ноздрей. Несравненный Басараб побывал год назад в этом непритязательном театре-варьете?

— Вы видели мое представление?

— Да, и нашел вашу игру весьма занимательной. И очень своеобразной, — а в нашем ремесле это дорогого стоит. Я прошел за кулисы, чтобы выразить мои поздравления, но застал вас в самом разгаре оживленного спора с неким джентльменом, постарше вас.

Теперь понятно, про какой день идет речь. Тогда его отец, Джонатан Харкер, тоже присутствовал в зрительном зале. Квинси узнал об этом слишком поздно. После представления он рассчитывал незаметно улизнуть, но отец уже как-то проник за кулисы и кричал на управляющего:

— …если вы вообразили себе, что сможете мне помешать…

— Отец, не надо!

— Собирай вещи, Квинси! — прогремел Джонатан. — Больше ты сюда не вернешься.

— Ты не вправе меня…

— Если я и не вправе чего-то делать, то именно допускать, чтобы ты занимался актерством и дальше. Ты привлекаешь к себе слишком много внимания… на сцене ты уязвим… это небезопасно.

— Уязвим перед чем? Я не ребенок. Я могу сам решать, как строить свою жизнь.

— Ну что ж, если хочешь, да будет так. Однако учти: коли ты выберешь этот путь, — холодно проронил Джонатан, понизив голос, — то тебе придется так же маяться в нищете, как и твоим собратьям по ремеслу, а про финансовую поддержку с моей стороны — забыть.

Квинси хотел настоять на своем, но пока он не имел за душой никаких средств и не мог по-настоящему принять выбор отца. Он проиграл. По его молчанию отец все понял.

— Так я и думал, — рявкнул Джонатан. — Пока ты живешь на мои деньги, будешь считаться с моими желаниями.

Не теряя времени даром, Харкер-старший быстро возобновил связи со старыми знакомыми и бывшими коллегами, которых когда-то обязал ценными услугами. Всего через неделю Квинси очутился в Сорбонне.

Квинси насупился, забыв об экзотическом напитке в чашке. Вечер шел так прекрасно, пока не вспомнилась та ссора с отцом…

— Он вынудил вас изучать право? Тогда могу предположить, что ваш отец и сам юрист.

— Простите?.. Ах да, — проговорил Квинси, догадавшись, что машинально озвучил свои мысли.

— Теперь понятно, почему о вас с тех пор ни слуху ни духу. Впрочем, всякий отец хочет, чтобы сын последовал по его пути. Увы, эта история так же стара, как владычество человека над миром. Вероятно, у вас есть брат, которого больше интересуют юридические науки, и он может занять ваше место?

— Я единственный ребенок. Это бремя больше некому разделить.

— Считайте, что вам повезло, — заметил Басараб. — У вас нет младшего брата, к которому все благоволят. Из подобных сравнений между детьми одного отца всегда вырастает соперничество.

Квинси и в голову не приходило, что у Басараба мог быть брат. Личная жизнь актера оставалась для общества темным пятном. Кашлянув, он тактично осведомился:

— Я так думаю, ваш брат — не актер?

— Правильно думаете. Мы с ним полные противоположности, — произнес Басараб. Он указал на бутафорскую корону, которую одевал на сцене. — Полагаю, у короля Ричарда были чуть более теплые отношения с братом… да что там, у Каина с Авелем.

Квинси расхохотался вместе с Басарабом. Актер улыбнулся.

— Подчас судьба весьма странно обходится с людьми, связанными родственными узами.

Только он собрался сделать очередной глоточек чая, как тишину за дверью прорезал душераздирающий вопль. Басараб вскочил на ноги.

Кто-то заколотил в дверь, и послышался мужской голос:

— Мистер Басараб! Спасайтесь!

К этому времени за кулисами осталось уже не так много людей, и «женщины в белом» прокрались к гримерной Басараба почти незамеченными. С хищными улыбками облизывая губы, они достали кривые сабли. Глаза их налились чернотой, клыки удлинились. Темноволосая потянулась к ручке двери, вторая гарпия припала к полу, словно кошка, готовая в любой миг сорваться с места.

Внезапно с потолка обрушился мешок с песком, и светловолосая уткнулась подбородком в пол. Ухватившись за одну из веревок, крепившихся на лесах, Сьюард съехал вниз и, когда позволило расстояние, плеснул на «женщин в белом» святой водой из стеклянной бутылочки с травленым крестом. Кожа вампиров стала с шипением покрываться волдырями. По коридору эхом разнеслись жуткие вопли.

«Женщины в белом» обратились в бегство, размахивая руками от боли. Сьюард подбежал к двери с золотой звездой и замолотил по ней кулаками.

— Мистер Басараб! Спасайтесь!

Басараб обернулся к юноше и показал на груду дорожных сундуков.

— Для вашей же безопасности, оставайтесь за ними.

Квинси сделал, как ему велели. Из-за двери доносились крики и шум. Басараб вытянул из-за стола большой стальной палаш. Если бы не виденное ранее, Квинси мог бы поклясться, что это настоящее, смертельно опасное оружие, а не какой-то бутафорский меч. Басараб распахнул дверь гримерной, вскинул палаш и выскочил наружу, готовый к бою. Однако за исключением нескольких перепуганных рабочих сцены, в коридоре никого не было. Актер заметил упавший мешок с песком, потом задрал голову к лесам.

Посмотрев в обе стороны коридора, он осторожно двинулся вперед, точно в любую секунду на него кто-то мог наброситься. Что, если крики и стук в дверь были всего лишь отвлекающим маневром?

Квинси задумался, какие тайны скрывал от всех Басараб.

Сьюард гнался за «женщинами в белом» по театральным коридорам, пока не настиг их — на сцене, за опущенным занавесом. Вовремя заметив тень сбоку, он бросился на пол, и сабля одной из дьяволиц просвистела мимо его головы. С другой стороны на него ринулась светловолосая бестия.

Выхватив из ножен охотничий нож с костяной рукоятью, Сьюард метнул его вампиру в сердце. Однако «женщина в белом», превосходившая в реакции и ловкости любого человека, отпрянула, и лезвие вонзилось ей в плечо. Темноволосая между тем вцепилась Сьюарду в горло, но по оплошности задела при этом серебряную цепочку у него на шее, на которой россыпью болтались всевозможные религиозные символы. Рука демоницы тут же пошла пузырями, испуская горячий пар, и Сьюарда охватило злорадное веселье. Для таких случаев он и носил эту цепочку. Пострадавшая парочка бросилась наутек, за занавес, и Сьюард почувствовал прилив гордости. Пока за ним, немощным стариком, было явное преимущество.

«Женщины в белом» продрались сквозь бархатный театральный занавес и сиганули в зрительный зал, перескакивая на всех четырех ногах, как дикие кошки, с сиденья на сиденье. Доктор спрыгнул вслед за ними с подмостков и вывихнул лодыжку. Прихрамывая, он продолжил погоню.

В конце прохода между рядами возник старший капельдинер, уже знакомый Сьюарду, и с вполне объяснимым удивлением спросил: «Qu'est-ce qui ce passe?[29]».

Светловолосая смела его с дороги, отшвырнув к одной из колонн. Потом — все так же на бегу — выдернула из плеча нож. Сьюард на мгновение задержался у капельдинера и, удостоверившись, что смертельных травм тот не получил, пустился дальше.

На верхней ступени портика театра «Одеон» Сьюард притормозил. На холодном воздухе его разгоряченное дыхание вырывалось облачками пара. Сквозь густую завесу тумана, опустившуюся на парижскую ночь, неясные фигуры «женщин в белом» на той стороне улицы были едва видны; свет газовых фонарей, отблескивающий от их стальных клинков, подсказал доктору, что они притаились за памятником, на центральной части которого возвышался чей-то каменный бюст. Час Сьюарда наконец-то пробил. Для храбрости он прикоснулся к дорогим сердцу часам. Одну из демониц он изничтожит во имя Люси, другая сгинет в память о бедной девушке, замученной в Марселе. Сьюард достал свою шпагу. Божественное безумие снова овладело им. Он вновь стал воином Господним.

С боевым кличем Сьюард поднял шпагу над головой и с неожиданным проворством кинулся вниз по каменным ступеням, не обращая внимания на боль в лодыжке. Вампирши наблюдали за ним, не шевелясь. Когда он достиг нижней ступени и вылетел на рю де Вожирар, они лишь улыбнулись.

Послышалось лошадиное ржание; Сьюард в ужасе обернулся — и узрел главный просчет своего плана. Он так увлекся преследованием двух пешек, что совсем забыл о черной королеве, которая могла ударить откуда угодно. Из тумана на него стремительно несся экипаж без кучера. Отскакивать времени уже не было; Сьюарда затянуло под молотильню копыт и колес.

Истерзанный, изувеченный, доктор остался лежать на мостовой. Разум пронзила мысль: он подвел не только Благодетеля — он подвел самого Бога. Этот стыд был мучительней даже боли в его сокрушенном теле. Сквозь жгучую поволоку слез он разглядел, как «женщины в белом» догнали карету и без видимых усилий вскочили на нее. Прежде чем забраться внутрь, темноволосая демоница оглянулась на доктора и разразилась хохотом.

Чуть поодаль Сьюард увидел свои часы. Он попытался дотянуться до них, но боль тут же стала невыносимой. Вместо крика из горла вырывалась только кровь. Вдруг над ним навис какой-то мужчина. Сьюард из последних сил показал ему на часы. Проследив за взглядом доктора, незнакомец взял заветный хронометр в руки и тихо произнес по-французски:

— Там, куда ты сейчас отправишься, тебе это не понадобится.

И пока жизнь в нем медленно угасала, Сьюард беспомощно глядел вслед бегущему человеку, который навсегда уносил его главное сокровище.

Глава VIII

Антуан торопливо провел Квинси к парадному выходу из театра. Там глазам потрясенного юноши предстало изуродованное тело мужчины, лежащее в луже крови на мостовой. Кругом сновали прохожие, криками призывая полицию и врача.

— Господи, — пробормотал Квинси, — что здесь случилось?

Со всех сторон послышался свист — к месту трагедии спешили полицейские. Антуан стащил юношу по ступеням, явно желая, чтобы тот как можно быстрее удалился.

— Насколько я понимаю, сумасшедший набросился в театре на двух дам.

Квинси заметил, что над раненым склонился какой-то оборванец; к возмущению юноши, он схватил часы пострадавшего и дал деру. Ни секунды не раздумывая, Квинси закричал: «Вор!» и бросился за негодяем, оттолкнув Антуана.

Но было уже поздно — вор слишком далеко оторвался. Квинси, как бы ни расстраивала его упущенная возможность совершить нечто героическое, волей-неволей пришлось примкнуть к кучке робких прохожих, которых хватило лишь на то, чтобы указать на мерзавца подоспевшим полицейским. В считанные мгновения двое представителей закона догнали и задержали бродягу, конфисковав у него серебряные часы.

Антуан взял Квинси за руку и потащил его прочь.

— Мистер Басараб поручил мне в целости и сохранности доставить вас в Сорбонну. Идемте же, молодой человек; здесь вам не место.

Подобно Антуану, Квинси не осмелился бы нарушать пожелания Басараба. Когда они пробивались через толпу, он шепнул директору театра:

— А как же сам мистер Басараб?

— Не полагаете же вы, что столь известный человек может позволить, чтобы его заметили на месте такой трагедии? Подумайте о его репутации.

Квинси кивнул, хотя в глубине души дивился, что на самом деле произошло за кулисами и почему великий актер остался в театре, хотя опасность могла еще не до конца миновать. Полицейские тем временем разгоняли столпившихся вокруг раненого зевак, чтобы он смог спокойно дышать. Квинси оглянулся, краем глаза увидев лицо мужчины. Оно казалось странно знакомым.

Обратив взгляд к ночному небу, Сьюард вдруг понял, что больше не чувствует боли. С последним вздохом с его губ сорвалось единственное слово:

— Люси.

Промчавшись по Дворцовому бульвару, черная карета без кучера пересекла мост через Сену и полетела дальше. А вокруг сверкал Город огней. Поэты говорят, что когда блестят эти огни, «Париж становится городом влюбленных». Но Батори прожила достаточно, чтобы знать — всякий блеск есть не более чем иллюзия, как и сама любовь.

Графиня Елизавета Батори стала послушной ученицей тети Карлы, выполняя все ее прихоти. Но стоило графине узнать тайны собственной души и наконец почувствовать себя счастливой, довольной и защищенной, как она смекнула, что еще большего блаженства может достичь со своей ровесницей — а именно судомойкой Илькой. Илька была молода, невинна и мила. Что еще важнее, говорила она только о будущем — в отличие от Карлы, чаще обращавшейся к прошлому. В лице Ильки Батори нашла сверстницу, с которой она могла дать волю своей необузданной энергии и пускаться на поиски приключений. У Батори и в мыслях не было как-то уязвить тетю; все свои забавы она оправдывала новообретенной философией: любовь не ошибается.

Тетя Карла заподозрила неладное. Ослепленная ревностью и гневом, она обвинила Ильку в воровстве и проследила, чтобы за бессчетные преступления служанку незамедлительно повесили. Когда Батори отомстила, закрыв Карле доступ к своему ложу, та выдала местоположение племянницы ее семье.

Спустя считанные дни за ней прибыл вооруженный отряд. Попытки сопротивления привели к тому, что Батори связали, заткнули рот кляпом, на голову набросили мешок и в таком виде усадили на спину лошади. Ей было объявлено, что семья отсылает ее назад к мужу, дабы она исполнила брачные обеты, данные пред лицом Господа, и принесла наследника графу Надашди.

Именно тогда Батори пришла к мысли, что любовь — всего лишь недолговечная иллюзия, которую Бог создал, чтобы прибавить своим детям страданий.

Теперь, глядя из окон черной кареты, стремительно удаляющейся от театра «Одеон», на Город влюбленных, графиня поклялась, что однажды она спалит Париж дотла и втопчет пепел в землю.

Она отвернулась от окошечка, наполовину скрытого шторками.

— Мы должны поторопиться с исполнением нашего плана.

— Это была воистину хитроумная западня, госпожа, — с ноткой тревоги в голосе проговорила ее светловолосая спутница.

— Охотник на вампиров убит и уже никому не расскажет, чему стал свидетелем в Марселе, — добавила темноволосая, нахмурив изящный лобик.

— Я знала его, — ответила Батори. — Он был лишь одним из многих. Теперь явятся и другие. Но первый удар нанесем мы.

Глава IX

Мина Харкер стояла на крошечном балконе, всматриваясь в ночной мрак. В близлежащем соборе зазвонили колокола, и по телу женщины пробежала дрожь, хотя погода выдалась не холодная. С туч над собором сползала мгла неестественного багрового цвета — словно кровоточили небеса. Мгла стремительно надвигалась на террасу, несмотря на встречный ветер. С широко распахнутыми глазами Мина отступила в кабинет мужа и закрыла раздвижные двери. В порыве паники она стала метаться по комнате, захлопывая окно за окном. Спустя мгновение в стекла ударил такой яростный порыв ветра, что Мина попятилась.

Завывания ветра становились все громче и громче, как вдруг неожиданно все прекратилось, и не осталось ничего, кроме оглушающей тишины. Мина напрягла слух, готовая воспринять любой звук, любое движение. Осмелившись наконец выглянуть за ставни, она увидела лишь тьму, окутавшую дом.

Громкий стук в парадную дверь, пронесшийся эхом до самых потолочных балок, заставил Мину вздрогнуть. Послышался еще один удар, и еще один. В дверь колотили все сильней, все громче.

Она не двинулась с места. Не смогла. Хотела бежать, но смутный страх, что это вернулся он, сковал ноги. Она знала — это невозможно. Он мертв. Они своими Глазами видели, как он умер.

Снизу донесся звон бьющегося стекла. Затем парадная дверь распахнулись, и по мраморному полу что-то поволокли. Джонатан, как обычно, куда-то ушел. Дворецкого, Мэннинга, она сама отпустила на вечер. Но сейчас в доме был еще кто-то — или что-то, — кроме нее. Мина забилась в угол, съежившись от страха, — и тут же рассердилась на себя за эту слабость. Никто и ничто не вправе лишать её свободы, заточать в собственном доме, и в первую очередь она сама. Прежние столкновения со сверхъестественным злом научили ее, что напасть не прогнать, если жаться по углам, как испуганная школьница. Единственный способ одолеть тьму — встретить ее лицом к лицу.

Она сняла со стены церемониальный японский меч — подарок одного из клиентов Джонатана. По иронии судьбы, прежде ее неизменно раздражало, что муж из тщеславия хранит дорогое оружие на самом видном месте. Добравшись до главной лестницы, Мина присела и заглянула сквозь узорные кованые перила в холл. Парадная дверь была распахнута, от порога в гостиную тянулся неровный кровавый след. Пугающая мысль, что это Джонатан и он ранен, вмиг прогнала все ее страхи, и, слетев по ступенькам вниз, Мина кинулась в гостиную. Пройдя по кровавому следу и свернув за угол, она наткнулась на мужчину, свернувшегося в клубок под портретом, за которым был спрятан их семейный сейф. За окном сверкнула молния, на миг осветив гостиную. Мина ахнула, потому что узнала мужчину, — и его ужасный вид потряс ее.

— Джек?

Джек Сьюард не только был с ног до головы в крови, но и выглядел невыносимо дряхлым и больным. Он поднял на нее взгляд, открыл рот и попытался что-то сказать. Вместо слов с бульканьем выходила кровь. Отбросив меч, Мина опустилась рядом с ним на колени.

— Джек, не пытайся разговаривать. Я вызову врача.

Но когда она встала, Сьюард вцепился ей в руку и решительно замотал головой. Затем указал на пол, где написал кровью: «Б-Е-Р-Е-Г-И-С».

— «Берегись»? — не выдержала Мина. — Берегись чего… кого?

Сьюард испустил крик, который тут же резко оборвался. Доктор повалился навзничь, и на лице его застыло выражение ужаса.

Джек Сьюард умер.

Вырваться из кошмара Мине помогли собственные крики.

Она была в безопасности — у себя в спальне, в кровати, меж спутавшихся простыней. В те недолгие секунды, когда сон и явь еще не отделились друг от друга, ей привиделось, что из окна струйкой выскальзывает багровый туман. Хотя чувство постороннего присутствия было очень сильным, Мина решила, что это лишь последний отголосок ее кошмара. Она со вздохом откинулась на подушку, глядя, как колышутся на сквозняке шторы.

Но прежде чем отправляться ко сну, она закрыла окно. В памяти отпечатался образ рук, прикасающихся к задвижке.

Зазвонили колокола собора. Мина взглянула на часы, стоявшие на каминной полке. Четверть первого.

Она подбежала к окну, потянулась к задвижке — и замерла. Во внутреннем дворе усадьбы клубился багровый туман, по-змеиному огибая изгороди и деревья и постепенно удаляясь от дома.

Задернув шторы, Мина вылетела в коридор и понеслась к спальне Джонатана. Однако вместо успокаивающих объятий мужа там ее ждало разочарование: комната была пуста, а постель даже не приготовлена ко сну. Он еще не вернулся.

— Вот черт, — выругалась Мина. Джонатан должен был выехать с Паддингтонского вокзала в шесть тридцать одну и прибыть на станцию Сент-Дэвид в десять ноль пять. Она снова уставилась на темные окна, раздумывая, не позвонить ли Марку в «Полумесяц» на соседней улице — вдруг муж сразу с поезда направился в пивную. Потом ей вспомнился самый свежий и позорный эпизод: не желая делиться с собутыльником благосклонностью какой-то чахоточной, не первой свежести шлюхи, Джонатан устроил драку. Мине, превозмогая стыд, пришлось отправиться в город и внести за сидевшего в полицейском участке мужа залог.

Но даже после всех этих неприятностей ей сейчас хотелось, чтобы Джонатан был здесь. В последнее время он вообще редко появлялся дома. Поскольку ее сын, Квинси, учился в далекой Сорбонне, Мина часто оставалась одна в огромном пустом доме. Сегодня одиночество терзало ее, как никогда, и особняк казался склепом.

Ее взгляд блуждал по фотографиям в рамках, выстроившимся на каминной полке. Что стало со всеми этими людьми? Некоторые умерли, другие просто разбрелись кто куда. Как же это вся моя жизнь покатилась под откос? Взор Мины остановился на одном из самых любимых ее снимков, и она взяла его в руки. Этот фотопортрет, запечатлевший ее вместе с Люси, был сделан еще до того, как в их жизнь вторглась тьма. Беспечная наивность улыбок успокаивала ее. Мина до сих пор помнила тот прекрасный августовский день в 1885 году, когда на летней ярмарке в Эксетере повстречала единственную любовь своей жизни — Джонатана Харкера.

Люси чуть ли не сияла в своем новом летнем платье, выписанном из Парижа. Она столько месяцев мечтала в нем покрасоваться! Мине тоже повезло — удалось влезть в платье, которое ее подруга носила два года назад; правда, дышать в нем было трудновато. Восемнадцатью дюймами в талии, как Люси, она похвастаться не могла, к тому же из-за корсета ее не покидало ощущение, будто груди прижаты к подбородку. Откровенное декольте больше пристало бы Люси. Хотя из-за него Мина чувствовала себя несколько неуютно, ей все же льстило, какие взгляды бросали на этот вырез проходящие мимо мужчины.

Люси намеревалась познакомить подругу с несколькими гостями из Лондона, прежде всего с Артуром Фрэзером Уолтером, семья которого уже больше столетия владела газетой «Таймс». Но стоило им отправиться на поиски Уолтеров, как Люси окружила стайка франтоватых молодых поклонников, и каждый из них умолял, чтобы на вечернем балу она приберегла танец и для него. Люси, с ее серебристым смехом и напускной откровенностью, прекрасно знала, как себя держать. Если бы им было известно о ней столько же, сколько Мине! В огненно-рыжих волосах Люси Бог явил молодым людям знак, предупреждающий о ее ненасытной натуре.

— Если мы не проведем необходимые социальные реформы, наше общество попросту сгинет, — произнес рядом мужской голос.

Обернувшись, Мина увидела юношу с копной взъерошенных черных волос, одетого в мятый шерстяной костюм; он потрясал какими-то бумажками перед лордом Генри Стаффордом Норткотом. Степенный лорд, представитель Эксетера в палате общин, смотрел на энергичного молодого человека с опаской, будто на рычащую собаку.

— Работные дома — не решение, — продолжал юноша. — Многие нуждающиеся дети идут на воровство, а то и что-нибудь похуже. Система образования должна быть усовершенствована — так мы спасем и нравственность, и правопорядок.

— Мистер Харкер, — засопел лорд Норткот, — закон об образовании сделал обязательным посещение школ для всех детей возрастом от пяти до тринадцати лет.

— Но это удовольствие стоит девять пенсов в неделю за одного ребенка. Не всякая семья может себе позволить такие траты.

— Возможность для заработка есть и у самих детей.

— Да, на фабриках, где с восемнадцатичасовым рабочим днем они фактически попадают в рабство, а времени на школу и другие учебные занятия остается ничтожно мало. Удивительно ли, что наша нищенствующая молодежь обращается к воровству и проституции? — Лорд Норткот возмущенно вскинул брови, но Харкер продолжал наседать: — Им повезло меньше вашего: вы уже родились богатым, а им приходится торговать собой, чтобы позволить себе то, чем облагодетельствовал вас Бог.

— Да как вы смеете!

— Очевидно, мистер Харкер — человек самого пылкого нрава, — вмешалась в разговор Мина. Она сжала руку юноши, чтобы тот не заговорил раньше времени. — Без сомнений, на деле он хотел сказать следующее: представьте, что было бы, не научись вы читать и писать. Вы не смогли бы посещать Оксфорд, вам ни за что не доверили бы должности в министерстве иностранных дел, вас не избрали бы на нынешний высокий пост. Бесплатное образование для детей стало бы огромным вкладом в будущее — ведь у них появится шанс изменить мир и самих себя к лучшему. Все родители желают добра своим детям; именно в них мы обретаем бессмертие. Разве вы не согласны, ваша светлость?

— Как я могу не согласиться с истинной мудростью? — усмехнулся лорд Норткот. — Однако послушайте, мисс Мюррей: такой привлекательной женщине, как вы, грешно забивать головку столь серьезными вопросами. Советую последовать замечательному примеру вашей подруги и занять время поисками достойного мужа.

Не давая молодому Харкеру возможности что-либо добавить, лорд Норткот подставил локоть своей молчаливой жене, и оба растворились в толпе. Харкер с благоговейным удивлением уставился на Мину.

— Благодарю вас, я бы и сам не выразился лучше! Эти глупцы в упор отказываются видеть истинность любых доводов. Я надеялся, что наш разговор подтолкнет лорда Норткота внести в палату лордов законопроект о всеобщем бесплатном образовании — Соединенные Штаты Америки уже создали прецедент в 1839 году. Если эта задача окажется нам не по плечу, то нашему обществу уготована роль отстающего. Мы не сможем конкурировать в новую индустриальную эпоху, когда все зиждется на научных открытиях. Попомните мои слова.

Мина улыбнулась.

— Готова поспорить, что вы — с такими познаниями в законах — либо начинающий политик, либо адвокат.

— Увы, я рядовой клерк в конторе мистера Питера Хокинса. В последнее время все пытаюсь убедить одного из партнеров, мистера Ренфилда, взяться за дело двух тринадцатилетних девочек, арестованных за проституцию. Pro bono,[30] само собой. Если не получится добиться большей огласки для этого дела, привлечь внимание прессы — скажем, в свете нового законопроекта, — то меня едва ли ожидает ощутимый успех. И к числу загубленных юных душ прибавятся еще две.

Пылкость юноши произвела на Мину впечатление. Ей пришла на ум услышанная где-то старинная еврейская поговорка: «Тот, кто спасает одну душу, спасает целый мир». А сейчас перед ней стоял человек, стремящийся спасти целых две…

— Вам не случалось читать статьи Уильяма Мюррея в «Дейли телеграф»? Судя по всему, он разделяет ваши взгляды — и мог бы стать для вас ценным союзником.

— Мисс Мюррей! Неужели вы как-то связаны с Уильямом Мюрреем? Я уже несколько недель пытаюсь на него выйти. Сколько раз я ни заходил в редакцию, его место всегда пустует. Да, загадочная он личность. При встрече я с огромной радостью пожал бы ему руку — в знак благодарности за то, что его стараниями все эти социальные вопросы освещаются в печати.

Мина протянула ему руку в перчатке. Замешательство на лице Харкера медленно перетекло в удивленную улыбку.

— Так вы — Уильям Мюррей?

— Вильгельмина Мюррей. Друзья зовут меня Миной.

— Джонатан Харкер. — Он схватил руку Мины и крепко, по-мужски, пожал ее, в изумлении позабыв про всякие манеры. — Познакомиться с вами — огромное удовольствие, мисс Мюррей.

— Прошу вас, называйте меня Миной.

Он посмотрел ей в глаза, и по уважению в его взгляде она поняла: перед ней мужчина, которого будет легко полюбить. Годы спустя Джонатан признался Мине, что влюбился в нее в ту же самую минуту.

— Вы танцуете, мистер Харкер?

— Нет, — поспешно ответил он, — боюсь, я не очень хороший танцор.

А он застенчив, подумала Мина.

— Хорошо. Для меня все равно предпочтительнее обсудить с вами, как уберечь двух юных девушек от ужасов уличной жизни. Не присоединитесь ли ко мне за чашечкой чая?

— С превеликой радостью.

Большинство мужчин отказалось бы от дерзкого предложения Мины. От того, с какой готовностью Джонатан вызвался провести с ней время, ее любовь к нему еще больше окрепла.

После кошмарного видения с Джеком Сьюардом заснуть Мине так и не удалось. Надев скромное шерстяное платье, она спустилась в гостиную позавтракать.

Слуги, вернувшиеся на рассвете, принесли ей чаю. Она уставилась на свое отражение в серебряном подносе. В глазах была тревога, но припухлостей под ними после бессонной ночи не появилось. Один философ, имя которого Мина не запомнила, писал: «Тени, которые человек отбрасывает утром, возвращаются вечером, чтобы лишить его покоя». Мине казалось, будто прошлое окутало всю ее жизнь покровом вечной тьмы. На званых вечерах ей несчетное число раз говорили, что она наверняка прячет где-то на чердаке портрет, который стареет вместо нее — точно как Дориан Грей в сомнительной истории, опубликованной мистером Уайльдом в «Липпинкоттс мэгэзин». Однако для несчастного Джонатана это был не повод для смеха, а постоянное напоминание о совершенном ею когда-то предательстве. От нее не укрывалось, с каким отвращением теперь муж смотрел на нее, хотя она старалась угодить ему, одеваясь более сдержанно, чем требовала ее внешность. Однако даже платья, годные для одних старых дев, не могли скрыть ее цветущей моложавости. Джонатану исполнилось пятьдесят, но выглядел он на десять лет старше. Она понимала, как он страдает и отчего начал пить. Ей никогда не постигнуть всей глубины ужаса, который ему, заточенному в том замке, пришлось пережить много лет назад. Порой он кричал во сне, хотя никогда не рассказывал о своих кошмарах. Неужели муж до сих пор не доверяет ей?

Джонатан старался проводить дома, с ней, как можно меньше времени, но на этот раз его отсутствие слишком затянулось. Еще не бывало, чтобы он исчезал так надолго, даже не намекнув перед уходом, куда направляется.

Мэннинг принес утренние выпуски «Дейли телеграф» и «Тайме», и она принялась за чтение. К счастью, с первой же новостью мысли об ужасной ночи вылетели из головы: в передовице сообщалось, что некий французский авиатор по имени Анри Сейме установил новый мировой рекорд, совершив беспосадочный перелет из Лондона в Париж менее чем за три часа. Восхищаясь мужской изобретательностью, Мина думала, скоро ли настанет пора, когда передовицы газет станут украшать и достижения женщин.

В четверть десятого в комнату ввалился Джонатан — небритый, с явными признаками похмелья, одетый в серый твидовый костюм; складок на нем было столько же, сколько морщин на лбу его хозяина. С протяжным стоном Джонатан рухнул на стул.

— Доброе утро, Джонатан.

Он не без труда сфокусировал взгляд воспаленных глаз на жене.

— Доброе утро, Вильгельмина.

В его словах звучало привычное благодушие, которое — в каком-то смысле — резало по сердцу больней, чем могла бы ярость.

В гостиной снова появился Мэннинг, без лишних слов поставил на боковой столик еще один чайник и корзинку со свежим хлебом, после чего вышел и тихонько прикрыл за собой дверь. За годы, проведенные с Харкерами, он приноровился к сложностям этого брака и чувствовал малейшую натянутость в их отношениях.

При звуке закрывшейся двери Джонатан вздрогнул и попытался принять более устойчивое положение на стуле.

— Так ты еще не протрезвел?

Супруг посмотрел на Мину с таким видом, словно забыл о ее присутствии в комнате и теперь очень удивился.

— Очень надеюсь.

— И где же ты пропадал все эти ночи? В каком-нибудь грязном переулке? Или с одним из твоих… компаньонов?

— Уж не в переулке, поверь мне на слово, — сказал он, нетвердой рукой наливая себя чай.

— Почему ты стал таким жестоким?

Джонатан поднял чашку, словно произносил тост.

— Мир жесток, дорогая моя. А я всего лишь одно из его мыслящих отражений.

Он насмехался над ней, над молодой женщиной, которую видел в зеркале.

— Тогда поразмысли вот над чем, — проговорила Мина, собрав всю свою решимость. — Пускай брак не принес нам всего, на что мы надеялись. Пускай даже мы теперь спим в разных комнатах. Но иногда мне действительно нужно, чтобы ты был рядом!

— Вы забываете, миссис Харкер, что однажды я тоже в вас нуждался.

Мина прикусила нижнюю губу.

— У меня опять были видения.

— Сны с его участием? — поинтересовался Джонатан, потянувшись за «Таймс».

— Не сны. Нечто иное.

— По-моему, Мина, на самом деле тебе хочется, чтобы эти сны не кончались, потому что в глубине души тебя все еще влечет к нему. К нему ты питаешь страсть, которую мне никогда не удовлетворить.

Страсть! Трясясь от ярости, Мина выпрямилась, точно кобра, готовая к броску.

— Так, погоди…

— Почему? — перебил Джонатан. — Почему он всегда встает между нами, Мина, пожирает нашу жизнь, как рак?

— Он встает между нами по твоей воле, не по моей. Я выбрала тебя.

Джонатан медленно обернулся и посмотрел на нее с такой тоской, что Мина впервые с начала разговора поверила: ее действительно слушают.

— Ах, моя милая, милая Мина, ты все так же юна и прекрасна, как в день, когда мы встретились. Значит, ты выкрикиваешь его имя по ночам лишь потому, что так сильно меня любишь?

Сердце Мины сжалось в комок.

— Сколько еще ты будешь наказывать меня за мои ошибки? Глупой молоденькой девушке неоткуда было знать, что за маской кроется монстр.

— Что он сделал с тобой? Я все старею, а ты… — Он неопределенным жестом показал на ее молодое тело, сокрушенно покачал головой и принялся жадными глотками пить кофе.

Пылкость, неистовость, забота о людях — все утонуло в галлонах виски. Мужчина, на которого она сейчас смотрела, убил ее мужа, единственную любовь ее жизни. Мина презирала жалкое существо, стоящее перед ней. Оно ничем не походило на мужчину, в которого она когда-то влюбилась.

Если ему угодно играть в игры — что ж, да будет так. Надежно спрятав чувства за безобидной маской вежливости, Мина заставила себя вернуться к отложенной газете. Ее внимание привлек скромный заголовок на странице происшествий: «В Париже умер бывший директор лечебницы Уитби».

Не зная себя от ужаса, она пробежала глазами первый абзац.

— Умер Джек Сьюард!

— Ну что ты опять расшумелась?

— Так было в моем сегодняшнем видении. Смерть Джека! — вскрикнула Мина и бросила газету на стол перед мужем. — Это не случайность.

В глазах Джонатана загорелся огонек — алкогольное оцепенение потихоньку спадало с него. Вид у него теперь был почти нормальный.

— Господь упокой его несчастную душу, — проговорил Джонатан и склонился над газетой, чтобы прочесть статью до конца. Когда он снова поднял взгляд, между ними повис один и тот же невысказанный вопрос.

Он вернулся и жаждет мести?

Какое-то время Джонатан просидел молча, словно обдумывая решение. Потом его плечи поникли, а разум соскользнул обратно в пустоту.

— Здесь говорится, что это был несчастный случай. — В доказательство своих слов он постучал пальцем по соответствующей строчке.

Мина так и вспыхнула яростью.

— Погляди, во что ты превратился, Джонатан, — слепой, вечно пьяный старый дурак!

Она пожалела о сказанном в ту же секунду. Ее слова должны были побудить его к действию. Вместо этого она своей резкостью лишь причинила этому слабому человеку новую боль.

— Я завидую Джеку, — прошептал Джонатан; его затуманенные глаза быстро наполнялись слезами. — Его страдания теперь закончились.

Он встал и направился в двери.

Мину опять прошиб озноб. Ее видения оказались реальностью. В будущем их ожидало нечто ужасное. И на этот раз ей придется противостоять угрозе в одиночку.

В панике Мина кинулась за Джонатаном и догнала его уже на улице.

— Прости меня, Джонатан! Я люблю тебя. Всегда любила. Сколько еще раз мне надо это повторить?

Джонатан забрался в свой автомобиль и натянул очки, не оглядываясь на жену.

— Мне необходимо выйти на связь с бывшей женой Джека и его дочерью, они обе живут в Нью-Йорке. Насколько мне известно, я все еще его душеприказчик, так что придется похлопотать.

Джонатан нажал на газ, убрал тормоз и с ревом — машина разогналась до десяти миль в час — укатил прочь.

Мина смотрела, как автомобиль Джонатана удаляется в сторону станции. Казалось, он уезжает навсегда; глаза ей жгли слезы. Но она тут же смахнула их: внезапно ее охватила уверенность, что за ней наблюдают. Кто-то прятался в кустах, совсем рядом.

Глава X

Инспектор шел по Фенчерч-стрит, с каждым шагом приближаясь к сердцу Уайтчепела, самого отвратительного места на земле. За тридцать лет службы в Скотленд-Ярде инспектору довелось повидать худших представителей рода человеческого. В россказни о рае и преисподней, внушенные ему в детстве, он больше не верил. Ему открылся ад на земле, и это был Уайтчепел, один из беднейших районов лондонского Ист-Энда. Всевозможное отребье стекалось сюда в надежде найти работу на фабриках, но соискателей всегда оказывалось больше, чем свободных мест. Итог — крайняя нищета и перенаселенность. Повсюду в Уайтчепеле чувствовался особый запах, вобравший в себя вонь экскрементов, отбросов и гнили.

Шагая по Коммершл-стрит, Котфорд задержал дыхание, чтобы уберечь свой нос от невыносимого зловония. Час был ранний, только-только начало светать; водозозы и торговцы фруктами и молоком уже потянулись в сторону Ковент-Гардена. Мимо инспектора прогромыхала тележка замочного мастера. Котфорд пробирался вперед, старательно не замечая горбушек — старух, которых порок и нужда привели на самое дно человеческого убожества. Просить подаяние у них уже не хватало сил. Вместо этого они сбивались в кучки, чтобы согреться, и ждали, пока голод не положит конец их жалкому существованию.

Ни свет ни заря Котфорду позвонил старший суперинтендант и «попросил» как можно быстрее разобраться в обстоятельствах гибели некоего бродяги, незадолго до этого скончавшегося в Париже. Инспектор уже переговорил с лейтенантом Журданом, офицером, которому было поручено дело, хотя и не видел в расследовании особого смысла. За день в Лондоне под колесами экипажей гибнет не меньше дюжины таких же проходимцев, лишившихся ума от беспросветной нищеты. Котфорду осталось только сделать вывод, что в Париже статистика та же самая.

Однако Журдан усмотрел в этом деле нечто более значимое. Жертва имела при себе посеребренную шпагу; кроме того, согласно гражданским архивам, когда-то покойный получал от правительства Франции гранты на научные разработки. В отличие от Столичной полиции в Лондоне парижская Surete Nationale[31] подчинялась не муниципалитету, а напрямую правительству страны, поэтому в дирекции хотели удостовериться, что в смерти Джека Сьюарда не было криминальной подоплеки.

Слушая Журдана, стрекочущего на ломаном английском, Котфорд закатил глаза. Лейтенант намекнул на существование некоего таинственного заговора, а когда лондонский коллега с презрением отмел его гипотезу, стал грозиться, что инспектору это еще выйдет боком.

Наконец Котфорд подошел к жилому дому на Уэнтуорт- стрит, где сдавали внаем комнаты; напротив располагался огромный товарный склад. Прежде чем зайти в обветшалое здание, инспектор сделал порядочный глоток из серебряной фляжки, чтобы согреться.

Поступая на службу в Скотленд-Ярд, Котфорд воображал себя эдаким ирландским бладхаундом, ищейкой. В последние годы, однако, напрашивалось более скромное сравнение — с ретривером. К этому возрасту он рассчитывал дослужиться по меньшей мере до суперинтенданта. Как-никак, он был самым молодым полисменом, произведенным в детектив-констебли — двадцать пять лет назад его заслуги лично отметил великий инспектор Фредерик Эбберлайн. Однако Котфорд и поныне оставался на должности инспектора, прозябая все в том же полицейском дивизионе Н, за которым был закреплен Уайтчепел. Вместо того чтобы сидеть в уютном, просторном кабинете в здании Нового Скотленд-Ярда, выстроенном мистером Норманом Шоу, он собирал факты для никому не нужных дел, которые никогда не будут раскрыты.

Квартира на верхнем этаже встретила инспектора застарелым смрадом. Электрическое освещение отсутствовало, окна были изнутри заколочены досками. Котфорд достал из пальто фонарик. Прорезав запыленную пустоту, желтый луч высветил книги, беспорядочно разбросанные по комнате. Инспектор взглянул на их названия: сплошь оккультная тематика. С потолка свисали экзотические безделушки и символы всевозможных религий. По краю зеркала были налеплены пожелтевшие вырезки из лондонских газет; некоторые настолько выцвели, что Котфорд не смог бы ничего разобрать без очков для чтения. Угодив под луч фонарика, в темноту юркнуло довольно крупное насекомое.

Через несколько минут прибыл сержант Ли с двумя констеблями, чтобы приготовить необходимые улики для отправки в Surete Nationale.

— Дьявол меня разбери, — пробормотал Ли, окинув каморку взглядом. Котфорд не понял, относилась ли эта реплика к плачевному состоянию квартиры или к размаху предстоящей работы. Из-за своего необычайно высокого роста Ли то и дело задевал головой какие-нибудь безделушки, отчего те позвякивали недоброй пародией на рождественские колокольчики.

Котфорд в глазах сержанта Ли представал едва ли не героем, так как работал в свое время над самым знаменитым делом в истории Скотленд-Ярда. Шумиха в прессе, сопутствовавшая этому делу, принесла некоторую известность и Котфорду. К несчастью, поскольку раскрыть его так и не удалось, оно же стало и самым крупным провалом инспектора, подмочив ему репутацию и среди коллег, и в глазах публики. Поэтому восхищение, с которым относился к нему Ли, он считал незаслуженным. Сержант внушал ему большие надежды; Котфорд чаял, что этот человек добьется успехов, миновавших его самого. В отличие от него у Ли была семья; больше инспектор о личной жизни подчиненного почти ничего не знал, и это его вполне устраивало.

Луч фонарика блуждал по стенам, вместо обоев заклеенным страницами из Библии. Заметив в дальнем углу что-то красное, Котфорд подошел поближе. На стене были начертаны — видимо, кровью — корявые буквы: «VIVUS EST».[32]

— Бедняга совсем из ума выжил, — сказал Ли, потрясенно качая головой. — Что это означает?

— Не уверен, приятель, — ответил Котфорд. — По-моему, это латынь.

Инспектор взял один из дневников в кожаном переплете, сдул с него пыль и раскрыл. Из-под обложки выпала фотография. Пока Котфорд перелистывал страницы, исписанные неровным почерком, Ли поднял снимок с пола и показал инспектору надпись на обороте: «С любовью, Люси Вестенра, июнь 1887 г.». Котфорд покачал головой. Ничего интересного. Ли бросил фотографию в коробку, которую один из констеблей приготовил для документов.

Котфорд захлопнул дневник и уже хотел отправить его вслед за снимком, как вдруг что-то знакомое всколыхнулось в его памяти. Нет, того, что он заметил краем глаза, просто не могло быть на этих страницах. Похоже, из-за внеочередного визита в Уайтчепел рассудок выкидывает над ним шутки.

— Что такое, сэр? — поинтересовался Ли.

Котфорд снова открыл дневник, нашел нужную страницу и перечитал запомнившийся абзац. Да, все как есть — черным по белому. Неужели это правда? Он постучал пальцем по бумаге и, не глядя на страницу, процитировал слова, намертво отпечатавшиеся в его памяти: «Профессор взял хирургическую пилу и принялся отпиливать конечности Люси».

Инспектор метнулся к коробке с уликами, выудил из нее фотографию Люси Вестенра — и на миг замер, скорбя по девушке, которую даже не знал. Столько времени прошло, а он до сих пор себя винил. «Прошлое тяготеет, будто кошмар, над настоящим».[33]

Через секунду он уже спешил к выходу из квартиры.

— Собирайте поскорей остальные дневники и сразу же отправляйтесь за мной, сержант Ли.

Час спустя Котфорд и Ли уже шагали по набережной Виктории к Новому Скотленд-Ярду, готическому зданию из красного и белого кирпича. По негласному уговору они сразу направились в архив, так же известный как «второй морг», и начали поиски.

Через несколько часов пыла у них поубавилось.

— Где все эти досье, будь они неладны? — рвал и метал Котфорд.

— Кажется, некоторых не хватает, сэр.

— Сам прекрасно вижу! Но куда они подевались? Материалы по этому делу вообще надо бы вывесить в вестибюле, чтобы мы не забывали о своей глупости.

— Простите, сэр, им занималось управление в Уайтхолле.

— Знаю. Я и работал над этим треклятым делом.

— Что ж, когда мы переезжали из Скотленд-Ярда сюда, некоторые материалы… не все материалы попали сюда. Некоторые так и пропали без вести.

— Это дело стало пятном на репутации всего учреждения, — прорычал Котфорд, — а меня всю жизнь преследует, как чума. Если кто-нибудь прослышит, что мы потеряли эти досье, нам уже не отвертеться.

— Глядите-ка, сэр, я кое-что нашел.

Ли извлек из шкафа высокую черную коробку с документами. Картон на углах порядком поизносился, и бумаги удерживала внутри только туго обмотанная красная лента. Котфорд мгновенно узнал коробку и принял ее из рук Ли, словно бесценную реликвию. На ярлычке, пожелтевшем от времени, но накрепко прилепленном к картону, стояли печатные буквы: «Убийства в Уайтчепеле, 1888». Под ними почерком Котфорда был выведен номер дела: 57825.

А под цифрами: «Джек Потрошитель».

С 31 августа по 9 ноября 1888 года весь Лондон пребывал в тисках ужаса: в Уайтчепеле одна за другой были жестоко убиты пять женщин. Преступника так и не удалось поймать. Врываясь в ночь, он наносил удар, чтобы вновь исчезнуть без следа. Собственно, тогда Эбберлайн, возглавлявший расследование по этому печально известному делу, и повысил в должности подающего надежды молодого констебля Котфорда, чтобы тот уже на правах сыщика присоединился к поискам убийцы. Поскольку Котфорд патрулировал именно район Н, то есть Уайтчепел, и имел прекрасный послужной список, выбор пал на него неслучайно.

Из всех своих промахов инспектор больше всего сожалел о той роковой ночи, когда он не сумел задержать убийцу, хотя разделяли их считанные дюймы. 30 сентября Котфорд случайно оказался в Датфилд-Ярде, где нашла смерть третья жертва, Элизабет Страйд. Он мгновенно приметил темную фигуру, стремительно удаляющуюся с места убийства; за ней тянулся след из капель крови. Дунув в свисток, чтобы привлечь внимание других полисменов, Котфорд бросился в погоню. Почти уже настигнув подозреваемого, он споткнулся о бордюр, невидимый во мгле, что каждую ночь наползала с реки. Когда Котфорд вскочил на ноги, преступник уже скрылся в тумане — таком густом, что детектив-констебль заплутал в лабиринте местных улочек и не смог найти даже обратной дороги к Датфилд-Ярду.

Та ночь закончилась еще одним убийством. Четвертая жертва была обнаружена на площади Митр, буквально в сотне шагов от места, где Котфорд споткнулся о бордюр. С этого падения пошла на спад и его карьера. Будь он осторожнее, он мог бы прославиться, как человек, поймавший Джека Потрошителя. Как бы тогда изменилась его жизнь! Он так и не признался Эбберлайну в своей неудаче, поскольку боготворил великого сыщика и боялся лишиться его уважения. Интуиция подсказывала: Эбберлайн знает или по крайней мере догадывается, что Котфорд утаивает от него какие-то детали, но это не помешало ему встать на защиту молодого детектив-констебля и всех других следователей, когда публика была готова линчевать их за явный непрофессионализм. В глазах общественности его самоотверженный поступок ничего не значил — возможно, он лишь ослабил позиции Эбберлайна в Скотленд-Ярде, приблизив его отставку, — но для людей инспектора это было всем.

Доставая папки с протоколами допроса подозреваемых, Котфорд словно возвращался в то далекое время. Вот доктор Александр Педаченко, русский врач, известный так же как граф Луисково. На момент гибели пятой жертвы, Мэри Джейн Келли, доктор находился в психиатрической лечебнице Уитби, так что Эбберлайн в конечном итоге исключил его из числа подозреваемых.

Котфорд открыл другое досье — и сразу вспомнил, почему на нем стоит метка «секретно»: подозреваемым был доктор Уильям Галл.

— Доктор Галл? Личный врач Королевы? — уточнил Ли, читавший через плечо инспектора.

— Он самый, — ответил Котфорд. — Мы тайно разрабатывали и такую версию, но она зашла в тупик. В 1888 году доктору Галлу было семьдесят лет. Незадолго до этого он перенес удар, после чего остался парализованным почти на всю левую половину тела. Определенно не тот, за кем я гнался в ту ночь.

— В какую ночь?

Пропустив вопрос мимо ушей, Котфорд достал очередную папку. Вот оно! Здесь его шанс на искупление. Судьба подкинула ему на руки новые козыри. От накатившего волнения он громко рассмеялся.

Ли, которому такое бурное проявление чувств со стороны инспектора было в новинку, осторожно заметил:

— Не понимаю, сэр.

Котфорду и не требовалось его понимание. Наконец-то заветная мечта инспектора — установить личность Джека Потрошителя — перестала казаться неосуществимой. Действительно, профессор, о котором писал в своем дневнике Сьюард, проходил как один из главных подозреваемых в списке Эбберлайна. Данный подозреваемый был преподавателем и врачом весьма сомнительной репутации. Прекрасный хирург, он лишился и медицинской лицензии, и места в университете, поскольку тестировал на пациентах экспериментальные медицинские процедуры и крал из университетской анатомички трупы, чтобы подвергнуть их, следуя некоему ритуалу, гнусным увечьям.

Котфорд с торжествующим видом протянул досье помощнику.

— Помяни мое слово, и на нашей улице будет праздник.

Сержант Ли в замешательстве взглянул на инспектора, потом опустил глаза и прочел вслух имя на папке:

— Доктор Абрахам ван Хелсинг.

Глава XI

— Ну и долго еще ты намерен торчать в кустах, милый? — поинтересовалась Мина. Она смотрела прямо ему в глаза, словно живая изгородь была для ее взгляда не помехой.

Стараясь не угодить в чертополох, Квинси кое-как выбрался из кустарника.

— Я увидел машину отца и решил подождать, — проговорил он, стряхивая пыль с пальто. — А как ты узнала, что я тут?

— Я же твоя мама, глупый ты мальчишка, — со смехом ответила Мина. После первых теплых объятий она отстранилась, чтобы вдоволь наглядеться на сына. — Тебя так долго не было. Дай хоть посмотрю на тебя как следует. Я скучала.

— Я тоже скучал по тебе, мама. — Заметив, что она недавно плакала, юноша осекся. — Что такое? Что случилось?

— Насчет меня тебе совсем не обязательно беспокоиться. Она принялась выбирать листья у него из волос.

— Дело в отце? Он опять запил?

— Не надо так, Квинси.

— Прости, мам.

— Заходи в дом. Как же я рада тебя видеть, такого красивого и статного молодого человека. Хотя сомневаюсь, что за последние несколько недель ты хоть раз как следует пообедал.

Из трех лет, проведенных Квинси вдали от семьи, два года он разъезжал по Великобритании и Ирландии с гастролирующим театром; еще год протянулся в парижском заточении. Эти миры представлялись ему абсолютно противоположными.

Теперь же, входя в дом, в котором прошло его детство, он не мог отделаться от чувства нереальности. В холле ничего не изменилось — будто время здесь застыло. Мальчиком он обожал, несмотря на запреты отца, скатываться по перилам вот этой самой парадной лестницы. Квинси заглянул в гостиную. Все выглядело точно так же, как сохранилось в его памяти — словно он и не уезжал никуда. На столике, рядом с любимым чайным сервизов матери, лежали утренние газеты. Рядом стоял хрустальный графин отца, наполовину заполненный его излюбленным шотландским виски. Давным-давно Квинси разбил точно такой же графин; выволочку, которую устроил ему отец, он помнил до сих пор. Интересно, о чем старший Харкер печалился больше — о дорогом хрустале или его содержимом?

Пока он созерцал комнату, Мина прошла к столику и взяла раскрытую газету. Юноше показалось, что пальцы матери тряслись, когда она сворачивала газету.

— Мама, ты хорошо себя чувствуешь?

— Со мной все в порядке, Квинси, — проговорила Мина с кроткой улыбкой. — А сейчас иди и переоденься; я пока распоряжусь, чтобы тебе приготовили завтрак.

После неудобств многочасового путешествия из Парижа приятно было почувствовать на теле чистую одежду. Квинси оглядел свою старую комнату. В этой спальне мог жить только мальчик. Ему здесь уже не место.

Проходя мимо кабинета, Квинси заметил мать — та в задумчивости смотрела на фотоснимок, запечатлевший ее с подругой детства, Люси, которая скончалась от какой-то болезни примерно в его возрасте. Как ужасно, должно быть, уйти из жизни, когда она только начинается! Квинси давно подметил: если мать что-то тревожило, она всегда доставала эту фотографию — словно обращаясь к покойной подруге за советом.

Вдруг Квинси с удивлением понял, что и мать за прошедшее время ничуть не изменилась. Вряд ли годы были столь же милосердны к его угрюмому, вечно пьяному отцу. Юноше вспомнилось, как однажды, еще школьником, он прознал о мальчишках, которые позволяли себе неподобающие высказывания насчет моложавого вида его матери, и пришел в такую ярость, что ввязался с драку со всеми тремя сразу и хорошенько их отлупил. Хотя за это его временно исключили из школы, Квинси гордился своим рыцарским поступком. Еще они с матерью часто шутили над незнакомыми людьми, притворяясь, что они брат и сестра. Конечно, когда-нибудь и ее возраст возьмет свое, как случилось с отцом; пока же Квинси радовался, что этот день еще не наступил. Если бы после стольких лет он застал мать постаревшей и больной, его замучили бы угрызения совести — и лютая злоба на отца, сделавшего его изгнанником.

Квинси и не представлял, насколько проголодался, пока не принялся за еду. За три года он успел соскучиться по вкусу хорошей копченой селедки. Когда его тарелка была чиста, явилась служанка, Мэри, и убрала со стола.

— Ну вот теперь, когда ты сыт, — начала Мина, — не будешь ли так добр объяснить, почему после столь долгого отсутствия ты решил навестить нас в самом разгаре учебного семестра?

— Пообещай мне, что не будешь сердиться.

— Ты ведь знаешь, я никогда не даю таких обещаний.

— Что ж, если так… Наверное, с такими известиями легко и не бывает. — Сделав глубокий вдох, он выпалил: — Я познакомился с одной чудесной особой.

Мина хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом. Не успел Квинси продолжить, как вернулась Мэри — с его любимым смородиновым печеньем и свежезаваренным чаем.

Едва служанка вышла из комнаты, Мина заговорила:

— Ну и как же зовут счастливую молодую леди?

— Молодую леди?

— Ты ведь сказал, что познакомился с «одной чудесной особой».

— Да, но… — Квинси замялся. — Мама, только не упади со стула. У меня была личная встреча с Басарабом.

— С кем?

— Неужели ты о нем не слышала? Это замечательный человек, мама. Главная сенсация Парижа. Величайший шекспировский актер в мире.

— Ох, Квинси, ты опять за свое…

— Басараб дал мне совет, чтобы я не преследовал больше несбывшиеся мечты моего отца и обратился к моим собственным, пока возраст еще позволяет.

— С его стороны несколько самонадеянно думать, будто он больше смыслит в том, что лучше для тебя, чем твои родители.

— Мне кажется, он увидел во мне потенциал.

— Как и мы с твоим отцом. А что же с юридической степенью?

— Слова Басараба вдохновили меня покинуть Сорбонну. Попробую пройти актерскую стажировку в театре «Лицей».

— Не знаю, что и сказать, Квинси. У тебя был уговор с отцом. Если бы ты исправно посещал занятия, то знал бы, что устное соглашение имеет такую же силу, как и письменная договоренность.

— Мама, пойми, на этот уговор я пошел не по своей воле. У меня не было никаких сбережений. Отец дал управляющему театром откупные, чтобы тот немедленно меня уволил и вышвырнул на улицу. Мне оставалось либо пойти на соглашение с отцом, либо обречь себя на бродяжничество и голод.

— А я встала на твою защиту. Дала слово. Отец хотел отправить тебя в Кембридж, но я убедила его выбрать Париж — пообещав, что ты пройдешь там полный курс обучения и поступишь в коллегию адвокатов…

— Знаю, знаю, чтобы по крайней мере меня окружал мир искусства, — перебил юноша. — Лучше бы мне оказаться в Кембридже. Ты хотя бы представляешь, каково это — когда тебе нестерпимо чего-то хочется, и оно повсюду, но для тебя запретный плод? Так и с ума сойти недолго.

— Я понимаю тебя больше, чем ты думаешь, однако факт остается фактом: ты обещал закончить университет. А обещание есть обещание.

— Если я действительно настолько одарен, как считает Басараб, — объявил Квинси, — то меня непременно примут стажером. Тогда у меня появятся собственные деньги, и старый Дурак может отправляться ко всем чертям.

Мина вскочила с места и дала Квинси звонкую пощечину. Они оба были потрясены. Никогда еще ни один из родителей не поднимал на сына руку.

— Квинси Артур Джон Абрахам Харкер! — Огромным усилием воли Мина сдерживала бурлящие внутри чувства. — Джонатан по-прежнему твой отец и все так же сильно тебя любит.

— Почему тогда он ничем этого не показывает?

— Ты пока еще слишком молод и наивен, чтобы понять: он доказывает свою любовь каждый день. Я знаю его подлинные чувства, и все, что он делает, делает не просто так. На кону стоит нечто большее, чем твои эгоистичные желания. Я не могу одобрить твой выбор, Квинси. Ты должен верить, что мы действуем в твоих лучших интересах.

Сердце Квинси обливалось кровью. Он всегда был близок с матерью, только ей мог открыть сокровенные надежды и мечты, только от нее получал поддержку. Теперь же она пыталась задавить эти мечты — точно как отец. Видимо, кое-что в этом доме все-таки изменилось. Он всегда подозревал, что у родителей много тайн, которыми они предпочитают с ним не делиться. Впрочем, теперь это уже не имело значения.

— Ego sum qui sum. Я тот, кто я есть — и для меня настало время быть собой.

На глаза Мины навернулись слезы, в выражении ее исказившегося лица читался иррациональный страх.

— Квинси, прошу, не делай этого.

Часы пробили одиннадцать.

— Мне надо успеть на поезд. Жить я буду в Лондоне. И больше тебя не побеспокою.

Избегая ее взгляда, Квинси повернулся и ушел — впервые в жизни не поцеловав мать на прощание.

Глава XII

Над типичной, но довольно запыленной английской гостиной нависла мрачной тенью долговязая фигура графа Дракулы, облаченного в поношенный смокинг и черный плащ с красной подкладкой. Темные глаза графа неприветливо смотрели из-под насупленного лба. Постепенно свирепая мина сменилась зловещей улыбкой, и ее обладатель с сочным славянским акцентом произнес:

— Профессор, не могли бы вы повторить, что вы сейчас сказали?

Пожилой мужчина вздохнул.

— Я сказал: «Граф, знаете ли вы, какое лечение я прописал нашей приболевшей мисс Вестенра?»

— Все, что касается моей дорогой Люси, представляет для меня первостепенный интерес, профессор.

Профессор ван Хелсинг извлек из пиджака увесистый деревянный крест и выставил его перед собой. Дракула зашипел и попятился. Запахиваясь в накидку, он наступил на ее угол и рухнул на пол, обрушив столик с лампой. С хлопком в комнату хлынул дым, напугав обоих мужчин.

Граф зашелся кашлем:

— Значит, вы… вы и тот юрист… Джонатан Харкер… поняли, в чем суть… вы поняли, профессор Ван… Хелсток…

Ван Хелсинг закатил глаза.

Граф Дракула продолжал:

— Тогда вам самое время оставить эти берега и вернуться… — он замялся, не находя нужных слов, — в вашу страну, где все ходят в деревянных башмаках.

— Мое имя ван Хелсинг! — завопил его собеседник. — И неужто так трудно запомнить, что моя родина называется Голландией, идиот?

— Ах ты наглец, дерьмо мушиное! — заорал в ответ граф Дракула, уже без всякого намека на акцент. — Да ты хоть понимаешь, какую бездну актерского таланта имеешь счастье лицезреть в эту минуту?

— Кого я сейчас вижу, так это бездарного пьянчугу, который не в состоянии толком выучить даже своих слов, чтоб им пусто было.

Взбешенный граф обернулся к рампе.

— Стокер! Немедленно уволь этого болвана!

Ван Хелсинг схватил плащ Дракулы и натянул ему на голову. Граф, не оставшись в долгу, вцепился ван Хелсингу в воротник. Мужчины боролись, пока Дракулу не сразил новый приступ кашля.

— Да я клык проглотил! — Сорвав с себя плащ, он поддел противника точным ударом правой. Из носа ван Хелсинга брызнула кровь.

В слепом бешенстве, по-бычьи опустив голову, старик ринулся на графа Дракулу.

— Куда прешь, недоумок! Ты же мне кровью весь костюм перепачкаешь!

В глубине зрительного зала, не замечая роскошного интерьера театра «Лицей», разочарованно качал головой Квинси Харкер. Так, значит, этот тип в дешевом плаще фокусника, бестолково расхаживающий по сцене — великий американский актер Джон Бэрримор? И если уж говорить о приличиях, то он ожидал более достойного поведения от человека, игравшего ван Хелсинга, — Тома Рейнольдса, которого Квинси видел в одной из постановок «Мадам без предрассудков» Викторьена Сарду. Сейчас, обезумев от боли, мистер Рейнольдс позабыл о всяком уважении к собратьям по ремеслу и лихо обменивался затрещинами с Бэрримором, уже едва стоящим на ногах.

Даже наблюдать за этим зрелищем было неприятно. Театр — не боксерский ринг. Существуют определенные приличия, и придерживаться их обязан каждый. Столь неподобающим поведением актеры лишь подкрепляют дурную репутацию, которой пользуются в обществе. Однако даже теперь юноша не сомневался, что сделал правильный выбор, последовав совету Басараба. Элегантность и профессионализм румынского артиста стали для Квинси образцом. Впрочем, сейчас его тревожил не только прискорбный балаган, творившийся на сцене.

На переднем ряду сидел Брэм Стокер, дородный пожилой ирландец с седовато-рыжими волосами и бородой. Он энергично застучал тростью по полу, крича:

— Джентльмены! Ну, вы же профессионалы!

Мужчина помоложе, сидевший рядом с ним, бросился на сцену разнимать дерущихся.

— Прекратите! Вы ведете себя как дети!

— Это он начал! — фыркнул Рейнольдс, прикрывая окровавленными руками нос.

Бэрримор с трудом удерживал равновесие.

— Мистер Стокер, я не потерплю неподчинения со стороны этого туполобого осла! Я требую, чтобы его немедленно сняли с пьесы.

— Мистер Бэрримор, прошу вас, проявите благоразумие.

— При чем тут благоразумие? Это вопрос чести.

— Давайте не будем забывать, что за финансовую часть отвечаю я! — воскликнул Гамильтон Дин. — И кого увольнять, решаю я. Смена актерского состава выльется в ненужные расходы, мистер Рейнольдс.

— Что ж, мистер Дин, ставьте свой убогий хлам и дальше — но уже без звезды!

С этими словами Бэрримор сошел со сцены.

Стокер, опираясь на трость, поднялся с места.

— Я привез вас сюда из Америки, памятуя о заслугах вашего отца, да упокоит Господь его измученную душу. Его актерский дебют состоялся на этой самой сцене. Не делайте из пьесы глупую комедию, в каких вы привыкли играть. У вас есть все задатки, чтобы стать великим драматическим актером — здесь, в Лондоне. Вы можете затмить даже Генри Ирвинга… только он по крайней мере поддался демонам алкоголя и погубил себя уже после того, как обеспечил себе славу. Вы же рискуете уничтожить себя даже раньше, чем публика успеет разглядеть ваш настоящий потенциал.

— Так вы уволите этого дурня или нет?

— Разумеется, не уволю. Мистер Рейнольдс ангажируется в театральной компании «Лицей» уже тридцать с лишним лет и верен ей.

— Тогда первым же пароходом я возвращаюсь в Америку, — заявил Бэрримор, после чего развернулся и нетвердым шагом двинулся к выходу из зала.

— Мистер Бэрримор, вы осознаете, что делаете? — крикнул Стокер ему вслед. — Ведь и Нью-Йорк вам пришлось покинуть, потому что ни один театр не желал брать на первые роли пьющего актера.

Джон Бэрримор, помедлив, обернулся к Стокеру:

— Думаете, человек моих дарований нужен только в вашем театре? Я еду в Калифорнию — мне предложили роль в кинокартине. Попомните мои слова, об этой минуте вы будете жалеть до конца своей жизни.

Квинси видел несколько таких картин в парижском синематографе. Развлечение не самого высокого пошиба; непостижимо, почему серьезный актер связывает с ним такие надежды. Из-за отсутствия звука артистам приходится отчаянно переигрывать, чтобы донести до зрителя смысл своих действий.

На выходе Бэрримор столкнулся с Квинси.

— Смотри, куда идешь, мальчишка, — пробормотал он.

— Извините, мистер Бэрримор.

Громко хлопнула дверь, и великого Джона Бэрримора как не бывало. Квинси с ошарашенным видом застыл на месте.

Дин и Стокер во все глаза смотрели на него.

— А вы, черт побери, кто такой? — прогремел Дин. — Как вы попали на закрытую репетицию?

— Простите, я пришел раньше назначенного времени… У меня встреча с мистером Гамильтоном Дином, — пояснил Квинси.

— Ах да. Тот паренек, который хотел у нас стажироваться. Как вас зовут?

— Квинси Харкер.

Стокер будто муху проглотил.

— Скажите, я не ослышался? — продолжил Квинси. — В вашей пьесе действительно есть персонаж по имени Джонатан Харкер, юрист?

— Да. А в чем дело? — рявкнул Стокер.

— Моего отца зовут Джонатан Харкер… и он юрист.

Несколько минут спустя все трое сидели в тесном кабинете Стокера. Одну из стен украшали афиши в рамках, запечатлевшие время царствования в театре «Лицей» Генри Ирвинга. На лице Стокера отразилось беспокойство, когда Дин протянул Квинси книгу в ярко-желтой обложке, на которой красным шрифтом было напечатано:

Брэм Стокер

ДРАКУЛА

— Надо же, стать героем в романе… Отец мне ничего не говорил, — заметил Квинси, перелистывая страницы. Томик в его руках доказывает, что отец лицемерит, неуважительно отзываясь об искусстве. Вот так новость! В голове юноши роились бесчисленные вопросы. И все же… Квинси прикусил язык. Ему не хотелось испортить первое впечатление о себе, подобно Бэрримору пренебрегая устоявшимися правилами театрального этикета. Смиренный стажер не станет закидывать управляющего и постановщика вопросами, если хочет удержаться на своем месте… а ведь Квинси еще даже не приняли на работу.

Стокер выхватил книгу у него из рук.

— Что за чушь! — рыкнул он. — Я позаимствовал имя у художника-декоратора, который работал у нас в восьмидесятые годы, Джозефа Харкера. Все же, что касается вашего отца — чистое совпадение.

— Согласись, Брэм, совпадение из разительных, — вставил Дин.

— «Дракулу» создал я, и все в этой книге мой вымысел.

— Никто и не утверждает обратного, — сказал Дин. — Хотя, помнится, ты в свое время потребовал устроить публичное чтение романа, чтобы подтвердить свое право автора. До сих пор не понимаю зачем.

— Тебе достаточно осознать, что авторские права принадлежат мне, — огрызнулся Стокер и тут же гневно обратился к Квинси: — Простите, молодой человек, театру «Лицей» в данное время стажеры не требуются. Спасибо, что пришли.

— Но мистер Стокер…

Стокер двинулся к выходу. Дин удержал его за руку и прошептал:

— Брэм, мы отстаем от графика. Сейчас любая помощь очень кстати. Бюджет превышен, а персонала не хватает. Кроме того, сегодня мы лишились ведущего актера.

Квинси вдруг вскочил на ноги: его озарила блестящая мысль.

— Возможно, я знаю средство, которое позволит разрешить ваше затруднительное положение. — Оба мужчины обернулись. Вот он, шанс! — Что, если я приведу к вам величайшего актера современности? Человека, о котором критика пишет: «Когда он играет шекспировских героев, зритель готов поверить, что на самом деле роль им прожита — что ему приходилось утопать по колено в крови и сражаться в битвах».

— Вы говорите о Басарабе, — проронил Дин.

— Он мой друг. И я уверен: его имя на афишах обеспечит вам более высокие сборы, так что даже если вы и понесете дополнительные расходы, то они окупятся.

Дин в задумчивости поднял брови, размышляя над предложением, однако Стокер стукнул тростью по полу.

— Звездой пьесы уже стал Джон Бэрримор. И Бэрримор вернется! — Он зашагал прочь, ворча себе под нос: — У кинематографа все равно никакого будущего…

Когда Стокер уже не мог их услышать, Дин заговорил:

— Мистер Стокер запамятовал одну мелочь: мистеру Бэрримору понадобится не менее трех недель, чтобы добраться до Калифорнии. Даже если он осознает, что совершил ужасную ошибку, и возвратится к нам на коленях, мы к тому времени успеем разориться.

— Ну а Басараб сейчас в Париже — на дорогу уйдет не больше суток. Для меня ваш выбор очевиден.

Дин в упор посмотрел на Квинси; на несколько мгновений юноше стало не по себе.

— Вы человек слова, мистер Харкер? Вам можно доверять?

— Да, мистер Дин, разумеется.

— Хорошо. Тогда давайте вместе пообедаем. Полагаю, нам многое теперь нужно обсудить.

Глава XIII

Quid verum atque decens,[34] гласил фамильный девиз семьи Стокеров. «То, что истинно и честно». Глава дома внушил эту максиму каждому из семерых своих сыновей, но в последние годы Брэму Стокеру становилось все труднее и труднее руководствоваться ею в жизни.

«Т'аnат an Diabhal», — выругался он на родном гэльском. Прежде чем возвращаться в кабинет, Стокер решил подождать, пока не уйдет этот тощий мальчишка, Квинси Харкер. К его вящему неудовольствию, тот удалился, судя по звукам, вместе с Дином. И направились они, вне всяких сомнений, в любимый паб Дина, «Старый чеширский сыр»… чтобы поговорить о Басарабе. Похоже, постановщик не собирался отказываться от этой идеи — его надеждам вопреки. Стокер всегда был очень основательным человеком, хотя со стороны и могло показаться, будто он меняет профессии без всякой системы. В действительности каждый его поступок составлял часть масштабного, хорошо продуманного плана. Когда в исполнение плана вторгались неожиданные переменные вроде Квинси Харкера, неизбежно накатывала тревога.

«Дракула» был для Брэма Стокера последней возможностью утвердиться наконец в роли писателя, осуществить заветную мечту, сохранить за собой театр. Теперь, когда его единственный сын вырос и покинул лоно семьи, Стокера ничто не тянуло домой. Даже общество прекрасной жены ему опостылело; любовь больше не навещала их супружеское ложе. «Лицей» оставался настоящим домом Стокера уже несколько десятилетий и людям наподобие Гамильтона Дина достанется только через его труп.

Стокер, прихрамывая, ковылял по сцене. Сколько спектаклей, сколько воспоминаний связано с этим залом — и сколь же многое успело измениться! Не осталось и следа от великолепного купола, в партер втиснули два дополнительных ряда кресел… Ему крайне претило, что Дин превращает милый его сердцу классический театр в какое-то дешевое варьете. Хотя новая индустриальная эпоха не вызывала у Стокера отторжения, театр он считал неприкосновенной святыней. Дерзнул бы кто-нибудь реконструировать великие готические соборы Венеции? Стокер усмехнулся: Дин, наверное, и отважился бы. Одержимый новейшими достижениями техники, он заполонил ими весь театр — в частности, установил беспроволочный аппарат Маркони, якобы с тем, чтобы избавить актеров от необходимости бегать на телеграф. Или вот новый софит конструкции Эдисона. Дин даже обратился к Берти Крю, знаменитому проектировщику театров, с просьбой усовершенствовать интерьер «Лицея» «для достижения лучшей акустики». Однако хотя Стокер и ненавидел страсть Дина ко всему «новому и современному», он понимал, что умением по достоинству оценивать передовые идеи его молодой компаньон обязан этой же самой страсти. Дин чувствовал потенциал в романе Стокера. Он видел, что к жанру ужасов, когда-то прозябавшему в колодках бульварной литературы, наконец-то проснулся интерес в обществе. Пьеса по «Дракуле», учитывая успех сценических версий «Франкенштейна» и «Доктора Джекила и мистера Хайда», могла обеспечить своим создателям даже небольшое состояние. У Стокера был театр, у Дина деньги — идеальная комбинация. Однако Стокер, давно уже подвизавшийся в индустрии развлечений, крепко уяснил золотое правило: условия ставит тот, кто платит. Сегодня Дин не пожелал его слушать. Ну а должен ли? Если Стокер так хорошо во всем разбирается, то почему его театр несет убытки?

Брэм всегда мечтал стать писателем. В колледже — из уважения к родителям и себе самому — он выбрал юридический факультет, однако сочинительства не забросил. Он надеялся, что преподаватели отметят его одаренность; тогда ему нетрудно будет добиться родительского позволения на смену профессии. Увы, этим планам не суждено было осуществиться, поскольку Стокера затмил его талантливый друг и сокурсник Оскар Уайльд. Их соперничество коснулось даже сердечных дел. Брэм был влюблен во Флоренс Бэлкомб — женщину, прекраснее которой не знал. Но только Уайльду с его стихотворной любовной мишурой удалось ее пленить.

По всей видимости, Флоренс заподозрила, что Оскар предпочитает общество молодых людей, поскольку в конце концов их отношения приказали долго жить, и она согласилась стать женой Брэма. Однако со временем Стокер пришел к мысли, что ее выбор был продиктован не столько любовью, сколько его устойчивым материальным положением. Он по крайней мере уже работал клерком в юридической конторе — а Флоренс не хотела нищенской жизни с праздным художником. Ей не терпелось влиться в высшее общество Лондона.

Стокер лишь покачал головой. Хотя Уайльд проиграл ему на любовном фронте, Брэм по-прежнему завидовал его творческой репутации. Чтобы не сойти с ума, он старался не терять связи с литературным миром — не требуя гонорара, вел колонку театральной критики в «Даблин мейл». И вот однажды, после выхода его блестящей рецензии на «Гамлета» с Генри Ирвингом в главной роли, великий шекспировский актер ввел Стокера в круг своих великосветских лондонских друзей.

Вскоре Брэм ушел со службы в конторе, чтобы стать импресарио и одновременно деловым компаньоном Ирвинга. Для него это был подарок судьбы: в соседстве с чужой славой воплощались, пусть даже косвенно, и его собственные мечты. Флоренс пророчила Брэму очередной неуспех, но когда деньги повалили валом, заметно переменилась во мнении. Теперь Стокеры водили знакомство со знаменитостями — в числе прочих с художником Джеймсом Мак-Нейлом Уистлером, поэтом Фрэнсисом Физерстоуном и сэром Артуром Конан Дойлем. Вращаясь в обществе великих, Брэм все же понимал, что в ряды элиты его приняли лишь благодаря дружбе со звездой. Между тем актер, сколько Стокер его ни упрашивал, наотрез отказывался ставить пьесы компаньона. Хотя Стокер без устали трудился, улаживая дела Ирвинга — даже устраивал ему свидания с женщинами, — тот относился к его сочинительству с пренебрежением.

И вот наконец Стокеру подвернулся шанс выступить на первый план. В 1890 году бывший друг и соперник, изменив своему привычному стилю, сочинил готическую фантазию «Портрет Дориана Грея», и она быстро завоевала популярность у читателей. Однако вскоре последовал внезапный арест Уайльда, вылившийся в процесс по обвинению в аморальных поступках; все это сопровождалось изрядной шумихой в прессе. Рассчитывая сыграть на последних литературных веяниях, Стокер решил последовать примеру Уайльда и его предшественников — Мэри Шелли и Джона Полидори. Летом 1816 года лорд Байрон, прославленный поэт, устроил забаву для себя и своих гостей, предложив каждому из собравшихся написать по страшной истории. Предполагалось, что состязание закончится триумфом лорда Байрона и Перси Шелли — оба они были состоявшимися литераторами. От жены Перси, Мэри Шелли, как и от доктора Джона Полидори, выдающихся успехов никто не ожидал. Но той ночью появились на свет роман «Франкенштейн» и рассказ «Вампир»; так двое наименее искушенных авторов создали два произведения, которым сопутствовал огромный успех. Стокер, обожавший готические ужасы, задался целью повторить достижения классиков. Такая возможность представилась ему, когда с заточением Уайльда под стражу в литературном мире осталась пустая ниша. Для Брэма настало время выйти из тени Ирвинга с Уайльдом. Он не добивался выгоды любой ценой — лишь верил, что его упорные старания должны когда-нибудь принести плоды.

Издатель и редактор не разделяли его энтузиазма, и это ничуть не удивило Стокера: в конце концов, его знали исключительно как автора популярных биографических и справочных трудов. А вот полное отсутствие поддержки со стороны Флоренс стало для него неожиданностью. Она считала, что Брэм попусту тратит время, сочиняя ужасы, и что подобные занятия ниже их семейного достоинства. В итоге Стокер понял: в своих потугах стать известным романистом он совершенно одинок.

Лучше бы ему тогда поискать другого редактора и нового издателя. Вне всяческих сомнений, те двое желали его книге провала — в надежде, что Стокер «образумится» и вернется к документальной прозе. Эти кретины не только сменили название с «Не-мертвый» на «Дракула», но и выкинули из романа сотни важнейших страниц. Вряд ли кто-нибудь осмелился бы подвергнуть цензуре сочинения Уайльда! Более того, издатель даже и не пытался рекламировать «Дракулу» среди почитателей «Дориана Грея». Само собой, в неизбежно низких продажах винили одного автора.

Минуло столько лет, а тень бывшего друга все еще нависала над Брэмом. Даже во время тюремното заключения Уайльда, даже после его смерти тиражи «Дориана Грея» расходились быстрее, чем издатели успевали печатать книги. Стокер уповал на публичную похвалу от Ирвинга. Вместо этого актер назвал роман «отвратительным», — и единственного слова хватило, чтобы убить все надежды Стокера; этого он Ирвингу так и не простил.

Через несколько лет Ирвинг скончался, навеки лишив их обоих возможности помириться. К великому удивлению Стокера, актер завещал театр «Лицей» ему. Впервые что-то оказалось полностью в его власти. Вот только зрители, не видя имени Генри Ирвинга на афишах, предпочитали теперь сидеть по домам. Постепенно лучшие члены труппы разбрелись по конкурирующим театрам. «Лицей» нес колоссальные убытки; положение становилось невыносимым.

Брэм понимал: в пьесе его жизни наступил последний акт, и другого шанса прославить свой роман ему уже не выпадет. Чтобы продажи возросли, театральной версии «Дракулы» должен сопутствовать успех. Если пьеса провалится, второй попытки не будет: слишком ослабло его здоровье. Стокер не хотел остаться в памяти потомков блеклой сноской в богатой биографии Ирвинга. Поэтому именно ему решать, кто будет звездой постановки — ему, а не Гамильтону Дину или Квинси Харкеру.

Брэм окинул взором ряды бордовых кресел. Если этот зал заполнится, то лишь благодаря ему. Надо срочно вернуть Бэрримора и хотя бы частично восстановить контроль над собственной пьесой. Какая ирония: придется воспользоваться адской машиной Дина, чтобы отправить американцу телеграмму в Саутгемптон. В главной роли он желает видеть Бэрримора, и точка. Идти на компромиссы у Брэма не было ни желания, ни времени.

Глава XIV

Со звоном колокола на далекой башне Вестерторен ушел в прошлое еще один час. Звуки эти доносились каждые пятнадцать минут, и старик перестал их замечать. В последнее время, правда, ему мерещилось, что звон стал громче — словно поддразнивая его, отсчитывая оставшиеся минуты его жизни. Большую часть времени старик проводил в своей квартире на Харлеммер Хауттёйнен, глядя из окна третьего этажа на канал Принсенграхт, в окружении многочисленных книг. Связь с внешним миром ограничивалась пачкой газет, которые доставляли ему в конце недели вместе с продуктами.

Старик надел очки и вытянул из кипы «Таймc». Какой-то француз установил очередной авиационный рекорд. Старик покачал головой. Человек не создан для полета. Это знали еще древние греки, придумавшие миф об Икаре. Мораль этой истории не устарела и теперь: любому падению предшествует гордыня. В новую индустриальную эпоху самонадеянность людей стала очевидна, как никогда. Старик перевернул газету и поискал в оглавлении светскую хронику. Особого интереса к жизни высшего общества он не питал, но сейчас его внимание привлек заголовок: «В ПАРИЖЕ ПОГИБ БЫВШИЙ ДИРЕКТОР ЛЕЧЕБНИЦЫ УИТБИ».

Водя морщинистым пальцем по строчкам, старик не мог унять дрожь в руках. Сердце перешло на частый перестук, когда он прочел имя жертвы, и его подозрения подтвердились: доктор Джек Сьюард.

Подробностей о его смерти сообщалось очень мало; несчастный случай, какой-то экипаж. Что понадобилось Джеку в Париже? Старик посмотрел на дату. Джек умер почти неделю назад — а «Таймc» доставили только сейчас. Проклятие! Переворошив газеты, он нашел несколько выпусков «Ле Темп»; в одном из них обнаружилась статья, опубликованная на следующий день после гибели Джека. Старик кое-как продрался сквозь текст: французский он успел порядком подзабыть. Глубокого знания языка, впрочем, и не потребовалось, потому что к известным фактам статья добавляла лишь несколько второстепенных деталей. Густой туман; кучер не успел остановить карету; труп Джека перед театром «Одеон». Трагическая случайность.

Старик уже хотел сложить газету, как в глаза ему бросился один абзац: некий свидетель утверждал, что якобы видел двух женщин, забравшихся в карету на ходу; полиция, однако, считала его показания ошибочными, поскольку экипажем, по его словам, никто не управлял.

Французские власти усматривали здесь лишь малосущественную подробность, но для старика это был верный признак угрозы. Он вообще не верил в «несчастные случаи».

— Hij leeft… Он жив, — прошептал старик; от страха сердце колотилось как бешеное. Нижнюю челюсть раскаленным ножом пронзила боль.

Через считанные секунды ему сдавило грудь. Старик потянулся в карман за латунной коробочкой с пилюлями. Левая рука онемела. Трясущимися пальцами правой он нашарил миниатюрную защелку. Объятия Смерти усилились, и содержимое коробочки рассыпалось по коврику. Старик открыл рот, но вместо крика с его пересохших губ сорвался жалкий всхлип. Он рухнул со стула на пол. Если умереть сейчас, его тело обнаружат лишь через неделю, когда вернется мальчишка-курьер. Всеми забытый и никому не нужный, он будет лежать здесь и разлагаться. Старик схватил таблетку нитроглицерина, сунул ее под язык и принялся ждать, пока лекарство не подействует. Пламя в камине замерцало, наполнив стеклянные глаза чучел вокруг — зверей и птиц — жутким светом. В каждом мертвом взгляде читалась насмешка.

Спустя несколько минут по его конечностям снова заструилась, неся с собой тепло, кровь. Слезящиеся глаза старика обратились к газете. Нет, ему не суждено умереть от столь заурядной причины, как сердечный приступ. Бог сохранил ему жизнь не просто так. Собрав все силы, старик ухватился за стул и решительно встал на ноги.

Глава XV

Квинси не помнил, как добирался из Лондона в порт Дувра, как дожидался парома, идущего в Кале. Все время двадцатичетырехчасового путешествия он провел, уткнувшись носом в роман Брэма Стокера. Сев на станции Фретюн в Кале на поезд, он листал страницу за страницей до самого прибытия на вокзал Гар-дю-Нор в Париже.

В книге Стокера повествование от первого лица сочеталось с выдержками из дневников и писем; ничего подобного Квинси еще не читал, и хотя изображенный в романе монстр, ходячий мертвец, был совершенно неправдоподобен, юношу поневоле заинтриговала сложная, донельзя противоречивая фигура Дракулы: трагический персонаж, символ чистого зла, порождение тьмы, охотник, превратившийся в добычу. А вот отец и мать в качестве главных героев вызывали очень странные ощущения. В тексте упоминался даже их дом в Эксетере, рассказывалось, при каких обстоятельствах отец унаследовал контору Хокинса. Квинси показалось оскорбительным, что его мать в изображении Стокера повела себя не вполне целомудренно, столкнувшись с вампиром Дракулой. Однако по мере чтения его гнев утихал. В концовке автор восстановил доброе имя Мины Харкер: она помогла братству героев выследить и уничтожить Дракулу. Забавно, Квинси никогда прежде не представлял отца в роли героя. Но ведь автор неспроста списал главных действующих лиц с его родителей! Юноша надеялся, что при следующей их встрече Стокер будет охотнее отвечать на вопросы.

В сценической постановке «Дракулы» Квинси видел шанс не только самоутвердиться в театральном деле и проявить себя как актера, но и доказать Стокеру, что он может принести пользу театральной компании «Лицей».

— Приветствую вас, мсье Харкер!

Когда ближе к четырем часам юноша наконец добрался до театра, Антуан, управляющий «Одеона», уже поджидал его. Столь теплый прием поразил Квинси — неделю назад его приветили здесь совсем по-другому.

— Как прошел ваш voyage[35] в Лондон?

— Весьма насыщенно, — ответил Квинси. — Мсье Басараб у себя?

— Non, боюсь, никто из актеров не подъехал. До репетиции еще по меньшей мере два часа.

Квинси, ожидавший чего-то в этом роде, достал из сумки «Дракулу» и положил под обложку книги запечатанный конверт.

— Не могли бы вы передать это мистеру Басарабу?

— Вручу ему лично в руки.

После того как Антуан скрылся в здании театра, Квинси отправился на поиски комнаты для ночлега. Позевывая, он еле-еле волочил ноги по мощеным улочкам Латинского квартала.

Той ночью ему снилось будущее, в котором его имя красовалось на афишах рядом с именем Басараба. Наутро, проснувшись отдохнувшим, юноша места себе не находил от нетерпения. Что подумал Басараб о его письме, о самой книге? Все зависело от реакции актера. Но прежде чем двинуться в «Одеон» на встречу с судьбой, надо дождаться вечера… Он быстро оделся, вышел, размышляя, где бы позавтракать, и вскоре очутился у театра. Разумеется, Басараба там еще не было, но юноша не мог не остановиться, чтобы еще немножечко помечтать.

Следующие несколько часов Квинси бродил по улицам Парижа, снова и снова возвращаясь мыслями к роману Стокера. В образе Дракулы либо проявились незаурядные способности автора к созданию персонажей, либо же эта фигура была срисована с реального человека. Согласно тексту, Дракула происходил из румынского дворянства. Квинси пришло в голову, что если легендарный граф действительно существовал, то Басараб вполне может что-то знать о нем. Дельный импресарио обязательно выяснил бы побольше об историческом Дракуле, чтобы произвести впечатление на звезду. Рассудив так, Квинси зашагал в сторону бульвара Монпарнас, на котором располагалось великое множество книжных лавок.

Прошло два часа, юноша побывал в трех лавках, однако ни единого экземпляра «Дракулы» ему так и не попалось. Очевидно, книга не имела особого успеха у читателей. Квинси уже начинал побаиваться, что поставил не на ту лошадку. Однако в четвертой лавке, где торговали литературой со всех концов мира, он обнаружил сразу две книги о Дракуле, обе в переводе с немецкого. Одна, по сути, представляла собой пространное стихотворение, озаглавленное «Сказание о кровожадном безумце, который звался Дракул и был воеводой Валахии». Другая, потолще, называлась «Устрашающая и воистину необыкновенная история о злодействующем угнетателе, что пил кровь и звался князем Дракулой».

А заголовков подлиннее у немцев не нашлось?

Его догадки насчет Дракулы оказались верны: герой Стокера действительно имел прототип в истории. Хотя Квинси теперь старался быть очень бережлив с деньгами, он купил обе книги для дальнейшего изучения. Теперь придется экономить на еде, но это необходимая жертва. Ему хотелось узнать о таинственной личности Дракулы все, что только возможно.

На бульваре Сен-Жермен Квинси заглянул в телеграф и отправил Гамильтону Дину весточку о своих удивительных букинистических находках. Большую часть дня он провел в Люксембургском саду с книжками, на давно облюбованной каменной скамье возле пруда. Повесть о зверствах свирепого князя настолько увлекла его, что о времени Квинси вспомнил лишь тогда, когда текст на странице стал еле различим в свете сумерек. Почти восемь! Он пулей домчался до театра и разыскал Антуана.

— Мсье Харкер, Басараб готов вас сегодня принять. По его просьбе вручаю вам пригласительный билет на спектакль.

Квинси невероятно обрадовало, что ему опять представилась возможность посмотреть грандиозную постановку. Да, без сомнений, Басараб с легкостью мог бы сыграть Дракулу, ведь они с Ричардом Третьим так похожи: оба горды, воинственны, хитры, честолюбивы, жестоки и обаятельны одновременно. Квинси невольно вообразил себе, каково было бы жить в пятнадцатом веке и встретить бесчеловечного Дракулу во плоти. От этой мысли юношу бросило в трепет. Трудно представить, какую боль испытывали несчастные жертвы князя. Преступления английского короля бледнели в сравнении с этим. Князь Дракула — психопат с садистскими наклонностями, наподобие Джека Потрошителя. Но Джеку по крайней мере хватало «милосердия», чтобы перерезать глотки своим жертвам, прежде чем растерзать их на куски.

После спектакля Квинси прошел за кулисы. Повсюду деловито сновали рабочие сцены, разбирая декорации. Басараб приехал в Париж всего на одну неделю, чем и объяснялись непомерные цены на билеты. Кажется, время для предложения было самое удачное. Отыскав гримерку Басараба, Квинси собрался с духом и постучал в дверь.

— Мистер Басараб?

— Войдите, — донеслось из комнаты.

Перед актером, облаченным в атласный красно-черный шлафрок, лежала стопка газет; вырезая посвященные своей персоне статьи, он аккуратно подклеивал их в альбом.

— Интересуетесь рецензиями?

Басараб улыбнулся.

— Никогда не забывайте, мистер Харкер: только те, кто обделен талантом, находят в гордыне нечто постыдное.

— Да, сэр.

В ноздри Квинси ударил аппетитный запах блюд, выставленных на чайном столике. Обходиться без еды оказалось труднее, чем можно было предположить. Он надеялся, что Басарабу не слышно, как урчит его желудок.

Закончив с последней вырезкой, Басараб извлек из ящика стола экземпляр «Дракулы».

— Я прочел книгу, которую вы мне передали.

«Так быстро?» — пронеслось в голове изумленного Квинси.

— И как она вам?

— Весьма своеобразно.

— Я навел кое-какие справки, — начал Квинси, с гордостью показывая Басарабу купленные томики. — Роман предстает в новом свете, если знать, что в пятнадцатом веке на самом деле жил румынский князь по имени Влад Дракула. Тот еще был злодей.

— Я бы не стал называть его злодеем, — проговорил Басараб. — Для моего народа он заступник.

Губы Квинси тронула улыбка. Деньги, вложенные в исторические штудии, уже приносили плоды. Басараб прошел в противоположный конец комнаты и скользнул за ширму для переодевания. Словно читая мысли своего гостя, он указал Квинси на поднос с едой.

— Угощайтесь, прошу вас.

— Благодарю, — с нарочитым равнодушием ответил юноша, после чего, переборов замешательство, уселся за столик, положил себе жареной курятины — и с первым же отведанным кусочком понял, что вкуснее мяса в жизни не едал.

— Превосходно! Как это называется?

Вдруг Квинси обожгло рот: специи оказались неожиданно острыми. Закашлявшись, он потянулся к стакану воды.

— Не стоит, — заметил Басараб. — Вода только раззадорит огонь. Поешьте лучше риса.

Квинси последовал совету, и рис с поразительной быстротой заглушил острый вкус курятины. Немного оправившись, он продолжил трапезу, теперь захватывая мясо одновременно с гарниром.

— Это «паприка хендл», популярное у меня на родине блюдо.

— И отменное, надо сказать! — заявил Квинси, прожевав очередной кусок. — Могу ли я полюбопытствовать, не планируете ли вы взять передышку и вернуться в Румынию, когда завершите парижскую часть гастролей?

— Я еще не решил, чем займусь после Парижа. Сейчас мне предлагают выступить с этой постановкой в одном мадридском театре. Пока что я не дал согласия.

Квинси не без труда сдержал улыбку. Сложно поверить — такая удача!

— Так, значит, Дракула считается покровителем вашей нации? Но если верить книгам, он умертвил тысячи людей… и при этом пил их кровь.

— Таков древний языческий ритуал. По народному поверью, выпивший кровь врага получает его силу.

— А как быть с переводом его имени? — Квинси открыл книгу, нашел соответствующий абзац и указал на него Басарабу. — «Сын дьявола».

— Верный перевод звучит по-другому: «Сын Дракона». Отец князя входил в число рыцарей католического ордена Дракона и некогда принес клятву защищать христианство от мусульман. В православной традиции дракон символизирует дьявола. Отсюда и путаница с именем.

Басараб, успевший сменить шлафрок на выходную одежду, стоял перед зеркалом и безуспешно пытался совладать с аскотским галстуком.[36] Квинси умел их завязывать, поскольку не раз видел, как мать помогала отцу. Недолго думая, он подскочил к Басарабу и разрешил его затруднения.

— Похоже, как и во всем прочем, истину здесь определяет точка зрения. И все же этот Дракула весьма интересен как персонаж, не находите?

Казалось, минула вечность, прежде чем Басараб взглянул на него и произнес:

— Так-так, вот мы и добрались до главного. Вы желаете, чтобы я воплотил Дракулу на сцене… Ну а вы сами, вне всяких сомнений, рассчитываете на роль вашего отца, Джонатана Харкера?

— Он всегда хотел, чтобы я пошел по его стопам.

Басараб усмехнулся и ласково положил руку на плечо юноши.

— Признаться, грандиозность ваших замыслов произвела на меня впечатление, Квинси. Из способного ученика превратиться в звезду — и все за одну неделю! С таким человеком нужно считаться.

— Так вы прочли мою записку? Согласны ли вы поехать со мной в Англию?

Басараб надел шляпу и перчатки, взял трость. Квинси проклинал свою напористость. Отсутствие реакции со стороны актера было невыносимо.

Наконец хозяин гримерной повернулся к нему.

— Пока ничего вам не обещаю. Видите ли, мне больше нравится играть англичан. У них настоящий дар красиво погибать. На премило умирающих англичанах я и сделал карьеру в театре.

Оба расхохотались, и всякая напряженность между ними улетучилась. Квинси невольно подумалось, что именно таких отношений он всегда хотел с отцом.

— Я собираюсь на ночное представление в Фоли-Бержер, — объявил Басараб. — Присоединитесь ко мне?

Добрый знак! Квинси давно мечтал побывать в скандально известном парижском варьете, славящемся экзотическими номерами, и охотно согласился.

— Выпьем чего-нибудь и обсудим ваше предложение, — добавил актер.

Только неимоверным усилием воли Квинси удержался, чтобы не запрыгать от радости.

Они двинулись на север через 18-й округ Парижа. Басараб засыпал Квинси вопросами о пьесе, театре «Лицей», сроках премьеры и даже об оплате. Наконец Квинси достаточно успокоился, чтобы задать собственный вопрос.

— Знаете, меня заинтересовала одна деталь. В обеих книгах часто употребляется одно и то же слово — по-моему, румынское. Дракулу называют «Цепешем». Что оно означает, если не секрет?

Рывком обернувшись, Басараб пронзил Квинси ледяным взглядом и для пущей убедительности ткнул его в грудь тростью.

— Это гнусное слово использовали политические враги Дракулы, тщась опорочить его имя. Никогда больше не произносите его!

Пройдя еще немного вперед, актер сбавил шаг и оглянулся на Квинси. К счастью, от холодного бешенства не осталось и следа. К Басарабу вернулась присущая ему обаятельность, словно он сообразил, что слишком сурово обошелся с наивным юношей. Извиняющимся тоном он пояснил:

— «Цепеш» означает «Колосажатель».

Глава XVI

Дракон с Флит-стрит наблюдал за ним. Геральдическое чудище, восседавшее на высоком постаменте посреди улицы, постоянно маячило в окне конторы — словно поддразнивая Джонатана, вынося ему безмолвный приговор. В былые времена здесь стояли каменные ворота, отделявшие Флит-стрит от Стрэнда; свое название — Темпл-Бар — памятник унаследовал от них. Район, где располагался когда-то храм рыцарей- тамплиеров, ныне стал юридическим центром столицы. В восемнадцатом веке на воротах Темпл-Бар выставлялись на всеобщее обозрение головы государственных изменников. В 1878 году арку убрали, но двумя годами позже воздвигли на ее месте сорокафутовый пьедестал, увенчанный статуей дракона. Среди многочисленных адвокатских контор, находившихся пред очами грозного черного зверя, была и фирма «Хокинс и Харкер».

Весть о смерти Джека Сьюарда подействовала на Джонатана отрезвляюще — до такой степени, что он немедленно вернулся в Лондон. Несколько дней ушло на хлопоты, связанные с завещанием Джека. Некогда процветавшая контора пришла в такой упадок, что теперь Джонатан мог содержать лишь одного служащего — себя самого. Даже арендная плата была бы ему не по карману, если б не прозорливость Питера Хокинса, выкупившего здание еще в семидесятых годах. По иронии судьбы, львиную долю нынешних доходов Джонатан выручал, сдавая незанятые этажи конкурирующим фирмам. Дела Джека пребывали в полнейшем беспорядке, и чтобы не приуныть, Харкер то и дело наведывался в паб «Муни и сын», расположенный поблизости.

Может, вся затея была пустой тратой времени — в конце концов, они с Джеком не виделись очень много лет. В воспаленном, измученном наркотиками мозгу доктора вызрела мысль, что их общий враг на самом деле жив. Когда Джек стал добиваться разговора с Миной, Джонатан просто вышвырнул его на улицу. В этих бреднях Мина нуждалась меньше всего. Джонатан полагал, что рано или поздно получит письмо от нового адвоката Джека и таким образом сложит с себя обязанности душеприказчика. Однако этого не случилось, и теперь закон повелевал ему исполнить последнюю волю покойного доктора.

На третий день, выйдя из алкогольного забытья, Джонатан обнаружил под дверью конторы телеграмму. Из нее явствовало, что несколько пунктов в духовной Джека Сьюарда более не действительны. По заверениям автора телеграммы, доктор отказался от мысли завещать свое тело науке и в устной форме пожелал, чтобы его похоронили на кладбище. Джонатана это обрадовало — прежние требования Джека всегда были ему не по нутру. Также неизвестный благодетель перевел в банк «Чайлд и K°» — одно из старейших финансовых учреждений в Англии — некоторую сумму денег. Эти средства надлежало использовать на перевозку тела Джека в Лондон и организацию похорон; остаток причитался Джонатану за труды. Никаких доказательств, что приводимые им сведения истинны, доброжелатель не предоставил, но Харкер счел предложенный порядок действий разумным. Тело Джека следовало захоронить на Хайгейтском кладбище, возле гробницы семейства Вестенра. Несчастный доктор наконец-то упокоится в земле рядом с женщиной, которую так любил. Харкера разбирало любопытство: кто этот благодетель и что у него общего с Джеком?

При их последней встрече он обошелся с беднягой очень грубо, и его до сих пор терзало чувство вины. Нужно было помочь ему, хотя бы попробовать… Но уже один вид старого друга не на шутку встревожил Харкера, и он не вполне контролировал свои поступки. Появление Джека вновь напомнило ему о путешествии в ад, от которого никто из них так до конца и не оправился. Блуждая взглядом по безлюдной конторе, Джонатан вспоминал день, когда познакомился с Джеком Сьюар- дом. В тот день его жизнь изменилась раз и навсегда.

— Доктор Джек Сьюард, не «мистер», — заметил невысокий крепкий мужчина, протягивая молодому Джонатану Харкеру руку.

— Доктор Сьюард — большой друг семьи Вестенра, — добавил Питер Хокинс, дородный пожилой юрист, опускаясь в кожаное кресло. — Он будет лечить мистера Ренфилда.

— Так что же все-таки с ним случилось? — поинтересовался Джонатан.

— Это до сих пор остается загадкой, — ответил Хокинс. — Его нашли в полураздетом виде на одном кладбище в Мюнхене, прямо на снегу.[37]

— В Мюнхене?

— Вероятно, он проезжал там на пути домой, возвращаясь после встречи с клиентом.

Доктор Сьюард добавил:

— Когда его обнаружили, он бился в истерике — орал благим матом и выкрикивал цитаты из Библии.

— В беседах мистер Ренфилд часто прибегал к словам Писания, — заметил Джонатан.

— Но не таким же образом, — возразил Хокинс. — В его воплях узнали отрывки из Откровения Иоанна Богослова; еще он без конца твердил, что заглянул в глаза Сатаны.

— Святые небеса, да что могло вызвать такой внезапный приступ?

— Вряд мы это узнаем, пока я не осмотрю его в своей клинике в Уитби, — отозвался доктор Сьюард. — Пока же могу лишь предположить, что он стал очевидцем неких ужасных событий, и его разум обратился к образу дьявола, чтобы разувериться в реальности произошедшего. Не волнуйтесь — мое учреждение считается лучшим в Англии.

— А на это время, мистер Харкер, — произнес Хокинс, — я попрошу вас закончить все дела мистера Ренфилда.

— Меня, сэр? Я всего лишь клерк.

— Не надо скромничать, это вам не к лицу, — рассмеялся Хокинс. — Для нашей фирмы вы сделали много больше, чем заурядный клерк. За год, что вы прослужили у нас, вы показали себя очень деятельным, даже незаменимым сотрудником. Особенно в случае тех двух девочек. Они обязаны вам жизнью, а шумиха, сопровождавшая это дело, обеспечила нашей конторе новых клиентов. Заручившись поддержкой мистера Мюррея из «Дейпи телеграф», вы показали себя настоящим мастером юриспруденции. Толковый стряпчий разбирается не только в законодательстве, но и логике политиков с газетчиками.

Джонатан улыбнулся.

— Не знаю, что и сказать. Благодарю вас.

— Отблагодарить вы меня еще успеете, и я знаю как. Когда в пятницу сдадите экзамен и станете членом коллегии адвокатов…

— А если я провалюсь на экзамене?

— Я нисколько не сомневаюсь, что вас ждет успех. Так вот, как только вы сдадите экзамен, вы используете свои блестящие способности, чтобы помочь бывшему клиенту мистера Ренфилда. Это аристократ из Восточной Европы, князь; он желает приобрести кое-какую недвижимость здесь, в Лондоне. Таких клиентов нам надо держаться во что бы то ни стало.

— Князь, говорите? — повторил Сьюард, потом перевел взгляд на Джонатана. — Кажется, вас можно поздравить!

О такой удаче Джонатан не смел и мечтать. Ему не терпелось поделиться радостью со своей невестой, Миной — она работала через дорогу, в редакции «Дейли телеграф». Когда его отпустят, он сразу побежит к ней, и они вместе сходят в какой-нибудь ресторан, чтобы отметить это важное событие. Благодаря восточноевропейскому князю их жизнь может измениться навсегда.

— Вот бумаги, которые вам необходимо взять с собой. — Хокинс протянул Джонатану кожаную папку. — Остальные отправлены князю почтой.

С этими словами Хокинс похлопал юношу по плечу и вернулся за стол.

— Мистер Харкер, — сказал Сьюард, когда минутой спустя они вышли на Флит-стрит, — сочту за честь, если вы согласитесь отужинать у меня дома сегодня вечером. И если для вас это не затруднительно, вы меня очень обяжете, если поведаете, каким был мистер Ренфилд до нервного срыва. Поскольку для вас это важный день, я открою бутылку лучшего шампанского из моей коллекции.

— Вы не будете возражать, если я приведу свою невесту?

— С огромным удовольствием познакомлюсь с ней. Надеюсь, все мы быстро подружимся.

Распрощавшись с доктором, Джонатан с любопытством открыл кожаную папку и прочел имя знатного клиента:

— Дракула.

Звук собственного голоса, прозвучавший в пустой конторе, испугал Джонатана. Этого имени он не произносил двадцать пять лет. От него во рту остался неприятный вкус. Замутненный взгляд Джонатана сфокусировался на фотографии в рамке, изображающей Мину и совсем еще юного Квинси.

Квинси. Джонатан не хотел, чтобы его сын носил такое имя, но Мина настояла на своем, призывая его уважить память погибшего друга, мистера Морриса. Привыкший поступать во благо жены, он без споров согласился. Дело было не в равнодушии — он лишь хотел, чтобы его сына ничто не связывало с прошлым, о котором он сам безуспешно старался забыть.

После рождения Квинси жизнь обрела для Джонатана желанную полноту, и на какое-то время ему удалось изгнать из разума пережитый ужас. Дороже Квинси для него ничего не было. Чтобы сын ни в чем не нуждался, Джонатан много и упорно работал. Но куда пропал тот мальчик, который когда-то так нежно любил его? Маленький мальчик, что имел обыкновение прятаться в кустах возле парадного крыльца, когда отец возвращался из Лондона? Квинси выпрыгивал из укрытия и бросался ему на шею, крепко-крепко обнимая.

Шло время. Джонатан входил в возраст, Квинси подрастал, и все очевиднее становилось, что Мина будто не состарилась и на день за истекшую четверть столетия. Само собой, большинство знакомых мужчин завидовали Джонатану — они бы многое отдали, чтобы их жены оставались молодыми и красивыми. Но какую цену ему пришлось заплатить! Пускай внешность Мины была прежней — что-то изменилось в ее душе. Она стала ненасытной в постели. Опять-таки редкий мужчина дерзнул бы на это жаловаться, однако Джонатан оказался физически не в силах удовлетворить ее потребности — до такой степени, что она стала напоминать ему трех вампирш, с которыми он столкнулся в замке Дракулы. Ему было очень стыдно, что его первый сексуальный опыт состоялся с ними, а не с любимой женой. Вскоре после побега из замка они поженились, но чувство вины едва не помешало Джонатану консумировать брак. Много позже, когда их сыну было около тринадцати лет, случилось непоправимое. Той ночью он пытался заняться с женой любовью, и Мина случайно проговорилась, что на самом деле ее лишил девственности Дракула. Да, именно Дракула, с его вековым опытом, ввел ее в мир страсти. Законный муж, как ни старался, не мог сравниться с ним. В публичных домах Джонатану не раз приходилось слышать одну житейскую мудрость, и он считал ее верной: «Первый мужчина, с которым женщина разделит постель, навсегда останется в ее сердце». Обида и чувство вины от года к году только крепли, сексуальные аппетиты Мины непрестанно росли, а лицо ее оставалось столь же прекрасным, как и прежде. Единственным утешением Джонатану служила бутылка.

Не отрывая взгляда от фотоснимка, Джонатан смахнул слезу. На свой лад он пытался защитить сына. Он хотел, чтобы Квинси всегда был в безопасности. Однако чем сильнее Джонатан контролировал сына, тем активнее тот ускользал от него. Горькая ирония: сам он ненавидел своего отца за суровые, пуританские методы воспитания, но в последние годы в глазах Квинси читались те же самые чувства. Джонатан понимал, что оказался несостоятельным во всем: в делах, с женой, сыном и друзьями.

Он посмотрел в окно на пятиэтажное здание с крупной надписью «Дейли телеграф», высеченной в камне. Как изменилась бы их жизнь, если бы ему повезло провалить тот экзамен. Тогда он не поехал бы в Трансильванию…

Когда Джонатан унаследовал от Питера Хокинса юридическую контору, Мина ушла из журналистики. Познав, благодаря Люси, все тонкости светского общения, она без особого труда освоила новый стиль жизни: устраивала званые вечера, давала Джонатану советы, подбирала для него одежду и вообще без устали работала во благо упрочения его позиций в обществе. Вспомнились последние слова Мины, произнесенные три дня назад: «Прости меня, Джонатан! Я люблю тебя. Всегда любила. Сколько еще раз мне надо это повторить?»

Ради него она пожертвовала всеми своими мечтами и стремлениями. Его воспитания не хватило бы, чтобы подняться над немудреной жизнью среднего класса. Не это ли называется любовью — способность пожертвовать собой ради другого человека? Осуществлять свои идеалы Мина предоставила Джонатану. Чтобы он смог добиться успеха, она стала одной из тех, кого презирала — типичной женой викторианской эпохи. И более того: что, если бы в момент истины Мина выбрала не его, а демона? Только благодаря Мине им удалось выследить и уничтожить Дракулу.

Джонатан швырнул бутылку виски об стену.

— Какой же я дурак!

Он посмотрел на часы. Если поторопиться, можно еще успеть на вечерний поезд в Эксетер — к Мине, если она согласится его принять. Если откажется, он не станет ее винить, а попробует все исправить. Они вместе съездят в Париж, навестят Квинси. Заручившись согласием Мины, он наконец откроет сыну секреты их семьи. Вместе они выложат ему правду как на духу, и если для прощения еще не слишком поздно, семья возродится. Этой новой истиной он обязан старому другу — милому Джеку. Его смерть не была напрасной.

Джонатан запер контору и зашагал по Флит-стрит к Стрэнду, где намеревался взять кэб до станции Чаринг-Кросс. Пешком лучше не идти, чтобы не искушать себя. Проклятие! Ни единого экипажа… Бутылка с виски разлетелась вдребезги lвадцать минут назад, и в горле Джонатана уже пересохло. Он подумал о полупустой бутылке, «на всякий случай» припрятанной в ящике стола. В какого слабака он превратился! Нужно срочно найти кэб.

Его внимание привлекла отделанная золотом черная карета. Козлы пустовали, что для такого позднего часа было довольно странно.

Из кабака неверной походкой вышли двое влюбленных, слившихся в страстном поцелуе. Джонатан не мог не заметить, как млеет девушка от каждого прикосновения парня. Жажда резко усилилась. Он и не помнил уже, сколько раз приходил к выводу, что все еще любит Мину и больше всего на свете хочет быть с ней; осталось лишь покаяться в своих промахах и простить ей все ошибки. Но потом вступала в права реальность. Рано или поздно они окажутся в постели, и тогда недостатки Джонатана снова заявят о себе. Он не знал, говорит ли это его пагубная привычка или трезвый расчет. Ревность, неспособность удовлетворить Мину и ужас перед ее неувядающей юностью неизменно возвращали его в объятия тоски — и к выпивке, которая всегда была рядом.

— Не желаете ли немного согреться в эту холодную ночь, сэр? — прозвенел серебристый женский голос за спиной Джонатана.

Из тумана выступила красивая блондинка, соблазнительные формы которой скрывало свободно ниспадающее, девственно белое платье. В ее руке поблескивала, искушая Джонатана, медная округлая фляжка.

Так нечестно! Ведь он почти уже вернулся к Мине, оставалось каких-то несколько часов… Облизнув губы, женщина опрокинула фляжку и сделала глоток. Пленительная жидкость на алых губах… Сила воли отказала ему. Да, он слаб. Он недостоин Мины.

Джонатан подошел к женщине и протянул руку.

— Не возражаю.

Только из вежливости он не осушил содержимое фляжки одним глотком.

— Продолжим? — спросила женщина, указывая на лабиринт тесных улочек, тянувшихся к набережной Виктории.

— Будто у меня есть выбор, — ответил Джонатан и подставил ей локоть.

Искусительница со смехом приняла его руку. Они прошли в безлюдный переулок, где клубился густой туман, и слились в страстном поцелуе. Джонатан прижал женщину к грязной кирпичной стене.

— Тебя зовут Миной, — прошептал он, раздвигая языком прекрасные алые губы.

— Как тебе угодно, ты здесь хозяин.

Джонатан стащил с незнакомки корсаж и приник с поцелуями к ее шее, одновременно разминая пышные груди.

— Скажи, как твое имя.

— Меня зовут Миной.

Задрав женщине платье, Джонатан забрался одной рукой ей в промежность, другой пытаясь расстегнуть свои подтяжки.

— Скажи, как сильно я свожу тебя с ума, Мина.

— Лучше я покажу, — простонала «женщина в белом». Рывком развернув его и с силой притиснув к стене, она опустилась на колени. Видя, как открылся ее рот, Джонатан в предвкушении улыбнулся. Ее дыхание приятно холодило его возбужденную плоть.

И вдруг глаза незнакомки налились угольной чернотой, ее лицо приобрело звериное выражение, резцы вытянулись в клыки. Она неестественно широко разинула рот, словно нижняя челюсть вышла из сустава, и с диким, нечеловеческим воплем накинулась на Джонатана. Еще миг, и он перестанет быть мужчиной!.. Джонатан закричал и со всей силы ударил ее, повалив на землю, после чего поднял брюки и кинулся бежать.

Шипя от злости, «женщина в белом» вскочила на ноги, одним кошачьим прыжком нагнала Джонатана и швырнула его на груду ящиков, сложенных в переулке — с такой мощью, что они разлетелись на щепки. Не помня себя от боли, Харкер лежал без движения. Ну почему он не поступил, как подсказывало ему сердце, не поехал домой?

По-животному рыча, вампирша вытащила его из груды обломков. Джонатан пытался сопротивляться, но стальные объятия были слишком сильны. «Женщина в белом» запрокинула ему голову, нацелившись на беззащитную шею.

— Боже, только не это! — заверещал он.

Внезапно что-то мелькнуло. Кольцами обвившись вокруг «женщины в белом», тень оторвала ее от Харкера и швырнула в воздух. Вампирша врезалась в стену. Парализованный страхом, Джонатан смотрел, как тень с угрозой нависла над ней.

Женщина в ужасе закричала:

— Госпожа!

Джонатан проследил за ее взглядом. Похоже, эти слова были обращены к стремительно приближающемуся багровому сгустку тумана. Неожиданно налицо Джонатана брызнуло чем-то холодным и мокрым. Повернув голову к углу, где «женщина в белом» минуту назад стояла на коленях, он увидел груду дымящихся органов и оторванных конечностей. Жидкость на его лице была кровью.

Перекрывая свист ветра, донесся мужской голос:

— Беги, дурак! Беги!

Джонатан внял совету и со всех ног рванул назад, на Флит-стрит. Один раз он оглянулся, чтобы выяснить, не гонятся ли за ним, но увиденное поставило его в тупик. Тень каким-то образом не давала багровому сгустку пройти — тот извивался и отскакивал назад, словно кобра. Наконец тень дрогнула и рассеялась. По всей видимости, она пыталась его защитить, а вот густо-красный туман, который теперь устремился за Джонатаном, представлял опасность. Как бы то ни было, тень оказалась слабее. Джонатан поспешил к своей цели — месту, где переулок вливался во Флит-стрит. Уже виднелись многочисленные прохожие. Спасение лежало в каких-то нескольких ярдах.

Послышалось лошадиное ржание. Из лондонской мглы вылетела черная карета без кучера и загородила Харкеру путь.

Багровая дымка нагоняла. Флит-стрит исключается. Оставался только один вариант. Метнувшись налево, Джонатан побежал по другому переулку, во всю глотку умоляя о помощи. Увы, из-за привычки к спиртному его здоровье уже давно было подорвано. Задыхаясь, он упал на мостовую. Жуткий туман окружил его со всех сторон.

— Кто ты? Чего тебе надо? О Господи!..

Последним, что услышал Джонатан, стал его собственный вопль. Его последняя мысль была о Мине.

В Эксетере, в ста восьмидесяти милях от Флит-стрит, с криком проснулась Мина Харкер.

Глава XVII

Составлением рапортов инспектор Котфорд предпочитал заниматься в «Красном льве». Его излюбленный столик располагался в самом темном углу паба, где никто никогда не сидел, потому что все самое интересное происходило за стойкой. Если бы дела у заведения шли получше, думал Котфорд, в этом углу постоянно шушукались бы, обмениваясь наедине милыми глупостями, молодые парочки. Но в бар ходили только мужчины. Пьяницы. Полисмены. В таких местах юные девушки редкость. Если что-то и объединяло посетителей, то лишь распитие виски, дружеские похлопывания по спине да сальные шуточки. Котфорду нравилась сумрачная атмосфера паба, стены, обшитые почерневшим деревом. Тени, никогда не покидавшие его угол, создавали барьер между инспектором и другими клиентами. Никто не мешал ему заниматься единственным, что осталось в его жизни — работой.

Поскольку «Красный лев» располагался в удобной близости от парламента, Нового Скотленд-Ярда и резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, его постоянно наводняли политики, полисмены и чиновники. Счастливчики, у которых были семьи, к концу вечера уже сидели по домам. Оставались только одиночки вроде Котфорда, заливающие тоску спиртным.

Инспектор знаком велел барменше принести еще кружку пива и вернулся к сравнению своих записей с рапортом, который предстояло отослать генеральному прокурору. В Лондоне участились кражи велосипедов; от просмотра бесконечных отчетов у Котфорда уже рябило в глазах. Наверное, в помощи неимущим работягам, лишившимся единственного средства передвижения, было определенное благородство, и все же инспектор находил такую работу унизительной. Годы тянулись чередой, а Котфорд по-прежнему прозябал в этом безнадежном отделе.

Барменша заменила пустую кружку порцией крепкого портера. Котфорду эта женщина была хорошо знакома — он ходил в «Красный лев» уже тридцать лет. Увы, за все эти годы приятельских отношений между ними не установилось.

Насчет своей репутации Котфорд иллюзий не строил. Не исключено, что барменша игнорировала его намеренно, видя в нем одного из тех, кто не сумел когда-то найти управу на Потрошителя. А может, дело лишь в его необщительности… Отдавшись на милость невеселым мыслям, инспектор перевел взгляд на суровые лица бывших посетителей «Красного льва», хмурящихся с портретов на стенах. Весь цвет Скотленд- Ярда. В борьбе с нарушителями закона окончательная победа невозможна, но чем больше преступлений раскрыл полисмен, тем менее напрасной он считает свою жизнь. Великие люди, изображенные на портретах, сделали очень многое, чтобы весы жизни качнулись в сторону правосудия. Вот инспектор Дональд Суонсон — сейчас он на пенсии. Вот суперинтендант Томас Арнольд, оставивший свой пост на время Крымской войны, но сразу после ее окончания вернувшийся к прежним обязанностям. Самым выдающимся из всех был наставник Котфорда, Фредерик Эбберлайн. Глядя на лицо старого друга, Котфорд усмехнулся. Ей-богу, он всегда больше походил на банкира, чем на полицейского. Инспектор поднял кружку за великих коллег.

Когда он был еще молодым, полным идеалов констеблем и всей душой любил свою работу, его искренне удивляло, почему такой уважаемый человек, как Эбберлайн, сам накладывал на себя такую огромную ответственность. Теперь, достигнув зрелых лет, Котфорд наконец-то все понял. Эбберлайн считал своим долгом не оставлять жертв насильственных преступлений неотомщенными. Более высокого призвания не существует. После фиаско с делом Джека Потрошителя инспектору пришлось уступить разъяренной общественности и уйти в отставку. Но за годы работы славный Эбберлайн раскрыл столько преступлений, что его репутация среди коллег нисколько не пострадала — в конце концов, речь шла лишь о пяти убитых проститутках.

У Котфорда все сложилось иначе. После отставки Эбберлайна его перевели на пост, который он занимал и поныне; с карьерой в отделе расследования убийств и надеждой на повышение было покончено. Ожидалось, вероятно, что он поступит как честный человек и также покинет полицию. Однако для этого Котфорд был слишком упрям. Пока он не найдет способ искупить свои промашки, уйти с чистой совестью у него не получится. Инспектор молился, чтобы благодаря дневнику доктора Сьюарда душа обрела долгожданный покой.

Дверь паба распахнулась и стукнула о стену. Каждый пьяница в помещении уставился на вбежавшего в паб констебля. На раскрасневшемся лице молодого человека каплями выступил пот. Встав в центре зала, он крикнул:

— Инспектор Котфорд здесь?

Посетители зашушукались между собой.

— Вам нужен я, — отозвался Котфорд из своего угла.

Основательно запыхавшийся констебль отдал ему честь и протянул сложенный листок бумаги.

— Инспектор Котфорд? Вот, велел немедленно доставить сержант Ли… Полагаю, речь о деле первостепенной важности.

Котфорду понравился этот паренек. Во многом он напоминал его самого в юности — энергичного, наивного. Инспектор прочитал записку. Потом перечитал еще раз — и в голове у него все перевернулось. Котфорд был уже в дверях, когда констебль окликнул его:

— Инспектор? Я сейчас свободен, могу вам помочь, если нужно.

Котфорд задумался. Почему бы не ободрить исполнительного юнца?

— На том столике мои бумаги. Как можно быстрее доставьте их в Королевскую прокурорскую службу. Не подведите меня, молодой человек. От вашего проворства зависит, будет ли наказана банда коварных злоумышленников.

— Слушаюсь, сэр! Положитесь на меня, сэр!

Закончив с добрыми делами, Котфорд отправился навстречу своей мрачной судьбе — первому, как он надеялся, шагу на пути к противостоянию со злом, которое он разыскивал уже двадцать пять лет.

Сержанта Ли ослепила яркая вспышка. Перед глазами заплясали голубые точки. Постепенно зрение вернулось, и глаза заново приспособились к жуткому зрелищу — месту убийства. Полицейский фотограф сделал еще один снимок. В этот раз Ли отвернулся, тоскуя по временам, когда вместо фотографов работали художники.

С самого начала карьеры в Скотленд-Ярде Ли интересовало, каково было работать над делом Джека Потрошителя. Во многом благодаря этой увлеченности он вышел на Котфорда и сблизился с ним, едва поступив на государственную службу. Из тех, кто вел знаменитое дело, в полиции оставался только старый инспектор. Когда Потрошитель терроризировал Лондон, сам Ли еще не вышел из нежного возраста, однако убийства эти ему запомнились. Прежде всего из-за интереса к ним он оставил вооруженные силы в 1902 году, сразу после окончания второй англо-бурской войны, и влился в ряды столичной полиции. Теперь, десять лет спустя, Ли стоял посреди тесной улочки и смотрел на изувеченный труп молодой женщины. За время войны ему пришлось повидать множество окровавленных, разорванных на куски тел, но все эти люди были мужчинами. Вид расчлененной женщины оказался для него почти невыносимым. Здесь нога, здесь рука, здесь отделенная от туловища голова; сердце валяется в луже крови на мостовой. Кишки и другие внутренние органы лежали, словно их нарочно выставили на всеобщее обозрение, под открытым небом.

Серые, цвета стали глаза Ли выискали инспектора Хантли, которому доверили расследовать чудовищное убийство. Сложив руки за спиной, Хантли отдавал команды двум констеблям, собиравшим и описывающим вещественные доказательства.

В переулке эхом прозвучал надсадный кашель. Ли, Хантли и констебли повернулись к выходу на Флит-стрит. Из тумана возникла полноватая фигура какого-то пьяницы. Хантли направил на него луч фонарика, и сержант Ли тут же признал Котфорда. А ведь он надеялся, что инспектору хватит благоразумия не появляться здесь под хмельком. Сержант послал Прайса в «Красный лев», ни у кого не спросив позволения. Если Котфорд выставит себя дураком перед Хантли, то опозорит и его, Ли. Хантли не прочь поиграть в начальника и обязательно сделает ему выговор. Глядя, как наставник неверной походкой бредет по переулку, Ли молился, чтобы его приглашение не обернулось ужасной ошибкой.

Хантли и не подумал отвести луч фонарика с покрытого испариной лица Котфорда. Котфорд смотрел на источник света не мигая, словно бросая коллеге вызов.

— Инспектор Котфорд? — проговорил Хантли. — Кажется, вы не по адресу. Пабы чуть дальше по Флит-стрит.

Констебли захихикали. Ли хорошо знал своего наставника и теперь опасался, как бы тот не устроил драку. Однако Котфорд спокойно прошел мимо инспектора и склонился над телом жертвы. Хантли и констебли переглянулись. Что, Котфорд всерьез намерен расследовать это преступление? Хихиканье превратилось в настоящий хохот. Котфорд будто ничего и не замечал, но Ли стало за него стыдно.

— Вы вовремя, инспектор, — заявил Хантли. — Я как раз хотел подвести предварительные итоги. Если желаете, можете остаться. Вдруг чему-нибудь и научитесь.

У Ли уже чесались руки врезать Хантли по наглой физиономии, но Котфорд и бровью не повел, продолжая выхаживать вокруг окровавленных женских останков.

Хантли начал:

— По платью ручной работы можно сделать вывод, что она была не какой-нибудь шлюшкой из Уайтчепела. В этот переулок жертву либо затащили силой, либо она по собственной воле явилась на назначенную встречу. Однако в первом случае ее крики были бы услышаны — в окрестностях Темпл-Бар всегда хватает прохожих. Следовательно, остается предположить, что она пришла сюда на свидание с любовником. Они не поладили. Возможно, женщина отказала ухажеру. Завязалась ссора. Мужчина попытался взять ее силой. Во время борьбы они упали вон на те ящики в конце переулка. Очевидно, она попыталась бежать. Мужчина вытащил нож.

Ли невольно почувствовал уважение к инспектору, с такой проницательностью расставившему факты по местам.

К великому удивлению Хантли, Котфорд по-прежнему его игнорировал. Пожилой инспектор поднял с мостовой голову жертвы. На лице неизвестной застыло выражение немого ужаса, но Котфорда это нисколько не отвратило; перевернув голову, он запустил палец в изуродованную плоть, потрогал бахрому разорванной кожи. Затем подкинул голову в воздух, поймал, уставился в широко распахнутые глаза убитой.

Хантли в изумлении наблюдал, как Котфорд положил страшную улику на место и, пошатываясь, подошел к разбитым ящикам. Ошарашенно покачав головой, сыщик продолжил:

— Охваченный яростью, преступник накинулся на несчастную жертву… Судя по качеству одежды женщины, могу с уверенностью предположить, что подозреваемый — джентльмен. А цель беспорядочной резни — сбить нас с толку, заставить поверить, что убийца — какой-то уличный бродяга. В районе Темпл-Бар немало юристов высокого класса и банкиров; именно среди этого почтенного люда нам и следует искать убийцу.

Из дальнего конца переулка раздался грохот. Все глаза вновь обратились на Котфорда. Похоже, он упал на ящики. У Ли похолодело внутри: все обернулось даже хуже, чем он думал. Котфорд встал, отошел немного — и с разбегу бросился на ящики. Те, как и прежде, остались целы. Пытаясь встать на ноги, инспектор наконец заметил, что на него смотрят.

— Простите, инспектор. Не обращайте на меня внимания.

Подал голос один из констеблей:

— Инспектор Хантли, вы забыли про окровавленный отпечаток подошвы, который мы нашли на одном из разбитых ящиков.

— Разумеется, не забыл! Закончив свое черное дело, преступник понял, что с ног до головы залит кровью. Рассудок вернулся к нему, и, осознав, какое страшное преступление он совершил, мужчина побежал в сторону Темпл-Бар. Об этом нам и говорит кровавый отпечаток — носок подошвы направлен именно в том направлении.

— Хорошо сработано, дружище, — произнес Котфорд.

Хантли повернулся, чтобы милостиво принять комплимент, но лишился дара речи: Котфорд стоял на коленях и крутил окровавленную дощечку, словно ребенок — юлу.

Ли понял, что Котфорда нужно срочно спасать.

— Инспектор Хантли! Прибыл полицейский врач.

Хантли просиял.

— Ага, ребята, наш друг со скальпелем уже на месте. Все, нам здесь больше делать нечего. Идем в «Красный лев» — первым плачу я.

Хантли вместе со своей свитой удалился. К жертве подошел полицейский врач. Судя по виду парня, ему стоило больших трудов не извергнуть из себя ужин.

Ли был военным в третьем поколении. Отец учил его строго следовать должностным инструкциям и соблюдать иерархию чинов. Послав за Котфордом, он пошел против собственных привычек и в наказание за это получил на свою голову нетрезвого человека, способного доставлять одни неприятности. Глубоко вздохнув, сержант обернулся. Котфорда как не бывало. Да куда он делся, так его и эдак?

Ли прошел к выходу на Флит-стрит и там увидел Котфорда. Инспектор, стоя на четвереньках, изучал какую-то темную, склизкую массу на мостовой. Потом взял немного в руки, поднес к носу, понюхал. Кажется, это был навоз.

Исполнившись жалости к другу, Ли присел рядом с ним на колени и обнял за плечи.

— Инспектор, давайте я отведу вас домой.

Котфорд отшвырнул катышек навоза, вытер пальцы о брюки и перевел взгляд на сержанта. Он был трезв как стеклышко.

Поднявшись на ноги, Котфорд заговорил:

— Может, Хантли и несносный болтун, но как сыщик он чертовски хорош. Не хватает ему только чуточку опыта. Эти ящики сколочены из крепкого дуба. Их сделали для перевозки тяжелых грузов. Как вы могли заметить, по телосложению я ближе к кашалоту. Я бежал на максимальной скорости и обрушился на ящики всем своим весом. Тем не менее они не разбились.

— К чему вы клоните, инспектор?

— У неких мужчины и женщины и в самом деле состоялось здесь свидание — догадка Хантли верна. Однако я считаю, что потом на них напал кто-то третий.

— Что привело вас к такой мысли?

— Посмотрите себе под ноги. Видите кровавые отпечатки ладоней? Это явно руки мужчины.

Ли поспешил убедиться в правоте инспектора. Действительно, Хантли проглядел эти отпечатки.

— Обратите внимание на следы от больших пальцев. Человек, который их оставил, при падении инстинктивно выставил руки — поэтому отпечатки смотрят от стены. Этот неизвестный от чего-то пятился.

— От чего же?

— Видите навоз? Здесь стояли лошади — возможно, с каким-то экипажем. Они полностью перегородили улочку. Тот человек убегал от кого-то, надеясь оказаться в безопасности на Флит-стрит… и он был уже в крови.

— Спасался бегством от того третьего?

— Вот именно! Надо думать, третий был человеком недюжинной силы, раз ящики разлетелись на щепки. И давайте забудем про всякие ножи. Неровно оборванная плоть на шее женщины может свидетельствовать только об одном: ее голову отделили от тела две необычайно сильные руки.

Ли пришел в ужас.

— Полноте, инспектор! Минуту назад вы утверждали, что те ящики не могли разбиться от столкновения с человеческим телом. Что же касается головы… да кто на такое способен?

— Улики не умеют лгать. Не стоит отказываться от версии, если для нее не сразу находится объяснение. Опыт подсказывает мне, сержант Ли, что разъяренный психопат может подчас обладать силой десятерых. Однажды мне довелось преследовать такого безумца.

Котфорд развернулся и зашагал по переулку в сторону набережной. Ли последовал за ним. Вдруг инспектор поднял с мостовой какой-то небольшой блестящий предмет и после секундного изучения кинул его Ли. Это была латунная пуговица с гравировкой «W&S».

— «Уоллингхэм и сыновья», — проговорил Ли.

— Точно — одна из лучших портновских фирм в Лондоне.

На пуговице виднелась свежая кровь.

— Второй жертвой стал какой-то мужчина, не стесненный в средствах, — заметил Котфорд.

Ли не мог оторвать взгляда от пуговицы.

— Как вы догадались, что нужно искать в этой части переулка?

— Видели, как я крутил ту деревяшку? Если задеть такую на бегу, она станет вертеться почище юлы. По отпечатку на ней Хантли сделал вывод, что подозреваемый скрылся в направлении Темпл-Бар. Однако инспектор заблуждается. Тот мужчина не пытался уйти от правосудия — он убегал от третьего человека, и здесь погоня закончилась.

Котфорд опять встал на колени, обмакнул палец в одну из бесчисленных лужиц крови и продемонстрировал его Ли.

— Попрошу вас сказать мне любезность, сержант. Пожалуйста, дайте знать, что напишет полицейский врач в своем рапорте.

Ли засомневался: ему не хотелось снова идти против правил. Однако он чувствовал, что старая ищейка взяла верный след.

— Сделаю все, что нужно, сэр.

Котфорд кивнул и зашагал прочь, в туман.

— Крови не так уж и много, инспектор, — сказал Ли. — Возможно, у нас будет живой свидетель.

— Вероятность очень мала, — произнес Котфорд. — Больше никаких отпечатков нет. Вторая жертва не успела спастись. — Он склонил голову. — Боюсь, сержант, завтра утром инспектора Хантли вызовут на место еще одного убийства. Да поможет нам всем Господь.

Глава XVIII

Ничто не было так ненавистно для Кейт Рид, как утренние часы в столице. Улицы кишели лондонцами, спешащими на работу. Сама мысль о том, чтобы залезть в вагон метро, набитый людьми, как сардинами, вызывала у Кейт отвращение. Поэтому она встала раньше мужа, еще до рассвета, и разбудила детей. Ей хотелось покончить с делами и вернуться домой, прежде чем начнется невыносимая пытка, что зовется часом пик.

Кейт тащила коляску по ступеням станции Пикадилли; ее старший сын, Мэтью, плелся следом. Людей вокруг было предостаточно, но никто и не подумал ей помочь. Рыцари давно перевелись. Вид Пикадилли неизменно вгонял ее в уныние: в последние годы площадь потеряла былую привлекательность. Двумя годами ранее одна пивоваренная компания установила здесь рекламный щите подсветкой из множества ярких лампочек. Красивейшая архитектура окрестных зданий очень страдала из-за этой несуразицы. Став матерью двоих детей, которых слишком легко сбить с пути истинного, Кейт присоединилась к тысячам сознательных граждан, выступавших за удаление щита. Многие возражали, что ничего страшного в этом нет, но Кейт прекрасно понимала: если одной компании позволили рекламировать свои товары таким способом, то уже очень скоро ее примеру последуют и другие. По ночам щит создавал дополнительное освещение, привлекая испорченных людей. Когда-то площадь была устроена по образцу изысканных парижских бульваров, однако теперь ее имя прочно ассоциировалось с районом театров. Вот она, вульгарная сторона города. Появление рекламного щита стало лишь очередным свидетельством провала славной затеи.

Кейт ни за что не пришла бы сюда, да вот беда: у мужа прохудились ботинки, а здесь, на Пикадилли, работал лучший сапожник Лондона Джон Так; мастерством он уступал только Лоббу, жившему возле Сент-Джеймсского парка, но его услуги были Кейт не по карману.

Преодолев наконец лестницу, Кейт с детьми вышла из метро и направилась обходным путем, чтобы не видеть омерзительного щита. Как на грех, этот маршрут тоже оказался небезопасным, поскольку вывел к мемориалу лорда Шефтсбери, представлявшего собой статую обнаженной крылатой фигуры — верх неприличия.

Статуя получилась слишком чувственной, чтобы стать достойной памятью такому разумному, человеколюбивому и уважаемому филантропу, как лорд Шефтсбери. Городские власти попытались умилостивить возмущенных граждан, дав памятнику название «Ангел христианского милосердия». Однако добрых христиан — таких, как Кейт—одурачить не удалось. Ходили слухи, что первоначально "статую думали наречь «Эросом» — по имени греческого бога любви. Так в память о благостной христианской душе воздвигли памятник ложному божеству.

Площадь Пикадилли с ее открытыми пространствами неодолимо влекла Мэтью. Ускользнув от матери, мальчик запустил в воздух модель аэроплана, которую отец соорудил для него из прутиков и бумаги.

— Я Анри Сейме! Я перелетел Ла-Манш!

Мальчик побежал за аэропланом.

— Мэтью, немедленно вернись! — крикнула Кейт. — У нас нет времени. Когда закончим с сапожником, мамочке еще надо сходить в Ковент-Гарден, там продают лучшую рыбу в городе.

Прежде чем перейти Риджент-стрит, Кейт пришлось пропустить несколько экипажей. Остановившись у бордюра, она протянула сыну руку.

— Идем, Мэтью.

Ее рука не нащупала ничего, кроме воздуха. Кейт с досадой обернулась — теперь снова ждать! — и увидела, что ее сын стоит посреди площади и глядит куда-то вверх.

— Мэтью, а ну-ка сюда!

Мальчик не сдвинулся с места. Игрушечный аэроплан лежал у его ног. Неужели он засмотрелся на статую посреди площади? Нет, давненько он уже не получал деревянной ложкой порукам!..

— Мэтью! Сию же минуту ко мне!

Маневрируя с коляской среди прохожих, наводнявших улицу, Кейт вскоре оказалась возле мальчика.

— Молодой человек, вы, наверное, меня не слышали?

Мэтью, похоже, не замечал ее. Его била крупная дрожь.

Встревоженная Кейт встала на одно колено и схватила сына за плечи.

— Мэтью, что с тобой?

Мальчик поднял трясущуюся ручонку. В его глазах застыло выражение, совершенно незнакомое Кейт — абсолютный ужас. Повернув голову, она увидела, на что показывал ее сын — дерево. Минутку… на площади Пикадилли нет никаких деревьев!

Кейт издала такой ужасный вопль, что все прохожие замерли на месте.

Схватив сына в охапку, Кейт прикрыла его глаза, не переставая кричать и плакать. К ней подбежали люди. Какой-то мужчина спросил, что стряслось.

Кейт указала вверх и неровным голосом проговорила:

— В Лондон пришел Дьявол.

Другие проследили за ее взглядом, и через миг глаза каждого из них расширились, челюсти отвисли. То, что началось как неясное бормотание, быстро обратилось в мощную приливную волну, и над площадью Пикадилли пронесся многоголосый крик ужаса.

К толпе, собравшейся у основания «дерева», спешили, изо всех сил дуя в свистки, полисмены. Женщины падали в обморок. Мужчины застывали как парализованные. Останавливались с визгом тормозов машины. Сталкивались тележки молочников и зеленщиков. На площади полный хаос.

В самом центре Пикадилли, возвышаясь над «Ангелом христианского милосердия», торчал сорокафутовый деревянный шест. Верхушкой он входил в анус обнаженного мужчины. Челюсть несчастного была сломана, изо рта выглядывал заостренный кончик шеста. С губ свисали кишки и другие внутренние органы. Из глаз, ушей и носа лилась кровь. Тело дергалось, слышались леденящие стоны. Бедняга еще не умер.

Воистину, то была работа дьявола.

Глава XIX

Собираясь предыдущим вечером на встречу с Басарабом, Квинси не знал, чего ожидать. Актер сообщил ему, что не намерен возвращаться в Румынию, но насчет Лондона не сказал ни слова. Юношу охватила паника: неужели от него хотят отделаться?

Однако Басараб только добродушно рассмеялся, когда молодой поклонник достал из кармана договор. Актер официально попросил Квинси стать британским представителем его театральной компании и подготовить все к его приезду в Лондон.

Квинси не знал себя от радости. Даже наводнение, угрожавшее Парижу, не смогло испортить ему настроения.

Прохожие на улицах искали укрытия, а Квинси, шагая по бульвару к вокзалу Гар-дю-Нор, широко улыбался, словно все в мире было хорошо и ладно. Струи воды текли по его лицу. Сын Англии, Квинси давно привык к дождю. В Лондоне пасмурная погода делала все серым, но в Париже дождь придавал всему окружающему золотистый оттенок. Город огней сиял в два раза ярче, незамутненным зеркалом отражая блистательное будущее Квинси. В походке юноши появилась детская легкость, которой он не знал с тех пор, как отец со скандалом увел его из театра. Вскочив на поезд до Кале, он занял место в вагоне-ресторане. Жизнь наконец-то вернулась на правильные рельсы. Убрав билет и паспорт во внутренний карман пальто, чтобы при необходимости показать их контролеру, Квинси нащупал вчерашнюю телеграмму, о которой в суматохе совсем забыл.

Поскольку других способов связаться с ним у Мины не было, ей осталось только отправить телеграмму в театр «Одеон». Получив родительскую весточку от Антуана, Квинси весь день носил ее нераспечатанной. Он прекрасно знал, о чем говорилось в телеграмме. Наверняка мать станет умолять его вернуться в Сорбонну — разумеется, под давлением непоколебимого отца. Квинси не радовало, что они с матерью расстались при таких обстоятельствах, но пока он не созрел для примирения. Прежде чем возобновлять отношения с родителями, нужно твердо встать на ноги. Пускай они станут свидетелями его успеха, когда в Лондоне состоится премьеры «Дракулы» Брэма Стокера. Родители испытают гордость, увидев на афишах его имя — его, одного из ведущих актеров и постановщиков пьесы. Может, тогда они поймут: их сын не отказывается от великого будущего — напротив, стремится к нему. До тех же пор Квинси рассчитывал избегать нужных ссор. Ранить чувства матери ему совсем не хотелось, но ради высокой цели надлежало оставаться сильным.

Заказав чай, юноша устроился поудобнее: путь до Кале предстоял неблизкий. Радость от успешных переговоров с Дином не утихала, и он вспомнил о своих книгах, а вместе с ними и об истории знаменитого румынского князя. Что заставило Стокера назвать Дракулу графом, а не князем, кем он и был в действительности? Очень любопытно. Возможно, автор хотел обособить своего героя от кровавых деяний реального Дракулы, чтобы публика могла проникнуться симпатией к литературному злодею.

Принесли чай. Отложив книги и блокнот, Квинси случайно остановился взглядом на вечернем номере «Ле Темп», который читал сидевший напротив пассажир.

Он едва не выронил чашку.

Увидев выражение налице юноши, ни с того ни с сего вырвавшего у него из рук газету, мужчина не стал возмущаться. Пальцы Квинси чувствовали шероховатость бумаги, она была реальна, но вот в правдивость заголовка он никак не мог поверить:«НОМME EMPALE».[38]

Под заголовком красовался карандашный набросок жертвы. Взгляд Квинси метнулся к гравюре по дереву, воспроизведенной в книге. Князь Дракула восседал за трапезой среди пронзенных тел своих жертв. Сердце Квинси застучало чаще, чем поршни в двигателях локомотива. «Un homme a ete decouvert empale hier matin a Piccadilly Circus».

«Вчера утром на площади Пикадилли было найдено пронзенное тело мужчины».

Руки Квинси сильно задрожали; он положил газету на стол и перечитал первую фразу. Да, его перевод верен. Дыхание юноши стало сбивчивым. Дойдя до последнего предложения, он едва не потерял сознаниe, но заставил себя прочесть его снова.

«Труп был опознан как мистер Джонатан Харкер, известный адвокат из Эксетера».

Глава XX

Инспектор Котфорд взялся за край белой хлопчатобумажной простыни. В свете водородной лампы, подвешенной над столом, от ткани исходило жутковатое переливчатое мерцание. Инспектор посмотрел на Мину Харкер. Женщина, пытаясь взять себя в руки, сделала глубокий вдох.

Котфорд внимательно наблюдал за ней, когда она входила в морг Скотленд-Ярда. В отличие от большинства новоиспеченных вдов, миссис Харкер не упала в обморок прямо на пороге, не успев даже опознать мужа. Потому, как она держалась, как твердо смотрела перед собой, инспектор сделал вывод, что это женщина огромной внутренней силы. В ней чувствовалась спокойная, величавая элегантность. Длинное черное платье закрывало все тело от щиколоток до шеи, светлые волосы были собраны в пучок — точно как у матери Котфорда. Несмотря на осанку почтенной матери семейства, миссис Харкер выглядела необычайно привлекательно для женщины своего возраста. Ее лицо, не испорченное морщинами, поражало красотой. Котфорду подумалось, каким же идиотом был Джонатан Харкер: тискаться с проститутками по подворотням, когда дома ждет такая женщина!

Инспектор постарался принять невозмутимый вид. Версия, которую он разработал на месте преступления, в целом не противоречила уликам, но и не подкреплялась ими. Позже Ли ознакомил его с материалами по делу. Кровавые отпечатки рук, как и группа крови, указывали на Джонатана Харкера. Котфорд нисколько не сомневался: второй жертвой стал именно адвокат. Ничто так не согревает душу, как ощущение верности твоих догадок. Просмотрев дневник Сьюарда, инспектор заключил, что, по сути, перед ним исповедь преступника, поскольку доктор в открытую называл своих сообщников по заговору. И тогда Котфорда озарило. Вот почему им с Эбберлайном так и не удалось выйти на след неуловимого серийного убийцы. В действительности Джек Потрошитель был не отдельным человеком, а группой безумных оккультистов. Сьюард умер со шпагой в руках; возможно, его убили, чтобы он не сболтнул лишнего. Очевидно, главарь банды перестал доверять сообщникам. Надо думать, смерть доктора Сьюарда лишь первая в долгой череде. Объяснить убийство женщины в белом теперь не составляло труда: утолив после долгого перерыва жажду крови, вожак заговора уже не в силах остановиться.

Имя Мины Харкер также упоминалось в дневниках доктора Сьюарда, но в его изображении эта женщина походила на святую. Котфорд полагал, что она не принимала непосредственного участия в убийствах, однако знала обо всем. Возможно, в миссис Харкер его ключ к искуплению прошлого.

Готовясь ко встрече с ней, инспектор распорядился, чтобы из морга убрали все стулья. Ли выполнил просьбу, не задавая вопросов. Если допустить, что дневники Сьюарда представляют собой правдивый отчет о реальных событиях, а не бред сумасшедшего, то Мина Харкер может стать грозным противником. Единственная возможность разговорить эту женщину, заставить выдать подельников — ошеломить ее. На опознании любимого мужа она неизбежно уязвима. Котфорд надеялся, что других мер не потребуется. Но едва миссис Харкер вошла в помещение, ему стало ясно: с такими вдовушками ему иметь дело еще не приходилось.

По-прежнему держась за край простыни, Котфорд произнес:

— Должен предупредить вас, мадам, что тело вашего мужа не в самом презентабельном состоянии.

— Поверьте, инспектор, — прошептала Мина, — после всего, что я повидала в жизни, немногое может вызвать у меня тошноту.

Резким жестом Котфорд сдернул простыню. Под ней на чугунной каталке, выкрашенной белой эмалью, лежал изуродованный труп Джонатана Харкера. После того, как из тела вытащили кол — сорока футов в длину и четырех дюймов в диаметре, — лицо мужчины превратилось в мешанину костей и плоти. Прошло два дня, и мертвец уже начал разлагаться. Кожа покойника приобрела синевато-зеленый оттенок, который казался еще неприятнее в свете водородной лампы. Стоило Котфорду откинуть простыню, как в морге стало невыносимо дышать от трупной вони.

Большинство вдов упало бы в обморок от одного только вида мертвого супруга — и уж тем более, если он настолько изувечен. Взгляд Мины, однако, лишь на миг застыл. Затем потрясение схлынуло; осознав, что перед ней, женщина поспешила отвернуться. Глаза ее увлажнились, но слезы так и не потекли. Взяв себя в руки, миссис Харкер приняла прежнюю горделивую осанку, будто заставила сердце умолкнуть.

На Котфорда ее выдержка произвела сильное впечатление. Железная мужская воля, заключенная в хрупком женском теле. Описание доктора Сьюарда вполне справедливо.

— Господи, Джонатан… — Мина огляделась, словно искала, на что присесть. Не увидев в помещении ни одного стула, она перевела взгляд на двери. Ей было не по себе и хотелось уйти — все как рассчитывал Котфорд. Теперь нужно только подлить немного масла в огонь…

Вдруг к ней подбежал — до этой минуты он держался в сторонке — седовласый полицейский врач со стаканом воды в одной руке и стопкой платков в другой. Мина наградила его благодарной улыбкой. Котфорд еле удержался, чтобы не врезать старику по уху. Ему таких трудов стоило добиться от вдовы необходимого настроя, а теперь из-за какого-то болвана все насмарку!.. Врач тем временем достал из кармана халата бутылочку с нюхательными солями. Идиот, да она и не собиралась терять сознание!.. Инспектор бросил неодобрительный взгляд на сержанта Ли, который мялся в нерешительности. Нужно срочно исправлять положение!

— Точно на вертел насадили, — заявил Котфорд. За его спиной послышалось хихиканье троих констеблей, подчиненных Ли.

Врач вступил в круг света.

— Я считаю ваше поведение в высшей степени непристойным и безнравственным.

Котфорд опять стрельнул глазами в сержанта. Угрожающе нависнув над врачом и самим своим ростом заставив того замолчать, Ли процедил:

— Делайте свое дело, а от комментариев лучше воздержитесь.

Чума на этого Ли! Даже шепотом он говорил так громко, что Мина не могла его не услышать.

— Ваше сочувствие очень меня тронуло, инспектор, — проронила она.

Смех тут же смолк; сержант и констебли смущенно закашлялись. Хороший удар, миссис Харкер. Надо действовать, пока не утрачены остатки преимущества.

— Простите. Пять минут назад вы сами сказали, что не особенно слабонервны.

Мина промолчала.

Котфорд подошел к деревянному столу и многозначительно похлопал по дневникам Сьюарда.

— Если верить покойному доктору Сьюарду, вам уже приходилось сталкиваться с безвременной кончиной близких.

Глаза женщины в удивлении расширились. На короткий миг Котфорд уже решил, что сумел-таки ее сломать, но Мина усилием воли заставила себя воздержаться от какого бы то ни было проявления эмоций.

— О чем вы? — спросила она твердым голосом.

— Смерть давно преследует вашу семью. Вот хотя бы человек, в честь которого вы назвали сына — Квинси Моррис. Американец. Если быть точным, техасец…

— Он погиб двадцать пять лет назад, во время охоты в Румынии, — перебила его Мина.

— Есть ли у вас на примете люди, которые могли бы сотворить подобное с вашим супругом?

В глазах Мины что-то мелькнуло.

— Мой муж был адвокатом. В его ремесле недоброжелатели — обычное дело.

Ага, это уже что-то, подумал Котфорд.

— Чтобы пойти на столь жестокое убийство, требуются более веские мотивы.

— К чему вы клоните, инспектор?

Интуиция подсказывала ему, что на уме у миссис Харкер было вполне определенное имя. Оставалось только вытянуть его из нее.

— Кто-то основательно потрудился, чтобы воздвигнуть на площади Пикадилли внушительных размеров шест и посадить на него вашего мужа. Спонтанность исключена; все было тщательно спланировано. Речь тут не о мелкой обиде. Ну же, миссис Харкер! Если вы когда-либо сталкивались с человеком, способным на такое зверство, то вряд ли забыли его имя.

Сердце Мины стучало так часто, что могло бы вырваться из груди. Не важно, что именно известно Котфорду; главное, ему известно чересчур много. Еще чуть-чуть, и она потеряет сознание… Князь давно сгинул. ОН жив лишь в ее кошмарах. И даже если бы он каким-то чудом спасся, стал бы он причинять ей такую боль? Мина отказывалась в это верить. Зачем ему ждать двадцать пять лет? Но кто еще смог бы пойти на такое?

Мысли путались. Нервы были на пределе еще до того, как она вошла в эти двери. На сердце Мины тяжелым грузом лежало чувство вины, оставшееся после последнего разговора с Джонатаном — болезненной для обоих ссоры. Теперь надежду на примирение у них отняли навеки. Муж уже никогда не услышит, что у нее на душе. Мина дала себе клятву не допустить той же ошибки с Квинси.

В морге царствовал холод; от ярких ламп теплее не становилось. Где-то во тьме тикали часы. Время работало против Мины.

Инспектор что-то достал из папки на столе. Свежий фотоснимок. Мина приготовилась к худшему.

— Вы знали эту женщину? — спросил Котфорд.

Она посмотрела на фотографию. Отрезанная голова. Как ни странно, жертва была ей совершенно незнакома.

— Нет. А я должна ее знать?

— Ну, ваш супруг несомненно имел с ней знакомство, если вы меня понимаете. У нас есть доказательства, что он присутствовал при ее убийстве.

С такой манерой допроса старый дурень далеко не уйдет. Мина почувствовала, что силы возвращаются.

— Почему это должно меня беспокоить, инспектор?

— Рядом с отрезанной головой женщины мы обнаружили кровь вашего мужа. И еще вот эту пуговицу…

Инспектор небрежным жестом показал в сторону чугунного стола. Подле останков Джонатана бесформенной кучей тряпья лежал его серый костюм. Костюм, который застегивался на латунные пуговицы с гравировкой «W&S». Точно такую держал сейчас в руках Котфорд.

— Мы нашли одежду мистера Харкера в нескольких ярдах от места убийства. Можете убедиться сами: не хватает только одной пуговицы — этой.

Сыщик вернул пуговицу на законное место, как бы невзначай вынудив Мину снова взглянуть на труп. Котфорд явно пытался ею манипулировать. В лицо Мине бросилась краска. Это зрелище было для нее непереносимым. Запах смерти с новой силой ударил в ноздри. Еще немного, и ее вырвет. Решимость Мины дала трещину. Нужно уходить отсюда. Бежать со всех ног.

Котфорд продолжал:

— Кровь на пуговице принадлежит не вашему супругу.

— Вы обвиняете моего мужа в убийстве?

— Как раз в этом я и намерен разобраться. Имел ли ваш муж отношения с другими женщинами?

— У него было много недостатков, но на убийство он никогда не пошел бы. Теперь я могу идти?

Воспаленные глаза инспектора словно пытались забраться ей в душу. Пока что Мине удавалось приспособиться к его манере допроса. Надо быть осторожней.

Котфорд продемонстрировал ей небольшую визитную карточку, залитую кровью.

— По сообщению наших французских коллег, в кармане доктора Сьюарда была обнаружена визитная карточка. Точно такая же нашлась в бумажнике вашего супруга.

Артур Холмвуд.

— И что это значит, по-вашему?

— Лорд Годалминг перестал использовать имя «Артур Холмвуд» как раз перед вашей поездкой в Румынию… на охоту.

Мину бросило в жар, хотя температура в комнате не повысилась. Котфорд знал куда больше, чем она себе представляла. Неужели Сьюард правдиво описал в дневнике пережитые ими кошмарные события? Если она выложит все полиции, то попадет в психиатрическую лечебницу… одной из них когда-то руководил Сьюард. Защищаться Мине было нечем. Единственная надежда — бежать отсюда.

В ее мысли ворвался хриплый голос Котфорда:

— Румыния — довольно странное место для охоты, если позволите заметить. И на кого же вы охотились?

— На волков, — отрезала Мина и направилась к выходу. Бросив окровавленную карточку на каталку, сыщик обогнул стол и перегородил ей дорогу. Для мужчины не самого худого двигался он более чем проворно.

— Так вы заядлая охотница, миссис Харкер? Или вам просто нравится наблюдать за кровавыми развлечениями?

По крайней мере теперь у нее перед глазами не маячило тело Джонатана — оно осталось за спиной. Только запах не позволял жуткому образу рассеяться.

— Инспектор, как мне кажется, вы хотите меня о чем-то спросить. Я бы предпочла, если бы вы просто…

— …сегодня утром сержант Ли нанес лорду Годалмингу визит. Лорд клянется, что в жизни не встречал покойного доктора Сьюарда… как и вашего мужа, если уж на то пошло. Вы можете объяснить, почему он так себя повел?

— Нет, — честно ответила Мина.

— Я чрезвычайно не люблю неясностей, миссис Харкер. В этом деле их пруд пруди. Двое мужчин, хорошо знакомых друг с другом, трагически погибли в течение одной недели. Оба были неким образом связаны с лордом Годалмингом, однако тот знакомство с обоими отрицает. Только вы, миссис Харкер, знали всех этих людей и все еще живы.

На Мину обрушились воспоминания. Даже стоя в центре комнаты, она чувствовала себя в западне. Часы тикали все быстрей и быстрей.

— Прошу вас, инспектор, довольно. Мне нужно найти сына. Он еще не знает о смерти отца.

Котфорд напоминал льва, выделывающего круги вокруг жертвы. Мина держалась из последних сил.

— Осталось прояснить всего один вопрос. Мы только что получили из Парижа вот это. Вам, осмелюсь предположить, эта вещица незнакома?

Мина взяла у него из рук фотографию серебряных карманных часов, тоже залитых кровью, и не смогла скрыть волнения, охватившего ее при виде надписи: «С безграничной любовью, Люси».

Она с нежностью погладила фотографию, потом дрожащим голосом ответила:

— Эти часы принадлежали Джеку. Подарок старого друга… Люси Вестенра.

— Бывшей невесты лорда Годалминга. Не подскажете ли, где я могу сейчас найти мисс Вестенра?

Мина вскинула голову. Он пытался поймать ее на непоследовательности или лжи. Чья смерть интересует его по-настоящему — Люси или Джонатана? Одно неверное слово — и она арестована. Но Мина не могла допустить, чтобы Квинси оставался один, беззащитный перед опасностью, пока она разбирается с законом.

Стараясь как можно тщательнее подбирать слова, Мина заговорила:

— Полагаю, ответ вам известен, инспектор. Люси вот уже двадцать пять лет как нет в живых.

— Что-то среди ваших друзей смертность выше среднего.

— Злая судьба — не преступление. — Мина понимала, что ее следующие слова еще больше насторожат Котфорда, но ей надо было выбираться из этой пыточной камеры. — Пожалуйста, дайте пройти, инспектор. Если у вас есть еще какие- то вопросы, можете озвучить их через моего адвоката. Мне нужно подготовить все к похоронам мужа. Хорошего вам дня.

— Как угодно, мадам. Но будьте покойны, наш следующий разговор состоится уже очень скоро.

Инспектор отступил в сторону. Мина кинулась к выходу. Всего несколько шагов — и она на свободе.

Котфорд крикнул ей вслед:

— Передавайте мое почтение Абрахаму ван Хелсингу!

Эти слова разлились по позвоночнику Мины, как мгновенно парализующий яд. Ее ноги подкосились.

Котфорд не без удовольствия смотрел, как Мина чуть не рухнула на пустую каталку. Обернувшись, она смерила его взглядом. На этот раз в ее глазах было не потрясение, а нескрываемый ужас. Оттолкнув каталку, вдова Харкера не без труда добралась до дверей и вышла. Наконец-то она себя выдала! Защищает мужа, давно отдалившегося от нее, даже после смерти. Если не любовь, то что хранило их брак? Сын? На сей счет у Котфорда были сомнения. Квинси покинул семейное гнездо; Джонатана и Мину Харкер связывало нечто большее. Некая мрачная тайна. Твердыня чести среди воров, негодяев и заговорщиков. Теперь инспектор знал наверняка: доктор Сьюард не лгал, рассказывая в дневнике о Люси Вестенра. Мина Харкер скрывала что-то ужасное. Абрахам ван Хелсинг воплощал собой зло. Стоило упомянуть его имя, и выражение лица Мины сказало Котфорду все, что ему требовалось. Необходимо затребовать из архива свидетельство о смерти мисс Вестенра. Само собой, там будет говориться о смерти от естественных причин. Однако чутье сыщика подсказывало инспектору, что это ложь, состряпанная и оплаченная Артуром Холмвудом.

Ли отвлек его от размышлений:

— Что теперь?

Котфорд достал из кармана дорогую сигару, понюхал ее. Пахло верным следом.

— Теперь, сержант Ли, стервятники соберутся над падалью, и мы пока не станем им мешать.

Ли зажег для него спичку, и Котфорд глубоко, с удовольствием, затянулся сигарой. В кои-то веки он почувствовал, что заслуживает восхищения сержанта.

Глава XXI

Мина на всех парах неслась домой, вся не своя. Капли дождя ритмично бились в окно вагона, не попадая в такте перестуком сердца. С каждой милей, приближавшей ее к Эксетеру, беспокойство Мины только росло. Четырехчасовое путешествие растянулось до вечности; настолько мучительной поездки в ее жизни еще не выдавалось. Ей отчаянно нужно было попасть домой, и никакой экспресс в мире не показался бы достаточно быстрым.

Мину глубоко задевало, что сын по-прежнему избегает ее. Как и в большинстве семей, у них случались ссоры по пустякам, но не более. Стоит Квинси узнать о смерти отца, и все обиды будут в мгновение ока прощены — в этом она не сомневалась. Однако в глубине души ее терзал страх, от которого никак не удавалось отделаться: что, если Квинси в опасности? Что, если он уже пал жертвой чьего-то коварства? Мальчику неоткуда было знать, как защитить себя; он не ведал, с каким злом столкнулся.

Отправившись домой за паспортом, без которого не могла состояться поездка в Париж, Мина теряла драгоценное время.

Вопреки тому, что она сказала этому негодяю, инспектору Котфорду, Мина еще до визита в морг решила не устраивать Джонатану официальных похорон. Сейчас важнее всего найти Квинси. Джонатан ее понял бы… да что там, настоял бы на этом; сложись все с точностью наоборот» она хотела бы от мужа того же самого. Увы, проводить церемонию по всем правилам не имело смысла. Никто бы на нее не пришел. Квинси где-то пропадал. Джек умер. Артур повел себя по-свински, всех достойных клиентов Джонатан давно растерял. Оставался один лишь Абрахам ван Хелсинг, но Мина не желала рисковать. Несомненно, подлый Котфорд только и ждал его прибытия.

Передайте мое почтение Абрахаму ван Хелсингу. Слова инспектора снова и снова звучали в ее голове, будто исцарапанная пластинка на патефоне. Поднести ван Хелсинга на блюдечке этому ирландскому набитому дураку? Нет уж, увольте! Обстоятельства смерти Джонатана и без того слишком запутаны, чтобы какая-то старая ищейка пыталась сделать себе имя, вороша неприятное прошлое. Кое-что в этом мире лучше предать земле и забвению — как милую Люси.

Мина проинструктировала владельца похоронного бюро, чтобы тело Джонатана было кремировано. Чуть позже она вернется за его прахом. По крайней мере, так вечный покой ее мужа никто не потревожит. Мина вознесла к нему беззвучную молитву, жалея, что не может взять назад слова и поступки, которыми внесла раздор между собой и любимым человеком.

Пока Мина наконец добралась до особняка и с трудом преодолела каменные ступени у парадного входа, она успела промокнуть до нитки. Этот внушительный дом достался им в наследство от Питера Хокинса. Как теперь здесь жить? Дом вдруг стал таким большим, таким пустым. Хотя в последнее время Джонатан нечасто здесь бывал, что-то все-таки неотвратимо изменилось. Прошлого не вернешь, холод уже не изгонишь… Впрочем, сейчас надо думать о другом. В распоряжении Мины всего час, чтобы обсохнуть, переодеться и собрать кое-какие вещи. Затем она отправится в Портсмут, сядет на паром до Шербура, потом на поезд до Парижа — в общей сложности уйдет два дня. И все эти сорок восемь часов Квинси будет беззащитен перед страшной угрозой. Надо полагать, негодяй инспектор остается начеку круглые сутки; что ж, до Парижа его длинным рукам не дотянуться. Возможно, она в последний раз вернулась домой, ничем не рискуя. Если Котфорд копнет слишком глубоко, то вскоре ее могут объявить в розыск как пособницу в убийстве. Мина поразмыслила, не предупредить ли Артура, но отказалась от этой идеи. Он лишь захлопнет перед ней дверь.

Мина вставила ключ в замок и тут поняла, что кто-то уже его отпер. Она застыла на месте. Может, дело в ее забывчивости? Дом она покинула в большой спешке, боясь опоздать на поезд до Лондона… Нет, память уверяла ее в обратном. Слугам она дала отгул на несколько дней. Внутри никого не могло быть, и все же Мина чувствовала: кто- то забрался в дом.

Надеясь, что петли не заскрипят, она медленно отворила дверь, готовая ко всему. Никого. Мина осторожно просунула голову в проем, и ее сердце возликовало: на мраморном полу передней лежало мокрое пальто ее сына — такое ни с чем не спутаешь. Квинси дома! Однако едва ее лицо тронула улыбка облегчения, как из гостиной донесся грохот. Да, Квинси был дома, но это еще не значило, что он в безопасности. Мина сорвалась с места.

Услышав, как хлопнула дверь, Квинси обернулся и увидел мать — та стояла на пороге, больше всего напоминая промокшую крысу. На минуту она застыла без движения, потрясенная видом разгромленной комнаты.

— Квинси, как ты? У тебя все хорошо?

— Да, нормально. — Квинси старался быть вежливым, но не сумел утаить своей ярости.

— Я повсюду тебя искала. — Ее взгляд вернулся к беспорядку, который он устроил. — Господи, да что здесь такое…

Подобно усердному адвокату, вознамерившемуся узнать подоплеку дела до мельчайших подробностей, Квинси безжалостно разоблачил все фамильные секреты Харкеров. Он разбил кувалдой отцовский сейф, вскрыл каждый запертый комод, обшарил каждый выдвижной ящичек. В итоге у него на руках оказались стопки писем, личных журналов, дневников Мины, газетных вырезок. Все это юноша тщательно разложил в хронологическом порядке. Перед ним как на ладони лежали события в жизни отца и матери, предшествующие его рождению.

Квинси поднял с пола новенький белый конверт и показал его матери. Та сразу узнала надпись.

Письма Мины Харкер ее сыну Квинси Харкеру, эсквайру (вскрыть в случае внезапной или неестественной смерти Вильгельмины Харкер)

На лице Мины облегчение мешалось с безысходностью. Квинси швырнул письмо матери, и многочисленные страницы разлетелись вихрем бумажных снежинок.

— Даже в предсмертном послании стыд заставляет тебя скрывать от сына твою истинную сущность. Ты думала, я дурак. Думала — и была права, — что неестественную моложавость можно замаскировать, если делать перед чужими людьми вид, будто мы брат и сестра, превратить все в невинную шутку.

Мина взмолилась:

— Все, что тебе нужно знать, ты найдешь в этом письме. Все, что мы с Джонатаном должны были сказать тебе много лет назад, но побоялись.

— Ложь и ничего кроме лжи! — Квинси был взбешен. — Как ты познакомилась с Брэмом Стокером?

— С кем?

Ее недоумение казалось совершенно искренним. Еще вчера он поверил бы обожаемой матери на слово. Один день — и столь многое изменилось.

— Поначалу я думал, что это совпадение, но теперь…

Квинси бросил матери книгу в ярко-желтой обложке и впился взглядом в ее лицо.

— «Дракула»… Брэма Стокера, — ахнула Мина и принялась дрожащими пальцами перелистывать страницы, затем подняла на сына испуганные глаза. — Откуда у тебя это?

Ее мастерству позавидовала бы любая актриса. Всю свою жизнь он любил ее. Доверял ей. Заступался за нее перед отцом. Но сейчас Квинси понял, что совсем не знал свою мать.

— Не надо изображать невинность. Под этой обложкой кроется истина, которую ты выкинула из письма — разгадка великой тайны, которая погубила нашу семью.

— Клянусь тебе, я вижу книгу в первый раз.

— Ну разумеется, ты будешь стоять на своем. Стокер поведал миру правду, которую ты предпочла не излагать в письме. Он пишет, что у тебя была «связь» с этим монстром, Дракулой. Боюсь, автор выразился чересчур тактично.

— Что ты себе позволяешь!

Его мать казалась такой юной… подобное лицо могло бы быть у оскорбленной в лучших чувствах девушки-подростка. Квинси подумал о мальчишках, которых много лет назад колотил, защищая ее честь. Вдруг ему стало невыносимо стыдно. Он вырвал роман у матери из рук.

— Эта кровожадная тварь, Дракула, навеки разлучила тебя с отцом. И попробуй сказать, что я лгу.

— Да ты просто ничего не знаешь!

— Ты вступила с Дракулой в сговор против отца. Пила его кровь! — закричал Квинси. Затем он начал цитировать по памяти: — Глава двадцать первая… На кровати у окна лежал Джонатан Харкер…

— Довольно! — По лицу Мины текли слезы.

Еще совсем недавно Квинси ужаснуло бы, что мать плачет по его вине. Однако сейчас…

Все эти годы он считал, что в трагедии их семьи виновато пьянство отца. Теперь Квинси открылась правда. Взяться за бутылку отца заставило предательство матери. Это она навлекла погибель на их дом, разрушила их жизнь.

— В этом романе ничего не выдумано. Вечной молодостью ты обязана только демону, Дракуле.

— Я подозревала, что ты меня не поймешь. Я бы в твоем возрасте тоже не смогла, — всхлипнула Мина. — Зло не бывает черное и белое, есть лишь оттенки серого.

Квинси опять потряс книгой.

— Нет-нет, я все понимаю. Теперь мне все ясно. Вот почему отец пытался держать меня в узде — чтобы я не узнал, какова на самом деле женщина, стоящая сейчас передо мной.

— Отец не хотел тебя отпускать, потому что так ему легче было беречь тебя.

Вот что подразумевал отец, говоря о его «безопасности»: речь шла не о финансовом благополучии, а о сохранности жизни Квинси. Вот почему отец вмешался, когда тронулась с мертвой точки его театральная карьера. Только чтобы защитить сына.

Квинси швырнул книгу на стол, схватил копию «Ле Темп», которую оставлял там сушиться, и сунул матери в лицо. Пусть увидит мужчину, посаженного на кол в центре площади Пикадилли.

— Цепеш… Колосажатель. Похоже, это не меня нужно было оберегать, а папу… от твоего бывшего любовника!

Мина набрала в грудь воздуха.

— Я любила твоего отца так же сильно, как и тебя.

Любила. Квинси в душе усмехнулся. В поступках Мины никакой любви не чувствовалось.

— Всю мою жизнь ты позволяла мне несправедливо поносить отца. Сколько гадостей я ему наговорил! Сколько кошмарной лжи, в которую ты заставила меня поверить. Больше я на твои уловки не поведусь. И простить тебя не смогу. Не поверю ни единому твоему слову. Но можешь быть спокойна, я не рохля вроде Гамлета. Мой отец будет отмщен. Да поможет тебе Бог!

С этими словами Квинси вылетел в переднюю, на ходу подхватывая пальто.

Мина закричала ему вслед:

— Нет! Квинси, не надо! Презирай свою мать, если считаешь нужным, но наша семья уже достаточно принесла жертв! Если любишь меня, забудь о прошлом, каким бы ужасным оно ни было! Не вороши того, что давно сгинуло, иначе закончишь еще хуже, чем твой отец!

Квинси захлопнул за собой дверь и даже не оглянулся.

Мина не знала, выдержит ли сердце новую боль. Видеть на лице сына отвращение и гнев было выше ее сил. Так вот что чувствовал Джонатан, когда сын злился на него… Все ее преступление состояло в том, что она пыталась спасти сына, — и теперь она сама подтолкнула его навстречу угрозе.

Мина сжала в руках золотое распятие, висевшее на шее. Неужели темный князь узнал тайну, которую я скрывала от него все эти годы? Неужели он так зол на меня, что задумал отомстить… мне и тем, кого я люблю?

Глава XXII

«Dixitque Deus fiat lux et facta est lux». И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Так началось сотворение вселенной.

Двухколесный экипаж нес старика сквозь лондонскую ночь. Ливерпуль-стрит прискорбно изменилась. Исчезли без следа прекрасные газовые фонари; их место заступили столбы с дуговыми лампами, испускавшими слишком яркий и режущий глаза свет. Больше ни один прохожий не посмотрит в ночное небо, чтобы не сбиться с пути. Электричество затмило звезды; человек отрезал себя от небес. Старика немного утешал тот факт, что вряд ли он протянет достаточно долго, чтобы засвидетельствовать гибель своего вида. В жизни ему оставалось выполнить всего одно дело, но почти все его силы ушли на путешествие из Амстердама.

Он уже успел забыть, как ненавидит английскую погоду. От непрекращающегося дождя заныли суставы, кости наполнила промозглая сырость. Дорога из голландской столицы заняла больше времени, чем хотелось. А ведь когда-то ему ничего не стоило проделать этот путь несколько раз за месяц. Теперь из-за дряхлости он опоздал на поезд в Антверпене и целый день потом ждал следующего. Его дух оставался сильным, но изможденное тело приходилось понукать.

Кэб остановился перед старинным изящным зданием из красного кирпича — давно знакомой старику гостиницей «Грейт-Истерн». Как и многое другое, она сильно изменилась: владельцы приобрели соседний дом и превратили его в Дополнительное крыло.

Расплатившись с кэбменом, он заметил некую странность. На противоположной стороне улицы выстроились рядком несколько погасших фонарей. Сейчас такое было не редкостью — а ведь газовые лампы никогда не гасли. Вот истинная цена технологическому прогрессу.

Под одним из фонарей затаился подозрительного вида парень в котелке. Притворяясь, что читает газету, в действительности он во все глаза смотрел на новоприбывшего.

Опираясь на трость, старик проковылял ко входу в гостиницу, довольный, что дождь наконец прекратился, и жадно впитывал все образы, запахи и звуки. С этим местом его многое связывало.

Пока носильщики возились с багажом, швейцар подставил гостю руку. Он отказался. Возраст и без того доставил ему немало затруднений — довольно. Осторожно, мелкими шажками, старик пересек выложенный ониксом и мрамором пол вестибюля, остановился перед стойкой портье и прохрипел:

— Я забронировал у вас номер.

Портье с улыбкой раскрыл большой гроссбух в черном переплете.

— Да-да… как ваше имя, сэр?

Старик не ответил; тревожило ощущение, что за ним наблюдают. Обернувшись к выходу, он заметил давешнего юнца в котелке; тот таращился на него в окно. Когда их глаза встретились, во взгляде парня мелькнула паника, и он поспешил раствориться в ночи.

Вне сомнений, то был один из прихвостней демона.

Когда Котфорд и Ли вступили на землю Хайгейтского кладбища, дождь утих. Клубами накатывал ночной туман. Инспектор посветил фонариком на план кладбища; им была нужна Египетская аллея. Электрический луч уперся в два массивных обелиска, украшенных листьями папируса и цветками лотоса. Голые деревья тянули к молодому месяцу костлявые пальцы-ветви, с каждым порывом ветра орошая кладбищенские дорожки водопадом капель. Светились в сиянии луны изящные каменные ангелы, плачущие фигуры и статуи женщин с факелами. Их бесстрастные лица проглядывали сквозь заросли травы, плюща и ежевики.

Эта картина напомнила Котфорду о детстве. Мать любила ему рассказывать народные ирландские предания о банши, лепреконах, подменышах и Каойнеад, Деве Смерти.

Когда Котфорд был еще подростком, в Ирландии разразилась страшная эпидемия туберкулеза и гриппа. В его родной деревне старики поговаривали, что не обошлось без дьявола. Родителям по ночам не хватало дыхания — якобы грудь им сдавливал какой-то чудовищный груз. Суеверный лекарь объявил: у них сосет кровь вампир. Слухи и паника стали распространяться быстрее самой заразы. Котфорд до сих пор не мог забыть ночь, когда селяне вскрыли могилу его брата. Помнил ужас, охвативший его при словах священника: так как юноша стал первой жертвой чумы, его и следует считать вампиром, заразившим всех других жителей деревни. Вслед за этим деревенский пастырь вогнал в извлеченный из земли труп железный штырь. Котфорд, совсем еще юный и наивный, уверовал в эти безумные слова, когда мертвец издал явственный стон. Изо рта, глаз и ушей подойника хлынула кровь. Священник провозгласил, что теперь деревня спасена. Однако после этого умерло еще пятеро человек, и вера Котфорда дала трещину.

Годы спустя опыт полицейской работы подсказал инспектору, в чем крылась истинная причина тех событий. При разложении в любом трупе образуются газы. Если сделать в мертвой плоти прокол — не важно, железным штырем или медицинским скальпелем, — газы ринутся наружу, заставляя голосовые связки покойника вибрировать, а рот — открыться. Отсюда и «стоны». С выходом газов тело оседает, из всех отверстий начинает сочиться кровь. Брат Котфорда был не вампиром, а лишь жертвой суеверий и невежества… упокой Господи бедную душу.

Только из страха родители Котфорда дали добро на осквернение могилы. Из страха перед неведомым. Необразованные люди всегда боятся того, чего не понимают — потому и цветут пышным цветом дикие суеверия. Разумеется, после эпизода с братом Котфорд довольно быстро сообразил, что так называемые народные поверья — полная чушь. Это открытие подтолкнуло его покинуть отчий дом и получить образование в Лондоне. Наука, проливавшая свет на самые пугающие тайны, стала для него тихой гаванью. Фантастические бредни возникают из людских страхов. Благодаря науке Котфорда никому и никогда не удавалось одурачить.

Вдруг инспектор застыл как вкопанный. От соседней могилы донесся какой-то звук. Луна скользнула за облака, и кладбище погрузилось во мрак. Котфорд сделал сержанту знак остановиться. Слева послышался шелест. Инспектор посветил фонариком. Из темноты на него таращился белый призрак — каменная лошадь.

Ли с шумом втянул воздух. Котфорд удивленно посмотрел на верзилу-сержанта. Для человека с таким могучим телосложением Ли оказался на редкость впечатлительным.

— Всего лишь статуя, — произнес Котфорд.

— Да я просто ее не заметил. Если бы не вы, налетел бы лбом на подкову.

Хмурый Котфорд перевел взгляд на изумительную скульптуру. Из-за обильно разросшегося мха морда лошади приобрела недовольное выражение. Очевидно, это была могила Джеймса Селби, знаменитого извозчика; как-то он умудрился проехать из Лондона в Брайтон за восемь часов, и его рекорд до сих пор никто не побил. Фигура лошади господствовала над всеми прочими памятниками.

Пробираясь через лабиринт крестов и могильных плит, Ли с Котфордом по пути чуть не упали в свежевырытую могилу. Наконец они увидели перед собой склеп, окруженный белыми тисами. Каменные стены паутиной обвил плющ. Ли смахнул опавшие листья с металлической таблички у входа.

ВЕСТЕНРА

Сержант вздохнул.

— Вы уверены?

Инспектор молча кивнул: другого выхода не существовало. Для получения судебного ордера ему были нужны более или менее весомые улики. Он сделал глоток из фляжки, чтобы согреться.

— Вы просите меня стать вашим сообщником в преступлении.

— Это не прихоть, сержант Ли. — Котфорд достал из-за пазухи один из дневников доктора Сьюарда. — Вот доказательство, что двадцать пять лет назад Потрошитель совершил убийство, о котором мы до сей поры даже не подозревали. Показания доктора Джека Сьюарда, изложенные им собственноручно.

Открыв дневник на заложенной странице, Котфорд поднес фонарик поближе и начал вслух читать:

— «Артур — Артур, ее нареченный! — с нечеловеческим воплем стал вбивать в ее любящее сердце железный штырь. С первым же ударом молотка тварь, что когда-то была Люси, завизжала подобно раненой сирене. Бог мой, сколько было крови! Сколько ужаса мы испытали! Как я рыдал! Хотя Артур любил Люси больше всего на свете, это не помешало ему наносить один за другим смертельные удары! Я бессчетное множество раз вспоминал эту сцену; мне хотелось считать, что моя любовь к ней сильнее, но почему же тогда я не остановил руку Артура? Да, я был ничуть не лучше его, ибо отделить ее милую головку от туловища выпало мне… Все эти годы разум не уставал заверять меня, что тем самым мы спасли ее душу. Однако если это действительно так, то почему я до сих пор не могу забыть ее жутких криков? Не могу забыть, как профессор ван Хелсинг взял хирургическую пилу и принялся отпиливать конечности Люси…»

— Достаточно! — воскликнул Ли.

— Пожалуй. Теперь вы понимаете, что нынешним рвением я обязан чувству вины; надеюсь, вас оно не коснется. Согласно заключению о смерти, Люси Вестенра умерла от редкой болезни крови. Подпись на свидетельстве принадлежит некоему доктору Ланджелла — тому же самому человеку, что за несколько недель перед этим выдал Холмвуду разрешение на брак. Любопытно, не находите? Однако из дневника явствует: Люси обрела вечный покой отнюдь не мирно и не в своей постели.

— Что, если это не факты, а наркотический бред сумасшедшего?

— Не глупите, Ли. Нам уже слишком многое известно, чтобы в чем-то сомневаться. Если мы закроем глаза на очевидное и позволим Потрошителю расправиться хотя бы еще с одной несчастной… — Котфорд стиснул зубы. — Держать ответ придется уже нашим бессмертным душам.

Ли пристально на него поглядел. Логика говорила сама за себя. Махнув на старую гробницу, сержант тихонько пробормотал:

— Да помилует нас Бог, если мы совершаем ошибку.

— И да хранит нас, если мы правы.

Чтобы открыть стальную дверь, мужчинам пришлось изрядно потрудиться. Наконец, точно стая завывающих банши, заскрипели петли, и дверь с оглушительным грохотом ударила о каменную стену склепа.

Из-под луча фонарика с писком бросились врассыпную крысы. Совместными усилиями Котфорд и сержант откинули крышку саркофага.

Ли закашлялся, прикрыл лицо рукой.

— Да откуда здесь такая вонь? — Тут ему в голову пришла страшная догадка. — Очевидно, недавно у старых покойников было пополнение…

— Дверь склепа не открывали несколько десятков лет, — возразил Котфорд.

Ли кивнул; инспектор был прав. Но это не объясняло, откуда свежее зловоние.

Он от души надеялся, что дело в какой-нибудь дохлой зверушке.

Котфорд направил луч света на саркофаг. Внутри лежал сильно поврежденный женский скелет. Череп, сохранивший ореол рыжих волос, был отделен от тела — явно насильственным образом. Во рту лежали какие-то засохшие цветки, конечности были отпилены и выложены крест-накрест. Из грудной клетки торчал железный штырь. Вокруг скелета виднелись следы крови. Глядя на изуродованные останки Люси Beстенра, Котфорд против воли вспомнил проституток, убитых в Уайтчепеле. Каждую из пяти изувечили весьма похожим образом. С Люси Потрошитель опустился на самое дно ада. Переключив внимание с потаскух на состоятельных женщин, он разделался с ней в месте, где никто не мог услышать ее криков. Железный штырь завершил дело. Несомненно, это был ван Хелсинг. Инспектор почувствовал ликование, смешанное с тошнотой.

— Безумцы!

— Убийцы, — добавил Ли.

На лице сержанта отразилась та же неуемная жажда правосудия, что все эти годы мучила Котфорда.

— Сержант Ли, я хочу, чтобы наши фотографы запечатлели здесь каждый квадратный дюйм. Тело перевезите в морг. Привлекайте только тех людей, которым полностью доверяете. Начальству о наших делах знать еще рано. Поднимите этого старого пердуна, врача, заставьте провести тщательное вскрытие. Он должен закончить до рассвета, иначе могут возникнуть ненужные подозрения. Позаботьтесь, чтобы его отчет попал на мой стол сразу же, как будет написан.

— Слушаюсь, сэр.

Внезапно Котфорд вскинул голову и приложил палец к губам.

Снаружи доносился топот бегущих ног.

Котфорд, как обычно, не имел при себе оружия. Наверное, сегодня можно было перебороть гордость и захватить пистолет. Придется использовать фонарик. Звук стал ближе. Инспектор выключил свет. Ли с дубинкой наготове пристроился у входа.

Из-за туч выглянула луна, и в дверном проеме возник темный силуэт. На голове у незваного гостя был котелок. Кот- Форд включил фонарик, застав незнакомца врасплох. Но не успел он замахнуться и нанести удар, как сержант выкрикнул:

— Констебль Прайс! Какого черта вы здесь делаете, да еще в штатском?

Прайс снял котелок, убрал его под мышку и вытянулся в струнку.

— Вы настояли, чтобы я не привлекал к себе внимания. Я что-то сделал неправильно, сэр?

В констебле Прайсе инспектор узнал расторопного юношу, который заходил за ним в «Красного льва».

— Сержант Ли… — выпалил констебль, запыхавшийся и красный от стыда. — Вы хотели, чтобы я сообщил вам… если тот человек с фотографии… появится в гостинице «Грейт-Истерн».

— Так он прибыл? — поинтересовался инспектор, радуясь, что Ли посвятил Прайса в их маленькую тайну. Котфорду нравился этот честный паренек.

— Да, сэр. Я своими глазами видел, как он регистрируется. Он сильно постарел, но узнать его все-таки можно.

Котфорд отхлебнул из фляжки, и на его лицо наползла ликующая ухмылка.

— Ну вот, началось.

Глава XXIII

Скрытая густой пеленой тумана, графиня Батори терпеливо ожидала, когда же наконец двое полисменов и молодой человек в котелке выйдут из фамильного склепа Вестенра.

Наблюдение тянулось уже не первую ночь. Интерес к ним проснулся в графине неделей раньше, когда она сидела на крыше одного из домов возле Темпл-Бар и слушала, как этот боров-инспектор пытается восстановить обстоятельства, при которых нашла смерть ее возлюбленная, золотоволосая «женщина в белом». Нелепые теории другого инспектора, Хантли, лишь позабавили графиню. Сама мысль о том, что слабак Харкер мог убить светлую деву, была оскорбительна и неприятна. Если бы ей не помешали, она бы с легкостью разорвала его на куски.

А вот толстый сыщик оказался поумней — не только восстановил картину событий, но и высказал догадку о ее, Батори, существовании. С тех пор она следила за ним с немалым любопытством.

Высокий полисмен называл толстяка «инспектором Котфордом». Фамилию графиня слышала впервые, зато лицо сыщика было ей знакомо. Двадцать пять лет назад его портрет часто появлялся в газетах — его и того кретина Эбберлайна. Точно, Котфорд. Кажется, я все-таки его знаю. За прошедшие годы инспектор раздобрел и сильно сдал. Батори только диву давалась, как меняются смертные за какую-то четверть века.

Может, Котфорд был и посообразительней других представителей закона, попадавшихся на ее пути, но до по-настоящему толкового все-таки не дотягивал. Разыскать все куски головоломки его ограниченный ум сумел, а вот сложить из них единую картину — нет. Тогда, на крыше, Батори боролась с желанием спрыгнуть вниз и размозжить ему голову о стену. Представляла, как вытянется у бедняги лицо, когда он получит возможность лично убедиться: есть женщины, по силе превосходящие любого мужчину. Графиню всегда смущало утверждение, что Бог создал человека по образу своему и подобию. Если это правда, то Бог слаб. Человек — такое хрупкое, ограниченное существо… Не будь у него на службе технологий, род людской оказался бы на самом низу пищевой пирамиды. Батори открылась истина, которую даже неразумные животные знали не первое тысячелетие: человек — легкая добыча, а его кровь подобна изысканному вину. Интересно, хищники получают от поедания человеческой плоти такое же удовольствие? Единственным смертным, которого Батори в известном смысле уважала, был Чарльз Дарвин. Выживают сильнейшие… В графине человеческое начало вышло на новый уровень. По остроте ее зрение, обоняние и слух превосходили обычные в десяток раз… как и ее сила. Еще более мощно в ней проявилось шестое чувство — разум. Многие столетия люди не уставали восхищаться фокусниками, способными перемещать предметы без помощи рук, читать и контролировать чужие мысли. В случае Батори никакого обмана не было: ей не составляло труда проникнуть в сознание любого мужчины или женщины и предстать перед их глазами волком, горгульей, крысой или туманом. Могущество графини достигло таких высот, что она могла манипулировать чужим рассудком, находясь за сотни миль от его обладателя. В ее власти было передвигаться с невероятной скоростью, даже парить в небесах, на крыльях ветров. Человеку для этого требовалась машина. Воистину, в Батори эволюция вида достигла вершины.

Она задумалась, как лучше поступить: избавиться от Котфорда или сделать из него союзника — разумеется, он сам об этом знать не будет. Первым ее побуждением было прикончить всех троих здесь и сейчас, прямо в склепе — пока не наговорили лишнего. Джека Сьюарда она убила и за меньшее, а кладбище идеально подходило для задуманного.

Так что же все-таки делать с толстяком инспектором? Человек он одержимый и в целом недалекий. Похоже, коллеги относятся к нему не лучше, чем преступники, которых он ловит. Батори любила чувство азарта, вот только играла она не в карты — и не на деньги. Нет лучше ставок, чем жизнь и смерть. В этой игре случайностей было не меньше — и графиня неизменно выходила победительницей. Она побилась бы об заклад, что Котфорд взял с других полисменов слово помалкивать. В сметливости ему не откажешь… с другой стороны, он проглядел могилу Сьюарда рядом со склепом, а это уже свидетельствовало о трагически прямолинейном мышлении. Сможет ли она использовать инспектора в своих целях? Да. С его помощью она выманит остаток шайки. Он сам приведет к ней этих людей. На губах Батори заиграла улыбка. Похоже, визит в Англию пройдет веселей, чем ей думалось.

Она позволит Котфорду и его подчиненным еще некоторое время пожить. Не из жалости или сострадания — ей, совершенному хищнику, такие чувства были неведомы. Но жажда крови может и потерпеть одну ночь — оно того стоит. Подкину-ка я новым пешкам еще один кусочек головоломки.

Забравшись в карету, Батори постучала тростью с золотым наконечником по потолку. Черный экипаж выехал с кладбища и помчался на юг, в Уайтчепел.

Кристан была измотана донельзя. Ступни покрылись волдырями от многочасового хождения по улицам. Газеты, призванные сделать ее туфли немного теплее, размякли и теперь испускали мерзкий запах гниющей рыбы. Уже почти доковыляв до своей убогой каморки на Девоншир-сквер, Кристан расслышала цокот лошадиных копыт. В ее плачевном положении нельзя было упускать ни одну возможность подзаработать. Напялив улыбку, она обернулась и увидела черную карету, богато украшенную позолотой. Чем-то ее вид настораживал. Карета не может ехать без кучера! Потом Кристан пришла в голову другая мысль. Сейчас с каждым годом появляются новые изобретения. Конечно, позволить себе такие игрушки могут только состоятельные люди. Видимо, эта странная карета — помесь автомобиля и обычного конного экипажа. Почуяв близость богатства, Кристан оживилась. В эту ночь она уже обслужила пятерых, но полученных от них грошей вряд ли хватит на нормальный обед. Богач из кареты может стать ее клиентом. Если вести себя правильно, то у нее будет чем заплатить за квартиру на месяц вперед. Сегодня ей обязательно должно повезти!

Колеса экипажа замерли в нескольких дюймах от потрепанных туфель. Сейчас откроется дверца, и перед Кристан предстанет симпатичный джентльмен… Для ее зада лучше сиденье с дорогой обивкой, чем холодные булыжники в каком-нибудь переулке. Похоже, начинать придется ей самой. Кристан облизала губы, потрескавшиеся на мартовском ветру, поправила блузу, чтобы повыгоднее выставить свой «капитал» — пышную грудь. Затем грациозно, насколько позволяла никудышная обувь, подошла к экипажу и легонько стукнула в изящно отделанную дверцу.

— Ищете кого-то, сэр?

Молчание. Строим из себя недотрогу, значит.

— Эй! Есть тут кто?

Отодвинув кроваво-красную занавеску, из окошка высунулась рука в черной перчатке и протянула испанский золотой дублон. Кристан с алчной улыбкой схватила монету.

— Вот теперь мы говорим на одном языке, милок.

Дверца экипажа медленно отворилась, и палец с дорогим кольцом поманил Кристан внутрь. За такую цену джентльмен мог делать с ней все, что пожелает. Профессиональное чутье подсказывало Кристан: если мужчина готов отдать немалые деньги обычной проститутке, то он имеет на уме нечто особенное. Пусть даже ей причинят боль — она подыграет. Если повезет, клиент может стать постоянным.

Кристан проворно спрятала монету в блузке, подала руку хозяину кареты и влезла внутрь.

Когда дверца захлопнулась, Кристан наконец увидела лицо клиента. К ее изумлению, это был вовсе не джентльмен, а красивая голубоглазая женщина с волосами цвета воронова крыла, одетая в мужское пальто и фрак. Кристан очень обрадовало, что на сей раз не придется терпеть грубых мужских тычков. Быть может, прекрасная дама утолит самые потаенные ее желания… Эта мысль приятно возбуждала.

Экипаж Батори несся вдоль Темзы, приближаясь к Тауэру. Из ноздрей вороных кобыл валил пар. Наезжая на торчавшие из мостовой булыжники, карета подпрыгивала.

Вдруг шестерка лошадей остановилась; головы их откинулись, словно кто-то натянул невидимые поводья. В Сити стояла глубокая ночь, до рассвета оставалось не меньше часа, на улицах не было ни души. Никаких свидетелей. Дверца кареты медленно отворилась, и Батори с легкостью, точно мешок с тряпками, вышвырнула окровавленное тело проститутки в Темзу.

Глотка Кристан была вырвана, на лице застыло выражение бесконечного ужаса. Из разрезанного корсета вываливались груди, панталоны свисали ниже щиколоток. Графиня не позволила этой аппетитной рабе Господней умереть скромницей. Следом за трупом на мостовую полетела сумка Кристан. Содержимое — мелкие монеты, платочек, четки — рассыпалось. При виде четок Батори расхохоталась. Какое лицемерие! Тело проститутки медленно поплыло по реке. Мертвые глаза смотрели в небо. Для Батори всегда было тайной, как никчемные люди вроде этой шлюшки умудряются хранить любовь к Богу. Что хорошего Он для них сделал?

Рука в черной перчатке бросила золотой дублон в Темзу. Графиня улыбнулась.

Можешь забрать его с собой, я не против.

«Готово, инспектор Котфорд», — подумала Батори.

Глава XXIV

Квинси со всех ног мчался к станции Сент-Дэвид. Почему родители не открыли ему своего прошлого? Для чего понадобилось убивать отца? Почему мать предала своих друзей? Мысли беспорядочно метались. Сквозь шум дождя юноша различил знакомый свист: поезд уже отбывал со станции. Времени покупать билет не было. Если он не уедет из Эксетера как можно быстрее, то лишится рассудка; следующий же поезд только через три часа. Недолго думая, Квинси выбежал на рельсы, поравнялся с задним вагоном и прыгнул на ступеньку, чудом удержавшись на ногах. Чтобы не упасть с набирающего скорость поезда, ему пришлось изо всех сил вцепиться в свисавшую с крыши цепь. Сердце колотилось как бешеное. Восстановив наконец равновесие, юноша обернулся и увидел, как исчезает вдали Эксетер. Больше он в родной город уже не вернется. Отец погиб, вера в мать утрачена навсегда. Теперь его ничто здесь не держит.

Через несколько минут Квинси разыскал в одном из вагонов удобное место. На душе было неспокойно. Что в книге Стокера правда? Неужели «не-мертвые» действительно ходят по этой земле? Трудно поверить в такую нелепицу. Из письма матери следовало, что подобные монстры действительно существовали… один из них убил отца Квинси и разрушил его семью. В юноше проснулась жгучая жажда мести. Как бороться с этим злом? Много веков назад его новый враг распоряжался судьбами целых армий. Жестокий, беспощадный, этот монстр не уступал в силе самому дьяволу. Квинси же остался в одиночестве. Кроме него, о Дракуле знала лишь горстка храбрых героев. Их союз распался десятки лет назад; теперь почти все лежат в могиле. И все-таки к одному из них можно обратиться и сейчас. Мина добросовестно вела хронику его подвигов. Бок о бок с Квинси П. Моррисом он служил во Французском Иностранном легионе, о солдатах которого слагали легенды. Во Вьетнаме защищал Туенкуанг, осажденный китайскими войсками; побывал в плену у каннибалов на Маркизских островах и сумел спастись; охранял корейскую императрицу от подосланных японцами убийц. И главное, этот человек лицом к лицу сошелся в битве с князем Дракулой и остался жив. «Да, — подумал Квинси. — Я обязательно повидаюсь с Артуром Холмвудом».

Когда экипаж Квинси остановился перед воротами особняка, принадлежавшего Артуру Холмвуду, так же известному как лорд Годалминг, солнце уже клонилось к западу.

Расплатившись с кэбменом, Квинси вылез из повозки… и уставился, разинув рот, на величественное здание. Размерами оно превосходило семейное гнездо Харкеров по меньшей мере втрое. Да, Холмвуд — настоящая загадка. Казалось бы, ничто не мешало ему спокойно наслаждаться преимуществами огромного состояния. Вместо этого он раз за разом рисковал своей жизнью. Теперь Квинси восхищался им еще больше. С таким человеком нужно считаться… если кто и поможет, то лишь он.

В романе Стокера не упоминалось, при каких обстоятельствах познакомились герои. О связывавших их долгих отношениях Квинси узнал из записей Мины. Как выяснилось, мальчиками Джек, Артур и Квинси посещали один и тот же частный пансион в окрестностях Лондона. Отец Джека, выдающийся врач, не хотел, чтобы кругозор его сына ограничивался преподанными в приходской школе знаниями. В итоге юного Сьюарда отправили в частную протестантскую школу, где ему предстояло общаться с мальчиками из более высоких кругов. Там Джек и сдружился с Артуром.

Отец Квинси П. Морриса, Брутус, держал крупное ранчо в Техасе. В 1861 году, когда разразилась Гражданская война, штат закрепил за собой право как не выходить из состава США, так и не вливаться в Конфедерацию. Для упрочения дипломатического статуса Техаса в Лондоне открылось посольство, во главе которого встал Брутус. Как и полагалось человеку его положения, бывший фермер отправил сына все в ту же элитную школу. Больше всего на свете Квинси П. Моррис жалел, что из-за юности лет не смог участвовать в Гражданской войне. В конце концов его отослали домой — усмирять восставших индейцев и покорять Дикий Запад. Вдохновленный подвигами друга на Великих равнинах, Артур подбил его записаться в Иностранный легион. Джека Сьюарда, которого манила слава ученого, им склонить на свою сторону не удалось — тот уже стал студентом престижного Амстердамского свободного университета и ассистировал профессору Абрахаму ван Хелсингу.

Преодолев последнюю ступень парадного крыльца, Квинси Харкер помедлил, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Если явиться в таком виде, великий Артур Холмвуд может принять его за мальчишку-посыльного. Юноше пришло в голову, что в этом самом месте братство героев нередко проводило свои встречи. Здесь родился их замысел избавить мир от Дракулы. И тем не менее, даже при поддержке такого человека, как Артур Холмвуд, они потерпели поражение. Квинси пугало, что для него этот враг слишком силен.

Юноша потянулся к дверному молотку… и нащупал пустое место. Оглянувшись, он заметил рядом с дверью шнурок и понял свою ошибку. Разумеется, столь обеспеченный человек может позволить себе любую роскошь — в том числе и приятную новинку, называемую «дверным звонком».

Квинси дернул за шнурок. Раздался приглушенный звон. И ни звука больше. Еще раз. Опять никакого ответа. Он уже решил постучать, как в приоткрывшейся двери показалось лицо дворецкого.

— Чем могу вам помочь?

— Мое имя Квинси Харкер, я хотел бы видеть… — Квинси осекся. Таких людей следует именовать полным титулом. — …лорда Годалминга, по делу необычайной важности.

Дворецкий приотворил дверь еще на несколько дюймов и выставил перед собой серебряный подносик. К счастью, Басараб обеспечил своего молодого протеже запасом визитных карточек. Обшарив все пальто, Квинси нашел их в самом дальнем кармане. Его собеседник в недоумении поднял бровь: приличные джентльмены носят карточки в специальных футлярах.

— Подождите минутку, пожалуйста, — сказал дворецкий и закрыл дверь.

От волнения у Квинси подергивалась нога. За последние дни он столько узнал о Холмвуде! Случившееся в Трансильвании было лишь вершиной айсберга. Среди вещей Мины нашлось немало газетных вырезок, повествующих о жизни Холмвуда после схватки с Дракулой. Хотя после смерти отца Артур стал лордом Годалмингом, до возвращения из Трансильвании он пользовался титулом довольно редко. Не потому ли, что не верил в смерть Дракулы? Как бы там ни было, лорд Годалминг не отсиживался в своем особняке. Он участвовал в парусных гонках по Темзе и победил, научился отлично играть в поло, стал записным дуэлянтом. Лорд часто брался за пистолеты и шпагу, чтобы защитить свою честь; от его руки погибло трое, еще двенадцать человек получили раны. От мужчины, поставившего все на кон ради любимой женщины — Люси Вестенра, — Квинси другого и не ждал. Вместе они встанут плечом к плечу против нового зла.

Квинси вспомнилось, как в детстве ему представили некоего «дядю Артура». Конечно же, это был Артур Холмвуд. Однако лорд не поддерживал с Харкерами никаких отношений вот уже двадцать лет — скорее всего причина крылась в предательстве матери и пьянстве отца. Хорошо бы Холмвуд сумел закрыть глаза на их позор и не отказал Квинси в доверии.

Таких людей, как лорд Годалминг, оставалось все меньше — порода вымирала. Когда один из давних друзей его отца прогадал с капиталовложениями и разорился, Холмвуд не стал безучастно наблюдать, как у того отбирают землю и деньги, а женился на его дочери, которой совсем не знал. Квинси надеялся, что в его случае лорд проявит не меньшую доброту.

При мысли о собственном отце юношу охватило раскаяние. Возможности извиниться уже не будет — именно теперь, когда он знал, как сильно отец любил его. Джонатан Харкер пожертвовал всем ради сына, и Квинси намеревался доказать, что достоин жертвы.

Наконец, после долгого ожидания, дворецкий вновь отворил дверь и произнес:

— Лорд Годалминг готов вас принять.

Квинси сделал шаг вперед, но дворецкий вдруг преградил ему путь, после чего выразительно кашлянул и опустил взгляд на грязные ботинки посетителя. Пристыженный юноша поскреб подошвы о чугунную скобу у двери.

Лишь после этого его препроводили в кабинет Артура Холмвуда. Дворецкий взял пальто юноши и удалился, закрыв за собой двери.

По характерному запаху, стоявшему в комнате, Квинси понял, что ему уже приходилось здесь бывать, и неожиданно на него потоком обрушились воспоминания. Он узнал темно-красную обивку на стенах — работа самого Уильяма Морриса.[39] На всех видных местах висели шпаги, рапиры и кинжалы. За годы актерства Квинси довелось иметь дело со множеством бутафорских мечей; это оружие было настоящим и очень недешевым. Хотя на некоторых лезвиях виднелись зазубрины, следов крови юноша не заметил.

В сознании всплыл образ из детства: он хочет потрогать одну из этих шпаг, но отец хватает его за руку: «Осторожно, поранишься».

Квинси была знакома и дубовая мебель ручной работы, и цветные стекла в окнах, и длинные полки, на которых стояло больше книг, чем он мог бы прочесть за всю свою жизнь.

А еще в его памяти остался портрет красивой женщины с рыжими волосами. Той же самой, что была изображена на фотографии, которую его мать всегда держала при себе.

Квинси повернул голову, однако место над камином, где она когда-то висела, занимал простенький пейзаж.

— Портрет Люси… — задумчиво пробормотал он.

— Картину, о которой вы говорите, — раздался голос сзади, — десять лет назад пришлось снять — из уважения к Бет, моей жене.

Артур Холмвуд, наследственный лорд Годалминг, сидел за массивным столом из красного дерева. В свете изящной лампы поблескивал серебряный поднос с визитной карточкой.

Квинси как громом поразило. Артур Холмвуд родился на несколько лет раньше Джонатана, но незнакомого человека, увидевшего их вместе, пришлось бы долго в этом убеждать. Копна светлых волос, волевой подбородок, стальная голубизна глаз… теперь ясно, почему из всех поклонников Люси отдала предпочтение этому мужчине. Бедному доктору Сьюарду с самого начала не на что было рассчитывать.

Квинси выпрямился.

— Добрый вечер, мистер… лорд Годалминг. Простите, я вас не заметил.

— Уверен, вы явились сюда не за тем, чтобы обсудить обстановку моего кабинета.

Резкость его тона удивила Квинси, и все же он продолжил:

— Я сын Джонатана и Мины Харкер…

— Я знаю, кто вы, мистер Харкер. Коньяку?

— Нет, благодарю вас. — Квинси надеялся, что отказом ясно дает понять: пагубные привычки отца ему не свойственны.

Лорд Годалминг встал из-за стола и прошел в противоположный угол комнаты, к заставленному бутылками бару. Впечатление он производил внушительное: рост выше среднего, костюм идеально подогнан под стройное, мускулистое тело. Тугая, как барабан, грудная клетка, на шее ни следа обвисшей кожи, характерной для большинства мужчин его лет. Двигался он, однако, с такой благородной степенностью, что Квинси было трудно поверить в истории с головокружительными приключениями. Только седые прожилки на висках выдавали истинный возраст Холмвуда — пятьдесят с лишним, но этот штрих лишь придавал его облику утонченность. Взяв хрустальный бокал и графин, Артур обернулся, и Квинси тут же бросились в глаза два легких изъяна в его внешности: шрам на правой щеке и обрезанная мочка уха. Любопытно, что за бой мог оставить такой след на лорде Годалминге?

Артур налил в бокал коньяку.

— Так что же, скажите на милость, привело вас сюда, мистер Харкер?

— Думаю, вы знаете.

— Не имею ни малейшего понятия.

— На прошлой неделе был убит мой отец.

— Да, я читал об этом, — равнодушным тоном откликнулся Артур. — Мои соболезнования. — Он стал согревать напиток в ладонях.

Квинси никак не мог взять в толк, что стоит за отчужденностью Холмвуда.

— Вероятно, вам известно и то. что две недели назад в Париже убили Джека Сьюарда?

Артур помрачнел, закрыл глаза и молча поднес бокал к носу, вдыхая аромат.

Квинси повысил голос:

— Вы меня слышали? Джек…

— Слышал. — Артур вдруг распахнул глаза и впился в Квинси взглядом. У юноши появилось ощущение, что больше всего лорду хочется его убить. — Джек вел себя как последний дурак. Совал нос в дела… которые лучше не ворошить.

— Джек Сьюард был вашим другом!

Глаза лорда сузились в щелочки, и он угрожающе надвинулся на Квинси.

— Нет, морфийным наркоманом, потерявшим все — состояние, репутацию, дом и семью!

Чувство самосохранения молило Квинси остановиться. Но если он хочет, чтобы этот человек его уважал, надо стоять на своем. Выпрямившись, юноша твердо посмотрел лорду в глаза.

Гнев Артура улетучился так же быстро, как и возник, и его место заступила глубокая печаль.

— Старый дурак не хотел отпустить свое прошлое… — проговорил Холмвуд, стремительным глотком осушив бокал — словно надеялся залить коньяком неприятные мысли.

— Моего отца убили через несколько дней после доктора Сьюарда. На совпадение не похоже, вы согласны? — спросил Квинси. — Вы и ваша супруга в опасности.

Артур расхохотался и наполнил бокал по новой.

— Опасность? Мистер Харкер, вы не понимаете даже смысла этого слова!

Квинси не мог поверить, что перед ним тот же самый Артур Холмвуд, который на лихом жеребце влетел в толпу цыган и завязал с ними бой — с ними и Дракулой. Кто-кто, а этот человек должен был осознавать серьезность угрозы. Квинси охватила ярость; потеряв над собой власть, он подбежал к Артуру и схватил его за руку.

— Дракула вернулся, чтобы отомстить, и вы это знаете. Помогите мне покончить с ним раз и навсегда.

Смерив Квинси ледяным взглядом, Артур резко, без церемоний высвободил руку.

— Это безрассудно с вашей стороны, мистер Харкер. Смело, но безрассудно. Значит, она все-таки рассказала вам.

— Нет, я выяснил все без посторонней помощи, — возразил Квинси, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Дракула мертв. Я видел, как он издох. — Артур отставил графин и прошел обратно к столу. — Все мы видели.

Что за ослиное упрямство?!

— Моего отца посадили на кол. Кто еще мог это сделать, как не Цепеш?

— На мою долю выпало достаточно испытаний, мистер Харкер. Я бился на полях адских сражений, переплывал океаны крови. Теперь все это в прошлом. Возвращаться туда я не хочу. — Лорд позвонил в колокольчик, вызывая дворецкого.

Квинси треснул кулаком по столу.

— Трус!

Он был уверен, что Артур не оставит оскорбления без ответа, но в голубых глазах не отразилось никаких эмоций.

— Езжайте-ка вы домой, мальчик, — вздохнул Холмвуд. — Еще поранитесь.

Послышались шаги дворецкого.

— Значит, наша встреча закончена?

— Всего вам доброго, мистер Харкер. — Артур взял со стола миниатюрную книжицу, открыл на заложенной странице и погрузился в чтение.

Дворецкий протянул юноше пальто.

— Прошу вас, сэр.

Пораженный до глубины души, Квинси некоторое время стоял без движения. Затем схватил пальто, метнулся к столу и вырвал книгу у Артура из рук. Их глаза встретились.

— Я не буду вас жалеть, когда вы станете следующим! — рявкнул он, надеясь, что наживка сработает.

Однако вместо того чтобы принять вызов, Артур уставился на невзрачную картину над камином и тихо, почти шепотом, проговорил:

— Сомневаюсь, что меня хоть кто-то пожалеет.

Снова оказавшись на улице — уже стемнело, — Квинси задумался над только что случившимся. Таинственная сила, вогнавшая Джека Сьюарда в пучины безумия, сбившая с пути истинного его мать, погубившая душу его отца, не оставила в стороне и Холмвуда. Лордом Годалмингом он стал себя называть лишь потому, что Артура Холмвуда больше не существовало. Теперь Квинси знал: лорд Годалминг дрался на дуэлях без мыслей о чести. Он делал это, надеясь обрести в бою смерть.

Глава XXV

В окна Скотленд-Ярда лился лунный свет. У Котфорда уже слипались глаза, но он продолжал работать. Слева на его столе лежал отчет о вскрытии трупа Люси Вестенра и подборка черно-белых фотографий склепа. Справа — снимки с места убийства неизвестной, сделанные пятью днями ранее. Инспектор переводил взгляд с одной группы фотографий на другую. Женщину в переулке убили точно таким же образом, как и Люси Вестенра двадцать пять лет назад. Для Котфорда связь между двумя преступлениями была очевидна, но однозначных доказательств так до сих пор и не отыскалось. Обратиться к начальству он пока не мог: его версию отвергнут как ни на чем не основанное предположение. Вот почему Котфорд снова и снова просматривал материалы по делу, надеясь обнаружить некую упущенную деталь, которая подтвердит: оба убийства совершены одними и теми же руками.

Он помотал головой, чтобы отогнать дремоту. Многодневная бессонница давала о себе знать.

— Инспектор!

Голос сержанта Ли вырвал его из объятий сна.

— Да… в чем дело? — спросил Котфорд. Шея его совсем онемела. В глаза бил яркий солнечный свет.

— Найдена еще одна жертва!

— Где?

— В Темзе, сэр. Неподалеку от Тауэра.

Котфорд стянул пальто со спинки стула и бросился к двери.

На холодном берегу Темзы, в нескольких ярдах от доков святой Катерины, что прямо к востоку от Тауэра, собралась небольшая толпа. Инспектор Хантли руководил извлечением трупа из воды. Один конец веревки обвивал жертву вокруг талии, другой крепился к седлу лошади-тяжеловоза. Разглядев разорванный корсаж и обнаженные груди покойницы, зеваки дружно ахнули. Чуть только тело перевалилось через ограждение и упало на мостовую, Хантли, как подобало джентльмену, снял куртку и прикрыл верхнюю часть тела несчастной — ни к чему лишать ее последней толики достоинства. Полицейский врач присел рядом с трупом и приступил к предварительному осмотру, вполголоса обсуждая что-то с инспектором.

В нескольких шагах от них горько плакала девушка в такой же поношенной и откровенной одежде. Стоявший рядом детектив-констебль записывал в блокнот сбивчивые показания.

— …и вот потом я увидела Кристан, она как раз поворачивала на Девоншир-сквер. С ней никого не было… Она там живет… снимает комнатку за двенадцать пенсов в месяц… то есть жила…

Девушка разразилась рыданиями. Котфорд приметил, что из кармана детектива-констебля выглядывал платок, однако малый и не думал предложить его свидетельнице. Какая-никакая, но она ведь женщина, черт бы тебя побрал!

Проталкиваясь сквозь толпу, Котфорд искал по карманам собственный платок. Однако его опередили. Девушка с благодарностью приняла платок от другого джентльмена; к удивлению инспектора, это был Хантли. Заметив Котфорда, он слегка нахмурился, затем взял его и сержанта Ли под руки и отвел в сторонку.

— Что вы здесь делаете, сержант Ли? — отчеканил Хантли. — Теперь-то ясно, в тот переулок инспектор Котфорд наведался не случайно… Как ему удалось заморочить вам голову? Общение с человеком его репутации может повредить вашей карьере. — Повернувшись к Котфорду, Хантли продолжил: — Уверен, инспектор со мной согласится.

— Само собой. Только имейте в виду: цель оправдывает средства.

Ли кашлянул и уже открыл рот, но Хантли жестом заставил его умолкнуть.

— Лучше ничего не говорите, пока мое хорошее мнение о вас еще можно спасти… Инспектор Котфорд, позвольте мне для начала поблагодарить вас. Сержант Ли должил, что вы обнаружили в переулке следы крови и отпечатки подошв еще одной жертвы. Вы предпочли поставить в известность меня, а не мое начальство, и этот факт убедительно доказывает: вы по-прежнему соблюдаете профессиональную этику в отношениях с коллегами.

Котфорд кивнул.

— Мой долг — найти убийцу, и ничего более.

— Так вот, разрешите вернуть вам долг чести, — сказал Хантли. — Буду весьма благодарен, если вы воздержитесь от дальнейших выводов. Мы с вами хорошо знакомы, так что позвольте мне говорить начистоту. Между сегодняшней жертвой и женщиной из переулка не существует никакой связи. Эта бедняжка — всего лишь бедная проститутка, над которой надругался жестокий клиент. В нашем районе такое не редкость. И напротив, женщина, которую расчленили пять дней назад, отнюдь не бедствовала. Допускаю, что в ее смерти может быть повинно, как вы и предполагали, третье лицо, и все же настаиваю — это преступление на почве страсти. Вероятнее всего, тут не обошлось без ревнивого мужа. Будьте покойны, я непременно его найду.

— Для меня в этом деле присутствует личный интерес, — ответил Котфорд. — Я не ищу славы и отнюдь не горю желанием подставить вам подножку. С радостью предоставлю любые найденные улики, прежде чем отправлять их прокурору. Как я уже сказал, для меня важнее всего привести убийцу к ответу.

— Буду предельно откровенен, инспектор Котфорд — В голосе Хантли прибавилось раздраженных ноток. — Если вы начнете мешать расследованию или сеять в обществе панику дикими теориями, у меня не останется иного выбора, как спасать свою репутацию и доложить обо всем начальству — Пожалуйста, не доводите до этого. Не порочьте свое доброе имя, гоняясь за призраками.

Не дожидаясь ответа, Хантли похлопал Котфорда по спине, ободряюще ему улыбнулся и пошел встречать прибывших журналистов.

Встревоженный Ли приблизился к инспектору и шепнул ему на ухо:

— Что на него напало?

— Инспектор совершенно прав. Вы должны подумать о своей семье. Если пожелаете оставить это дело прямо сейчас, я не обижусь.

Ли посмотрел ему в глаза.

— Я буду с вами, пока вы на правильном пути, инспектор.

Котфорд ответил ему улыбкой, и они вместе проследовали к трупу женщины возле ограждения набережной. Ее волосы сильно вымокли, но рыжий — точно как у Люси Вестенра — цвет угадывался без труда. Лицо можно было бы назвать красивым, если бы не застывшее на нем выражение абсолютного ужаса. Широко распахнутые зеленые глаза слепо глядели вдаль. Мяса на шее осталось всего ничего — проглядывали кости. Рана выглядела так, словно над ней поработал голодный зверь, а не человек. Похоже, убийца и в самом деле безумен…

Не растратил ли Котфорд понапрасну бесценное время, разыскивая улики? Не стоила ли его обстоятельность и неторопливость человеческой жизни? Затягивать теперь нельзя. Инспектор взволнованно посмотрел на Ли. Что-то в показаниях плачущей женщины не давало ему покоя. Последний раз жертву, Кристан, видели в двух шагах от Девоншир-сквер.

Девоншир-сквер? Это ведь в нескольких минутах ходьбы от… от гостиницы, в которой остановился ван Хелсинг.

— Будь он проклят! — В голове Котфорда мутилось от ярости. — Не уходите, сержант. Выясните все, что сможете.

И не сказав больше ни слова, он побежал на север.

Глава XXVI

Старику пришлось использовать трость, чтобы как следует устроиться в чрезмерно мягком бархатном кресле. Там, где некогда располагался грандиозный бальный зал в викторианском стиле, сейчас был устроен роскошный ресторан при гостинице. Знакомая обстановка, неподверженная времени, подействовала на старика успокаивающе. Минуту назад он управился с холодным томатным супом-консоме и теперь с нетерпением ждал, когда принесут бифштекс и пирог с почками. С тех пор как ему довелось в последний раз трапезничать в «Грейт-Истерне», минули десятки лет, но вкус и запах здешней еды не забывались. Наконец в дверях возник юноша с серебряным подносом; у старика потекли слюнки. К. его крайнему удивлению, это был не официант, а портье.

— Молодой человек, разве вы не видите — я собираюсь обедать!

— Прошу прощения, сэр. — Портье снял с подноса крышку и подвинул его к старику. — Вам только что прибыла телеграмма. Переслали из Амстердама.

Старик взглянул на желтый конверт. Как правило, в телеграммах сообщаются дурные вести. Вряд ли сейчас ему повезло.

— Благодарю, — сказал он со вздохом, после чего взял конверт с подноса и положил вместо нее монетку в полкроны. Отвесив вежливый поклон, портье с невозмутимым видом спрятал награду в карман и ушел. Видимо, мальчишка из продуктовой лавки нашел записку и действовал точно по Инструкции.

Старик вскрыл конверт столовым ножом.

Телеграмма Мины Харкер, Эксетер — профессору Абрахаму ван Хелсингу, Амстердам

КВИНСИ НАЧАЛ ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ. ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО. ВЫ НАМ НУЖНЫ. МИНА

Его всегда восхищали воля и сила духа Мины Харкер; эти качества сослужили им большую службу во время приключений в Трансильвании. Впрочем, благодаря им же Мина становилась подчас непредсказуемой. Женщина, склонная принимать самостоятельные решения, опасна. Если не считать сексуальных мотивов, мужчиной управляют логика и разум. Женщины во всем подчиняются эмоциям — и действуют, исходя только из них, как подсказывал старику опыт.

Встретив демона-искусителя, Мина поначалу сдалась без боя. Только преданность мужу помогла ей вернуться на тропу добра. Теперь Джонатан мертв, и ничто ее не сдерживает. Если соблазн повторится, станет ли она противиться своим желаниям?

На столе стоял поднос с бифштексом и пирогом. Запах от еды шел изумительный — точно такой, как ему запомнился. В желудке урчало… и все же старик перечитал телеграмму еще раз. Квинси Харкер начал задавать вопросы. Ничего удивительного: от мальчика слишком многое утаивали, а любая тайна — как цветок под снегом: рано или поздно пробьется наружу, к свету.

Интересно, сумеет ли Квинси совладать с мрачными секретами прошлого? Надо думать, он унаследовал от отца непоколебимую веру… но вместе с ней, возможно, и материнскую силу воли. Это уже не так отрадно. В любом случае, если Квинси, подобно матери, столкнется лицом к лицу с демоном, то ему придется делать выбор. В молодости всем свойственно совершать необдуманные, своевольные поступки. Пожалуй, этот юноша может стать опасен.

Старик нахмурился, встревоженный новой мыслью: не исключено, что ему придется собственными руками уничтожить Квинси. Хватит ли у него сил, чтобы убить мальчика, которого он когда-то любил как родного сына? Господи, хоть бы до этого не дошло! Ван Хелсингу стало не до еды; он поднялся из-за стола, взял трость и заковылял к вестибюлю. Быть может, теперь ему уже никогда не насладиться вкусом здешних бифштексов и пирогов…

Добравшись до лифта, старик вздохнул. Жизнь в лучшем смысле слова состоит из особенных, незабываемых минут. Сколько уготовано каждому из нас? Для него таких мгновений осталось всего ничего. И чума на этих Харкеров! Хватило же им глупости, чтобы скрывать все от сына столько лет! Невежество порождает злобу. По-своему пытаясь защитить любимое дитя, Джонатан и Мина навлекли на него страшную беду. Демон уже разыскивал Квинси; надо его опередить.

— Итак, стервятники наконец-то собрались в полном составе, — произнес мужской голос за спиной ван Хелсинга.

Этого голоса он не слышал уже очень давно.

— Котфорд! — ванн Хелсинг развернулся, используя трость как ось.

Да, посреди гостиничного вестибюля стоял призрак из прошлого. Котфорд постарел, растолстел, но по-прежнему производил впечатление дельного сыщика. В юности его мало заботили условности, принятые в обществе. С возрастом грубая натура Котфорда явно не смягчилась: он даже не потрудился снять шляпу, войдя в помещение.

— Смерть тащится за тобою, как вонь за свиньей, ван Хелсинг.

ван Хелсинг сделал шаг к Котфорду, тяжело опираясь на трость. Отличный штрих: стоит притвориться немощным старичком, и никто тебя ни в чем не заподозрит.

Инспектор как мог скрывал, что ему все еще не хватает дыхания. Путь от Темзы до гостиницы он проделал едва ли не бегом. Любопытно, не без умысла ли ван Хелсинг остановился именно в «Грейт-Истерне»? До открытия гостиницы в 1884 году здесь действовала психиатрическая лечебница; бывший ученик профессора, доктор Джек Сьюард, содержал в Уитби такую же.

За годы службы Котфорд твердо уяснил: хищники предпочитают охотиться как можно ближе к своему логову. «Грейт-Истерн» располагался на Ливерпуль-стрит, к западу от улицы Бишопсгейт. Буквально в нескольких шагах находилась Девоншир-сквер, где в последний раз видели Кристан. Безумцу не хватило терпения выждать хотя бы сутки, прежде чем разделаться с очередной жертвой. У Котфорда пока не было бесспорных улик против ван Хелсинга, однако позволить ему унести еще одну жизнь он не мог. Как и в случае с миссис Харкер, инспектор рассчитывал ошеломить подозреваемого. Потрясение на лице профессора говорило, что визита давнего знакомого он не ожидал. Хорошее начало.

— Еще не отошли отдел, детектив-констебль? — поинтересовался ван Хелсинг.

— Инспектор.

— Да, вполне в британском духе. Провалы у вас маскируют, повышая неудачников в должности.

Шпилька оказалась болезненной, но Котфорд заставил себя проглотить обиду и парировал:

— В Уайтчепеле снова убивают женщин… а вы тут как тут. В 1888 году вам удалось ускользнуть от правосудия. На этот раз я упеку всю вашу банду за решетку.

— Да откройте же глаза, Котфорд. Против этого зла вы с вашим правосудием бессильны. — ван Хелсинг повернулся к лифту.

Разъяренный инспектор буравил взглядом его спину. Таких, как ван Хелсинг, он искренне презирал: притворяются учеными, а чуть столкнутся с тайной, неподвластной их умам, начинают лепетать о сверхъестественном. Бесславное порождение минувшей эпохи.

Профессор вызвал лифт. По вестибюлю эхом пронесся голос Котфорда, хриплый от бесчисленных возлияний виски:

— Я вскрыл могилу Люси Вестенра.

ван Хелсинг застыл как громом пораженный, потом медленно обернулся. Его глаза за стеклами очков сверкали от бешенства.

Старик процедил сквозь зубы:

— Вы влачите пустяковую жизнь и полностью ею довольны. Считаете, что в мире машин и позабывшего обо всем просвещения ничто вам не угрожает. Не замечаете древнего языческого зла, что смердит под самыми вашими ногами… не желаете обращать на него внимания.

К этой минуте взгляды всех, кто находился в вестибюле, были обращены на них двоих. Котфорда это нисколько не беспокоило: пускай себе слышат. Пора уже вывести ван Хелсинга на чистую воду.

— Это вас уволили из Амстердамского университета за то, что вы таскали трупы с местного кладбища! — рявкнул инспектор. — Вогнать в сердце железный штырь, изувечить тело — вот и вскрытию конец.

Его голос заполнил все помещение, наводя страх на зевак. Сдерживаться Котфорд не желал. В свое время у него была возможность налюбоваться на самодуров, тревожащих мертвые останки. Как и ван Хелсинг, священник из его родной деревушки был уверен, что делает святое дело, когда вскрывал могилу его брата.

— Это вас, — продолжал он, — лишили медицинской лицензии, когда из-за ваших экспериментальных переливаний погибло несколько пациентов. Выяснить их группу крови вы не потрудились. Утверждали, будто несчастные умерли от укуса вампира…

— В те годы ни один врач не знал о существовании групп крови, невежественный вы болван. Их открыли в 1901 году. Я действовал в интересах пациентов и сделал для них все, что мог.

Котфорд смерил старика презрительным взглядом. Если бы профессор занимался наукой, а не мифологией, он бы спасал жизни, а не нес смерть. На лице ван Хелсинга читалась паника; он чувствовал, что симпатии постояльцев гостиницы не на его стороне. Сердце Котфорда бешено колотилось. Пора нанести решающий удар!

— Это вы и те несчастные, которым вы заморочили голову, убили всех тех женщин двадцать пять лет назад. Я вижу перед собой самого дьявола, ван Хелсинг! Вижу… Джека Потрошителя!

В вестибюле поднялся беспокойный шепот. Мужья инстинктивно прикрывали жен. Родители поспешно уводили детей. Все старались как можно дальше отойти от ван Хелсинга — человека, только что обвиненного в убийстве. Теперь старик казался как никогда уязвимым и беззащитным.

Инспектор ожидал, что гордость вынудит его публично сознаться в своих преступлениях. Однако плечи старика лишь разочарованно поникли. Он с нескрываемой жалостью посмотрел на Котфорда.

— Вы так ничего и не видите. И то, чего вы не видите, неизбежно вас погубит.

Что-то в тоне ван Хелсинга не на шутку испугало Котфорда, а ведь он считал себя человеком не робкого десятка. Старик переломил ситуацию в свою пользу; теперь занервничал уже сам инспектор. Неужели это угроза?

Отъехала дверь лифта. Профессор кивнул лифтеру, чтобы тот не дал ей закрыться. Инспектор силился добавить еще что-нибудь, но от слов ван Хелсинга в голове у него все перемешалось. Наконец кабина увезла старика вверх, и Котфорд остался в одиночестве. Все в вестибюле глядели на него.

— Вздор! — воскликнул Котфорд. Глупо получилось. Да разве выбьешь признание из такого плута? Чтобы призвать Абрахама ван Хелсинга к ответу, потребуются иные средства.

Глава XXVII

Прошлое стало тюрьмой, побег из которой невозможен. В последние дни Мина чувствовала, как стены ее камеры сжимаются все сильнее. Джонатан, которого она так любила, погиб, Квинси сбежал. Все чаще заявляла о себе паранойя: Мина то и дело ловила себя на том, что выглядывает из окна на улицу. Был у нее и тюремщик — нестерпимый страх, что на пороге дома с минуты на минуту появится Котфорд. Чтобы уберечься, нужно придумать новый план.

После ухода сына она погрузилась в изучение бесчисленных страниц, разбросанных по полу. Сидя в магическом бумажном круге, Мина просеивала, словно через сито, остатки минувшей жизни. Надо было остановить Квинси. И не пришлось бы сейчас думать, как он поступит дальше. Хочет того Квинси или нет, без ее защиты ему не обойтись. Над Англией нависла ночная тьма… и все козыри были у хищного врага.

Мина открыла толстую папку, в которой хранила сведения о друзьях. Сверху лежало досье Артура Холмвуда; на обложке был обозначен его адрес. На месте Квинси первым делом она отправилась бы именно к Артуру. К несчастью, мальчику неоткуда знать, как сильно тот изменился. Даже если лорд Годалминг и согласится его принять, вряд ли из этого что-то выйдет. В отличие от Джонатана и Мины лорд после возвращения из Трансильвании не искал общества и замкнулся у себя в родовом гнезде. Из года в год он все больше дичал и ожесточался, пока тот Артур Холмвуд, которого она помнила, не исчез вовсе. Превратно истолковав известные всем им факты, он дошел до того, что презирал своих друзей.

В смерти Люси Артур стал винить нас. Неужто он не понял — мне она была так же дорога? Мина превратилась в главную мишень для его гнева. Если Квинси все-таки надумает заявиться к лорду Годалмингу, ему очень повезет, если вместо союзника он не найдет в его лице смертельного врага.

Куда еще Квинси может податься? В Трансильванию? К ван Хелсингу? От обилия вариантов Мину уже мутило. Со дня смерти Джонатана ей не удалось поспать и нескольких часов.

Мина обвела взглядом бережно хранимые свидетельства из прошлого. Избавься она от них в свое время, Квинси скорее всего находился бы сейчас под ее опекой, в безопасности. Интересно, не из-за этих ли документов ей так трудно отделаться от воспоминаний?.. Повинуясь внезапному порыву, Мина швырнула бумаги в пылающий камин. Огонь быстро пожирал страницу за страницей.

Пускай Котфорд сколько угодно размахивает ордером на обыск. Он не найдет здесь ничего, кроме пепла. Теперь ни у кого не выйдет доказать, что роман Стокера — более чем безумный вымысел.

Черт! Да кто такой этот Стокер, чтоб ему пусто было? Откуда он знает их историю? Все они дали клятву: ни при каких обстоятельствах не рассказывать посторонним о выпавших на их долю ужасах. Не приложил ли к утечке руку Джек Сьюард? Увы, подозрения падали в первую очередь на него.

Вопросы громоздились в голове, будто груда кирпичей, под которой изнывали несчастные мысли. Надо поспать хотя бы немного. Несколько месяцев назад, когда возобновились кошмары, Джонатан где-то раздобыл бутылочку лауданума — якобы ее бессонница его тревожила. Мина, однако, отказалась принимать снотворное, заподозрив, что муж хочет приучить ее к наркотику, чтобы раз и навсегда покончить с ночными грезами о темном князе.

Сейчас Мина решила достать из шкафа эту бутылочку. От усталости буквы на этикетке расплывались перед глазами. Установив нужную дозировку и заполнив жидкостью наперсток, она вспомнила, что именно из-за ее отказа Джонатан перестал спать с ней в одной постели. Так был сделан первый шаг к окончательному крушению их брака.

Она осушила настойку одним глотком.

Дурман подействовал почти мгновенно. Мина неверной походкой побрела в кабинет, горюя, что их с Джонатаном любовь обернулась под конец такой мукой. И все равно ей хотелось в последний раз оказаться в объятиях Джонатана — молодого или такого, каким он стал незадолго до смерти, не важно…

На столике возле кресла Мина увидела фотографию Джонатана, сделанную в день, когда его приняли в коллегию адвокатов. Она так им гордилась! Наконец-то он стал сам себе единственным хозяином, и перед ним лежала дорога, полная надежд… На застывшее в улыбке лицо Джонатана упала слезинка. Мина с нежностью смахнула ее, поглаживая старое фото в рамке.

— Джонатан, ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.

Ее веки становились все тяжелее и тяжелее. За миг до того, как погрузиться в забвение, она успела заметить багровый туман, просачивающийся под застекленные двери.

Через некоторое время Мина очнулась от того, что кто-то тихонько дул ей на лодыжку. Она с трудом разлепила веки… и никого не увидела. Ее занесло на зыбкую территорию между бредом и сном. Она с силой прижала фотографию в рамке к груди, представляя, что на самом деле обнимает Джонатана.

До нее дотронулись.

Прикосновение было ласковым — словно чья-то рука скользнула вверх по ноге, легонько касаясь чулка. Потом невидимые пальцы нырнули за чулок, нашли мягкую кожу бедра. Мина закусила губу; ее обдало жаром. Господи, пусть это будет Джонатан.

Рука, лежавшая на внутренней стороне бедра, раздвинула ей ноги. Пульс Мины участился. Как же ей хотелось быть желанной, любимой… снова быть женщиной! С ее губ сорвался стон. Груди сотрясались в такт бешеному сердцебиению.

Мина выгнулась дугой — руки коснулись самого потаенного местечка в ее теле. Она была готова вся отдаться страсти, как вдруг замутненный рассудок пронзила страшная мысль: это не Джонатан; он так и не осмелился познать все тайны моего тела. Мина ахнула. Никто никогда не ласкал ее так. Никто… кроме него. Мина вскрикнула. Из глаз полились слезы. Пожалуйста, не надо. Я люблю только Джонатана.

В ее голове прозвучал голос: Моими трудами Джонатана больше нет. Теперь ты моя».

Мина хотела закричать. Мгла в сознании рассеялась. Убив Джонатана, темный князь предал любовь, когда-то связавшую их. В тот же миг руки встрепенулись; казалось, ее ласкают сразу в тысяче разных мест. Мину затрясло. Больше она не могла сопротивляться. Ради всего святого, не надо! Избавь меня от выбора, любовь моя!

Но было уже поздно. Сладостные ощущения затопили ее тело. Она прикрыла глаза и откинула голову. А руки все ласкали, ласкали, ласкали… Мина лишилась чувств.

Внезапно кожу опалил порыв холодного ветра. Хотя тело оставалось в прежнем положении, на кресле, у нее возникло чувство, будто она стоит. В ушах завывал ветер. Боясь оглохнуть, Мина попыталась их прикрыть, но не смогла даже пошевелиться. Ее тело точно парализовало, хотя ощущения при этом обострились. В ноздри бил запах хвои, сырости и грязи.

Вдруг глаза сами собой распахнулись. От увиденного Мине захотелось кричать, однако тело по-прежнему не слушалось. Она стояла на старой крепостной стене, глядя на раскинувшееся внизу снежное поле. Плясали на ветру снежинки. И ни с чем нельзя было спутать зубцы Карпатских гор…

Мину перенесло в Трансильванию, на самую высокую башню в замке Дракулы.

Послышался стук копыт. Поднимая снежную пыль, к замку скакачи всадники. Цыгане. В центре группы ехала повозка — вихляя за лошадью, словно лошадиный хвост, и подпрыгивая на кочках. На повозке стоял гроб. Достигнув разрушенных замковых ворот, цыгане собрались по бокам телеги и достали оружие.

Эта сцена была слишком хорошо знакома Мине. Она заново переживала самые темные минуты своего прошлого — минуты, которые все двадцать пять лет, что последовали за ними, пыталась забыть.

Хотя все запомнилось ей немного не так. Безвольно подчиняясь собственному телу, она взглянула на восток и увидела светловолосую женщину на белой лошади. Рядом, придерживая поводья кобылы, мчался мужчина на сером жеребце.

Этой женщиной была… она сама.

А мужчиной на жеребце — профессор ван Хелсинг. Так странно видеть себя со стороны, издали… Мина наконец сообразила, что наблюдает за событиями с новой точки зрения. В замке Дракулы ей побывать не довелось. Может, она умерла? От мысли, что Бог обрек ее снова и снова переживать в Чистилище самый ужасный час жизни, Мина пришла в ужас.

Оглушительно пропела сигнальная труба. Мина безотчетно повернула голову на звук… как и цыгане. Всадников, стремительно приближавшихся с запада, она узнала мгновенно. Квинси П. Моррис, очаровательный пройдоха-техасец; рядом с ним — Джек Сьюард. Их появление успокоило ее. Значит, это правда: после смерти ты вновь встречаешь тех, кого любил. Цыгане были явно напуганы. С лихими стрелками из Техаса им еще не приходилось иметь дела. Не успели Моррис и Сьюард показаться на горизонте, как послышалась пальба с юга: Джонатан и Артур прямо на скаку открыли по шайке цыган огонь.

Да, точно — ведь тогда они решили разделиться и пересечь Трансильванию на разных видах транспорта, чтобы атаковать одновременно со всех направлений. Идея принадлежала Квинси Моррису, усвоившему этот прием во время службы в кавалерии.

Бесстрашные герои снова были вместе, живые и полные сил, и стремились опередить закат. Из ноздрей их лошадей валил пар, тела животных блестели от пота, копыта бойко стучали по снежному покрывалу.

Следуя примеру Артура и Джонатана, Квинси Моррис и Доктор Сьюард принялись обстреливать цыган. Лошади мерзавцев вставали на дыбы и метались. Зазвучали ответные выстрелы.

Замковые ворота загромождали рухнувшие сверху обломки. Судя по всему, камни попадали из зубчатой стены, на которой стояла Мина. И снова ее глаза обратились на место неминуемой схватки. Ей все еще было трудно смириться с необыкновенным зрелищем — видом на саму себя. На миг у нее перехватило дыхание: молодой Джонатан подъехал совсем близко. Мина уже успела позабыть, как лихо он тогда смотрелся в седле. В отличие от Артура и Морриса ее муж никогда не стремился к приключениям. Позже он рассказал ей, как страшно ему было в тот день. Страшно до оцепенения… Он рисковал своей жизнью, желая лишь одного: сражаться и умереть, если понадобится, за женщину, которую любил.

Герои вплотную приблизились к повозке. Наперерез им выскочило несколько цыган. Бродягам не хватало боевой выучки, встали они как попало. Остальные сгрудились вокруг телеги.

Квинси П. Моррис, искушенность которого в военном деле бросилась бы в глаза и несведущему человеку, взял поводья лошади в зубы, чтобы без помех бить из винчестера по наступающим цыганам. Грудь одного, потом второго взорвалась фонтаном кровавых брызг. Со свистом пронеслась ответная пуля и рикошетом ударила по прикладу винтовки Сьюарда. Доктор вскрикнул и выронил оружие. В этот миг напомнил о себе Артур: его выстрел снес одному из цыган половину лица. Оставшиеся попытались взять Морриса и Сьюарда в кольцо. Техасец, орудуя прикладом, сбил одного из них на землю и закричал обезоруженному доктору: «Шпага, где ваша шпага?»

Мину поразило, как изменился в бою кроткий доктор Сьюард. Вопя как сумасшедший, он бешено размахивал клинком, рубил и кромсал врагов.

Один из цыган ударил доктора прикладом в лицо. Мина чуяла запах крови, хлынувший у него из носа.

Повернув голову, она увидела, что ван Хелсинг и ее двойница спешились. Профессор с уверенностью охотника вскинул винтовку — спокойный, сосредоточенный. Нажал на спусковой крючок — и бандит, напавший на Сьюарда, упал замертво. Выстрел всполошил цыган. От группы у повозки отделилось еще несколько человек и помчалось к нему. Его стратегия была ясна Мине: теперь у телеги осталось меньше защитников. Тем временем ее молодая версия юркнула за спину ван Хелсинга, вооружившегося двумя шестизарядными револьверами.

Профессор открыл огонь, крича: «Солнце уже садится! Времени в обрез. Джонатан, Артур, смелее!»

Молодая Мина подняла винтовку ван Хелсинга и вступила в бой.

Пальба усилилась. Джонатан и Артур обрушились на охранников повозки. Ни одна пуля Джонатана не попадала в цель, а вот его другу даже скачки лошади не мешали быть метким. Он поразил еще двоих противников. Другие тут же переключились на него. Внезапно голова Артура дернулась назад. Брызнула кровь, и он упал с лошади.

Джек Сьюард выхватил пистолет и стал палить в упор. Квинси Моррис вонзил шпоры в бока своей лошади и налетел на одного из конных цыган. От удара его скакуна развернуло, и бандит повалился на землю, ван Хелсинг, расстреляв все патроны, швырнул револьверы в цыган и правой рукой вытащил из-за пояса турецкую саблю; в другой он держал короткий изогнутый нож. Скрестив клинки, он вступил в поединок сразу с тремя врагами.

Девушка позади него вдруг замерла. Ее рассудком овладел темный князь. Мина помнила, как ее захлестнул тогда поток его любви. Он внушал ей перевести винтовку на ван Хелсинга и прикончить его. После мига внутренней борьбы она отбросила винтовку в сторону и сжала голову руками: каждое вторжение Дракулы в ее мозг сопровождалось невыносимой болью.

Ван Хелсинг пронзил грудь одного из цыган саблей, другому перерезал горло коротким клинком. Мина рухнула на землю возле профессора, сжимая золотое распятие на шее.

Джек Сьюард между тем слез с лошади. Вокруг него громоздились трупы. Сняв с одного из них винтовку, доктор выстрелил в бандитов, охранявших ящик.

Тяжело поднялся на ноги Артур. Из раны на щеке лилась кровь, мочку правого уха оторвало. Отыскав свой винчестер, он присоединился к Сьюарду. Под их прикрывающим огнем Джонатан и Моррис бросились в атаку.

Издав боевой клич, американец достал «кукри» — кривой гуркхский нож — и прямо с коня прыгнул на повозку. Джонатан на мгновение застыл; видно было, что его обуревает страх. Он взглянул на жену, скорчившуюся в приступе боли за спиной ван Хелсинга. С новой точки обзора Мина разглядела нечто, чего не заметила в тот день: стоило ему увидеть мучения любимой женщины, как страх мгновенно обратился в ярость. Бросив на ящик гневный взгляд, Джонатан выхватил шпагу, поразил подбежавшего к нему цыгана и вслед за другом прыгнул на телегу.

Совместными усилиями они сорвали с гроба крышку, и взору Мины открылось его отвратительное содержимое: скелетообразная тварь с удлиненными ушами и заостренными зубами, одетая в дорогой костюм.

— Черт возьми, Харкер! — ахнул Квинси Моррис. — Да что это такое?

— Чистое зло.

Один из цыган вцепился ван Хелсингу в горло. Профессор дотянулся до сапога, вытащил из-за голенища нож и с силой вонзил его противнику в пах. Цыган заорал от боли и разжал пальцы. Запрокинув голову, ван Хелсинг боднул его. Глаза бандита закатились, и он без чувств рухнул на землю. Обернувшись, профессор увидел, что Моррис и Джонатан таращатся на открытый ящик.

— Да что вы смотрите! Действуйте!

Но было уже поздно. Глаза существа вдруг распахнулись. Два черных провала, не таящих в себе ничего, кроме зла, уставились на Квинси Морриса и Джонатана. Оба застыли без движения. В эту же минуту пришла в себя молодая Мина. Внимание темного князя переключилось с нее на загипнотизированных мужчин.

Ван Хелсинг сгреб с земли винтовку и кинулся к ящику, знаками призывая Джека и Артура на помощь. Холмвуд по-прежнему вел огонь, пытаясь оградить лишенных воли друзей от бандитов. И все-таки одному из них удалось проскользнуть. Из груди Квинси показалось лезвие: цыган ударил его в спину.

Крик друга вырвал Джонатана из оцепенения. «Квинси!» Обернувшись, он увидел, как бандит спокойной вытаскивает кинжал из тела Морриса. Американец вцепился в борт повозки, чтобы не упасть. Цыган взмахнул кинжалом, целясь Джонатану в голову. Даже с вершины башни Мина расслышала свист стали, рассекающей воздух. Ее муж поднял шпагу и отразил смертельный удар, но при этом свалился на землю. «Джонатан!» — завизжала молодая Мина.

Артур, Джек и ван Хелсинг выстрелили одновременно, и все три пули угодили в цель. Цыгана смело с повозки, и Джонатан остался жив.

Глаза молодых Харкеров встретились.

ван Хелсинг закричал Джонатану, стараясь перекрыть грохот выстрелов:

— Завершайте же дело, юноша! Время на исходе!

Солнце почти сровнялось с линией горизонта, ослепляя Мину оранжевым сиянием. Из гроба поднимался пар: в лучах заходящего светила тело существа воспламенилось.

Молодая Мина, перепуганная и совершенно растерянная, отвела взгляд от дымящегося гроба. На лице Джонатана отразилось страдание.

Залитый кровью Квинси Моррис повалился на тварь и вогнал ей в грудь нож. Услышав ее нечеловеческий вопль, Мина завизжала.

Сила чудовища стремительно убывала. Покрытая волдырями рука резко оттолкнула поникшего техасца. Моррис рухнул на снег. Ревя от боли, существо кое-как поднялось на ноги. Из раны на груди текла темная кровь. Теперь солнечные лучи падали прямо на тело Дракулы. Когда он протянул руку к Мине, уже по всему его телу вспыхивали язычки пламени.

— Мина! Помоги мне. Любовь моя!

Джонатан посмотрел на жену. Мина перевела взгляд с темного князя на любящего мужа. Нужно было делать выбор. Ее нерешительность взбесила Джонатана. Подняв шпагу, он снова вскарабкался на телегу. Яростный взгляд человека впился в бездушные черные глаза пылающей твари.

— Будь ты проклят, князь Дракула!

Джонатан взмахнул шпагой, надеясь отрубить твари голову. Однако ему не хватило сил, и лезвие застряло в шее Дракулы. Кулак вампира врезался в лицо Джонатана и скинул его с повозки.

Дракула выдернул шпагу из шеи. Кровь захлестала водопадом. Завывая и молотя руками воздух, горящий вампир рухнул на колени.

Джонатан встал на ноги, обнажил свой охотничий нож и бросился вперед, намереваясь положить конец схватке. В тот же миг вскочил один из раненых цыган, целясь в него из ружья.

Мина смотрела на саму себя, поставленную перед страшным выбором. Еще несколько мгновений — и солнце спрячется за Карпатскими горами; тогда ее темный князь будет спасен. Но если в эти мгновения она не вмешается, то любимый муж, ради нее поставивший на кон свою жизнь, погибнет… И Мина сделала единственный выбор, на какой была способна — выбор, обрекший ее на двадцать пять лет страданий. Она взяла пистолет, взвела курок и всадила раненому цыгану пулю между глаз.

Обожженная плоть стала отваливаться с костей князя. Вампир издавал нечеловеческие вопли, но оплакивал он не свою гибель, а измену возлюбленной.

Наконец Дракула рухнул на повозку. Тело, охваченное огнем, распалось на куски — и рассыпалось в прах.

Все было кончено.

Мина в оцепенении наблюдала за этой сценой. Затем ее взгляд переместился к гробу. Разом нахлынули эмоции, которые словно принадлежали кому-то другому: злоба, гнев с примесью горечи. Из пепла взвилась тонкая струйка белого тумана — и, скользнув среди обломков у ворот, юркнула в зймок. Голос проронил: «Не на этот раз».

Внезапно что-то повлекло Мину сквозь толщу замковых стен, подлинным коридорам, обитым деревом и украшенным картинами. От стремительности движения перед глазами все расплывалось. Мина спустилась по винтовой лестнице. Казалось, ее тело знало, куда идти. Послышались завывания ветра. Вслед за ними вернулся холод. Теперь она снова была снаружи, на снегу.

Внезапно Мина встала как вкопанная — от неожиданности накатила тошнота. Перед ней возвышались развалины древней часовни. Потолок давно обрушился, деревянные скамьи прогнили. Скульптура Христа, некогда висевшая над алтарем, валялась на полу грудой обломков.

У основания алтаря сгущалась белая дымка. Изумленному взгляду Мины предстало, как она обретает знакомые очертания. Дракула. Все его тело покрывали ожоги, на шее зияла рана, из груди по-прежнему торчал гуркхский нож. Кровотечение не унималось. И все же он был жив, хотя корчился и выл от боли.

Дракула выжил. Союз героев благодаря его тактике превратился в союз дураков.

Пальцы, лишившиеся плоти, вцепились в рукоять ножа и попытались вытащить его. Мина хотела кинуться к нему и помочь, но неизвестная сила, завладевшая телом, предпочла спокойный шаг. Каблуки сапог гулко стучали по каменному полу, в окна светила луна. Тень Мины упала на князя. Дракула почувствовал ее присутствие. Он с мольбой протянул ей руку.

— Sange!

Мина не знала румынского, однако поняла: он просит крови. Зазвенел ее смех — злой победный хохот. Черный кожаный сапог встал на рукоять из слоновой кости.

В глазах вампира вспыхнула ярость. Мина заговорила; ни голос, ни язык не были ей знакомы.

— Ты так гордишься своей нравственностью, а все-таки обошелся со мной, как с беспутной шлюхой.

У Мины путались мысли. Да что такое я говорю?

Голос превратился в гортанный рык:

— Святотатство!

Сапог надавил на «кукри». Теперь решение за нее принял кто-то другой. Мине хотелось кричать, но вместо этого чужие губы исторгли радостный клич.

Умирающий Дракула взревел и запрокинул голову. Из его глаз ушло всякое выражение. С уст, которые Мина когда-то целовала, слетел последний вздох, и миг спустя возлюбленный был уже по-настоящему мертв. Больше ей никогда не придется встать перед страшным выбором.

Все эти годы Мина жаждала узнать правду. Да, она видела, как Дракула рассыпался в прах, но издали, и сомнения не давали ей покоя. Наверное, оставаться в неведении было для нее лучше. Неведение предполагало надежду.

Метнувшись вниз, рука в черной перчатке сомкнулась вокруг рукояти ножа и со злорадным ликованием выдернула его из трупа. Когда она стала вытирать лезвие о рукав, Мина на долю секунды увидела отражение в полированной стали… чужое лицо. Пышные локоны цвета воронова крыла. Льдисто- голубые глаза, лишенные тепла и каких бы то ни было чувств. От совершенного только что убийства и запаха свежей крови тело сотрясал экстаз.

Мине стало противно, но каждая ее мышца откликнулась на эту неистовую лавину взрывом наслаждения.

Вновь открыв глаза, она с удивлением обнаружила, что вернулась в свой дом в Эксетере, в кресло. Тело все еще сотрясала дрожь — уже не ликования, а чистого блаженства. Под ее платьем двигались десятки рук, лаская каждый дюйм кожи одновременно. Волна накатывала за волной, пока Мина не достигла высшей точки, крича от почти невыносимого удовольствия. В беспамятстве она отшвырнула фотографию Джонатана, которую по-прежнему прижимала к груди; застекленная рамка врезалась в книжный шкаф и разлетелась вдребезги. Часто дыша, Мина обмякла в кресле. Ее губы сложились в улыбке. В глубине души она чувствовала себя виноватой, но эта мелочь не шла ни в какое сравнение с негой, затопившей тело. Чутье не обмануло Мину: доставить ей такое наслаждение могло лишь одно существо на белом свете. Теперь он стал духом? Заветное имя уже было готово сорваться с губ Мины, как в ноздри ей ударило могильное зловоние.

Из-под лифа платья выползла багровая дымка. Взметнувшись вверх, она приняла форму женской фигуры. Когда черты незнакомки проступили четче, Мина узнала красавицу, отражение которой видела в лезвии гуркхского ножа. Это была женщина, которая убила ее князя.

Мина стала вырываться, однако призрачная насильница уселась на нее верхом. Прижавшись ртом к ее рту, она прошлась языком по клыкам. Закапала кровь.

Вскрикнув, Мина выплюнула жидкость и попыталась отвернуться, но женщина раздвинула ей губы и втянула ее язык в свой рот. Больно ужалили клыки, и мозг Мины вмиг заполнили кошмарные, необъяснимые образы: юные девушки, подвешенные вверх ногами, стекающая по обнаженной плоти кровь…

Наконец женщина с улыбкой отстранилась, и уже знакомый голос нарушил тишину:

— От твоего любовника, темного князя, только и осталось, что бледная тень. Пришел твой черед, милая.

С этими словами она обратилась в багровый туман и покинула дом.

Мина рухнула на пол, сжимая золотое распятие на шее, подползла к книжному шкафу и отыскала бутылку виски. Вытащив пробку, ополоснула рот обжигающей жидкостью; израненный язык горел огнем. Когда с этим было покончено, она откашлялась и постаралась взять себя в руки. В голове теснились разрозненные воспоминания — чужие воспоминания. Насильница обменялась с ней кровью; теперь мысли, желания и ненависть порочной дьяволицы стали частью Мины. С самого начала она незримо присутствовала в этой ужасной истории. Она убила Дракулу. Она была тем чудовищем, что выслеживало постаревших героев и убивало их одного за другим. Она — графиня Елизавета Батори.

Глава XVIII

Квинси стоял посреди огромного пустого причала. По глади Ла-Манша стелился туман, но звук волн, мягко разбивавшихся о деревянные сваи, не иссякал ни на секунду. Умиротворенность пейзажа шла в разлад с горечью, отравлявшей душу Квинси. Чтобы пальцы совсем не закоченели, он притопывал ногами. Пальто, не успевшее высохнуть со времени последнего дождя, не помогало ему согреться — как сердитые мысли, роившиеся в голове, не согревали сердце.

Всего неделю назад путь, лежавший перед ним, был ясен и чист. Он стал единственным хозяином над собой. Решил стать актером и постановщиком, раз и навсегда откинув в сторону желания отца. Теперь же, когда отец погиб, а лживая натура матери выплыла на поверхность, Квинси мог сосредоточиться только на одном. На мести. Он должен найти монстра, забравшего жизнь отца, и собственными руками уничтожить его. Когда тебя заносит на перекрестки судьбы, мечты могут и подождать.

Юноша посмотрел на часы; шхуна опаздывала. Вглядываясь в туманную даль, он четко осознавал: нужно принять решение еще до того, как прибудет судно. Сквозь зловещую мглу, укутавшую море, не было видно ни зги. Ни один луч с маяка не пытался ее рассеять. Басараб зафрахтовал шхуну, чтобы переплыть в Англию под покровом ночи и не наткнуться по прибытии на толпу поклонников и журналистов. Сейчас пристань обезлюдела, даже портовый инспектор ушел домой. Квинси остался в одиночестве.

Он оглянулся через плечо на грозные белые скалы Дувра, вздымавшиеся из тумана. На изрезанной трещинами меловой поверхности играл потусторонний лунный свет. Где-то простонал корабельный колокол. Во мгле показалась шхуна Басараба.

«Воронье гнездо» на главной мачте пустовало. Квинси напрягал глаза, пытаясь разглядеть на судне хоть какие-то признаки жизни, но подобно ему самому, корабль выглядел заброшенным — бессильной игрушкой волк.

Шхуна неуклонно двигалась вперед, ее очертания становились все отчетливей. Квинси невольно пришла на ум «Деметра» — корабль, на котором Дракула в романе Стокера проделал путешествие из Трансильвании в Англию. Он тоже держал свое прибытие в секрете. Демон методично уничтожал членов команды, пока не остался один только капитан. Впоследствии беднягу нашли привязанным к штурвалу; в руках он сжимал четки. «Деметру» выбросило на скалистый берег Уитби, и на следующее же утро в городе обнаружили мертвого пса. Стокер описал находку во всех красках: «…разорвано горло, вспорото брюхо — похоже, острыми когтями».

Шхуна приближалась, не сбавляя скорости. На верхней палубе по-прежнему не было ни единого человека.

Тук.

Квинси резко повернулся: за его спиной на причале что-то глухо стукнуло. Всматриваясь в непроглядную тьму, он вспомнил последние слова матери: «Не вороши того, что давно сгинуло, или закончишь еще хуже, чем твой отец!» Юноше пришла в голову жуткая мысль. В книгах по истории он не раз читал о жестоких тиранах, которые уничтожали не только своих врагов, но и всех их детей, чтобы в будущем не опасаться мести. Тварь, убившая его отца, была как раз из таких. А он явился в это пустынное место совсем один и даже не подумал о путях к отступлению. Туман вокруг сгущался. Если верить Стокеру, не-мертвые способны принимать форму тумана или легкой дымки…

Тук.

Больше всего Квинси хотелось бежать отсюда со всех ног. Он начал пятиться от края воды.

На берегу вспыхнул огонек.

Тук.

Это отвязавшийся буй бился о сваю. Квинси вздохнул с облегчением. Сейчас ему ничто не угрожало… и все же полностью успокоиться почему-то не выходило.

На верхней палубе корабля виднелся одинокий человек с зажженным фонарем. Да, только дурак возомнит, будто может бросить вызов чудовищу! Дракула и при жизни лил кровь реками, а когда обрел могущество не-мертвых, стал воистину непобедим. Квинси не знал, насколько действенны против вампира методы, описанные Стокером в книге. А ведь у Харкера-старшего, по крайней мере, были верные соратники…

Но если мать права, то убежать от Дракулы все равно не выйдет: где бы он ни спрятался, враг его найдет.

Раздался боцманский свисток. Шхуна сбавила ход, подходя к пристани, и Квинси разглядел на носу знакомую фигуру Басараба — как всегда, безупречно одетого. И вновь напомнил о себе невеселый вопрос: а что он скажет наставнику? Басараб проделал весь этот путь и вошел в немалые расходы, поддавшись на его уговоры. Как теперь Квинси объяснит ему свое решение отказаться от постановки «Дракулы»? Сказать правду — немыслимо. Басараб искренне почитает исторического Дракулу; про не-мертвого монстра он и слушать не станет. Впервые в жизни Квинси по-настоящему понял шекспировского Гамлета — человека, завязнувшего на перепутье судьбы. Доведись ему играть датского принца какие-то полгода назад, он изобразил бы своего героя эдаким нерешительным размазней. Но если ему доверят эту роль в будущем, Квинси покажет зрителям совсем другого Гамлета — изнемогающего под тяжестью мира, стоящего на краю безумия из-за грандиозности решений, которые предстоит принять.

С бряцаньем цепей опустили трап. Высокий силуэт Басараба возник из тумана, озаренный светом луны. Он производил величественное впечатление — как король, идущий по тронному залу.

— Мистер Басараб, добро пожаловать в Англию, — объявил Квинси, протянув актеру руку.

— Я получил вашу телеграмму, — произнес Басараб с сочувствием. — Учитывая трагическую смерть вашего отца, я не хотел бы, чтобы вы чувствовали себя сколько-нибудь виноватым, если решите не участвовать в постановке.

В который раз Квинси показалось, что наставник читает мысли. Благородство великого актера тронуло его. Похоже, он все-таки не одинок. Басарабу стоило доверять. Видимо, только на него Квинси и мог сейчас положиться.

Моряки подняли из трюма багаж актера.

— Я много думал об этом, — сказал Квинси, совсем не преувеличивая. — Буду с вами честным: я не знаю, как лучше поступить.

— Что говорит ваше сердце?

Присутствие Басараба успокаивало Квинси. Актер хотел стать для него союзником, к чему бы он в итоге ни пришел.

Оружием Квинси не владел. Бежать ему некуда, прятаться негде… Но с поддержкой Басараба он мог бы превратиться в настоящего воина. Ни в силе, ни в храбрости актер недостатка не испытывал. Во время покушения в «Одеоне» он показал, на что способен. Квинси наконец решился. От затеи с пьесой он отказываться не будет. Пока идут репетиции, он попробует открыть Басарабу глаза на истинную сущность Дракулы, Не-мертвого. Потом они плечом к плечу дадут чудовищу бой. Басараб нужен ему, и не просто как мудрый учитель, а как собрат по оружию.

Делать мучительный выбор в итоге не пришлось.

— Спектакль состоится, и я посвящу его покойному отцу, — сказал Квинси. — Таков мой долг. Я покажу ему свою любовь, которой несправедливо лишил его живого.

Басараб с гордостью улыбнулся.

— Тогда мы позаботимся, чтобы вам сопутствовал успех.

С души Квинси упал тяжкий груз. Хлынули воспоминания о бесчисленных ссорах с отцом; отдавшись смятению и гневу, он даже не удосужился его оплакать. Сейчас это тоже было не к месту. Он отвернулся, чтобы Басараб не увидел слез.

Актер положил ему руку на плечо и мягким баритоном проворил:

— В слезах нет ничего постыдного. Я до сих пор помню день, когда потерял отца.

— Как он умер?

— Я тогда был еще совсем юн. Отца убили его же земляки.

На лице Басараба возникло странное выражение. Квинси посетила уверенность, что со значением слова «месть» наставник знаком не понаслышке.

— Отец будет гордиться вами, — продолжил актер, шагая руку об руку с Квинси к выходу с пристани. — Хорошо это или нет, а между отцом и сыном существуют узы, разрушить которые невозможно.

Впервые за много дней Квинси улыбнулся, хоть и сквозь слезы. В Басарабе он обрел то, чего так и не смог дать ему отец: доверие.

Глава XXIX

Подняв глаза, сержант Ли уперся взглядом в циферблат Биг-Бена, недавно оснащенный электрической подсветкой. Солнце уже почти скрылось за зданием парламента, и часовая башня отбрасывала длинную тень на Темзу. Котфорд должен был подойти еще пятнадцать минут назад, а ждать внутри «Красного льва» сержанту больше не хотелось. Там ему быстро стало не по себе. Очень тянуло промочить глотку, присоединиться к всеобщему веселью, а на службе он не мог себе такого позволить. Чтобы не поддаться соблазну, Ли вышел наружу. Если жена пронюхает, что он был в пабе — особенно в этот вечер, в годовщину их свадьбы, — она не на шутку разозлится.

Снова взглянув на часы, сержант нахмурился. Неделю кряду он возвращался домой за полночь, лишаясь удовольствия уложить детей в кроватки. Лишь бы Клара поняла: сегодня он задерживается вовсе не для того, чтобы ей насолить. Выходя за него замуж, она прекрасно знала, что ее избранник — человек долга. Пропустить ужин при свечах с любимой женой не так страшно, если будет спасена хотя бы одна человеческая жизнь.

— Сержант Ли?

Он обернулся. К нему вперевалку ковылял инспектор.

— Вы опоздали, сэр.

— Кто теперь ведет слежку за подозреваемым? — с тревогой спросил Котфорд, затем улыбнулся и уже спокойнее добавил: — Этот славный паренек, Прайс?

Ли рассмеялся. Молодой констебль нравился и ему.

— Нет, бедняга выжат как лимон. Целую неделю не спал. Я отпустил его домой.

Лицо инспектора приняло обеспокоенное выражение, и Ли счел нужным пояснить:

— Не волнуйтесь. У подозреваемого сейчас в самом разгаре званый ужин, наверняка на долгие часы. Вы же знаете эту публику — будут дымить сигарами и попивать бренди до самого рассвета.

— Отлично. Будьте добры, приведите его ко мне.

— Думаете, оно того стоит, сэр? Если я уведу подозреваемого на глазах у гостей, то о секретности расследования можно забыть.

— Придется рискнуть, сержант.

Ли кивнул и уже направился исполнять приказ, когда инспектор остановил его за руку.

— Заходите с бокового входа. — Он указал на улочку, соединявшую Парлемент-стрит и набережную Виктории. — Там вас никто не увидит.

Ли улыбнулся. В основательности Котфорду не откажешь.

— ван Хелсинг слишком хитер, чтобы себя скомпрометировать, — продолжил инспектор. — Единственная наша надежда — на его более разговорчивых сообщников.

Сержант развернулся и зашагал по улице. С подозреваемым все будет не так-то просто. Добьются они результатов или нет, ночка предстоит долгая.

Артур Холмвуд с язвительной улыбкой взглянул на дневники Джека Сьюарда, которые толстый инспектор положил перед ним на стол. Он нисколько не сомневался: Котфорд блефует. Джек не стал бы такого писать. Однако, прочитав отмеченный инспектором абзац, он сразу узнал почерк друга и пришел в ярость. Джек нарушил клятву, доверил бумаге воспоминания о том трагическом дне!.. Сотрясаясь внутри от гнева, Холмвуд все же не стал потакать ирландской ищейке и оставил истинные чувства при себе.

Он захлопнул тетрадь в кожаном переплете.

— Кто знает, в каком наркотическом бреду Джек писал эту чушь.

Всем было известно, что Джек Сьюард, некогда уважаемый деятель науки, не только сошел с ума, но и пристрастился к морфию. О чем бы ни говорилось в его дневниках, в суде от них толку не будет.

Артур попытался понять человека, сидевшего перед ним. Этот инспектор способен на большее, чем можно судить по его неказистой наружности. Котфорд явно хотел, чтобы он почувствовал себя неуютно. За исключением стола и полудюжины жестких стульев, мебель в комнате для допросов отсутствовала. В двух футах над столом висела простая лампа с металлическим колпаком, освещавшая только пространство непосредственно под собой, и глаза с непривычки уже побаливали. В комнате было жарко. Раздеться Холмвуду никто не предложил, и теперь — в вечернем костюме и плотном зимнем пальто — он изнемогал от жары. Перед Котфордом стоял стакан с водой; ему такой роскоши не полагалось.

Однако желаемого эффекта Котфорд все-таки не добился. После осады Туенкуанга Артур Холмвуд попал в плен к китайцам. Вот кому не было равных в искусстве допроса; они с одинаковым успехом играли на физических и психических страданиях. По сравнению с ними инспектор Котфорд казался неопытным любителем.

— Возможно, этот документ вызовет в вас более живой интерес. — Ухмыляющийся Котфорд открыл бледно-зеленую папку и подвинул ее к Холмвуду.

Взгляд Артура небрежно сместился к каракулям на предложенной ему странице. Через секунду он посмотрел на Котфорда и проронил:

— Отчет о вскрытии?

— Вскрытии Люси Вестенра.

На этот раз утаить потрясение не вышло. Инспектор улыбнулся.

Холмвуд был совершенно сбит с толку. Никакого вскрытия не проводилось. За Люси наблюдало столько врачей, что после ее смерти никто и не подумал требовать такой процедуры.

— Медицинские подробности можете не читать, — заявил Котфорд, пролистав несколько страниц. — Заключение, вот что по-настоящему важно.

Он поставил палец на строчке, написанной от руки. Холмвуд склонился над папкой.

— Убийство? — прочитал он вслух. — Абсурд. Люси умерла от редкого заболевания крови.

Эти слова причиняли ему боль. Обо всем, что было связано с недугом Люси, он предпочел бы забыть. Необъяснимые кровопотери, отчаянные попытки спасти ее переливаниями, приглашенные за большие деньги специалисты, никто из которых не смог поставить ей диагноз. Никто, кроме профессора ван Хелсинга, и даже тот оказался не в силах отвести от нее смерть. Смерть. Ха-ха. Образ не-мертвой Люси, корчащейся в гробу, остался шрамом на его сердце.       |

— Мисс Вестенра происходила из состоятельного семейства, — издевательским тоном начал Котфорд. — Незадолго до кончины, накануне даты, на которую была назначена ваша свадьба, она переписала свое завещание. Главным наследником стали вы.

— То есть мотив у вас имелся, — вступил в разговор Ли, прежде стоявший у стены. — Если присовокупить сюда записи доктора Сьюарда, ордер на арест нам обеспечен.

Холмвуд стиснул зубы, сжал кулаки. Давление в сосудах стало ощутимо расти. На какое-то время он задержал дыхание, проклиная свою вспыльчивость. Больше всего ему сейчас хотелось размозжить обоим полисменам головы о стену, но поддавшись бешенству, он примет игру Котфорда со всеми ее извращенными правилами. Злобный инспектор всего лишь блефовал.

Наконец Артур произнес:

— Неудачная шутка. Как вы, несомненно, знаете, в деньгах мисс Вестенра я не нуждался.

— Помилуйте, да что же тут смешного! — Котфорд извлек из кармана фотографию и положил на стол.

Кровь вмиг отхлынула от лица Холмвуда.

Снимок изображал омерзительный труп, почти скелет. Череп, отделенный от тела, окружала грива длинных волос.

Между ребер торчал железный штырь. Белое платье, которое Люси сшила для свадьбы, изобиловало прорехами и пятнами крови. Судя по степени разложения и качеству снимка, фотография была сделана не так давно. Толстый ублюдок вскрыл могилу Люси! Артур тщился отвести взгляд от снимка, но не мог. Даже способность мыслить его оставила. Он намеренно не взял фото в руки, чтобы Котфорд не увидел, как они дрожат.

Все эти годы он старательно притворялся, будто той ночи никогда не было, ван Хелсинг заставил его пойти к склепу, где должна была навеки упокоиться Люси. Холмвуд помнил, как встрепенулось сердце, когда он увидел ее живой; она выглядела столь же здоровой и прекрасной, как до болезни. Сначала он решил, что это галлюцинация, но обернувшись, увидел потрясение и ужас на лице Джека Сьюарда. Люси звала его — тем же мелодичным голоском, что и всегда: «Иди ко мне, Артур. Оставь их и иди ко мне. Мои объятия жаждут тебя. Нам будет хорошо. Иди же ко мне, муж мой, иди!»

Ему выпал нежданный шанс воссоединиться с любимой. В памяти остался миг, когда он потянулся к ней, мечтая о поцелуе. Артур знал: стоит ему попасть в объятия Люси, и боль, не отпускавшая его с самых похорон, сгинет без следа.

И в самый последний момент ван Хелсинг встал между ними и поднес к лицу Люси распятие. К невыразимому ужасу Холмвуда, та зашипела, обнажила клыки и плюнула в профессора кровью. Ее глаза налились угольной чернотой. Извиваясь всем телом, Люси заползла в гроб. Тогда Холмвуд поблагодарил ван Хелсинга за спасение, но с годами возненавидел голландца. Зачем он вмешался в ту судьбоносную минуту? Разве вечная молодость бок о бок с любимой чем-то хуже его нынешней жизни? По заверениям старика, это стоило бы Артуру бессмертия души… Ван Хелсингтак и не понял, что двадцать пять лет без Люси обошлись ему куда дороже.

Резкий голос Котфорда вернул его к действительности.

— Сознайтесь в своих преступлениях. Дайте показания против профессора ван Хелсинга, и я спасу вашу никчемную шею от виселицы.

Неужели инспектор и в самом деле думает, будто он боится умереть? Есть участь и похуже. Холмвуд уже побывал в преисподней; смерть стала бы для него избавлением. Первые десять лет после той кошмарной ночи, на каждую годовщину окончательной смерти Люси он запирался у себя в кабинете и долго глядел на ее портрет, начищая дуэльные пистолеты. Затем приставлял дуло к виску — рядом с отстреленной мочкой — и заставлял себя положить конец всем мукам, спустив курок. Он хотел быть с Люси. Но всякий раз в сознании всплывали слова из Библии, выученные в детстве: те, кто накладывает на себя руки, обречены на вечное проклятие. В глубине души Артур знал, что Люси сейчас на небе. Только ради этого он внял уговорам ван Хелсинга и вогнал железный штырь в ее не-мертвое сердце. И все же такие мысли мало утешали Холмвуда: слишком живо отпечаталось в памяти, как дрожали руки, когда он ударил молотком, как закричала Люси, как брызги крови разлетелись по ее прекрасному свадебному платью… Нет более жестокой судьбы, чем судьба жениха, обреченного убить невесту в день свадьбы. Люси не просила, чтобы ее превратили в адское создание. Этот демон Дракула сделал все сам.

Холмвуд чувствовал на себе внимательный взгляд Котфорда. Пора надавить на ищейку и выяснить, сколь многое ему известно на самом деле. Отодвинув от себя дневники и отчет о вскрытии, он высокомерно откинулся на спинку стула.

— Предложение более чем щедрое, но у вас на руках лишь косвенные улики, инспектор. Если бы их хватало на ордер, я бы уже был в кандалах.

— В опасные игры играете, — отозвался Котфорд и показал на дневники. — Сьюард не вынес груза вины. Он задумал разоблачить ван Хелсинга, и профессор избавился от него.

— При всем уважении к вам как к представителю Скотленд-Ярда, ничего более нелепого я в жизни не слышал. Джек Сьюард был любимым учеником ван Хелсинга, почти что сыном. Такие отношения убийством не заканчиваются.

— Когда Джонатан Харкер узнал правду, — добавил Ли, будто ничего не слыша, — ван Хелсинг убил и его.

— Старик заметает следы, — заметил Котфорд. Неожиданно сменив тактику, он подался вперед и едва ли не дружеским тоном произнес: — Вы в его списке следующий.

— Вот уж сомневаюсь. — Неумелый блеф инспектора рассмешил Холмвуда. — ван Хелсинг — дряхлый старик, ему семьдесят пять лет.

— А он работает не в одиночку. Однажды ему уже удалось загипнотизировать вас и ваших друзей. Профессор подбил вас содействовать ему в убийстве.

Артур Холмвуд внезапно перестал смеяться и пронзил инспектора воинственным взглядом. Наступила напряженная тишина; разряжало ее только тиканье часов да звук дыхания троих мужчин. Того, кто заговорит первым, ждал проигрыш в этой схватке.

Инспектор напомнил Холмвуду одного капитана на пенсии, с которым он познакомился, отдыхая как-то в Шотландии. Старый моряк тратил свое время и силы, охотясь за чудовищем, которое, по его мнению, скрывалось в глубинах озера Лox-Hecc. Котфорд занимался тем же самым. Как и у капитана, доказательств у него не было — только версия, состряпанная из домыслов и мифов.

Бог ты мой, да инспектор и не представляет, с кем связался!

Напряжение в комнате росло, и Котфорд наконец не выдержал:

— Кто возьмется утверждать, что профессор не собрал вокруг себя новую кучку впечатлительных юнцов, готовых убивать?

Артур Холмвуд покачал головой. Какой беспомощный вздор! Котфорд оказался не так опасен, как он думал.

Многое сказали ему глаза инспектора. Тот же взгляд был у ван Хелсинга, когда профессор впервые заговорил с ними о не-мертвых, или носферату. Сейчас ирландец проиграл, но Холмвуд не строил иллюзий на его счет: легко от своих идей Котфорд не откажется. Да если бы это приблизило конец его страданий, Артур с радостью подписался бы под любым сфабрикованным обвинением и встретил быструю смерть в петле!

Однако он должен помнить о своей жене, Бет, как и о семье в целом. Если Котфорд запятнает доброе имя Холмвудов, их положение в обществе пошатнется. Да, сам он с виселицы вознесется прямо на небеса, к Люси, но семье и так уже пришлось натерпеться стыда. Бет стала его женой лишь потому, что Артур хотел спасти ее родных от банкротства. Она любила его, но отвечать ей столь же глубоким чувством было не в его власти. Чтобы умерить боль, Бет с головой ушла в светскую жизнь. К сегодняшнему вечеру она готовилась несколько недель, стараясь собрать у себя все сливки общества. Злополучный арест погубил ее праздник — теперь гости будут перемывать им косточки несколько недель. Хотя Холмвуд и не любил Бет, как муж должен любить жену, она была его лучшим и единственным другом.

Глядя в глаза своим обвинителям, он встал, спокойной натянул белые перчатки и твердо заявил:

— С меня хватит. Я английский лорд, и у вас нет никаких оснований меня задерживать.

Он направился к выходу.

— Вы с ван Хелсингом можете сколько угодно оправдывать свои преступления, сваливать их на какого-то всемогущего дьявола, — сказал Котфорд. Холмвуд остановился в дверях. — Но я знаю правду, потому что видел все собственными глазами. Настоящее зло таится в человеческих душах… и оно уже идет за вами.

Артур Холмвуд вышел со словами:

— Оно придет за всеми.

Дел у ван Хелсинга было невпроворот. Прочитав телеграмму Мины, он сперва хотел вернуться в номер, надеть пальто со шляпой и немедленно отправиться на поиски Квинси. Однако после стычки с Котфордом старик почувствовал, что слишком слаб для решительных действий. Утром он начнет со свежими силами. И зачем ему понадобилось впустую тратить время, пытаясь вразумить детектив-констебля… то есть инспектора Котфорда? После долгих лет сражений во имя Господа со злом, чтобы невежды вроде Котфорда могли спокойно спать по ночам, так-то они благодарят его на склоне лет? Еще и в убийстве обвинил, подумать только! Да этот Котфорд безумен, как испанский инквизитор! Нужно выкинуть его из головы. Кретин опять гавкает не на то дерево. Лишь бы Квинси благополучно пережил эту ночь…

На стенах номера ван Хелсинг развесил портреты Дракулы — Влада Колосажателя — и рисунки, изображавшие его кровавые подвиги. На самом видном месте красовалась гравюра по дереву, где Дракула представал мирно трапезничающим в окружении тысяч врагов, пронзенных кольями.

Рассматривая картинки, ван Хелсинг понял, что финальная схватка с Дракулой — его судьба, а уничтожение этого отродья — священный долг. Он исполнял волю Господа. Если Котфорд станет создавать помехи, придется устранить и его.

— Мое время на исходе, дьявол, — проговорил ван Хелсинг, глядя в нарисованные глаза Влада Дракулы. На столике у стены лежали кресты, облатка, святая вода, осиновый кол, охотничий нож и заряженный арбалет. — Приди ко мне, и мы умрем вместе. Не от старости, а в славном бою.

Внезапно что-то стиснуло ему грудь. Костлявая снова явилась по его душу, притронулась холодными пальцами… Нет! Не сейчас! Мне нужно еще несколько дней!

Ухватившись за стол, чтобы не упасть, ван Хелсинг протянул дрожащую руку к латунной коробочке. В этот раз он был осторожен, и вскоре живительная нитроглицериновая пилюля оказалась под его языком.

Хватка смерти ослабевала, ван Хелсинг почувствовал прилив сил. То была весть от всеблагого Господа: времени ему отведено совсем мало. Он вновь остановил взгляд на лице своего врага. Князь Влад Дракула.

ван Хелсинг встал во весь рост и выкрикнул в небеса вызов:

— ДЕМОН! Я ЖДУ ТЕБЯ!

Глава XXX

Экипаж катил на север, к Лондону. Квинси сидел напротив Басараба. Первоначальная теплота между ними сменилась прохладным молчанием после того, как Квинси поведал актеру о своем последнем телефонном разговоре с Гамильтоном Дином. Брэм Стокер отказался идти на уступки. Кандидатуру Басараба он отмел с самого начала и уже телеграфировал Бэрримору в Америку, пытаясь лестью заманить актера обратно. Квинси надеялся, что, увидев Басараба во всем блеске его таланта, Стокер передумает. Чем ближе они подъезжали к театру, тем задумчивей становился спутник Квинси. Тем временем погода начинала портиться, сгущалась лондонская мгла. Юноша решил, что Басараба лучше сейчас не тревожить. Когда они наконец добрались до места, Басараб высунулся в окошко и долго смотрел на театральное крыльцо.

— Со Стокером я поговорю наедине, — произнес он. От холода в его голосе Квинси невольно вздрогнул. — Проследите, чтобы нас никто не потревожил.

— А если Дин не пойдет нам навстречу? — Квинси дотронулся до локтя Басараба. В глазах актера вспыхнул гнев, и юноша поспешил убрать руку, вспомнив, как отреагировал Артур Холмвуд на похожий жест. Чего от него хочет этот человек, чего ждет?

Злость Басараба утихла — так же внезапно, как и возникла, — и сменилась спокойной улыбкой.

— Однажды князь Влад Дракула вышел с войском в сорок тысяч человек против турецкой трехсоттысячной орды — никто еще не собирал такой огромной армии, чтобы убить одного единственного человека. Однако, увидев за спиной Дракулы лес из тридцати тысяч кольев, на которых корчились тридцать тысяч мусульман, враг обратился в бегство.

Квинси поежился. Его встревожило, что Басараб с похвалой отзывается о человеке, убившем его отца. Всплыл в памяти набросок из газеты: Харкер-старший, посаженный на кол посреди площади Пикадилли. Впрочем, актер почитал живого человека, а не бессмертного демона, в которого превратился Дракула в ту минуту, когда отрекся от Господа… Квинси твердо знал: когда настанет урочный час, Басараб плечом к плечу выступит с ним против зла.

Наставник между тем продолжал:

— В тот знаменательный день Дракула спас свою страну и весь христианский мир. И единственным его оружием был страх. Так-то! Страхом можно горы свернуть, юноша. Учитесь им пользоваться.

Кэбмен открыл дверцу. Басараб неторопливо вылез из экипажа, с интересом разглядывая театр. Квинси зашагал за ним ко входу. Из головы не выходили слова актера. Неужели он намекает, что для достижения цели придется кого-то запугать? Его воспитывали совсем по-другому. Но Басараб сам себя сделал, и успех налицо. Видимо, Басараб хотел преподать ему ценный урок.

В вестибюле Квинси помедлил, чтобы глаза привыкли к тусклому освещению. В воздухе стоял привычный запах грима, и от него становилось спокойней. Сторож открыл им дверь и впустил в зрительный зал. Юноша едва поспевал за актером.

Они шагали по проходу между рядами. Лампы в зале горели в полсилы. Из тени возник Гамильтон Дин с приветственно протянутой рукой.

— Квинси! Мистер Басараб! Добро пожаловать!

Пожав руку актеру, Дин вздрогнул, словно не ожидал от гостя такой силы.

— Сразу перейдем к делу, полагаю?

Квинси молча кивнул и последовал за Дином, но Басараб даже не шевельнулся. Угрожающий взгляд пригвоздил юношу к месту. Актер предоставлял ему действовать самостоятельно, проверяя, способен ли он выполнять указания.

— Не сочтите за неуважение, — начал Квинси, — но мистер Басараб сначала хотел бы поговорить с мистером Стокером. Наедине.

Дина неожиданная дерзость привела в замешательство, и ответил он с прохладцей:

— Решение пригласить мистера Басараба принял я. Мистер Стокер здесь ни при чем.

Тон управляющего не допускал возражений. Квинси растерялся. Дин пошел им навстречу, однако Басараб твердо намерен побеседовать со Стокером без свидетелей. Надо уладить щекотливую ситуацию. Что ж, назвался актером — будь любезен играть. Квинси встал вплотную к управляющему и посмотрел ему в глаза. Впечатление театрального злодея он усилил холодной властностью, скопированной у наставника. Дину, судя по беспокойному взгляду, явно стало не по себе. Басараб прав! Страх — великое дело.

Не успела новая тактика принести плоды, как Басараб положил руку на плечо юноши и оттащил его назад.

— Пожалуйста, мистер Дин, — произнес он. — Хотелось бы избежать досадных недоразумений. Позвольте мне растопить сердце мистера Стокера моей единственной в своем роде интерпретацией его замечательного персонажа, не углубляясь в финансовые подробности, из-за которых одни только споры. Вы же не будете возражать?

Квинси никак не ожидал от наставника таких медовых речей. Выходит, Басараб намеренно спровоцировал его на агрессию? Да нет же! Юношу озарило: в этой игре он был кнутом, а Басараб — пряником. Пережив легкий испуг, управляющий с большей готовностью откликнется на вежливую просьбу. Да, этот человек — гений. У него многому можно научиться.

Дин с улыбкой указал на дверь, ведущую за кулисы.

— Прошу!

Отвесив учтивый поклон, Басараб вышел, Квинси перевел взгляд на сцену. Как же ему повезло! Великий актер явно знал, как добиваться цели. Каждая минута, проведенная с Басарабом, — это ценные знания, которые приближают его к желанной мести.

Глава XXXI

Опираясь на трость, Стокер присел за стол в своем уединенном кабинете. Времени у него оставалось в обрез: Джона Бэрримора нужно срочно вернуть в Лондон. На последнюю телеграмму актер ответил, что для перемены решения уже слишком поздно. Его сестра, Этель Бэрримор, выхлопотала для него роль в пьесе «Мгновение жизни» Джеймса Барри, которую собирались ставить в театре «Критерион» на Бродвее. Спектакль будет идти всего несколько вечеров; потом Бэрримор уедет в Калифорнию.

Из опыта общения с Генри Ирвингом Стокер знал: существует верный способ соблазнить любого актера — написать для него сильную роль. Он вложит в уста Дракулы такой монолог, что отказаться будет невозможно. Самолюбие погонит Бэрримора обратно в «Лицей»: он ни за что не допустит, чтобы такая слава досталась кому-нибудь другому. Для начала нужно переслать готовые страницы старому знакомому — Джорджу Болту, управляющему нью-йоркскими отелями «Уолдорф» и «Астория»; Бэрримор всегда останавливался в одном из них, когда выступал на Бродвее. Мистер Болт лично передаст актеру обновленную версию сценария.

Каждая мелочь в этом захламленном кабинете напоминала о Генри Ирвинге. Стены украшали афиши всех размеров, в углустоял деревянный манекен в натуральную величину, облаченный в костюм Мефистофеля, в котором Ирвинг блистал в их совместной постановке «Фауста», имевшей оглушительный успех. Брэм поднял глаза на портрет, где актер представал в томже демоническом одеянии. Дракулу должен был сыграть Ирвинг, а не Бэрримор и не этот треклятый Басараб, которого Дин пытается ангажировать за его спиной. Но Ирвинг повел себя глупо. Прислушайсяон к нему, Стокеру, его жизнь завершилась бы еще одной великой ролью, а не медленной смертью от пьянства Тогда Стокер, как всегда, поступился своим честолюбием в угоду чужим желаниям. На этот раз он будет слушать только одного человека — самого себя. Видит Бог, лишь Брэму Стокеру решать, кто воплотит на сцене его Дракулу!

Вот теперь самое время браться за перо! Ярость станет его проводником к величию. Он устроился поудобнее и обмакнул перо в чернила.

Стокер не написал и нескольких строчек, как в дверь постучали. Старик в бешенстве отбросил перо. После давешней ссоры Дину должно было хватить ума не беспокоить его в такие минуты. Стокер хотел послать незваного гостя прочь, но тут дверь распахнулась, и на пороге возник высокий мужчина с проницательными темными глазами и угольно-черными волосами. Стокер даже на миг уверовал, что это призрак Ирвинга явился проклясть неумеху, загубившего его театр. Однако мужчина подошел поближе, и наваждение развеялось.

Глубоко посаженные глаза не отрываясь глядели на писателя, отчего тот почувствовал себя мышью под взором ястреба. Во властном лице незнакомца, наделенном чертами восточноевропейского аристократа, сквозило нечто странное. Стокер наконец узнал человека с рекламных фотокарточек, которые случаю занес ему Дин. Басараб. На ум пришли слова Эллен Терри, одной из ведущих актрис в труппе Ирвинга: «Никогда не доверяйте улыбающимся актерам; это всего лишь очередная их маска».

— Решили подправить сценарий? — поинтересовался Басараб.

— Я ждал вашего прихода.

Стокер прикрыл незаконченную страницу. Этой минуты он боялся с тех пор как встретил юного Харкера. Что молокососу на самом деле известно? Случайности здесь быть не могло. Чем больше Дин якшается с Квинси и Басарабом, тем больше риск, что выяснится, как на самом деле родилась его книга.

Он отогнал угрызения совести. В конце концов, ничего преступного за ним не числится. Он всего лишь соединил в одно целое собственный сюжет и фантастическую небылицу, услышанную однажды в пабе.

В те дни Стокер работал — без особого успеха — над романом о вампирах, недобрым словом поминая годы службы в юридической конторе, что убили его воображение. И вот как- то вечером он встретил в пивной странного человека, который был готов рассказывать и рассказывать, лишь бы собеседник покупал ему выпивку. В его пьяной болтовне Стокер обрел источник вдохновения. Первым делом он сменил имя своего злодея с «графа Вампира» на «графа Дракулу». В звуках имени Брэму слышалось жуткое гэльское слово drochfhoula, «плохая кровь». Откуда ему было знать, что история этого безумца — не выдумка?

Так или иначе, любые слухи и кривотолки сейчас представляли угрозу для театра. Квинси Харкер, ну какой черт тебя дернул появиться именно сейчас?

Улыбка Басараба растаяла.

— Раз обмена любезностями не предвидится, сразу перейду к делу.

— Если считаете нужным.

— Книга продается из рук вон плохо. Вам надо, чтобы спектакль имел успех. Так зачем со мной ссориться? Я могу помочь.

Слова вошли в сердце Брэма, как осиновый кол. Высокопарный напыщенный актеришка вещает ему о провале романа!

— Если Дин хочет войны, он ее получит, — проговорил Стокер, с трудом сдерживая бешенство. — В этом театре главный я. И я скорее закрою его, чем отдам роль вам.

Басараб расхохотался и покачал головой, одновременно стягивая перчатки и пальто. Стокер наблюдал за ним из-под насупленных бровей. Явился без приглашения, а ведет себя как дома!

— Разумеется, если я соглашусь на эту роль, то в сценарий, а потом и в книгу придется внести определенные изменения.

— Правду говорят люди, высокомерия вам действительно не занимать! — прогремел Стокер. Он видел Басараба насквозь, актер намерен показать себя во всей красе, разыгрывая перед ним Дракулу. Не выйдет! Настоящий граф пустил бы в ход страх, а не заносчивость. Стокер был твердо уверен: Басараб для этой роли совершенно не подходит.

— Ваша книга изобилует противоречиями, ложными догадками и болезненными домыслами, — сердито бросил Басараб и взял со стола томик в желтой обложке.

— Да, о вашем высокомерии ходят легенды, но теперь я вижу, что вы еще и безумны, — сказал Брэм, поднимаясь со стула. В ястребиных глазах гостя он думал увидеть гнев, однако увидел лишь усталость и печаль. Или румын говорил на полном серьезе, или Стокер недооценил его актерские способности.

— Зачем вы меня провоцируете? — спросил Басараб. — В мои намерения не входит враждовать с вами.

— Жаль. Потому что в мои намерения входит, чтобы вы сию же минуту убрались отсюда.

Стокер опять сел на стул и повернулся к актеру спиной. И так уже слишком много времени потрачено напрасно.

Басараб встал позади писателя, взял его за плечи и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Предупреждаю вас: лучше не нарывайтесь. Вы совершаете ужасную ошибку.

Стокер изо всех пытался не выдать своего страха, но по позвоночнику пробежал холодок. Басараб не мог не почувствовать, как он дрожит. Весь фарс впустую.

После стычки с Квинси Дин все еще воспринимал его с некоторой опаской и держался на расстоянии. Поднявшись на сцену, постановщик начал рассказывать о новых усовершенствованиях. Затем выключил свет в зрительном зале, и театр погрузился во тьму. Юноша с изумлением понял, что видит Дина так же отчетливо, как и прежде — тот пытался нащупать на стене другой рубильник. Быть может, где-то горит дежурный свет?

Дин дернул рубильник. Сверкнула вспышка, и в зал ворвался гул электричества.

— Перед вами чудо двадцатого века.

Огни рампы заливали сцену электрическим светом. Юноша залюбовался хитроумной системой, сочетавшей белые, красные и зеленые софиты.

— А теперь смотрите внимательно.

Дин приглушил яркость софитов — каждого в разной степени.

Квинси охватил священный трепет. С газовым освещением о таком не приходилось и мечтать. Теперь на сцене можно создавать такую зловещую обстановку, какую пожелают. Он залился радостным смехом — точно ребенок, очутившийся в кондитерском магазине.

Из недр театра донесся голос Брэма Стокера — его ирландский акцент ни с чем нельзя было спутать. Старик надрывал глотку.

— Мой выход! — воскликнул Дин. — Лучше вмешаться.

«Проследите, чтобы нас никто не потревожил», — ясно прозвучали в голове Квинси слова Басараба. Нельзя его подвести.

Чуть Дин бросился к кулисам, как юноша прыгнул на сцену и перегородил ему дорогу. Постановщик невольно отшатнулся.

— Простите, мистер Басараб не желает, чтобы его беспокоили.

— Я вложил в постановку много времени и сил, — сказал Дин. — И не допущу, чтобы Стокер все испортил.

Он попытался отстранить Квинси, однако тот даже не шевельнулся. Между тем крики из-за кулис становились все громче.

— Прочь с дороги! — закричал взбешенный Дин, позабыв о хороших манерах, и решительно двинулся вперед.

— Извините, но я настаиваю, — проговорил Квинси и вытянул руку, чтобы его остановить.

Он едва дотронулся до постановщика — а тот вдруг отлетел назад и упал навзничь посреди сцены. В его глазах промелькнули удивление и страх.

Потом Дин медленно встал и, пронзив Квинси сердитым взглядом, сошел со сцены.

Квинси застыл в полной растерянности. Я к нему почти и не прикоснулся. Он глядел на свои руки, не чувствуя ничего, кроме отвращения. Теперь настала его очередь бояться… себя самого. Так вот каким хочет его видеть Басараб!

Резко оттолкнувшись от стола, Стокер отъехал вместе со стулом назад и сбросил руки Басараба со своих плеч.

— Да плевать мне, кто вы такой! Думаете получить роль угрозами?

Актер пропустил вопрос мимо ушей.

— Вы дурак, а книга ваша не выдерживает никакой критики. Дракула у вас разгуливает по городу посреди бела дня. Вы ложно приписываете ему убийство матери Люси Вестенра, пожилой и больной женщины; обвиняете в том, что он скормил живого младенца своим «невестам». Называете его графом, хотя на самом деле он был князем. Для моего народа это настоящее оскорбление!

— Ваш народ до сих пор прозябает в Средневековье! Наверняка большинство румын и читать-то не умеют.

Басараб, яростно сверкнув глазами, швырнул книжку в желтом переплете на стол.

— Вы пишете о вещах, в которых не разбираетесь и которых не понимаете, и о людях, вам совершенно неизвестных. Вы профан и бездарь!

— Я не буду оправдываться перед вами, — с запинкой проговорил Стокер. — Дракула — всего лишь литературный персонаж, порожденный моей фантазией.

— Если Дракула такой негодяй, то почему он оставил Харкера в живых, хотя в замке тот был целиком в его руках?

— Вы говорите так, будто все это случилось на самом деле.

— Если бы дали себе труд навести справки в порту Уитби, то обнаружили бы, что «Деметру» действительно выбросило на скалы — только в 1888-м, а не в 1897 году..

Все, довольно. Стокер поднялся и твердо посмотрел Басарабу в глаза.

— Я требую, чтобы вы немедленно…

— Экипаж корабля стал жертвой чумы, занесенной на борт крысами, — перебил его актер. — Моряки сошли с ума и убили друг друга. Не было никакой собаки с «разорванным горлом» и «вспоротым острыми когтями брюхом».

У разъяренного Стокера задергался левый глаз. Он указал на дверь.

— Сию же минуту.

Вдруг Басараб словно вырос в размерах, угрожающе навис над Стокером. Писатель попятился к стене.

— Люси Вестенра убил ван Хелсинг, а не Дракула. Небрежно выполнив переливание крови, старик занес девушке инфекцию. Дракула превратил Люси в вампира, чтобы спасти ее.

— Да что вы знаете о ван Хелсинге?! — воскликнул Стокер, все дальше отступая в глубь кабинета.

В свете свечей по лицу Басараба метались тени.

— Самонадеянность профессора может сравниться только с его невежеством.

Под испепеляющим взглядом Басараба храбрость Стокера испарилась. Ему стало тяжело дышать. Кого он хочет обмануть своими бессильными угрозами?

— Если вы явились сюда как защитник Квинси Харкера и намерены оклеветать меня перед судом, то предупреждаю…

— Вы очень похожи на напыщенных лицемеров из вашего романа, — произнес Басараб.

Больше Стокеру отступать было некуда. Его загнали в угол. Темнота в комнате сгустилась. Глаза! Эти черные глаза! По левой руке Стокера поползло онемение. Он едва сдерживался, чтобы не заплакать.

— Дракула — плод моего воображения!

— Нет! Он герой, который всеми силами пытался выжить! — В голосе Басараба звенела гордость. — Сам Папа благословил его возглавить войну против неверных. С именем Господа на устах он в одиночку выступил против Османской империи. Он никогда не испугался бы тупицы вроде ван Хелсинга, не бежал бы с позором в Трансильванию. Вы сами повинны в клевете!

По лицу Стокера обильно стекал пот. Потирая цепенеющую руку, он привалился к стене. Комната поплыла перед глазами. Он отвернул голову, чтобы избавить себя от взгляда Басараба, проникавшего прямо в душу. Руку пронзила боль и тут же перекинулась на шею. Задыхаясь, уже оседая на пол, Стокер заставил себя посмотреть в глаза Басарабу.

— Кто ты? — прохрипел он.

Басараб взял Стокера за горло и сжал руку. На миг его лицо обратилось в оскаленную волчью морду.

— Я тот, кто вершит над тобой суд Божий!

Скривившись от отвращения, он отпустил Стокера — и в тот же миг словно рухнула дамба, сдерживавшая поток боли. Старик схватился за голову. Ему казалось, что в глаз всадили раскаленный добела прут.

Басараб отвернулся. Стокер протянул руку, моля о помощи, но из горла выходили только хрипы.

Ему оставалось лишь беспомощно смотреть, как Басараб присваивает себе самое ценное его имущество — сценарий «Дракулы».

Потом навалился мрак.

Квинси чувствовал на себе взгляд Дина, усевшегося на боковое кресло в первом ряду. Оба молчали. Юноша все так же разглядывал свои руки, размышляя над только что содеянным. Он переступил все границы.

Слева послышались шаги. Настал момент истины.

Из-за кулис показался Басараб с папкой в руках. Бросив взгляд на Дина, он произнес:

— Вызовите врача. Боюсь, у мистера Стокера удар.

Только когда Дин взлетел по ступенькам на сцену, до Квинси дошло, что он не ослышался.

— Да чего же вы ждете? Нужен врач! — проревел постановщик на бегу и, одарив Басараба яростным взглядом, скрылся за кулисами.

Актер никак не прореагировал. Квинси посмотрел на наставника, и тот ответил кивком. Вся ответственность опять возлагалась на него; нужно делать, что велят. Он спрыгнул в зрительный зал и поспешил к выходу. Если Стокер сейчас умрет, ему уже никогда не узнать всей правды о романе, о родителях, о Дракуле. Лучше поторопиться.

— Глупцы, глупцы! — прогремел баритон Басараба. Обернувшись, Квинси увидел, что актер стоит посреди сцены со сценарием в руках. — Какие бес иль ведьма могли сравниться с великим Аттилой, кровь которого течет в моих жилах?

Квинси знал, что время не терпит, и всеже не мог сдвинуться с места. Басараб поистине стал графом Дракулой. В голосе появилась замогильная глухость, отчетливей звучал восточноевропейский акцент. От присущей ему царственной осанки не осталось и следа. Теперь в его посадках сквозило что-то волчье. Перевоплощение произошло столь быстро и с такой полнотой, что наводило на мысли о сверхъестественном. Квинси вспомнил, как тяжко давалось оно Джону Бэрримору.

— Но дни войны миновали. Кровь в дни позорного мира слишком драгоценна, а слава великого Дракулы — не более чем старые байки.

Басараб возвышался посреди авансцены; огни рампы бросали на его лицо жутковатый свет. В его глазах читались века адовых мук. Его устами говорили кровь и злоба.

Теперь он декламировал по памяти, сценарий выскользнул из пальцев. Куда девался взбешенный волк? На потусторонних глазах слезы, каждая мышца напряжена, голова запрокинута. Какая бездна страдания! Какая тоска! Квинси благоговейно замер. А Басараб все говорил, будто слова рождались в глубинах его собственной души.[40]

— Время все-таки одолело меня, — произнес актер, глядя прямо на Квинси, выжигая каждое слово клеймом на его плоти. — В эпохе машин, политиков и разума нет места для чудищ из сельского захолустья. Выбор прост: либо развитие, либо смерть.

Ноги Квинси точно приросли к полу. Дракула Басараба — трагический персонаж. Но если актер с такой легкостью проникся сочувствием к графу, то как убедить его вступить в битву с этим монстром?

Мысль о Стокере вернула Квинси к действительности. Вылетев из театра, он побежал по улице, зовя на помощь. Какой-то мужчина назвался врачом, и вместе они поспешили обратно в «Лицей».

Такие ли союзники нужны Квинси? От Стокера теперь ничего не добиться, и это только начало. Демон выиграл первый бой, даже не пошевелив пальцем.

Глава XXXII

Артур Холмвуд вошел в главный холл особняка и, к своему удивлению, никого там не увидел. Слуги после раута вычистили все до блеска. Дом сверкал чистотой. Тихо, как на кладбище.

Он ожидал застать в гостиной расстроенную Бет: ведь званый ужин, к которому она так тщательно готовилась, завершился скандалом. Однако ее отсутствие говорило красноречивее любых слов. Похоже, жена не хотела сейчас иметь с ним ничего общего. Уэнтуорт, дворецкий, должен был дождаться Холмвуда и принять у него пальто, шляпу и трость, но тоже не показывался. Возможно, Бет намеренно отпустила его домой, чтобы муж сделал все сам: еще одна попытка расквитаться за перенесенное унижение.

В мозгу пронесся ужасающий образ — фотография мертвой Люси. Воспоминания мучили Артура весь вечер, возвращаясь снова и снова, как приступы тошноты. Надо их чем-нибудь залить. Бросив пальто и шляпу на деревянную скамью, он направился в кабинет и плеснул себе выпить. Но через мгновение хрустальный бокал выпал из его рук. Артур не верил своим глазам.

Портрет Люси висел на прежнем месте над камином.

Терпение Холмвуда подходило к концу. Какой бы обиженной ни чувствовала себя Бет, бесчеловечно сводить счеты таким образом.

В холле послышались шаги.

— Бет? — Молчание. — Уэнтуорт?

Опять молчание. По мраморному полу скользнула тень.

— Эй!

Только стук шагов в ответ.

Холмвуд выскочил из кабинета.

— Кто здесь, спрашиваю?

В холле ни души. Артур был один. Ему померещилось тихое дыхание позади, однако, обернувшись, он снова никого не увидел… и лишь тогда заметил распахнутое окно. Вот и вся загадка. Он рассмеялся над собственной пугливостью и пошел закрывать ставни. Старые товарищи по Иностранному легиону повеселились бы на славу. Закрыв щеколду, Холмвуд уже двинулся в сторону кабинета, когда уловил в воздухе знакомый запах. Сирень? Сейчас? Тут волоски у него на руках встали дыбом: а ведь Люси пользовалась духами с ароматом сирени. Он сам выписал их для нее из Парижа.

В тишине прошелестел мягкий женский голос:

— Артур…

Холмвуд резко обернулся. Никого.

— Бет?

Звук собственного голоса показался ему неестественно громким. Где-то рядом зазвенел серебристый смех — будто доносясь со всех сторон одновременно. Артуру смех был хорошо знаком. Но это невозможно. Чувства обманывают его.

— Артур… — вновь произнес голос.

Теперь он раздавался откуда-то сверху. Холмвуд перевел взгляд на главную лестницу, и от увиденного кровь застыла у него в жилах. По ступеням с неспешной кошачьей грацией спускалась светящаяся фигура. На плечи женщины падали роскошные рыжие волосы, на белом фарфоре кожи играли лунные блики. С каждым шагом ее грудь вздымалась и опадала; глаза налились чернотой, соблазнительно манили к себе алые губы. Белое платье, подобное савану, превратилось в лохмотья и местами просвечивало.

— Люси? — ошеломленно пробормотал он.

Вновь мелодичный смех.

Холмвуду не хватало дыхания. Каждая частичка тела тянулась к ней… Но Люси умерла. Его любимая давно мертва.

Будто прочитав сокровенные желания Артура, она с сочувствием взглянула на него и промолвила:

— Я знаю, как тебе хочется быть со мной, любимый.

Голос хлынул в его душу очистительной волной. Словно время остановилось, словно и не было этой муки, растянувшейся на двадцать пять лет.

Люси вознеслась над полом.

— Смерть — лишь начало, любовь моя. Жизнь существует и за пределами бренной плоти.

Она медленно плыла к нему по воздуху.

— Нет! Этого не может быть!

Какой-то час назад он видел на снимках, что сделала с ней смерть. Несомненно, этим потрясением и объяснялся обман чувств.

— Здесь темно, Артур. Мне так одиноко… Мои руки жаждут прикоснуться к тебе.

Нет! Сейчас Люси должна быть там, где свет, ван Хелсинг уверял, что если вонзить кол ей в сердце, ее душа отправится на небеса…

Люси приближалась с распростертыми объятиями. Артура разрывало пополам. Как же ему хотелось прижать ее к себе! Той роковой ночью возле склепа он чувствовал то же самое. На этот раз никакой ван Хелсинг не сможет им помешать.

Она приникла к нему. Артур закрыл глаза, отдавшись мягкой неге ее губ. Прикосновения Люси будоражили — словно впервые за последнюю четверть века его сердце по-настоящему билось. Внезапно она отстранилась. Нет, пусть поцелуй длится вечно…

— Люси, позволь мне уйти с тобой во тьму.

Холмвуд поднял веки… и его сердце замерло вновь. Прекрасное лицо Люси на глазах разлагалось. Бледная кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок, запах сирени сменился могильным зловонием. Губы вытянулись в тонкие тугие струны и не скрывали клыков. Из рук, обвивших его шею, полезли, буравя гниющую плоть, черви. Люси открыла рот — и извергла поток извивающихся личинок.

Парализованный страхом, Артур отшатнулся к стене. Минута любви обернулась кошмаром.

— Сжалься надо мной! — закричал он.

Мышцы и сухожилия Люси стекали с костей густой черной слизью. Мелодичного голоса как не бывало — теперь ее слова звучали гулким набатом:

— Сжалиться? Как ты пожалел меня, вогнав кол в мое сердце… любимый!

Она накинулась на него как бешеная собака. Длинные когти пронзили запястья Артура, пригвоздив его к обитой палисандром стене.

Люси широко, до невозможности широко раскрыла пасть, нацелилась клыками на горло Холмвуда — и заставила его утихнуть, с мясом вырвав гортань. Доживая последние секунды, он с ужасом наблюдал, как возлюбленная, запрокинув в экстазе голову, купается в горячей крови.

— Люси!

Артур с криком проснулся, плохо соображая, где находится. Так он все-таки умер?..

Вскоре его взгляд сфокусировался на привычной обстановке спальни. Не вставая с кровати, он пощупал шею. Никакой раны, никакой крови. Всего лишь кошмар. Дыхание участилось, сердце бешено стучало. Так недалеко и до сердечного приступа.

Совсем рядом послышался тихий всхлип. Встревоженный Холмвуд перевел взгляд на другую сторону кровати.

Там плакала Бет. Такого страдания в ее глазах ему еще не приходилось видеть. Что произошло, догадаться нетрудно. Во сне он произнес имя Люси. Страшно представить, как больно его жене!.. Не сказав ни слова, Бет выбежала из комнаты. Теперь всхлипывания доносились из-за деревянной двери уборной.

Сейчас ее не утешить никакими словами… Холмвуд презирал себя. Бет любила его искренне, всей душой. Но чем больше она его любила, тем равнодушней становился он, потому что не мог предать Люси даже спустя все эти годы.

Он влюбился в нее с первого взгляда. Как и остальные: Джонатан и Мина Харкер, Джек Сьюард, Квинси П. Моррис.

Когда Джонатан стал членом коллегии адвокатов и отправился в Трансильванию, где его ждала судьбоносная встреча с князем Дракулой, Мине хотелось как-то заполнить возникшую в ее жизни пустоту. Люси нашла замечательный способ скрасить одиночество подруги — устроила в своем доме в Уитби благотворительный вечер в поддержку неимущих Уайтчепела. Всем троим — Джеку, Моррису и Артуру — выпал шанс потанцевать с мисс Вестенра. Все трое страстно полюбили ее. Друзья заключили между собой джентльменское соглашение: каждый будет ухаживать за мисс Вестенра в меру своих способностей — и пусть победит самый достойный. Никогда еще Холмвуд не испытывал такой радости, как в день, когда Люси предпочла его другим. Друзья подняли бокалы за их счастливый союз, и с тем большей гордостью Артур пригласил их быть шаферами на грядущей свадьбе. Свадьбе, которая так и не состоялась.

С трудом передвигая ноги, он подошел к туалетному столику и долго смотрел на убогое отражение в зеркале. Ему давно хотелось умереть — чтобы ничего больше не чувствовать, чтобы оказаться вместе с Люси на небесах. Может, причиной было чувство вины, но сколь отчаянно Артур жаждал смерти, столь же сильно он ее и боялся. На войне каждому убийству находилось оправдание. Бог простит его, ведь он боролся за правое дело против дурных людей. Трое, которые пали от его руки на дуэлях, — совсем другое дело. Из страха обречь себя на вечные муки в аду он не решался покончить жизнь самоубийством и потому искал возможности переложить это бремя на других. Холмвуд шел на намеренную провокацию — после нанесенных им оскорблений выбора у этих людей не оставалось. В каждом поединке ему далась честная победа, и все же в нелепой гибели противников повинна лишь его трусость.

Он притронулся к шраму на правой щеке, затем пальцы потянулись к месту, где когда-то находилась мочка уха. В голове прозвучали слова Квинси Харкера: Дракула вернулся, чтобы отомстить, и вы это знаете. Помогите мне покончить с ним рази навсегда.

Холмвуд вернулся мыслями в то далекое утро, которой последовало за ночной расправой над Люси. Стоя перед статуей Христа в семейной часовне, он поклялся именем Люси, что не успокоится, пока не уничтожит демона, загубившего ее жизнь.

Она явилась ему во сне по воле Господа, чтобы напомнить об этой клятве. Двадцать пять лет были растрачены впустую; теперь Бог призывал Артура Холмвуда вернуть старый долг. Только тогда можно надеяться на спасение и вечность рядом с Люси. Утром он отправится в Лондон на поиски демона.

Глава XXXIII

Когда Стокера увезли в больницу, Квинси поспешил на съемную квартиру. Напомнила о себе жестокая действительность. Теперь единственное препятствие на пути Басараба устранено — роль Дракулы достанется ему. А Дин, между тем, погряз в долгах и не настолько глуп, чтобы отменить спектакль, поэтому все управленческие обязанности неизбежно переходят к нему. Чем это обернется для Квинси?

Хотя в устах Басараба монолог графа производил ошеломляющее впечатление, Квинси был не на шутку встревожен. Облагораживать Дракулу недопустимо. Больше всего юноше хотелось сказать Басарабу правду… но как? «Герой вашего народа — монстр, который разрушил мою семью и убил моего отца. Теперь для меня дело чести выследить и уничтожить его». Безумие. Кто ему поверит без доказательств?

Квинси мерил шагами комнату. Первым делом нужно вернуться в «Лицей» и принести Дину извинения за грубость. Без его поддержки не обойтись.

На следующее утро юноша отправился в театр. В газетах ни о вчерашних событиях, ни о состоянии мистера Стокера ничего не сообщалось. Квинси это не удивляло: все произошло поздно вечером, вряд ли новости успели попасть в утренний выпуск.

Дина в театре не было; зато к нему сразу подошел администратор «Лицея», мистер Эдварде. Обычно с лица Эдвардса не сходила широкая улыбка, но сейчас несвойственная этому человеку угрюмость заставила заподозрить неладное. Накатившая паника отдалась в желудке глухой болью. Неужели Дин так рассердился, что решил отменить постановку?..

Однако судьбе было угодно, чтобы порожденные умом Квинси страхи побледнели в сравнении с реальностью. Эдварде передал ему записку, которую кто-то оставил для него на входе.

Юноша нахмурился. Он строго-настрого внушил всем служащим, чтобы опасались моложавой дамы, которая может представиться его матерью. Никому и ни при каких обстоятельствах нельзя было впускать ее в театр или сообщать ей адрес Квинси. В конце концов, он еще не знал, на чьей она стороне.

Эдвард извиняющимся тоном пояснил:

— Несколько часов назад сюда зашел пожилой джентльмен и сказал, что он ваш дедушка. По его словам, в вашей семье стряслась какая-то беда, и нужно как можно быстрее вас разыскать. Просил передать вам записку. В сложившихся обстоятельствах я счел необходимым дать джентльмену ваш адрес — как его записал помощник режиссера. А что, не следовало?

Квинси заверил Эдвардса, что все в порядке, и поблагодарил его за заботу. На самом деле все было совсем не в порядке. Из живых родственников у Квинси осталась одна мать. «Дедушка» был самозванцем.

Развернув записку, юноша увидел пустой лист бумаги. Цель этой комедии состояла в том, чтобы раздобыть его адрес. Боль сменилась всепоглощающей волной страха.

Наступил вечер.

Квинси неожиданно для себя очутился у статуи дракона на Флит-стрит. Какая ирония. Весь день он бродил по улицам, не осмеливаясь возвращаться ни в театр, ни в квартиру. Из-за неосмотрительности Эдвардса таинственному незнакомцу теперь известен его домашний адрес; возможно, сейчас враг выжидает в засаде. Если ему надоест сидеть без дела, он вполне может снова прийти в театр. Чутье подсказывало Квинси, что лучше держаться от этого старика подальше.

Относительно его личности у Квинси было три предположения.

Первое: Мина для отвода глаз наняла «пожилого джентльмена».

Второе: неизвестный работал на Скотленд-Ярд. Возможно, полиция хотела подробнее расспросить Квинси о несчастье, приключившемся со Стокером. Его могли разыскивать и по другой причине: случилась беда с Миной. В глубине души он по-прежнему любил мать, хотя доверять ей не мог. Его подмывало отправить в Эксетер телеграмму, справиться о ее здоровье — и поскорее вернуться, на квартиру, пока не пришел ответ. Только страх перед третьей возможностью удерживал его от действий.

Из романа Стокера явствовало, что в трансильванском замке демон предстал перед Харкером-старшим высоким стариком. Несмотря на то, что в действительности все могло быть по-другому, рисковать Квинси не желал.

От усталости он плохо соображал. Не проводить же ночь на улице! Басараб сейчас отдыхает в отеле. Мудрее этого человека Квинси не знал. И еще, ведь они друзья. Наставник не откажет в помощи… Однако подвергать его жизнь такой опасности нельзя. Юноша перевел взгляд на темные окна отцовской конторы. Там ему делать нечего. Осталось лишь одно безопасное место.

Квинси развернулся и зашагал в сторону паба «Муни и сын», куда часто наведывался отец. Там можно смешаться с толпой, стать совершенно незаметным. Если старик подослан матерью или полицией, то по пивным его искать не станут. Если же сбудутся его худшие страхи, и незнакомец на самом деле окажется Дракулой, то в людном месте ему ничто не угрожает. Вампир будет держаться в тени. Для него нет ничего хуже, чем разоблачить себя.

Вечерняя мгла сгущалась. Поблизости ждали тепло, отдых и сытная еда. Вдруг юношу посетила неприятная мысль: если такая мелочь, как эта записка, едва не довела его до паники, то как он может надеяться на победу над бессмертным демоном?

Из тумана вынырнула рука, схватила Квинси за воротник и потащила во тьму переулка.

Меня нашел демон!

Отец умирал долго. С ним Дракула не будет милосердней. Его ждет мучительная смерть. Юноша молился, чтобы ему хватило сил принять ее.

В клубах тумана проступил силуэт мужчины с тростью. Не успел Квинси опомниться и закричать, как воздух рассекла сверкающая сталь, и в горло ему уперлось острие клинка.

— Тебе известно, кто я такой? — спросил с акцентом незнакомый голос.

Мужчина выступил из темноты, давая себя рассмотреть. Квинси почувствовал облегчение… и страх. Незнакомец оказался дряхлым стариком. На лоб падали белоснежные вьющиеся волосы. Добротно пошитая одежда висела на костлявой фигуре, как бесформенный мешок. В глазах незнакомца читалась непоколебимая решимость, даже толика безумия. Этот старик был не менее опасен, чем Дракула.

— Думаю, ван Хелсинг.

— Если ты слышал мое имя, то знаешь, на что я способен, — сказал профессор. — Прекрати разыскивать убийц твоего отца.

После холодного приема, который оказал ему Холмвуд, Квинси не должно было удивить, что еще один из героев пытается отговорить его от планов мести. Но вот встретить пожилого профессора ночью, на улице, да еще в Лондоне, он никак не ожидал. Заподозрить в таинственном старике ван Хелсинга ему и в голову не приходило — такова была сила страха. Скорее всего профессор устал дожидаться его у дома и отправился на поиски. Квинси оттолкнул клинок в сторону.

Молниеносным движением ван Хелсинг вернул острие на место, заставив юношу вжаться в стену. Безысходная ярость, исказившая его лицо, ясно говорила: с таким человеком лучше не пререкаться. Чтобы подчеркнуть свои слова, старик крутанул лезвие, царапнув кожу. По шее Квинси потекла струйка крови.

— Вместо ответов ты найдешь лишь мрак.

— Да что за тайны вы все от меня так упорно прячете?! — воскликнул Квинси, надеясь, что старик не заметит дрожи в его голосе.

В глазах ван Хелсинга вспыхнул безумный огонек. У юноши перехватило дыхание; он уже не знал, уйдет ли из этого переулка живым. Однако лицо старика смягчилось. Взгляд его остался суровым, но все же теперь он больше походил на любящего дедушку, чем на сумасшедшего убийцу.

— Большинство из нас идет по жизни, не колеблясь в своей вере, — серьезным тоном произнес ван Хелсинг — точно профессор, зачитывающий последнюю лекцию студенту, в будущее которого не верит. — Другим везет меньше: однажды наступает минута, когда их вера подвергается испытанию. Тогда нужно делать выбор между светом и тьмой. Не всем достает силы и мудрости, чтобы выбрать правильно.

Ван Хелсинг отпустил Квинси и задвинул клинок обратно в трость.

— Возвращайся в Сорбонну, — бросил он. — Ради своей матери живи в блаженном забвении и оставайся одним из детей Господних.

Урок был закончен. Старик отступил в туман, развернулся и заковылял прочь, не оглядываясь.

Квинси кипел от злости. Дело ясное — мать подослала ван Хелсинга, чтобы тот внушил ее сыну, как он беззащитен и слаб. Но он ей еще покажет.

Глава XXXIV

Дракула мертв. Теперь Мина в этом не сомневалась. Глазами Батори она видела его последние минуты. Ей хотелось оплакать их обоих — и Дракулу, и Джонатана, но времени уже не было. На нее велась охота. Если ей суждено выжить, то впереди ждет долгая череда одиноких дней и ночей — тогда она и даст волю скорби. Если же нет… Смысла в жизни Мины оставалось немного: муж отошел в вечность, сын ненавидел ее за поступки, значения которых не понимал. Ей необходимо вооружиться — и прежде всего знаниями. Даже если она погибнет, Квинси не должен остаться беспомощен перед злом.

Мина решила выяснить как можно больше о графине Елизавете Батори. Профессор ван Хелсинг часто говорил: «Прежде чем вступить с врагом в бой, узнай всю его подноготную».

Каждая из них вкусила крови другой; теперь между Миной и Батори установилась незримая связь — как было с Дракулой четверть века назад. Все ее помыслы, желания и тайны для графини как открытая книга. Но такая же лазейка появилась и у Мины: голова у нее шла кругом от многовековых воспоминаний, хлынувших потоком в сознании. Она отправилась в книжный магазин и перерыла десятки томов, пытаясь составить панораму жизни легендарной графини. История, которая должна была вселять ужас, удивляла и, как бы Мине это ни претило, захватывала. Подобно многим злодеям, Батори не родилась чудовищем, а стала им. Викторианская эпоха сковывала женщин по рукам и ногам, но в шестнадцатом веке им приходилось в десятки раз тяжелее: юную Батори выдали замуж за мужчину вдвое старше ее. Стоило взгляду Мины упасть на его имя, Ференц Надашди, как вспыхнула жгучая ненависть. В мозгу теснились образы насилия, рукоприкладства и чудовищной вони.

В сознании, вспышками света пронзая мрак, стали формироваться цельные ощущения. Они с Батори обменялись всего несколькими каплями крови, и Мина могла ухватить лишь разрозненные образы, однако этих фрагментов оказалось достаточно, чтобы сложить общую тягостную картину. Батори свободно говорила на венгерском, латинском и немецком языках — редкость для того века. Всегда аккуратная в записях, Мина сделала в тетради пометку и обвела ее кружком: «хорошо образована». Уже одно это обстоятельство делало графиню опасным врагом. Далее о Батори говорилось как о превосходной фехтовальщице и наезднице. Еще один повод для беспокойства.

Один пассаж заставил Мину на минуту отвлечься. Когда муж Батори ушел на войну, она поселилась у тети — графини Карлы. Перед внутренним взором тотчас возникло лицо этой женщины… и еще один образ: юная светловолосая девушка, болтающаяся на веревке. Что это значит? Кто она? За что ее казнили? Мина попыталась сосредоточиться, но образы истаяли, будто влага на запотевшем зеркале. В следующем абзаце сообщалось, что отношения племянницы и тети оборвались в один миг, когда семья Батори прислала за ней вооруженный отряд.

По словам историков, вскоре после возвращения у графини родилось двое детей. Воспитывали их, по обычаю той эпохи, гувернантки, но Батори показала себя любящей матерью. Мине было нелегко в это поверить. Чуть ниже автор писал, что дочь графини Урсула и ее сын Андрашад умерли в раннем возрасте от болезни.

Душу Мины переполнили гнев и горе. Перед глазами возник Ференц: ядовито ухмыляясь, он ударил Батори кулаком; затем, когда она рухнула на пол, пнул в живот и закричал: «Я остался без наследника! Господь наказывает меня за твои грехи!»

Мина чувствовала, как мутится разум графини, как черствеет ее сердце. Превозмогая боль в сломанной челюсти,

Батори сплюнула кровь и еле слышно проговорила, обращаясь не к мужу, но к самому Богу: «Ты отнял у меня всех, кого я любила. Теперь самые ненавистные твои враги станут моими друзьями. Я отберу у тебя то, чем ты дорожишь больше всего на свете. «Пустите детей приходить ко Мне».[41] Не твои ли это слова?» Как мать, Мина понимала ее, однако на такую ярость она была не способна. Негодование графини переродилось в палящий гнев, бунт против человека и Бога, который со временем поглотил ее целиком.

В январе 1604 года Ференц Надашди получил глубокую рану — говорили, не сошелся в цене с какой-то потаскухой. В сознании Мины возник новый образ: изящные руки графини отодвигают повязку на груди мужа; в ноздри ударяет отвратительное зловоние. Батори окропляет рану Ференца растертым навозом с серебряной ложки и аккуратно возвращает повязку на место…

Через несколько дней граф в жутких муках скончался. Причина смерти — заражение раны. Мине стало противно. Какая же нужна расчетливость, какая жестокость, чтобы убить подобным образом человеческое существо — пусть даже негодяя Ференца.

Сбросив узы брака и уверовав в личное превосходство над законами, дарованными Господом, Батори словно постигла истинную свою натуру. Новообретенных склонностей она отнюдь не скрывала и беззастенчиво завязывала отношения с местными женщинами. Крестьяне, некогда встретившие ее покровительство с восторгом, теперь побаивались, как бы ее безбожное поведение не навлекло беду на их земли. Они даже воззвали к властям с просьбой заключить графиню под стражу, но в итоге разбираться с Батори пришлось ее родственникам. Священников, явившихся от лица семьи, она прогнала. Чтобы не пострадала репутация рода, Батори на четыре года заточили в ее собственном замке. Мина увидела смутный образ «темного человека», навестившего графиню на исходе этого срока. Зачем он пришел — вызволить ее или спасти заблудшую душу? Как Мина ни напрягала память и воображение, на месте лица у неизвестного оставалась пустота. Она закрыла глаза, и на миг в мозгу возник образ Дракулы. Был он порожден воспоминаниями или ее собственным опытом, с полной уверенностью сказать не удавалось.

Она продолжила чтение. О трех последующих годах из жизни графини исторических свидетельств не сохранилось — она будто вовсе исчезла с лица земли. Однако незадолго до сорокалетия Батори вернулась в свой венгерский замок — по общему мнению, другим человеком.

Почти сразу же по семьям Батори и Надашди пронеслась волна жестоких убийств, а из окрестных деревень стали исчезать юные крестьянки. Над сельским краем тенью навис страх, и винили в этом графиню. Образы, мелькавшие в сознании Мины, делались все непристойнее. Перед ее взором представали картины буйных оргий, извращенных совокуплений, даже языческих и сатанинских ритуалов. Батори окончательно порвала с Богом.

Селяне шептались, что темный человек, явившийся к графине, был колдуном и обучил ее искусству черной магии. Вся мужская прислуга в панике бежала из замка. Батраки рассказывали о разврате и пороке, каких еще не знала земля. Теперь Батори допускала к себе только женщин. Число убийств росло, кровь лилась реками. Графиня превратилась в палача, объявившего священную войну христианам.

Власти устроили налет на замок и арестовали Батори в самом разгаре очередной оргии: вместе с тремя молодыми служанками она пила кровь четвертой девушки и купалась в ней. Графиня стала вампиром.

В замковом подземелье власти обнаружили самые отвратительные орудия пыток, какие только мог создать человеческий разум. Там же были десятки обнаженных крестьянок — изувеченных, зверски изнасилованных; многие уже не дышали. В земле вокруг замка нашли еще несколько дюжин скелетов.

Служанок Батори приговорили за их злодейства к смертной казни, после чего трупы подвергли сожжению, а прах рассеяли по ветру. Сама графиня предстала перед судом и была осуждена. Только известность и влияние семьи спасли ее от костра. До конца жизни ей предстояло томиться в заключении.

Родные Батори оплакивали ее судьбу. С рождения ни в чем не знавшая нужды, она познала Божью благодать, прослыла самой прекрасной женщиной своего времени — но отказалась от всего этого, чтобы расплачиваться теперь за грехи и провести вечность в аду.

И снова в рассудок Мины хлынули обрывочные воспоминания из чужого прошлого. Она почувствовала присутствие мужчины: еще один неизвестный явился на помощь Батори. Графиню замуровали в спальне и лишь в одной из стен, почти на уровне пола, оставили отверстие для пищи. Через него и попало в камеру письмо от второго незнакомца. Чужими глазами Мина читала рукописные строчки.

В письме говорилось, что кровь Батори претерпела превращение. Если в человеческое тело попадает кровь вампира, организм воспринимает ее как яд и борется с ней. Однако со смертью жертвы на пути чужеродной крови не остается препятствий, и происходит удивительная трансформация. Артерии и вены заполняются, и сердце начинает гонять по ним новую кровь; мертвый человек становится не-мертвым, тело его перерождается для новой жизни. Только пронзив сердце вампира, можно уничтожить неиссякаемый источник его могущества. Ритм, с которым бьется сердце не-мертвого — намекал автор письма в заключении, — для человеческого уха неразличим.

Наконец Мине стало ясно, что происходило с ее собственным телом. Хотя по ее венам текла кровь Дракулы, организм упорно сопротивлялся яду. И все же без последствий не обошлось: именно в укусе вампира крылась причина ее неувядающей молодости. Мину одолевало беспокойство вперемешку с любопытством: как еще кровь Дракулы, а теперь и Батори, могла на нее повлиять? Впрочем, пока в ее груди бьется живое человеческое сердце, превращения опасаться не следует, и это главное. Она продолжила читать.

Графиня несколько дней кряду не принимала пищи, и в конце концов в тюрьму вызвали врача. Растянувшись на полу, он заглянул в дыру в стене и увидел, что Батори лежит без движения. Стену разрушили. Графиня не проявляла никаких признаков жизни; причин сомневаться в ее смерти не было. Под прикрытием темноты — чтобы избежать любопытных взглядов — почившую узницу на телеге вывезли из замка, похоронили в запечатанном гробу и забыли.

Однако Мине открылась истина. Вот Батори ломает крышку гроба, раскапывает землю, выбирается из могилы… С ее перерождением мир накрыло чудовищное зло. Дракула хотя бы всегда видел перед собой цель, для каждого его поступка имелась причина. Демоница же убивала ради забавы. Сочувствие было для нее пустым звуком. Мине стало страшно — как никогда в жизни.

Она хотела уже закрыть книгу и подумать над следующим своим шагом, как в глаза ей бросилась одна из иллюстраций: генеалогическое древо семейства Батори. Из него следовало, что дедушкой графине приходился сам Стефан Баторий, видный венгерский дворянин. Откуда мне известно это имя. Скользнув на несколько ответвлений влево, ее палец застыл на другом имени: Илона Жилегай.

Руки Мины задрожали, по спине пробежал холодок. Так Дракулу и Батори связывало нечто большее, чем потребность в крови…

Мужем Илоны Жилегай был Влад Дракула III.

После гибели отца Дракулы Стефан Баторий сражался плечом к плечу с молодым князем, помогая ему вернуть трон предков. Затем Влад взял двоюродную сестру Стефана в жены, чтобы скрепить союз со Священной Римской империй. Дракула, мнивший себя воином Христовым, надеялся, что с этим браком две грани христианства сольются в единую силу, губительную для коварных оттоманов.

Темный человек. Именно Дракула явился на выручку Елизавете Батори, своей дальней родственнице. Преподанное ей «искусство черной магии» сводилось, вне всякого сомнений, к поцелую вампира. Но как мог Дракула, всей душой преданный Господу, выпустить на погибель миру дьяволицу? Мина не знала, что и думать.

Не важно, в каких отношениях находились эти двое и кем был второй незнакомец, главное Мина выяснила: Влад вытащил Батори из ада, и после смерти она устроила на земле собственную преисподнюю.

Роковой удар Дракуле нанесла именно графиня. Но зачем? В памяти Мины всплыли слова Батори, с которыми она вогнала нож в сердце князя. Обошелся со мной, как с беспутной шлюхой.

Так вот откуда пошла их вражда! И все же кое-что вызывало у Мины недоумение. Дракула и Батори не могли быть любовниками, однако очевидно, что их связывали какие-то очень прочные узы. Князь задумал убежать с англичанкой. Батори увидела в этом измену и пронесла ревность к Мине через все эти годы.

Теперь все встало на свои места. Графиня замыслила уничтожить возлюбленную Дракулы, а вместе с ней и все братство героев, по вине которых якобы распался их союз. Но почему именно сейчас, спустя четверть века? Возможно, здесь приложил руку Джек Сьюард… Доктор узнал о существовании Батори, и, когда друзья не вняли его словам, выследил ее сам. Конечно, шансов справиться с ней в одиночку у него не было. После этой схватки графиня с новым рвением взялась за полузабытый план, верная привычке не упускать ни одной удобной возможности. Годы и жизненные неурядицы разделили героев. Плоды давно созрели — протяни только руку… Наконец Мина осознала полный смысл слов Батори: «пришел твой черед… я отберу у тебя то, чем ты дорожишь больше всего на свете».

У Мины потемнело в глазах: безумие графини не знало пределов. В деле мести она подобна казням египетским.

Нужно разыскать сына, прежде чем это сделает Батори.

Глава XXXV

Квинси не без труда поднялся на третий этаж дома по Арчер-стрит в Сохо, где снимал жилье. Его комната располагалась в конце длинного коридора, рядом с общей уборной. Цену здесь просили умеренную, к тому же район кишел актерами, художниками и прочими творческими людьми.

Из головы не выходили слова ван Хелсинга. Ну почему ему никто не доверяет — ни родители, ни Артур Холмвуд? Быть может, эта встреча была проверкой, и Квинси ее провалил? Хилый старик с тростью утер ему нос.

Юноша вставил ключ в замок и тут же понял, что дверь приоткрыта, хотя он отлично помнил, как ее запирал. Убегать бесполезно, возню с замком уже услышали. Что ж, самое время доказать себе и братству героев, что он тоже достоин уважения.

Дверь со скрипом отворилась, и Квинси всмотрелся в темноту. На фоне окна вырисовывался высокий мужской силуэт.

Собрав всю свою храбрость, юноша выкрикнул:

— Кто вы? Что вы здесь делаете?

Чиркнула спичка, вспыхнул огонек, и в воздухе заклубился сигарный дым. Квинси мучительно хотелось убежать… но ведь именно этого и ждали от него мать с ван Хелсингом. Превозмогая страх, он сделал шаг вперед и нащупал на стене выключатель. Загудела электрическая лампочка, и комнату заполнил свет. Мужчина стоял спиной к Квинси и глядел в окно.

Не оборачиваясь, он произнес:

— Добрый вечер, мистер Харкер.

И голос, и светлая шевелюра гостя были юноше знакомы-

— Лорд Годалминг?

Артур Холмвуд повернулся и указал на чемодан в центре комнаты. На крышке лежала визитная карточка с именем и адресом Квинси. Лорд выглядел усталым и был бледен, в пронзительных голубых глазах застыло отсутствующее выражение. Квинси только диву давался, что могло настолько выбить его из колеи, — не такой он человек, чтобы пугаться пустяков.

Холмвуд бросил прогоревшую спичку в камин, дотронулся пальцем до полки. На белой перчатке осталось пятно. Условия, в каких жил Квинси, явно не вызывали у него одобрения.

— Вы тоже пришли от матери, чтобы мне угрожать? — резко спросил Квинси.

Холмвуд удивленно на него посмотрел.

— ван Хелсинг выразился довольно ясно. — Квинси отодвинул шарф, демонстрируя гостю порез на шее.

— Раньше я считал поведение ван Хелсинга безукоризненным, — вздохнул лорд.

Этот человек мало походил на Артура Холмвуда, с которым Квинси встречался несколько дней назад. Внезапно его осенило:

— Вы хотите мне помочь?

Лицо Холмвуда помрачнело, и он отвернулся.

— Люси явилась мне во сне и раскрыла глаза.

В искренности этих слов, какими безумными они ни казались, Квинси не усомнился ни на миг.

Лорд созерцал площадь Пикадилли.

— Так или иначе, пора покончить с тем, что было начато двадцать пять лет назад.

Холмвуд выпрямился, вскинул голову и сделал глубокий вдох, от которого натянулась шелковая ткань на его могучей спине. Затем он по-военному развернулся на каблуках. Теперь в его взгляде читалась свирепая решимость.

— Если вы правы, мистер Квинси, и Дракуле действительно удалось выжить, то мы должны здесь и сейчас принести клятву перед лицом Господа: чего бы это нам ни стоило, мы Уничтожим демона раз и навсегда.

Впервые у Квинси появился настоящий союзник в битве с Дракулой. Настало время действовать. Ни секунды не колеблясь, он проговорил:

— Клянусь перед Богом отомстить за своего отца и собственными руками принести Дракуле погибель.

От мощного удара Артура Холмвуда дверь распахнулась. В темноте запищали крысы. Лорд зажег электрический фонарь. Квинси принялся искать выключатель на стене, но спутник положил ему руку на плечо.

— Это Уайтчепел. Электрического освещения здесь пока не провели.

Они вошли в заброшенную каморку. Луч фонаря упал на заржавленную керосиновую лампу на полу. Холмвуд бросил юноше коробок спичек. Едва в лампе затеплился огонь, из круга света врассыпную кинулись крысы.

Квинси был не в силах скрыть, как его потрясло увиденное.

— Неужели доктор Сьюард здесь жил?

— Он был не в себе.

Холмвуд указал на потолок, где висели на крючках символы всех известных человечеству религий. Прямо над собой Квинси разглядел крест розенкрейцеров. Весь потолок был обклеен страницами из Ветхого и Нового Заветов, Торы и K°рана. Доктор Сьюард явно не забывал о тылах и пытался привлечь на свою сторону все религии.

Взгляд Квинси блуждал по стенам. Опять страницы Библии — из разных изданий на всевозможных языках. Его внимание привлекли слова, коряво написанные… неужели кровью?

«VIVUS EST».

— Он жив, — перевел Квинси. — Вы говорите, Сьюард был безумен. По-моему, лучше подходит слово «запуган».

Отыскав тюфяк, набитый соломой, Холмвуд постучал тростью по полу рядом с ним. Одна из досок ответила гулким звуком.

— Что вы делаете? — спросил юноша.

— Не будете ли так любезны подать вон тот ланцет?

Квинси взглянул в указанном направлении. Хирургическим ножом Сьюарда к стене была пришпилена пожелтевшая газетная вырезка. Он выдернул нож и прочел поблекший заголовок: «ДЖЕК ПОТРОШИТЕЛЬ НАНОСИТ НОВЫЙ УДАР».

Может, Сьюард и в самом деле подвинулся умом, однако сквозь хаос на стенах проступал определенный набор тем: Дракула, Джек Потрошитель, вампиры, религия, новые постановки «Ричарда III»…

Протяжный скрип заставил юношу обернуться. Поддев ланцетом край доски, Холмвуд выломал ее из пола и просунул в отверстие руки.

Квинси подошел поближе. Тайник?

Холмвуд извлек из-под пола изрядно проржавевший сейф.

— Откуда вы знали, что он там?

Лорд бросил сейф в стену. От удара замок с громким хрустом сломался, и на матрац вывалилось несколько шприцев, пузырьков с морфием и хлоралом и кожаный ремень.

— Даже если он и помешался, нельзя бросать человека, который бился с тобой плечом к плечу. Кто, по-вашему, платил за его пагубные привычки? А за эту комнату?

Холмвуд осмотрел сейф изнутри, ощупывая каждый металлический шов. На лице его все больше проступало разочарование. Наконец, он отшвырнул бесполезную коробку.

— Дьявол! Я думал, если уж Котфорд что-то упустил, то оно будет здесь.

Он принялся обыскивать комнату — опрокидывал мебель, один за другим выдвигал ящики комодов. Слова Холмвуда не удивили юношу: одна только история с его браком доказывала, что слова «честь» и «долг» многое для него значат. Желая помочь, Квинси поднес лампу к тайнику и вгляделся в темноту. Под досками на чем-то белом копошились тараканы.

— Стойте! Здесь еще что-то есть.

Квинси топнул по полу, чтобы отогнать насекомых. Затем опасливо протянул руку и вытащил из дыры связку бумаг. Чтобы произвести на спутника впечатление, он поспешил передать находку ему. Холмвуд развязал бечевку.

Пачка конвертов с марками… Письма лежали поверх прямоугольного предмета солидной толщины, завернутого в белую бумагу. Холмвуд отбросил конверты и содрал обертку. Под ней оказалась книга в ярко-желтом переплете. Чтобы понять ее заглавие, Квинси не надо было смотреть на обложку.

Холмвуд побелел как мел, прочитав три коротких слова:

— Брэм Стокер. «Дракула».

Особняк Холмвуда находился не так далеко, в Ист-Финчли, но там их было бы слишком легко найти. Квинси предложил поискать убежища в отцовской конторе. В последние годы он наведывался туда крайне редко, а прятаться лучше всего в месте, где твоего присутствия не ожидают.

Ему вспомнился день, когда отец с гордостью вручил ему ключ от конторы: «Когда-нибудь она станет твоей».

И Квинси отплатил ему ненавистью.

Громкий хлопок отвлек юношу от сортировки конвертов: лорд бросил роман Стокера на стол и с отвращением отпихнул его от себя.

— И как только Джек пошел на такое — после всего, что я для него сделал? Каждый из нас дал клятву держать все в тайне. Я помогал ему не только по старой дружбе. Гарантом его молчания был морфий.

В бешенстве Холмвуд ударил кулаком по столешнице. Его память сохранила минуту, когда после боя с цыганами он и его друзья, положив руку на Библию, поклялись никому и никогда не рассказывать о безумной, кровавой охоте на Дракулу.

— Откуда вам знать, что именно Сьюард разболтал все Стокеру?

Холмвуд кивнул на книгу и письма.

— Джеку явно надо было хоть с кем-нибудь поговорить, а мы не желали его слушать.

Квинси подмывало ответить колкостью, но он заставил себя вернуться к разбору писем. Вскоре ему попался клочок бумаги, непохожий на все прочие. Изящный почерк выдавал женскую руку. Это было послание от бывшей жены Сьюарда. Горстка сухих слов: «Не смей приезжать в Америку и держись подальше от моей дочери».

Подпись была размыта: слезы доктора разъели чернила. А знает ли эта девушка, что ее отец погиб?..

Холмвуд подошел к другому столу и выдвигал ящик за ящиком, пока не обнаружил бутылку виски. Находка вызвала у него смех.

— На кого-кого, а на старину Джонатана можно было положиться. У него всегда нашлась бы под рукой бутылочка-другая.

Увидев подпись на следующем письме, Квинси замер.

Подняв глаза, лорд заметил, как его спутник побледнел.-

— Что такое?

— Это письмо от… — Квинси едва не подавился. — От Басараба.

— От того румынского актера, про которого вы мне рассказывали? Позвольте взглянуть.

Взяв письмо из дрожащих рук юноши, Холмвуд начал читать.

Квинси стал перебирать оставшиеся конверты.

— Еще одно!

Холмвуд, не меньше его встревоженный, встал рядом.

— И еще.

Лорд протянул конверт юноше. Тот сравнил подпись со стоявшей на только что найденном письме.

— И это тоже.

Холмвуд принялся раскладывать письма по датам.

— Откуда Басараб мог знать Сьюарда?

У Квинси пропал дар речи. В памяти всплыл голос, до— несшийся из-за двери гримерки в памятную ночь, когда он познакомился с Басарабом. Мистер Басараб! Спасайтесь! Наверняка кричал Сьюард. Та карета появилась отнюдь не случайно. Но что известно Басарабу? Не использовал ли он Квинси с самого начала? В чем бы ни состояла правда, ответы найдутся в письмах доктора.

К закату они собрали мозаику переписки воедино. Квинси прикрепил одно из писем к доске из пробкового дерева.

— Здесь Басараб утверждает, будто узнал о ваших подвигах в Трансильвании от цыган, выживших в бою у ворот замка Дракулы. Но почему он вышел на связь именно с доктором, а не с кем-нибудь еще?

Холмвуд пришпилил к стене другое послание.

— Если верить дате, это письмо пришло следующим. Басараб просит Сьюарда помочь ему в поисках некоего лица, в котором он видит самого Джека Потрошителя.

Квинси вспомнилась пожелтевшая вырезка на стене квартиры в Уайтчепеле. В конвертах они с Холмвудом обнаружили немало статей на разных языках всей Европы, и во всех речь шла о зверски убитых женщинах. Даты укладывались в последние десять лет. Холмвуд разложил вырезки по столу, пытаясь найти в них систему. На каждом газетном снимке присутствовал изувеченный женский труп. Сходство с почерком Джека Потрошителя было очевидно.

Вдруг Холмвуд вскочил с места, точно на него снизошло озарение.

— Да ведь все яснее ясного!

Он подтащил Квинси к столу и начал объяснять:

— Из этих статей можно сделать вывод, что убийства Потрошителя отнюдь не закончились в 1888 году. Аналогичные преступления случались по всему континенту. Потрошитель всего-навсего покинул Лондон! Последние двадцать пять лет он промышлял в других странах. Перемещаясь из города в город, из государства в государство, он с легкостью уходил от полицейских, разделенных юрисдикциями и языковыми барьерами. В каждом городе — судя по статьям, которые я сумел перевести, — произошло от пяти до шести убийств. Жертвами неизменно становились проститутки, и во всех случаях серия обрывалась внезапно… потому что Потрошитель перебирался на новое место!

Квинси сорвал с доски первое письмо, вспомнив слово на фирменном конверте: МХТ. Московский художественный театр. Он продемонстрировал бланк Холмвуду.

— Басараб отправил Сьюарду первое письмо, когда в Москве начались гастроли его «Ричарда III». — Квинси вытащил из пачки еще одно послание, начертанное на фирменном бланке театра «Одеон», и подыскал соответствующие вырезки. — Это пришло из Парижа. Смотрите сами. Еще несколько статей — то есть несколько убийств. В Париже!

Чувствуя себя восторженным мальчишкой, Квинси взглянул на лорда.

— Разве не видите? Потрошитель все это время продвигался на Запад. Обратно в Англию.

— А Басараб под прикрытием гастрольного тура гонялся за ним по всей Европе.

Квинси уже хотел сказать то, о чем подумали они оба, но Холмвуд остановил его:

— Не стоит! Пока у нас нет доказательств.

— Зачем же еще Басарабу понадобилось выходить на Сьюарда? Зачем было просить его помощи? Джек Потрошитель — вампир, и никак иначе.

Лорд снова взял в руки пачку писем.

— Квинси, нам нужна полная уверенность. Безусловных доказательств в письмах нет. Надо разыскать еще какие-то улики. Сейчас мы знаем наверняка лишь то, что Сьюард пытался предостеречь нас насчет Джека Потрошителя. И погиб, не сумев докричаться до нас.

Юноша понимал: Холмвуд старается действовать разумно и не делать поспешных выводов. Однако для него все было очевидно.

— Если не хотите сами этого говорить, скажу я. Джек Потрошитель — это Дракула. Кто, как не он? «VIVUS EST!» Доктор Сьюард написал эти слова собственной кровью. Кого еще он мог иметь в виду?

— Вы забегаете вперед. Личность Потрошителя нам еще предстоит установить, — заметил Холмвуд. — Только тогда мы сможем быть уверены в истинности нашей теории и понять, какое отношение это все имеет к нам.

Квинси не хотелось попусту растрачивать бесценное время. Если Басараб познакомился сдоктором и подтолкнул того начать охоту за Джеком Потрошителем, то очевидно, что Потрошителем был Дракула, и румынский актер прекрасно это знал. Внутри Квинси все закипело: он вспомнил, с какой симпатией Басараб говорил о Дракуле, как проникновенно воплотил его образ на сцене. И все же именно он устроил охоту на демона. Так на чьей же румын стороне?

Взглянув на часы, Харкер-младший кинулся натягивать пальто.

— Вы сказали, нам нужны улики, — крикнул он через плечо. — Тогда идемте со мной, и они у нас будут.

— Откуда?

— Я опаздываю на репетицию. Пора поговорить с моим дорогим наставником начистоту. Он уже порядком поморочил мне голову, но теперь-то я вытяну из него правду.

Холмвуд последовал за юношей к выходу.

Они поспешили в сторону театра, на запад. На углу Веллингтон-стрит горланил уличный продавец газет:

— Франция установила протекторат над Марокко! На Южном полюсе без вести пропало несколько исследователей! Брэм Стокер, директор театра «Лицей», находится на грани смерти!

Квинси тут же купил вечерний выпуск «Дейли телеграф». В заметке лишь подтверждалось, что Брэма Стокера хватил удар.

Наконец они добрались до театра. Кассир, Джозеф Херст, впустил их. Квинси направился было в зрительный зал, но Холмвуд остановил его и показал на плакат, красующийся на подставке в центре вестибюля: «Скоро: ИСТОРИЯ УЖАСА. В главной роли великий румынский актер Басараб. Новая пьеса Брэма Стокера. Постановка Гамильтона Дина и Квинси Харкера». Лорд не мог скрыть своего потрясения.

— Да как вам хватило дерзости пойти на такое — после всего, что вам довелось узнать? Я не позволю превратить смерть Люси в балаган и попутно запятнать мое имя!

— Ваше имя в пьесе не упоминается.

— О чем вы?

— Из соображений экономии Дин решил совместить в одном персонаже вас, мистера Морриса и доктора Сьюарда.

— Возмутительно!

Квинси покачал головой. Не поймешь этих аристократов.

— Разве не вы сейчас сказали, что не желаете пятнать

свое имя?

— Верно, — вздохнул Холмвуд.

Словно по сценарию, в вестибюле вдруг показался Гамильтон Дин. Прихода Квинси он явно не ожидал.

— Из уважения к мистеру Стокеру репетиции были отменены, — объявил постановщик с почтительного расстояния.

— Почему меня об этом не предупредили?

— Я был не совсем уверен, что ваше присутствие необходимо.

Квинси пожал плечами.

— Пожалуй. — После паузы он полюбопытствовал: — А где Басараб?

Дин сделал кислую мину.

— Я известил актера, что мистера Стокера перевели из больницы домой и что я намерен его навестить. Басарабу же хватило нахальства удержать меня здесь, всучив длинный список изменений в сценарии! Из-за них часть декораций теперь нужно переделывать. Чтобы все было готово к завтрашней репетиции, моим людям придется без отдыха работать целые сутки! Ну а где этого сукина сына носит сейчас, не имею ни малейшего понятия.

Квинси сделал к нему шаг; Дин в испуге отступил назад. Юноше стало неловко.

— Мистер Дин, я хочу попросить у вас прощения… за все. Я глубоко заблуждался. И прошу вас… мне необходимо как можно скорее поговорить с Басарабом.

Было видно, что слова и вежливый тон Квинси принесли Дину облегчение, однако от Холмвуда не укрылась некоторая напряженность их диалога. Он бросил на юношу вопросительный взгляд.

Дин произнес:

— Басараб предупредил, что вернется завтра в половине седьмого вечера. Возможно, он придет немного раньше.

Квинси протянул Дину руку, и тот с опаской ее пожал. Затем Квинси и Холмвуд напрайились к выходу.

— Что, черт побери, все это значит? — спросил лорд. — мне показалось, он вас боится.

В голосе Артура слышалась уважительная нотка. Как ни претило это Квинси, уроки Басараба вновь пригодились, и почему ему не пришло в голову спросить у румына, в какой гостинице он остановился? Теперь приходится расплачиваться за непредусмотрительность…

— Может, меня Дин и опасается, но Басараба он боится до смерти. Оправдан ли этот страх, мы узнаем только завтра.

Холмвуд уже его не слушал — ему не давала покоя другая мысль.

— Сейчас не до Басараба с Дином. Надо выяснить, почему ван Хелсинг напал на вас и какая блажь у него на уме.

С удобством устроившись в гостиничной кровати, ван Хелсинг размышлял о Квинси. Сын Мины Харкер — как ребенок, играющий со спичками; нужно проследить, чтобы он ненароком не спалил дом. Старик надеялся, что его угрозы были достаточно убедительны и мальчик вернулся в Сорбонну. Еще в материнском чреве Квинси унаследовал кровь Дракулы. Если он обратится на сторону тьмы, то станет опасным врагом. Такого допустить нельзя. Придется воплотить угрозы в жизнь и убить мальчишку, прежде чем он попадет в руки Дракулы.

В бессоннице ван Хелсинг винил не преклонный возраст, а бесконечное ожидание. Дракуле уже наверняка известно, что он в Лондоне. Одинокий старик—легкая добыча. Джек и Джонатан убиты… когда же настанет его очередь?

Ван Хелсинг перевел взгляд на оружие, разложенное на столике. Дракула далеко не глуп, он понимает — такого врага ему не застать врасплох.

Что-то мохнатое коснулось его ноги. Под одеялом возник бугорок. Потом еще один. И еще. Профессор не верил своим глазам. Неужто пришло его время? С первым же укусом из его рта вырвался крик. Больные суставы не позволяли быстро выбраться из кровати. Он отбивался как мог, но укусы следовали один за другим. Его поедали заживо.

Скинув одеяло, ван Хелсинг увидел сонмище отвратительных крыс. Мерзкие твари с писком вонзали зубы в кожу и выдирали кровавые куски. Отчаянно вопя, он стал молотить их кулаками и ногами. Белая крыса прыгнула ему на грудь и нацелилась на шею. Схватив мерзкую тварь, профессор швырнул ее в стену; животное расплющило в лепешку, во все стороны полетели брызги.

Наконец старик нашел в себе силы вскочить с кровати, однако сердце не выдержало испуга и мощного прилива адреналина. Схватившись за грудь, ван Хелсинг рухнул на пол. От боли зубы стиснулись сами собой. Теперь он не мог даже кричать и с усилием потянулся к коробочке с пилюлями. Новая волна боли заставила его упасть на бок. В этот раз костлявая не торопилась разжимать объятий…

Сколько времени прошло? Крысы исчезли, хотя тени по-прежнему метались по комнате — грызуны были всего лишь началом.

На миг ван Хелсинга охватила угрюмая радость. Вот он, последний бой! Старик подполз к тумбочке и нашарил пальцами заветную коробочку, ненароком смахнув очки. Тени тут же сгустились в яростный вихрь и разнесли тумбочку в щепки. Коробка с пилюлями упала на пол. В ушах стоял оглушительный волчий вой, раздающийся отовсюду и ниоткуда одновременно.

Старик оказался перед выбором, который мог стать последним в его жизни. Что взять в первую очередь — оружие или пилюли?

Вихрь вытянулся до самого потолка и начал принимать более ясные, объемные очертания. В темном ореоле медленно проступала чья-то фигура. Время, отпущенное ван Хелсингу, было на исходе. И тогда он принял решение. Оттолкнувшись от кровати, профессор метнулся к столику с оружием. Если ему суждено погибнуть, он заберет демона с собой.

Силуэт в тенях принадлежал человеку. Пальцы ван Хелсинга были в считанных дюймах от заряженного и полностью готового к бою арбалета, когда темная рука молниеносным Движением отшвырнула столик в сторону.

Все. Старик перекатился на спину и стал ждать конца. Козырей у него не осталось. Одряхлевшее сердце сдалось раньше, чем воля.

На ван Хелсинга упала тень. Волки завыли громче прежнего.

— Простите, друзья, — прошептал он. — Я подвел вас.

Завывания взмыли до крещендо, словно невидимые звери чествовали победу своего хозяина. Враг сорвался с места; ван Хелсинг закричал. Он надеялся, что остановка сердца спасет его от боли, но костлявая оказалась не такой милосердной. Когда в шею профессора вонзились клыки, он был еще жив.

Глава XXXVI

Мина по-прежнему не могла найти Квинси. Все телеграммы посланные ван Хелсингу, остались без ответа. Скорее всего на его помощь рассчитывать нельзя. Между тем Квинси угрожал враг, с которым не сталкивалась даже она сама.

Достав из тайника в туалетном столике железный ключ, Мина спустилась в подвал и прошла в комнату рядом с ледником. За двадцать пять лет замок успел основательно проржаветь. Сколько она ни старалась, ключ упорно не хотел проворачиваться. Проклятие! Стоило ей поддаться гневу, раздался громкий треск, и дверь отворилась. Мина с изумлением посмотрела на выломанную дверную коробку. Поначалу она испугалась собственной силы, но быстро сообразила, что дело в древесине, прогнившей от сырости.

Взяв фонарь, Мина вошла втемную кладовку. На полке, среди покрытых плесенью безделушек, стоял ящичек, с которым они с Джонатаном отправились когда-то в Трансильванию. Увы, его постигла та же участь, что и дверь. Откинув крышку, Мина упала духом. Страницы Библии раскисли, чеснок и борец истлели, содержимое бутылочек и пузырьков давно испарилось; ножи покрывала ржавчина, молоток и колья, украшенные золотыми крестами, потрескались, а то и рассыпались в труху. Когда-то в этом ящичке заключалась их надежда на спасение; теперь, как и само братство героев, он доживал последние дни.

Мина кинулась наверх, в кабинет — там хранилось единственное настоящее оружие в доме. Силой ей с Батори не сравниться, поэтому с голыми руками против нее выходить нельзя. Она сняла со стены катану — японский церемониальный меч, на котором клиенты Джонатана сделали гравировку:

Джонатану Харкеру

в день заключения англо-японского союза

30 января 1902 года

В спешке доставая катану из ножен, Мина порезалась и, отдернув руку, ударилась локтем о книжный шкаф. Боль заставила ее отбросить меч.

Раздался треск.

Ее локоть оставил в твердой древесине глубокую вмятину. Мина закатала рукав. Боль отпустила, но на руке уже наливался багровый синяк.

Сила. Неужели кровь Дракулы придала ей физической мощи — сейчас, спустя все эти годы? Или благодарить стоит Батори? Какая ирония: схватка, которая неизбежно им предстоит, станет гораздо интереснее усилиями самой графини.

Оглядевшись, Мина приметила стеклянное пресс-папье на краю стола. Взяла его в руки, сжала. Ничего.

Попробовала еще раз. Бесполезно. Может, со шкафом ей просто повезло? Дьявол!

В досаде она швырнула пресс-папье на стол. Стекло разлетелось на куски. Мина вновь перевела взгляд на руку. Из ладони торчали окровавленные осколки, но боль едва ее тревожила.

Почему эта сила проявилась только теперь? Не от того ли, что раньше она не поддавалась вспышкам гнева? Что ж, дар князя обнаружился в нужную минуту. Если он поможет ей в битве с графиней, надо понять, как им пользоваться.

Мина взялась с обеих сторон за массивный дубовый стол Джонатана; чтобы затащить его в дом, пришлось изрядно попотеть двум здоровенным грузчикам. Она глубоко вдохнула и попыталась его поднять. Руки ее задрожали, но стол даже не сдвинулся.

Закрыв глаза, она представила Батори — подлую тварь, которая вторглась в ее дом и осквернила ее тело. Пустите детей приходить ко Мне. Она оттолкнула стол, и тот с громким скрежетом поехал по деревянному полу. Мина недоуменно уставилась на него. Нужно научиться вызывать эту силу в любую минуту — и контролировать ее.

В дверь кабинета отрывисто постучали.

— Прошу прощения, мадам, — донесся голос Мэннинга из коридора, — с вами желает поговорить какой-то джентльмен.

Мина намеревалась сесть на ближайший поезд до Лондона и начать поиски Квинси: слишком долго сын без защиты. Выслушивать пустые соболезнования у нее нет времени.

— Мэннинг, передайте мои извинения и скажите, что пока я не хочу ни с кем видеться. Полагаю, посетитель поймет.

— Я сказал, что вас сейчас нельзя беспокоить, но, как уверяет этот джентльмен, его вы не откажетесь принять. Он передал визитную карточку.

Мине не хотелось, чтобы дворецкий увидел разгром в кабинете. Она чуть приоткрыла дверь, взяла карточку цвета слоновой кости — и чуть не выронила ее, увидев имя посетителя.

— Так мне попросить его уйти? — поинтересовался Мэннинг.

— Нет. — Без веской причины этот человек сюда не пришел бы. Взгляд Мины метнулся к израненной ладони. Об этом ему знать не обязательно. — Пусть подождет в гостиной — мне нужно привести себя внадлежащий вид.

Лорд Годалминг долго смотрел вслед Квинси. Его даже обрадовало, что юноша хотел побыть один. Артуру требовалось время, чтобы обдумать сведения, полученные в квартире Сьюарда. Неужели Дракула и есть Джек Потрошитель?

Холмвуд очень смутно помнил осень 1888 года, когда весь Лондон был скован ужасом. Ему тогда хватало собственных страхов: здоровье отца и Люси сильно пошатнулось. И все же он никак не мог смириться с вероятностью, что их давний враг жив. Однако волна убийств, в точности повторявших почерк Джека Потрошителя, прокатилась по всей Европе; о простом совпадении говорить не приходилось. Кто еще, кроме Дракулы, мог усадить Джонатана на кол посреди Пикадилли — да так, чтобы не осталось ни одного свидетеля? Если князь вернулся в Англию, то им грозит страшная опасность. Всех нужно предупредить. Тем не менее Холмвуду очень не хотелось обращаться к Мине Харкер. Может статься, Дракула в первую очередь мстил именно ей — или же она, не связанная теперь брачными узами, наконец поддалась его чарам… Ее разум всегда казался Артуру клубком противоречий. Он совершенно не представлял, как она отреагирует на известие о Дракуле. В конце концов, Холмвуд решил поступить как честный человек. Он изложит Мине все факты, а уж как она распорядится ими — ее дело. Вот только последствия этого выбора неизбежно коснутся и его…

Пожилой дворецкий помог Артуру Холмвуду раздеться и отвел его в гостиную.

— Желаете что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю вас.

Внимание посетителя привлекли фотоснимки на каминной полке — прежде всего тот, на котором фотограф запечатлел семейство Харкеров в полном составе в один из далеких рождественских дней, когда Квинси был еще маленьким мальчиком. Артура охватил гнев. С утратой Люси он потерял и надежду на счастье. Мина же, напротив, после возвращения из  Трансильвании сумела вернуться к относительно нормальной жизни с любимым мужчиной, завести ребенка и семью. Взгляд Холмвуда упал на фотографию Люси и Мины. Кощунство! Именно стараниями Джонатана и его конторы Дракула попал в Англию. И именно Мина — умышленно или нет — привела демона к Люси. Он пронзил железным штырем сердце любимой. А Мина разделила ложе с дьяволом, который погубил ее подругу. Как только она смеет держать здесь этот портрет!..

Артур с трудом сдерживал негодование и гнев. Когда отворилась дверь за его спиной, он резко обернулся, готовый выплеснуть ярость на Мину. Однако увидев ее, лишился дара речи. За прошедшие годы она нисколько не изменилась. На мгновение у Холвуда возникло чувство, будто сейчас в комнату войдет и Люси — как всегда, следом за подругой… Но тут мозг в который раз пронзил жуткий образ — скелет на снимках из полицейского отчета. Люси мертва; ее тело давно сгнило — как и его, Артура, сердце. Неудивительно, что Джонатан Харкер спился: ему приходилось жить с женщиной, внешность которой служила постоянным напоминанием об их общей трагедии.

Вырвавшись наконец из прошлого, Холмвуд отметил, что Мина одета в черное траурное платье — подходящий наряд для старухи. По крайней мере ей хватает здравого смысла не позориться.

— Время было к вам милосердно, миссис Харкер, — сказал он, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе.

— Как я вижу, вы тоже не изменились, лорд Годалминг, — парировала Мина, все еще стоя в дверях.

— Поверь, мне не доставило особой радости вернуться в этот дом.

— Если тебя привел сюда моральный долг, то считай, что необходимые соболезнования принесены; можешь с легким сердцем удалиться.

Мина повернулась, чтобы уйти.

— Подожди.

Она замерла на пороге.

С ходу пускаться в обвинения — верный способ настроить против себя такую упрямицу. Холмвуд умерил тон.

— Я пришел предупредить тебя. Как ни странно, у меня есть основания полагать, что зло, которые мы считали навеки сгинувшим, по-прежнему нам угрожает.

Мина лишь склонила голову; вопреки ожиданиям, дурные вести, похоже, ее не удивили.

— Ах, милый Артур… Ты всегда поступаешь правильно.

Да что у нее на уме?

— Не советую разговаривать со мной, как с Джеком Сьюардом. Я не увлекаюсь сумасбродными теориями.

— Я знаю, ты до сих пор ненавидишь меня. Тебя выдает голос. Что ж, твое право. Только не отказывай мне в доверии. Не забывай — я вывела вас на Дракулу. Я сдержала данную клятву.

— Только по этой причине я и стою сейчас перед тобой. На моей совести много пятен, Мина. Но больше всего я стыжусь, что отмахнулся от предостережений Джека. — Он протянул ей одну из газетных вырезок и только тогда заметил бинт на ее руке. — Что стряслось?

— Разбила стакан, — поспешно ответила Мина. Изучив статью, она озадаченно посмотрела на него. — Здесь говорится о Джеке Потрошителе.

— Обрати внимание на даты. Первое убийство произошло в Лондоне 31 августа 1888 года — спустя неделю после крушения «Деметры» в Уитби. Последнее — 9 ноября, за день до того, как Дракула бежал от нас в Трансильванию.

Мина вся обратилась в слух.

Холмвуд продемонстрировал ей письма Сьюарда.

— Джек верил, что Потрошитель был вампиром. Чтобы доказать нам это, он рискнул жизнью — и Потрошитель избавился от него. Забудь все, что видела в Трансильвании. Отключи эмоции. Холодная логика подсказывает нам, какой вывод следует из этих доказательств: Дракула и Джек Потрошитель — одно и то же лицо.

Мина расхохоталась.

— Артур, ты всегда был самым храбрым из нас. Однако, доверяя умственную работу ван Хелсингу, ты поступал очень мудро.

Кулаки Холмвуда непроизвольно сжались, сминая письма в комок.

— Я пришел предостеречь тебя, а ты насмехаешься надо мной?

А ведь не исключено, что этой уловкой она рассчитывает выгородить Дракулу… Может статься, перед его приходом вдова Харкера готовилась к встрече с любовником.

Словно прочитав его мысли, Мина на глазах посерьезнела.

— Да, по Лондону сейчас рыскает вампир. Только это не Дракула.

Холмвуд пошатнулся. Еще один вампир?

— Сейчас не время для игр. На кону стоит жизнь людей.

— На меня напали в собственном доме. Я могла погибнуть.

— И тем не менее ты сама жива, а твой дом в образцовом порядке. И что же сделал с тобой этот коварный вампир? Швырнул в тебя стаканом и ретировался?

Глаза Мины превратились в щелки.

— Я твои теории выслушала, послушай и ты мои. Ты знаешь что-нибудь о венгерской графине Елизавете Батори?

— Нет, а должен?

— Четыре века назад Елизавета Батори замучила и убила шесть с половиной сотен девушек-крестьянок. Она купалась в их крови, желая таким образом продлить молодость. Что это, как не портрет типичного вампира — если подойти к легендам с трезвым историческим анализом? И если догадки Джека верны, то не очевидна ли параллель с Джеком Потрошителем?

— Абсурд. Всем известно, Потрошитель был мужчиной. Ты не убедишь меня, что представительницы прекрасного пола способны на такие ужасные преступления.

— Предрассудки! Потрошителя так и не поймали. Почему он не может быть женщиной?

— Черная вдова… Как интересно, — пробормотал Холмвуд. И все же Мина что-то скрывает… — Джонатана посадили на кол. Если только эту графиню не прозвали Колосажательницей, как и Дракулу, то не вижу никакой связи.

— Хитрость с ее стороны.

— Хорошо, давай на минуту допустим, что ты не ошибаешься. Какое отношение имеет эта Батори, она же Джек Потрошитель, к нам? С чего ей хотеть нам смерти? Бессмыслица!

Мина открыла книгу в кожаном переплете на генеалогическом древе. Ее палец проследовал от имени «Елизавета Батори» до другого — «Влад Дракула III».

Она не видела смысла говорить ему всей правды; достаточно и зацепки.

— Дракулу и Батори связывают общие корни. Они приходятся друг другу родственниками.

Между глаз Артура Холмвуда точно ударила молния; его осенило.

— Она хочет отомстить за его смерть…

Вот теперь все встало на свои места. Не важно, что думает Мина о Дракуле и чего от него хочет — для Батори все они одинаково виновны в его гибели. Сопоставив этот факт с тем, что выяснилось из переписки Басараба и Сьюарда, Холмвуд четко осознал: они с Миной сидят в одной лодке — и лодка эта дала пробоину. Теперь у него не оставалось иного выбора, как довериться ей… с осторожностью, разумеется.

— Нужно поскорее найти ван Хелсинга, — сказал Артур.

— Пыталась. Он не отвечает на мои телеграммы.

Холмвуд уже хотел рассказать ей о встрече Квинси с профессором, когда его посетила еще одна тошнотворная мысль.

— Басараб!

Лицо Мины посерело.

— Что?

Он вложил ей в руки письма, показывая на подписи.

— Джек Сьюард пытался выследить Джека Потрошителя вместе с Басарабом.

— Если Батори сама нашла и убила его, — воскликнула Мина, — то она знает и про Басараба!

Неподдельный испуг в глазах невольно вызвал у него сочувствие. Былое благородство Холмвуда вновь напомнило о себе, побуждая к действию.

— Квинси задумал сегодня поговорить с Басарабом начистоту — в половине седьмого, во время репетиции в театре «Лицей».

Ахнув, Мина перевела взгляд на каминные часы.

— Через двадцать минут со станции отправляется поезд в Лондон. Если успеем, то будем на вокзале Ватерлоо в начале седьмого. Нельзя терять ни минуты: Квинси в большой опасности.

Пока она бегала за вещами на второй этаж, Артур прошел в холл и отыскал свои шляпу, пальто и трость.

Мина вернулась с сумочкой, на ходу заворачивая в шаль предмет, который походил на длинный меч в ножнах.

— Ну и что ты на меня смотришь? Я могу постоять за себя сама.

Артур Холмвуд нашел ее реплику крайне неподобающей. Мина никогда не старалась соответствовать общепринятым представлениям о слабом поле: ее нельзя было назвать утонченно женственной. Более загадочной женщины он еще не встречал. Как знать, что творится в ее голове? В целом, Артуру слова Мины показались убедительными, и все же, если не считать забинтованной руки, он не видел на ней ни царапины. Если на нее действительно напала графиня Батори, то что между ними произошло? В другую возможность ему верить не хотелось, так она была ужасна: Дракула и Мина сговорились, чтобы заманить его в ловушку…

Нет, спиной он к Мине Харкер поворачиваться не рискнет. Впрочем, ему в любом случае надо потолковать с Басарабом.

В дверях их нагнал Мэннинг.

— Мадам, как же я рад, что вы еще не ушли. Эту телеграмму принесли минуту назад. Вам хочет принести соболезнования…

— Спасибо, Мэннинг, — оборвала его Мина и, убрав телеграмму в сумочку, вышла на улицу.

Глава XXXVII

В недрах живота Гамильтона Дина зародилась струя газов — и раскатисто вышла наружу. Стоявший неподалеку театральный рабочий недоуменно поднял бровь.

Дин мучился животом с тех пор, как Стокера хватил удар. Из-за беспрерывной суеты, связанной с постановкой, у него почти не оставалось времени заняться здоровьем. Чем опасней становилась ситуация, тем отчаянней протестовали его внутренности.

Он прекрасно понимал шаткость своего нынешнего положения. Законных прав на постановку «Дракулы» у него нет. Если Стокер не оправится от недуга, грядут переговоры с его вечно недовольной супругой. При этой мысли Дина передернуло. Ко всему прочему, ему приходилось умасливать пайщиков театра и думать о целой куче других проблем.

Басараб потребовал заменить традиционную гостиную из первоначального варианта сценария на подвижную многоярусную систему, позволявшую менять декорации с трансильванского замка на лечебницу в Уитби, а после — на аббатство Карфакс. Услышав об этом, главный плотник демонстративно уволился. Теперь за ходом работ следил Дин. С болезнью Стокера пьеса осталась без режиссера, и его место хотел занять Гамильтон, однако у Басараба обнаружились иные планы: он взял на себя руководство, даже не посоветовавшись с ним. Дин рвал и метал, но все же не решался вступить с румынским сумасбродом в перепалку. Его не слишком тянуло повторить судьбу Стокера.

Желудок крутило, голова шла кругом; одолевали усталость и голод. До первой репетиции оставалось меньше часа, а дел было невпроворот. Каждую минуту кто-нибудь требовал его внимания. Костюмерша выбежала из гримерки румына в слезах; пайщики настаивали, чтобы им ежечасно докладывали о ходе репетиций; газетчики наперебой просили об интервью; то и дело в театр забирался какой-нибудь поклонник Басараба, жаждущий хоть одним глазком посмотреть на кумира. Работа в театре оказалась не такой увлекательной, как представлялось Дину, когда он подписывал злополучный контракт со Стокером.

К шести часам большинство актеров были уже на месте. На первых репетициях такое происходило часто: сама новизна постановки служила хорошей приманкой. Актеры разбились на несколько шумных кучек, болтая и обмениваясь слухами, пока не пришел их черед выйти на сцену.

Дин тем временем пытался вести беседу со светотехником. Он едва различал собственный голос, не говоря уж о шотландской трескотне техника, засевшего в будке за сценой вместе с армадой всевозможных электрических приспособлений. Шотландец пробовал настроить новую модель софита для имитации трансильванской луны. Гамильтон счел, что для готической сцены освещение слишком яркое, и постарался донести эту мысль до техника. Тот ответил понимающим кивком… и софит засиял пуще прежнего. У Дина забурлило в животе с удвоенной силой.

— Да не ярче, дубина ты этакая! — Все взгляды обратились на него. Он только что выставил себя самодуром. Ум судорожно заметался в поисках способа обратить все в дружескую шутку, однако в конце концов Дин передумал. Стычка с Квинси Харкером показала, что страх выгоднее уважения. Техник кинулся выполнять его приказ, но в спешке включил синее освещение.

— Синий?! Нет, нет, нет! Больше красного! Сколько можно повторять? В этом месте князь Дракула рассказывает о своих военных подвигах!

Актеры за его спиной дружно ахнули.

Чей-то бархатный голос произнес:

— И что же вы знаете о войне, мистер Дин?

Гамильтон струхнул. Похоже, реакция актеров была вызвана не его громами и молниями, а появлением румына.

Многоголосие окончательно стихло. Теперь все глаза смотрели на Басараба. Актеры и рабочие сцены с благоговением ждали следующего его слова — словно ученики Христа на проповеди. А выглядел румын и в самом деле великолепно. На плечах его лежал просторный плащ из черного и золотистого атласа, в руках он держал тяжелый стальной палаш — с такой легкостью, словно оружие было продолжением его тела. Клинок поблескивал в свете рампы.

Хотя Дин исполнял обязанности управляющего театром, а также постановщика и — временно — режиссера спектакля, Басараб выставил его нежеланным гостем на сцене.

— Что я знаю о войне? Да уж само собой, поменьше вашего.

В тот же миг кончик палаша оказался у его горла, заставив Гамильтона умолкнуть. Из соображений безопасности актеры, как правило, пользовались на сцене тупыми деревянными мечами. Но этот клинок был настоящим: заточенная сталь неприятно врезалась в шею.

— Атмосферы боя, мистер Дин, не воссоздашь на сцене простой сменой освещения, — проговорил Басараб. За невозмутимостью его слов угадывалась клокочущая ярость. — Обнаженный клинок в руках, жажда крови, растущая с каждой погубленной вражьей душой, — вот что такое настоящее сражение. Поединок — полноценный вид искусства. В наши дни, увы, совершенно позабытый.

Гнев его пошел на убыль, сменившись меланхолией. Дину подумалось, что Басараб искренне верит в чушь, которую несет.

Актер опустил меч. Гамильтон тут же схватился за горло, но крови не почувствовал. В везении было дело, или румын и вправду так хорошо владеет мечом? В любом случае перед Дином стоял безумец.

Главные двери зрительного зала с грохотом распахнулись. Все головы в помещении повернулись в сторону входа. Дин прикрыл глаза рукой, чтобы яркий свет рампы не мешал разглядеть незнакомца. Да как он смеет прерывать репетицию!

Вскоре Дин понял, что перед ним не мужчина, а женщина. Ее внешность потрясала воображение. Угольно-черные волосы резко контрастировали с лилейно-белой кожей. Гибкое тело скрывал идеально подогнанный костюм. С такой вульгарностью, как женщина в брюках, Дину еще сталкиваться не доводилось.

Шагая по проходу между креслами, незнакомка насмешливо хлопала в ладоши.

— Браво! Браво! Такая глубина игры не снилась даже Шекспиру.

Она стянула с головы цилиндр и бросила в руки стайке молодых актрис, игриво подмигнув им.

— Добрый вечер, дамы.

У Дина лопнуло терпение. Может, он слишком слаб, чтобы урезонить Басараба, но будь он проклят, если позволит издеваться нахальной бабе. Он сделал шаг к незнакомке:

— Не знаю, кем вы себя возомнили, но на эту репетицию публика не допускается…

Молниеносным выпадом меча Басараб перегородил Дину дорогу и прошептал ему на ухо:

— Ради вашей же безопасности, мистер Дин, воздержитесь от дальнейших разговоров.

Гамильтон встретился с женщиной глазами. От ее плотоядного взгляда у него кровь застыла в жилах. Он повернулся к Басарабу. Ни следа притворства. Неожиданная прямота румына лишь смутила его еще больше.

Басараб с каменным лицом взглянул на незнакомку. Та ответила злобной усмешкой. У этих двоих явно было общее прошлое, и не самого приятного свойства.

— Графиня, я ждал вашего появления, — проговорил Басараб.

— А старые поговорки, оказывается, не врут, — кокетливо бросила она, ударяя тростью по полу, словно кинжалом. Встав перед сценой, женщина в притворном удивлении покачала головой. — Время действительно лечит все раны.

— Есть и такие, исцелить которые невозможно.

В голосе Басараба слышался нешуточный гнев.

Женщина разразилась хохотом — уже безо всякого ехидства, искренне забавляясь.

— Тебе самому еще не надоела привычка играть со словами?

Актер взмахнул мечом.

— Вероятно, тебе по душе более оживленное времяпровождение?

Незнакомка вдруг замерла, как гадюка, готовая к броску.

— Почему бы и нет? — промурлыкала она. В предвкушении предстоящей схватки глаза ее распахнулись шире. — На мечах играть гораздо интересней.

Во время короткой остановки в Солсбери Артур соскочил с поезда, подбежал к одной из недавно открытых телефонных будок, заплатил оператору и попросил набрать его домашний номер. Дозвонившись до Ист-Финчли, оператор передал трубку Холмвуду и оставил его в уединенной деревянной кабинке.

— Посадка закончена! — крикнул проводник.

Лорд торопливо проинструктировал дворецкого, Уэнтуорта, чтобы тот к десяти минутам седьмого выслал на вокзал Ватерлоо его карету.

— Только без опозданий!

Прозвучал последний свисток. Бросив трубку и не утруждая себя дать чаевые оператору, Холмвуд кинулся к отбывающему составу и с разбегу прыгнул на подножку.

К несчастью, из-за стада овец, перекрывшего пути за Бэсингстоком, поезд прибыл в Лондон лишь в пятнадцать минут седьмого. В довершение всего из-за растянувшейся на двадцать лет реконструкции главный вход в северо-восточном углу вокзала был перекрыт. Артуру с Миной пришлось сначала пройти на юг, чтобы потом вернуться к месту, где их ждала карета. Через пять минут Квинси ожидали в «Лицее» на репетицию, а им предстояло ехать не менее десяти минут.

Несмотря на спешку, Холмвуд не изменил своим безупречным манерам. Придержав дверцу кареты, он подал Мине руку. Она не приняла помощи и сама забралась в экипаж. Артур совсем забыл, что в галантности мужчин она всегда видела посягательство на ее личную независимость. Вдруг Мина оступилась, и закутанный в шаль предмет, а заодно и ее сумочка, со звоном упали на мостовую. Содержимое сумочки — кошелек, ключи, нераспечатанная телеграмма — рассыпалось. Лорд позволил себе еле заметно улыбнуться. То-то же. Мина хотела слезть и подобрать свое имущество, но раздосадованный Холмвуд взял ее за талию и втолкнул обратно в карету, после чего подобрал сумочку и прочие вещи и последовал за спутницей. Время не ждало.

— Кучер! Езжайте галопом, если вас не затруднит, — рявкнул Артур.

К своему неудовольствию, он увидел, что Мина заняла заднее место. Черт бы побрал эту женщину! В приличном обществе даме сидеть сзади не полагается. Кроме того, он терпеть не мог сидеть спиной к лошади в движущемся экипаже.

Карета помчалась вперед, однако нетерпение Артура требовало большего. Высунувшись из окна, он заколотил тростью по крыше экипажа.

— Эй там, быстрее! Быстрее!

— Артур, успокойся. Нельзя терять голову.

Ее тон задел Холмвуда. Мина словно отчитывала ребенка, переевшего сладостей. Не скрывая раздражения, он сунул ей в руки подобранные вещи.

Мина — быть может, впервые в жизни — решила помолчать и выбрала тактику пренебрежения. Она положила вещи на сиденье и распечатала телеграмму — удобный предлог не разговаривать с Артуром.

Но уже через секунду сдавленно охнула и с паникой посмотрела на лорда. На глаза ее навернулись слезы.

За все годы, что Холмвуд знал эту женщину, он впервые видел ее в такой растерянности.

Наконец она тихо проговорила:

— ван Хелсинг здесь, в Лондоне. Он утверждает, будто в гостиничном номере на него напал…

Она замялась.

— Кто, черт побери?

— Дракула.

— Я так и знал!

Холмвуд вырвал телеграмму у нее из рук, чтобы увидеть эти слова собственными глазами. Ему хотелось доказательств — вот они.

— ван Хелсинг просит нас немедленно приехать, — пробормотала белая как мел Мина.

Для Артура Холмвуда время остановилось. В мгновение ока все, что он знал и о чем думал, сгинуло без следа: впервые за четверть века он по-настоящему испугался. Однако вместе со страхом пришел и восторг. До Люси было теперь рукой подать. Впереди его ждали кровь и гибель, но его это радовало. На войне все очень просто: есть правые и неправые, черное и белое. Жизнь и смерть. Перейдя к мирному существованию, он погряз в море серых оттенков. Пора объявлять новую войну.

Артур высунул голову из окна и прорычал:

— Быстрей!

С довольной улыбкой на лице он откинулся на сиденье. Мина, явно не разделявшая его энтузиазма, казалась погруженной в раздумья. Холмвуд попытался представить, что творилось сейчас в ее душе. Дракула жив. И скорее всего Джонатана убил именно он. Однажды Мина не устояла перед чарами князя, и вот теперь ее поставили перед страшным фактом: демон жестоко разделался с ее мужем. А еще оставалась Батори, которую Мина считала настоящим их врагом. Не исключено, что графиня и князь работают в связке. Да и реальна ли вообще эта Батори? Вопросы, кругом вопросы — и лишь в одном сомневаться не приходится: впереди ждет смерть.

Сжав в руках дневники Сьюарда и прочие улики, Котфорд свирепым вихрем пронесся мимо инспекторов и констеблей, скучавших за столами. Он понимал, что глупо рисуется, что топает ногами по полу, как рассерженный ребенок. Однако это его не волновало. Он имел полное право быть сердитым. Все его теории с ходу отмели, а его честность и даже вменяемость поставили под сомнение. Начальству было плевать на старые дела и потребность противостоять косной системе.

Котфорд швырнул всю кипу на свой стол.

— Бесхребетные трусливые обормоты, вот вы кто! «Зачем ворошить прошлое, да еще из-за каких-то диких теорий?» Тоже мне!..

Открыв посеребренную фляжку, Котфорд остудил ярость глотком виски. Только тогда его изволили заметить. Ну вы подумайте: Котфорд, старый толстый болван, еще и пьет на службе!

Подошел Ли и положил руку на фляжку.

— Инспектор, прошу вас, не теряйте благоразумия.

— В королевской прокурорской службе отказались выдать ордер на арест ван Хелсинга и Годалминга! — вскипел Котфорд. — Говорят, «бредовые каракули наркомана еще ничего не доказывают».

Сержант пристально посмотрел на него. Он сказал, что будет следовать за инспектором, пока тот на правильном пути. Но верхи Скотленд-Ярда, очевидно, в его правоту не верили. Котфорд не только окончательно погубил собственную карьеру, но и, сам того не желая, подложил свинью младшему товарищу.

— Я пойду домой, сэр, — без обиняков сказал сержант. — Нужно потолковать с женой. У меня такое чувство, что последствия нашего неуспеха последуют незамедлительно и обойдутся нам дорого.

Котфорд плюхнулся в кресло и попытался осмыслить свое поражение. Теперь его судьба предрешена. Несомненно, все попадет в газеты. Начальство снова устроит ему разнос за то, что он порочит репутацию Скотленд-Ярда, и в конце вынудит уйти в отставку.

— Ну и к черту! — буркнул он и потянулся к фляжке.

— Чуть не забыл. — Сержант достал из кармана конверт, подписанный красными чернилами. — Принесли для вас утренней почтой.

Сунув послание инспектору в руки, он покинул комнату.

— Любовное письмо от тайной поклонницы, что же еще, — Усмехнулся Котфорд.

Сослуживцы наконец перестали на него глазеть и занялись делами. Вскрыв конверт, Котфорд извлек листок бумаги. Не прочитав и единого слова, он мгновенно узнал ненавистные закорючки — и перенесся на четверть века в прошлое. Сердце пустилось вскачь. Господи, да я ведь был прав!

Инспектор вскочил со стула и кинулся в коридор, выкрикивая имя Ли. Догнав сержанта уже на лестнице, от волнения он не сразу смог заговорить.

— Это от него! Двадцать пять лет назад он тоже писал нам письма — дразнил Эбберлайна и меня. К одному из писем он даже приложил кусочек человеческой почки. — Котфорд помахал конвертом. — Почерк совпадает, подпись и другие особенности тоже… Победа за нами, сержант! Мы зацепили мерзавца!

Ли в ответ странно на него поглядел.

Улыбка на лице Котфорда расползлась от уха до уха. Он всунул письмо в руки сержанту.

— Ну что же вы на меня смотрите? Читайте!

— Наверное, это какой-нибудь шутник, начитавшийся писем Джека, — осторожно проговорил Ли. — Подражатель.

— Исключено. О нашем с вами расследовании прессе пока ничего не известно. В прокурорской службе узнали о нем лишь сегодня утром. А письмо — судя по марке — отправлено несколько дней назад.

Ли немного оттаял. В словах инспектора был резон.

Он принялся читать.

Дорогой сэр

Ответы, которые вы ищете, у Квинси Харкера. В среду вечером он будет в театре «Лицей», и правду узнают все.

Навек ваш, Из ада[42]

Ли поднял глаза на инспектора.

— То есть сегодня?..

Котфорд улыбнулся. Вот они и снова напарники. Чего добивается Потрошитель, не совсем понятно, но он впервые за четверть века вышел на связь. И сейчас инспектор не собирался проигрывать. Потрошителю от него не уйти. Так или иначе, сегодня с этим будет покончено.

— Сержант Ли, собирайте ваших людей.

Глава XXXVIII

Просторная кладовая за кулисами как нельзя лучше подходила для последней схватки. В лабиринте из вешалок с костюмами, реквизита и старых декораций электрического освещения не было — рабочие сцены в такой роскоши не нуждались. В четырех углах кладовой шипели, отбрасывая длинные неспокойные тени, газовые фонари.

Укрывшаяся в темноте Батори тихонько засмеялась. Басараб так предсказуем: он по-прежнему уверен, что Бог на его стороне. Князь шел вперед, выставив перед собой меч. Страха он явно не испытывал — и зря. Ему до сих пор невдомек: Бог не ценит человеческой преданности… Давай же, приди ко мне и умри.

Какая приятная игра в кошки-мышки! Вот глаза Басараба пытаются разглядеть ее сквозь ряды костюмов… Тоже мне, соперник! Никто не в состоянии с ней сравниться. Даже Бог не в силах ее уничтожить, что же говорить о злосчастном румыне?

Басараб вдруг метнулся вперед, сбил одну из вешалок и сделал выпад мечом, но графини на этом месте уже не было — двигалась она со сверхъестественной быстротой.

— Если ты такая сильная, покажись и дай мне бой, ведьма! — взревел Басараб.

Рано. Батори хотелось еще немного продлить удовольствие. Прежде чем игра закончится, ему за многое предстоит заплатить.

— Ты сам решил меня разыскать, — поддразнила она его. — Твои поступки предсказуемы. Ты раб своего тщеславия, своей самоуверенности. До сих пор веришь, что после всего сотворенного тобой Бог по-прежнему на твоей стороне.

Басараб следовал за Батори по лабиринту, выжидая благоприятного момента, чтобы загнать ее в угол и нанести удар.

— Я надеялся спасти тебя. Вызволить из мрака, созданного твоими же руками.

Графиня остановилась и вышла из ряда костюмов.

— Ты дал обет быть моим вечным спутником.

Румын вздрогнул — старая рана еще не затянулась — и заговорил с такой искренней печалью, что Батори почти ему поверила:

— Да, когда-то я, как последний глупец, верил в возможность нашего союза. Я даже любил тебя.

— Но ты ведь понимал — нам никогда не быть вместе.

— Ты сама решила пойти против всех законов, небесных и людских.

— И поэтому ты пытался убить меня.

Батори вновь отступила в тень. Игра приближалась к завершению.

Басараб взмахнул мечом и разнес в щепки полку, возле которой миг назад находилась ее голова. Он принялся один за другим обрушивать стеллажи с бутафорией.

— В твоей душе нашло приют такое зло, что у меня не оставалось выбора!

Графиня вышла из-за вешалки на противоположной стороне кладовой. Басараб обернулся, держа палаш наготове.

— Твой Бог отобрал у меня все, что мне дорого. Его псы терзали меня за чувства, унять которые было не в моей власти. Вот почему я мщу Господу и всем детям Его. Не мешай мне.

Румын опустил меч в знак перемирия.

— Уезжай отсюда. Оставь в покое Квинси, его семью и близких. — Он подошел ближе.

Батори сделала шаг назад и прошептала:

— Науськивая Сьюарда и его друзей против меня, ты не мог не понимать, что прольется их кровь. — Не изменяя хитроумной тактике, графиня встала на свету, под фонарем. Глубоко вдохнув, она заставила все внутренние органы сжаться; пор ее кожи засочилась кровь.

Басараб смутился. Зачем она загнала себя в угол? Почему не скрывает страха? Он решил рискнуть и, набрав в грудь воздуха, прогремел:

— Прекрати бессмысленные убийства, или будешь уничтожена!

— Однажды ты притворился мертвым, чтобы избежать моего гнева! — улыбнулась Батори. Игра окончена: пора вернуть старый должок. — Теперь твоя глупость станет очевидна всем.

Наивным сочувствием румын загнал себя в ловушку. Даже если в углу сейчас Батори, умереть предстоит ему.

Глаза графини налились чернотой. По-звериному зарычав, она обнажила клыки. Басараб замахнулся мечом… Слишком медленно. Взмыв в воздух, Батори сбила рукой фонарь. Светильник разбился у ног князя, и атласный плащ тотчас охватило пламя. Графиня тем временем плавно приземлилась за спиной противника. Басараб, крича, пытался сбросить с себя горящую одежду, но искры лишь разлетались по комнате. Старые костюмы быстро занялись, и в считанные секунды огонь охватил всю кладовую. Басараб повалился на пол, безуспешно пытаясь сбить пламя. Его плоть уже начала обугливаться.

Батори расхохоталась — а потом спокойно открыла дверь и вышла, оставив прошлое догорать.

Артур Холмвуд тяжело вздохнул. Несколько лет назад компаньоны из лондонского городского совета предложили ему сделать пожертвование на ремонт моста Ватерлоо — корнуолльский гранит постепенно приходил в негодность, выявились недостатки и в самой конструкции моста. Не увидев здесь выгоды, лорд ответил отказом и посоветовал осуществить ремонт на государственные средства. Поскольку население и без того страдало от непомерных налогов, а строительной инспекции постоянно не хватало средств, у муниципалитета не оставалось иного выбора, как ремонтировать мост урывками, время от времени перекрывая его полностью. Сегодня был как раз такой день. Карета еле-еле ползла по Вестминстерскому мосту, забитому другими экипажами и сотнями пешеходов.

Больше всего Артура выводило из себя, что театр «Лицей» находился буквально в двух шагах от противоположной оконечности моста Ватерлоо.

Наконец карета выкатила на набережную Виктории и понеслась на восток. На Савой-стрит, которая привела бы их к цели кратчайшим путем, не так давно установили одностороннее движение — в неблагоприятную для них сторону. Только проехав под мостом Ватерлоо, мимо Королевского колледжа, кучер отыскал переулок, идущий на север, к Стрэнду. Вместо десятиминутной поездки от вокзала им выпало полчаса мучений. Даже хладнокровие Мины дало трещину. Репетиция уже началась; они опоздали.

По мере приближения к «Лицею» смутный гул, доносившийся издали, превратился в шумную какофонию. Улица казалась безлюдной, но источник шума находился где-то рядом. Возможно, впереди их ждал еще один затор, но деваться было некуда. Холмвуд опять постучал тростью по крыше кареты; кучер в ответ хлестнул поводьями.

Они вылетели на угол Веллингтон-стрит, когда дорогу им преградила черная карета, которой никто не управлял.

Кучер что есть силы натянул поводья; кони испуганно заржали, и экипажи столкнулись. Кучера сбросило с передка, карета повалилась набок.

Последним, что услышал Артур Холмвуд, был громкий треск. Потом навалилась чернота.

По Веллингтон-стрит сновали прохожие с ведрами воды. В отдалении звонили колокола. Случившиеся на улице экипажи быстро завязали в людской толчее. В небо возносились Крики и черный пепел.

Пробившись через толпу зевак, Квинси увидел, что «Лицей» укутали густые клубы дыма. Из окон вырывалось пламя. С пугающим треском обрушилась часть крыши. Исполинский пожар раскрасил вечерние небеса над Лондоном в Дьявольский оранжево-красный оттенок. Из здания, кашляя, выбирались актеры и сотрудники театра с перепачканными сажей лицами. Одежда на многих была опалена, некоторые получили сильные ожоги; у одной женщины частично сгорели волосы, и облысевшую макушку покрывали волдыри. В воздухе висел тошнотворный запах копоти и жженого мяса.

Квинси стоял как громом пораженный. Заметив долговязую фигуру Гамильтона Дина, вывалившуюся из-за дымной завесы, он кинулся к нему, схватил за руки.

— Дин! Что случилось?! Постановщик ответил сквозь кашель:

— На репетицию явилась женщина, какая-то графиня… Басараб ушел вместе с ней… потом все охватило пламя.

— Басараб?! — Квинси затряс Дина за плечи. — Вы слышите меня? Он выбрался?

— Не уверен.

Оттолкнув его, юноша бросился к украшенному колоннами входу в театр. Дин закричал ему вслед:

— Нет, Квинси! Это самоубийство!

Невыносимый жар заставил Квинси остановиться. Одна половина души молила спасти наставника и друга, которому он бесконечно доверял. Другая — найти человека, который солгал ему, предал его доверие. Так или иначе, Басараб должен жить, иначе все вопросы Квинси останутся без ответа. Спрятав лицо в пальто, он глубоко вдохнул, взбежал по ступенькам и кинулся в пылающий театр.

Перед тем как на Мину упал Артур, до ее слуха донесся пронзительный треск. Наконец открыв глаза, она увидела, что над ней склонился Холмвуд.

— Как ты?

— Кажется, буду жить, — отозвалась она, с трудом веря в сказанное.

Лорд подал ей руку, и на этот раз она не отказалась от помощи. Через окно они выбрались наружу; юбка Мины очень ей мешала.

— Мне почудился какой-то треск. Ты цел?

Холмвуд показал на мостовую, где валялись остатки его трости, переломившейся надвое. Мина вернулась к карете и вытащила из окна катану.

Послышался стон кучера, лежавшего посреди улицы. Мина и Холмвуд, еще не вполне оправившись от пережитого, заковыляли ему на помощь. Сквозь кожу сломанной ноги выпирала кость, из раны хлестала кровь.

— Слишком много крови, — проговорила Мина. — Похоже, задета артерия.

Она размотала шаль и туго стянула ногу кучера выше перелома, надеясь остановить кровотечение и спасти бедняге жизнь. Холмвуд медлил. Мине сперва подумалось, что он просто не желает марать руки, помогая какому-то там слуге, но, подняв глаза, она поняла свою ошибку: Артур кинулся звать врача — и выяснить, откуда такая суматоха на Веллингтон- стрит.

— Пожар! — воскликнул он. — Горит «Лицей»!

Обоим мгновенно пришла в голову одна и та же мысль: это не случайность.

— Беги! Я останусь с кучером, а ты разыщи Квинси!

Артур кивнул и через секунду исчез за углом.

Она завязала жгут потуже. Больше всего на свете ей хотелось броситься за Холмвудом, но совесть не позволяла оставить несчастного в таком состоянии. Из окон соседних домов на нее таращились люди.

— Может, кто-нибудь спустится и поможет мне? Этот человек тяжело ранен! Ему нужен врач!

В ответ на ее тираду зеваки позакрывали ставни: они были не против поглазеть на чужую беду, но сами ни во что ввязываться не хотели. Мина перевела взгляд на кучера. Страх за сына не оставил ей выбора. Прихрамывая, она двинулась в сторону Веллингтон-стрит.

Внезапно дверца черной кареты распахнулась. Мелькнули темные волосы, бледная кожа, черные глаза, острые как бритва белые клыки. Мина едва успела осознать, что на нее набросилась женщина… и что женщина эта была вампиром.

Глава XXXIX

Артур Холмвуд пробивался через толпу, расталкивая зевак. Дым щипал глаза. Встречный поток людей набирал силу. Двигаться приходилось, словно через зыбучий песок.

Наконец толпа расступилась, пропуская три повозки с паровыми насосами. Тон пехоте всегда задает кавалерия; с этой мыслью Артур кинулся вслед за пожарной бригадой. Пробежав вдоль цепочки добровольцев, передающих ведра к театру и обратно, через несколько мгновений он наткнулся на кучку людей, сгрудившихся у крыльца. Казалось, нескончаемый танец огненных языков гипнотизировал их.

— Разойдитесь! Прочь с дороги! — крикнул Артур.

Тут ему невольно помогли двое пожарников, тянувших рукав к главному входу; толпа немного поредела. Пламя бушевало вовсю; вряд ли внутри могли оставаться живые люди. Сквозь окна было видно, как в здании рушатся перегородки и стены. Пожарные отнюдь не стремились войти: там стало слишком опасно. Двое начали поливать водой стены домов, примыкающих к театру. «Лицей» доживал последние минуты, и борцов с огнем теперь беспокоило, как бы не запылала вся улица.

Артур поднялся на несколько ступеней и окинул все это столпотворение взглядом. Где же Квинси? Хотелось надеяться, мальчик так и не попал в театр; если же и попал, то ему должно было хватить сообразительности вовремя унести ноги

К пожарным подбежал высокий человек в очках, с ног доголовы покрытый сажей и пеплом.

— Квинси Харкер до сих пор внутри! — заверещал Гамильтон Дин. — Пожалуйста, помогите ему!

у Холмвуда перехватило дыхание. Оттолкнув Дина, пожарник сказал:

— Если он не выбрался наружу, то уже мертв.

Артур чувствовал себя совершенно беспомощным. Для человека действия нет ничего хуже. Так же было, когда он смотрел, как умирает Люси — а потом и Квинси П. Моррис. Такого больше не повторится. Не сейчас, когда жизнь мальчика в его руках. Он ринулся ко входу в пылающий театр; огненные языки лизали ноги.

Какой-то пожарник завопил:

— Немедленно вернитесь! Вы что, слабоумный?

На миг пламя отступило, и Холмвуд вновь бросился вперед. У него возникло ощущение, будто его тело плавится. Когда он уже готов был заскочить внутрь, из дверей полыхнуло огнем, словно перед ним лежали врата преисподней.

В полном отчаянии он закричал:

— Квинси!

Легкие Квинси горели, дым нестерпимо щипал глаза. Пробираясь в пространство за кулисами, он как мог прикрывал лицо.

— Басараб, где вы? Басараб! Ответьте!

Юноша пинком распахнул дверь. Обратная тяга сбила его с ног. Из помещения вырвалось пламя, и потолок тут же вспыхнул. Послышался громкий «зевок»: огонь стремительно пожирал кислород. Квинси оказался в утробе чудовища и рисковал в любое мгновение быть переваренным. На четвереньках — чтобы не вдыхать дым — он дополз до следующей двери и потянулся к ручке. Кончики пальцев обожгло болью, и юноша с криком отдернул руку. Дверь, словно ему в ответ, застонала и пошла трещинами, затем выпятилась. Квинси спрятал лицо в ладонях — и в следующий миг дверь разлетелась в щепки, выпустив к комнату огненный шар.

Все без толку. Здание трещало по швам и с минуты на минуту могло обрушиться. Если Квинси немедленно не выберется, его ждет смерть.

Он кое-как поднялся на ноги и уже хотел бежать, но застыл как вкопанный. Сквозь дымовую завесу виднелось обгоревшее тело, погребенное под грудой обломков. Рядом догорали остатки богато украшенного плаща. Обуглившаяся рука все еще сжимала рукоять палаша.

— Басараб!

Не замечая адского жара, Квинси кинулся к трупу. Лицо актера обгорело до неузнаваемости. Если бы он успел выбежать в соседнюю комнату, еще оставалась бы надежда… Теперь ответы, которых искал Квинси, навеки утрачены. Басараб мертв.

Кто эта графиня, о которой упомянул Дин? Квинси так и не оплакал отца, зато сейчас слезы полились из глаз сами собой — и ничего, что этот человек лгал ему. Дракула одерживал победу за победой…

Внезапно послышался протяжный скрип, и потолок обрушился. Квинси не успел даже вскинуть руки, чтобы защитить лицо, как на него повалились тяжелые балки. Одна угодила точно между ребер, и грудь пронзила острая боль.

Он был в ловушке.

Темноволосая «женщина в белом» выпрыгнула из черной с золотом кареты. В ее черных глазах горело безумие, клыки блестели. Она с разбегу ударила Мине в грудь и вместе с ней повалилась на мостовую.

Люди на Веллингтон-стрит их не замечали: сейчас внимание каждого было приковано к театру «Лицей». Мина осталась одна. Издав победный вопль, вампирша когтистыми руками запрокинула своей жертве голову и нацелилась зубами на шею. Теперь она сидела верхом на Мине. Та пыталась сопротивляться, но «женщина в белом» была сильней.

— Графиня передает вам свой бессмертный привет, — прорычала не-мертвая, приникнув к горлу противницы.

Мина однажды испытала на себе любовный поцелуй вампира. На этот раз все было иначе: ей хотели вырвать гортань.

— Нет! — После всего, через что ей пришлось пройти, она не даст себя убить — сейчас, когда Квинси больше всего нуждается в ней.

Ее затопила всепоглощающая ярость. В жилах забурлила новая сила, о существовании которой она узнала только сегодня. Зверь, дремавший в теле столько лет — кровь Дракулы, — наконец-то вырвался на свободу. Сердце заколотилось как бешеное, кровь хлынула по артериям, словно ей был присущ собственный разум, наполняя мышцы сверхъестественной силой. Не успела «женщина в белом» понять, что происходит, как Мина отшвырнула ее от себя. Вампирша с воплем описала дугу, врезалась в металлический фонарный столб и с глухим звуком рухнула на мостовую. Столб переломился пополам, выбросив фонтан искр. Верхняя часть упала на не-мертвую и придавила ее.

Мина в растерянности глядела на свои руки.

Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как «женщина в белом» с легкостью, будто сухую ветку, подняла столб и метнула в нее. Недолго думая, Мина отскочила в сторону и увернулась; собственная ловкость приводила ее в изумление. Она кинулась к мечу — тот все еще валялся у перевернутой кареты Холмвуда. Одним движением Мина схватилась за рукоять, вытащила катану из ножен и обернулась; «женщина в белом» уже летела на нее. Едва вампирша приблизилась, последовал выпад мечом. Вампирша зарычала: из глубокой раны под ее ключицей хлынула кровь.

Дьявол! Я ведь целилась в голову! Мина еще раз взмахнула катаной. Клинок со свистом рассек воздух.

Лезвие почти коснулось шеи не-мертвой, когда та со звериным рыком вскинула руку и перехватила его. Из глубокого, до кости, разреза тотчас захлестала кровь. Демоница крутанула клинок и переломила его пополам. В тот же миг пальцы Мины соскользнули с рукояти, а сама она взлетела вверх и ударилась поясницей об ось кареты, попутно разнеся в щепки колесо. Из легких одним махом вышел весь воздух; задыхаясь, Мина сползла на землю.

— Ты дерешься как мужчина, — расхохоталась ее противница. — А я-то думала, князь предпочитает более нежных особ.

Мина с трудом выговорила в ответ:

— Не все женщины в рабстве у своих хозяев… или хозяек.

Разъяренная демоница взревела — и в следующую секунду молнией понеслась на нее. Не-мертвая жаждала одного — убивать.

В мозгу Мины возник образ темного князя; с паникой в глазах он прокричал: «Берегись!»

В ту же секунду она потеряла власть над собственным телом, словно кровь Дракулы в ее жилах откликнулась на приказ старого хозяина. Мина схватила обломок трости Холмвуда и выставила его перед собой на манер копьеносца, изготовившегося встретить кавалерийский натиск. Вампирша не успела затормозить и со всего маху налетела на острый зазубренный конец трости. На лицо и руки Мины плеснуло холодной как лед кровью, и по ее телу пробежала дрожь омерзения. Победоносный клич «женщины в белом» превратился в предсмертный вой.

Она с изумлением посмотрела на Мину и прохрипела:

— Как?..

— Разве госпожа тебя не предупредила? Перед тобой беспутная шлюха самого Дракулы!

Она швырнула не-мертвую в стену здания. От удара брызнула кирпичная крошка, и вампирша повалилась наземь. Когда ее глаза закрылись навеки, лицу вернулись человеческие черты.

Дракула спас ее саму — и жестоко разделался с ее мужем. Мину одолевали разноречивые чувства. Она вернулась к карете Холмвуда и обнаружила, что кучер умер. Не скрывался ли в ее душе убийца под стать князю вампиров?..

В раздумья ворвались крики и звон колоколов на Веллингтон-стрит. Квинси! Мина распрягла одного из жеребцов. К дьяволу этикет — времени на сооружение дамского седла не было. Приподняв юбку, она перекинула ногу через лоснящуюся спину животного и уселась верхом. Вцепившись коню в гриву, Мина ударила его каблуками в бока и пустилась вскачь к театру, через испуганную толпу. Люди шарахались в стороны. Вылетев к полыхающему зданию, жеребец встал на дыбы и скинул бы Мину, если бы не ее сила. Она пробилась к крыльцу — и поняла, что опоздала. Пламя уже плясало над крышей, на землю градом падали тлеющие угольки, точно налетевший ниоткуда рой светляков.

Пожарники пытались урезонить какого-то кричащего мужчину, рвавшегося в театр.

— Артур!

Холмвуд оттолкнул пожарников и, пошатываясь, сошел по ступенькам к ней. В его глазах стояли слезы, на побледневшем лице читалось поражение. Мина лишь однажды в жизни видела его таким.

— Что тут произошло? Где мой сын? Где Квинси?

Еще не бывало такого, чтобы Артур Холмвуд уклонился от брошенного вызова. Но сейчас ему не хватало смелости даже посмотреть ей в глаза. Дрогнувшим голосом он проговорил:

— Прости, Мина. Квинси погиб.

Глава XL

Говорят, для отца или матери нет большего горя, чем пережить своего ребенка. Артур Холмвуд наследниками не обзавелся и потому считал, что ему никогда не придется проверить истинность этих слов. И вот теперь он беспомощно смотрел на Мину, потерявшую сына. Словно жена библейского Лота, она застыла на месте, не в силах оторвать взгляда от горящего театра. Глаза ее потускнели. Сердце этой женщины только что обратилось в камень. Как бы Артур ни злился на Мину Харкер, такой участи он ей не желал. Квинси стал ему дорог — больше, чем хотелось. Порой юноша вел себя безрассудно, но Холмвуд в его возрасте был таким же. Он надеялся, что судьба убережет Квинси от страшного жребия, выпавшего его отцу и Джеку. Жребия, который ждал их всех.

Пожарники оттеснили притихшую толпу назад, выключили насосы и принялись сворачивать рукава. Теперь оставалось только дождаться неминуемого конца.

Холмвуд взял жеребца за поводья и повел Мину прочь от театра. В голову ему пришла пугающая мысль: вдруг ей хватит безрассудства кинуться в огонь, чтобы погибнуть вместе с сыном? Лорд краем глаза поглядывал на спутницу, пытаясь понять, о чем она думает.

Не прошли они и дюжины шагов, как Мина указала на вход в «Лицей» и крикнула:

— Квинси!

Поначалу Холмвуд решил, что несчастная мать тронулась умом, но, обернувшись, увидел то же поразительное зрелище. Из-за стены огня показался Квинси.

С крыши донесся жуткий треск, по стенам здания поползли трещины. Театр на глазах рушился.

Мина соскочила с лошади. Холмвуд одним прыжком взбежал по ступеням и очутился у входа одновременно с Квинси. Юношу с ног до головы покрывала копоть, пальто тлело. Вид у него был ошеломленный.

Лорд ухватил Квинси за отвороты пальто и потащил на улицу.

— Беги!

Столкнув юношу с лестницы, он прыгнул следом — и в тот же миг обвалились остатки крыши. Из толпы донеслись испуганные крики. Над развалинами поднялось удушливое облако дыма. Уцелел только фасад в греческом стиле.

— Сынок, ты не ранен? — вскричала Мина.

Квинси, явно потрясенный чудесным спасением, не ответил, но этого и не требовалось. На его коже не было ни единого ожога.

Холмвуд изумленно покачал головой. В жизни ему довелось повидать немало битв и ужасных отметин, которые оставались на телах храбрых молодых мужчин. Но с таким он еще не сталкивался. Не просто удача — настоящее чудо.

Из толпы вышел человек с докторским саквояжем, за ним пыхтели взволнованные пожарники.

Мина с испугом посмотрела на Артура.

Холмвуд бросился им навстречу.

— Не подходите! Назад! — Мужчины в нерешительности замялись. Холмвуд обернулся к Мине и крикнул: — Надо убираться отсюда!

На глазах Квинси навернулись слезы.

— Он умер… Басараб умер.

Лорд помог юноше встать, и толпа ахнула: те, кто стоял поближе, разглядели, как ему повезло. Душераздирающих сцен Артуру не хотелось. Он потащил Квинси прочь от развалин театра. Мина тем временем снова залезла на жеребца. Зеваки могли сколько угодно дивиться везению Квинси, но Артур Холмвуд знал истинную его причину. Вкусив крови Дракулы, Мина перестала стареть — и передала эту кровь сыну, когда он рос в ее чреве.

Они двинулись по улице, подальше от толпы. Холмвуд впервые почувствовал проблеск надежды. Дракула допустил тактическую ошибку. Если его кровь наделила Квинси способностью к самоисцелению, то мальчик вполне мог унаследовать и его физическую силу. Дракула сам вложил им в руки мощное оружие, которое поможет в грядущей битве.

Котфорд выругался себе под нос. С тех пор как два года назад закрыли пожарную часть Ватерлоо, на депо Скотленд-Ярда легла двойная нагрузка. Теперь их повозки беспрестанно раскатывали по улицам, оглушая прохожих невыносимым звоном колоколов. Два полицейских экипажа без помех мчались по Уайтхоллу в сторону Стрэнда, пока кучер инспектора не ушел в сторону, пропуская пожарную бригаду. А полыхало, видимо, на славу: казалось, весь Лондон собрался поглазеть на увлекательное зрелище. Главные улицы кишели пожарными и зеваками, ехать дальше стало практически невозможно. Чтобы не опоздать на рандеву с Потрошителем, Котфорду, Ли и горстке вооруженных констеблей требовалось отыскать обходной путь к «Лицею».

Нервничая и быстро теряя терпение, Котфорд высунулся из окна и отыскал глазами второй экипаж. Тот тоже завяз в людском потоке. Инспектор стал орать на прохожих, заполонявших улицу:

— Расступитесь! Ну же!

Ли последовал его примеру и просунул голову в другое окно.

— Полиция, пропустите!

Котфорд снова чертыхнулся: мост Ватерлоо в очередной раз закрыли на ремонт. Он крикнул кучеру:

— Сворачивай на Кинг-Уильям-стрит. Объедем столпотворение.

Инспектор откинулся на сиденье. В животе у него возникло знакомое — слишком знакомое — чувство. Как в тот вечер двадцатипятилетней давности, когда он споткнулся о бордюр и позволил Потрошителю скрыться. Отправившись в объезд, они потеряют не меньше двадцати минут. Если сегодня что-то пойдет не так, другого шанса склонить весы в свою сторону ему может не выпасть никогда.

Пробиваясь через толпу, Мина глядела на Квинси и с трудом сдерживала слезы. Больше всего ей сейчас хотелось утешить сына. Сегодня она чуть его не потеряла — и все-таки не могла выразить своих чувств.

— Что она тут делает? — спросил Квинси у Холмвуда. — Я думал, тебе можно доверять!

Не в силах больше этого терпеть, Мина схватила его за руку.

— Я все еще твоя мать! Другой у тебя не будет, и я люблю тебя!

— Оставьте семейные склоки на потом! — отчеканил Артур. — Нужно срочно найти ван Хелсинга.

Квинси открыл было рот, чтобы возразить, но Холмвуд подтолкнул его вперед. Они и так уже потратили много времени, пытаясь пробраться к началу Веллингтон-стрит. Перекресток был забит пожарными повозками и зеваками. Грести на лодке против течения и то легче. Им пришлось вернуться к горящему театру. При виде дымящих развалин конь встал на дыбы, чуть не сбросив Мину. Холмвуд сдернул галстук, прикрепил его к уздечке и завязал животному глаза. Они двинулись дальше на север, слушая рассказ Квинси о случившемся.

— Значит, какая-то графиня устроила пожар, чтобы прикончить Басараба? — уточнил лорд.

Квинси кивнул.

Холмвуд бросил на Мину угрюмый взгляд. Она догадывалась, о чем он думает. Графиня Батори, гибель Джонатана и Сьюарда, телеграмма от ван Хелсинга — все это наводило на единственный вывод: Дракула жив и находится в Англии. О другой возможности ей и думать было страшно: князь как-то прознал о тайне, которую она хранила от него, и явился забрать то, что ему принадлежит — любой ценой, даже если ради этого придется убить ее и войти в сговор с Батори.

— В чем дело? — бросил Квинси, заметив ее растерянность.

— Дракула жив. И он тут, в Лондоне…

— Мина Харкер! Артур Холмвуд! — донесся знакомый голос. — Стойте, где стоите.

Мина повернула голову. С Тависток-стрит выехали два полицейских экипажа. Из одного выпрыгнул инспектор Котфорд, следом за ним — сержант Ли.

— Нам нужно допросить вас, — сказал Ли. — Стойте на месте.

Из экипажа вылезло несколько полисменов, и сержант повел их через толпу, работая могучими локтями.

Надо было действовать. Мина подтолкнула сына к Холмвуду и крикнула:

— Забирайтесь на коня!

Лорд вскочил на жеребца и развязал ему глаза. Квинси казался озадаченным.

— Что происходит?

Вместо ответа Холмвуд сгреб его за воротник и усадил на коня.

— Остановите их! — завопил Котфорд. — Не дайте им уйти.

Артур достал из кармана пистолет и пальнул в воздух. Люди с криками бросились врассыпную. Один из констеблей вскинул винтовку и положил палец на спусковой крючок. Сержант Ли тут же задрал дуло к вечернему небу.

— Не стреляй в толпе, идиот!

Холмвуд опять спустил курок, окончательно расчистив себе путь.

— Вы что, с ума сошли? — испугался Квинси.

— Да, причем много лет назад, мистер Харкер, — отозвался лорд; в глазах его вспыхнул озорной огонек. Он ударил каблуками в бока жеребцу, и тот, взбрыкнув, пустился вскачь на север, к Боу-стрит.

— Стоять! — взревел Котфорд и прицелился в спину Квинси. Теперь толпа ему не мешала.

— Нет! Не трогайте моего сына!

Мина бросился к инспектору и встала между ним и беглецами.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Котфорд и рявкнул своим людям: — За ними!

Двое полисменов бросились вдогонку, остальные поспешили к ближайшему экипажу.

Инспектор остановил Прайса и еще одного молодого констебля, Марроу.

— Вы двое остаетесь со мной. — Затем гнев ирландской ищейки перекинулся на Мину: — Большое вам спасибо, миссис Харкер. Теперь личность вашего сына достоверно установлена. Ну и куда же они направились?

Она выпрямилась.

— Не имею ни малейшего понятия. А при чем здесь мой сын?

Котфорд уже был готов дать выход ярости, когда раздался пронзительный визг. Все головы повернулись к перекрестку. По улице бежала женщина, оглашая окрестности истошными криками:

— Убийство! Убийство!

Котфорд, Прайс и Марроу повели Мину к месту, где перевернулась карета Холмвуда.

Эту ночь Лондону никогда не забыть. Впечатляющий пожар, чудесное спасение из огня, а теперь — женщина, которой чуть ли не у всех на глазах пронзили сердце. Котфорд изучил обломок трости, гротескно выпиравший из груди убитой.

Сознательно играя на публику, он торжественно объявил:

— На орудии убийства изображен фамильный герб Холмвудов. — Он заставил Мину повернуться вокруг оси, демонстрируя всем ее залитую кровью одежду. — Не будете ли вы так добры объяснить, откуда на вас кровь?

— Моего сына ранило во время пожара в театре.

— Глядите, сэр! — воскликнул констебль Прайс, поднимая с мостовой окровавленную катану.

Инспектор препоручил Мину констеблю Марроу и осмотрел переломленный клинок. Сквозь запекшуюся кровь проглядывала гравировка: «Джонатану Харкеру в день заключения англо-японского союза».

— С вашей стороны очень любезно использовать оружие, помеченное именем супруга.

Мина открыла рот, но не нашлась, что сказать в свое оправдание.

— Будьте покойны, миссис Харкер, я подойду к делу со всей тщательностью, — улыбнулся Котфорд. — Мы сравним группы крови на лезвии и вашем платье… и я уверен, они совпадут. Вы убили эту женщину. — Он повернулся к констеблю Марроу: — Приведите полицейского врача. На этот раз неясностей быть не должно. Я лично прослежу за сбором вещественных доказательств.

Мина старалась сохранить невозмутимый вид, но страх упорно твердил, что довольно скоро ей предстоит болтаться на виселице.

Графиня Елизавета Батори стояла на зеленом медном куполе здания напротив развалин «Лицея». Ноздри ей ласкал пьянящий аромат горелой плоти. С этой точки графине было удобно наблюдать за действиями всех пешек в ее большой игре. Похоже, Артур Холмвуд и мальчишка принесли вдову Харкера в жертву, чтобы спастись самим. Вот цена рыцарству! Инспектор Котфорд ни на шаг не сбивался с цепочки из хлебных крошек,[43] которые она услужливо для него разбросала. Все шло как задумано. Как же легко управлять людишками! Неудивительно, что Бог поставил их выше всех прочих своих творений.

Зародившись в чреве, неудержимый смех пронесся через все тело Батори и вырвался изо рта. Она — существо высшего порядка. К концу ночи игра завершится. Проигравших ждет смерть, а ее — очередная победа над Богом.

Графиня перевела взгляд на пылающие руины «Лицея», наслаждаясь поражением Басараба.

— Спи сладко, милый князь.

И устремилась в ночь — навстречу чудовищным свершениям.

Глава XLI

Пальцы Квинси цепко, словно стальные крючья, держались за пальто Артура Холмвуда; ему стоило больших трудов усидеть на неоседланной лошади. В лабиринте улиц эхом отдавались полицейские свистки. Они пронеслись мимо пожарной повозки. Все ее пассажиры принялись указывать на них пальцами, а кучер зазвонил в колокол, привлекая внимание полисменов. Холмвуд осадил лошадь и резко свернул на другую улицу; Квинси едва не упал на мостовую. Он чувствовал себя беспомощным и мало похожим на отважного борца со злом.

Коротко взглянув через плечо Холмвуда, юноша увидел, что навстречу им несется полицейский автомобиль. Лорд опять натянул поводья; конь сменил курс и через юго-западные ворота проскакал в Гайд-парк. Машине было не проехать по узким парковым аллеям; очевидно, технологии все- таки не всесильны.

У Серпантина — искусственного озера в центре парка — лорд остановил жеребца, и впервые за десятимильную скачку Квинси смог расслабиться. Холмвуд озирал окрестности, пытаясь определить наилучший путь к отступлению.

— Надо уйти от погони и как можно быстрее встретиться с ван Хелсингом.

— Этот сумасшедший мне угрожал! — вспылил Квинси. — Я к нему и близко не подойду.

— Не будьте ребенком, ван Хелсинг виделся с Дракулой. Нам нужна его помощь.

— Сейчас повсюду полиция, а мы даже не знаем, где старый мерзавец прячется.

Холмвуд вынул из кармана куртки телеграмму и помахал ею.

— Он в отеле «Грейт-Истерн». Как его найти, сказано в…  — Внезапно он замолчал и прислушался. Издалека донесся неясный шум.

У Квинси снова возникло тревожное чувство, которое впервые посетило его в театре, когда ему удалось выжить под обрушившейся крышей. С его телом явно что-то творилось, но что?.. Он узнал далекий звук.

— Собаки!

— Ищейки, — добавил спутник после паузы.

К удивлению юноши, он не поскакал дальше, а спешился и потянул за собой Квинси.

— Что вы делаете? Если пойдем пешком, мы пропали!

— Этот конь, быть может, и резвый, но смелостью не отличается. Чуть завидев собаку, он встанет на дыбы, и мы шлепнемся на мостовую. — Неожиданно испустив крик, он ударил жеребца по крупу. Животное сорвалось с места и понеслось, не разбирая дороги, по парку.

— Следуйте за мной, — шепнул Артур. Вместе с Квинси он прошел немного на север — по пути обломав ветку на одном из деревьев — и повернул назад, затирая отпечатки подошв. В конечном счете остался только след копыт, ведущий на восток.

— Теперь наш след ведет в обоих направлениях. В лучшем случае это задержит преследователей. В худшем — они разделятся на группы.

Квинси почувствовал себя невежественным мальчишкой, которому вздумалось поиграть в солдатики. Как же глупо с его стороны было думать, что из него получится воин. Он затрусил за Холмвудом, с каждой секундой все больше восхищаясь боевой сноровкой своего спутника.

Они пересекли Гайд-парк, перешли через Бэйсуотер-роуд и направились к вокзалу Паддингтон. Квинси без особого удивления отметил, что у каждого входа дежурят полисмены. Подняв воротники повыше, беглецы поспешили на другую сторону Прайд-стрит. В синей будке у вокзала зазвонил телефон; один из констеблей достал из кармана ключ и отпер дверь.

Квинси с неудовольствием подумал, что благодаря техническим новшествам вести об их передвижениях распространяются быстрее, чем ноги уносят их от преследователей.

Цепочку его размышлений прервал далекий лай. Хитрость лорда не возымела успеха: ищейки по-прежнему шли по следу. Полисмены на вокзале сразу насторожились и стали глядеть в оба. Холмвуд схватил Квинси за руку и повел его прочь от Паддингтона, через двор прилегавшей к вокзалу больницы. Кругом бродили люди, выглядывая в окнах занедуживших родственников. Очевидно, спутник Квинси ставил на то, что эти люди слишком поглощены своими несчастьями, чтобы заметить двух беглецов. Они с Холмвудом старались не показывать спешки, насколько позволял здравый смысл. Между тем тявканье ищеек слышалось все ближе и ближе. Люди начали оборачиваться. Чувство самосохранения молило Квинси бежать со всех ног.

Его скованность не ускользнула от Холмвуда. Сжав руку юноши, лорд процедил сквозь стиснутые зубы:

— Не смей!

— Нам ни за что не пройти. Полиция повсюду.

— А мы пойдем не по улицам, — с улыбкой ответил его спутник. — Мы пойдем под ними.

В следующий миг Квинси потерял опору под ногами и упал, едва не умыв лицо в зловонной воде. Они с Холмвудом вышли к небольшому очистительному каналу. Лорд спустился по ступенькам и без малейших раздумий, даже не вспомнив о дорогих кожаных ботинках, ступил в стоячую, дурно пахнущую жижу и выжидательно посмотрел на Квинси. Юноша опустил глаза. От канала несло отбросами и фекалиями.

Лай стал громче. Полиция настигала.

Холмвуд прошипел:

— Вонь собьет их со следа. Идем за мной. Ну же!

Прикрыв ладонью нос и рот, Квинси последовал за ним.

Героям положено охотиться на коварных злодеев, думал он, а они барахтаются в грязи, рискуя попасть в зубы ищеек.

Наконец судьба улыбнулась им: повернув за угол, беглецы обнаружили на берегу гребную лодку. На одном из бортов сохранилась блеклая надпись трафаретом: «Столичная строительная инспекция». Холмвуд вооружился единственным веслом и начал грести. К удивлению Квинси, достигнув туннеля Уорик, лорд повернул направо.

— Нам в другую сторону. Чтобы выбраться из города, надо плыть на запад.

Артур бросил на него сердитый взгляд.

— ван Хелсинг пишет в телеграмме, что Дракула напал на него прямо в номере отеля «Грейт-Истерн». А потом дает подсказку: Ренфилд — вот мое прибежище в грандиозном храме небесного покровителя детей. У королевского креста. Профессор до сих пор в городе.

Квинси это мало интересовало. Он положил руку на весло, заставив Холмвуда сбавить ход.

— Надо уходить, пока есть возможность. Когда все уляжется, нам ничто не помешает вернуться.

В глазах Артура взметнулось пламя. В пламени этом, кроме отваги, проглядывало кое-что еще: толика безумия. Квинси вспомнились глаза ван Хелсинга.

Холмвуд стряхнул его руку с весла, и лодка поплыла дальше на восток.

Через некоторое время из-под сиденья Квинси послышалось бульканье. Ну конечно же! Лодку выбросили, потому что она дала течь. Квинси посмотрел, есть ли чем вычерпать воду. Подходящего предмета не нашлось. Тогда, задержав дыхание и подавив приступ тошноты, он сложил руки в пригоршню и принялся выплескивать гнилую воду через борта. Увы, та прибывала быстрее, чем ему хотелось бы.

Холмвуд греб изо всех сил. Они прошли через несколько туннелей под улицами, двигаясь по каналу вдоль Риджентс-парка.

— В Оксфорде надо было записаться в команду по гребле, а не в фехтовальную секцию, — проворчал Холмвуд.

Вскоре Квинси понял, что, несмотря на все его усилия, суденышку долго не продержаться. Вода уже доходила им до щиколоток. Придя к тому же выводу, лорд вывел лодку из туннеля на берег. Они оставили ее возле газового завода. Квинси побрел за Холмвудом на юг, хлюпая водой в ботинках. Приметив змейку дыма на фоне ночного неба, он помрачнел. «Лицей» еще тлел — и затянуться это могло на несколько дней. Вместе с театром в пожаре сгинули его мечты. Басараб никогда не ответит на вопросы… Басараб! Квинси не знал, оплакивать или проклинать своего наставника. Он чувствовал себя бессильным стариком. Смерть подступала все ближе…

Вскоре юноша сообразил, что Холмвуд направляется к вокзалу Сент-Панкрас, и решился прервать молчание:

— Вы сказали, ван Хелсинг до сих пор в городе…

— В телеграмме говорится: «грандиозный храм небесного покровителя детей». Профессор перебрался в отель «Мидленд-Гранд». Он расположен рядом с вокзалом Сент-Панкрас, название которого указывает на святого Панкратия, покровителя детей. Неподалеку расположен другой вокзал — Кинге-кросс. Отсюда и королевский крест.

Квинси не разделял страстного желания спутника разгадать загадку ван Хелсинга. На пути в отель им надо будет пройти мимо обоих вокзалов — а там, само собой, полным-полно констеблей…

Однако им повезло.

Отель поверг Квинси в трепет своими размерами и пышной итальянской готикой. «Грандиозный» было явным преуменьшением. «Мидленд-Гранд» высился на фоне ночного неба зловещей громадой.

Вдруг Холмвуд затолкал Квинси в одну из арок: к отелю подъехал полицейский автомобиль. Из него выбрался высокий офицер в форме и стал демонстрировать констеблям какой-то рисунок.

— Ли, — пробормотал Холмвуд.

На листке были изображены портреты обоих беглецов. Квинси мог бы поклясться — это работа одного из мазил, что околачиваются на Стрэнде и за шиллинг предлагают свои услуги прохожим.

Холмвуд вытащил сигару и кинул юноше коробок спичек, потом сам нырнул под арку, прячась от ветра. Сообразив, в чем суть хитрости, Квинси чиркнул спичкой и прикрыл огонек ладонями, словно защищая его от сквозняка. Мимо прошла пара констеблей; черты беглецов еще живо стояли у них перед глазами. Они внимательно всматривались в лица прохожих, однако на Холмвуда и Квинси не обратили внимания. Обычное дело — двое джентльменов встали к ветру спиной, чтобы без помех выкурить по сигаре. Лорд сделал затяжку и похлопал Квинси по руке, успокаивая его. Они выждали еще немного. Наконец Ли сел в автомобиль и уехал.

— Пока каждый ход Дракулы оборачивался для нас новой угрозой, — шепнул Квинси Холмвуду, когда они подошли к главному входу «Мидленд-Гранда». — Вы действительно думаете, что старый фанатик располагает какими-то сведениями, которые помогут нам выжить?

— Выжить? — Холмвуд остановился и странно посмотрел на юношу. — Если мы покончим с Дракулой, то какая нам разница?

И ничем не пояснив своих слов, он зашел в вестибюль.

Глава XLII

Здесь покоится прах Брэма Стокера, импресарио величайшего актера всех времен и народов — сэра Генри Ирвинга.

Сколько Стокер ни боролся с наваждением, каждый раз, стоило закрыть глаза, ему представлялась эта эпитафия. Занавес его существования вот-вот опустится, и вызовов на бис не предвиделось. От него не ускользнула горькая ирония ситуации: начав жизнь прикованным к кровати ребенком, заканчивает он ее прикованным к кровати стариком. Брэм стал узником собственного тела: всю левую сторону сковал паралич, без посторонней помощи он не мог даже есть. Ему приходилось выносить унизительные процедуры купания и замены испачканных простыней, как неразумному младенцу. Стокер всегда гордился своей честностью и трудолюбием и теперь никак не мог понять, чем прогневал Господа. Наверное, он свершил ужасный грех, ибо вся его жизнь состояла из череды неудач. Особенно старика печалило, что без его умелого руководства спектакль ждало фиаско, а «Дракуле» предстояло затеряться на пыльных полках букинистических магазинов. Зато «Портрет Дориана Грея», вне всякого сомнения, будут помнить как величайший готический роман эпохи.

Наверное, Генри Ирвинг сейчас от души хохотал над ним где-то на небесах. Оставив своему администратору «Лицей», актер вместо шанса начать новую жизнь дал ему звонкую пощечину. Когда Брэм придет к райским вратам, его будет поджидать хмельной Ирвинг — с бутылкой скотча и в окружении красивых женщин. Злорадствуя, актер скажет: «Я же тебе говорил, бездарь ты этакий. Рожденный ползать летать не может».

Где-то недалеко зазвонили колокола Биг-Бена. И каждый удар возвещал Стокеру скорый конец. Девять часов… Жена ушла в свою комнату, удалилась и сиделка. Самое тяжелое время суток: обездвиженный, в одиночестве, он всякий раз оказывался в западне собственных мыслей.

Внезапно ему стало холодно, будто температура в спальне резко упала. Неужели камин потух? Брэм хотел позвать сиделку, однако онемевший язык почти не слушался.

Чуть повернув голову, он увидел, что по комнате мечутся в лунном свете тени. Вместо крика из его рта опять вырвалось неразборчивое мычание.

Глаза Стокера шарили по комнате. Никого. И вдруг послышался странный звук. Поначалу ему подумалось, что это мышь скребется в подвале, но звук стал громче — словно кто-то вел резцом по дереву.

От стены отделилась тень, медленно принимая очертания человеческой фигуры. Стокер сжал руку в кулак и ударил по спинке кровати, мучительно силясь закричать. Он отчаянно дернулся, пытаясь перекатиться на бок и здоровой правой рукой дотянуться до кресла-каталки, стоявшего рядом с кроватью. Может, ему еще удастся спастись…

Когда пальцы почти уже коснулись подлокотника, что-то со свистом рассекло воздух и ударило его в грудь, заставив откинуться на подушки. Стало нечем дышать. В уши ударило злобное рычание; оно доносилось отовсюду и ниоткуда, словно кровать окружила стая волков. Черное облако окутало Стокера со всех сторон. Он стал из последних сил отбиваться.

В шею что-то вонзилось. Брэм закричал. Хотя боли не чувствовалось, он знал: сейчас из его тела высасывают кровь. Через считанные мгновения наступит смерть.

Безумец в пабе не просто рассказал ему занятную историю. Этот человек хотел донести до Стокера простую истину: вампиры действительно существуют.

Тень сдвинулась, и в лунном свете стало, наконец, видно, что же угодило ему в грудь — его личный экземпляр «Дракулы». На обложке острые когти выцарапали единственное слово: «ЛОЖЬ!»

Глава XLIII

Квинси в жизни не видел ничего более впечатляющего, чем собор Парижской Богоматери — и думал, что уже не увидит, но ослепительное, навязчивое великолепие отеля «Мидленд-Гранд» повергло его в трепет. Измятая, перепачканная сажей и пропахшая копотью одежда здесь была совсем не к месту. Юноша прижался к зеленой мраморной колонне, стараясь не попадаться на глаза постояльцам.

Холмвуд, напротив, был так в себе уверен, что без всяких колебаний пересек вестибюль и встал у регистрационной стойки из красного дерева. Его совершенно не заботило, как он выглядит, как от него пахнет и сколько пятен оставили на цветном мраморе его мокрые ботинки. Он — Артур Холмвуд и потому достоин уважения.

Подбежал взволнованный портье.

— Лорд Годалминг, какой приятный сюрприз! Если бы я знал, что вы почтите нас визитом, непременно вызвал бы портного и камердинера!

Холмвуд и бровью не повел.

— Портного? Святые небеса, да зачем он мне?

— Мы бы привели ваш костюм в порядок всего за…

Лорд предупредительно поднял руку.

— Пустое. У меня встреча с одним из ваших постояльцев, неким мистером Ренфилдом.

Ренфилд — вот мое прибежище. Подсказка в телеграмме!.. Возможно, он все-таки сумеет всем им помочь.

Неудивительно, что «Мидленд-Гранд» лишился титула лучшего отеля в Лондоне. Шел 1912 год, а здесь все еще не установили лифт. И само собой, ван Хелсинг — точнее, мистер Ренфилд — взял номер на самом верхнем этаже, явно с целью обеспечить себе отходной путь через крышу.

Казалось, подъем по центральной лестнице длился целую вечность. Холмвуд шел не останавливаясь — в отличие от Квинси, который делал уже вторую передышку. Задрав голову, юноша увидел сводчатый потолок, стилизованный под темно-синее небо со звездами из сусального золота, — и каждая ступень приближала их к бескрайней тверди… В нише над лестничной площадкой висел холст с изображением святого Георгия, убивающего дракона. Картина, по мнению Квинси, в высшей степени символичная.

Преодолев половину коридора, Холмвуд огляделся, осторожно достал револьвер и проверил, полностью ли тот заряжен.

— Точно не известно, ван Хелсинг ли послал эту телеграмму. На случай, если нас хотят заманить в западню, лучше заранее подготовиться.

— Но ведь мистер Стокер пишет, что нужно использовать серебряные пули, — заметил Квинси.

— Вы не слишком глубоко разбираетесь в фольклоре. Как, к слову, и мистер Стокер. С серебряными пулями охотятся на оборотней, мистер Харкер, — ответил Холмвуд с насмешливой улыбкой.

Квинси его веселья не разделял. Если это ловушка, то под угрозой жизнь. Может, Холмвуду и плевать на смерть, но ему — точно нет.

Лорд прошел к двери в конце коридора, рядом в лестницей на крышу, и прошептал:

— Вот он.

Юноша хотел постучать, но Холмвуд оттащил его назад и указал на щель под дверью. Квинси почувствовал себя глупо. Опять он дал маху. Если встать перед дверью, обитатель номера увидит тени от их ног. Лорд указал на косяк. Дверь была не заперта и даже слегка приоткрыта. Дурной знак. Он кивнул юноше: приготовься.

Сердце Квинси едва не выпрыгивало из груди, но, преодолев страх, он кивнул в ответ. Холмвуд распахнул дверь и с невероятной быстротой заскочил внутрь, выставив перед собой револьвер. В комнате царила темнота; света из коридора хватало только на половину просторного номера. Как весь отель, его отличала ненормальная высота потолков. Шторы были не задернуты.

Квинси безотчетно прикрыл за собой дверь. Послышался сердитый шепот Холмвуда:

— Погоди!

Но дверь уже закрылась, и они остались во мраке. Квинси выругался себе под нос. Еще один глупый промах.

Слева заскрипели половицы. Шаги. Они были не одни.

— Предупреждаю — буду стрелять! — крикнул Холмвуд.

Шаги приближались. Лорд оттолкнул юношу назад и вскинул револьвер.

От страха Квинси забыл, как дышать. В следующий миг он высоко подпрыгнул, потому что его плеча коснулась чья-то рука.

Со всех сторон одновременно загремел зычный голос:

— Добрый вечер, джентльмены.

Глава XLIV

Учитывая, сколько времени понадобилось ему самому, чтобы добраться до театра, Котфорду не следовало бы злиться на врача. Когда тот наконец явился и погрузил жертву в фургон, инспектор из соображений безопасности решил тоже поехать в больницу на Кэри-стрит, где должно было состояться вскрытие.

Полицейский экипаж катил на юг. Котфорд наслаждался вкусом сигары, пуская дым в сторону сидевшей напротив Мины Харкер. Та бросила на него испепеляющий взгляд. Инспектор в ответ похлопал по рукояти окровавленного меча. Теперь доказать ее причастность к убийству не составит труда. Бюрократы из прокурорской службы хнычут, что им не хватает улик? Скоро они их получат — и его доброе имя будет восстановлено.

Экипаж проезжал недалеко от переулка, где были убиты Джонатан Харкер и неизвестная женщина в белом. Котфорд украдкой взглянул на Мину, но та, как и в морге, ничем не выдавала своих чувств. Притворяется она или на самом деле невиновна? Инспектор нутром чуял, что к смерти ее супруга приложил руку ван Хелсинг. Ему вспомнились разбитые ящики в переулке. Яснее ясного — профессор уже слишком стар, чтобы действовать в одиночку. Несомненно, в злодействах ему помогают молодые приспешники. Из письма Потрошителя — то есть ван Хелсинга — со всей очевидностью следовало: ключ к разгадке этой тайны — Квинси Харкер. В ходе расследования смерти Харкера-старшего Котфорд кое-что выяснил о жизни и повадках Харкера-младшего. Оказывается, отец силой заставил Квинси отказаться от актерской стези и устроил его в Сорбонну. Как любопытно. Инспектор из собственных средств оплатил международный звонок, чтобы поговорить с Брейтувейтом Лоури — молодым человеком, с которым Квинси снимал комнату в Париже. В описании мистера Лоури Харкер-младший представал не вполне вменяемым юнцом, постоянно сидевшим без денег и всей душой ненавидевшим отца. При последнем разговоре он поведал соседу, что встретил «одного замечательного человека» и решил покинуть Сорбонну, «повинуясь судьбе». Спустя несколько дней его отца нашли убитым на Пикадилли. С каждым новым фактом Котфорд все больше и больше убеждался: Квинси идеально подходит на роль сообщника ван Хелсинга.

Инспектор поставил бы последний пенни, что тем «замечательным человеком» был именно старый профессор. С такой впечатлительностью, как у юного Харкера, изощренные теории ван Хелсинга легли бы на самую благодатную почву. В азарте убийства, опьяненный первым в жизни кровопролитием, Квинси вполне мог разбить те ящики. Далее, чтобы доказать преданность старику, он жестоко разделался с ненавистным отцом. Куски головоломки сходились. В королевской прокурорской службе наверняка с этим согласятся…

Экипаж выехал на Флит-стрит. Котфорд посмотрел в окно на знакомый абрис собора святого Павла, прорезавшего громадой купола ночную мглу, и перевел взгляд на Мину Харкер. Надолго ее выдержки не хватит. Он устроит ей допрос — и в этот разе полной оглаской, чтобы вся сила закона была на его стороне. Пощады пусть не ждет. Ищейка, вновь пробудившаяся в нем, будет изводить Мину Харкер до тех пор, пока она не выдаст местоположение ван Хелсинга и не сознается в своих злодеяниях.

Инспектор давно подозревал, что всю кровавую работу за старика делают приверженцы его оккультных идей. Судя по всему, доктор Сьюард, терзаясь муками совести, пригрозил разоблачить преступления ван Хелсинга. Черной каретой, сбившей доктора в Париже, вполне мог управлять и сам профессор. Так он избавился от первого из своих сообщников; в живых теперь оставались только Джонатан, Мина и лорд Годалминг. Не подлежит сомнению, что ван Хелсинг счел за лучшее устранять их по одному. Однако гибель Джонатана неожиданно сплотила бывших дружков.

Поджог театра «Лицей» устроил Квинси — возможно, рассчитывая избавиться от матери и лорда Годалминга. Когда попытка не удалась, он «сбежал» вместе с лордом — безусловно, чтобы позднее разделаться с ним подальше от любопытных глаз. Сержанту Ли во что бы то ни стало надо разыскать Годалминга, пока он еще жив. К счастью, город плотно перекрыт. Рано или поздно Квинси попадется. Вероятно, в этом с самого начала и состоял план ван Хелсинга. Уничтожить всех и каждого, включая нового сообщника, — а самому, как и в прошлый раз, ускользнуть от правосудия.

После этой ночи годы неудач останутся позади. Наконец-то весы качнулись в его сторону. Для полного триумфа не хватало лишь одной детали. Где искать ван Хелсинга?

Констебль Прайс крепко сжимал поводья. Впереди вырисовывалась зловещая фигура дракона с Флит-стрит. Колонна под ним утопала в тумане, отчего казалось, будто зверь парит в воздухе на кожистых крыльях. Прайс украдкой взглянул на констебля Марроу, сидевшего рядом с винтовкой в руках. Судя по тревоге в его глазах, коллегу одолевали те же мысли.

Произошло столько необыкновенных событий, что подобных причуд воображения можно было ожидать. Впервые за время службы патрульным доверили огнестрельное оружие — как правило, лондонская полиция им не пользовалась. Потом пожар в театре и эта несчастная женщина… Констебль слышал краем уха, как инспектор Котфорд и сержант Ли шепчутся о Потрошителе. Неужели это правда, и он на самом деле участвует в расследовании одного из самых знаменитых дел в истории Скотленд-Ярда?

Туман сгущался, и улица просматривалась все хуже. Прайс сощурился, пытаясь понять, где они сейчас находятся, и вдруг у него возникло чувство, что за экипажем кто-то гонится. Констебль Марроу тоже оглянулся.

Флит-стрит была совершенно безлюдна — ни души. Прайс моргнул. Похоже, зрение играло с ним шутки: ему мерешилось, будто туман за экипажем приобрел кроваво-красный оттенок. Наверное, это из-за новшества — электрического освещения.

И тут у него едва не остановилось сердце: где-то возник звук, от которого по коже побежал холодок. Так могла бы хлопать крыльями большая хищная птица. Однако звук был громче… а тот, кто его производил — гораздо больше ястреба. Хлопанье раздавалось все ближе и ближе.

Глава XLV

Палец Холмвуда уверенно лежал на спусковом крючке.

— Я вас ждал, — произнес голос с сильным акцентом.

Квинси почувствовал, что лорд расслабился.

В неожиданно зажегшемся свете они увидели ван Хелсинга. Одну руку старик держал на выключателе, другую на трости.

— Профессор! — воскликнул Холмвуд, убирая пистолет. — Господи, я ведь мог выстрелить! Слава Богу, вы целы. — Он поспешил заключить старого друга в объятия.

— Ты же знаешь, у меня слабость к театральным выходам, — ухмыльнулся профессор.

Квинси поморщился. Отметина на шее, оставленная ван Хелсингом две ночи назад, снова заболела. Зато Холмвуд, похоже, совсем забыл про инцидент в переулке. Юношу охватило раздражение.

Лорд принялся закидывать ван Хелсинга вопросами, почти не вслушиваясь в ответы:

— Вы не ранены? Как Дракула нашел вас? Как, черт возьми, вам удалось спастись?

— Я использовал свой ум — и тактику, которая застала его врасплох. — ван Хелсинг умолк и поглядел на Квинси — видимо, не решаясь говорить в его присутствии.

Артур кивнул: юноше можно доверять.

Тем не менее профессор повернулся к нему спиной.

Квинси взбесила его бесцеремонность и еще больше то, что Холмвуд не стал протестовать. А ведь старик уклонился от вопроса. Как ему удалось сбежать от Дракулы?

— Хорошо, что вы меня нашли, — негромко произнес ван Хелсинг. — Мина оправдала мои ожидания, показав вам телеграмму.

Для человека, пережившего схватку с Дракулой, профессор был пугающе спокоен; ни малейшего сходства с безумным стариком, который подстерег его в переулке. Внимание Квинси привлек столик, уставленный оружием, потом незашторенное окно. Дым от сгоревшего «Лицея» укрыл город пеленой. Зачем мы стоим тут и ведем пустые разговоры? Чем больше они будут тратить времени зря, тем быстрее их обнаружит полиция — или Дракула. Пора уже подумать о следующем шаге.

Холмвуд рассказывал профессору о Батори, одновременно изучая оружие на столике. Рядом с саквояжем покоились несколько крестов, деревянный кол, охотничий нож и пузырьки, в которых скорее всего была святая вода. Чеснока юноша не приметил. В центре лежал арбалет, полностью готовый к бою.

ван Хелсинг встретил новость о втором вампире без малейшего удивления, словно уже знал о графине. Проковыляв к столику, профессор стал дрожащими руками открывать бутылку бренди. Он производил впечатление дряхлого старика — в отличие от мужчины, который утер Квинси нос пару ночей назад.

Наконец ван Хелсинг заговорил с ним:

— Как я вижу, мистер Харкер, вы решили обойти вниманием мой… совет.

Квинси непроизвольно стиснул зубы.

— С гибелью отца у меня пропало желание подчиняться грубой силе.

— Что ж, и к лучшему, — отозвался ван Хелсинг с лукавой улыбкой, наполнив два бокала бренди. — По правде говоря, для меня большая удача, что вы сейчас здесь.

— Почему же?

Старик промолчал. Взяв скрюченными пальцами один из бокалов, он заковылял к Артуру Холмвуду, изучавшему охотничий нож.

Бросив нож на стол, лорд принял у профессора бокал.

— Если бы только я поверил Сьюарду! — Чтобы заглушить неприятные воспоминания, он сделал изрядный глоток. — Тогда — может статься — он, Джонатан и Басараб были бы сейчас живы.

— Басараб? — с любопытством переспросил ван Хелсинг.

— Румынский актер, — ответил Холмвуд.

Профессор оперся на трость и предложил второй бокал

Квинси.

Он не пьяница, как его отец!

— Мне не надо, спасибо.

ван Хелсинг без лишних слов поставил бокал на стол, однако в жестах его теперь чувствовалась некая холодность. Он считает меня безрассудным мальчишкой. Квинси решил, что лучше всего вернуть беседу к Басарабу.

— О Дракуле и Батори мы узнали как раз из переписки Басараба с доктором Сьюардом.

— Басараб, — повторил ван Хелсинг, смакуя каждый звук, и вновь повернулся к юноше спиной. — Холмвуд, неужели ты так ничего и не вынес из наших приключений?

На лице лорда отразилось недоумение.

— К чему вы клоните?

— Скажи, ты когда-нибудь лично встречался с этим Басарабом? — поинтересовался старик.

— Нет. Его видел только Квинси. А что?

— Изобретательный ход, — усмехнулся профессор.

У Квинси лопнуло терпение. Захотелось сию же минуту схватить старика за грудки и вытрясти из него всю правду.

— Профессор, если вы что-то знаете, скажите нам. Не держите нас во мраке неведения.

ван Хелсинг смерил юношу долгим взглядом, потом вздохнул.

— А кроме мрака, джентльмены, ничего и нет, — сказал он. — Вы уже проиграли. Для нас остался единственный путь — его.

— Чей? — не выдержал Квинси.

Словно лектор в университетской аудитории, ван Хелсинг положил морщинистую руку на лацкан пиджака, чтобы привлечь внимание слушателей. Тьма в его глазах проникала прямо в душу Квинси.

— Дракула — всего лишь титул, который он взял себе, став князем. Настоящее имя Дракулы — Владимир Басараб.

Глава XLVI

— Ты тоже слышал? — спросил Прайс, озирая взглядом небо. Полицейский экипаж мчался вперед.

Внимание констебля Марроу приковал светящийся багровый туман, который быстро сгущался и затоплял улицу.

— Что это за чертовщина?

— Смотри!

Черные тучи, низко висящие над их головами, стали сбиваться в клубок.

Марроу взвел курок.

— Мне это не нравится. Ты когда-нибудь видал красный

туман?

В голосе Прайса предательски прорезался страх:

— По-моему, это вообще не туман.

Обернувшись, Марроу увидел, что красная мгла приближается к ним и сзади, набирая скорость.

— Он будто преследует нас.

— Похоже, нам хотят перерезать дорогу. Почти как…

Прайс не успел закончить мысль. Лошади резко остановились, и обоим констеблям пришлось ухватиться за поручни на козлах, чтобы не слететь.

Чуть дальше по улице так же резко затормозил экипаж полицейского врача. Лошади принялись ржать и грызть удила, чувствуя опасность.

Прайс хлестнул поводьями.

— Но! Но! Пошли!

Однако животные ни в какую не желали сдвигаться с места. только тихонько ржали и вставали на дыбы.

Кроваво-красная мгла образовала стену перед фургоном врача. Кучер хлестал поводьями, пока лошади наконец не стали перебирать копытами.

Марроу схватил Прайса за руку.

— Нужно поскорее убираться.

Они наблюдали, как фургон исчезает за багровой завесой. У Прайса помимо воли перехватило дыхание.

Его напарник повторил уже нетерпеливей:

— Говорю же, давай убираться отсюда!

Прайс не собирался нарушать приказ.

— Возьми себя в руки! Позвольте вам напомнить, констебль Марроу, у нас есть четкие инструкции.

Внезапно раздался протяжный рев, который мог бы родиться в глотке безумного зверя с самого дна преисподней — и багровая мгла выплюнула экипаж врача вместе с ворохом лошадиных внутренностей, конечностей и голов. Сам фургон разлетелся на куски еще в воздухе; рухнувшие обломки с жутким скрежещущим звуком потащило по мостовой.

— Гони! — в панике закричал Марроу.

На этот раз ни Прайсу, ни лошадям не потребовалось второго приглашения: чудом не задев смертоносного облака, экипаж вылетел на боковую улочку и понесся прочь.

Больше Прайса не волновало, куда они направляются. Лишь бы подальше от этого места.

На повороте Котфорда и его арестантку бросило на стенку экипажа, а потом так бешено затрясло, что Мина до крови разбила голову.

— Что, черт бы вас побрал, происходит? — возмутился инспектор, наклоняясь к окну.

Ощупав ранку на лбу, Мина пожалела, что в карете нет другого окна: чутье советовало ей быть настороже. При желании она могла бы использовать свою новообретенную силу и в любой момент сбежать, однако благодаря ее аресту Котфорд отвлекся от Артура и Квинси, и у них появилось время. Интересно, удалось ли им уже найти ван Хелсинга…

При мысли о профессоре у Мины сжалось сердце. Она была рада, что старик выжил, но присланная им телеграмма всерьез ее обеспокоила. Неужели Дракула жив? Как такое возможно? Глазами Батори она видела, как он погиб. Или телеграмма — всего лишь уловка со стороны графини? Нет, исключено. Дракула не стал бы водиться с этой прогнившей насквозь женщиной и ей подобными. И все же если Дракула жив и знает о секрете Мины, то чего от него ждать?

Подумав, как сейчас рискуют Квинси с Артуром, она прониклась решимостью. Нужно вырваться из когтей инспектора. Их надо спасать.

Вдруг экипаж резко накренился, и Котфорда с Миной опять раскидало в разные стороны. На миг ей удалось заглянуть в окно; увидев багровый туман, она тут же поняла, почему карета несется во весь опор. Рассудок сковало ужасом. Кому подчиняется этот туман? Батори? Дракуле? Обоим сразу?

— Да что такое творится?! — закричал инспектор и потянулся было к двери, но, встретившись глазами с Миной, замер. Его рука метнулась к обломку катаны, предусмотрительно завернутому в платок и убранному в карман пальто.

Мина едва удержалась, чтобы не расхохотаться, настолько этот жест был нелеп. Меньше всего на свете она сейчас думала о толстом ирландце.

Внезапно сверху донесся вопль, и Котфорд ринулся к окну. Заглянув через его плечо, Мина увидела, что один из констеблей слетел с экипажа, выронив оружие. Инспектор во всю глотку заорал:

— Прайс, вы что такое делаете?! Приказываю вам остановиться!

Ответа не было. Котфорд вынул ключ и потянулся к дверному замку. Мине стало его искренне жаль. Бедняга совершенно не представлял, с чем имеет дело. Она безотчетно вцепилась ему в руку.

— Если вам дорога жизнь, не открывайте дверь!

— Чтобы я поверил хоть одному вашему слову, миссис Харкер?»

Убеждать инспектора не имело смысла. У нее были собственные заботы — и жизнь ее сына сейчас висела на волоске.

Марроу услышал хлопанье крыльев, но не успел он понять, в чем дело, как его ужалило в голову и подбросило в воздух. Констебль рухнул в грязь, от удара вывихнув плечо. Раздался хруст костей. Мелькнула страшная мысль: неужели колеса прокатили по ногам? И все же с горем пополам ему удалось подняться. Жив! Левой стороне лица стало холодно и мокро; голову ошпарило болью. По щеке потекла горячая кровь.

Марроу пошатнулся, почувствовав дурноту. Его сбросило с кареты в районе Темпл-Гарденз, к северу от Темзы. Впрочем, учитывая судьбу полицейского врача и лошадей, ему еще повезло. А вот за участь Прайса, Котфорда и арестантки он не ручался бы.

Однако через мгновение короткая передышка закончилась: накатила багровая мгла, и вновь послышалось хлопанье крыльев. Констебль предпочел не выяснять, откуда доносится звук, и сразу потянулся за револьвером, который выдали для сегодняшнего задания. Но едва успел он вытащить оружие, в лицо ударил мощный порыв ветра, и кто-то с силой дернул его за руку. Марроу попытался взвести курок… Пальцы не слушались. Опустив глаза, он увидел на траве отсеченную руку, еще сжимавшую револьвер. Потом его взгляд упал на предплечье, которое заканчивалось теперь кровавым обрубком, — и мозг с запозданием напомнил о боли. Марроу закричал.

Над головой опять захлопали крылья. Перед глазами мелькнули острые когти, которые могли бы принадлежать большой птице. В следующий миг его откинуло назад — и послышался странный звук, словно на землю выплеснули ведро воды. Похолодев, он посмотрел вниз. Его туловище было разрезано от груди до паха; внутренности вываливались на траву…

— Оставайтесь на месте! — рявкнул Котфорд Мине и распахнул дверь экипажа. Нужно срочно разобраться, в чем тут дело. Инспектор встал на подножку мчащейся кареты и ухватился за крышу, сопротивляясь яростным порывам ветра. Сидевший на козлах Прайс без остановки хлестал лошадей вожжами.

— Прайс? Да что с вами такое?! Остановите экипаж!

Если констебль и расслышал его слова, то не подал виду.

Котфорд стал осторожно передвигаться по подножке, с такой силой вцепившись в поручень на крыше, что побелели костяшки пальцев. Упершись одной ногой в борт кареты и что было мочи оттолкнувшись, он закинул другую на нижнюю ступеньку облучка, подтянулся и, стараясь не замечать бьющего в лицо ветра, залез на козлы. Сразу стали видны низкие черные тучи, водоворотом клубящиеся в небе. Подобной бури Котфорд и припомнить не мог.

Констебль Прайс повернул голову. Лицо его было забрызгано кровью, в глазах стоял дикий ужас.

— Оно нагоняет. Нам уже не уйти.

Прайс явно спятил. Инспектор принялся отбирать у него вожжи, но перепуганный юноша ни в какую не хотел выпускать их из рук. Случайно взглянув вниз, Котфорд замер: из-под кареты сочилась светящаяся кроваво-красная мгла. Он лишь раз в жизни видел нечто подобное — и никому об этом не сказал.

Вдруг Прайс испустил леденящий вопль; обернувшись, инспектор увидел, что багровый туман обволок юношу и стащил его с облучка. Взлетев в воздух, констебль исчез за непроглядной пеленой.

В мозгу инспектора зазвенели далеким отголоском слова ван Хелсинга о языческом зле. Да, здесь определенно творилось что-то богопротивное. Но сейчас не время размышлять о природе неведомого зла: лошади мчатся наугад, и кто-то должен взять поводья.

Констебль Прайс пытался закричать, но багровый туман уже заполнил его рот, принеся с собой отвратительный привкус гнили. Тело констебля сдавило, словно грецкий орех в щипцах. Стало нечем дышать. И только хлопанье крыльев по-прежнему отдавалось в ушах. В панике он замолотил руками и ногами. Казалось, полет длится вечность, туман возносил его все выше и выше. Сердце юноши было готово остановиться от страха, и все же он не сдавался.

Вдруг шею пронзила боль — и вместе с ней пришел покой. Навалилась усталость. Страшно захотелось спать. Он понимал, что с ним происходит, однако не находил в себе ни сил, ни желания это остановить. Кровь стремительно покидала его тело: констебль почувствовал себя легким, как перышко.

Неожиданно объятия тумана исчезли. Стремительно надвинулись улицы Лондона. Безжалостный удар о мостовую раздробил кости Прайса… а потом была только чернота.

Глава XLVII

Отказываясь верить своим ушам, Артур Холмвуд уставился на Квинси Харкера. Потрясение на лице юноши свидетельствовало, что он услышал те же самые пугающие слова.

— Басараб? Нет, такого не может быть, — покачал головой Квинси.

— Глупцы! — усмехнулся профессор. — Смиритесь с этой истиной, как смирился Джек. Как я сам. Дракула нам не враг.

Холмвуд отшатнулся, словно ван Хелсинг ударил его. Как смирился Джек? Если Сьюард и вправду объединил усилия с убийцей Люси, то он предал их всех. В Трансильвании они едва не погибли. Квинси П. Моррис на последнем дыхании всадил нож в грудь вампира. Неужели все эти жертвы были впустую? Ложь! Ложь!

— Квинси Моррис умер не напрасно!

— Батори — вот в ком настоящее зло, — убежденно проговорил ван Хелсинг. — Прослышав о ее зверствах в обличье Джека Потрошителя, в 1888 году Дракула прибыл в Англию, и цель у него была одна — уничтожить графиню. Батори в страхе перед ним укрылась в его замке. Однако мы помешали князю — как она и рассчитывала. Нас обвели вокруг пальца. Раны, которые мы нанесли Дракуле, ослабили его, и это позволило Батори нанести последний удар… точнее, так ей казалось. Квинси Моррис погиб, сражаясь не с тем злодеем.

— Дракула убил мою Люси. Демон заслуживает смерти!

— Гнев затуманил твой рассудок. — ван Хелсинг повернулся к старому ученику спиной, словно тот вызывал у него отвращение.

Холмвуд грубо схватил старика за руку.

— Я никогда не встану на сторону Дракулы! Если Потрошитель и в самом деле Батори — да будет так, я уничтожу их обоих.

— Ты легкомыслен и порывист. Зря ты привел сюда мальчишку.

ван Хелсинг попытался высвободить руку. Взбешенный Холмвуд оттолкнул его. Старик пошатнулся и упал.

— Профессор! — Квинси бросился его тормошить. Бесполезно. — Профессор ван Хелсинг! — Сжав запястье старика он бросил на Артура панический взгляд. — Пульса нет!

— Господи! — Холмвуд опустился перед ван Хелсингом на колени, чтобы лично убедиться в ужасной правде.

— Помогите мне его перевернуть, — сказал юноша.

С губ ван Хелсинга сорвался стон, по телу пробежала дрожь.

Квинси от испуга едва устоял на ногах. Холмвуд ошеломленно попятился. Ведь он сам проверил: пульса не было! ван Хелсинг умер!

Профессор оттолкнулся тощими руками от пола и встал. Растрепанные седые космы закрыли его лицо.

— Если вы не с нами… — произнес он голосом, от которого у мужчин кровь застыла в жилах. Старик оказался далеко не так хрупок, как сумел им внушить.

ван Хелсинг резко обернулся — и открылась кошмарная истина. Глаза профессора налились чернотой, клыки стали длинными и острыми как бритва. Он злобно прошипел:

— …то вы против нас!

Глава XLVIII

— От него не скроешься! Пустая затея! — донесся голц Мины из кареты.

Котфорд понимал — она права. Забрав Прайса, багровая мгла на время отстала, но быстро пришла в движение и теперь лизала задние колеса экипажа. Лошади были в мыле — долго им бешеной скачки не выдержать. Нужно что-то предпринять.

Рванув поводья, инспектор заставил животных взять курс на главную улицу — там должны быть люди. Посмотрим, как поведет себя красная мерзость на глазах у свидетелей.

Неожиданно послышалось хлопанье крыльев. В поле зрения Котфорда промелькнули лапы громадного чудища; он попытался увернуться, но заостренные когти все-таки распороли его плоть.

Котфорд прижал руку к плечу. Рана была глубокой и доставляла адскую боль. Кровь текла ручьем. Он на предельно! скорости гнал упряжку через лабиринт переулков; на время им удалось оторваться от багровой мглы.

Прорвавшись наконец на главную улицу, инспектор сразу увидел свою цель — желанную, как финишная ленточка для бегуна: крупные черные буквы «ЛИНИЯ ПИКАДИЛЛИ», выложенные кирпичом на фасаде одного из зданий. Из последних сил он натянул поводья и остановил лошадей посреди Олдуича, перегородив дорогу немногочисленным экипажам и автомобилям, еще остававшимся на улице в этот поздний час. Пешеходы во все глаза уставились на полицейскую карету.

Котфорд соскочил с облучка на мостовую и обернула. Багровая мгла не последовала за ними на Олдуич. Он распахнул дверцу и протянул Мине окровавленную руку.

— Вылезайте!

После секундного колебания вдова Харкера позволила вытащить себя из экипажа. Ее взгляд остановился на распоротом плече инспектора.

— Вам нужен врач.

Однако внимание Котфорда сейчас было приковано к небесам. Там уже собирались черные тучи, быстро закрывая луну и звезды.

— Идемте!

Схватив Мину за руку, они побежали ко входу на станцию Стрэнд. Услышав хлопанье крыльев, оба встали как вкопанные.

— Метро — ваша единственная надежда! — крикнул инспектор, стараясь перекрыть вой урагана. Он сгреб из кармана мелочь и сунул Мине в руку. — Передайте ван Хелсингу, что я был неправ… во всем.

— Ему нужна я! — Мина попыталась вернуть ему деньги. — Спасайтесь сами!

— Из-за моего безрассудства вы и ваши близкие оказались в страшной опасности. Теперь я это понимаю. Простите меня.

Жуткий звук становился все громче. Чудовище было рядом!

— Идите же! Живо!

Котфорд подтолкнул Мину к лестнице, потом обернулся и достал из кармана обломок катаны. Из-за спины донесся стук каблуков бегущей Мины. И странное дело, прямо у него над ухом прозвучал ее приятный шепот:

— Вы прощены.

Сколько лет Котфорда терзали мысли о тех убитых женщинах! Теперь он понял, почему его душа не знала покоя. Все это время он обманывал себя. Убийца — не человек. В ту судьбоносную ночь, когда Потрошитель ускользнул от него, инспектор видел точно такой же кроваво-красный туман. Если сегодня Котфорд спасет хотя бы одну человеческую душу… тогда, возможно, его жизнь прожита не зря.

Чудовище наконец вынырнуло из-за туч и предстало во всей своей красе. Горгулья взревела, обнажив несколько рядов забрызганных кровью зубов; красные глаза сверкали огнем. Кожа у нее была чешуйчатая, как у ящерицы, от висков отходили изогнутые роговые отростки. Из спины твари выпирали два массивных кожистых крыла, мускулистый хвост с острыми как бритва шипами ходил ходуном, выбивая куски из стен зданий. Широко расставив передние лапы, чудовище ринулось на Котфорда, готовое заключить его в смертельное объятия.

Прохожие с криками ужаса бросились врассыпную, оставив инспектора одного. Он молился, чтобы ему хватило смелости. Настало время склонить чашу весов в свою сторону Котфорд сжал рукоять катаны и бросился навстречу горгулье целясь ей в сердце. Однако скорости не хватило, и клинок попал в лапу. Тварь взвыла от боли и рухнула на землю за спиной инспектора.

Он уже хотел обернуться и продолжить бой, как краем глаза заметил несущийся на него смертоносный хвост.

Последнее, о чем Котфорд успел подумать, были предостерегающие слова ван Хелсинга. То, чего вы не видите, неизбежно вас погубит.

Мина кинулась по лестнице к платформе. Другие пассажиры при ее появлении разбегались. Она взглянула на свои рукиперепачканные кровью инспектора. Ее платье тоже не стало чище после схватки с «женщиной в белом». Раздался свисток паровоза. Мина рванулась к последнему вагону только что прибывшего поезда. Вдруг послышался странный звук — словногде-то рядом ребенок играл мячом.

Она обернулась. По лестнице скакала отрубленная головаКотфорда; с тошнотворным хрустом ударившись о платформу, она перевернулась и замерла. Мина ожидала увидеть на лице старого инспектора ужас, однако в его чертах запечатлелось выражение безграничного покоя.

Станцию сотряс ужасный рев, и где-то наверху стали рушиться стены. На лестницу упала крылатая тень.

Прозвучал второй свисток. Мине надоело убегать. Ей хотелось, чтобы бой наконец начался. Но чем дольше она будет задерживать Батори, тем больше времени выиграет для Квинси, Артура и ван Хелсинга. Двери вагона закрылись. Собрав все свои силы, она раздвинула их и заскочила внутрь. В тот же миг поезд тронулся.

После увиденного — сначала перепачканная кровью женщина, затем отрубленная голова — доктор Макс Виндсхеффель и его супруга предпочли не садиться на поезд. Лучше подождать следующий. Макс отвел жену подальше от кошмарного зрелища, размышляя, стоит ли вызвать полицию. Как врач, он видел в этом свой гражданский долг. Ход его мыслей прервал грохот ломающегося кирпича, сопровождавшийся невыносимым скрежетом.

Из лестничного колодца вылетело крылатое существо, похожее на дракона. От страха Виндсхеффель с женой не могли даже закричать. Шипастый хвост демона хлестнул по стене, разрезав зелено-белую плитку, словно папиросную бумагу. Через миг чудовище бросилось в туннель, вдогонку за поездом.

Макс Виндсхеффель наконец принял решение. О пережитом он не расскажет ни одной живой душе.

— Пошли прочь! — зашипела Мина на немногочисленных пассажиров. Разломав одно из сидений, она вооружилась импровизированным колом. Ее поступок, измаранное платье и жуткий рев, отдававшийся от стен туннеля, послужили достаточным аргументом, чтобы пассажиры поспешили скрыться в соседнем вагоне.

Она взглянула в окно в задней двери. Чудовище настигало поезд. Внезапно возникло чувство, которое за последнюю четверть века посещало ее только во снах. Мина ощущала присутствие Дракулы. Он пришел спасти меня!

Взмахом крыльев горгулья снесла секцию стены, оставив за собой облако пыли и груду сломанных кирпичей. Мина сжала в руках кол.

Замечательно. Не отставай. Время не на твоей стороне.

Когтистая лапа со свистом рассекла воздух и выбила заднюю дверь вагона. Мина ожидала увидеть в дверном проеме безобразную горгулью, но, к ее удивлению, вместо этого в вагон хлынула светящаяся багровая дымка. Сгустившись на полу, она стала принимать человеческие очертания.

Мина вновь подумала о Дракуле. Да поможет ей Бог. Что, если это он? Сколько бы зла он ни совершил в эту ночь, увидеть его лицо после стольких лет — настоящее чудо. Мину против ее воли охватило волнение.

Наконец из дымки выступила высокая фигура в черном. у Мины перехватило дыхание.

— Князь Дракула… — прошептала она.

— Вынуждена тебя разочаровать, — усмехнулась Батори.

Любовь в сердце Мины в тот же миг сменилась ненавистью. Очевидно, Котфорд успел вонзить графине в ногу обломок меча Джонатана.

— Второй раз тебе моего тела не осквернить, графиня, — проговорила Мина, выставив перед собой кол. — Я приготовилась к твоему появлению.

Батори разразилась хохотом.

— Возможно, вместе с кровью Дракулы тебе передалась и частичка его силы, но о том, чтобы тягаться со мной, лучше забудь. Я царица среди всех мне подобных.

— Ты извращенная, безжалостная садистка, — процедила Мина. — Клянусь Господом, я либо избавлю мир от тебя, либо погибну в схватке.

— О да, милочка, ты умрешь. Умрешь со знанием, что твой сын и все твои друзья тоже погибнут этой ночью. Могу тебе пообещать — их ждет жестокая и беспощадная смерть… как и тебя саму.

При упоминании Квинси Мина пришла в ярость. Чудовище никогда не получит ее сына, острый кол сотрет ухмылку с наглого лица Елизаветы Батори! Подражая храброму техасцу она издала боевой клич и ринулась на врага.

Зарычав от удовольствия, вампирша перехватила кол, направленный ей в сердце, и вырвала его из рук противницы. Та рухнула на колени, прямо в объятия графини. Дьяволица запрокинула ей голову, обнажив алебастрово-белую шею, и достала нож. Мина сразу же узнала его: по версии полиции, таким же ланцетом с изогнутым лезвием совершал убийства Джек Потрошитель. Глаза ее широко распахнулись от ужаса. Она стала отчаянно вырываться, но это лишь раззадорило Батори. Предвкушая долгие минуты кровавого блаженства, графиня занесла ланцет над шеей жертвы.

Та, несмотря на новообретенную силу, была ей не соперница. Столетиями питаясь человеческой кровью, графиня стала непобедимой. Мина не сумела защитить Квинси. Теперь ей оставалось только молиться.

Батори наклонилась, лизнула Мину в ухо и с нежностью прошептала:

— Пришло время познакомиться с Потрошителем.

Глава XLIX

Метнувшись вперед, ван Хелсинг припечатал Квинси и Холмвуда к стене. Они находились так близко друг к другу, что профессор видел свое отражение в их глазах. К счастью, древний миф о вампирах и зеркалах оказался выдумкой. Нетрудно было догадаться, почему они в ужасе: безумие на его лице, угольно-черные глаза и острые клыки очень расходились с образом дряхлого старика, к которому эти двое успели привыкнуть.

Испив крови Дракулы, профессор и представить не мог, какая мощь вольется в его жилы. Из трясущегося, немощного старца он превратился в могучего воина. К нему вернулись молодость и здоровье. Он пережил второе рождение.

Квинси опомнился раньше Холмвуда, но ван Хелсинг поднял его в воздух и с легкостью, словно набитую перьями подушку, отшвырнул в сторону. Мальчишка врезался в дубовый шкаф, разбив встроенное зеркало.

Увидев потрясенное лицо Холмвуда, профессор расхохотался.

— Я сам рассказал о наших подвигах Брэму Стокеру. Моя первая попытка обрести бессмертие…

— Так клятву нарушил ты?

ван Хелсинг с досадой покачал головой. Для этого глупца существовали лишь черный и белый цвета. Он походил на дрессированную собаку. Ухватив Холмвуда за лацканы пиджака, профессор небрежно бросил его на шезлонг в противоположном углу номера.

Теперь Артур был готов внимательно его выслушать.

— У тебя есть глаза, но ты остаешься слеп. Поведав Стокеру свою историю, я никого не предал, — начал ван Хелсинг. — При его помощи я надеялся передать грядущим поколениям свою мудрость. Моя биография должна была стать предостережением для потомков, помочь им в борьбе со сверхъестественными отродьями, с которыми я бился всю свою жизнь. Вместо этого Стокер сочинил изобретательную пародию, очень далекую от истины.

Почувствовав, что Квинси пришел в себя, профессор повернул голову. Мальчишка явно нацелился на столик с оружием у дальней стены. В тот же миг о голову ван Хелсинга разломали стул. Он бы вряд ли заметил это, если бы на пол не повалились обломки. Внимание профессора переключилось на ошеломленного Артура Холмвуда, который стоял перед ним, все еще сжимая две деревянные ножки в руках. Чутье подсказало ему, что Квинси бросился за оружием. Убьем двух зайцев сразу, ван Хелсинг сгреб Холмвуда в охапку и швырнул в Квинси, выбив из обоих — как он надеялся — желание драться. Быть может, после этой болезненной демонстрации его новых способностей Артур прислушается наконец к голосу разума. Однако Холмвуд, упрямый дурак, сунул руку в карман и вытащил золотой крест.

— За прошедшие годы не было ни одного дня, чтобы я не пожалел о возможности разделить бессмертие с Люси. — Холмвуд надвигался на профессора, выставив перед собой крест. — Ты остановил меня. Ты заставил меня уничтожить ее. Заставил вогнать штырь ей в сердце и оборвать ее «нечестивое существование»!

— Люси, Люси, опять Люси… — пробормотал ван Хелсинг.

Он подался вперед и положил руку на крест. Пора преподать этому простофиле урок. Символ христианской веры не вызывал у него никаких неприятных ощущений. Вливаясь в ряды не-мертвых, не обязательно становишься на сторону дьявола.

Артур в растерянности замер.

— Почему?..

— Почему со мной ничего не происходит? По той же причине, что распятия не возымели воздействия и на князя Дракулу. Только того, кто боится Бога, пугают Его символы. А твоя Люси имела в сердце страх Божий. — ван Хелсинг с рычанием вырвал крест из рук Холмвуда. — Если бы к тебе в минуту смерти явился Дракула, Артур, какой бы выбор ты сделал?

Не утруждая себя ответом, Холмвуд кинулся к столику с оружием.

Как глупо, ван Хелсинг в один прыжок перегородил ему дорогу.

— Нам ни к чему враждовать. Ты можешь присоединиться ко мне. — Повернув голову, он посмотрел в глаза растерянному Квинси. — Вы оба можете.

— Никогда! — крикнул Квинси и бросился на ван Хелсинга. Артур хотел было схватить нож со столика, но профессор сбил его с ног, после чего развернулся, взял юношу в захват и встряхнул его, как коврик.

— Смотреть в глаза смерти в пылу сражения — не то же самое, что ждать, пока она подкрадется к тебе с возрастом, — проронил ван Хелсинг и запрокинул Квинси голову. — Я предупреждал тебя, мой мальчик.

Профессору не хотелось причинять боль пареньку, которою он когда-то нянчил на коленях. Артуру Холмвуду все эти годы застил глаза гнев — ему уже не прозреть. Но Квинси, быть может, еще удастся переубедить. Он обещал не ранить юношу — лишь немного ослабить, чтобы не сопротивлялся попыткам вернуть его матери, ван Хелсинг облизал клыки, предвкушая аромат крови — первой, которую добудет самостоятельно.

— Двуличная свинья! — завопил Артур Холмвуд.

Раздался хлопок, и спину профессора пронзила боль.

Револьвер Холмвуда выплюнул еще одну пулю; прошив плечо ван Хелсинга, она царапнула руку Квинси. Тот закричал. Старик выпустил юношу, — и в его тело впилась третья пуля.

— Ты был нам другом! — бросил Холмвуд.

— И могу им остаться, — откликнулся профессор. — Как и Дракула. Еще не поздно.

— Я не отступлюсь от веры.

Веры? Да что Артур Холмвуд понимает в вере? Только признав существование на земле сверхъестественного зла, ван Хелсинг обрел веру. Что ж, если Артур так набожен, то ему должно быть известно — вампиров создал Господь. Он наделил не-мертвых той же свободой выбора, что и человека: следовать пути добра или пути зла. Профессор молнией метнулся к Холмвуду. Возможно, оставшись без револьвера, Артур прислушается к его словам. К удивлению старика, обезоружить его оказалось непросто. Прозвучало два выстрела. По телу Холмвуда прошла дрожь. В светло-голубых глазах мелькнуло изумление. Мужчины опустили головы. Из груди Артура хлестала кровь.

С глубокой печалью в голосе ван Хелсинг прошептал:

— Только теперь, в конце, ты постиг страх смерти.

— Артур?! — вскричал Квинси.

Сначала казалось, что Холмвуд всего лишь кивает, потом глаза его закатились… и человек, познавший когда-то славу и величие, рухнул на пол.

— Нет!

Квинси ринулся на профессора, однако тот мигом схватил его за горло и прижал к комоду. Вновь запрокинув юноше голову, старик широко — по человеческим меркам даже слишком — разинул рот. Затем он приник к шее Квинси.

Глава L

Фрэнсису Эйтауну очень не везло в жизни. Еще ни разу не случалось, чтобы он оказался в нужном месте и в нужное время. Несколько лет Фрэнсис работал бок о бок с другим фотографом — знаменитым Джоном Дж. Томсоном, который запечатлевал на своих великолепных снимках повседневную жизнь Лондона. Вскоре Томсон уехал в Китай — один, поскольку Эйтауну не хотелось забираться так далеко от дома. В конце концов Томсон стал официальным фотографом китайского императора, а позднее и британской королевской семьи. Если бы Фрэнсис тогда рискнул, его жизнь могла бы сложиться совсем по-другому.

Этим вечером ему пришлось вновь пожалеть о своей недальновидности. Теперь он зарабатывал себе на жизнь, предлагая туристам сфотографироваться за шиллинг — как правило, подбирая клиентов среди посетителей уэст-эндских театров. Сегодня Фрэнсис крутился возле «Глобуса» и «Олимпика»; когда он узнал о пожаре в «Лицее», от здания уже осталась груда дымящихся обломков. А ведь за снимки охваченного огнем театра в «Дейли телеграф» или «Таймc» заплатили бы хорошие деньги…

Едва он установил аппарат на углу Уич-стрит и Ньюкасл- стрит, как вдали послышались крики. Схватив камеру, Фрэнсис поспешил к месту событий.

Перед входом на станцию Стрэнд творилось что-то невообразимое. Спуск в метро перегораживали полицейские автомобили. Эйтаун поинтересовался у одного из констеблей:

— Что стряслось, приятель?

— Убийство. Из зоопарка сбежал какой-то хищный зверь. 3агрыз мужчину.

Эйтауна это удивило. Лондонский зоопарк находился довольно далеко к северу, в Риджентс-парке. Как животному удалось преодолеть такое расстояние, не угодив в руки полиции? Что-то не сходилось.

Его раздумья прервала одна странность: через улицу метнулась тень. Эйтаун посмотрел по сторонам. Грозовые облака закрыли луну, и зловещая тень нырнула во вход на станцию.

Нет, здесь точно что-то неладно.

Глава LI

Рука Батори сдавливала шею Мины Харкер, как деревянная планка гильотины; роль гильотинного ножа исполнял ланцет. Мина вскинула руки, чтобы не допустить смертельного удара. Ее пальцы охватили предплечье графини, словно наручники; острие застыло в дюйме от кожи. Кроваво-красные губы Батори сложились в улыбку. Несмотря на все усилия Мины, она с усмешкой придвинула ланцет ближе. Очевидно, садистка именно этого и жаждала — сопротивления. Чем отчаянней жертва отбивалась, тем сильнее было возбуждение Батори. Собрав волю в кулак, Мина решила, что не станет доставлять графине удовольствия, — и разжала пальцы.

Вдруг послышался страшный грохот, дождем посыпались щепки и электрические искры. Что-то тяжелое упало на деревянный пол вагона. Ошеломленная Батори смотрела наверх. Проследив за ее взглядом, Мина увидела, что вагон остался без части крыши. Посреди прохода стоял на четвереньках мужчина в темном облачении. Голова незнакомца была опущена; грива черных как смоль волос закрывала лицо. Даже странная поза не могла скрыть, что он необычайно высок. У него были изящные руки с длинными пальцами пианиста.

Сердце Мины запело. Она узнала эти руки. Она видела их обагренными в крови — и изведала на себе их ласку. Мужчина встал в полный рост, и тело Мины захлестнуло желание. Теперь она не одна. Он пришел, когда в нем больше всего нуждались. Однако после всего, что Мина ему сделала, стоило ли надеяться на его помощь? Сохранил ли он любовь к ней?

Мужчина поднял голову, и черные локоны упали с его лба. Глаза превратились в щелочки, по-волчьи буравя графиню.

Точно таким, во всей своей свирепости, он и запомнился Мине. Он был прекрасен и ужасен, великодушен и беспощаден. Он был любовь и ненависть в одном лице. Мина наконец произнесла имя, которое не выходило у нее из ума четверть столетия:

— Дракула…

Рука Батори сжала ее шею сильнее прежнего.

— Твое умение обманывать смерть уже всерьез меня беспокоит.

Несмотря на боль, Мина возликовала. Дракула смотрел на нее с той же страстью, что жила в ее душе. Взор князя развеял оставшиеся опасения. Он умел убивать, но жестокость была ему не свойственна. Мужчина, которого она любила, никогда бы не пошел на сговор с бесчеловечным монстром наподобие Батори.

Взгляд черных глаз опять переметнулся на графиню, и лицо Дракулы исказила ярость. Батори не уйдет от страданий, которые сама навлекла на свою голову, и смерть ее будет ужасной. Сквозь стиснутые зубы князя прорвался гортанный рык:

— Приди же ко мне, графиня. Приди и умри.

Батори вскинула руку, и Мина оказалась в воздухе. Ударившись головой о металлическую стенку вагона, она потеряла сознание, успев перед этим подумать: он вернулся.

Графиня глядела на стоявшего перед ней мужчину. Как проклятому князю снова удалось выжить? Она убила его дважды. Ярость Батори разгоралась все жарче. Жажду мести, пылавшую в ней, не смогло бы насытить ничто. Ей хотелось уничтожить Дракулу, воина Господня, хотелось раз и навсегда обречь его на вечные муки — его и всех лицемеров, что раболепствуют перед Богом, даже самого Бога.

Батори взвилась в воздух, нацелив ланцет на глаза Дракулы.

Однако прежде чем нож графини оставил смертельную отметину, темный князь рванулся навстречу. Противники сошлись в воздухе и покатились, вопреки всем законом физики, по потолку вагона. Дракула ударил Батори коленом в живот, и та полетела в окно. В туннель брызнули тысячи осколков. Дракула попытался вытолкать ее наружу, но демоница вдруг распрямилась и беспощадным тараном метнулась через вагон, поразив врага в грудь. К ее величайшему удивлению, князь с криком рухнул на длинную скамью, разломав ту в щепки. Батори, не теряя времени, прыгнула и вонзила ланцет в его живот; лезвие прошило кожу, словно масло. Драгоценная кровь Дракулы захлестала фонтаном.

Запах убийства опьянил Батори. Она снова и снова погружала ланцет в плоть ненавистного врага, заставляя того кричать от невыносимой боли. Ее вера в себя взмыла на новые высоты. Как же он слаб!

Батори всегда считала себя царицей своего вида. Теперь за ней останется и титул царя. Воин Господень будет принесен в жертву. С гибелью Дракулы ничто не сможет помешать осуществлению ее великого плана. Она прольет свою благосклонность на тех, кому Бог отказал в сострадании. Опустившиеся бродяги, половые извращенцы, сумасшедшие, озлобленные и убогие, кроткие духом — все они ее стараниями поднимутся со дна, чтобы воплотить в жизнь бережно хранимые мечты. Они станут ее верными слугами. А тем, кто поклялся в верности Богу и его законам, графиня переломает хребты на колесе новой инквизиции. Она будет пожирать богатых и сильных, как они пожирали слабых. Армии будут волнами разбиваться у ее ног. Голыми руками она низвергнет все церкви мира, и в глотку Папы вольется ее кровь. Батори вознамерилась переделать мир по образу своему и подобию, и смерть Дракулы должна была возвестить о ее пришествии.

Клыки графини глубоко впились в шею Дракулы. С кровью он отдаст ей все свои знания, свою силу, свое могущество — все, что делает его таким, какой он есть. Давным-давно, когда она была еще человеком, Дракула накинулся на нее и оставил истекать кровью, но не стал высасывать ее жизненные соки до последней капли. Убить Батори собственными руками у него не хватило духа. Однако графиню сомнения не отягощали. Она собиралась пить, пока с его губ не сорвется последний вздох.

Когда Мина пришла в себя, перед глазами все плыло. Сквозь пелену боли она разглядела две темные фигуры, сцепившиеся на противоположной стороне вагона. Одна из них явно побеждала. Мина никогда не смогла бы получить удовольствие от убийства, но сейчас вкус победы был слишком сладок. Ей хотелось кричать во весь голос: умри, ведьма, умри! Ей хотелось, чтобы Дракула разорвал Батори на куски. Хотя воспоминания о том, что сотворила с ней графиня, не исчезнут со смертью дьяволицы, они по крайней мере станут не такими болезненными.

Мина села на пол, присмотрелась к противникам внимательнее — и осознала свою ошибку. Клыки Батори были погружены в шею Дракулы. Князь пытался вырваться, в животе у него зияла кровоточащая рана. Как такое может быть? Мина наконец поняла, почему все эти годы Дракула скрывался: Батори превосходила его в могуществе. Но если ему не по силам уничтожить графиню, то на что надеяться ей, Артуру и Квинси — даже если к ним присоединится ван Хелсинг?

Необходимо найти какое-нибудь оружие… Из отверстия, которое проломил Дракула в потолке, свисал толстый электрический кабель. Чем он может ей пригодиться? Не связывать же им графиню. Тут Мина заметила выбитую металлическую дверь на полу. Обвязав вокруг ручки конец кабеля, она перевела взгляд на схлестнувшихся врагов.

Собрав остатки сил, Дракула вцепился графине в лицо и глубоко вогнал большой палец в одну из глазниц. Из образовавшейся дыры потекла вязкая жидкость. Батори оторвалась от его шеи и жутко взвыла. Князь запрокинул дьяволице голову и с яростным рычанием стал проворачивать ее, пытаясь переломить шею.

Графиня дернула его за руку. Из дыры на месте глаза теперь фонтаном била кровь. Швырнув Дракулу на пол, Батори издала протяжный вой. Воспользовавшись ее временной слабостью, Мина обмотала другой конец кабеля вокруг шеи демоницы.

Та обернулась к ней.

— Ах ты шлюха!

В ответ Мина столкнула дверь в пролом в задней части вагона. Искореженный кусок металла с грохотом запрыгал по электрическим рельсам, взметая снопы искр. Наконец дверь якорем застряла между шпалами.

Мина испытала короткий миг наслаждения, когда в единственном глазе Батори мелькнул испуг. Догадавшись, что сейчас произойдет, она бросилась бежать, но кабель вдруг туго натянулся — и ее швырнуло на рельсы.

Подбегая к пролому, Мина ожидала увидеть Батори уже на ногах. Однако графиню волокло по путям, пока обломок катаны, по-прежнему торчавший у нее из ноги, не соприкоснулся с контактным рельсом, взметнув фонтан искр.

Тело Батори затряслось под мощными разрядами электричества, засияло синевой — и вспыхнуло. Графиня исторгла леденящий вопль, молотя руками и ногами в тщетной надежде сбить пламя.

Неужели Мине удалось невозможное — убить королеву вампиров?

У Фрэнсиса Эйтауна осталась последняя пленка. Он установил аппарат на треножник, надеясь, что возможность сделать достойный снимок подвернется сама собой. Простыня, которой накрыли труп, с одного конца насквозь пропиталась кровью: судя по всему, жертва была обезглавлена. Похоже, удача наконец улыбнулась Фрэнсису.

Он встал поближе ко входу на станцию Стрэнд. За снимок обезглавленного трупа предложат хорошую цену. Однако полисмены не спешили пока трогать тело. Из разговоров констеблей стало ясно, что никто не может отыскать полицейского врача.

Издалека послышался низкий горловой звук. По мере приближения источника его высота возрастала. В конце концов всем, кто находился возле станции, пришлось зажать уши.

Из входа на станцию вырвался оранжевый язык огня. Вслед за пламенем показалось тело огромного существа, с жутким криком взлетевшего над Олдуичем. Забыв про боль в ушах, Фрэнсис бросился к камере. Времени подбирать ракурс не было. Лишь бы он не опоздал — и ужас, который представал сейчас перед ним в объективе, остался на пленке! Вот тогда уже можно будет говорить об удаче. За такую фотографию дадут целое состояние. Еще бы, настоящий огнедышащий дракон!

Глава LII

— Профессор, ради всего святого, не делайте этого! — взмолился Квинси.

ван Хелсинг с грустью посмотрел на него.

— Ради всего святого — прошу тебя последний раз, присоединяйся к нам.

— Не могу, — ответил Квинси дрожащим голосом. — Дракула — монстр, обесчестивший мою мать и убивший моего отца.

Утратив последнюю надежду, старик покачал головой.

— Ты не оставляешь мне выбора…

Молниеносным движением он вонзил зубы в шею Квинси.

К удивлению ван Хелсинга, в следующий миг его отбросило на противоположную сторону комнаты, прямо на столик с оружием. Юноша, испуганный собственной силой, взглянул на свои руки.

— Господи помилуй!

Ошеломленный ван Хелсинг встал, пытаясь осмыслить случившееся. Неужто у мальчишки и вправду хватило сил, чтобы швырнуть его через весь номер? Профессор начал потихоньку понимать, почему Дракула хотел оставить Квинси Харкера в живых. Темный князь явно видел в нем важный козырь в грядущей битве с Батори. Но в сочетании с неуправляемой ненавистью мощь Квинси может стать серьезной помехой… Все-таки парню придется умереть. Старик надеялся, что Дракула поймет.

Схватив с пола охотничий нож, он вихрем метнулся к юноше, взял его за горло и припечатал к стене.

Послышался хлопок. Старику вдруг стало невмочь держатьнож, и тот упал на пол. Квинси сделался ужасно тяжелым. Что происходит? Костлявая вновь стиснула его в объятиях.

— No! Nog niet, — прохрипел профессор, ловя ртом воздух. — Не сейчас.

Он опустил взгляд. Из его груди торчала стрела. К дальней стене привалился Холмвуд; в руках у него был арбалет, изо рта и ран лилась кровь.

Стрела угодила точно в сердце. Профессора захлестнула тоска. Борясь со слезами, он посмотрел на Холмвуда.

— Мне еще столько нужно сделать, столько увидеть, стольким вещам научиться… Я не могу умереть. Не сейчас.

— Будь ты проклят! — закричал Холмвуд. — Гори в аду!

С боевым кличем он откинул арбалет и ринулся на ван

Хелсинга.

— Артур, постой! — опомнился Квинси.

Но было уже поздно. Артур наскочил на профессора, и оба вылетели из окна. Мчась с пятого этажа к не прощающей падений земле, ван Хелсинг успел подумать, что в одиночку Дракуле с Батори не справиться — слишком слаб. Не встретив сопротивления, графиня приведет человечество к концу.

Господи, почему ты нас оставил?

Глава LIII

Поезд приближался к станции Финсбери-парк. Мина кинулась к Дракуле. Князь лишился чувств и был сейчас совершенно беззащитен. Хотя он потерял много крови, и для любого смертного раны такие раны на шее и животе означали бы гибель, жизнь еще теплилась в нем.

Словно по сигналу, глаза Дракулы распахнулись. Мина опустилась на колени перед своим темным князем, и он протянул ей руку. Так же было и в Трансильвании, у замковых ворот. Страдая от невыносимой боли в лучах заходящего солнца, Дракула потянулся к ней, но она отвергла его ради земного жребия — Джонатана. Теперь Джонатан мертв…

Эта мысль отрезвила Мину.

— Ты убил Джонатана.

Темные глаза Батори посмотрели прямо в душу Мины — или то, что от нее осталось. В его взгляде читалась невыразимая мука.

— Если ты действительно в это веришь, значит, ты никогда не знала меня по-настоящему.

В памяти Мины всплыл голос, прозвучавший во время схватки с «женщиной в белом». Дракула ее спас; глупо было думать, что он способен чем-то ей навредить. Князь не стал бы убивать Джонатана — он слишком сильно ее любил.

Мина взяла его за руку. От прикосновения холодной ладони по телу пробежала дрожь — как у школьницы, встретившей первую любовь. Она вспомнила, как Дракула ласкал ее в ту памятную ночь, и с новой силой захотела окунуться в эту страсть.

Высокий протяжный звук заставил Мину подпрыгнуть. Однако это были всего лишь тормоза: поезд подходил к станции. Подняв глаза, она увидела у двери соседнего вагона испуганные лица пассажиров.

Пора уходить.

Поезд не успел еще остановиться, как Мина с Дракулой раздвинули двери и выскочили на платформу. Князь еще не совсем уверенно держался на ногах. Она положила одну руку ему на плечо, другой обняла за талию. Мине стало страшно: могучий воитель превратился в бледное подобие самого себя. И все же теперь они стали близки, как никогда. Впервые Дракула нуждался в ней так же сильно, как и она в нем.

Преодолев длинную лестницу, они наконец выбрались на поверхность. Почувствовав мысль князя в своем сознании, Мина подняла глаза к ночному небу.

— Я знаю, куда ты хочешь ехать. Но до рассвета мы туда не доберемся.

Дракула кивнул. На противоположной стороне улицы стояла запряженная повозка. Кучера нигде не было видно, зато в повозке имелось толстое шерстяное одеяло. Мина схватила его и уже хотела помочь Дракуле забраться на облучок, когда их ослепил свет фар автомобиля с открытым верхом.

И снова в голове Мины прозвучала его мысль: на машине быстрее.

Оставив Дракулу у повозки, она сунула ему в руки одеяло и выскочила на дорогу перед автомобилем. Раздался визг тормозов.

— Эй, леди! — крикнул водитель. — Вы вообще смотрите, куда идете? Я чуть вас не сбил…

Она выкинула его на мостовую, и он тут же пустился наутек, громко зовя на помощь. На губах Дракулы появилась улыбка.

Мина подняла и зафиксировала складной верх, князь тем временем забрался на пассажирское сиденье.

На них уже пялились прохожие; несколько человек бросилось на выручку водителю. Мина прыгнула на водительское сиденье, включила передачу и погнала машину по Севен-Систерз-роуд к северо-западному выезду из Лондона.

Взглянув украдкой на Дракулу, она ощутила уверенность, что решение помочь ему было верным. Батори заслуживала смерти, а князь, даже в нынешнем состоянии, оставался лучшим оружием. Мина подумала о Квинси. В выборе убежища чувствовался гений. Они займут господствующую высоту на хорошо знакомой территории. Только там ее сын будет в безопасности — как и все они, даже если сейчас безопасность казалась не более чем иллюзией.

Глава LIV

Квинси выглянул из окна «Мидленд-Гранда». Снаружи в нелепых позах распластались на тротуаре тела профессора и Артура Холмвуда. От удара задняя часть черепа ван Хелсинга лопнула, как арбузная корка. Темная кровь лужей расползлась под головой старика, скапливаясь в трещинах между булыжниками. И все же лицо профессора сохраняло выражение полной безмятежности. Старик снова выглядел мудрым ученым мужем, словно наконец обрел мир. Хрупкое тело лишь слегка виднелось из-под массивной туши его противника. Голова Холмвуда покоилась на груди профессора; череп остался цел.

Давясь слезами, Квинси со всей ясностью осознал: Дракула победил. Как великий полководец, он разделил их и низверг. Квинси недооценил врага, и эта халатность стоила Артуру Холмвуду жизни. Теперь демону осталось расправиться лишь с одиноким глупым мальчишкой.

На Юстон-роуд уже собралась группа зевак, обуреваемых нездоровым любопытством. Надо бежать отсюда. Полиция по-прежнему его разыскивает, методично прочесывает дом за домом, улицу за улицей. Несомненно, это сборище привлечет их внимание к гостинице.

Сгибаясь от боли, Квинси спустился вниз и прошел через вестибюль. Сейчас он должен бы едва держаться на ногах от потери крови, но не чувствовал и малейшей слабости. Сказывалась проклятая кровь Дракулы, текущая в его жилах. Квинси задавался вопросом, а был ли он человеком в полном смысле этого слова.

Артур Холмвуд простонал и зашевелился. Зеваки от изумления раскрыли рты.

— Артур! — закричал Квинси.

Протиснувшись сквозь удивленную толпу, он упал на колени и обнял Холмвуда за плечи, вырвав его из объятий ван Хелсинга. По толпе пронесся шепот, одно-единственное слово — «убийство». Несколько зевак отделились от остальных и побежали по улице; несомненно, они спешили поставить в известность власти. Времени оставалось мало.

Красивое лицо Холмвуда сильно побледнело и распухло. Из ран на груди, из носа, рта и ушей шла кровь. Несмотря на всю свою силу и отвагу, сейчас этот человек не мог скрыть, как ему больно. Дышал он с натугой.

Напрасно пытаясь сдержать слезы, Квинси взял Холмвуда за руку, ван Хелсинг обвинял Холмвуда в том, что тот боится смерти. Но Квинси видел на его лице только покой и еле заметную улыбку. Артур наконец получил то, к чему стремился.

Страшно теперь было одному Квинси.

— Со мной творится что-то неладное, Артур. Ты видел, на что я способен. Я обречен. Я проклят. Если в жилах Мины течет презренная кровь Дракулы, то есть она и в моих венах. Как мне быть? Не покидай меня, Артур.

Собрав остатки сил, Холмвуд заговорил:

— Пойми, это не проклятие. Оно может стать великим благом. Ты так же силен, как и он. Тебе по силам одолеть и Дракулу, и Батори. — Из его рта хлынула кровавая пена, и на последнем выдохе он прохрипел слова: — Похороните меня рядом с Люси…

Квинси беспомощно смотрел, как затухает искра жизни в могучем Артуре Холмвуде. Больше не будет никаких битв. Квинси наконец понял, почему все эти годы Артур искал смерти. Только так он мог осуществить заветную мечту — воссоединиться с единственной женщиной, которую любил.

Квинси поглядел на свои грязные, окровавленные руки. По словам Холмвуда, обретенное им могущество — благо. Но не развратит ли его эта сила, как уже случилось с его врагом? Не завладеет ли душой зло, пока он будет искать создание, обрекшее его на муки?

«Туда, где все началось».

Голос матери, шепчущий ему в ухо, напугал Квинси. Он огляделся. Никого, кроме толпы зевак.

«Туда, где все началось, сынок».

Теперь голос матери звучал ясно и отчетливо. Квинси осторожно опустил тело Артура Холмвуда на землю, не зная, что делать дальше. У него не было ни плана, ни союзников.

«Туда, где все началось, сынок, любовь моя».

Стокер в романе описывал психическую связь между Дракулой и Миной. Теперь эта связь превратилась в треугольник. На этот раз Квинси не только расслышал голос Мины, но и увидел образы: заброшенный древний монастырь на вершине скалы, кладбище и каменный трон, внизу — яростное море.

Все началось в Уитби, в аббатстве Карфакс. Мина с Дракулой ждали его.

Вдруг зазвучали сигнальные звонки, послышался скрип колес и цокот копыт. Вернулись давешние зеваки; одновременно с ними ко входу в «Мидленд-Гранд» подкатил полицейский экипаж. Пульс Квинси участился: он узнал высокого полисмена, который вылез из кареты. Этот верзила час назад демонстрировал констеблям их портреты.

Возможно, ему на роду написано уничтожить Дракулу. Возможно, Господь показал ему способ обернуть проклятие себе во благо. Квинси не оставалось ничего другого, как спасать свою бессмертную душу. Он поедет в Уитби, в Карфакс. Там он встретится лицом к лицу с демоном, и Бог будет на его стороне. Если убить Дракулу, то проклятие разрушится, и Квинси с матерью избегнут вечных мук. Если же ему суждено погибнуть в битве с великим злом, то должно хватить и попытки, чтобы Бог его простил. Должно…

Высокий полисмен пробирался через толпу. Пора уходить.

Рванув с места, Квинси услышал испуганные крики зевак, почувствовал изумление полисмена: он бежал со скорость» ветра, быстрее любого человека. Проклятие вырвалось на волю. Теперь он свободен.

Глава LV

В утреннем небе поднималось солнце. Мина и Дракула ехали всю ночь. В тишине сознание Мины наводняли несвязные, тревожные мысли. Раз за разом она приходила к одному и тому же выводу: у фанатизма и одержимости может быть лишь один итог. Богатый жизненный опыт подсказывал, что это правда, и все же она кипела от ярости, не в силах с собой совладать. Ужасные события прошлой ночи снова и снова прокручивались в ее голове. Смерть и разрушение, которые Батори столько веков несла в мир, были безмерны, человеческие жертвы — неисчислимы. Чем больше Мина думала о графине, тем злее становилась. Чем злее она становилась, тем сильнее ее левая нога жала на педаль газа. Она так сильно вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев. Батори изнасиловала ее, пыталась убить, и что самое ужасное — угрожала жизни Квинси. Так прочь сомнения!.. Впервые человеческая кровь Мина пришла в согласие с кровью вампира. Графиню Елизавету Батори надо уничтожить.

Мина обогнала молочный фургон, запряженный ослом. Животное внезапно встало как вкопанное и с протяжным ревом попятилось. Погонщик закричал ей вслед. Только тогда она поняла, насколько быстро едет. Нужно успокоиться, привести в порядок мысли. Это у нее выходит лучше всего. Нельзя поддаваться фанатизму, иначе она будет ничем не лучше Батори. В пятнадцатом веке дворянин был вынужден проявлять храбрость, чтобы вдохновлять своих людей, вести их за собой. Но когда наступало время сбора налогов, то в узде крестьян держала вовсе не смелость хозяев, а собственный страх. Численностью крестьяне превосходили дворянские семьи в сотни раз. Дворянину приходилось быть жестоким, чтобы вселять страх в людей, и безжалостным, чтобы с ним боялись связываться соперники. В пятнадцатом веке человеческая кровь ценилась невысоко. Деспотия была общепринятой формой правления. Единственное, что отличало обожаемых правителей от тиранов — степень оправданности их зверств. Дракула и Батори родились именно в ту темную эпоху. Других ее пережитков не осталось — только они двое.

Внезапно посередине дороги возникла завязнувшая в грязи карета. Мина с силой надавила на тормоза, резко вывернула руль и съехала на обочину, едва разминувшись с деревом. Кое-как остановив автомобиль, она после некоторой передышки наконец позволила себе опустить взгляд. Завернутый в простыню для защиты от солнца, не подавая никаких признаков сознания, на полу лежал Дракула. Дневные часы онвсегда посвящал отдыху. Этот человек, это создание рядом с ней ставило Мину в тупик. Он был способен на истинную отвагу и великую любовь, знал цену верности и великодушию и все же становился порой невероятно безжалостным. В кого превратится Квинси, если подпадет под его влияние? Может, он и защитит их от Батори, но чего это будет стоить бессмертной душе ее сына?

Мина попыталась мысленно отыскать Батори, однако увидела лишь облака и небо. Скорее всего количества крови, которым они обменялись с Батори, не хватало для того, чтобы Мина могла отслеживать ее действия. Без сомнения, графиня это предусмотрела заранее. Но она сильно обгорела, и ей тоженеобходимо время на восстановление сил.

Мина вывела машину обратно на дорогу. Надо поскорее добраться до знакомого места, где можно организовать оборону и объединить силы с Квинси. Надо ехать в аббатство Карфакс.

Вернувшись в Англию после свадьбы, Мина узнала о смерти Люси. Они с Джонатаном еще не обменялись свадебнымиклятвами, потому что он был нездоров после сурового испытания в Трансильвании, а Мина — слишком поглощена горем. Тем не менее Джонатан все же нашел в себе силы примкнуть к группе героев, задумавших найти и уничтожитьгроб вампира. Именно в ту ночь Дракула впервые посетил Мину.

Ее потрясло, что он скорбел по Люси не меньше ее самой. В ее смерти Дракула обвинял ван Хелсинга. Мина не знала, чему верить. Статный князь, который утешал ее, ничем не походил на монстра, которого в красках расписывал ван Хелсинг. Не желая выдавать Джонатану свою тайну, Мина сказала остальным, будто Дракула явился ей во сне и раскрыл истинные причины смерти Люси. Опасаясь, что монстр имеет на нее влияние, ван Хелсинг решил действовать втайне от Мины. В тот день она написала в дневнике: «Довольно странно находиться в неведении после стольких лет нашей с Джонатаном полной откровенности».

Тогда она злилась на Джонатана. Их отношения испортились. Когда Дракула пришел к ней ночью, они с Джонатаном гостили в доме доктора Сьюарда, в Уитби. Князь открыто признался в любви и предложил осуществление всех ее грез и желаний. Хотя Джонатан спал совсем рядом, она не стала себя сдерживать и без всякого принуждения ушла с князем в аббатство Карфакс. Тогда, оставшись с Дракулой наедине среди монастырских развалин, Мина впервые за многие месяцы почувствовала себя любимой и насладилась ощущением покоя и безопасности.

— С тех пор я так и не осмелилась вернуться в Уитби, — промолвила Мина вслух, надеясь убедить себя в правильности того, что собралась делать. — Я не была в аббатстве Карфакс с той последней нашей ночи. Когда мы… — Поток противоречивых чувств захлестнул Мину, заставив ее умолкнуть. Она отлично помнила, как жаждала вновь пережить эту ночь.

Мина думала, что Дракула спит, и потому немало удивилась, когда из-под покрывала донеслись слова:

— Правильно. Все закончится там, где и началось.

То были слова воина. Никаких уступок. На протяжении столетий Батори выживала лишь благодаря тому, что плела интриги и шла на компромиссы. Дракула, напротив, бросался в бой там, где остальные боялись сделать и шаг. За его храбрость платили те, кто был рядом с ним. Кровь влекла за собой новую кровь. Но нельзя жить, постоянно с кем-то сражаясь, она не хотела такой участи для Квинси.

В Квинси будущее. Он во что бы то ни стало должен выбить. Кровь, что текла в ее венах, давала ей силу защитить его от Батори, а сейчас он нуждался в защите больше, чем когда-либо. Ему невдомек, чего ждать от разъяренного вампира. Мина чувствовала, что сын получил ее телепатическое сообщение и направляется к ним. Если она права и Батори нужно время, чтобы излечиться, то у него еще есть шанс сбежать. Если Квинси без помех доберется до Карфакса, то Мина, возможно, посадит его на корабль в Америку. Когда ее сын будет в безопасности, она превратится из жертвы в охотника. Они с Дракулой выследят Батори, узнают, где она спит в дневные часы, и уничтожат графиню, пока та будет беспомощно лежать в гробу.

Мимо проносились сельские пейзажи, солнце садилось за горизонт. Трагедия таких, как Батори, Котфорд и Дракула, именно в одержимости и фанатизме. Ее это не касается. Они с Квинси выживут, ибо хотят остаться целы. Они будут драться, чтобы жить дальше.

Сержант Ли открыл платяной шкаф и с подозрением всмотрелся в темноту. Ничего, кроме одежды. Закрыв дверцу, он выглянул в расположенное рядом окно и принялся изучать ночное небо. Лил дождь, слышались далекие раскаты грома, сверкала молния. Ли задернул шторы.

— Все чисто. Бояться нечего.

— Под кроватью, — прошептал голос из-за спины.

Под кроватью. Ну само собой. Из-за внушительного роста сержант не любил ползать по полу, но дабы сохранить спокойствие и порядок, он подчинился. Ничего. Даже случайного носка не завалялось.

— Все чисто, никаких чудовищ.

Он встал и заглянул в сразу просветлевшие глаза сына-пятилетки, обернулся и наградил улыбкой четырехлетнюю дочь. Оба ребенка лежали, свернувшись калачиком. Ли не любил лгать своим детям. Никто лучше него не знал, что чудовища и в самом деле существуют. Но вовсе не такие, какими их представляют ребятишки, вроде гоблинов и прочей нечисти. Нет, настоящие монстры рыскают ночами по улицам Лондона, подыскивая себе жертв. Этих монстров он поклялся предавать в руки правосудия. И пускай дети подольше остаются в неведении об ужасах реального мира.

Ли нагнулся, разгладил одеяла и поцеловал детей в лобики.

— Спокойной ночи и сладких снов!

— Не забудь про дверь, папочка, — тут же прошептала дочь.

— Я оставлю ее слегка приоткрытой, как всегда, — улыбнулся Ли. — Я люблю вас.

Дети верили, что свет, падающий из коридора, отгоняет монстров.

Если бы все было так просто.

Он вышел в коридор и увидел жену, уже в ночном белье и чепчике, ждавшую его, чтобы пожелать спокойной ночи. Взяв Клару за руку, Ли повел ее в гостиную. Того, о чем он хотел поговорить, детям лучше не слышать.

— Что ты им скажешь? — с беспокойством спросила она.

— Только не надо волноваться. Все будет хорошо, — проговорил Ли.

Вечером пришла телеграмма из Скотленд-Ярда, и теперь он был сам не свой от уныния, а Клара — близка к истерике. В телеграмме официально подтверждалось то, что Ли уже знал от инспектора Хантли, который обследовал этим утром станцию Стрэнд. Инспектор Котфорд, полицейский врач, констебль Прайс и сопровождавшие их полисмены были мертвы. У высших чинов Скотленд-Ярда скопилась масса вопросов, и Ли предстояло начать ночную смену с визита в кабинет заместителя комиссара, чтобы рассказать о своем участии в расследованиях инспектора Котфорда. Он смахнул пыль с колен и заправил свежую белую рубашку.

Узнав, что Котфорд погиб, сержант первым делом хотел выхватить меч из рук мертвого друга и продолжить его дело. Однако, отбросив в сторону ярость, Ли понял: мстить нельзя. По этому темному пути он не пойдет. Как ни тяжело себе признаваться, ван Хелсинг и Котфорд были противоположными сторонами одной и той же монеты. Их обоих поглотила тьма. В любом случае правдой Котфорда не вернешь, да и дело Джека Потрошителя она раскрыть не поможет. Начальство объявит ему выговор и, возможно, отстранит от службы за участие в самовольном и безрассудном расследовании. Ли не мог рисковать карьерой, рассказывая полицейским чинам то, чего они не хотели бы услышать. Как он будет содержать семью, если останется без работы? О мужчине судят не по тому, сколько преступников он поймал, а по тому, хорошо ли живется его семье. Здесь сержант расходился с покойным инспектором Котфордом. Правонарушители всегда будут рыскать по улицам: этот бой никогда не окончится.

Ли оглянулся на комнату, в которой мирно спали дети. Он предаст инспектора Котфорда. Он солжет начальству и официально заявит, что Котфорд сошел с ума и потерял способность разумно мыслить. Это даже недалеко от истины. Именно фанатизм погубил старого ирландца. Осознав безумие Котфорда, продолжит Ли, он отказался примкнуть к новому расследованию по делу Потрошителя. В конце концов, Хантли дал слово, что не выдаст его. Как и сам Ли, заместитель комиссара — старый солдат; он примет объяснения сержанта и оценит его преданность. Вероятно, такой план действий даже поможет его карьере, создав ему репутацию человека, которому можно доверять.

Натянув шинель, надев на голову шляпу и поцеловав жену, Ли проводил ее в спальню. Едва за ней захлопнулась дверь, он поспешил в свой кабинет и из нижнего ящика стола вытащил старое дело Потрошителя, которое взял из Скотленд-Ярда. Прочитав имя на досье, он содрогнулся: доктор Абрахам ван Хелсинг.

Ли вернулся в гостиную и кочергой поворошил угли в камине. Настал момент истины. Вновь проснулось чувство вины, и он попытался оправдать свои действия. На основании улик, обнаруженных в «Мидленд-Гранде», уместно сделать вывод, что Артур Холмвуд пронзил ван Хелсинга стрелой, после чего оба они выпали из окна и разбились насмерть. Если Котфорд не ошибался, и ван Хелсинг действительно был Джеком Потрошителем, то теперь все по-настоящему кончено. Котфорд жаждал не славы, а правосудия. И вот оно восторжествовало.

Что же до Мины Харкер, то улик, явно связывающих ее с какими-либо преступлениями, не сохранилось. Рядом с телом Холмвуда у гостиницы «Мидленд-Гранд» он видел именно Квинси Харкера — в этом Ли почти не сомневался. Однако он решил придерживаться фактов, а факты таковы, что… у него не было конкретных улик против юнца. Кроме того, дело об убийстве в переулке, с которого все и началось, вел инспектор Хантли. Пусть у него голова и болит.

Сержант кинул досье ван Хелсинга в камин и наблюдал, как бумага темнеет, тлеет, воспламеняется… Прощай, Джек Потрошитель. Ли молил Господа простить его. Не важно, прав он или нет, его участию в этой истории подошел конец.

Непрерывно меняя форму, облака быстро проносились мимо луны, погружая сельский пейзаж в темноту. Тяжело дыша, лошадь Квинси во весь опор скакала вдоль берега. Услышав отдаленный раскат грома, она вздрогнула. Молния рассекла небо зловещей трещиной, заставив животное остановиться, потом также внезапно сорваться с места. Юноша вцепился в поводья, чтобы удержать равновесие. Когда животное наконец стало слушаться, Квинси похлопал его по шее, успокаивая. Казалось, погода делала все возможное, чтобы замедлить его продвижение. Разве не упоминал Стокер в романе, что Дракула способен управлять погодой? Теперь уже не у кого спросить, ошибался ли ирландец в своих догадках.

Дракула чувствует мое приближение.

Квинси пришпорил лошадь, вновь пустившись вскачь. Дело в крови. Все, что знает он, становится известно Дракуле. Нечего и думать о том, чтобы застать его врасплох.

Если бы Квинси еще недавно спросили, верит ли он в сверхъестественное, он бы громко рассмеялся. Теперь все изменилось. Именно ему выпало завершить мрачное дело, которое начали двадцать пять лет назад храбрые герои.

Мчась во весь опор через вересковые пустоши, юноша все больше проникался уверенностью, что исполняет волю судьбы. Впервые в жизни он не чувствовал ни вины, ни страха, ни сомнений. Говорят, тому, кто отверг свое предназначение, ни в чем уже не будет сопутствовать успех. Руководствуясь подобной логикой, он решил стать актером. Сейчас на кону стояло нечто большее.

Квинси так глубоко ушел в мысли, что едва уедал увернуться от ветки, чуть не сбившей его с лошади. Только непривычно обостренные ощущения помогли избежать удара по лицу. Было бы очень глупо умереть такой смертью! Юноша никогда не задумывался о собственной смерти. Он был молод и до недавнего времени считал себя неуязвимым.

Жажда мести росла. Всплыла в памяти строчка из «Макбета» — увы, теперь ему никогда уже не сыграть эту роль на сцене: «Но я дерзаю до конца. Смелей, Макдуф, не трусь! И проклят тот, кто крикнет: «Стой, сдаюсь!»[44]

Когда ночное небо прорезала бледная голубизна рассвета, Батори спикировала на ступени аббатства Сен-Дени. Если бы кто-нибудь бодрствующий видел ее прибытие, ему бы показалось, что это одна из горгулий упала на землю. Плащ с темным капюшоном, который графиня накинула, чтобы скрыть обгоревшую кожу, почти идеально сливался с камнем.

Батори проследовала ко входу в церковь, изнывая от мучительной боли. Ее тело сильно пострадало от огня. С каждым движением она чувствовала, как отмирает и заново рождается плоть. Графиня жаждала отдыха и любовных объятий «женщин в белом» — вот кто с готовностью позаботился бы о ее ранах! Батори скучала по этим преданным созданиям. Теперь они мертвы. Еще две причины, чтобы заставить Дракулу и Мину страдать.

Уцелевший глаз приметил высеченную из камня Троицу над входом. Батори могла спокойно воспользоваться дверью, как и любой другой посетитель, но ведь это была Его церковь. Она хотела войти так, чтобы напомнить Богу о своей силе. Обугленная рука насквозь пробила тяжелую дверь из дерева и железа. Опустив капюшон, Батори с вызовом прошла через громадную залу готической церкви, известной как «королевский некрополь Франции», последнее пристанище всех монархов. Взгляд упал на статую Христа, умирающего на кресте. Даже Его сын был слабее, чем она.

В лучах восходящего солнца загорались яркими красками стекла витражей. Двигаясь мимо статуй последних королей из рода Бурбонов к усыпальницам, Батори старательно игнорировала боль, которая распространялась по всему телу. На полу лежали плиты из оникса. Считалось, что по правую руку под центральной плитой покоится Людовик XVI, по левую — Мария-Антуанетта. Золотые буквы на черном ониксе гласили: «МАРИЯ-АНТУАНЕТТА АВСТРИЙСКАЯ, 1755–1793». Батори знала, что на самом деле тела королевы под плитой нет. По крайней мере всего ее тела.

Стиснув клыки, графиня кулаком пробила каменную плиту без всяких надписей, что находилась за гробницей Марии-Антуанетты, просунула в дыру изувеченную руку и достала шкатулку из слоновой кости с изображением креста. Из единственного оставшегося глаза Батори потекли кровавые слезы, и от плоти, еще не остывшей после поцелуев огня, стал подниматься пар. Шкатулку ей подарил человек, которого она когда-то любила. Дракула назвал ее монстром, неспособным на любовь. Глупец! Ее любовь была столь глубока, что ради отмщения за утрату Батори жаждала спалить дотла весь мир. В шкатулке лежало то, что графиня когда-то считала своим главным достоянием. Во время последнего посещения церкви она подняла плиту из оникса и поместила шкатулку в усыпальницу. Это был дар возлюбленной, знак того, что ее смерть отомщена. А еще обет, что мир — и сам Господь — заплатят за свершенное преступление.

Превозмогая боль в пальцах, Батори откинула крышку шкатулки. Предмет внутри поймал блики от горящих в склепе свечей. На лезвии гуркхского ножа засохла кровь. Именно его двадцать пять лет назад она вонзила по рукоять в грудь Дракулы. Чтобы скрепить клятву, данную самой себе, Батори слизала кровь со все еще острого клинка. У крови Дракулы был восхитительный вкус. Этим ножом она нанесет заключительный, смертельный удар врагу.

Батори вернула шкатулку на место, размышляя об ошибке, совершенной во время последнего столкновения с Дракулой. Она просчиталась с ним и недооценила Мину. Больше таких промахов не будет. Теперь ясно, что в жилах Мины Харкер, помимо ее собственной, течет кровь Дракулы. Батори улыбнулась своим мыслям, на время позабыв про боль. Она пригвоздит его к стене гуркхским ножом и заставит смотреть, как Мине отрывают голову.

Времени у бессмертных в избытке — только не у нее и не сейчас. Если она хочет победить, то нужно действовать быстро. Дракула все еще слаб, однако он, без всяких сомнений, будет убеждать Мину присоединиться к не-мертвым. Надо их опередить.

Она повернулась и зашагала к выходу. Есть еще один смертный, в котором течет кровь Дракулы: Квинси Харкер. Сын Мины тоже должен умереть. Если не станет его защитников, мальчишка превратится в жалкую мошку. Когда они все умрут, ее уже ничто не сможет остановить.

— Que faites-vous?[45] — воскликнул мужской голос.

Обернувшись, графиня увидела молодого монаха с фонарем в руке. Когда он увидел, что осталось от Батори, на его лице отразился ужас. В воздухе запахло страхом, и монах замер.

— C'estle Diable![46]

Ее назвали дьяволом… Батори улыбнулась. Хотя графиня и восхищалась Люцифером зато, что у него хватило смелости порвать с небесами, все-таки он потерпел фиаско. Она же поклялась никогда не быть побежденной.

Батори надвинулась на монаха. Подняв крест, тот завопил:

— Sanctuaire![47]

Глупец! От Елизаветы Батори не может быть убежища. Она сорвалась с места.

— Antichriste![48]

Ее клыки вонзились в глотку монаха, заглушив крики. После аромата крови Дракулы жизненные соки монаха напомнили ей дешевое алтарное вино. Впрочем, не важно. До возвращения в Англию этого хватит, чтобы насытиться.

Высосав всю кровь до капли, Батори швырнула труп через неф в скопление зажженных свечей. Потом натянула поверх лысой почерневшей головы капюшон для укрытия от солнца, вышла из церкви и стала быстро пробираться по улицам Парижа. В ранние часы людей было мало, и те, кто видел ее, успевали заметить лишь скользящую мимо тень. Еще до того, как солнце вступит в свои полные права, Батори будет в Англии. Вскоре ее ноги оторвались от земли. Пробиваясь сквозь пелену облаков, она видела, как исчезает внизу земля, уступая место Ла-Маншу. Еще несколько секунд, и она будет в безопасности, у себя в карете, а кобылы помчатся в Уитби. Там, в разрушенном аббатстве, ее ненависть найдет выход. Великолепно. Воин Господень примет смерть в развалинах собора. Дракуле и его роду настанет конец. Тогда она подберет ту искру, коей Сатана хотел некогда спалить Рай, поднесет ее к Земле и разожжет пламя, в котором исчезнет весь мир.

Глава LVI

Проезжая мимо старого летнего дома семейства Вестенра, Мина погрузилась в воспоминания. Казалось, еще чуть-чуть — и из парадного входа выпорхнет Люси…

Познакомились они еще в подростковые годы. Тот день хорошо сохранился в памяти Мины. Ее родители владели одним из двух магазинов в Уитби; Мина работала там после школы и в течение всего лета, чтобы помочь им свести концы с концами. Обычных радостей детства она не знала. Люси жила в верхней, богатой части города и тоже чувствовала себя одинокой, но не из-за недостатка друзей. Она отличалась неутолимым любопытством и хотела перепробовать все, что могла предложить жизнь. Однажды теплым летним утром девочка улизнула из своего поместья и отправилась в город, чтобы посмотреть, как живут те, кого ее мать называла «простыми» людьми. В конце концов дух приключений привел ее в магазин родителей Мины, где она намеревалась расстаться с горстью монет и до отвала наесться сладостей. Сначала Мине подумалось, что Люси предложила дружбу ей, печальной, нелюдимой, «простой» девочке, только из жалости; но у юной искательницы приключений было по-настоящему доброе сердце.

Автомобиль катил дальше. Мина подняла глаза на утес, который своей тенью накрывал город. На этих предательских скалах вырисовывалась цель ее поездки, аббатство Карфакс. Уже виднелась каменная скамейка на краю скалы, где она однажды нашла Люси в разгаре приступа сомнамбулизма; на шее бедняжки появились две ранки, которые Мина вначале приняла за булавочные уколы. Она думала, что уколола Люси, когда застегивала на ней шаль. Как раз в ту ночь «Деметру» выбросило на берег, и в их жизнь вошел Дракула.

Отдаленный раскат грома прервал размышления Мины. С юга несло темные тучи. Море вспенилось: надвигалась буря. Нужно добраться до вершины утеса, прежде чем река выйдет из берегов и размоет дорогу. Машина пронеслась мимо ста девяноста девяти ступеней, ведущих на вершину скалы. Детьми Мина и Люси взбегали по этой лестнице наперегонки, и хотя юная мисс Вестенра вечно запутывалась в юбках, победа все равно оставалась за ней. Там же, на каменной скамейке, Люси поведала ей о трех своих поклонниках. Мина подумала о Квинси Моррисе и докторе Джеке Сьюарде. Да упокоятся с миром их души…

Авто проехало мимо гостиницы, которая была когда-то загородным домом Холмвудов. Хлынул дождь, но Мина уже сворачивала на деревянный мост через реку Эск, обратившуюся в бурлящий поток. Она вновь вспомнила о ночи, когда Дракула приехал в Уитби, и в сознании калейдоскопом закружились образы. После многодневного плена на «Деметре» первой на его пути попалась Люси. Моряков скосила чума, сделав их кровь непригодной для питья. Крысы в качестве заменителя не годились. Любой умирающий от голода человек прежде всего постарался бы насытиться. Дракула тоже мог бы осушить кровь Люси до последней капли, однако взял лишь столько, сколько ему было нужно для восстановления сил.

Треск. Гнилой мостик, предназначенный только для повозок, отказывался выдерживать вес машины. Штормовые облака еще не до конца закрыли солнце; Мина не могла выйти и оставить Дракулу беззащитным. Однако еще чуть-чуть, и мост обрушится. Она уже собиралась сдать назад, когда Дракула протянул руку из-под покрывала и помог ей нажать на дроссель. Авто рвануло вперед. На выезде опоры моста не выдержали; заднее колесо едва успело съехать на землю, как вся конструкция обрушилась в реку. Дракула убрал руку обратно под защиту покрывала.

Автомобиль стал с урчанием подниматься по Грин-лейн, отчаянно буксуя на размытой дождем дороге. Дотянув наконец до развилки, Мина свернула на Эбби-лейн. В глаза бросились развалины здания, которое прежде было лечебницей для душевнобольных доктора Сьюарда. Бедный Джек, добрая душа…

На территории аббатства деревья попросту исчезли, будто скованная проклятием земля не могла выдержать присутствия жизни. Штормовые облака заволокли небеса. Через несколько минут Мина увидела цель своей поездки. Руины аббатства Карфакс возвышались, словно призрак, над спящим городом. Готические башни уходили высоко в небо, узкие окна мрачно смотрели на укутанное туманом кладбище. Последний раз Мина переступала через порог аббатства двадцать пять лет назад, когда пришла попрощаться с темным князем. Теперь она явилась сюда за тем же самым.

В ее голове созрел план. Она оставит Дракулу один на один с разъяренной Батори и выиграет время, чтобы обеспечить Квинси безопасность, отправив его в Новый Свет. Хотя Дракула не станет противиться ее решению, для него это будет означать только одно — смерть. Мина содрогнулась. Хватит ли у нее хладнокровия и расчетливости? Да. Ради Квинси — хватит.

Она остановила автомобиль у западных ворот. Мотор закашлял и заглох.

— Приехали, — сказала Мина. — Солнце село.

Дракула взобрался на сиденье, открыл дверь и неторопливо вылез из машины. Изношенное покрывало упало с его могучих плеч на землю. Откинув назад голову и подставляя закрытые глаза дождю, он глубоко вдохнул, впуская в себя ночь. В небе сверкнула молния, осветив решительное лицо. Хотя князь потерял много крови, выглядел он так, будто его даже не ранили. Таким Мина всегда и помнила его: царственным и грозным. Возвращение в Карфакс словно омолодило Дракулу.

Ветер донес издали одинокий вой — собаки или волка? Небеса извергали потоки дождя. Настал момент сделать первый шаг к решению, которого Мина так боялась. Она взяла Дракулу за руку, и они побежали, чтобы укрыться от ливня в аббатстве.

Черная карета Батори мчалась на север. Выглянув в окошко, она увидела только тьму. Капли дождя стучали в такт копытам лошадей. Графиня проспала много часов. Ночной полет во Францию и обратно отнял много сил. Батори посмотрела в зеркало на свое изуродованное лицо. Кровь монаха помогла восстановить силы, но ран не заживила. Тем лучше. Вид ее ран внушит Дракуле ложное чувство превосходства. В предстоящей битве она воспользуется его легкомысленностью. До чего же ей нравилась эта игра!

Батори ухмыльнулась. Дракула всегда слишком много о себе мнил. Прошлая ночь доказала то, во что графиня всегда верила: Дракула изначально был слабее нее. Пощадив Люси Вестенра, князь оставил живого свидетеля и в результате натравил на себя шайку «героев». И все же урок не пошел ему на пользу. Теперь он редко питался человеческой кровью. Вот в чем самая большая его слабость — он отказывается принять свою подлинную сущность. Ему уже более пятисот лет, а он так и не научился пользоваться могуществом не-мертвых, не испытывая чувства вины.

Карета с грохотом неслась вдоль побережья, и Батори мечтала о днях, когда никто уже не сможет бросить вызов ее власти. Чутье подсказывало ей, что дни эти не за горами.

Глава LVII

Осматривая аббатство Карфакс, Мина разглядела в нем зеркальное отражение собственной жизни. Когда-то оно познало величие и красоту, в его стенах царили добродетель и надежда. Но время разрушило его, превратило в пустую оболочку. Даже паутина по углам давно покрылась пылью и была покинута пауками, что ее сплели. В коридорах аббатства завывал штормовой ветер, будто призраки прошлого молили дать им свободу. Массивные стены стали свидетелями многих кровавых побоищ, начиная с римско-кельтских войн и вторжения викингов и заканчивая норманно-саксонскими нашествиями. В молодости Мина боялась привидений и не смела ступить на территорию Карфакса ночью. В просторной каменной зале, где она сейчас стояла, некогда располагалась библиотека, тихое обиталище ученых монахов. Когда двадцать пять лет назад в Уитби появился Дракула, он жил в этой комнате. Гниющие деревянные полки были заполнены томами на всех возможных языках. Пыль на них лежала таким толстым слоем, что Мина едва могла разобрать цвета обложек, не говоря уже о названиях. Из потрескавшегося зеркала, висевшего над камином, на нее глядела молодая женщина. Однако Мина чувствовала себя столь же старой и опустошенной, как это приходящее в упадок аббатство.

Вот ореховый сундук с вещами, который в 1888 году она привезла с собой из лондонской квартиры. То лето Мина провела с Люси, дожидаясь приезда Джонатана из Трансильвании. Когда у нее завязался роман с Дракулой, она распорядилась тайно доставить сундук в аббатство Карфакс, планируя бежать из Англии вместе с любовником. Позже, стремясь поскорее оставить позади Дракулу и поруганные брачные обеты, Мина совсем забыла про эти вещи. Теперь ей было смешно и грустно, что, воссоединившись с князем, она нашла и сундук. Будто судьба знала ее участь наперед.

Она открыла сундук и обнаружила платье, подаренное Люси. Мина никогда не носила его, полагая слишком вызывающим. Спустя двадцать пять лет оно подходило ей идеально. Долгие годы Мина, чтобы угодить Джонатану, одевалась как дама средних лет, почтенная матрона. Теперь нужда в этом отпала. Она расстегнула черное платье — мятый комок упал на выложенный булыжником пол, — достала из сундука подарок Люси, и мягкая, изысканная материя плавно легла на ее тело. Чудесно! Больно кольнула совесть: как жаль, что нельзя было так одеваться для Джонатана. Но думать об этом — все равно что сыпать соль на рану, которая никогда не заживет.

Не в силах больше вынести собственного отражения, Мина подошла к стрельчатому окну и всмотрелась в ночь. Вспышки молний освещали кладбище внизу, среди могильных плит метались тени. Она чувствовала, что приближается Квинси. Лишь бы мальчик добрался до аббатства раньше, чем разразится буря. Когда он приедет, она поговорит с Дракулой и приведет свой план в действие.

— Это платье тебе идет, — произнес голос за ее спиной. Она не слышала, как вошел Дракула, и боялась повернуться к нему, чтобы не потерять уверенности. Или того хуже — поддаться своим темным желаниям. — Ты настоящий пир… для глаз.

— Я нашла свой старый сундук, — пролепетала Мина, опустив взгляд. Смелое платье отнюдь не скрывало ее форм. — Я очень многое здесь оставила.

Наступила неловкая пауза: скрытый смысл ее слов не остался незамеченным. Наконец Дракула сказал:

— Этот дом принадлежит тебе, как и я.

Его голос был точно таким, каким она его помнила — мелодичным, гипнотическим. Как же сильно она по нему скучала… Нет! Нужно думать о Квинси. По-настоящему важна только жизнь сына; этого Дракуле не понять.

Внутренним взором она увидела Квинси скачущим на лошади. На его одежде виднелись пятна крови… В мальчика стреляли? Точно львица, готовая защищать детеныша, она обернулась и пошла в наступление:

— Как ты смел подвергнуть Квинси опасности? ван Хелсинг мог убить его!

— ван Хелсинг пытался обеспечить себе место в истории, выставив меня злодеем перед доверчивым писакой, — без намека на извинения ответил Дракула. Он придвинулся к Мине на шаг, но она, не желая никакого сближения, отвернулась. Темный князь вздохнул. — Я никогда не строил планов мести твоему мужу и его друзьям. Цели этих людей были хоть и ошибочны, но благородны: они всего лишь пытались защитить тебя. Однако ван Хелсинг зашел слишком далеко.

Мина посмотрела через плечо и, когда вспышка маяка осветила окно, увидела, что взгляд Дракулы устремлен к темному горизонту.

— Квинси заставил ван Хелсинга заплатить за его грехи, — проговорил он.

Мина похолодела. В голосе Дракулы чувствовалась скрытая решимость. У него были свои планы на Квинси.

— Ты хочешь отобрать у меня единственного сына?

— Чтобы выжить в предстоящем бою, Квинси надо понять правду. Он должен принять свою истинную сущность.

Сердце едва не выпрыгивало у Мины из груди.

— Не нам решать его судьбу.

Квинси скакал вдоль извилистой бухты. Волны с грохотом разбивались о скалы. Холодный апрельский ветер дул все сильнее. Гремел гром, тут и там в землю били молнии. Небеса призывали к битве.

Лошадь встала на дыбы, пошатнулась и рухнула на прибрежную грязь, скинув с себя всадника. Юноша кое-как вскарабкался на ноги, подошел к животному и опустился перед ним на колени. Бока скакуна покрывала пена, дышал он с натугой и был на грани смерти от изнеможения.

Небо вновь прочертила молния. Вдали, на возвышающемся над морем утесе, были видны руины аббатства.

Лошадь попыталась встать — и упала, не в силах выдержать даже собственного веса. У Квинси не было времени ждать, пока животное придет в себя. Не теряя ни минуты, он продолжил путь навстречу судьбе — пешком, по скользкой каменистой тропинке.

Глава LVIII

— Времена, когда детей использовали в качестве заложников, давно в прошлом. Оставь моего сына в покое, — отрезала Мина. Она ступила на зыбкую почву: вспоминать о страданиях, которые перенес Дракула ребенком, было опасно. Много веков назад турецкий султан взял по политическим мотивам Влада Дракулу и его младшего брата Раду в плен. Сложно представить, сколько шрамов на душе и теле Дракулы оставили годы, что он провел вдали от семьи. Юношу держали в заточении до тех пор, пока в битве не погиб его отец. Он унаследовал престол Валахии и стал воином Господним. Остаток своей смертной жизни он провел в поисках отмщения. Став бессмертным, Дракула продолжил начатое, веря, что он по-прежнему воин и что Батори и ей подобные — его злейшие враги.

Но Мина не могла допустить, чтобы Квинси стал жертвой в этой нескончаемой битве.

— Квинси заслуживает нормальной жизни. Будет лучше, если я увезу мальчика подальше отсюда. Подальше от Англии. Подальше от Батори.

С ничего не выражающим лицом Дракула погладил рубец на шее. Светлые отметины мало напоминали зияющую рану, которую нанесла ему Батори прошлой ночью. На нем все заживало очень быстро.

— Батори пила и мою кровь. Мы все теперь связаны. Куда бы мы ни бежали, она найдет и нас, и Квинси. Настало время Дать ей отпор.

— Ты слишком слаб для схватки. Он чуть не убила тебя.

Лицо Дракулы омрачила тень. На какое-то мгновение Мина уверилась, что видит боль в его глазах. Затем он отвернулся, сделал глубокий вдох и открыл рот. Однако слов не последовало. Дракула прикрыл глаза, словно набираясь смелости, и лишь тогда прошептал:

— Двадцать пять лет назад меня едва не уничтожили. Сначала Харкер, потом Батори. Мои раны до сих пор не зажили.

Он вновь повернулся к ней лицом и распахнул на себе рубашку.

От ужасного зрелища у Мины перехватило дыхание.

— О господи!

Изрубцованная плоть туго облегала кости; в местах, где Моррис и Джонатан нанесли удары, остались шрамы. Виднелись на его теле и следы того, что сотворила с ним Батори. В памяти Мины возник образ черного сапога, вдавливающего нож Дракуле в грудь. Она не могла отвести взгляда, не могла унять слез, стекавших по щекам. Впервые Дракула обнажил перед ней свои страхи, не побоялся показаться слабым. Теперь между ними не могло оставаться секретов. Любовь Мины к Дракуле всегда граничила со страстью, но этим откровением Дракула вошел в ее сердце и занял то место, которое когда-то принадлежало Джонатану. Мина протянула руки к темному князю, дрожащей ладонью погладила обезображенную грудь.

— Так вот зачем тебе понадобилась помощь Сьюарда… — Все встало на свои места. Она осторожно дотронулась до испещренной шрамами кожи, за которой скрывалось сердце Дракулы. В это место однажды вонзился нож Морриса, из этого места она пила его кровь.

Дракула с нежностью положил свою холодную ладонь поверх ладони Мины, и их пальцы переплелись.

— Я сделал все, что мог, чтобы защитить тебя и Квинси от Батори, — прошептал он. Дракула приподнял ее подбородок, чтобы она могла заглянуть в его темные глаза, словно умоляя увидеть за ними живую душу. — Но теперь выхода нет. Она убьет нас, если только ты не вернешься ко мне.

И все-таки Мина не могла отказаться от веры. Ничего другого у нее не осталось.

— Пусть внешне я все та же молоденькая девчонка, которую ты помнишь, — начала она, не отводя глаз, — за эти годы я стала мудрее. Не важно, как ласково ты говоришь, как нежно прикасаешься, все равно по сути ты — монстр. Убийца.

Дракула выпрямился.

— Я рыцарь Святого ордена Дракона. Стокер и ван Хелсинг не оставили мне иного выбора…

— Сейчас не Средние века. Нельзя убивать человека только потому, что он оклеветал тебя в своем романе, — перебила его Мина.

— При жизни я был дланью Господней, — с вызовом бросил Дракула, — и сражался за христианский мир, не ведая ничего, кроме смерти и жестокости. Я жаждал второй жизни, нового шанса. И когда появилась возможность, ухватился за нее, невзирая на последствия. Да, я восстал из мертвых, но убиваю не ради удовольствия. Кровь, которую я пью, чтобы выжить, — это кровь животных, убийц, насильников и воров. Я вершу справедливость во имя Господа.

Мина встретила гипнотический взгляд угольных глаз и почувствовала ток его крови, а вместе с ней — череду образов. Перед ней предстали деяния, которые он совершил во имя Господа, чудовища, которых он убил, невинные жертвы, которых он спас…

Когда их мысленная связь оборвалась, Дракула продолжил:

— Я был сотворен по образу и подобию Божьему, но стал существом более высокого порядка. Разве не пожирает волк овец? Как и все великие охотники, я одинок. И нет ничего печальнее волчьего воя. Он один в ночи — осужденный человеком, истребленный до почти полного исчезновения…

Губы Дракулы приблизились к ее уху, опалив ледяным дыханием. Она жаждала поцелуя этих губ — и в то же время хотела вырваться и убежать.

— Прошу, Мина, пойми, без тебя я погибну. Единственное мое преступление заключается в том, что я не успел освоиться в этом столетии. Да разве может человек, который так любит, быть воплощением истинного зла?

Мина отвернулась, не в силах смотреть на него.

— Когда-то, давным-давно, я бы ушла от Джонатана и последовала за тобой. Теперь меня волнует только мой сын. Наше время прошло.

Она знала, что ее словам недостает уверенности, а значит, и Дракула это знал. Лгать было бесполезно.

Он развернул ее лицом к себе.

— Довольно! Хватит себя обманывать. Ты все еще любишь меня. Не противься своим чувствам. Приди ко мне. Будь со мной. Озари мой путь. Только сообща мы сумеем избавить мир от Батори.

— Ты просишь меня принять твой темный дар, стать такой же, как ты.

— Если ты сбежишь с Квинси в Америку, мы разделим наши силы. Сегодня ночью мы вместе, и у нас есть преимущество. Даже если Батори и выиграет этот раунд, достанется ей изрядно. Вампирскую сущность ты обретешь через мою древнюю кровь; это компенсирует твою неопытность. Ты сможешь защитить Квинси. Твоя сила будет равна силе раненой Батори.

Мина схватилась за крестик на шее.

— Я не могу.

Дракула опустил руки, лицо его ожесточилось.

— Значит, дьявол одержал победу.

Он развернулся и вышел.

Стоя у окна, Мина глядела в безлунную тьму. Где сейчас ее сын?

Раздался оглушительный раскат грома. Ее обуял ужас — словно небеса в предостережение ей разверзлись.

Миг спустя она ощутила чье-то присутствие и сразу поняла: Батори рядом.

Графиня улыбнулась, глядя, как два китобойных судна тщетно пытаются войти в гавань Уитби. На землю низвергались потоки дождя, рев ветра возвещал о ее прибытии. Когда карета проезжала мимо невысоких каменных домов, раздавались знакомые вопли ужаса. Каким-то образом даже низшие существа чувствовал и силу приближающегося зла. Сквозь окно кареты Батори встретилась глазами с морщинистой беззубой старухой и порадовалась страху в ее глазах. Графиня любила питаться людским страхом: это будоражило кровь, заставляло сердце биться быстрее. Наполняло тело энергией. Пьянило.

Лошади внезапно встали. Батори выглянула в окно и увидела, что деревянный мост через реку Эск обрушился. Усилие, необходимое на перелет к аббатству, немного ослабит ее, а в предстоящей битве ей понадобится вся мощь целиком. Графиня отдала мысленный приказ кобылам; уловив его, животные мотнули гривами в знак понимания. Надо вернуться назад и двинуть в объезд к каменной лестнице у подножия утеса. Ничего, ночь только началась.

Единственный глаз Батори свирепо таращился на конечную цель — аббатство на скалистом утесе. В одном из окон западного крыла, в теплом мерцающем свете виднелся силуэт женщины. В предвкушении графиня облизнула клыки: уже к утру она попробует на вкус плоть этой потаскухи и искупается в ее крови.

Глава LIX

Мина знала, что делать. Снаружи шторм с яростью бился о стены аббатства, но Карфакс не поддавался натиску. Не поддастся и она.

Она спустилась по небольшой каменной лесенке туда, где раньше располагались кельи монахов. Ряд дверей вдоль узкого коридора заканчивался большой дубовой дверью, ведущей в комнату, которая служила покоями самого аббата. Мина шла по коридору, дергая ручку за ручкой, пока не осталась одна- единственная дверь.

Дракула не раз повторял, что по своей природе вампир не имеет ничего общего со злом. Он не верил, что душа ставшего не-мертвым автоматически подлежит проклятию. Добро или зло — вопрос индивидуального выбора. Люси заманивала маленьких детей в свои когти; не получив подготовки и знаний, она стала чудовищем.

Мина чувствовала приближение кровавой графини. Чтобы спасти сына, придется принести в жертву душу.

Полная решимости, она поставила фонарь, который несла с собой, на пол и распахнула огромную дубовую дверь. Дракула стоял возле большого очага, в котором шумно трещал огонь. Благодаря огню и нескольким дюжинам мерцающих свечей комната казалась уютной и обжитой.

— Квинси — единственный хозяин своей судьбы. Выбирать за него ты не имеешь права, — сказала Мина твердым голосом. Здесь никаких уступок быть не могло.

Дракула кивнул:

— Если такова цена — так тому и быть.

Он медленно двинулся к ней, и ее сердце учащенно забилось. Сейчас эти ладони прикоснутся к ее телу… В невероятном смятении она потянулась к маленькому золотому распятию на шее и дернула. Тонкая золотая цепочка порвалась, и крест упал на пол. В глазах Дракулы нарастал голод.

Прикосновение его рук к плечам оказалось холодным, и от этого она задрожала еще сильнее. Он нежно поцеловал ее в губы и подхватил на руки.

— Вместе, — шептал Дракула, лаская губами ее ухо, — мы увидим расцвет и упадок цивилизаций. Вместе мы заглянем в вечность.

Он перенес Мину через комнату и уложил на кровать. Джонатан никогда не прикасался к ней так, как Дракула — его руки и губы словно изучали ее тело. Князь медленно стянул с нее платье и впитал открывшуюся наготу долгим взглядом, в котором алчность мешалась с благоговением. Он жил в мире тьмы, но не стал тушить свечи, как делал Джонатан, когда собирался заняться любовью. Дракула желал видеть ее всю. Когда он поцеловал ее в шею, сердце Мины заколотилось быстрее. Это был не страх — полное подчинение.

Мочкой уха она чувствовала его дыхание, Дракула прошептал:

— Мы схватим мир за глотку и вытянем из него все, что только захотим.

Всю жизнь Мину кто-то подавлял и ограничивал. Приняв от Дракулы поцелуй вечности, она разобьет эти цепи и больше не будет связана никакими правилами и законами — кроме тех, что сама для себя установит.

Его рука скользнула ей между ног; Мина больше не могла сдерживаться. Она обвила его руками и притянула к себе. Неожиданно, в пылу страсти, все для нее стало кристально ясно. В одночасье вся ее борьба, все колебания отпали сами собой — словно разошлись угрюмые тучи и уступили место чистому небу. Она любила Дракулу, любила так, как никогда не любила Джонатана. Вместе они составляли единое целое.

— Да простит меня Бог, я все еще люблю тебя, — проговорила она.

Мина улыбнулась, сбросив наконец бремя вины. И повернула шею, предоставляя вены в распоряжение возлюбленного.

Клыки Дракулы глубоко вонзились в ее плоть, и он начал пить. Тело Мины билось в конвульсиях, млея от любовного коктейля из удовольствия и боли. Ее больше не интересовало, покидает ли вместе с кровью земную оболочку душа.

Вдруг Дракула судорожно вцепился в свою грудь. С ним что-то происходило. Ему было больно. Тяжело дыша, он откинулся назад. Затем, испустив вопль, он разорвал на себе рубашку. Его покрытая рубцами, чахлая грудная клетка пульсировала, словно заново рождалась на глазах Мины. Он изумленно взглянул на нее.

— Моя чистая кровь, кровь, что ты выпила много лет назад, излечивает меня.

Мина стала его спасительницей. Кровь, которую она однажды назвала проклятой, избавит от страшной участи Квинси и одолеет Батори.

— Кровь есть жизнь. Наша жизнь.

Настало время умереть на его руках, чтобы родиться заново. В исступлении Мина закрыла глаза и больше уже не открыла их в смертной жизни.

Квинси приблизился к рыбаку, который привязывал свою деревянную лодчонку.

— Как попасть в аббатство Карфакс?

— В аббатство Карфакс? Парень, ты, наверное, хотел сказать «аббатство Уитби».

— Нет, аббатство Карфакс. Вы знаете, где это? — теряя терпение, прокричал Квинси.

Рыбак кивнул.

— Держался бы ты подальше от этого места!

— Аббатство Уитби, аббатство Карфакс — какая разница, черт побери! Как туда попасть?

Рыбак перекрестился, в глазах его мелькнул страх. Квинси сообразил, что, должно быть, представляет собой еще то зрелище — промокший до нитки под дождем, измаранный в грязи, крови и еще бог знает в чем.

— Это вопрос жизни и смерти! Мне необходимо попасть в аббатство Карфакс.

Старый рыбак покачал головой и указал на тропинку, ведущую в лес.

— Да поможет тебе Господь, парень!

Квинси побежал к тропинке. Ветер почти сбивал с ног. Капли дождя жалили, будто уколы дротиков. Не Дракула ли вызвал бурю, чтобы замедлить его продвижение? Больше он не ощущал мыслей своей матери, и от этого было только страшней.

Из-за дождя каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Наконец юноша очутился возле заброшенного остова того, что раньше было психиатрической лечебницей доктора Сьюарда. Сквозь каменные стены здания прорастали мох, плющ и сорняки, будто сама природа пыталась стереть память о некогда здесь властвовавших страданиях. В романе Стокера по этому самому полю бежал Ренфилд, надеясь найти убежище в аббатстве Карфакс. Богатства семьи Квинси родились из мучений мистера Ренфилда. Его родители проклинали Дракулу, но правда заключалась в том, что они извлекли непосредственную выгоду из совершенного им зла. Неужели те несчастья, что обрушились на него и на его семью, были проявлением Божьей справедливости?

Карфакс одиноко вырисовывался на фоне ночного неба, он был значительно больше, чем представлял себе Квинси, В одном из окон мерцал огонь. Время от времени луч света с маяка отбрасывал на развалины длинные пугающие тени.

Ветер и дождь усилились. Отказываясь сдаваться, юноша собрал остаток сил и бросился вперед.

Добравшись до богато украшенной деревянной двери аббатства, Квинси буквально упал на нее. К его удивлению, дверь была не заперта, и он головой вперед ввалился в помещение. С некоторым трудом поднявшись, Квинси захлопнул дверь и запер бурю снаружи. Похоже, за ним не следили: выглянув в окно, в частых вспышках молнии он разглядел лишь одинокие надгробия. Никого, кроме покойников.

Юноша проскользнул по лабиринту извилистых коридоров и через некоторое время попал в длинный проход с множеством дверей. Та, что в конце, была приоткрыта; в проем выбивалась полоска света. Собравшись с духом, Квинси ворвался в комнату.

Пусто.

Несколько дюжин свечей превратились в лужицы воска, в углу стояла пустая расстеленная кровать. Затухающие угольки в камине служили единственным источником света. Рядом с кроватью лежала груда одежды. Квинси повернулся и вдруг на что-то наступил. Его сердце замерло: это был крестик его матери. Она никогда не сняла бы его по своей воле. Юноша схватил крестик и застыл, не имея ни малейшего понятия, куда теперь идти. Он попробовал открыть каждую из дверей в коридоре, но все они заржавели и не поддавались.

Скоро рассвет. Дракула будет искать место для отдыха. Если верить роману Стокера, место, куда не проникает солнечный свет.

Юноша отыскал парадную лестницу и быстро спустился. Ступени отсырели и испускали смрад. Чем ниже он нисходил во тьму, тем острее ощущал, что час расплаты близок.

Попав в большой зал, похожий на пещеру, Квинси увидел усыпальницу. Вдоль стены в нишах покоились скелеты монахов.

Рядом со входом стояла старинная лампада. Стекло все еще хранило тепло: кто-то совсем недавно сюда входил. Квинси поискал в карманах спички, которые дал ему Артур Холмвуд, молясь, чтобы они не промокли. Его молитвы были услышаны.

Юноша прошел в центр комнаты, осветив три больших каменных саркофага. На первом было выгравировано имя на латыни: «Аббат Карфакс».

Рядом стоял деревянный ящик, подписанный: «Собственность Владимира Басараба».

Басараб! Теперь это имя обратилось в чистый яд. Квинси стал лихорадочно озираться, и его взгляд упал на ржавую лопату, стоявшую в углу. Поставив фонарь на соседний саркофаг, он схватился за деревянную ручку лопаты и, ударив ею по каменной стене, сломал. С получившимся колом в руках юноша навалился на саркофаг, используя всю свою силу, чтобы сорвать крышку.

Наконец крышка поддалась, и Квинси издал победный крик. Помня о печальной ошибке, которую совершил его тезка, стоя у гроба в Трансильвании, он закрыл глаза, дабы Дракула не смог пронзить его своим гипнотическим взглядом, и поднял заостренный кол, готовый вонзить его в сердце князя вампиров. Он открыл глаза в последнюю секунду, чтобы выбрать место для удара — и замер на месте, не в силах поверить в увиденное.

В ящике лежала его мертвая мать.

Квинси отбросил сломанный черенок и протянул руки, чтобы прикоснуться к лицу, которое улыбалось ему, к губам, которые целовали его. Жизнь и тепло ушли. Дракула победил.

Пальцы Квинси кровоточили после попыток открыть гроб, и на бледные губы Мины упало несколько капель крови. В знак безмолвного прощания он положил руку на грудь матери и был потрясен, почувствовав, что ее грудь внезапно всколыхнулась. Объятый ужасом, юноша глядел, как мать слизывает с губ его кровь.

Ее нежно-голубые глаза стали черными как смоль. Губы обнажили длинные острые клыки. Не успел Квинси опомниться, как Мина вцепилась когтями ему в горло.

Глава LX

Потоки слез лились с небес на землю, будто Господь знал, что сегодня ночью его правлению раз и навсегда настанет конец. Волны Северного моря высоко вздымались, пронзали тьму молнии, гремел гром.

Карету Батори немилосердно трясло, под колесами трещал битый булыжник Черч-стрит. Дороги, ведущие к аббатству Карфакс, быстро становились непроходимыми. Карета остановилась у подножия лестницы, ведущей к вершине. Отсюда ей придется самой взбираться по ступеням, высеченным в скале.

Графиня вылезла из кареты под ливень. Капли дождя, молотившие по обнаженному черепу, служили горьким напоминанием о сгоревших кудрях цвета воронова крыла. Холодная вода, падая на все еще горячую плоть, немедленно испарялась.

Ее единственный глаз приметил неясные очертания фигуры, которая, стоя на большом валуне к ней спиной, наблюдала за бушующим Северным морем. Казалось, мужчина не замечал ни Батори, ни хлеставшего дождя. Батори обнажила клыки и начала бесшумно, осторожно подкрадываться к нему. Дождь заглушит звук моих шагов.

Едва эта мысль пронеслась в ее голове, дождь внезапно прекратился. Облака расступились, и полная луна осветила фигуру, стоявшую на валуне.

— Настало время держать ответ за свои грехи, — донес ветер баритон Дракулы. Князь обернулся. — Эржебет.

Ей очень не понравилось, как в устах Дракулы прозвучало на родном языке ее имя, — не как приветствие, а как проклятие. Каждая клеточка тела жаждала наброситься на Дракулу и разорвать его на кусочки. Веками Батори ждала этого часа. Пусть он себе немного поиграет; что для нее несколько мгновений, если впереди простирается вечность? Усмиряя растущую жажду крови, графиня представила, как вырвет язык врага и будет носить его на цепочке вместо подвески.

Вступив в лунный свет, она увидела в глазах Дракулы тревогу. Ее новый ужасный облик явно застал его врасплох. Если бы у Батори были губы, она бы улыбнулась. Но их, как и нос с веками, пожрало пламя в метро.

— Со словами любви на устах ты вспорол мне глотку и оставил подыхать, — прошипела Батори. — Теперь, когда на моей стороне сила преисподней, я клянусь, что на этот раз тебе не перехитрить смерть.

Дракула поглядел на нее сверху вниз и со спокойной уверенностью ответил:

— Будь осторожна. На моей стороне сам Господь.

— Твоя слепая преданность божку тебя и погубит.

Одной рукой Дракула распахнул плащ, другой что-то метнул. Лунный отблеск проследил полет двух мечей, которые, описав во тьме дугу, острием воткнулись в землю.

— Как в старые времена, — произнес Дракула.

Батори посмотрела на оружие.

— Меч твоего отца? — спросила она, кивнув на тот, что был ближе к ней.

— Да, — отозвался Дракула. — А другой — один из многих, что принадлежали моему брату.

— Ты мне льстишь.

Батори подошла к мечам, изучая их. Оба были изготовлены очень искусно, в стиле древних мастеров. Зазубрины на клинке свидетельствовали, что оружие побывало в битвах и не раз проливало кровь. Превосходно. Слишком много всего произошло между ними, чтобы использовать не окропленную кровью сталь. Батори подняла оба клинка и сжала их в своих шишковатых, лишенных плоти руках. Один из мечей имел деревянный эфес с заостренной головкой, которую можно было повернуть и использовать как кинжал. На эфес другого пошла слоновая кость, а его крестовина была изогнута буквой «V», концами к закругленной рукояти. Меч Раду. Оружие как раз по ней.

Без всякого предупреждения Батори бросила второй меч Дракуле и одновременно ринулась вперед, чтобы разрубить его голову.

Со скоростью, которой бы позавидовала даже молния, князь поймал в воздухе клинок своего отца, нырнул в сторону и увернулся от атаки.

Изуродованное лицо Батори сложилось в мине, которая могла бы сойти за улыбку: вечный позер, Дракула вращал меч, словно на сцене.

Она вздохнула, вспомнив о темном человеке, своем наставнике. Как же Батори хотелось, чтобы он был сейчас здесь и стал свидетелем гибели Дракулы!

— Ты не задавался вопросом, Влад, — начала она, не в силах сдержать желания разбередить старые раны, — кто ненавидит тебя даже сильнее, чем я?

На лице Дракулы мелькнуло замешательство.

— Мы много врагов наживаем за отпущенное нам время — как среди смертных, так и среди равных нам.

— А кто направил меня по пути отмщения после того, как ты бросил меня умирать? — продолжала Батори. — Кто наделил меня темным даром?

Графиня почувствовала, как Дракула входит в ее сознание, ищет лицо неведомого наставника — того, кто сделал ее вампиром. Она не сопротивлялась. Ей нужно было подорвать самообладание князя, чтобы он сдался на милость собственной злобе. Этот момент истины приносил редкое наслаждение.

— Я не одинока в борьбе против Господа, я лишь одна из многих. Возможно, ты считаешь себя достаточно храбрым, чтобы в одиночку противостоять грядущему натиску. Ты самонадеянный глупец, если думаешь, что в силах изменить судьбу мира.

Дракула зарычал, обнаружив, наконец, предмет своих поисков. Имя и лицо ее наставника он знал даже слишком хорошо. Их обоюдная ненависть вошла в легенды. В глазах Князя тьмы вспыхнула ярость. Он воззвал к небесам и, высоко подняв меч, спрыгнул с разбитого валуна, чтобы вступить в Батори подняла оружие и встретила его атаку. Свирепость Дракулы потрясла ее: им двигало чистое бешенство. Клинки сходились с такой страшной силой, что во все стороны летели искры. Лязг металла звучал, словно звон колоколов в ночи возвещающий о конце всего сущего.

Мина почуяла запах человеческой крови и разомкнула В глаза больно ударил свет от масляной лампы. Зрение стало необычайно острым. Едва она успела различить нависший над ней силуэт человека, как пришлось вновь закрыть глаза. К счастью, запах крови был таким пряным, таким пьянящим, что не составило бы труда найти и схватить жертву, даже не видя ее. Предвкушение сводило с ума. Кровь есть жизнь!

— Мама? — раздался дрожащий голос.

В не-мертвых ушах Мины шепот прозвучал как гром. Голос очень напоминал голос ее сына, Квинси. Хотя свет от лампады по-прежнему слепил, она справилась с болью и заставила себя открыть глаза. Все теперь было более ярким, отчетливым; тень отступила, и возникло любимое лицо. Наконец-тоон вернулся, живой и здоровый!.. Но в радостном воссоединении ей было отказано. Лицо сына обратилось в маску ужаса. Тотчас накатили вина и стыд; эмоций такой силы ей испытывать еще не доводилось.

— Квинси, прости меня.

Как только ее разум начал проясняться, клыки ушли обратно в десны. От вида Квинси у Мины разрывалось сердце. Ее переполняло желание приласкать сына. Дракула сказал правду: если она чувствует любовь, боль и укоры совести, значит, она сохранила душу. Она не стала демоном.

— Моя мать мертва, — произнес Квинси, отходя назад.

— Нет! ван Хелсинг был неправ! — воскликнула Мина судорожно пытаясь найти верные слова. Она заметила, как Квинси вздрогнул при упоминании имени профессора. В его глазах читалась страшная мука. — Я все еще твоя мать, Квинси!

Она протянула к нему руки, надеясь на прощение.

Вдруг энергия, излучаемая телом ее сына, изменила цвет с белого и светло-голубого на темно-красный. Выражение его лица также поменялось. Логика брала верх над примитивными инстинктами.

— Нет! — Квинси оттолкнул мать от себя с такой силой, что та отлетела обратно в ящик и, проломив боковую стенку, рухнула на скользкий каменный пол. Она была все еще слаба после трансформации и сильно нуждалась в крови.

Мина с трудом поднялась на ноги. Квинси отступил от нее еще дальше, недоверчиво качая головой, не в силах скрыть омерзения. Теперь энергия, исходящая от него, стала черной, в глаза вернулась сосредоточенность. В его голове бушевала одна-единственная мысль: убить.

— Квинси, нет! — взмолилась Мина, ковыляя к нему.

Юноша подобрал с пола сломанный черенок от лопаты.

Его кулаки так сильно сжали импровизированный кол, что из пальцев пошла кровь. Чтобы не соблазниться сладостным ароматом, Мина отошла чуть назад.

По лицу Квинси стекали слезы. Не говоря ни слова, он развернулся и с невероятной быстротой побежал прочь.

— Постой! Я сама приняла решение! — закричала Мина ему вслед. — Так было надо, чтобы защитить тебя от Батори!

На неверных ногах она сделала еще несколько шагов и рухнула. В таком состоянии ей ни за что не догнать сына, не удержать его от смертельной ошибки. Чтобы обрести силу, нужна кровь. Надо добраться до Квинси прежде, чем он предстанет перед Дракулой. Мина сама заставила того поклясться, что он не заберет ее сына. И Дракула не нарушит своего слова даже ради самообороны — в этом Мина была уверена. По-настоящему ее пугало простодушие Квинси. Сейчас мальчик мог принять сторону Батори — в надежде отомстить Дракуле.

Непривычно обостренные чувства затрудняли погоню за сыном. Мина чуяла запах разлагающихся в могилах тел, плесени на камнях, помета животных, сырости; слышала, как эхом отражается от стен гулкий топот бегущего по лестнице Квинси. Оглушал даже грохот капель воды, падающих в лужу в углу. Да, бедная Люси могла сойти с ума от навалившихся на нее ощущений… После того как ван Хелсинг неумело провел переливание крови, она впала в кому, а затем вдруг очнулась в гробу — не понимая, что происходит, сгорая от необъяснимой жажды крови. Наставника для нее не нашлось. Спасаясь от ватаги «героев», Дракула никак не мог объяснить Люси, что такое быть вампиром. Теперь ясно, почему ее подруга накинулась на первого же встречного — ребенка. Жажда была невыносима. Мина с огромным трудом не теряла сосредоточенности. Ее подготовил Дракула. Она знала, что с ней происходит — и что теперь делать, чтобы остановить Квинси.

Требовалась кровь. Голод бушевал не только в желудке: она ощущала его каждой своей частичкой. Яд, который преобразил Мину, насыщал клетки ее организма, и чем больше клеток насыщалось, тем меньше яда оставалось в сердце. Тело стремительно поглощало вампирскую кровь. Ей нужно было еще, пока она не сожрала себя заживо.

Уши уловили тихий писк: мимо пробегали мелкие грызуны. Мина повернула голову; у нее тут же выросли клыки и почернели глаза. Отбросив в сторону отвращение, она набросилась на грызунов, ловя их руками и клыками разрывая им глотки. Пронзительный визг оглушал, — и все же Мина продолжала пить. У нее не было выбора. Кровь есть жизнь!

Глава LXI

Свирепость Дракулы застала Батори врасплох. Графиня едва успевала отражать безжалостные удары противника и с каждым взмахом меча все дальше отступала по скользкой лестнице. Она приняла верное решение, когда поехала на карете и приберегла силы. Теперь ей понадобится вся ее мощь. Тем лучше. Она отдала бы все, что имеет, чтобы увидеть Дракулу поверженным.

Дракула теснил Батори все выше и выше по ступеням. Выглядел он сущим безумцем: зубы стиснуты, глаза широко распахнуты. Графиня скрежетала клыками, но старалась ничем не выдавать, как ей больно. В памяти всплыли слова наставника: «У боли мы учимся». Это был не тот Дракула, которого она видела в метро. Он заметно окреп. Несомненно, ему помогла исцелиться Мина. Ладно, о ней она позаботится позже.

Силы графини таяли с каждым ударом Дракулы, и это только придавало ему смелости. С каждым разом он рубил все исступленней. Но в голове Батори уже зрел новый план. Возможно, сейчас он сильнее, однако долго такой темп ему не выдержать. А в быстроте движений она всегда его превосходила.

Дракула разразился серией бешеных ударов. Батори едва успевала поднимать меч и отражать атаки. Торжествующее выражение на лице врага приводило графиню в ярость. У нее не осталось иного выхода, как развернуться и, волоча меч за собой, взлететь наверх, к следующему пролету. Пусть думает, что она измотана до предела и готова сдаться. Дракула медленно надвигался на нее — не сомневаясь, что каждая ступенька приближает его к победе. В своем высокомерии он зашел так далеко, что меч держал теперь сбоку, острием к земле, будто его противник не представлял уже никакой опасности.

Приди ко мне. Приди и умри.

Ступив на лестничную площадку, князь не бросился в атаку; он просто стоял и созерцал ее погубленную красоту. Злоба схлынула с его лица, оставив после себя только грусть. Графиня поняла, о чем он думает. Убив ее, Дракула уничтожит часть себя. Оба они из одного теста: двое не-мертвых, склонных к уединенной жизни. Они могли стать союзниками, спутниками. Но из-за того, что Батори отвернулась от Бога, Дракуле пришлось отвернуться от нее.

Наконец выражение его лица изменилось. Похоже, князь смирился с тем, что нужно поставить точку в истории их многолетней вражды. Решил, что настал момент лишить ее жизни. Глупец.

Дракула поднял меч, намереваясь одним ударом снести Батори голову. Неизменно благородный, он окажет ей милость — даст безболезненную смерть.

В последнюю секунду графиня привела в действие свой план. Прежде чем сталь клинка Дракулы рассекла ее шею, Батори использовала преимущество в скорости. Молниеносным движением она подогнула колени и отпрянула назад. Меч пронесся на волосок от ее носа и, не найдя цели, повлек Дракулу за собой. Теперь Батори двигалась так стремительно, что человеческий глаз не смог бы заметить ее перемещений. Сцепив мечи эфесами, она вырвала его клинок, а своим мечом описала окружность и обнажила грудь Дракулы, затем выхватила из плаща «кукри». Враг был в ее власти.

Батори с силой вонзила нож в тело князя и снизу вверх распорола ему живот. Дракула пронзительно закричал и повалился наземь; кровь била струей, окропляя Батори. Ему понадобились обе руки, чтобы сдержать красный поток, хлещущий из раны.

Батори отбросила меч и продемонстрировала нож.

— Помнишь его?

Искра ужаса, промелькнувшая в глазах Дракулы, была единственным ответом, который требовался графине.

— Наша битва окончена, и победил в ней не ты. Наконец-то я смогу править миром, как и подобает существу более высокого порядка. Человечество падет к моим ногам, взывая к Богу о помощи. И точно так же, как Бог повернулся спиной ко мне, он повернется спиной к человеку. Он забрал у меня все, что я любила, включая детей. Его законы обратили против меня мою же семью. Его законы подвигли моего мужа пытать меня, моих людей — сторониться меня. Что ж, я плюю на Бога и на его законы! И плюю на тебя, воина Господнего! Да, ты пришел мне на помощь, но когда я не смогла измениться, стать другой, и жаждала справедливого отмщения, ты попытался меня убить. Разве не заслужила я возмездия? Вот оно. В мире, который я создам, Богу места не будет.

Нож Квинси П. Морриса был всего лишь куском металла, однако воспоминания, связанные с ним, обладали истинной мощью. Батори повернула его в руке, чтобы князь хорошенько разглядел оружие и убедился, что в Трансильвании она воспользовалась им же. Князь смотрел на «кукри» как зачарованный. Вновь Дракула недооценил хитрость противника.

— На этот раз нож техасца завершит начатое, — промурлыкала графиня.

Дракула отступал, хватаясь за рану. Боялся он не только Батори. Его взгляд был обращен куда-то за ее спину.

Она посмотрела через плечо. Близился рассвет. Время истекало для них обоих.

В уши ей ударил пронзительный крик. Обернувшись, Батори увидела врага прямо перед собой. Плечо Дракулы врезалось ей в грудь, отбросив ее на каменные ступени. Князь подхватил меч, оброненный Батори, и прыгнул, в полете орошая противника кровью. Он приземлился на лестнице чуть повыше графини и ударил, пытаясь рассечь ее голову надвое.

Неужели он так ничего и не усвоил? Батори перекатилась на бок, и меч Дракулы врезался в ступени. Графиня ринулась за мечом Дракулы, все еще воткнутым в землю. Они обменялись оружием. Выставив меч перед собой, Батори кинулась на врага: победа была близка.

Глаза Дракулы стали похожи на глаза рептилии, кожа приобрела мертвенно-зеленый цвет, уши заострились, рот ощетинился частоколом окровавленных клыков. Лицо князя превращалось в отвратительное рыло, когда, находясьв опасности, он хотел навести страх на своих смертных противников. Однако на Батори это не действовало — ничего смертного в ней не осталось.

Батори бросилась в атаку, свирепостью и скоростью натиска вынудив врага отступить. Постепенно она загоняла Дракулу все выше; здесь скалы расступались, и спину князя ничто уже не защищало от восходящего солнца. Смертоносные лучи ударят сперва по нему, Батори же останется под укрытиемего тени. Сегодня ее ждет возвышение, а воина Господня гибель.

Графиня чувствовала, что с каждым ударом ее меча Дракула становится все слабее и слабее. Он отступал вверх по лестнице, из свежей раны хлестала кровь. Солнце уже начало жечь ему спину. Меч Батори ударялся о его клинок снова и снова, все быстрее и быстрее. Еще несколько ударов, и он останется безоружным. Тогда она пронзит ему сердце.

Мина пошатываясь брела по извилистым коридорам мрачного аббатства. Несмотря на темноту, видела она ясно. Дневное создание превратилось в ночного хищника,

Ее тело лихорадило: Мина по очереди боролась то с приступами голода, то с позывами тошноты. Внезапно почувствовав головокружение, она привалилась к холодной стене. В груди задрожало, и ее вырвало. Неужели тело отторгает крысиную кровь? Возможно, новообращенному вампиру подходит лишь человеческая…

Откуда-то издали доносился монотонный звук. Дождь барабанит по древесине… Наружная дверь! Мина побежала на звук, ухватившись за него, как за путеводную нить. Она чуяла сырость, тление далеких свечей, даже зловоние разлагающихся крыс в катакомбах. А еще — запах Квинси. Ее сын шел этим путем. Теперь она поняла слова Дракулы о том, что вампир находится на более высокой ступени развития, чем смертный. Хрупкая и слабая, Мина представляла собой нечто большее, чем человеческое существо. Впрочем, в ее страхе за Квинси человеческого было даже слишком много.

Ведомая чутьем и слухом, она наткнулась на огромные деревянные двери в передней части аббатства и распахнула их, но нахлынувшие словно ниоткуда боль и страх вынудили ее отступить обратно в тень. Солнце! Оно уже восходило на небосклон. Инстинкт подсказывал, что нужно отступить назад, во тьму, и спрятаться от света, однако необходимость спасти Квинси опять увлекла ее наружу. Солнечные лучи вонзились в кожу миллионами крошечных иголочек.

Мина бежала через поле вслепую, пока ее глаза не приспособились к свету. Снова накатили слабость и головокружение. Споткнувшись, она упала на землю. Затем, подняв глаза, увидела Квинси, стоящего между могил, и услышала звуки, похожие на удары мечей. Глаза сильно жгло, отчего ей приходилось щуриться. Она посмотрела туда же, куда смотрел сын.

На свету вырисовывались силуэты двух фигур. Скрестив мечи, они сражались на каменных ступенях. Дракула и Батори. Мина чувствовала, что мальчик в эту минуту решает, как действовать дальше: вмешаться или нет. Она с трудом поднялась на ноги. Нужно добраться до Квинси, пока он ничего не предпринял.

Квинси с замиранием сердца следил за развернувшейся на его глазах битвой. Дракула отступал. Похожая на скелет тварь, поражавшая стремительностью движений, неутомимо гнала его к вершине скалы, под лучи медленно встающего солнца. Квинси оставалось только подойти и довершить дело. Для этого не требовалось ничего, кроме смелости. И все же он не мог сдвинуться с места.

Обугленное существо, которое бьется с его смертельным врагом, — это, очевидно, та самая графиня, о которой предупреждал ван Хелсинг, Джек Потрошитель собственной персоной. Если ввязаться в бой на ее стороне сейчас, когда Дракула отступает, можно рассчитывать на победу. Инстинкт подсказывал Квинси проявить осторожность, но разум говорил: враг моего врага — мой друг.

Батори зашипела ртом, лишенным губ. Одержимость веками вела ее к этой минуте. Победа близка. Она без устали била по мечу Дракулы, чувствуя, что под лучами восходящего в небе солнца соперник теряет силу с каждым мгновением. Его дыхание стало тяжелым, кровь из раны текла ручьем. Настало время для заключительного рывка. Заглянув в глубины собственной души, Батори воззвала к воспоминаниям о всей боли и всех страданиях, которые ей пришлось испытать за долгую жизнь. Когда Дракула достиг последней ступени на вершине скалы, она собрала остаток сил и нанесла сокрушительный удар, вложив в него всю свою ярость.

Надломанная сталь клинка поддалась, и меч разлетелся на куски, повергнув своего хозяина на землю. Единственный глаз Батори вылез из орбиты в предвкушении убийства. Она чувствовала страх Дракулы. Только благоразумие мешало ей дать волю кровавым слезам радости. Все еще держа «кукри» в левой руке, правой Батори занесла над врагом меч и ударила, точно копьем, в самое сердце.

У Дракулы не оставалось пространства для маневра. Его смерть была предрешена. Но вдруг страх на лице существа, лежавшего перед Батори, сменился кривой усмешкой. Когда клинок и его сердце разделяли считанные дюймы, князь тьмы протянул руку и схватил обоюдоострый меч в кулак, отводя смертельный удар. Острое как бритва лезвие отсекло ему пальцы. Клинок Батори ушел в сторону.

Не попав в князя, меч врезался в каменную ступень, брызнул фонтан искр. По инерции графиня повалилась на смертного врага. В то же мгновение Дракула подхватил с земли сломанный меч и вонзил его в живот Батори. Клинок пробуравил ее обугленную плоть и вылез из спины.

Батори рискнула и проиграла. И где здесь справедливость? Так не должно было случиться. Все ее интриги, все махинации, все планы оказались лишь пеплом, который развеют ветры времен. Превозмогая невообразимую боль, она через силу смотрела на улыбающееся лицо Дракулы, который снова принял людское обличье. Ее обставил мастер. Заглянув к ней в душу, он раскусил ее ярость, ее надменность. Важнее всего, он познал ее одержимость. Дракула не случайно подобрал ее надломившийся клинок, и его страх тоже был не более чем уловкой. Дракула сыграл свою роль, как настоящий актер. Она забыла золотое правило боя, которому учил ее наставник: никогда не недооценивай противника.

Дракула вытащил сломанный клинок из живота Батори. На его лице не было ни ликования, ни счастья.

— Если рыцарю Господнему, стоящему за правду, брошен вызов, то ни единожды не потерпит он поражения от того, кто стоит за ложь.

Упоминание о Боге взбесило ее. Исторгнув крик из самой глубины злобной души, Батори заставила себя выпрямиться и ударить ножом, который все еще держала в свободной руке, Дракуле в горло. Алая жидкость гейзером выстрелила из раны. Забыв о собственной непереносимой боли, Батори разразилась безудержным смехом. Уж слишком приятно было увидеть боль на лице врага, когда он поднял покалеченную руку, чтобы остановить кровь.

Лицо его исказилось гневом. Собрав здоровую правую руку в могучий кулак, Дракула с силой ударил Батори в живот. Раздался отвратительный звук рвущейся плоти. Она чувствовала, как его кулак поднимается выше, разрывая органы и доставая до ребер.

— Бог любил тебя, — прорычал он, — но ты стала убивать, потому что не захотела принять Его любовь. Во всех твоих преступлениях виновата ты одна.

Пальцы Дракулы обхватили ее сердце. И сжали. Затем он выдернул руку. Батори смотрела на свое черное, все еще бьющееся сердце, зажатое в его кулаке.

Издав предсмертный стон, она ударила ножом в грудь Дракулы. Чтобы пронзить сердце врага, сил у нее не хватило бы; это она понимала. Но кровотечение из уже нанесенных ран, а также поднимающееся со спины солнце, несомненно, прикончат его. Они оба выиграли — и оба проиграли.

На последнем издыхании, не желая умирать у ног Дракулы, Батори покатилась вниз по каменным ступеням. Она слышала, как ломаются ее кости, однако боли не чувствовала. Скоро Дракула будет мертв, и хотя она уже не увидит этого, смерть воина Господнего расчистит путь для нового мирового порядка. Ее последняя мысль была о том, что графиня Елизавета Батори — оскорбленная, обесчещенная и униженная — восстала из мертвых и стала орудием, Приблизившим крушение мира: подходящая эпитафия для той, от кого отвернулся Бог.

Квинси видел, как Батори покатилась по лестнице. Дракула остался один, и из его груди все еще торчал «кукри». Через несколько мгновений выйдет солнце.

Юноша сжал в руке деревянный кол. Пришел его черед. Дракула должен умереть.

Он рванулся вперед.

— Квинси, погоди! — закричала откуда-то сзади Мина.

Голос матери лишь сильнее разжег жажду крови. Квинси даже не оглянулся. Настало время свершить правосудие над человеком, который разрушил его семью.

— Дракула! Вот я!

Глава XLII

Солнце еще не успело взойти высоко, а кожа на Мине уже пылала. Разум говорил ее телу подняться и остановить Квинси, но то не спешило выполнять приказ. Хватаясь за надгробия, Мина ползла вперед. Из-за недостатка свежей крови ее одолевала слабость. В отчаянии она выкрикнула:

— Квинси! Стой!

Квинси издал боевой крик и поднял над головой сломанный наконечник лопаты. Он стремительно бежал на Дракулу, однако тот даже не повернулся. Юноша в удивлении замер. Всадить нож в спину врага не делает чести никому.

Да к черту вопросы чести — дело жизни и смерти! Он занес острый черенок повыше и примерился. Вдруг голова взорвалась болью, точно в череп ему вбили гвоздь. «Ты вправду способен убить меня, Квинси? Меня, кого ты так любил?»

Квинси замер, борясь с чужеродными мыслями. Казалось, мозг и тело больше ему не подчиняются. Облака сгущались, закрывая солнце. Теперь он понимал, почему враг не повернулся к нему лицом: Дракула сосредотачивал силу на небе. Только теперь вампир посмотрел на него.

В безумном рвении уничтожить врага Квинси не предвидел, что при взгляде на Дракулу увидит лицо Басараба. Перерезанное горло и вспоротый живот, рука без пальцев, окровавленный обрубок конечности и рваная рана на груди, из которой хлестала кровь — все это придавало вампиру такой жалкий и болезненный вид, что сердце Квинси внезапно пронзило сострадание. Не к Дракуле, убившему его отца и изнасиловавшему мать, а к Басарабу.

— Так это ты.  ван Хелсинг говорил мне… и все равно я не оставлял надежды.

Не в силах противиться голосу, звучавшему в голове, Квинси неохотно разжал руки, и кол упал на землю. Признавая поражение, он отступил назад.

— Я не могу.

Превозмогая боль, Дракула проговорил:

— Прости, что я тебя обманул, но Батори должна была считать меня мертвым. Личина Басараба дала мне возможность спрятаться, оставаясь у всех на виду.

Образы вихрем проносились у Квинси в голове, раскрывая ему правду… или одну из ее версий. Выходит, настоящая злодейка — Батори, а действия Дракулы имели своей цельюодно — защитить Квинси и его мать. Он не знал чему верить. Истинны ли все эти образы? Неужели Дракула с самого начала был на их стороне?

Тем не менее Басараб ему лгал…

— Я любил тебя! Доверял тебе! А ты использовал и предал меня!

Беспощадные солнечные лучи теперь падали прямо на  темного князя. Кожа Дракулы ссыхалась и покрывалась морцинами, под плотью проступали кости, подобно вершинам дюн в пустыне. Вампир стремительно разлагался, силы покидали его. Облака начали рассеиваться.

— Подумай, почему ты хочешь меня убить, — прохрипел Дракула. — мы одно целое. Убив меня, ты погубишь и себя.

Квинси только покачал головой. Не важно виновата в  чем-то Батори или нет. Если бы темный князь не приехал в Англию, если бы его зло не разъело семью Харкеров, как злокачественная опухоль, Батори никогда бы и не появилась. Кто из них учинил расправу над отцом не имело значения.

Наконец разум юноши прояснился.  Схватив Дракулу за плащ, он притянул его к себе, насколько позволял утопленный в груди нож, и посмотрел прямо в глаза.

— Ты убил моего отца!

Он ожидал, что последует борьба, но Дракула лишь улыбнулся. Частички обожженной плоти опадали с уголков его рта.

— Квинси, — промолвил он спокойным голосом, — разве ты еще не понял? Я не убивал человека, которого ты знал как своего отца. Квинси, твой отец — это я.

Потрясенный до глубины души, Квинси выпустил Дракулу из рук, и вампир рухнул на лестницу. Но уже через мгновение юноша кинулся вперед и вцепился обеими руками в рукоять «кукри».

— Ложь!

Дракула не пытался сопротивляться. Он раскинул руки в стороны, предоставляя нож, а вместе с ним и свою жизнь, в полную власть Квинси.

— Попробуй, если осмелишься, — с вызовом произнес вампир.

Видимо, последние силы Дракулы иссякли, потому что облака окончательно рассеялись. Теперь лучи солнца озаряли всю его фигуру.

Настала минута, о которой предупреждал ван Хелсинг. Кто он — хилый мальчишка или мужчина, которому достанет мудрости и силы, чтобы довести начатое до конца? Квинси смотрел на человека, которого всегда считал врагом, на того, кто назвал его сейчас своим сыном. Из-под одежды Дракулы просачивался дым, оголенные конечности начали тлеть. Квинси колебался. Всадив нож по самую рукоятку, он станет таким же убийцей, как и демон, лежащий перед ним. Это ли уготовано ему Богом?

— Ты ведь хотел знать правду, не так ли? — проскрежетал Дракула. — Правду, которую от тебя так отчаянно скрывали… Я познал твою мать раньше твоего отца, ты плод моего семени. Моя кровь течет по твоим жилам.

Боль вновь пронзила голову Квинси, и он попятился, выпустив нож из рук. Теперь в его голове звенел голос Мины. Прости меня, сынок. Он говорит правду.

Все, во что Квинси верил, чем жил, оказалось ложью. Он опустил глаза на Дракулу. Кожа вампира истаивала на глазах, но Квинси солнечные лучи не причиняли никакого вреда. Он все еще оставался человеком… Значит, свободы принимать решения у него никто не отнимет. У него есть выбор.

— Я сын Джонатана Харкера и раб Божий.

Дракула бросил долгий взгляд на Мину. Лицо его выражало покорность и смирение.

Затем он поднялся с земли и прыгнул с края обрыва, мгновенно обратившись в огненный шар.

Солнце сделало свое дело. Свет победил тьму.

Юноше оставалось лишь беспомощно наблюдать, как пылающий кусок плоти пролетел три сотни футов и врезался в беснующиеся морские волны. За спиной истошно закричала мать. Квинси ничего не почувствовал.

Труп Дракулы рухнул в море и тут же исчез из виду, оставив след из черного дыма. Мина зашлась в отчаянных рыданиях. Она так долго боролась со своими истинными чувствами, столько времени потратила зря…

От ее рук поднимался дым. Лучи солнца, попадая на кожу, причиняли жгучую боль. Мина успела сделать еще несколько шагов по кладбищу, прежде чем силы окончательно ей изменили. Упав, она поползла на локтях и коленях, процарапывая путь когтями, стремясь добраться до сына. Возможно, теперь, узнав правду, он взглянет на ее выбор новыми глазами и сумеет ее простить. Она так нуждается в его прощении…

Но он даже не обернулся — просто стоял на краю обрыва, глубоко погрузившись в раздумья.

— Уедем вместе, сынок! — взмолилась Мина. — Я многое должна тебе рассказать, ко многому тебя подготовить.

Квинси опустил взгляд на свои руки, измаранные кровью и грязью, и произнес слова, которые ударили в сердце Мины больнее, чем любой осиновый кол:

— Моя мать мертва.

Он повернулся к ней спиной и побежал прочь, не оборачиваясь.

Глядя ему вслед, Мина чувствовала бесконечную пустоту. Да, она спасла сына, однако победа далась слишком тяжелой ценой. И все же оно того стоило: Квинси остался единственным хозяином своей судьбы.

Зато ее теперь ждало одиночество. Все, кого она любила, мертвы. Ей предстоит провести вечность одной. Какой прок от бессмертия, если не с кем его разделить?

Мина заковыляла к обрыву. Ноги ей лизали языки пламени, но боли не было — только ощущение, что жизнь подошла к концу. Она жаждала вновь увидеть Джонатана, Люси… всех друзей. Мечтала воссоединиться с темным князем. Путь выдался долгий и трудный; пора возвращаться домой. Она подняла руки к небу, вверяя свою душу Богу: Он прозреет ее сердце и в своей божественной мудрости простит ее.

На мгновение Мина зависла на краю обрыва, затем чуть подалась вперед — и через секунду уже летела вниз.

Вода и предательские скалы встретили ее. Один миг она созерцала собственное отражение в ореоле пламени, в следующий нахлынула темнота — и давно заслуженный покой.

Глава LXIII

Матрос Джон Коффи еле волочил ноги. Он допоздна пил в трюме с товарищами по команде и теперь пожинал плоды бурной ночи.

День был облачный, хотя солнце то и дело выглядывало из-за туч. Море волновалось. Огромный океанский лайнер стоял на якоре в двух милях от гавани Куинстауна, так как его габариты — чертовски внушительные! — не позволяли подойти к местному причалу. «Какого лешего строить такие громадины?» — думал моряк. Кому они хотят угодить? Ясное дело, не команде. На таком гигантском корабле на одного моряка приходился гораздо больший объем работы за ту же скудную плату.

Когда лайнер вставал на якорь вдали от берега, пассажиров доставляли в порт и обратно на пароме. Джону Коффи изрядно повезло, что этим прохладным утром его закрепили за «Америкой» — одним из небольших пассажирских паромов. В Куинстауне он родился, но о посещении близких речи не шло: ему был дан приказ как можно быстрее обернуться туда и обратно. Огромный океанский лайнер вышел в первое плавание, и его владельцы всерьез настроились побить все рекорды скорости на пути в Нью-Йорк.

Коффи ходил в море два с лишним года, истирая руки в кровь за сущие гроши. Больше, чем на этом лайнере, ему еще нигде не платили, хотя скопить деньжат не получалось и здесь.

«Америка» подняла якорь и пошла в сторону порта. Дела в Куинстауне нашлись у семерых пассажиров. Пока суденышко неспешно пересекало бухту Коб, Коффи не спускал воспаленных глаз с собора святого Колмена, примостившегося на склоне холма. Строительство храма началось более сорока лет назад; судя по лесам, выросшим на колокольнях, недалеко и завершение. С 1891 года, когда пароход «Невада» увлек навстречу новой жизни первую партию ирландских эмигрантов, Куинстаун стал воротами в Америку. Хотя Коффи не раз бывал в Нью-Йорке, сердце его всегда тосковало по родному приморскому городку. А еще, как назло, паром должен был высадить пассажиров на тринадцатом причале. Несчастливое число! Неплохо бы помолиться в церкви, прежде чем пускаться в открытое плавание на этой огромной посудине…

Коффи со вздохом уставился на пирс, где сотня пассажиров третьего класса ожидала посадки. Приехали из разных частей Европы, надеясь на лучшую жизнь. Одному Богу известно, что их ждет по прибытии в Америку.

Проверив у всех билеты и внеся имена пассажиров в списки, Коффи вместе с остальными моряками начал погрузку парома.

С берега послышался голос:

— Подождите!

Подняв взгляд, Коффи увидел растрепанного мужчину, бегущего по причалу — судя по плачевному состоянию его одежды, какой-то бродяга, задумавший доплыть до Америки зайцем.

— Эй, вы, далеко ли собрались?

— Прошу прощения, — с запинкой проговорил оборванец. Судя по акценту — англичанин, и не из бедных, чего Коффи никак не ожидал. В его полубезумном взгляде читалась растерянность. Моряк нутром чуял: что-то с этим типом не так. Такой же взгляд был у его отца, когда тот вернулся с войны — взгляд человека, натворившего немало страшных вещей. И еще одна неожиданность: мужчина протянул Коффи листок бумаги, в центре которого стояли знакомые ярко-красные буквы: «ПОСАДОЧНЫЙ ТАЛОН».

— Палуба «В», первый класс? — с сомнением произнес Коффи, еще раз оглядев обноски на бродяге. — Хотите сказать, что вы доктор Филдинг? — Странный тип на вид казался моложе его; в таком возрасте у человека не может быть медицинской практики. Дело ясное: украл билету настоящего доктора Филдинга. Коффи обратил внимание на подозрительную сумку, свисавшую у мужчины с плеча. — А это, значит, ваш саквояж?

— Ах… со мной произошла неприятность — думаю, по моему виду это заметно. Саквояж я потерял, — ответил бродяга, затянув кожаные лямки потуже.

— Потеряли?

Ну вот, сейчас он даст стрекача — номер не прошел.

Парень бросил на Коффи такой взгляд, что у него мурашки побежали по коже.

— Покажите вашу лицензию и паспорт.

Оборванец достал из кармана бумажник и вложил в руки Коффи. К его изумлению, внутри лежала зеленая купюра. Выглядела она необычно, и моряк не сразу понял, что перед ним американская валюта. На бумаге стояла ярко-желтая цифра «20» и слова «ОБЕСПЕЧЕНО ЗОЛОТЫМ РЕЗЕРВОМ». Коффи моргнул. Чтобы убедиться в реальности купюры, он дотронулся до нее и только тогда понял, что на самом деле бумажек целых пять. Сто долларов. Столько ему не заработать и за год. В этих деньгах его шанс начать новую жизнь.

— Бумаги в полном порядке, — объявил Коффи. — Вы как раз вовремя, доктор. Прошу сюда.

На пристани стояла груда ящиков, которые требовалось перевезти на лайнер. Закончив с погрузкой, Коффи дал себе слово, что еще до вечера заскочит в собор святого Колмена и покается в сегодняшнем грехе.

«Доктор Филдинг» высадился с парома и взошел на борт гигантского лайнера. Преодолев впечатляющую размерами лестницу и очутившись на прогулочной палубе, он побрел вдоль кормового фальшборта. Напыщенные аристократы и буржуа откровенно над ним потешались. Странно еще, что никто не принял его за пассажира третьего класса, случайно забредшего на запретную территорию, и не донес команде.

Наконец-то выдалась минутка покоя… Для человека, который не знал больше, кто он такой, имя «доктор Филдинг» годилось не хуже любого другого. Когда-то он был тезкой Квинси Морриса — отважного героя, погибшего в схватке со злом. Квинси Харкер отныне недостоин носить это имя. Ему вспомнилось бегство из Карфакса, вспомнился миг, когда пришло чувство, что его мать мертва, окончательно мертва.

Несколько дней юноша бесцельно бродил по холмам, совершенно не представляя, куда теперь идти и что делать. То ли случилось чудо, то ли просто повезло, но в конце концов он наткнулся на лошадь, которую украл в Уитби. Той ночью, когда она упала без сил, Квинси обошелся с ней милосердно. И как только животное сумело его найти? Тут ему бросилось в глаза то, чего он не заметил в пылу погони: к седлу была приторочена сумка. Господь указывал ему путь.

В сумке лежал бумажник некоего доктора Филдинга с тремястами американскими долларами внутри и билетом первого класса на лайнер до Нью-Йорка. Первым порывом Квинси было разыскать славного доктора и вернуть ему вещи вместе с лошадью. Хотелось видеть в себе человека с высокими моральными устоями, пускай даже его отец — Дракула. Увы, в конечном счете он показал себя трусом…

И все же теперь, на палубе могучего парохода, он не мог отделаться от чувства, что стоит на пороге великих приключений.

Переправив сотню новоприбывших пассажиров на лайнер, Коффи приступил к последнему делу на это утро. Ему предстояло переместить груз с парома в чрево корабля. Потом, когда громадное судно отчалит, он вернется в Куинстаун, исповедается — и навсегда исчезнет, чтобы начать новую жизнь.

Коффи прикрепил трос к двум оставшимся ящикам, затем поднялся на борт и вместе с товарищами подтянул их по трапу ко входу в трюм. На обоих ящиках значилась надпись: «СОБСТВЕННОСТЬ ВЛАДИМИРА БАСАРАБА. КУИНСТАУН, ИРЛАНДИЯ. ДОСТАВИТЬ В НЬЮ-ЙОРК, СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ».

Двери грузового отсека закрыли. Теперь Коффи был свободен. Отделившись от других моряков, он незаметно проскользнул на нижнюю палубу «Америки» и спрятался под большим брезентовым мешком. Похлопав по карману, Коффи с удовлетворением отметил, что деньги на месте. Его товарищи поднялись по трапу и исчезли на борту могучего лайнера. Затем паром отошел от судна и взял курс на Куинстаун. До дома теперь было рукой подать.

Когда суденышко встало у тринадцатого пирса, Коффи бросил последний взгляд на название, выведенное краской на корме парохода. Прежде чем сойти на берег, лучше дождаться темноты. Ни с того ни с сего им завладело чувство страха. Интуиция подсказывала, что бродяге и всем другим людям на борту отчалившего корабля угрожает опасность. Хорошо бы этот грандиозный лайнер, «Титаник», и впрямь оказался таким непотопляемым, каким считали его высшие мореходные чины.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Абрахам (Брэм) Стокер родился 8 ноября 1847 г. в городке Клонтарф вблизи от Дублина. Его отец, Джон Абрахам Стокер, служил мелким чиновником в британской администрации. Его мать, урожденная Шарлотта Торнли из местечка Слайго на западе Ирландии, была активной поборницей гражданских прав. Стокеры исповедовали протестантство и посещали англиканскую церковь Ирландии. Брэм стал третьим ребенком из семи: у него было четверо братьев (Уильям Торнли, Томас, Ричард, Джордж) и две сестры (Маргарет и Матильда).

Мальчик много болел, но о его таинственной хвори почти ничего неизвестно. В детстве Брэм провел немало часов, слушая диковинные сказки и легенды провинциального Слайго, которые рассказывала ему мать. Во многих из них речь шла о смерти и сверхъестественных материях. В чем бы ни состояла природа его недуга, но ко времени поступления в дублинский Тринити-колледж в 1864 г. Брэм Стокер превратился в крепкого юношу и впоследствии добился больших успехов в спорте, особенно в футболе, спортивной ходьбе и тяжелой атлетике. Кроме того, он удостоился официальных похвал за достижения в ораторском искусстве и полемике и стал председателем университетского философского общества.

По окончании колледжа Брэм последовал примеру отца и поступил на государственную службу. В эти же годы он начал писать рецензии для театральной рубрики в местной газете. Благодаря одной из них — благосклонному разбору новой постановки «Гамлета» — состоялась его встреча с Генри Ирвингом, который впоследствии прославился как один из величайших актеров шекспировского репертуара, подаренных миру викторианской эпохой. Они стали друзьями. В 1878 г., вскоре после женитьбы на Флоренс Бэлкомб (за которой также ухаживал Оскар Уайльд), Стокер согласился на должность исполнительного администратора в театре «Лицей», который Ирвинг незадолго перед этим основал в Лондоне. В этом качестве он проработал вплоть до смерти актера в 1905 г. Почти все произведения Стокера писались урывками, когда его необычайно плотный график позволял взять передышку. Его основные занятия сводились к организации гастролей «Лицея» по стране и за рубежом, ведению финансовой отчетности и секретарским обязанностям. Его стараниями труппа восемь раз выезжала в туры по Северной Америке; во время этих поездок Стокер познакомился с поэтом Уолтом Уитменом, которого очень ценил, и Марком Твеном. Благодаря работе со знаменитым актером (которого королева Виктория в 1895 г. возвела в рыцарское достоинство) у него завязались дружеские отношения со многими видными людьми эпохи — в частности, с Альфредом Теннисоном[49], сэром Ричардом Бертоном и Уильямом Гладстоном. Однако наиболее значительной фигурой в его жизни оставался сам Ирвинг; в «Воспоминаниях о Генри Ирвинге», выпущенных в 1906 г., Стокер с восторгом рассказывает об этом человеке, которому был всей душой предан и которого искренне уважал.

Хотя самым известным произведением Брэма Стокера остается «Дракула», его творческое наследие включает в себя еще несколько романов и сборников рассказов. Умер Стокер 20 апреля 1912 г. (всего через пять дней после крушения «Титаника»), пережив два инсульта и хроническое воспаление почек. Его кремированные останки покоятсяв лондонском колумбарии Голдерз-Грин. Автор некролога «Таймс» уверенно заявлял, что Стокера будут помнив прежде всего по его связи с Генри Ирвингом. Как мы теперь знаем, все сложилось несколько иначе.

Первое издание «Дракулы» вышло Лондоне в 1897 г. Из записок[50] Стокера явствует, что над книгой он работал с перерывами более шести лет, в том числе на отдыхе и во время североамериканских гастролей «Лицея». Первоначальное название романа звучало как «Не-мертвый». 18 мая, за считанные дни до выхода книги, в театре «Лицей» состоялось художественное чтение «Дракулы», имеющее целью утвердить авторские права Стокера. Актеры декламировали текст перед кучкой сотрудников театра и случайных прохожих; публике историю о вампирах преподнесли под заглавием «Дракула, или Не-мертвый». Чтение продолжалось около четырех часов; эту версию романа Стокер сделал на скорую руку, кое-как связав между собой несколько крупных кусков текста. Окончательное название, «Дракула», было утверждено буквально в последнюю минуту.

Планировал ли Стокер создать продолжение «Дракулы», остается только догадываться. Весьма живучим оказался слух, что писатель «подумывал отправить Дракулу в Америку»,[51] но доказательств его правомочности пока не обнаружено. С другой стороны, концовка романа вышла достаточно неопределенной, чтобы оправдать появление второй книги, в которой граф оказался бы жив. Сам способ, которым герои уничтожают Дракулу, расходится с описанным в предыдущих главах: в сердце вгоняется кол, после этого вампиру отрезают голову. Вместо этого графа отправляют на тот свет при помощи двух ножей: кривого «кукри» и обычного охотничьего. Более того, из текста не ясно, перерубил ли нож Джонатана шею Дракулы или нет. Не менее двусмысленно выглядит заявление Мины, что тело вампира «рассыпалось в прах». Означает ли этот факт окончательную его гибель или это лишь одна из трансформаций, которые так хорошо удаются графу? Неопределенность вносит и еще один фактор: Стокер (или его редактор) подкорректировал исходный вариант концовки, согласно которому замок Дракулы должен был исчезнуть в результате колоссального взрыва, вызванного естественными причинами. Не объясняется ли это изменение тем, что писатель хотел сделать концовку более неоднозначной? Трудно сказать. Разумеется, если вспомнить о ляпах и неточностях, на которые так богат текст «Дракулы», можно списать все на небрежность или спешку автора. Но так или иначе, роман Стокера уже породил некоторое число сиквелов и приквелов, что лишь свидетельствует о его неиссякающей притягательности и художественной силе.

«Дракула бессмертен» — это многогранное продолжение многослойной книги. Дейкр Стокер и Йен Холт обратились к судьбе выживших персонажей: доктора Джека Сьюарда, Артура Холмвуда (лорда Годалминга), Абрахама ван Хелсинга, Джонатана Харкера и Мины Харкер. Столкновение с Дракулой нанесло непоправимый ущерб личной и профессиональной жизни каждого из них. Сьюард пал рабом морфийной зависимости. Артур, пытаясь заглушить тоску по Люси, не смог найти утешения в новом браке и сильно отдалился от старых друзей, ван Хелсинг, теперь уже глубокий старик, все еще одержим идеей выследить и уничтожить монстра. Брак Джонатана и Мины разъедают воспоминания обоих о Дракуле.

Сквозь призму восприятия этих персонажей мы заново переживаем важные для них события, описанные в романе Стокера: смерть Люси, помешательство Ренфилда, «кровавое причащение» Мины, погоня по Трансильвании, последняя схватка с Дракулой. Объединяющим элементом служит Квинси Харкер, сын Джонатана и Мины, чье полное имя, по словам отца, «включает в себя имена всех наших друзей». Упомянутый одной строкой в «Эпилоге» романа, Квинси становится первым представителем нового поколения.

Действие «Дракулы не-мертвого» происходит в 1912 г., и выбор даты неслучаен. Во-первых, он позволяет ввести в повествование самого Брэма Стокера (писатель скончался в апреле того же года). Что еще важнее, у авторов появляется возможность изящно увязать концовку с отплытием «Титаника». Этот прием закладывает фундамент для продолжения: не исключено, что Дракула и в самом деле доберется до Америки.

Теми же соображениями продиктована необходимость изменить датировку некоторых событий оригинального романа. И в записках автора, и в самом тексте время действия четко обозначено как 1893 г. Чтобы Квинси Харкер предстал перед читателем уже взрослым человеком и смог послужить двигателем сюжета, Стокер и Холт сочли нужным перенести коллизии «Дракулы» на несколько лет в прошлое. Их выбор пал на 1888 г. — и столь же неслучайно. С августа по ноябрь 1888 г. Джек Потрошитель убил пять женщин в Уайтчепеле, одном из районов Лондона. В том, что Стокер знал об этих убийствах, нет никаких сомнений: он прямым текстом упоминает о них в предисловии к исландскому переводу романа, опубликованному в 1901 г. В «Дракуле не-мертвом» раскрытию личности Джека Потрошителя посвящена целая сюжетная линия.

Дракула, с которым мы встречаемся в романе, — это нечто большее, чем граф-вампир Брэма Стокера. Для начала он полностью отождествлен с Владом Колосажателем — румынским воеводой, жившим в пятнадцатом веке и печально известным своей жестокостью. Идея эта не нова: Рэймонд Макнелли и Раду Флореску популяризировали ее в известной книге «В поисках Дракулы» (1972), откуда она перекочевала в литературу и кино. Однако в книге Стокера эта связь не так очевидна. Имя «Влад» ни разу не упоминается ни в тексте, ни в записках автора; о прославивших его зверствах также не сказано ни слова. Более того, последние исследования показали, что Стокер знал очень мало об историческом Дракуле: кроме прозвища, еще лишь тот факт, что воевода перешел Дунай, объявив войну туркам, и был «недостойным братом».[52] Но для многих хватило и этого, чтобы два образа слились в один. Появления Влада в сиквеле стоило ожидать.

Однако Стокер и Холт подошли к персонажу творчески. В их романе Влад, он же Дракула, приезжает в Англию под видом Басараба (так называли себя представители рода, к которому принадлежал Влад Колосажатель) — актера, собирающего полные залы по всей Европе. Квинси сам зазывает его к себе на родину, в точности как Харкер-старший, проложивший для графа Дракулы дорогу на Британские острова. Из записок Стокера следует, что изначально в качестве места высадки графа рассматривался Дувр (туда и прибывает Басараб). Посетив немного позже городок Уитби на северо-восточном побережье Англии, писатель переменил решение в его пользу и даже сделал этот небольшой порт одним из главных мест действия.

Нетрудно заметить, что образ Басараба — в какой-то мере дань почтения сэру Генри Ирвингу, который умер в 1905 г. и потому не мог быть задействован как активный персонаж. На это указывают многие черты сюжета. Квинси Харкера тянет к Басарабу примерно так же, как тянуло самого Стокера к Ирвингу. Квинси мечтает увидеть Басараба в роли Дракулы; Стокера вполне могли посещать подобные мысли. Эпизод, где выясняется, что Басараб и есть граф из романа, умело обыгрывает широко распространенную среди литературоведов (хотя и не общепринятую) точку зрения, согласно которой Стокер писал образ вампира со своего деспотичного работодателя.

Разумеется, не все герои перекочевали в роман из «Дракулы», однако знатокам и «посвященным» предстоит обнаружить немало интригующих пересечений между текстами. Некоторые из них имеют второстепенный характер, как в случае с Брейтувейтом Лоури, товарищем Квинси по Сорбонне: в «Дракуле» это имя высечено на одном из надгробий в Уитби, о которых беседует с Миной и Люси мистер Свейлз;[53] строго говоря, Стокер обнаружил его на реальном кладбище. Другой пример — герой, который присутствовал в ранних набросках «Дракулы», некий сыщик по имени Котфорд. В «Дракуле не-мертвом» он получает новую жизнь как инспектор Котфорд — один из полисменов, работавших под руководством Фредерика Эбберлайна (историческое лицо) над делом Потрошителя. Инспектор не теряет надежды искупить свой провал, раскрыв дело двадцатипятилетней давности.[54]

Стокер и Холт вводят в повествование и других реально существовавших людей. Прежде всего это, конечно, Брэм Стокер собственной персоной. Из-за жестко заданных временных рамок соавторам пришлось допустить некоторые вольности в обращении с реальными фактами его жизни. В книге Стокер становится владельцем театра «Лицей» и руководит постановкой спектакля по своему же роману. Он признает, что «Дракула» родился из сплава его собственного сюжета и фантастической истории, которую поведал ему однажды в пивной какой-то старик. Лицом к лицу столкнувшись со своим героем (по трагическому стечению обстоятельств эта встреча заканчивается его инсультом), Стокер вынужден держать перед Басарабом ответ за противоречивые и необоснованные догадки, которые в романе выдаются за факты.

Еще одна историческая личность, попавшая на страницы книги, — это Элизабет Батори, венгерская графиня, пользующаяся дурной славой из-за привычки купаться в крови убитых дев. Как и в случае с Владом Колосажателем, ее имя часто связывают со Стокером и его романом, хотя объективных причин для этого еще меньше. Однако мощным художественным воздействием «Дракула не-мертвый» во многом обязан именно этой героине: благодаря ей авторы могут переместить ярлык «абсолютного зла» с Дракулы на другое существо.

Среди многочисленных достоинств этой книги — эпизодические персонажи, имена которых (иногда этим их роль и ограничивается) отсылают к людям, связанным с театром и/или развитием легенды о Дракуле в двадцатом веке: в числе прочих, это Гамильтон Дин, Том Рейнольдc, Джон Бэрримор, Рэймонд Хантли, Винсент Прайс, Питер Кашинг и Луи Журдан.[55] Другие, никак не связанные со Стокером или его творением, прочно привязывают действие к 1912 г. Так, история сохранила имя Анри Сейме, одного из пионеров авиации, в марте того памятного года совершившего беспосадочный перелет из Парижа в Лондон. Но, вероятно, ярче всего изобретательность авторов проявилась в использовании образа Джона Коффи. Этот моряк вошел в историю, поддавшись суеверному страху за судьбу «Титаника» и сойдя с лайнера в Куинстауне.

Ориентируясь главным образом на события предшествующего романа, Стокер и Холт довольно смело обращаются с реальными и литературными фактами — устраивают пожар в «Лицее», перемещают лечебницу Сьюарда в Уитби… Для некоторых героев они сочиняют предысторию: мы узнаем о том, что до помешательства Ренфнлд служил в юридической конторе Хокинса, и о том, при каких обстоятельствах познакомились Джонатан с Миной, а Сьюард открыл свою лечебницу. Соавторы рискнули даже изменить одну из важнейших дат классического романа: бегство Дракулы в Трансильванию смещается на несколько дней вперед, чтобы 9 ноября, на момент совершения Джеком Потрошителем пятого убийства, граф еще оставался бы в Лондоне и мог считаться одним из подозреваемых.

Иных пуристов такие «ошибки», искажающие классический текст, могут шокировать. И, хотя может показаться, что соавторы жертвуют точностью ради достижения творческих целей (имея, кстати, на это полное право), следует помнить еще вот о чем. Стокер и Холт как бы пересматривают «истинный» текст «Дракулы», который, в свою очередь, становится основой для этого продолжения; в то же время они признают, что существует множество разных «Дракул» — от первых набросков Стокера до позднейших голливудских экранизаций — и что границы между ними размыты. Стремление переосмысливать «Дракулу», придавать ему все новые и новые формы свидетельствует о неувядающей силе романа. Как выразился ван Хелсинг в самой первой книге, «круг постоянно расширяется, подобно кругам на воде от брошенного камня».

Элизабет Миллер Торонто, февраль 2009 г.

Элизабет Миллер, почетный профессор Мемориального университета Ньюфаундленда, известна во всем мире как специалист по Дракуле — как литературному, так и историческому персонажу. Выступила как один из редакторов (вторым был Роберт Эйтин-Бизанг) сборника «Наброски Брэма Стокера к «Дракуле»: Факсимильное издание» («Вrат Stoker's Notes for Dracula: A Facsimile Edition»), также является автором «Путеводителя по «Дракуле»» («А Dracula Handbook») и отмеченной несколькими наградами книги «Дракула: Чувство и чушь» («Dracula: Sense & Nonsense»). Регулярно выступает с лекциями по обеим сторонам Атлантики, не раз участвовала в подготовке документальных передач для радио и телевидения. На всемирном конгрессе «Дракула», состоявшемся в Румынии в 1995 г., доктору Миллер присудили почетный титул «Баронесса дома Дракулы». На ее веб-сайты — «официальную страницу» Дракулы и центр исследований «Дракула» — можно выйти через сайт www. blooferland. com.

От переводчика

Если уподобить современную культуру человеческому телу, то на шее получившегося исполина непременно отыщутся две маленькие дырочки — автограф графа Дракулы. Образ вампира-аристократа, порожденный фантазией Брэма Стокера и кровавой историей Средневековья, давно стал частьюновейшей мифологии. Мы видели Дракулу смешным и страшным, молодым и дряхлым, чернокожим и зеленым, как старая плесень. Однако над сонмом отражений и поныне возвышается глыбой бесконечно притягательный оригинал. Задумав собственную вылазку на графские развалины, Йен Холти Дейкр Стокер сделали ставку на верность корням — и не прогадали.

Поскольку сюжет продолжения плотно завязан на событиях и реалиях его предшественника, переводчику пришлосьучитывать сложившиеся на русскоязычном пространстве традиции перевода «Дракулы». Существует два основных перевода романа Брэма Стокера на русский язык. Наиболее распространен первый, выполненный Ниной Сандровой (Надеждой Яковлевной Гольдберг) еще до революции, однако он страдает множеством недостатков — от смысловых ошибок до отсутствия целых страниц текста. Перевод Татьяны Красавченко, впервые опубликованный в 2005 году издательством «Энигма», намного ближе к оригиналу, но очень своеобразнои непредсказуемо передает имена персонажей («ДжонатанГаркер», «доктор Сьюворд» и т. п.). В итоге переводчик данной книги принял решение оставить имена героев и географические названия в более привычной читателю транскрипции Сандровой, в то время как прямые цитаты из книги Стокера привести — с необходимыми изменениями — в более точной интерпретации Красавченко.

Для нового романа характерна насыщенность всякого рода аллюзиями и ссылками на реальные исторические события. Чтобы читатель смог по достоинству оценить изобретательность авторов, русский текст снабжен подробными примечаниями.

Что ж, приятного вам путешествия… и берегите шею!

Владислав Женевский

Примечания

1

Известный афоризм Роберта Льюиса Стивенсона — здесь и далее примеч. пер.

2

Имеется в виду печально известное парижское наводнение 1910 года.

3

Афоризм Джорджа Бернарда Шоу

4

Билеты, пожалуйста (фр.).

5

Конвенция была подписана в Гааге 23 января 1912 года и стала первым международным соглашением о контроле за оборотом наркотических веществ.

6

Что это такое (фр).

7

Районах, округах (фр.).

8

7 марта 1912 года — Театр «Одеон» — рю де Вожирар — Тел. 812.42 — 8 часов вечера — Париж, Франция

9

Знаменитая строка из баллады Готфрида Августа Бюргера «Ленора», которая цитировалась (на языке оригинала) и в романе Брэма Стокера.

10

Здесь и далее фрагменты из «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло (1564–1593) цитируются по переводу Н.Н. Амосовой. Символично, что роль Фауста считалась одной из лучшей в карьере Генри Ирвинга (см. главу V настоящего романа); об этом факте упоминает и Стокер в рассказе «Гость Дракулы».

11

Ты правишь даже в образе брата Мефистофеля (лат.).

12

Сооружение, известное как «Лондонский ипподром», было построено в первые годы XX века и использовалось не только для проведения скачек, но и как цирковая арена. В 1909 году владелец переоборудовал его под мюзик-холл и театр-варьете.

13

Согласно концепции креационизма многообразие форм в живой природе объясняется тем, что они сотворены Богом.

14

Боже мой (фр.).

15

Добрый вечер (фр.).

16

Гляди (фр.).

17

Луи Блерио (1872–1936) — французский изобретатель, предприниматель и авиатор.

18

Друг мой (фр.).

19

Достаточно (фр.).

20

Очень известным (фр.).

21

Удачи, мой друг (фр.).

22

Королева «Одеона» (фр.).

23

Консумацией (лат. consummation, «довершение») в старой Европе называли осуществление первого полового акта между супругами.

24

«Макбет», действие III, сцена четвертая.

25

[Вход] только для сотрудников театра (фр.).

26

Здесь и далее цитаты из трагедии Уильяма Шекспира «Ричард III» приводятся по переводу Б.Н. Лейтина.

27

Идемте (фр.).

28

Извините, мсье  Басараб (фр.).

29

Что произошло (фр.).

30

На общественных началах, безвозмездно (лат.).

31

Генеральная дирекция французской полиции.

32

[Он] жив (лат.).

33

Искаженный афоризм Карла Маркса, первоначально звучавший так: «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых».

34

Цитата из первой книги «Посланий» Горация.

35

Путешествие, поездка (фр.).

36

Галстук с широкими, как у шарфа, концами.

37

Явная ссылка на рассказ «Гость Дракулы», изначально представлявший собой одну из начальных глав романа, но не вошедший в окончательную версию.

38

«Мужчина посажен на кол» (фр.).

39

Уильям Моррис (1834–1896) — английский поэт, художник и декоратор.

40

Ощущения не обманывают Квинси: в романе Стокера таких слов нет.

41

Лука. 18:16.

42

В октябре 1888 года чиновник комитета бдительности Уайтчепела Джордж Ласк получил письмо, которое с большой долей вероятности мог написать Джек Потрошитель. Начиналось оно словами «Из ада».

43

Ссылка на известную сказку братьев Гримм «Гензель и Гретель»

44

Перевод М. Лозинского (действие V, сцена восьмая).

45

Что вы делаете? (фр.)

46

Это Дьявол! (фр.)

47

Святое убежище! (фр.)

48

Антихрист! (фр.)

49

Альфред Теннисон (1809–1892) — знаменитый английский поэт. Сэр Ричард Бертон (1821–1890) — путешественник, писатель, этнограф, лингвист. Уильям Гладстон (1809–1898) — государственный деятель и писатель.

50

См.: Вгаm Stoker's Notes for Dracula: A Facsimile Edition (McFarland, 2008). Издание подготовлено Робертом Эйтин-Бизангом  и Элизабет Миллер. (примеч. Э. Миллер)

51

Слова Роджера Шермана Хора приводятся то книге Дэвида Дж. Скала «Hollywood Gothic» (Faber and Faber, 2004)  (примеч. Э. Миллер).

52

См.: Elizabeth Miller, Dracula: Sense & Nonsense (Desert Island Books, 2006), глава 5. (примеч. Э. Миллер)

53

В традиционном переводе Н. Сандровой этот эпизод, занимающий у Стокера около трех страниц, дан в сокращенном — до одного предложения — пересказе.

54

Из героев, не попавших в окончательный вариант романа, также следует упомянуть Макса Виндсхеффеля (немецкий ученый, прототип ван Хелсинга) и Фрэнсиса Эйтауна (художник). В данном продолжении они появляются в качестве эпизодических персонажей, в главах XLVIII и L соответственно.

55

Актеров Рэймонда Хантли, Луи Журдана, а также Фрэнка Ланджелла и Кристофера Ли объединяет то, что все они воплотили на сцене или экране образ графа Дракулы. Британец Питер Кашинг в нескольких фильмах сыграл профессора ван Хелсинга, а легенда жанра ужасов Винсент Прайс выступил как рассказчик и ведущий в документальном сериале «Дракула, великий не-мертвый». Гамильтон Дин, друг семьи Стокеров, осуществил в 1924 году первую полноценную театральную постановку «Дракулы». Актер Том Рейнольдc участвовал в публичном чтении романа в театре «Лицей».

Content

Дейкр Стокер, Йен Холт
Дракула бессмертен

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава LIX

Глава LX

Глава LXI

Глава XLII

Глава LXIII

От переводчика

Примечания