Цветков Владимир Николаевич

Гусев Владимир Дмитриевич

Изнанка мира

Владимир Цветков

Владимир Гусев

Изнанка мира

Повесть

Изнанка мира

Глава первая

Летящий остановился. Подняв голову, бросил взгляд на палящее солнце. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как тропа вывела его к желтым холмам. Солнце отсюда казалось неподвижным. Вокруг было тихо. Летящий совершенно потерял чувство времени, и ему казалось, что он уже порядком запутался в этих холмах.

«Старьевщика бы сюда, — утомленно подумал он. — Работы ему хватило бы…»

Повсюду, куда ни глянь, были хаотично разбросаны остатки мебели, автоклавов, пластиковых книг и многих других старых и поломанных вещей.

— Почему она петляет? — пробормотал Летящий. — И вообще, что это за тропа?

Впервые он оказался на планете, где тропа не походила на стремительный прямой луч, уходящий вдаль. Здесь она выглядела иначе.

Он хмыкнул и, сплюнув, снова зашагал. Тишина оглушала. Ее нарушал только он, Летящий. Даже ветра не было.

«А может, здесь никогда и не бывает ветра? — подумал Летящий. — Но если нет ветра, то, значит…»

И тут он услышал негромкие звуки. Это было настолько неожиданно в столь долгой тишине, что Летящий удивился. И сразу обрадовался.

Наконец-то!

Он постарался определить направление звука и его источник.

Однако Летящий не очень-то спешил. И не только потому, что устал. Он вообще никогда не торопился.

Звуки были приглушенные. По их нечетким всхлипываниям чувствовалось, что источник далеко. Впрочем, времени у Летящего пока хватало. Он редко пользовался резервом.

Вокруг — желтые пологие склоны холмов. Среди раскаленных пятен песка виднелся красный мелкий кустарник. Его тонкие ветви тянули к небу свои высохшие руки. Воздух жарко обволакивал тело. По-прежнему зной плавил день.

Летящий поднялся на вершину ближайшего холма. Восхищаться местной природой ему и в голову не приходило. У него были совсем другие представления о красоте.

Здесь мусора было значительно меньше. Но важнее оказалось то, что теперь всхлипывания уже не были слышны: звуки стали похожи на ритмичное лязгание. И самое главное, определилось новое, более точное направление к источнику звука.

Но Летящий сознательно не покидал тропы. Она пока была тем единственным, конкретным, на что он привык полагаться за многие годы работы. Он вообще считал, что ему здорово повезло с этой тропой. Ведь он почти сразу нашел ее. «Раз есть тропа, — решил он, — то, значит, ее кто-то проложил! Кто-то по ней ходит, ползает, семенит, бегает, прыгает». Должна же она, в конце концов, куда-то его вывести!

Поначалу ее существование на этой планете слегка удивило Летящего. Потом он быстро к ней привык, и теперь принимал как само собой разумеющееся, не требующее объяснений. Тропа была сработана на совесть, и это вселяло в Летящего чувство удовлетворения. Летящий сам всегда делал все добросовестно и требовал этого от окружающих, хотя те, к сожалению, частенько поступали наоборот, причем вполне сознательно.

Летящий поморщился.

В конце концов, несмотря ни на что, Классификатор отчетливыми знаками выбил ему в карточке личности, что он «СРЕДНИЙ». Это означало, что у него, в общем-то, все в порядке. Точнее говоря, в пределах нормы. Нет ни плюсов, ни минусов в развитии личности. Все уравнивалось. Летящему не нравилось жить вот так, зная, что у тебя все уравновешено. Это создавало уверенность в своих ограниченных возможностях. Но порядок есть порядок и, внутренне тяготея к нему, он редко думал о его значении.

Летящему нравилась работа в «Бюро по ликвидации излишков». Там было над чем поломать голову. Не каждому такое по силам.

Иногда он задумывался над другими вещами. Если его знак «СРЕДНИЙ», то, значит, его способность трудиться добросовестно расценивается как самая обыкновенная норма. И вот тут опять возникало противоречие. У многих из тех, кто трудился не сознательно, в карточках личности стоял такой же знак. Это он узнал, уже работая над ликвидацией излишков продукции непонятного назначения. Проблема была достаточно сложной. Летящему поручили это дело лишь потому, что людей со знаком «плюс» с каждым годом становилось все меньше. По крайней мере, такие результаты выдавал Классификатор.

У Летящего друзей на работе было мало. Но только некоторым не очень-то понравилось, что именно ему поручили такое важное, ответственное дело. Большинство членов Соединения считало: выбор сделан правильно. И не ошиблось в этом, так как очень скоро Летящий стал выполнять личные поручения шефа Соединения Око-лонга. Но об этом никто не знал…

Внезапно шелестящий шум заставил его остановиться. Летящий оглянулся, но за спиной никого не было. Не было никого и по сторонам. Между тем шум нарастал. Вдруг рядом с Летящим что-то присвистнуло и, чуть не задев его по ногам, резво покатилось в сторону источника звука, уже достаточно различимого.

Летящий теперь увидел, что небольшие, различных видов существа со всех сторон устремились в том же направлении. Двигались они столь быстро, что в глазах у него мельтешило. Толком рассмотреть он их не мог.

И он поспешил вслед за ними. По-прежнему тропа вела его.

От внезапного резкого гортанного звука, раздавшегося над головой, Летящий неожиданно вздрогнул. Он увидел гигантскую полупрозрачную птицу, которая поразила его своими размерами. Птица стремилась туда же.

«Ясно одно, — подумал Летящий. — Надо успеть».

Теперь он двигался на пределе.

За поворотом тропа вдруг резко оборвалась. Холмы остались за спиной. Летящий увидел огромное, словно чернильное, расплывшееся пятно. Оно напоминало здоровенную амебу, если только они такими бывают. Тишину нарушало ее мерное лязганье. Летящий совершенно выбился из сил. Голова гудела. Ноги были словно сами по себе. Обливаясь потом, он продолжал стоять, не в состоянии толком что-либо рассмотреть перед собой, кроме большого фиолетового пятна. Было трудно понять, что происходит вокруг. Ритмичное лязгание подавляло. Прошло некоторое время, прежде чем удалось овладеть собой. Теперь можно было осмотреться.

Пятно походило на исполинское живое создание. «Безусловно, — догадался Летящий, — все другие существа, обогнавшие меня, спешили именно сюда».

Трудно было представить себе, что такая гигантская «амеба» могла сама передвигаться. Слева, поперек ее возникали упругие волны. Они пробегали, увеличиваясь в размерах, по всему телу и с лязганием падали с противоположной стороны. После каждого удара волна несколько откатывалась назад, а существо продвигалось вперед, оставляя за собой широкий канавообразный след. От места удара в разные стороны разлетались остатки порой непонятных вещей.

Летящий сразу отметил, что место, где он находится, удобно для наблюдения. Справа просматривался пологий склон последнего холма, из-за которого появился Летящий. Слева дугой уходил к линии горизонта глубокий, изрезанный морщинами овраг. Позади оставалась тропа. Летящий верил в нее. Подобные тропы никогда и нигде его не подводили.

Высоко в небе что-то сверкнуло. Это была та самая птица, которая так напугала Летящего. Она описывала в воздухе концентрические круги, в легкой тени которых, на равнине, неподалеку от «амебы» Летящий рассмотрел нескольких небольших округлых существ, быстро двигавшихся по направлению к лязгающему пятну. Присмотревшись, Летящий увидел аналогичные группы с разных сторон. Над каждой такой группой парила похожая птица.

«Ну и система у этих тварей, — подумал Летящий. — Вероятно, я не опоздал».

Сомнений не оставалось: все приготовились к нападению, а, вероятнее всего, оно уже началось. Жертвой, по-видимому, являлась «амеба». Поражала отличная групповая организованность нападающих. Летящий почему-то поймал себя на том, что этих, на первый взгляд, безобидных существ подсознательно назвал тварями.

«Амеба» продолжала ритмично лязгать, и Летящий никак не мог понять, каким образом она собирается защищаться. Судя по тому, как быстро и смело твари наступали, угадывалась безысходность ее положения. Оставалось также непонятным, как все они ориентировались на местности. Сколько Летящий ни присматривался, ни у кого он не обнаружил органов зрения, похожих на глаза, или чего-либо подобного. Он вспомнил, что и у птицы, которая пролетела прямо над ним, не было глаз. «Жизнь бывает всякой», — философски отметил про себя Летящий.

Подумав о птице, он машинально взглянул вверх. Теперь их было куда больше. Они напоминали стервятников, которые по-прежнему парили высоко в небе, светясь и сверкая в лучах солнца. Сколько их там?!

Да, несомненно, здесь назревала настоящая битва. Летящий почти не сомневался. Опыт и чутье подсказывали ему, что все обстоит именно так, а не иначе.

Картина происходящего вырисовывалась грандиозной. Поражало само число участников сражения. Летящий не верил, что «амеба» запросто распрощается со своей жизнью. Он чувствовал, что его симпатии на ее стороне, хотя она ему и не нравилась. Разные чувства боролись в нем, но вмешиваться он не имел никакого права. Да и каким образом? Да и надо ли?

И тут он подумал: «Видят ли они меня, или как это у них там происходит?» Существа обязательно должны были его заметить еще раньше, когда со свистящим шелестом обгоняли на тропе. Ни одна тварь не врезалась в него, не задела, не сбила с ног. Значит, он не остался незамеченным. И птица, ведь она так низко летела! Не зря же она «крикнула»! Нет, несомненно, они его заметили, и то, что его пока не тронули, еще ни о чем не говорит. Впрочем, все летели, бежали, стремились к «амебе», и Летящий был, скорее всего, никому не нужен.

Летящий, разумеется, знал, что существа разных миров редко нападают друг на друга без необходимости. В процессе своей эволюции по вполне понятным причинам они не имеют информации друг о друге. Даже элементарного представления. Но несмотря на все это, Летящему не хотелось выпячиваться зря. Страх перед неизвестным всегда выше всего остального. Даже если неизвестное — лучше…

Тем временем твари уже вплотную приблизились к «амебе». Та продолжала бездействовать, вызывая у Летящего непонятное, тревожное беспокойство. Бегущие по телу «амебы» волны, видимо, не очень-то смущали нападающих.

Вдруг к лязганию примешался уже знакомый шелест. И сразу же твари в группах мгновенно перестроились в шеренги. У каждой из них вдоль тела появился вертикальный зловеще колеблющийся, словно пламя, ярко-оранжевый язык. Легкий ветерок скользнул по лицу, приятно освежив Летящего, и зашуршал в сухой траве. Летящий не успел и глазом моргнуть, как твари одна за другой моментально набросились на «амебу» со всех сторон. Это произошло столь неожиданно, что несмотря на напряженное состояние Летящий почувствовал себя так, словно сердце оборвалось.

Твари, корчась в неимоверных судорогах, начали вспарывать тело «амебы». Причем каждая группа на равноудаленных друг от друга, как показалось Летящему, участках. Дикий крик, полный отрешенности и ужаса, пронесся над равниной. Словно гигантский нож размером с хвост кометы протащили между гор, как в тисках. У Летящего зашевелились уши. Он плохо переносил подобные сцены. Даже прививки не очень-то ему помогали.

Все было похоже на варварский, алчный, тупой и жуткий акт. Акт садизма этих невероятных тварей. Фонтанами брызнула алая кровь — если это действительно была кровь! — «амебы». Твари даже не убили ее до конца, а начали потрошить сразу, живую. Волны прекратились. Лязгания не стало. И теперь до Летящего неожиданно появившийся ветер донес прогорклый, тошнотворный, удивительно гадкий запах.

Вдруг «амеба» порывисто, будто из последних сил, сжалась, поглотив всех тварей. Наступила тревожная тишина. Все замерло. Но надолго ли? Летящий уже не верил, что «амеба» справится с нападавшими. Раны, которые ей нанесли, были весьма значительны, из них по-прежнему била кровь. Вокруг «амебы» образовалась уже большущая лужа.

Летящий сознавал, что эти твари действуют так четко, слаженно и решительно, имея, видимо, достаточный опыт по уничтожению таких существ. Тот факт, что «амеба» их захватила и удерживает, наверняка еще ни о чем не говорил. Твари, вероятно, знали, на что шли. И в этот момент «амеба» с воем разорвалась на множество частей. Каждая из них задергалась и, извиваясь в конвульсиях, зашлепала по луже, разбрызгивая кровь в разные стороны. Снова все зашелестело, и ветер стал нестерпимо вонюч. Кровь густела на глазах, темнела, медленно вспучиваясь, и, наконец, застывала. Группы тварей начали растаскивать куски «амебы», удивительно похожие на сектора правильной геометрической формы. Это напоминало обыкновенный дележ добычи.

С «амебой» было покончено. И здесь произошло самое неожиданное.

Со страшным, нарастающим свистом, от которого закладывало в ушах, на каждый сектор «амебы» спикировала птица. Словно огромная туча, раздробившись на множество осколков, упала с неба. Летящий смотрел как заколдованный. Он, наблюдая за жуткой резней, совсем позабыл об этих птицах. Теперь непонятным образом те приклеились к добыче и понеслись прочь. Твари остались ни с чем.

«Вот это да! — начиная кое-что понимать, взволнованно подумал Летящий. — Птиц оказалось ровно столько же, сколько было секторов. Значит, они с самого начала собрались в количестве, равном числу групп тварей».

Но додумать до конца о случившемся Летящий не успел. Все твари, смешиваясь и обгоняя друг друга, могучей толпой ринулись в одну сторону. Они бежали прямо… на Летящего. Вернее, катились. Но Летящий этого уже не осознавал. По спине его пробежал леденящий холод. Дыхание перехватило. Руки стали словно отмороженные. В глазах запрыгали темные молнии. Времени на размышления не было. Что толку от глубокого оврага и далеко просматривающегося склона… Они не годились для убежища. Все решали мгновения.

Не помня себя — хотя он никогда и не был трусом, — избегая нелепой смерти, Летящий рванулся к тропе. Это, пожалуй, было единственное, что ему оставалось. Впопыхах он споткнулся и со всего размаха, уже на тропе, упал.

Глава вторая

Око-лонг с самого утра был в плохом настроении. Он с раздражением одел элегантный модный костюм, зная о том, что завтра в таких будет щеголять все Соединение. У Око-лонга было своеобразное хобби: он диктовал моду дня. Каждый раз выдумывал новое. Его фантазия не знала границ.

В своем синем зале он появился вовремя. Здесь царил абсолютный порядок. Око-лонга передернуло.

«Как мне все это надоело!» — подумал он.

Полированные столы, полированные стулья, полированные стены, полированный пол, полированный потолок, полированные стеллажи… Мода на полированное держалась уже целую декаду! Это тоже его заслуга, Око-лонга! Впрочем, заслуга ли?

«Завтра же закажу все игольчатое. Иголки будут самые мягкие. Наверняка, всем понравится», — Око-лонг оставил сандалии в нише и опустился в кресло.

— Приветствую многостороннего! — в зал осторожно вошел Сутто, первый помощник Око-лонга.

— Приветствую, — Око-лонг отложил копир-документы к исполнению. Затем глубоко и бесшумно вдохнул воздух.

Сутто с едва заметным поклоном взял документы. На его лице застыла полуулыбка. Сегодня он отлично выспался, принял обычную дозу супорло, вкусно позавтракал, проделал цикл-тонус. Вид у него был сытый и довольный. Подбородок тщательно выжжен. В глазах светилась угодливость, которая и тени сомнения не оставляла в том, что начальник всегда прав. Сутто, безусловно, был хорошим исполнителем. Понадобилось совсем не так уж много времени, чтобы он стал тем, кем стал: другом, врагом, кем-то, никем, и без всякого вмешательства в наследственный механизм. У него это получилось.

— Ну, начинайте, — взгляд Око-лонга застыл где-то на полпути к глазам помощника: начальник сосредоточенно рассматривал родимое пятно на его щеке. Пятно было мутно-зеленого цвета. Этот крик моды также принадлежал Око-лонгу. Он отметил факт с удовлетворением: это единственное, что слегка порадовало его в появлении Сутто.

— Информация за прошедшие сутки, — ответил Сутто, втягивая воздух. В последнее время он также научился делать это бесшумно. Слишком велико было желание войти в Круг Соединения. И слишком много было желающих. — Прежде всего, — Сутто переминался с ноги на ногу и теперь напоминал неуклюжего костодава из улльских лесов, — я хотел бы сообщить о том, что вчера вступили в строй пять или десять новых самозаводов. Эти данные приблизительны. Самозаводы специализированы на производстве предметов безусловного употребления. Новые кснули, баржетки, лопотускиль, уаллоры и вантропускатели стали предметами первой необходимости для каждого кастеройянина. Возрос спрос на выпуск сопотлуев. Кроме того, снова в моде резиновые эполеты, пуговальные зубачки и сдергивающиеся куканы. Женщины по-прежнему расхватывают прозоровдовые и губные платья, а также легосутратные юбки. Управление номер триста пятьдесят четыре разрабатывает дополнительные меры по укрупнению заказа…

— Короче, — Око-лонг наконец посмотрел Сутто прямо в глаза. Этот взгляд Сутто всегда чувствовал всем нутром.

— Вот что волнует меня, — Сутто вздрогнул, кожа его на мгновение посерела.

«Ганьеро, — выругался про себя Око-лонг. — Опять вздрагивает. Нет, не войти ему в Круг Соединения. Зря надеется».

— Садитесь, — буркнул Око-лонг. — И говорите прямо. Без отступлений.

Сутто остался стоять.

— Случилось непонятное, всесторонний…

— Многосторонний! — невозмутимо поправил Око-лонг.

— Да, многосторонний! Есть сведения о том, что пространствер № 400-41 с Летящим материализовался в окрестностях звезды Ввезо. Летящий…

— Как его зовут? — перебил Око-лонг.

— Тайф Ломи.

Сутто не стал спрашивать, какое значение имеет имя изыскателя. Оно действительно не имело никакого значения. И Сутто понял, что Око-лонг задал дежурный вопрос.

— Летящий, — продолжал помощник, — не должен был там появляться. Это в стороне от курса. Его цель — объект Нибро-100. Никто не понимает, что произошло, — сказал Сутто, пытаясь придать голосу тревожные нотки. Но он не умел волноваться за других, как ни старался показать обратное.

— Говорите о главном, — Око-лонг протянул руку к селектору связи, заблокировав вызов. В это время ему всегда звонила его жена Сезулла.

Сутто нервничал. Главного не было. Что предпринять? «Летящий не вышел на связь, — думал Сутто. — Значит, что-то не сложилось. Комбинация нарушена».

— Ну, продолжайте, — Око-лонг наслаждался заминкой помощника.

— Главное в том, что Тайф Ломи никогда не подводил. Он всегда был точен и сообщал о себе раньше других. А теперь почему-то молчит. Просто невероятно… Вот его карточка личности, — и Сутто протянул Око-лонгу архивный экземпляр.

Сутто не понимал до конца, почему он посчитал это главным. Но в лихорадочных поисках выхода, похоже, использовал верный ход.

Такой ответ содержал неожиданный поворот в подходе к событию. Око-лонг, судя по всему, остался доволен:

«Вот шельма, опять выкрутился. И документ захватил! Это он умеет!»

— Принесите мне сводку о передвижениях Команды-7,— сказал Око-лонг. — Меня интересуют все подробности происшествия с Летящим.

— Пожалуйста, — с едва читаемой улыбкой помощник вынул из папки и подал многостороннему требуемый документ.

— Ну что ж, вот и отлично. Вы свободны, — Око-лонг откинулся в кресле. «Ох, не нравится он мне», — промелькнула мысль.

Когда Сутто ушел, Око-лонг снял с селектора блокировку. Тотчас раздался сигнал вызова.

— Слушаю, — сказал многосторонний, включив связь.

— Это ты? — у Сезуллы был приятный, бархатный голос.

— Извини. Я был занят. А ты, как всегда, беспокоишься с самого утра?

— А сейчас ты свободен?

— Могу уделить тебе немного времени.

— Надеюсь, ты не забыл, какой сегодня день?

— Нет. Но, возможно, я задержусь.

— Что-то случилось?

— Да нет, все в порядке. Так, всякие мелочи.

— Тогда я закажу твои любимые… А впрочем, пускай будет сюрприз…

— Хорошо, дорогая. Сюрприз так сюрприз.

— До встречи. Мы все будем ждать тебя.

— До вечера, дорогая.

Око-лонг задумчиво вертел в руках сводку Команды-7. Из нее следовало, что пространствер № 400-41 с изыскателем Тайфом Ломи материализовался сегодня ночью неподалеку от звезды Ввезо. А точнее, в пятистах метрах от нее. Летящий просуществовал в пространстве как материальный объект ровно девяносто шесть секунд. После этого он исчез. В районе цели Нибро-100 он так и не появился. Курс дальнейшего передвижения установить не удалось. Пока это было все.

Око-лонг встал и неторопливо прошелся по залу. Он уловил в неожиданном происшествии с Летящим какой-то скрытый смысл. Никогда раньше подобных случаев с изыскателями не было. Эта загадка приобретала еще больший интерес потому, что до сегодняшнего дня ни одному изыскателю не удалось определить местонахождение ни одного самозавода! А между тем по самым ориентировочным подсчетам самозаводов должно быть не меньше 150–200 тысяч!

И тут Око-лонг подумал: «Отдел контроля за Пространством, что скажут они? Впрочем, что нового они могут сказать?»

Но все-таки он сразу связался с Отделом.

— Дежурный слушает, — молодой голос чеканил слова.

— Это многосторонний. Мне срочно требуется информация об изменениях в квадрате 15.

— В районе звезды Ввезо?

— Именно так.

— Сегодня ночью?

— Да, конечно.

— Минутку, — ответил дежурный. И чуть позже: — Сегодня ночью в пять часов восемнадцать минут в этом квадрате зарегистрировано возмущение реверансивного пространства продолжительностью девяносто шесть секунд.

— Вы уверены?

— У нас не бывает ошибок. Такого долгого возмущения никогда еще не было.

— Благодарю.

— Что-нибудь еще?

— Нет. До свидания.

— До свидания.

Око-лонг задумался. Совпадение было очевидным. И, вероятно, оно не случайно.

Так. Летящий исчез. Это факт. Факт ли это? Впрочем, пока оставим его в покое. Важнее другое. Было возмущение. Оно вызвало материализацию пространствера Тайфа Ломи. Однако не пространствер же вызвал возмущение, хотя он и влияет на негополе передвижения объекта! Но этих полей в космосе великое множество. За ними уследить трудно. Да и всерьез этими проблемами никто пока не занимается. Самое сложное в том, что поля себя ведут вроде бы одинаково как при наличии движущихся объектов, так и без них. И потом, ведь еще никогда со времен открытия негополей не фиксировалось возмущение реверансивного пространства продолжительностью девяносто шесть секунд! Во всех случаях оно не превышает десяти секунд. И объект никуда не исчезает.

Одно Око-лонг теперь знал точно: исчезновение Летящего самым тесным образом связано с небывалым возмущением.

Глава третья

Сутто раздраженно расхаживал по прогулочной полосе. Кустарник успокаивающе скрипел; тонко, с переливами посвистывали гусеницы, свисающие с кустов чуть ли не до поверхности полосы; панцирные перекатыши шевелились под ногами, время от времени выстреливая струйки вкусно пахнущего никашинного дыма; в воздухе лениво колыхались иллюзионы. Но все это не могло быстро успокоить Сутто.

Он был ужасно недоволен собой. Причиной тому — разговор с Око-лонгом. И надо же! Сутто давно привык к тому, что многосторонний во время ежедневных утренних пуск-докладов ведет себя стереотипно. Даже в прошлом году, когда Ррайж Бикута-третий из Отдела неукоснительного Имущества за какие-то три часа раздал некоторым девицам Соединения последние впечатлители, — и то Око-лонг потребовал просто возместить убытки. Больше его, казалось, ничего не интересовало. Хотя все Соединение было до предела возмущено случившимся.

Сегодня Око-лонг вел себя не так, как обычно. Во-первых, он постоянно поторапливал Сутто. Во-вторых, пытался докопаться до мелочей. Почему? В-третьих, зачем-то заблокировал селектор связи, когда должен был состояться разговор с Сезуллой. Как правило, многосторонний этого не делал. Зачем ему понадобилось переносить пуск-доклад на самое утро? Неужели Око-лонг уже знал о происшествии с Летящим? И как это он, Сутто, сразу не догадался?

Кстати о главном. Возможно, многосторонний проверял Сутто. И тут у Сутто зашевелились уши: он понял, что Око-лонгу что-то известно. То, чего не знает он, Сутто.

Первый помощник позеленел. Такого он от Око-лонга никак не ожидал! Вот тебе и многосторонний! Ловко запутал Сутто! А ведь Сутто не простак, ох, не простак!

Его дело оказалось на волоске. Разве Сутто зря старался все эти годы? Разве зря он пожертвовал семьей, которая у него давно могла быть? Разве зря он три года, в глубокой тайне от других, по ночам штудировал пост-кастийский стоицизм, который изучался только людьми Круга Соединения? Не доверяют. Они всегда что-то скрывают.

Сутто сжал кулаки и с ненавистью подумал об Око-лонге: «Ишь ты, многосторонний хлыщ! Рожа-то у тебя была довольная! Не такой я безобидный. Думаешь, в тупик загнал? Знаю я: ты тоже, ганьеро, нечист… Все не так просто».

Помощник злобно отшвырнул ногой подвернувшегося перекатыша с такой силой, что тот захихикал. Потом проглотил созревшую сладкую и уже засохшую гусеницу, даже не почувствовав ее приятного вкуса. А ведь он слыл гурманом! Сейчас Сутто было не до этого. Тем не менее прогулочная полоса, или пропол, как все ее называли, воздействуя на него всеми своими комплексами, не могла не успокоить. Ведь это происходило независимо от желания ступивших на нее.

Внезапно Сутто увидел, что дверь синего зала приоткрылась. Не хватало ему, чтобы Око-лонг застукал его на прополе! И именно сейчас!

Помощник ринулся в кусты, оцарапав щеку. Под ногами угрожающе захлюпало. У Сутто появилось такое ощущение, словно грязь, в которой он оказался, ползет вверх, поднимается от щиколоток к коленям и выше, как живая. Этого он никак не мог предвидеть. Но ведь никто не знал, что творится за густым кустарником. Да и вообще, кто же в наши дни сходит с пропола по своей воле?..

Но Око-лонг, к счастью, направился в противоположную сторону. Сутто, с большим трудом вытаскивая ноги из чавкающей трясины, выбрался обратно на пропол. Перекатыши с наслаждением лизали грязь, одновременно уничтожая следы. Сутто поспешил в свой зал, в душе радуясь такому стечению обстоятельств. Он с удовлетворением отметил, что и у многостороннего пошаливают нервы.

От Око-лонга он этого не ожидал. Такого за ним не наблюдалось. Теперь Сутто еще глубже осознал, что ему повезло. Ведь он мог выйти на полосу после Око-лонга. Вот тогда многосторонний при случае непременно использовал бы его слабость.

В случившемся помощник почувствовал руку судьбы, некое знамение. Ему хотелось верить в это, верить в себя.

Едва Сутто успел переодеться, как секретарь Булиде доложил ему:

— Направляющий, вас ожидает исполняющая Эллея Тис.

— Пусть войдет.

Он включил психоглаз и придирчиво осмотрел себя со стороны. Выглядел он неплохо. Вот разве только царапина…

Эллея Тис, ослепительно сверкая розовыми глазами — такие сегодня были в моде — и соблазнительно покачивая широкими бедрами, подошла к Сутто вплотную, захлестнув его ароматной волной. Помощник предупредительно встал из кресла, не давая ей возможности сесть ему прямо на колени.

Ему не нравились эти городские привычки. Эллея Тис вопросительно подняла брови.

— У меня для вас новости, Сутто Бруинг. Помощник по-прежнему молча смотрел на нее.

— Вчера вечером я получила письмо. Догадайтесь, от кого.

— Уж не от меня ли? — криво ухмыльнулся Сутто.

— Я бы этого хотела. Но вряд ли дождусь.

— Возможно.

— Я думаю, оно заинтересует вас.

— Возможно.

— Ах, вы несносны, мой дорогой Бру!

— Возможно.

— Ну ладно, — Эллея Тис села в кресло. — Тайф Ломи предложил мне замужество.

— Тайф Ломи? Этот Летящий? Замужество?..

— А что, вы считаете, что я не могу выйти замуж за изыскателя?

— Не забывайтесь, Эллея, — холодно произнес Сутто, с трудом сдерживая охватившее его волнение. В эту минуту он меньше всего думал о замужестве своей любовницы. Сейчас любой новый факт, связанный с Летящим, так или иначе дополнял общую картину.

— Простите, — Эллея была спокойна. Она знала, что Сутто умело использовал официальность даже в их близких отношениях. Но за четыре года знакомства она привыкла к этому. И она прекрасно знала, что иногда даже в рабочих кабинетах… Впрочем, это и так ясно.

— У вас новая примана? — Сутто Бруинг чуть дотронулся до ее прелестного локона.

— Не искушайте меня, — Эллея игриво повела плечами.

— Разымчивый пух… Вы неотразимы.

Сутто был спокоен. Эллея знала, что он всегда владел собой. При любых обстоятельствах. И все-таки, будучи обаятельной женщиной, она рассчитывала когда-нибудь покорить Сутто навсегда: стать его женой.

— Может, выпьем по чашечке талисманного? — Сутто не терпелось прочитать письмо Летящего. Но проявлять излишнюю активность в подобных делах было не в правилах помощника Око-лонга.

— Как всегда, с удовольствием! И зачем вы только спрашиваете? — она почувствовала, что Сутто пытается опять уйти от сложной проблемы их неоформленного союза. Ей казалось: пожениться — чего же проще? Но «милый Бру» пока был непреклонен. Эллея знала об этом, но обида за личную неустроенность, подогретая письмом Тайфа Ломи, заставила ее лишний раз погорячиться. Не следовало снова напоминать Сутто о сокровенном желании. Ей стало вдруг неудобно за себя, за свою несдержанность и откровенную до сожаления наивность собственных признаний.

Сутто уже наполнял чашки талисманным. Оно было отменного пурпурного цвета. От напитка отрывались и плавно поднимались в воздух радужные легкие пузыри.

— У меня тоже есть новость, — спокойно, безо всяких эмоций произнес Сутто, протягивая чашку возлюбленной.

— Какая же?

— И тоже от Тайфа Ломи! — Бруинг улыбнулся. Он не хотел договаривать все сразу.

— От Тайфа? — переспросила Эллея Тис, и глаза ее стали большими. Бруинг заметил это.

«Не так все просто, — подумал Сутто. — Видимо, Тайф ей не безразличен. Или я ошибаюсь?..»

— Молодчина этот Ломи, — холодно, в упор помощник Око-лонга смотрел на исполняющую Эллею Тис. Но она с достоинством выдержала этот тяжелый взгляд. — Отправился в командировку, от самого ни слуху ни духу, даже многосторонний заинтересовался, а он, понимаешь, женится!

Эллее стало совсем неловко. Разговор шел по иному руслу. Сутто все переиначил.

— А что еще, кроме замужества, может предложить простой изыскатель? — Бруинг с трудом удержался от улыбки. — Может быть, свой пространствер?..

— Я бы не хотела говорить об этом, — нашлась Эллея.

— Почему же?

— Вот! Возьми же! — она с некоторым раздражением протянула ему письмо, от волнения переходя на «ты».

В глубине души Сутто был удовлетворен. Он добился своего.

Письмо было написано от руки плавиковой ступкой на простуране. Его почти невозможно было уничтожить.

«Это тоже кое о чем говорит», — подумал Сутто и начал читать:

«Здравствуй, Эллея!

Когда ты прочтешь это письмо, я буду далеко. Не суди меня строго. Мне так проще. Да и тебе, видимо, тоже.

Мы давно знаем друг друга. И не только по работе.

Я решил, что больше тянуть нельзя. Сутто никогда не женится на тебе. А годы идут. И неизвестно, что ожидает нас впереди.

Честно говоря, ты мне давно нравишься. Только я не решался об этом сказать. Думал, что ты будешь счастлива с другим. Но ошибся.

Решай, конечно, сама. Но я уверен: у нас будет настоящая семья. Давай поженимся!

Тайф

729164386-12

Знаешь, человек все время активно ищет решение, но не всегда осознает цель поиска».

— Откуда у простого изыскателя столько красноречия? — сыронизировал Сутто, дочитав письмо. — Ты можешь это объяснить?

— Разумеется, нет, — Эллея Тис нетерпеливо барабанила пальцами по чашке. Теперь она сомневалась, стоило ли доверять такое письмо Сутто.

— И я не могу. Могу сообщить тебе другое. Тайф Ломи пропал. Его нет. Его нигде не могут найти. Никто не знает, где он.

— И даже многосторонний? — эти слова вырвались у Эллеи помимо воли. Сутто строго взглянул на нее.

— А почему он должен знать? Ведь Летящий — обыкновенный изыскатель…

— Ты знаешь, — сказала Эллея Тис, — прошлой ночью я видела Одинокого Охотника. Он появился после полуночи и так светился в моем окне, что я долго не могла уснуть…

— Почему ты сразу не сказала об этом? — чуть не крикнул Сутто Бруинг. — Ведь последний раз Одинокого Охотника в наших краях видели три года назад! Ты же помнишь те беды, которые он принес? — Он подошел к креслу Эллеи и присел на край. — Я думаю, ты зарегистрировала его посещение?

— Нет, — Эллея Тис была растеряна. — Нет, я не могла этого сделать. А теперь уже поздно сообщать…

— Может, и к лучшему, — Бруинг постарался успокоиться. Шутка ли: появление Одинокого Охотника! Неизвестно, что теперь будет.

— Мне было так страшно, Бру, — Эллея вдруг чуть-чуть прижалась к нему, сидящему теперь рядом. — Охотник хотел убить меня. Когда он натянул тетиву и стрела смотрела мне в грудь…

— У него был арбалет? — поспешил спросить ее Сутто, пользуясь переменой ее настроения.

— Нет, по-моему, бухна. Или лук. Я точно не помню.

— Постарайся вспомнить.

— Это важно?

— Очень.

— Я, честное слово, не помню.

— Знаешь, Лле, ты подумай хорошенько. Успокойся и подумай. Вспомни все, что было.

— Что было? Я спала. И вдруг почувствовала: кто-то смотрит на меня. Это был он, Одинокий Охотник. Помню его глаза. Они горели. Но, понимаешь, они были добрыми. В них не было зла. Я это ощущала.

Сутто слушал ее не перебивая. Казалось, он впитывает каждое слово.

— Но стрела была направлена на меня. Я не знаю, почему он передумал. Я вообще ничего не знаю. Зачем мне знать?.. Потом Охотник повернулся в сторону и выстрелил. Стрела рассекла ночь, словно молния. Я испугалась. Вспышка осветила пространствер…

— Какой пространствер? Чей?

— Не знаю, Бру. Не помню.

— А номер? Там был номер?

— Не помню, Бру. По-моему, номера не было. Но я точно не знаю.

— Умница, Лле. Ты умница.

— Я не хотела тебе говорить об этом. Я не хотела говорить, что видела Одинокого Охотника.

Сутто впервые сегодня посмотрел на Эллею с уважением. Теперь это была другая Эллея. Та, которую он знал когда-то. Настоящая Лле.

— Я могла пойти к Стене Истины. Но я не хотела этого. Я ничего не хотела. Пойми меня, Бру.

— Понимаю, Лле.

— Я ничего не хочу…

Бру не стал больше расспрашивать ее. Он понял, что Эллея Тис сказала ему все.

— Ты очень устала. Тебе надо домой. Хочешь, я провожу тебя?

— Хочу, — выдохнула она.

Проходя мимо секретаря Булиде, Сутто Бруинг строго посмотрел на него, не проронив ни слова.

— Око-лонг просил вас связаться с ним в конце рабочего дня, — осмелился Булиде.

— Я скоро буду, — бросил Сутто, даже не оглянувшись, и взял Эллею под руку.

Секретарь проводил их нервным взглядом. Он был еще молод. Ему многое прощалось.

По дороге Бруинг передумал, и они с Эллеей поехали к нему домой. Выйдя из негоката, Сутто подошел к воротам и отворил тяжелые створки. Эллея прошла вперед. И вдруг она вскрикнула. Бруинг бегом бросился к ней.

Несмотря на раннюю осень, в саду терпко пахло дармином. Это были любимые цветы Эллеи. Недавно прошел дождь, и на листьях сверкали серебряные капли.

Лле стояла посреди дорожки, посыпанной бутеральной крошкой. У ее ног лежал человек. Сутто подошел ближе, перевернул человека на спину. Это был Летящий. Тайф Ломи.

— Бру, он мертв! — воскликнула Лле.

Глава четвертая

— Дедушка, почему мы остановились?

— Что-то случилось, внучек.

— С тобой?

— Нет, не со мной.

— А с кем?

— Не шуми. Тут кто-то есть.

— А кто? Одинокий Охотник?

— Нет, внучек.

— Ласточкин Глаз?

— Хорошо бы…

— Неужели Фильтрующий Истребитель?

— Ишь чего захотел! Тогда бы нам отсюда самим вовек не выбраться!

— Дедушка, мы что, заблудились?

— Да как тебе сказать, внучек. Это ежели с какой стороны посмотреть…

— А мы не погибнем?

— Люди никогда не погибают, малыш. Разве ты забыл?

— Забыл? Нет.

— И чему тебя только в школе учили!

— Чему надо, тому и учили. Это ведь такая ерунда!

— Конечно, ерунда. Но знать надо.

— Дед, а дед!

— Чего еще?

— А ты сговорчивый. Не то что дедушка Брюс.

— Мы разные, внуча. Но желаем тебе только добра.

— Это я знаю. А что такое добро?

— Вот будут у тебя внуки, тогда сам поймешь.

— А что, у меня тоже будут внуки?

— Ты как думал?

— Никак.

— Никак? А кем ты будешь, когда вырастешь?

— Никем.

— Это не дело. У каждого должно быть свое место в жизни.

— Я давно решил: буду как ты, Целителем.

— Целителем? Надо, чтобы люди в тебя поверили. И не только земляне.

— Дед, а ты что, для всех Целитель?

— Для всех.

— Для всех-всех-всех?..

— Иначе нельзя. Тише ты!..

— Я тебе мешаю?

— Не очень.

— Так кто же там?

— Где, внучек?

— В канале.

— Там был чей-то пространствер. Поэтому надо подождать. Сейчас космовать нельзя.

— А ты его знаешь?

— Кого?

— Этого дядю.

— Какого дядю?

— Который сидел в пространствере.

— Так ты видел?

— Конечно. Ты же материализовал его.

— А потом?

— А потом он исчез.

— Так ты и это видел?

— Я же глазастый, дедуля! Ты научил.

— Ну-ну. Может, ты видел, куда он делся?

— Нет. Ты что, потерял его?

— Не совсем. Во всяком случае, не навсегда. Люди не теряются навсегда. Это противоречит здравому смыслу.

— А что такое здравый смысл?

— Это когда люди четко определяют ситуацию и четко на нее реагируют, без эмоций.

— Я так и думал, дедуля.

— Реши-ка ты мне задачку. — А ты сам?

— Уже решил.

— Так зачем ребенка мучить?

— Ты же хочешь стать Целителем?

— Хочу.

— Тогда слушай условие. Значит, так. В результате возмущения Р-пространства в Н-поле распространилась волна мощностью 1011 мегарюкил. Отраженная от глубинных космических течений, она была зафиксирована через девяносто шесть секунд после возмущения. Спрашивается: 1) какова фаза колебания Р-пространства? 2) чему равна напряженность Н-поля в точке материализации объекта? 3) куда направлен вектор удаленности? 4) какова величина максимального резонансного выброса объекта?

— Дед, напомни мне постоянную Свала.

— «И юноше прочли законный приговор»…

— Дедуля, здесь поэзия ни при чем. Я уже сам все вспомнил.

— Вот! Никогда не спеши. Сначала подумай сам, а потом спрашивай у других.

— Ладно. Так и буду поступать…

— Ты тоже сговорчивый!

— В тебя!

— Ну, решил?

— Ты как думал! В школе чему-то учат все-таки!

— Учат пока, внучек, учат.

— Значит, так. Фаза колебания равна три вторых пи, напряженность Н-поля в точке материализации всегда нулевая. Хитришь, дедуля? Вектор удаленности направлен в будущее с опережением настоящего на девяносто шесть секунд и станет равным нулю, давая максимальный резонансный выброс объекта на расстоянии порядка 15 парсек от точки материализации…

— В какую сторону?

— В сторону той звезды. Если считать отсюда.

— Молодчина, Чадко!

— Дед, а дед!

— Что?

— Реши-ка и ты задачку. Теперь ты ведь свободен?

— Свободен. И канал тоже свободен. Никто не проиграл, мы не столкнулись с пространствером, и твой дядя жив. Все-таки глаз у меня еще верный! Не подвел!

— Тогда угадай, что я спрятал в сумку?

— Оставь эти образы в покое! Сколько раз тебе повторять!

— Ну-у-у… Дедуля… Лучше я буду хорошо кушать, но мне понравились эти места. Я хочу взять копии-модели с собой.

— Давай-ка лучше посмотрим, что там делается у Ввезо. Приготовься. Космуем!

— Зачем?

— Разговаривать недосуг. Держись крепче за руку!

— Держусь.

— Готов?

— Готов.

— Исчезаем.

— В Р-пространство, дедушка?

— Уже перешли…

— А почему я ничего не чувствую?

— Вот каждый раз ты задаешь мне этот вопрос! Сколько можно!

— Я хочу научиться… Как ты, дедуля…

— Думаешь, это просто?

— Ну и что, если не просто? Ой, дедуля, смотри, какая смешная планета!

— Отчего смешная, внучек?

— Она похожа на поклон.

— На что-что?

— На поклон. Ну, смотри: как будто человек склонился… Видишь?

— Теперь вижу.

— А говорил, глазастый…

— Ладно-ладно, не балуй! Сейчас мы окажемся на этой самой планете.

— В каком месте? Опять на полюсе?

— Ищи пространствер. Там и посмотрим.

— Так он с другой стороны… Где солнце…

— Отлично. Материализуемся. Ты готов?

— Готов.

— Приступаем.

— Дедушка, уже все? Можно отпустить руку?

— Можно, можно. Не ушибся?

— Нет. А ты?

— И я.

— Дед, а кто это лежит на тропе?

— Изыскатель.

— С ним что-нибудь случилось?

— Скорее всего, нет.

— Это человек?

— Человек.

— Но ведь ты сказал, что это изыскатель!

— Изыскатель — это профессия.

— Почему я о такой не слышал?

— У нас теперь нет изыскателей. Раньше были.

— А откуда он взялся?

— С Кастеройи.

— Это что, галактика?

— Да нет, просто планета. Такая же, как Земля.

— Совсем такая же?

— Ну уж…

— А люди там какие?

— Разные.

— На нас похожи?

— Ты же видишь изыскателя!

— Значит, похожи.

— Внешне, внучек, только внешне.

— Дед, а дед?

— Что?

— Почему они так похожи на нас?

— Это очень старая история, Чадко. Никто толком не знает.

— Расскажи, дед.

— Рассказывать, в общем-то, и нечего. Еще моя бабушка поведала мне как-то одну легенду. Когда-то, давным-давно в нашей Вселенной появились люди. Они поселились на одной из планет, которая и стала их колыбелью. Как называлась планета, теперь никто не помнит. История этого не сохранила. Со временем люди расселились у разных звезд. И все они постоянно общались между собой. Это была большая и, видимо, дружная семья. Но однажды случилась беда. Никто не знает какая: то ли задул Космический Ветер Губительных Перемен, то ли ожил Странствующий Вулкан, то ли случилась Великая Оттепель… Чего только не бывает во вселенных! Поселения людей превратились в одинокие, оторванные друг от друга острова в космическом океане. Хуже было другое. Люди утратили многие свои знания, способности, возможности. Они почти все забыли. Прошло очень много времени. У каждого был свой путь. У каждого мира, у каждого народа… Одни погибали, другие возрождались, третьи вырождались… Немногим удалось пройти Дорогой Справедливости. Вот и все. Мы — из тех, кто прошел… А кастеройяне еще не нашли своего пути. Не знаю, кто раньше ведет счет своей истории: мы или люди планеты Кастеройя. Я рассказал тебе то, что знаю.

— Извини, дедушка, но мне кажется, что все это — просто бабушкины сказки!

— Почему ты так решил?

— Не знаю.

— А ты мал да удал!

— Не люблю, когда меня хвалят, дед!

— Это хорошо. А я любил.

— Значит, я не совсем в тебя.

— Выходит так.

— Дедушка, скажи, вон тот пространствер, что далеко за холмами, этого изыскателя?

— Разумеется.

— Разве изыскатели передвигаются в космосе не так, как мы?

— Нет, не так. Гораздо сложнее. Для этого им нужны различные аппараты.

— Дед, а что это там за пятна? Такие большие, фиолетовые, видишь?

— Где? Где?.. Жди меня здесь.

— Дед, ты куда? Ты где? Дед! Я не вижу тебя! Я не слышу тебя! Отзовись, дед! Дедушка, родненький, где же ты? Дедуля! Как же я? Один… Здесь… На этой дикой… Дедулечка!!! Вернись!!!

Глава пятая

Сезулла Нэил была самой обыкновенной женщиной. Она знала это отлично. Но тем не менее в обществе блистала.

Око-лонг заключил с ней брачный союз, когда Сезулле исполнилось семнадцать лет. Это произошло через полгода после того, как она осталась сиротой. Одинокий Охотник в то время посетил Кастеройю. Бедствия, обрушившиеся на планету после его посещения, унесли много жизней. Родители Сезуллы тоже погибли.

Око-лонг изменил ее судьбу как раз в тот момент, когда Сезулла Нэил отчаялась, разуверилась в себе и чуть не потеряла интерес к жизни. Она до сегодняшнего дня не поняла, почему многосторонний выбрал именно ее. У него были почти неограниченные возможности для того, чтобы жениться на более выдающейся избраннице. Во всяком случае, она так считала.

Сезулла, как и многие другие простые девушки, мечтала о большой и чистой любви. Она объясняла неожиданный поступок Око-лонга проявлением искреннего чувства к ней. В свою очередь, Око-лонг никогда не давал ей повода разувериться в этом. Такая вера сделала ее почти рабыней Око. Сезулла Нэил боготворила мужа.

Голоса в саду стали громче. Они вспыхивали, словно намагниченные огни, ручейками разливаясь в вечернем воздухе. Женский смех гибко, будто праздничная шаль, переливался в потоке речей. Сладкий дым мухандры приятно щекотал ноздри, охлаждая легкие и очищая сознание. Гости отдыхали в ожидании юбиляра.

— Поддай им жару, Красавчик Чонки, — смеялась Мецца Риналь, глубоко вдыхая дым. — Твои шары легли удачно.

Красавчик, усиленно сопя и от усердия зажав кончик языка между белоснежными от мухандры зубами, нанес удар хлыстом. Шары, резко тенькнув, покатились вдоль стенки, выбив максимальное количество очков, а затем вернулись на площадку. Чонки-лао дернул штырь, шары забегали, занимая крайне неудобную для следующего игрока позицию.

— Молодец, Красавчик! — захлопала в ладоши Риналь. Миниатюрные кольца-колокольчики на ее пальцах нежно зазвенели.

— Боюсь, что и эту партию ты выиграл, дорогой Чонки, — смуглый Имия Лехх взмахнул хлыстом и промазал. Раздался дружный смех.

— Я надеюсь, ты рад? — Сая Нетт заглянула в глаза неудачнику. Его глаза смеялись.

— Все игра, — бросил Имия Лехх.

— Хочу… — прошептала Сая, подставляя губы для поцелуя.

Имия весело чмокнул ее.

— А меня? — резво подскочила к нему Мецца Риналь.

— А вас, волнующая, лучше всех расцелует наш чемпион.

— Опять Красавчик?

— Он самый.

— Вечно тебе везет: достаются лавры проигравшего, — Мецца Риналь с улыбкой повернулась к Сае Нетт.

— Это игра, — глубоко вдохнул веселящий дым Имия Лехх. Он уже был хорош.

— Имия, так дергайте же рычаг! Чего вы ждете? Может быть, мне повезет! — покручивая хлыст, к площадке подошел Солли-рок. Он весь смеялся: смеялись его глаза, его губы, его усы…

— Дайте мне попробовать. Пусть это будет мой удар! — воскликнула молоденькая, кудрявая Наа Куппо.

— Это будет наш удар в нашей игре, — приподняв левую бровь, произнес Солли-рок. Он не без удовольствия передал ей хлыст.

— Дерзайте! — Имия Лехх сильно дернул рычаг. Шары пришли в движение и заняли отличную позицию. Наа Куппо легко и изящно произвела удар.

— Вот кто настоящий чемпион сегодняшней игры, — ловко изощрился Имия Лехх.

— О! — пробасил Красавчик, широко улыбаясь. — Вы победили!

Только Солли-рок ничего не сказал: он по-прежнему смеялся. Ему нравилась такая игра. Такая игра нравилась всем. Всем, кто здесь присутствовал. Это была самая бестолковейшая игра во всем мире.

Сезулла приблизилась к своим гостям.

— Ну и надымили же вы, — сказала она, отгоняя дым рукой. — Давайте подышим свежим воздухом!

— Давайте, блистающая, давайте, — Имия Лехх попытался взять ее за руку, чтобы поцеловать, но споткнулся. Все опять рассмеялись. Простые радости непростых людей!

— Око предупреждал меня, что задержится. Поэтому предлагаю мужчинам пройти в ступер-бар, а женщинам — со мной, в лирический зал, — Сезулла ослепительно улыбнулась. Компания разделилась.

— Сезуллочка, вы мне очень нравитесь! — Имия Лехх смотрел на нее масляными глазами. Солли-рок и Красавчик Чонки-лао аккуратно поддерживали его с обеих сторон. Имия Лехх слегка покачивался. Он не умел трезветь быстро. — Пожалуйста, сразу, как только появится наш незабвенный Око, вы мне скажите первому. Я хочу поздравить его раньше других. Договорились?

— Ох, Имия, Имия! — сказала Сезулла. Она была обворожительна. — Ну и чудак же вы!

— Лучше быть чудаком, чем старым чурбаном, — заплетающимся языком ответил Имия и взглянул на Красавчика.

— Вот за это я тебя и люблю, дурака, — бросил ему лениво Чонки-лао.

И, обнявшись, мужчины не спеша отправились в ступер-бар.

Женщины наконец-то остались одни. Теперь они могли спокойно заняться своими делами. Их ждали стихи, минорные песнопения, волшебные танцы… Лирические залы предназначались только для женщин. Мужчины их не посещали. Впрочем, их туда и не пустили бы.

Сезулла вспомнила о том, как шестнадцатилетней девушкой она впервые пришла в лирический зал. Тогда она боялась туда идти. И боялась, и страстно желала. Одновременно. Чувства переполняли ее. Тогда она еще не знала, что каждая женщина получает здесь то, чего хочет. Желания ее были не только смутны, неосознанны, но и противоречивы. Это и помешало ей в тот раз получить истинно духовное наслаждение.

Сезулла не смогла слиться воедино с представлением, разыгравшимся в зале. Иллюзии, создаваемые интимным воображением Сезуллы Нэил, были аморфны, расплывчаты, нечетки, и она не сумела понять ясной, целостной картины своей собственной индивидуальности.

Одно ее утешало: личную картину Нэил никто не мог увидеть. У каждого была своя картина. Своя иллюзия. Свой мир.

Все они сейчас — и Сезулла Нэил, и Мецца Риналь, и Сая Нетт, и Наа Куппо — спешили в свои миры. К себе. В себя. Чтобы стать лучше. По крайней мере, они думали именно так.

— Я всегда волнуюсь, когда иду в лирический, — тараторила Мецца. — Там так хорошо! Это трудно сравнить с чем-либо. Просто невозможно. Знаете, у меня каждый раз — новые картины…

— А у меня почти одни и те же, — грустно произнесла кудрявая Наа Куппо.

— Это у кого как, — прошептала Сая Нетт. В глазах у нее светилось ожидание.

— Какие у тебя красивые ресницы, Сая, — вдруг сказала Сезулла.

— А глаза?

— И глаза тоже.

— Но ты у нас все-таки самая красивая, — сказала Сая то ли в шутку, то ли всерьез: теперь понять было трудно.

— Неужели будет такое время, когда мы сможем обходиться без мужчин? — снова вступила в разговор Мецца. У нее всегда было неважно с чувством такта. Впрочем, ее подруги к этому уже привыкли.

— Как? Совсем-совсем? — удивилась Наа.

— А ты не знаешь? — поддела ее Сая.

— Не знаю, — честно призналась Наа.

— Может быть, ты и в лирический редко ходишь? — ухмыльнулась Мецца.

— Вообще-то, в прошлом месяце я не ходила. Не получилось.

— А зря, — сказала Сая.

— Благодари Сезуллу, — хмыкнула Мецца. — Если б не она, то не знаю, когда бы мы сюда попали…

— Возможно, только в конце года, — откинула непокорную прядь со лба Сезулла. — Впрочем, благодарить нужно не меня. Скажем спасибо Око-лонгу.

— Вот-вот, — сказала Сая. — Зря ты его боготворишь. Это балует мужчин.

— А что? Он любит меня, — невзначай вырвалось у Сезуллы. Мецца посмотрела на нее с интересом, но ничего не сказала. Нэил чуть-чуть покраснела.

— Вот здорово! — восхитилась Наа. — Я не знаю, любит ли меня Солл…

— Зачем тебе знать? — бросила Мецца.

— По-моему, мужчины вообще не способны любить. Они даже не представляют, что это такое, — Сая как-то странно посмотрела на Сезуллу. Та ответила ей почти резко:

— Тебе никогда не везло. А знаешь почему?

Мецца, почувствовав назревающую ссору, поспешила вмешаться:

— Хватит вам! Разве можно праздно рассуждать о любви?

После этих слов Сезулла почувствовала бесполезность подобного разговора. Ей стало неловко за свою прямолинейную горячность, и еще потому, что она прямо или косвенно, но обсуждала свои отношения с мужем. Зачем? И с кем? С людьми, для которых она стала подругой только в силу общественного положения Око-лонга. С людьми, которые в душе наверняка завидовали ей, иногда позволяя себе не скрывать этого. Их разговоры о любви абсолютно ничего не стоят. Так, все лишь очередная забава. Они считают это игрой, только игрой. Да, этим людям позволено многое. Для Сезуллы такие вечера всегда были трудным испытанием. А тут еще и Око задерживался! Что ни говори, а в его присутствии излишне развязные отношения становились не столь навязчивыми и не выходили за рамки приличий.

Конечно, Сезулла сама виновата в том, что все так получилось. Сказывалось излишнее волнение. Еще до прихода гостей Нэил почему-то очень переживала за сегодняшний вечер. Она предчувствовала, что может произойти непредвиденное. Предчувствовала чисто по-женски. Интуитивно. И вот, пожалуйста! Вечер, в общем-то, только начался, а Сезулла Нэил уже чуть было не поссорилась с Саей. И из-за чего? Не скажи она о любви Око, о его чувствах к ней, — все было бы в порядке. Так что же ее дернуло?.. Скорее бы закончить эти разговоры и войти в зал. Вот чего желала теперь Сезулла больше всего.

Но Сая осталась заинтригованной. Ей не терпелось узнать, что Нэил имела ввиду. Поэтому Сая, чуть-чуть опередив остальных, неожиданно повернулась к ним лицом. Женщины остановились. Сезулла бросила растерянный взгляд на спутниц. Те вопросительно и с интересом смотрели на Саю.

— А что такое «везет» или «не везет»? — не прямо в лоб, а с философским оттенком начала Сая.

Нэил не знала, как ей расценивать такой вопрос. Либо как начало общей беседы, либо как вопрос лично к ней. Сая ждала. Сезулла даже не понимала, что она может на это ответить. Молчание затягивалось.

По-моему, каждому везет по-своему, — вмешалась было Мецца, но Сая по-прежнему смотрела лишь на Сезуллу, лукаво и с превосходством. Слова Меццы остались без внимания.

Сезулла начала понимать, что Сая хочет услышать ответ именно от нее. Но что же ей сказать? Сезулла машинальным движением поправила укрывающую ее плечи радужную шаль.

— Лично я никогда не думала над этим, — постаралась как можно спокойнее ответить Нэил. Она понимала, что на хозяйке дома лежит негласная ответственность за настроение гостей.

— Отчего же тогда ты судишь, везет мне или нет? — несколько мягче, но конкретнее спросила Сая, понимая уже, что истинного ответа ей не получить. Во всяком случае, сейчас. Нэил ей просто уступила. «Разумеется, это очень благородно», — язвительно подумала Сая, но вслух ничего не сказала.

— Есть предложение, дорогие мои гостьи, — не отвечая Сае, Сезулла напомнила всем, что она здесь хозяйка. — Давайте выберем сегодняшний лирический зал в состоянии «везет» или «не везет». Тогда каждый сможет сам себе ответить на такой вопрос.

Трудно было догадаться, приняли подруги это предложение или нет. Однако неприятный разговор был закончен. Женщины проследовали в лирический зал.

— Честно говоря, я бы съел чего-нибудь. У меня появился зверский аппетит, — уже протрезвел Имия Лехх. Он пропустил три стаканчика рэул-тонизона, после чего ему стало гораздо лучше.

— Наш Око явно задерживается, а без него в ступер-баре нам ничего, кроме тонизирующих напитков, наверное, не найти, — по-прежнему сопя, констатировал Чонки-лао.

— Тебе голод не во вред, — с безразличием проговорил Имия Лехх.

Мужчины неторопливо потягивали рэул-тонизон.

— Кстати, — сказал Солли-рок, — мы будем смотреть роккербол или нет?

— А кто сегодня играет? — процедил Чонки-лао, выбирая другую соломинку. Предыдущая, вероятно, оказалась невкусной.

— И дался же вам этот роккербол! Что вы только в нем находите? — Имия Лехх поставил изящный маленький стакан на сверкающий поднос.

_Ты никогда не был настоящим болельщиком. Тебе этого не понять, — Солли-рок даже не взглянул в сторону Имии Лехха. Тот добродушно ухмыльнулся.

— И все-таки, Солли, кто сегодня играет?

_Наши встречаются со слепачами, с их чемпионом.

— Э-э-э, — протянул Имия Лехх, — с ними нелегко справиться… Но вы болейте, болейте!

— С тобой на эту тему разговаривать — только время тратить, — Солли-рок сделал вид, что возмущен.

— Смотреть роккербол — вот где время тратить, — ехидно заулыбался Имия Лехх.

— Каждому свое, — сказал Чонки-лао. — Тебя вот хлебом не корми, только дай поговорить…

— Око-лонг, например, роккербола терпеть не может, — продолжал Имия Лехх.

— Пока его нет, мы и посмотрим…

— Неужели вам не надоели эти передачи? — Имия был настойчив как никогда. — Уж лучше расположиться у бассейна, от всего отвлечься, послушать музыку…

— Наверное, ты все-таки прав, — вдруг согласился Чонки-лао. Ему, в общем-то, было все равно, как проводить время в ожидании Око. Из всех присутствующих он ждал Околонга с наибольшим нетерпением. На это имелись свои причины.

Если б эти слова сказал кто-нибудь другой, Солли-рок наверняка бы обиделся. Но Чонки-лао был его другом детства.

— Может, и прав, — вздохнул Солли-рок, и мужчины направились к бассейну. Туда, где стояли мягкие кресла, где шелестели маленькие серебристые фонтанчики, где притягивал своей свежестью трансформированный уголок дикой природы. Все здесь располагало к спокойствию. Холодные глыбы камней, искусно вписанные в общий интерьер, умеренное дневное освещение подчеркивали естественность обстановки, потолок был достаточно высок, чтобы ощущалось пространство ступер-бара высшей личной категории. И, наконец, музыка, та самая музыка, которая создавалась и звучала тут же, в соответствии с эмоциональным настроением гостей. Она дополняла тонус-эффект каждого, ничуть не мешая беседам и другим занятиям.

— Собственно, отчего задерживается Око? — спросил Солли-рок. Он хотел поговорить о роккерболе, но понял, что для этого разговора здесь не место.

— Кто знает, — изрек Имия Лехх. Теперь ему доставляло удовольствие отвечать Солли.

— Однажды мы вместе с Око ездили на охоту в Заповедник Круга, — вдруг оживился Чонки-лао. — Настреляли, конечно, уйму всего и всякого… Но не об этом я хотел сказать. Око-лонг никогда не опаздывал. Даже на отдыхе. Единственное, из-за чего он может опаздывать, — это самозаводы. Так вот, тогда на охоте он мне кое в чем признался…

— Ив чем же? — не выдержал Солли, чувствуя, что пауза, специально сделанная Красавчиком, затянулась.

Чонки-лао часто подогревал интерес к разговору такими паузами.

— Самозаводы — это блеф, — быстро сказал Чонки-лао почему-то шепотом. При этом он внимательно пробежал глазами по лицам собеседников, оценивая их реакцию.

— Бле-еф? Не может быть! — после минутного оцепенения протянул Солли-рок. Лицо у него вытянулось.

— А я допускаю все, что угодно, но, дорогой мой, ты, вероятно, хотел сказать о другом…

— Разве? — притворно удивился Чонки-лао.

Имия Лехх развалился в кресле, предчувствуя интересную беседу:

— О том, каким же образом «блеф» о самозаводах влияет на опоздание многостороннего?

Он явно рисовался. Чонки-лао получил от этого вполне понятное удовольствие.

— Э-э-э, нет ничего проще, чем ответить на такой вопрос, — произнес Чонки-лао, прищурившись и поощряя Имию в его манере вести разговор. — Однако прежде чем сказать тебе о столь очевидных вещах, хотелось бы сначала узнать: неужели опоздание Око-лонга волнует тебя больше, чем новость, которую я сообщил?

— Конечно, — без заминки ответил Имия Лехх. — Во-первых, наш разговор начался как раз с опоздания Око. Вернее, с того, что он задерживается. Во-вторых, — Имия продолжал «раскручиваться», — твой вопрос, дорогой Чонки, является не совсем понятным. Видимо, ты забыл, что я хочу есть. Вот почему меня больше волнует, где наш Око, чем где его самозаводы.

— Почему только его? — выдохнул Солли-рок.

— Потрясающе! — воскликнул Имия Лехх. — Неужели ты, Сол, считаешь, что они твои? Или, может быть, наши?

Чонки-лао наслаждался. До чего же вертляв был этот Имия Лехх! Во всяком случае, такой принцип в беседах не мог ему не нравиться.

— Имия, подумай, что ты такое говоришь? — захлебываясь от волнения, выдавил Солли-рок, не понимая любителя все переиначивать. — Если ты шутишь, то сейчас это не к месту.

— А что, собственно, произошло? — парировал Имия, улыбнувшись. — Я не вижу ничего такого, из-за чего нам расстраиваться… Кстати, этот зал уже по крайней мере раз пять перестроился, настраиваясь на наши ауры. И все мы знаем, что такие духовные валлы — не плод нашей фантазии, не игра воображения, а исполнительная клеть самозаводов, результат их собственной деятельности, в которой не участвует человек.

— Стоит ли говорить об этом…

— Разумеется. Ведь так было вчера, есть сегодня и будет завтра. Так будет всегда. Во всяком случае, должно быть, — не растерялся Имия, как обычно. — Разве это не является доказательством нашего благополучия? Есть самозаводы или нет их — главное не это. Главное то, что вся их чертовски непонятная система работает на нас и для нас.

— Ты уверен? — перебил его Чонки-лао. Глаза его были закрыты. На губах играла улыбка.

Имия не понял, шутит Чонки или нет. Но тут же сказал:

— Неуверенного — обгоняй…

Именно за такие «вывернутые» взгляды и обожал Чонки-лао болтуна Имию. Но болтун не просто болтал. Это походило на зеркала, расставленные под разными углами. Одна и та же мысль, будучи подхваченной Имией, как бы многократно отражалась в них и всегда приобретала множество оттенков, нюансов, тонкостей. Имия умел рассматривать суть вещей с самых разных сторон. То был дар природы.

Солли-рок не мог так запросто рассуждать от обратного. Здесь он был похож на самого Чонки-лао. Но Чонки отлично чувствовал великолепную игру Имии, чего недоставало Солли.

И Солли округлил глаза.

— По-моему, нельзя жить свободно, пользуясь всем и совершенно не представляя себе, каким образом все происходит, — вдруг заключил он. Это была глубокая мысль.

— А я именно так и живу, — Имия вытянул ноги и слегка потянулся. Затем, крякнув, встал из кресла. — Смотрю, у тебя большой интерес к вопросам подобного рода…

— Каждый делает свое дело, что известно тебе не хуже других, — обиделся Солли-рок.

— Но ко всему каждый считает, — Имия Лехх снова сел, — что делает самое главное дело, важнее которого ничего нет и быть не может… Что делает неизмеримо больше других… Это все прописные истины. Я бы сказал, прописные заблуждения, — беспощадно иронизировал он. — Но что бы мы ни делали, какие бы подвиги ни совершали, сейчас, похоже, нам долго не удастся чем-либо полакомиться. И коль так получается, я хотел бы узнать у тебя, Чонки, почему наш Око задерживается из-за каких-то самозаводов?

— И так все ясно, друзья мои. Если самозаводов не стало, как предполагает прежде всего Око, то он является обладателем просто-напросто ни-че-го. Представь себе, милый Лехх, что у тебя ничего нет. Совсем ничего, — Чонки-лао многозначительно захлопал глазами, словно ночная птица Плйий.

— Если у кого-то ничего нет, то это еще не значит, что из-за отсутствия чего-то он имеет право задерживаться и томить своих друзей, вплоть до голода, — опять игнорируя главную мысль сказанного, ввернул Имия Лехх. Он был в ударе.

Дело в том, что ему вопрос о самозаводах, в общем-то, не представлялся столь важным, таинственным или сложным. Но он хорошо понимал других. Поэтому слегка куражился над ними, притворяясь непонимающим.

— Суть в том, что неопределенность в таких вещах, как самозаводы, не может не волновать многостороннего, и я его превосходно понимаю. В подобной ситуации иногда лишний час может стоить достигнутого, — вдруг догадался Солли-рок.

— Все надо успевать делать за время-труд. Тем более, когда ты юбиляр и тебя ждут. Принципа вернее нет и быть не должно, — Имия Лехх был по-прежнему неумолим.

— Я с тобой не совсем согласен, Имия, — Чонки-лао наконец вступил в разгорающийся спор. — И знаешь, почему?

— Да вы что? На самом деле считаете, что у Око крайне сложное положение? — внезапно выпалил Имия Лехх, не столько спрашивая, сколько пытаясь расставить акценты в разговоре.

— Так считает сам Око, но об этом никто не должен знать, — с неподдельным изумлением пробасил Чонки-лао.

Собеседники свободно общались друг с другом. Их жизненные и деловые интересы не пересекались настолько глубоко, чтобы они сильно зависели друг от друга, чтобы эта зависимость мешала смело высказывать свои мысли и говорить прямо то, о чем каждый из них думал.

— Так вот, что я вам еще скажу, — Имия Лехх неторопливо перекатывал в ладонях появившиеся неизвестно откуда (ох, уж эти самозаводы!) нохортовые лизалы. Нежно-розовые, пушистые создания шустро оплетали пальцы, доставляя человеку неслыханное удовольствие. Они тонко улавливали настроение хозяина, повышая его тонус-эффект. — Откройте глаза, друзья мои. Я стою в этом зале. Вы сидите в удобных, теплых креслах. В руках у меня — нохортовые лизалы. Женщины наслаждаются в лирическом зале. Мы отдыхаем в ступер-баре. Я могу продолжать… Но все, абсолютно все, что мы видим, ощущаем, принимаем, чем пользуемся по собственной воле и, я бы сказал, без принуждения, что окружает нас, обеспечивая максимально удобные материально-духовные условия жизни индивидуально для каждого, произведено самозаводами. Все, что есть, совершенствуется и улучшается без непосредственного нашего участия. Участия человека вообще. Так вот: неужели вы допускаете, что такое могло появиться само по себе? Нет, дорогие мои! И поэтому у нас не должно быть сомнений. Самозаводы — объективная реальность.

Солли-рок сжался в кресле, будто загнанный фырк, и смотрел на Имию Лехха с растерянностью и надеждой. Все, о чем рассуждал Лехх, являлось неоспоримым. Истиной. Истиной самой жизни. Солли поражался ясности мыслей Имии. Он даже не подозревал, что этот баламут и забияка Имия спокойно и умело может рассуждать и действовать в самые критические моменты. Сейчас ему казалось, что случай почти крайний. Вот в чем был его недостаток: он никогда не видел дальше своего носа. «Ты живешь словно по инструкции», — как-то заметил Имия. Но выводы, сделанные сейчас Имией, принесли ему облегчение. Солли очень хотел, чтобы Имия Лехх оказался прав.

— Оно, конечно, так, друг Имия, — послышался низкий голос Чонки-лао, выводящий Солли-рока из задумчивости. — Но до сего дня ведь никто не обнаружил ни одного самозавода! Их нет, хотя есть все то, что нас окружает. Да, мы не создаем своими руками ценности, но мы и не знаем, кто или что их порождает, — хладнокровно рассуждал Чонки-лао.

— Все верно ты говоришь. Так есть и так было при наших отцах. Было и до них. Но история помнит, что так когда-то и не было. А слепачи разве не люди? Без самозаводов, все делают своими руками…

— О слепачах говорить нечего, — проворно перебил Чонки-лао Имию.

— Ну, хорошо. Пусть это отдельный разговор. Хотя мы прекрасно знаем, что все они — те же кастеройяне. Вернее, инт-кастеройяне. Мы живем не так, как они. И не только живем, но и работаем. У нас труд более духовный, а у них — более материальный. Я, к тому же, не принимаю во внимание то, что уже который год мы уничтожаем почти вручную постоянно возникающие излишки продукции порой непонятного назначения. Все это, вероятно, неизбежные издержки производства самозаводов. А может быть, наше неумелое программирование задач… Но я не об этом хотел сказать. Когда-то все было иначе. По-другому. Не так. Следовательно, самозаводы появились из-за удивительного умения человека создавать великое своими руками. А если так, то незачем сомневаться в факте существования самозаводов.

Солли-рок теперь был зачарован. Имия все-таки покорил и его. Солли совершенно не знал истории древнейшего мира. Ни в одной учебной программе почему-то не содержались сведения о временах без самозаводов и не говорилось о том, как последние появились. Другие источники также не давали подобной информации.

Трудно было оценить интерес, с которым Солли, оттопырив уши, следил за беседой. Она захватила его целиком. Он не предполагал, что на званом вечере будут спорить о самозаводах. Он не любил сложностей.

С левой стороны бассейна плавно появился маленький водопадик, который постепенно увеличивался в размерах. Солли заметил блаженную улыбку на лице Чонки-лао. Имия Лехх небрежно насвистывал мелодию ступер-бара. Он любил хорошую музыку.

Фонтанов давно уже не стало. Да и вообще вся обстановка в ступер-баре изменилась, обретая новые формы, но оставаясь прежней по содержанию. Никто не обращал на это внимания. Все менялось вокруг, но в то же время было как бы давно знакомым и самым необходимым, причем именно в данный момент.

— Спасибо тебе, дорогой Имия, за столь приятную и полезную беседу, — неожиданно поблагодарил Чонки-лао.

— Пустое… А полезного здесь, в общем-то, мало… — ответил Имия Лехх.

— Да нет. Для меня она действительно оказалась полезной.

— В каком смысле?

— Да так, догадка. А догадка еще не факт. Так что не будем зря ломать копья… Стоит ли рассуждать так глубоко о самозаводах? Честно говоря, я и сам несколько жалею, что начал этот разговор. Собственно, из-за Око-лонга как-то все и получилось, — Чонки-лао вроде бы простодушно улыбался. Точно так же, когда он бил хлыстом по шарам.

Бедный Солли!

Имия Лехх почувствовал, что спор закончен и отправился к бассейну. Окунуться было самое время.

«Как же все-таки получилось, что самозаводы исчезли с Кастеройи, и почему никто не знает куда?» — вновь задумался Чонки-лао. Этот вопрос волновал его с той самой последней охоты в Заповеднике Круга…

И тут в ступер-баре появился Око-лонг. Он был бледен и очень взволнован. Через левую щеку проходил свежий шрам.

Имия опрометью выскочил из бассейна, в котором вздыбились крупные волны. Водопад зашумел. Вокруг стало темнее. Ступер-бар среагировал на Око-лонга.

Чонки-лао уже было собрался встать с кресла навстречу многостороннему, но тот показал рукой, чтобы он не тревожился. Око-лонг первым делом направился к столику с рэул-тонизоном. Он пил с жадностью и много. Затем повернулся к своим гостям. Все трое уже стояли у Трафаретной Колонны, вырастив ее буквально в считанные секунды. Они в ожидании смотрели на Око.

Многосторонний стряхнул пыль с рукава и медленно, с расстановкой, как-то неестественно произнес:

— Поздравляю вас с моим юбилеем! Я рад, что Великая Четверка собралась вместе. Разговоры о самозаводах весьма полезны. Это развивает воображение. Не правда ли, вечер удается на славу? Прошу меня извинить за все, но я пришел к вам, чтобы немедленно уйти.

Глава шестая

Сутто бесстрастно разглядывал несчастного изыскателя. С высоты своего величия тот представлялся ему бедолагой до мозга костей. Даже новенький фирменный комбинезон с ярким нагрудным знаком Соединения не мог ослабить трагизма положения, в котором оказался Тайф Ломи.

— Да-а-а… Сплошные неприятности, — Сутто, засунув руки в карманы, медленно обошел труп.

Лицо Тайфа было тщательно, гладко выжжено, словно он собирался на свидание. Закрытые глаза и ровно сжатые губы придавали ему до неестественности безмятежное выражение. Волосы были старательно, аккуратно зачесаны назад.

— Что же теперь делать? — Лле взволнованно закусила губу.

— Что делать? — в раздумье переспросил Сутто Бруинг. Сейчас он жалел о том, что они с Эллеей Тис не поехали к ней. Лучше бы он оказался здесь один. Без свидетелей. Тем более что свидетелем оказалась его Лле. Это только осложняло ситуацию.

— Я так и знала, что Летящий погибнет!

— Вот новости! — удивился Сутто. — Каким же образом?

— Одинокий Охотник сообщал мне именно это. Теперь я все поняла.

— Не думаю, чтобы Одинокий Охотник поведал тебе именно о Тайфе.

— Почему ты так думаешь? — Лле взяла его под руку. Ей было не по себе.

— Потому что Охотника прежде всего видела ты, а не он.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я тоже должна погибнуть?

— Да у меня и в мыслях этого не было, — ответил Сутто, а сам подумал: «Очень даже может быть. Во всяком случае, это не исключено. Одинокий Охотник просто так никогда не приходит. Такого еще не случалось».

— Тогда почему ты говоришь про Охотника?

— Разве? Ведь это ты говоришь о нем… И вообще, нам сейчас не до него.

— Это я понимаю, — послушно сказала Лле.

— Вот и хорошо, — Сутто подумал о том, что теперь, когда Эллея Тис знает то, чего ей лучше бы не знать, их взаимоотношения станут иными. Возможно, все-таки ему придется на ней жениться.

— Как ты думаешь, Летящего убили здесь или где-нибудь в другом месте? — Лле задумчиво посмотрела ему в глаза.

— А почему ты считаешь, что его убили? — огонек в глазах Сутто погас.

— Мне так кажется.

— Не знаю, не знаю… Тут дело непростое.

— Странно, что мы обнаружили труп Тайфа Ломи именно здесь, в твоем саду, — Лле жеманно поджала губы.

— Сам не пойму, как это случилось, — Сутто наклонился и засунул руку в средний карман комбинезона Летящего. Там что-то было. Это оказалась сложенная вдвое записка. Сутто развернул ее. То был, вероятно, черновой вариант уже знакомого письма Тайфа Ломи к Эллее Тис:

«Здравствуй, дорогая Эллея!

Наконец-то решился написать тебе. Я долго думал, прежде чем решился сделать это. Не суди меня строго. Просто постарайся все понять.

Мы знаем друг друга уже долгое время. Я давно понял, что не смогу жить без тебя. Ты нужна мне.

Поэтому я решил, что больше тянуть нельзя. Возможно, кто-то другой и женится на тебе. Но я этого не хочу. А годы идут. И вряд ли кому известно, что ожидает нас впереди.

Но я кое-что знаю. И знаю потому, что однажды повстречался с Одиноким Охотником. Это случилось в космосе, Я также, как и ты, никому об этом не рассказал и не ходил к Стене Истины. Мы поступили правильно. Поверь мне.

Стена Истины — это вовсе не то, что мы о ней думаем. Это Стена Обмана. Она служит Великой Четверке Соединения.

Впрочем, я хотел сказать не о том. Я безумно люблю тебя! Ты не будешь счастлива с другим!

Решай, конечно, сама. Но я уверен: у нас будет отличная, настоящая семья! Давай поженимся!

Тайф

729164386-12».

Письмо было написано четко, без исправлений и помарок той же плавиковой ступкой на таком же листе простурана. Сутто быстро пробежал его глазами еще раз и теперь запомнил вплоть до каждого знака препинания.

Он подумал о том, что текст этого письма весьма отличается от того, которое ему передала Эллея раньше. Зачем писать об Одиноком Охотнике в письме, которое является, по сути дела, предложением к замужеству? По меньшей мере, странный способ добиться согласия женщины. Уж не хотел ли он запугать ее Одиноким Охотником? Разве можно рассказывать о столь серьезных проблемах-обманах женщинам? Тем более таким, как Эллея: чувственным, эмоциональным, неустроенным…

— Похоже, что у этого Тайфа было несколько копий-заготовок таких полупризнаний-предложений. Похоже, остается проставить в тексте только нужное тебе имя — и дело сделано. — Сутто невозмутимо сложил письмо так же вдвое и спрятал в свой карман.

— Какое имя? — не поняла Эллея Тис. — Какая заготовка, Бру?

— Извини, но его замкнуло на тебе, Лле. Видимо, у парня было плохо с памятью, и он сделал себе копию того самого письма, — солгал Сутто Бруинг.

Эллея Тис не обратила внимание на неестественность такого предположения: в этот момент она думала о другом. Ее мучило сознание того, что теперь она вновь может остаться одинокой, всего лишь с надеждой на замужество. Ну почему, почему ей так не везет? Нет в жизни никакого счастья. И нашелся вроде бы единственный человек, который мог составить ей приличную пару! Но и его теперь не стало.

Эллея Тис не успела еще всерьез обдумать предложение Тайфа Ломи. И тут она глубоко и мучительно ощутила утрату того, что Тайф не решился сделать это раньше. Кровь бросилась ей в голову. Она была сама не своя. Сейчас Лле вдруг согласилась стать женой изыскателя. Однако это решение пришло слишком поздно. У Лле защемило в груди. Ей захотелось в исступлении лезть на стенку.

— Бру! Его надо спасти. Слышишь, Бру? Может, еще не поздно? — сказала в сердцах Эллея Тис сдавленным голосом.

Сутто Бруинг обдумывал факт случившегося. Голос Эллеи доносился до него словно издалека. «Не так важно, где этот изыскатель отдал концы. Суть в другом. Почему Летящий попал в мой сад? Именно ко мне. Готов дать сто против одного, что это не случайно… У нас нет и не может быть с ним ничего общего. Прежде всего, откуда ему знать, где я живу? Такое просто невозможно. Стоп. Лле! Все из-за нее. Хотя… Нет. Так нельзя. Надо разобраться в этом спокойно. На холодную голову».

— По-моему, это бесполезно, — ответил Сутто.

— Ты не можешь судить о смерти. Ты не специалист, — возбужденно бросила Лле.

Сутто задумчиво посмотрел на нее.

— Бру, надо спешить, — не унималась Эллея.

Мысли у Сутто набегали одна на другую, словно волны. Эллея явно мешала ему думать.

— Почему ты молчишь? — закричала Эллея. — Не хочешь его спасать? Ты что, Бру?..

— Успокойся, — раздраженно перебил ее Сутто. — Что за истерика? Посмотри на него внимательно. Ему уже не поможешь.

Бруинг вдруг решил: труп оставить; срочно на работу; Эллею с собой, на пропол — пусть придет в себя; самому попробовать во всем разобраться. Во всяком случае, до конца работы время еще есть. Пока не вечер.

Эллея Тис полоумными глазами уставилась на Летящего. На ней не было лица. Она дрожала, словно душительный куст. Ей хотелось кричать.

— Я поняла, я все поняла, — прошептала она. — Ты не будешь спасать его! — слезы покатились по ее щекам.

— Ты сошла с ума! — крикнул Сутто. — Разве можно вернуть к жизни мертвого?

— Он тебе не нужен, — Лле не слушала его. — Ты всегда распоряжался мной как хотел. Ты привык к этому. А он встал между нами. Перед тобой. Он не испугался тебя, несмотря на то, что ты Сутто Бруинг. А ты его боишься. Ты струсил. Подло струсил!..

Она зарыдала.

Сутто задумчиво пожевал губами. «Как она права!» — подумал он.

— Ты несешь чепуху, — Сутто резко встряхнул ее. — Тайфа уже не вернуть. И потом, подумай сама, Лле: сейчас не это главное!

— Если его нельзя спасти, Бру, то я зарегистрирую с ним брачный союз посмертно, — вдруг выпалила Эллея Тис настолько неожиданно, что Сутто чуть не подавился своим собственным, моментально высохшим от волнения языком. Лле смотрела на него немигающими, стеклянными глазами. Она и сама поразилась своей решительности.

«Потом. Все потом. Сейчас ее надо изолировать. Причем как можно быстрее. И срочно встретиться с Гаракой Редоли», — лихорадочно думал Сутто Бруинг. Он понял, что теряет Эллею. А может быть, уже потерял. По крайней мере, теперь все значительно осложнится.

— Я устала, Бру. Я очень устала… — она вдруг обмякла. Сутто попытался обнять ее.

— Оставь меня! — отстранилась Эллея. И торопливой походкой направилась было к выходу. Но Сутто остановил ее.

— Ты куда, Лле? — он уже не ручался за себя.

— Домой, — отрешенно ответила она.

— Я скоро приду к тебе, Лле. Хотя нет. Лучше пойдем вместе. Я провожу тебя.

— Зачем?

— Так будет лучше. Поверь мне. Никто не узнает… Внезапно они увидели Старьевщика. Его крупная фигура в оранжевом плаще неожиданно выросла у ворот.

— Сколько раз повторять! — взорвался Сутто. — В этом доме нет и не бывает старых вещей!

Старьевщик невозмутимо приближался, поигрывая мускулатурой:

— Хм, может быть, дуо завел себе домашнюю лакомку? И тут взгляд его застыл. Выражение лица изменилось. У Сутто екнуло сердце.

— Уходите прочь! — крикнул Сутто. — Вон отсюда! — он уже не мог сдержаться.

— У вас постарела бутеральная крошка. На всех дорожках сразу, — лукаво заметил Старьевщик, растягивая рот в кривой ухмылке. — Я обновлю ее.

Затем он с достоинством повернулся и, не дожидаясь ответа, удалился.

Сутто одним прыжком оказался у ворот и с грохотом захлопнул их. Руки его дрожали.

— Слушай меня, Лле. Оставим Тайфа здесь, а тебя я провожу домой.

Он обернулся.

В глазах потемнело. Невероятно! В это невозможно было поверить!

Рядом никого не оказалось. Эллея Тис, а вместе с ней и труп Тайфа Ломи словно сквозь землю провалились.

Глава седьмая

Гарака Редоли, неторопливо потягивая лопутарный кок-пил, поглядывал на центральный часолом: до появления дуо Сутто еще оставалось некоторое время. В гер-баре звучала приглушенная ритмичная музыка, вяло переливался десятикратной вязью плоский теремофильм двадцатилетней давности, наспех протертые купальницами орлановые полы хранили остатки кулинарного искусства местных поваров. Гер-бар был одним из тех, в которые изысканная публика заглядывала не часто. «Собственно, так и должно быть. Для делового разговора, — решил Гарака Редоли, — лучшего места не найти».

Он уже подумывал о том, не заказать ли ему чего-нибудь покрепче. В эту минуту двери бара привычно поползли вверх и на пороге появился улыбающийся Сутто. По тому, как он весь сиял, нетрудно было догадаться, что настроение у Сутто превосходное, или, как принято коротко говорить на жаргоне, лино. Во всяком случае, у любого сложилось бы именно такое впечатление. Только не у Гараки. Тот все хорошо понимал: Сутто никогда не тревожил Гараку по пустякам.

— Рад! — коротко поздоровался Сутто Бруинг, подойдя к столику, за которым располагался Гарака. Он уселся в кресло напротив, изящным жестом поддернув модные противодымные брюки.

— Рад-эхо, — вежливо наклоняя голову, с легкой подобострастностью ответил Гарака Редоли, отмечая, что Сутто, как всегда, одет по последней моде и с иголочки, во все новое и словно пропитанное неуловимым духом тонкого эстетизма. — Я заказал для вас токозил, — добавил он и, подняв правую руку, щелкнул пальцами.

Бармен, заметив его требовательный жест, живо подскочил к их столику с бокальчиком из горного крапаля, в котором плескался искрящийся токозил.

Сутто кивнул, принимая бокал, и сделал пробный глоток.

— Вы хорошо изучили мои привычки!

— За время наших позабав я просто был обязан это сделать, дуо, — с уважением ответил Гарака Редоли. — В годы Большого Щупа, когда подхвостники занимались обманом, а тормозящие прославляли развесистых, я был и остаюсь до сих пор вашим верным помощником.

— Я помню об этом, старательный, — по-приятельски отреагировал Сутто Бруинг и поставил бокал на стол, покрытый темно-зеленым ворсом, распыленным, вероятно, уже неделю назад. В лучших барах это делали ежедневно.

— Как ваше здоровье? — искренне поинтересовался Гарака. — Не пошаливает ли печень?

— Я заменил ее в прошлом году.

— А я все никак не соберусь, — с досадой сказал Гарака.

— Да-а-а… Болезнь века, — Сутто сделал еще глоток.

— Жаль, что раньше самозаводы не могли поставлять печень…

— Почему же не могли? Может, об этом никто не просил, — Сутто небрежно осмотрел сидящих в баре.

— Значит, теперь нам живется лучше, — сказал Гарака. Внезапно с чудовищным грохотом обрушился потолок.

Моментально погас свет. Раздался пронзительный, дикий женский визг. Где-то недалеко щелкнуло и грянул жуткий вой. Кровь застыла в жилах. Не выдержав, кто-то сумасшедше закричал тонким голосом:

— Дверь! Где дверь?

Тотчас же поток воплей заглушил этот женский голос:

— Уууаааааааэ-э!..

Над ухом Сутто зарычало, и чье-то горячее дыхание обожгло шею. Он инстинктивно съежился.

— Слабо! — вдруг выкрикнул какой-то посетитель. Наверняка завсегдатай — Давай новенького!

Сразу зажегся свет. Сутто вновь огляделся.

Все было по-прежнему, как и тогда, когда они только начали беседу с Гаракой. Редоли неторопливо потягивал лопутарный кокпил, в гер-баре вновь звучала приглушенная ритмичная музыка, большинство посетителей чувствовали себя лино.

У стоп-стойки маячила грузная фигура бармена.

— За новенькое платят больше! Приходите завтра, и с тугой мошной! Новенького захотели! — возмутился он. — Кое-кого уже вынесли. Ходят тут всякие слабонервные… Одни убытки!

Последние слова бармена были элементарной рекламой. Сутто это прекрасно понимал. Впрочем, как и Гарака.

Приглядевшись, Сутто заметил, что за соседним столиком одного парня действительно не стало.

— Дешевые шутки в дешевом баре, — попытался улыбнуться Гарака Редоли. — Я бываю здесь не очень часто, но привык. Каждый раз испытываешь одно и то же. Начинают шумно, а заканчивают лизаньем.

Только сейчас Сутто обратил внимание на левую щеку Гараки, которая была вся в слизи, словно по ней плесняк пробежал.

— Почему бы вам не вытереть мокроту? — Бруинг брезгливо протянул ему платок.

— Здесь нельзя, — пояснил Гарака. — Нечистая работа. Пройдет само.

Сутто выбросил платок под стол. В такой гер-бар больше он, пожалуй, не ходок. Бруинг чувствовал нестерпимое отвращение. Сильно горела шея.

— Человек спускается ниже и ниже… — Сутто заставил себя выпить токозил до дна. — Жизнь наша есть путешествие, для которого необходимы подлинная культура и неизмеримая воля.

«Хорошо философствует», — подумал Гарака Редоли и предложил:

— По-моему, сегодня ребята хватили через край, — он понял, что Сутто не прочь покинуть бар. Удивительно, что Бруинг сам назначил встречу именно здесь. Вероятно, он уже позабыл о самом существовании подобных гер-баров низких разрядов. Значит, надо помочь ему выйти из положения. — Как бы они не помешали нам своими штучками… А ведь погода славная: бисерных волнений не предвидится, синоптики отменили на вечер дождевые кольца, да и ненасытники уже в спячке до следующего сезона… Может быть, нам поговорить в Гармоничном Парке?

— И Действительно, так будет лучше, — обрадовался Сутто.

— Бармен, — снова щелкнул пальцами Гарака, — пожалуйста, счет!

— Минуту, — процедил бармен, пневмотизируя ягодным соком очередной зимний коктейль, — сейчас подойду.

— Вот видите, — сказал Гарака, — стоило мне только заговорить о расчете, и стимулятор сработал. Слизи как не бывало.

— Да-а… — протянул Сутто, отмечая, что и у него шея уже не болит. Он как бы между прочим потрогал ее рукой, убеждаясь, что ожога нет.

— С вас три лойна за токозил и лопутарный и пятнадцать за эрзац-эффект.

Гарака Редоли возмутился:

— Еще чего!

Но Сутто Бруинг тут же остановил его движением руки и положил на стол чек достоинством в двадцать лойнов. Затем он встал из-за стола и направился к выходу. Прежде чем последовать за ним, Гарака не выдержал и грубо бросил бармену:

— За эти два лойна, что мы тебе положили сверху, можешь протрястись в еще более вонючий бар, чем твой…

— Грубиян! А с виду — культурный человек! — не растерялся бармен. — Чтоб я твою физиономию здесь больше не видел! Иначе пеняй на себя!

Сутто ожидал Гараку в третьей кабине негоката небесного цвета. Редоли торопливо занял свое место. Он был еще зол.

— Цель — Гармоничный Парк, — скомандовал Сутто четким голосом.

Переход осуществился практически мгновенно. Негокат попался удачный: пассажиров не тошнило, голова не кружилась, да и в груди сосало самую малость.

В парке было тихо. Гуляющие почти не встречались, каруселлеры не работали, пульсодром оказался закрытым, прелестные утренницы еще не появлялись. Только где-то в глубине изредка шуршала ночная птица Плиий. Сутто решил пройти на свое излюбленное с молодости место.

Под Странствующим Деревом — уникальной гордостью парка — стояла миловидная женщина. У ее ног лежал черный, крупный, лохматый породистый ласк. Умные большие глаза смотрели прямо на Сутто и его спутника.

— Добрый вечер, — поздоровался Сутто.

— Добрый, — повторил Гарака.

— Эхо, — ответила женщина. Голос у нее был бархатный, необычный, запоминающийся.

Сутто, словно невзначай, встретился с ее мятежными, величественными глазами. Они скрывали глубокую сердечную боль, что-то тайное. Какая-то смутная, неведомая грусть светилась в них. Сутто почувствовал удивительную притягательность этой чудесной и в то же время до восхищения естественной женщины.

— Вот это ласк! — пришел в восторг Гарака Редоли. — Он здорово похож на настоящего костодава!

— У костодава нет хвоста, — строго, но обворожительно, как показалось Сутто, заметила женщина.

— И нет такой очаровательной хозяйки, — добавил Сутто.

Она улыбнулась.

В этой улыбке Сутто увидел нечто недосягаемое, манящее, непокорное. Он вдруг ощутил в душе томительный легкий трепет — чувство, до сих пор ему незнакомое.

— Хвоста действительно нет, — засмеялся Гарака. — Это верно сказано!

Сутто уже собрался было представиться, а потом спросить у женщины ее имя, но в это время ласк вскочил и, навострив уши, ринулся в заросли.

— Стой, Нним, ко мне! — воскликнула прекрасная незнакомка и поспешила за ним. Силуэт ее растворился в полумраке.

— Хороший ласк, — повторил Гарака. Он повернулся к Сутто.

— Да, неплохой, — сдержанно согласился Бруинг. — Впрочем, лучше поговорим о деле.

— Слушаю.

— Так вот, — продолжал Сутто. — Сегодня днем пропала моя Эллея Тис. Вместе с ней исчез и труп небезызвестного изыскателя Тайфа Ломи, который непонятным образом попал в мой сад. Меня многое связывает с этими людьми, — специально солгал Бруинг. — Поэтому необходимо как можно быстрее разыскать их. Дело непростое. Вот, собственно, и все.

Сутто решил, что у Гараки Редоли нет оснований не доверять ему. Пусть думает, что его, Сутто, и на самом деле многое связывает с Летящим. Не мог же он сказать ему правду: от того, в чьи руки попадет Тайф, зависит многое. В конечном итоге, положение самого Бруинга!

— Я сейчас же займусь этим, — с готовностью ответил Гарака. — Я все обдумаю, потом вас проинформирую.

Неторопливо беседуя на нейтральные темы, старые знакомые еще немного погуляли по парку, а затем подошли к выходу. На предпарковой площадке стояли все те же кабины негокатов.

— Как только я что-нибудь узнаю, сразу сообщу, — сказал Гарака на прощанье.

— Вы знаете, где меня найти, — ответил Сутто.

Он направился к негокату, а мысли его вновь вернулись к женщине, которая заронила в его душу смятение. И надо же, чтобы он повстречал ее именно здесь, в Гармоничном Парке! Под своим деревом. Ничего не скажешь: судьба… Он обязательно отыщет ее, эту женщину…

И вдруг ему показалось, что женская фигура быстро скользнула мимо деревьев за угол здания негокатов. Кто это был? Эллея Тис? Или та женщина? Что-то слишком знакомое почудилось ему. Сутто, не раздумывая, бросился вслед. За ним рванулся Гарака. Он молниеносно оказался там же, за поворотом… Но нигде никого не было. Только длинный ряд боковых кабин негокатов безмолвно приглашал занять место и совершить переход в пространстве.

Глава восьмая

— Ну, вот он я, Чадко, вот… Чего же ты хнычешь?

— Разве можно так, дед? Исчез, не предупредил…

— Э-э-э, нет. Я предупреждал. Да и отсутствовал только пятнадцать секунд…

— Межгалактических?

— Разумеется.

— А я думал, по зависимому времени.

— Подрастешь, малыш, будешь думать по-другому.

— Ты уверен, дедуля?

— Знаешь, откровенно скажу: никогда и ни в чем нельзя быть уверенным.

— А в прописных истинах?

— Опаснее всего.

— Как это?

— Повзрослеешь — узнаешь. Не спеши.

— Попробую. Повзрослеешь, повзрослеешь…

— И в другой раз рев не устраивай, если я тебя оставлю одного.

— А ты не оставляй!

— Это невозможно. Человек должен часто оставаться один. Надо привыкать. Одному хорошо. Одному никогда не страшно.

— Скажи, дед, а правда, что мы — представители великого галактического народа, древнейшей цивилизации, всесильной и могучей?

— Правда! А отчего ты вдруг об этом заговорил?

— Ты же сказал, что одному хорошо, но один — есть один, а цивилизация — все-таки не один! А правда, что мягкотелые хлипаки были нашими предками?

— Правда!

— А правда, что мы стали такими, как теперь, только потому, что нашли в себе силы отказаться от Второго Постороннего Пути?

— Правда! Где ты всего нахватался?

— Мальчишки на Квазарном Дворе болтали… А почему об этом не пишут в учебниках истории?

— Э-э-э, Чадко, там многого не пишут. На все книг не хватит. Жизнь — вот главная книга.

— И все-таки, дед, почему ты меня бросил? Раньше ты никогда так не поступал!

— Я был вынужден это сделать. Я боялся.

— Ты? Боялся?..

— Да. Я.

— Кого же ты боялся?

— Не кого, а за кого.

— Ну, хорошо. За кого?

— Понятное дело, за тебя, малыш.

— За меня?..

— Не удивляйся. Я не был уверен… Я не знал, кого мы увидим… Или что… Вернее, в каком качестве.

— Где?

— На планете.

— Ты говоришь об изыскателе?

— И о нем тоже… А ты очень смышлен.

— Так и должно быть.

— Не хвастайся. Ты еще ребенок.

— Потому и хвастаюсь. Не спешу стать взрослым, как ты, дед. Так что ты подумал об изыскателе?

— Я подумал, что он мертв. А если он мертв, то не нужно лишний раз перегружать твою психику.

— Ты имеешь в виду тот случай, когда мама упала на солнце? Когда она чуть не сгорела? Когда она навсегда потеряла способность сохранять крыл-форму?

— Да. Хорошо, что ее спасли, Чадко. Ты даже не представляешь себе, как… То есть, конечно, ты понимаешь многое, но… Пройдет время, и ты будешь думать об этом совсем по-другому.

— Это очень важно, дед, — думать по-другому?

— Да. Очень. Надо уметь думать по-всякому. Не так, как все. Или, во всяком случае, не так, как принято. Надо хотя бы уметь взглянуть на старые, знакомые вещи по-иному, по-новому. Не каждый это умеет.

— Не каждый?

— Далеко не каждый, Чадко.

— Скажи, дед, Одинокий Охотник думает по-другому?

— Разумеется. Судя по тому, что нам известно о нем, можно сделать такое заключение. Всего мы пока не знаем. Будущее покажет, кто он такой на самом деле и надо ли нам когда-нибудь устанавливать с ним контакт. Возможно, мы узнаем об этом очень скоро.

— Может быть, Одинокий Охотник — это представитель какой-то совсем необычной для нас цивилизации?

— Может быть.

— А я смогу думать иначе?

— Не знаю точно. Но думаю… Вернее, хочу думать, что сможешь. Хотел бы, чтоб смог.

— А кому это надо?

— Прежде всего, тебе, внуча.

— Мне?

— Да, тебе. Не удивляйся так сильно. С годами сам все поймешь.

— Все-все?..

— Ну-у, я не совсем правильно выразился. Все, да не совсем. Не всех. Не каждого.

— А всех — и не надо. Все — это все, а я — это я. Ну, ладно. Лучше скажи, что с изыскателем?

— Он жив.

— Жив? — Да.

— А мне показалось, дед, что он был мертв.

— Признаться, и я сначала так подумал.

— Но ошибся?

— Ошибся, внучек.

— Я не понимаю, дед. Ты же сам мне сказал, что люди никогда не погибают!

— Я не имел в виду Входящих в Человека. Кастеройянам, возможно, еще предстоит пройти долгий путь эволюции… Хотя, кто знает…

— Значит, не все проходят этот путь?

— Нет, Чадко, не все.

— Мне очень жалко этого изыскателя, дед. Мне кажется, ему плохо.

— Ну-у, ему, конечно, не очень-то хорошо!

— Мы можем ему помочь?

— Помочь? Чем?

— Не знаю, дедушка. Возможно, ему что-нибудь нужно.

— Ты можешь дать ему это загадочное «что-нибудь»?

— Я? Не знаю. Наверное, нет.

— И я не могу. Да и, кроме того, он не просил нас о помощи.

— Не просил?

— Ты же знаешь, внуча, что не просил. Мы не жестоки, Чадко, отнюдь. Но хорошенько запомни: любое дело имеет две стороны. Как, впрочем, и само устройство мира. Как все во Вселенной: правое и левое, черное и белое, материя и антиматерия… Симметрия во всем. Всегда. Везде. Уничтожь симметрию — и ты разрушишь мир.

— Как же он попросит нас, дедушка, если лежит бездыханно?

— Ты ошибаешься. Он уже приходит в сознание. Войди в его «я». Только потихоньку… Теперь слышишь?

— Слышу, дедушка. Слышу. Он возвращается к жизни. Он просто упал. Ушибся. Но теперь он возвращается.

— Спроси его… Спроси его мысленно…

— Что спросить?

— Спроси, хочет ли он, чтобы мы ему помогли?

— И все?

— Все.

— Хорошо.

— Спросил, внучек? — Да.

— И что же?

— Он интересуется, кто ему хочет помочь?

— Ишь, какой щепетильный!

— Да, дедушка… Что ему ответить?

— Скажи, что ему помогут всеведы.

— Всеведы?

— Ах, я забыл, Чадко, что вам еще не объясняли в школе смысл этого! Тогда скажи ему, межзвездники — великая раса могущественных галактионов…

— Сказал…

— И каков же ответ?

— Изыскатель сначала удивился. Он никогда не слышал о нашем существовании. А потом… Потом он отказался, дедушка.

— И что же он сказал конкретно?

— Он сказал: «Гордость не хуже правды, я справлюсь сам».

— М-да-а-а… Да-а, Чадко. Запомни его слова. Запомни этот день. Возможно, кастеройяне все же со временем станут еще одной великой и могущественной цивилизацией. Возможно. А к этому изыскателю мы, вероятно, еще вернемся. На всякий случай запомни это место.

— Хорошо, дедушка, я так и сделаю.

— А теперь нам пора. Бабушка уже заждалась нас к обеду. Дай руку, Чадко!

Глава девятая

Иллюзион Око-лонг думал: «Хорошо, что я иллюзион. Мне крупно повезло. Повезло, что я здесь. Здесь отлично. Немного света. Пахнет бурей. Новая Трафаретная Колонна. Сейчас стряхну пыль с рукава. Потом скажу:

— Поздравляю вас с моим юбилеем! Я рад, что Великая Четверка собралась вместе. Разговоры о самозаводах весьма полезны. Это развивает воображение. Не правда ли, вечер удается на славу? Прошу меня извинить за все, но я пришел к вам, чтобы немедленно уйти.

Что мне сказать им после этого? Помолчу. Полезно. Пусть мучаются. Кто? Имия Лехх. Солли-рок. Особенно. Чонки-лао. Чем больше мучаются, тем мне легче. Проще. Безболезненнее. Дешевле. Свободнее. Эфирнее.

Какой ветер занес меня сюда? Их мысли. Их воображение. Они все время думали обо мне. Я многосторонний. Пусть думают. Надо бить прямо в цель. Чтобы не догадались. Кто? Имия Лехх. Солли-рок. Чонки-лао. Иначе мокрое место останется. И то не останется. От кого? От меня. Хорошо, что я иллюзион. Мне крупно повезло.

Я не тупой. Я иллюзион. Я Око-лонг.

Чем больше они думают об Око-лонге, тем дольше я проживу. Какая сложная фраза! Тяжело думать. Мне повезло. Я иллюзион. Здесь немного света. Я свободен. Свобода! Абсолютная. Желанная. Настоящая. Подлинная. Но ограниченная. Противоречивая. Пусть думают обо мне. Как можно больше. Это мои минуты. Долгожданные. Великие. Неповторимые.

Меня не было. Никогда. Раньше. Я первый раз. Здесь. Или вообще. Похоже, тысячу лет. Я был. Существовал. Мне повезло. Как мне повезло!

Впрочем. Вот придет Око-лонг. Настоящий. Посмотрит. Что я ему скажу? А ничего. Пусть радуется вместе со мной. Надо дружить.

А, испугались! Боятся многостороннего. Сейчас это я. Они бледны. Не смеют дышать. Сердца упали. Стоят. Как будто вкопанные. Души ушли. В пятки. Боятся — я уйду. Не уйду. Поджали хвосты. Фырки трусливые. Сколько я протяну? Надо стараться. Пускай думают обо мне.

Не слабо я загадал. Дал им подумать. Головы идут кругом. Молчат. У меня сила. Сейчас. Власть. Стою во главе. Делаю погоду. Держу верх. Везет!

Тихий трудный эпохальный будничный важный замечательный день. Тружусь работаю стараюсь делаю стремлюсь двигаюсь желаю успеть. Жгучая радость. Когда еще будет. Никогда.

Понимаю. Не тупой. Я иллюзион.

Мне крупно повезло. Какая удача! Фарт. Подфартило. Талан. Приплюсуем. Большое счастье.

Как хорошо. Они молчат. Молодцы. Так бы всегда. Думать. Напряженно. Молчать. Преимущества. Мои. Я многосторонний. Око-лонг. Не забыть бы.

Наслаждаюсь. Смакую. Упиваюсь. Блаженствую. Кайфую. Безумное. Что? Удовольствие. Какое еще? Дивное. Огромное. Чистое. Сладкое. Высокое. Неописуемое. Я. Мое. Мне. Для меня.

Я пыльный. Бледный. Помятый. Плохо. Зачем эти мысли? Откуда пришли? Не мысли — слова. Только слова. Я не мыслю. И хорошо. Мне повезло. Я многосторонний. Я иллюзион».

— Простите, многосторонний, что случилось? — Чонки-лао нарушил молчание первым. — Почему вы такой пыльный, бледный, помятый?

— Кто? Я? С чего вы взяли?

Иллюзион Око-лонг сделал вид, что задумался. В голове его все смешалось: «Чудно! Отличный вопрос. Я бы не додумался. Не люблю думать. Не хочу. Не умею. Не буду. Не умею и не буду. Сложная фраза. Надо короче.

Ага! Опять молчат. Как хорошо. Вечность бы! Думают. Они умеют. Я — нет. Я — другое дело. Много думают. Мое дело сторона. Все одно. Не холодно. Не жарко. Одни слова. Я в задумчивом виде. Это лучше. Делать вид. Будто думаю. Не перебьют. Промолчат. Думают — думаю. Тупые. Я не тупой. Иллюзион. Мне хорошо. Крупно повезло. Час, да мой. Имитирую шефа. Люблю. Мое время. Смотрят в рот. Не отрывают глаз. Ждут. Что я скажу. Что я скажу? Помолчу. Еще. Посветлело. Тоже хорошо. Хоть как. Лишь бы быть. Я впереди. Они позади. Здесь отлично. Надо говорить. Пора».

— Вы все как будто на иголках стоите. В чем дело? Что случилось? Чьи это проделки? Хотя не отвечайте. Дело в том, что я и так все прекрасно знаю, можете в этом не сомневаться, — расстарался иллюзион Око-лонг.

«Молчат. Это хорошо. Отлично. Замечательно. Лучше не придумаешь. Ведь я многосторонний. Я могу. Да.

Им сказать нечего. Почти сложная фраза. Все равно хорошо. Как есть. Так и есть. Радуюсь. Приятно. Сладостно. Опять думают. Хорошо думают. Обо мне. Душой и телом. Всеми сердцами. Тремя. Их трое. Не забыть бы. Кто? Имия Лехх. Солли-рок. Чонки-лао. Хорошие друзья. Верные. Буду с ними дружить. Хочу. Молчат. Хорошо!

Как я их озадачил! Было нелегко. Но справился. Здорово умею. Природа! Моя стихия. Не учился. Не учусь. И не буду. Но хочу. Хотеть. Значит. Мочь. Но мне не надо. Другие планы. Другие дела. Главное — держать в напряжении. Банальном. Знаменательном. Потрясающем. Любопытном. Долговременном. Обыкновенном. Я реалист. Все равно погибну. Потому что иллюзион. Но не сдамся. Просто. Иллюзионы не сдаются. Их уничтожают.

Хорошо их озадачил. Справился нелегко. Всегда бы так. Обычная победа. У меня одна. У других много. Не знаю. Может быть. Не надо знать. Знать не надо. Как хорошо!

Все хорошо. Очень. Я первый. Первый живой иллюзион-человек. Им повезло. Придут другие. Будет много иллюзионов. Мы победим. Пусть только думают. Много думают. Мы победим. Все отлично. Упоительная мечта».

— Вы рады, что я пришел? Я рад видеть вас здесь, всех вместе и так усердно думающих. Я люблю, когда думают при мне и обо мне. Я Око-лонг, многосторонний! — воскликнул иллюзион Око-лонг.

Чонки-лао вытаращил глаза. У Солли-рока отвисла челюсть. Имия Лехх неожиданно нашелся:

— Да, дорогой Око, сегодня вы прямо-таки не похожи на самого себя! Сюрприз просто необычайный!

— Что за ерунду вы несете? — возмутился иллюзион. — Я настоящий Око-лонг. И похож на самого себя, потому что я не могу быть непохожим на многостороннего. А ваши неуместные сюрпризы оставьте себе! Лучше подумайте обо мне что-нибудь хорошее!

Иллюзион Око-лонг обнаружил легкую вибрацию в ногах. Он думал: «Неужели раскусили? Сейчас перестанут. Обо мне думать. Утечка энергии. Рвется нить. С самозаводами. Пропаду. Жаль. Что ж не думают. Обо мне. Перестают. Зря. Было хорошо. Отлично. Немного света. Потом много. Новая Трафаретная Колонна. Стряхнул пыль с рукава. Хорошо быть. Поздравил с юбилеем. Кого? Имию Лехха. Солли-рока. Чонки-лао. Много мучаюсь. Им было легче. Проще. Безболезненнее. Свободнее. Эфирнее. Дешевле. Я дорого стою. За меня надо платить. Око-лонг заплатит. Он богат. Люблю его. Люблю себя.

Я первый. Самозаводы сделали меня. Пробный шар.

Пробный полет. Нас будет много. Если будут думать. Сильно думать о нас. О таких, как я. Я иллюзион. Мне хорошо. Отлично.

Какой ветер занес меня сюда?

Перестают думать обо мне. Как об Око-лонге. Догадались — я ненастоящий. Не Око-лонг. Не многосторонний. Не повезло. Не смог. Мне хорошо. Я иллюзион».

— Мне хорошо: я иллюзион, — прозвучал в тишине голос Око-лонга, и иллюзион мгновенно растворился в воздухе.

Глава десятая

Реллия Чиин уверенно повернула за угол приземистого черного сооружения с гигантской силовой спиралью, уходящей из центра здания прямо в зеленоватые облака, и по обыкновению вошла в ближайшую из выстроившихся полукругом кабин негокатов небесного цвета. За ней привычно чмокнула небольшая входная дверца, и в салоне наступила неожиданная тишина. Реллия Чиин мельком и с удовлетворением отметила отсутствие каких-либо пассажиров в этом отсеке переходов сквозь пространство. Все места оказались свободными, а воздух — чистым, словно в Гармоничном Парке, из которого она только что вышла. Долго не раздумывая, Реллия заняла самое крайнее кресло и начала было уже совершать переход, как вдруг случилось нечто непредвиденное.

Именно в тот самый момент, когда Реллия Чиин ровным голосом заканчивала слова-команду своего перемещения, она вдруг обнаружила, что перед ней совершенно непонятным образом, прямо-таки неизвестно откуда, словно наваждение, вырос Жаждущий.

Если бы Реллия Чиин выполняла один из каждодневных переходов, которые сотнями миллионов происходят ежечасно по всей планете, то она даже не вздрогнула бы. Но Реллия Чиин совершала особый переход. Секрет-переход к красным контейнерам подсобного отдела Соединения, где она работала агентом. Там ей надлежало оставить капсулы-донесения.

Если бы сюда случайно попал какой-нибудь простой кастеройянин, имеющий весьма смутное представление о переходах в подобные отделы и не обращающий внимания на посторонних — таких, как Реллия Чиин, — то она даже не испугалась бы. Но она знала: перед ней стоял человек, отлично информированный о подобной службе, и он, видимо, догонял именно ее, Реллию.

И наконец, если б это не был сам Жаждущий, то Реллия Чиин все-таки смогла бы сохранить невозмутимое спокойствие. Но это был именно он, Сутто Бруинг. Тот самый Сутто Бруинг, заместитель Око-лонга, который теперь значился в персональном Синем Реестре подсобного отдела как контролируемый под индексом Жаждущий. Тот самый Сутто Бруинг, за которым Реллия Чиин сегодня следила буквально до последней минуты, начиная с душещипательного и неприятнейшего для нее гер-бара.

От всего этого ужас до того овладел Реллией Чиин, что она закрыла глаза. У нее под сердцем екнуло. Голова закружилась, а в груди защемило со страшной силой, словно чему-то воспротивился весь ее дух. Когда все отчасти прошло, то Реллия Чиин так и не поняла, отчего это случилось. То ли уже закончился переход, то ли она просто сильно разволновалась.

И тут ей неожиданно представилось, что Сутто Бруинг откуда-то знает обо всем. И то, что она — агент, и то, что ей поручено следить за ним, и все, все, все… Иначе, казалось, никак не объяснить внезапное появление Сутто рядом с Чиин в самый неподходящий для нее момент. Эти мысли вновь ошеломили ее. Реллию Чиин снова охватил сильный страх. Страх за то, что Жаждущий, возможно, успел услышать ее слова, что он прекрасно мог понять, куда, зачем и для чего она направляется. Но, пожалуй, самое главное — то, что она вместе с Сутто находится, вероятно, уже не у Гармоничного Парка, а в одной из кабин негокатов того самого подсобного отдела, прямо около служебных контейнеров. Такое непростительно.

Еще больше позеленев, Реллия Чиин вытаращила глаза и в смятении смотрела прямо перед собой, уставившись в широкую грудь Сутто Бруинга.

Да, это был он, тот самый человек, которого Реллия Чиин очень быстро отыскала среди пестрой публики гер-бара. Тот самый респектабельный и с виду из высшего круга мужчина, из-за которого ей пришлось наведаться в это мерзкое заведение и испытать в гер-баре до безобразия бездарнейший эрзац-эффект. Там она пережила мгновенья отвращения, когда терпеть больше сил не оставалось, тогда, поражаясь самой себе, она дико заорала: «Дверь! Где дверь?»

Но жуткое представление оборвалось так же неожиданно, как и началось. Хотя это и произошло как нельзя кстати для нее, все-таки ощущение приличной лужи на сиденье под собой приводило ее в бешенство. Стыд, позор и неизбежные насмешки, казалось, ожидали ее впереди, не говоря уже о другом. Но, как выяснилось впоследствии, лужа оказалась остатком незавершенного, проклятого эрзац-эффекта. Она почти сразу же высохла, как только Жаждущий собрался вместе со своим другом покинуть гер-бар. И Реллия Чиин, разозленная, отправилась на так называемую прогулку за Сутто Бруингом в Гармоничный Парк.

К своему удивлению, она быстро обнаружила, что Жаждущий и не подозревает о постоянном контроле за ним. Как оказалось, дело не стоило выеденного плиийца. Реллия с легкостью смастерила целую партию объемно-действующих снимков и безукоризненно закристаллизировала все разговоры Сутто.

Казалось, все складывалось для нее как нельзя лучше. Трудно было поверить, что где-то допущена досадная ошибка. Сутто Бруинг — личность сложная, изобретательная, способная на проявление достаточно решительных действий. Об этом Реллия Чиин хорошо знала из Реестра. Но она не имела права недооценить Сутто. Реллия все филигранно рассчитала в своей работе. Ошибки как будто исключались.

Но, возможно, это был просто роковой случай. Ведь случай в подобных делах — штука куда не из последних, хотя полагаться на него, как известно, никогда не приходится. Однако по всем понятным и непонятным причинам, как ей думалось, все должно было завершиться иначе.

У выхода из Гармоничного Парка Реллия Чиин перепоручила Жаждущего своему партнеру по типовой, бесконечное число раз проверенной и безотказной схеме. Но, увы, теперь было до боли обидно, что этот вездесущий Сутто Бруинг выжидающе стоял здесь и сверлил ее своими умными, проницательными глазами.

— Позвольте! — наконец воскликнула Реллия Чиин, приходя в себя и соображая, что Сутто не использовал ее минутное замешательство, и смотрит-то он на нее слишком участливо. — Вы же могли свернуть себе шею. Разве можно так врываться в негокат, в момент перехода? — продолжала она, решив как можно скорее положить конец хотя бы одному из мучивших ее сомнений. Ей необходимо было любым способом совершить переход обратно к Гармоничному Парку или же подтвердить свое местонахождение именно там. Чтобы наверняка знать: она — Реллия Чиин — находится не у красных контейнеров.

— Извините, я не предполагал… — начал было Сутто Бруинг уже давно вертевшуюся у него на языке фразу, но вдруг что-то отдаленно знакомое почудилось ему в этой женщине. Секундой раньше он мог почти поклясться, что знать не знает ее. Но теперь, когда она заговорила, что-то шевельнулось в подсознательной тьме его памяти, и появилось навеянное чем-то странное ощущение знакомства с этой женщиной. Ему показалось, что где-то он уже видел и слышал ее. Сутто Бруинг еще раз как можно внимательнее присмотрелся к сидящей женщине, но сколько ни ворошил в закромах своих мозговых извилин, так и не припомнил, откуда он мог знать столь непривлекательную особу. Он машинально потер лоб левой рукой, непроизвольно состроил еле заметную гримасу и, поняв, наконец, что женщина уже окончательно успокоилась, а также то, что его поступок выглядел, в общем-то, до абсурда нелепо и по крайней мере бестактно, и так и не опознав свою невольную собеседницу, все-таки довершил начатую фразу:

— Прошу извинить меня. Я принял вас за другую. Я ошибся. Извините, пожалуйста, за те волнения, которые я вам случайно причинил.

Сутто Бруинг казался себе идиотом. Он еще раз хорошенько сморщился, теперь вполне выразительно, но от этого дама настолько просияла, что, как Сутто показалось, вокруг стало значительно светлее. Судя по всему, женщина была удовлетворена его бестолковыми извинениями. А говорить ему в ответ сей особе было просто нечего. Женщина продолжала молчать и бесстыдно светиться ехидством. Ее глаза с искренним злорадством шарили по лицу Сутто Бруинга, от чего ему становилось еще неприятнее и досаднее за свою глупость. Сутто спиной стал пятиться к входной двери. Женщина, словно завороженная, следила за ним. Она даже почему-то приподнялась со своего кресла. По-видимому, Сутто произвел на нее удивительное впечатление, и чувствуя это, Бруинг был готов провалиться сквозь Кастеройю. «Ну и денек сегодня выдался!» — подумалось ему, когда он уже протягивал руку, чтобы открыть дверцу и покончить, наконец, с этой кутерьмой.

— Дверь! Держите дверь! — раздался вдруг пронзительный женский крик.

Сутто остолбенел. Ему живо представился эрзац-эффект в гер-баре. Когда все стемнело… И этот безумный крик… Женский вопль про дверь. Голос. Хрипловатый, с надрывом голосок. В крике тот оказался настолько выразительным, что Сутто почти без колебаний определил теперь, какая именно деталь показалась ему с самого начала знакомой в женщине.

Эта женщина была в гер-баре. Недавно она вышла из Гармоничного Парка. Странное совпадение! Впрочем, совпадение ли? Неужели он под контролем? Он, Сутто Бруинг? Почему? Быстро. Слишком быстро. Хорошо работают. Да… Вот отчего она так встрепенулась, когда он здесь появился. Она явно не ждала его. Помог случай. Он ворвался к ней внезапно. Видимо, она следила за ним. Безусловно, это так.

Судя по всему, у нее находятся какие-то материалы, рассказывающие о его беседе с Гаракой Редоли. В общем-то, ничего особенного в самом факте встречи нет. Никому не запрещено пока встречаться со своими друзьями. В чем же, собственно, виноват Сутто Бруинг? Ведь он ничего не совершил!

И вдруг его осенило: «Письмо, всему причиной лишь оно!»

Сутто вспомнил о трупе Тайфа Ломи. Куда, куда же он мог исчезнуть? И зачем он только попал к нему? Ничего хорошего в этом нет. Все неясно. Ни с Эллеей Тис, ни со Старьевщиком, ни тем более с изыскателем… Но ко всему этому Сутто ведь был непричастен!

Значит, остается только письмо.

Но так или иначе, Сутто Бруинга явно не устраивало, что теперь станет известно о некоторых штрихах его прошлого в годы Большого Щупа, о его связях с Гаракой Редоли, когда тот оказывал неоценимые услуги Сутто. В то мрачное время своими успехами Бруинг был во многом обязан Гараке.

Дело принимало неожиданный оборот. Эта женщина становилась для Сутто опасным свидетелем. И не простым свидетелем.

Ворошить прошлое ему было нельзя. Значит, необходимо срочно действовать.

И Сутто Бруинг молча, тяжелой походкой двинулся навстречу незнакомке. Зрачки ее глаз расширились от ужаса, лицо перекосилось, шевельнулись уши. Еще не понимая, что вдруг произошло с Жаждущим, женщина инстинктивно потянулась к оружию. Сутто понял все. Последние сомнения исчезли.

— Ноль-сто, парализатор! — быстро выкрикнул Сутто Бруинг первым. Не зря, не зря в свое время по ночам он три года в глубокой тайне от других штудировал пост-кастийский стоицизм, который изучался только людьми Круга. — Терпимость — девять!

Глядя на то, как стекленеют глаза незнакомки, как тело ее медленно сворачивается в тугой кокон, как синеет ее кожа, Сутто словно чувствовал все те силовые потоки, которые парализовали женщину. Он испытывал удивление и облегчение одновременно: все-таки сработало! Молодец, Сутто!

Он всегда знал эти цифры, этот тайный код. Но впервые применил парализацию типа «ноль-сто» на человеке.

— Зря вы дергались, ммом, — процедил Сутто с улыбкой. Он забрал у нее две капсулы — все, что было. — Вы бы все равно меня не убили. Ведь вы всего лишь официальный агент… Да не волнуйтесь так. Я вас убивать не буду. Я вас просто оставлю в таком месте, откуда вам уже не выбраться, ммом! Никогда.

И Сутто, резко развернувшись на каблуках, произнес твердым голосом:

— Цель — Лабиринт Времени!

Глава одиннадцатая

Око-лонга не стало. Иллюзион растворился.

— Око-лонга не стало! — выкрикнул Солли-рок.

В воздухе еще слегка пахло гнилью — видимо, последствия распада иллюзиона. Но в ступер-баре уже заметно посветлело.

— Нам повезло. Нам крупно повезло: мы общались с иллюзионом в образе человека, — не раздумывая, Имия Лехх быстрым шагом направился к столику с рэул-тонизоном. Он вытащил из кармана носовой платок и самым аккуратным образом взялся через ткань за краешек изящного стаканчика, из которого только что пил иллюзион Око-лонг. — Не мешало бы его отправить в одну из ваших лабораторий, — сказал он, обращаясь к Чонки-лао. — Вещь, по-моему, уникальная!

Чонки-лао прищурился.

— Смотрите, вот он опять! — Солли-рок уставился на внезапно появившегося в баре… Око-лонга.

На сей раз никто из троих не поторопился первым вырастить в знак приветствия Трафаретную Колонну. Все в напряжении смотрели на новоявленного Око. Всех мучил один и тот же законный вопрос: настоящий ли перед ними Око-лонг?

Многосторонний утонченным жестом стряхнул пыль с рукава и неторопливо произнес:

— Поздравляю вас с моим юбилеем! Я рад, что мы снова вместе. Надеюсь, за время моего отсутствия здесь ничего особенного не произошло?

— Вы не так уж и долго отсутствовали, — начал было Солли-рок, но его перебил Имия Лехх:

— А разве здесь может что-нибудь произойти?

Имия Лехх задал этот вопрос не случайно. Иллюзиона он наверняка бы поставил в тупик. Поэтому он с нетерпением ждал ответа.

— Судя по вашим вытянувшимся физиономиям, здесь уже что-то произошло, — на мгновение Око-лонг задумался и тут же добавил: — Вредно разговаривать о том, чего не знаешь толком. Хотя это в определенной степени и развивает воображение.

Чонки-лао, проанализировав ситуацию, понял, что на этот раз перед ними настоящий Око-лонг.

— Добрый вечер, многосторонний, — наконец-то первым поздоровался он.

— Добрый вечер! — в один голос выпалили Имия Лехх и Солли-рок.

— Эхо, — терпеливо ответил Око-лонг. И тут взгляд его упал на стаканчик, который осторожно держал в руке Имия Лехх. — Чей это стаканчик? Уж не мой ли? И не собираетесь ли вы, любезный друг, снять отсюда отпечатки пальцев? — ухмыльнулся он.

— Какие еще отпечатки? — почти натурально удивился Имия Лехх. — Я просто вытираю стакан. Вы ведь не откажетесь выпить рэул-тонизона?

— Разумеется.

Имия Лехх твердой рукой наполнил стакан почти до краев, затем протянул его Око-лонгу. Многосторонний взял его двумя пальцами и выпил залпом.

У Солли-рока отвисла челюсть: похоже, он понял позицию своих друзей. Око-лонг, безусловно, никогда не захотел бы поверить, что буквально несколько минут назад в его доме побывал сложный иллюзион, к тому же, в его образе!

Солли-рок даже представил, каково было бы ему самому, узнай он вдруг, что у него дома погостил иллюзион, как две капли воды похожий на Солли! Его передернуло.

— А где же наши женщины? — спросил многосторонний. — Опять проводят время в лирическом зале?

— Не перестаю восхищаться вашей проницательностью, — поспешил вставить Чонки-лао, понимая, что пока ему не удастся потолковать с многосторонним наедине.

— По-моему, самое время садиться за стол, — наконец предложил Око-лонг, зная, что гости уже заждались. — Пойдемте!

В Зеркальном Подвальчике их уже ждали Сая Нетт, Мецца Риналь и Наа Куппо. Не было только Сезуллы Нэил. Никто не знал, где она.

Тем временем Сезулла спешила сюда из Гармоничного Парка, где она прогуливала своего любимого ласка. Нэил сегодня не захотела быть вместе с другими женщинами в лирическом зале. Она почти сразу же покинула его и отправилась на прогулку, Сезулла никак не могла успокоиться из-за неприятного разговора с Саей, да и Око слишком задерживался. Вот она и отправилась в свой любимый Гармоничный Парк.

В ее глазах все еще стоял образ того самого мужчины, который первым заговорил с ней под Странствующим Деревом. Ей страшно было признаться себе в том, что этот человек так стремительно и неожиданно завладел ее сердцем, что рухнули вдруг все ее представления о тихом семейном счастье, что в ее жизнь вошло что-то новое и непонятное. Сезулла чувствовала: теперь, когда всколыхнулась вся ее душа, обнажая неведомые доселе грани, она больше, наверное, не сможет жить по-старому. Эта встреча и этот короткий разговор словно пробудили ее. Она до сих пор помнила взгляд сильного и умного мужчины; глаза, которые, казалось, понимали ее и все самое сокровенное… У нее до сих пор приятно кружилась голова. Что же это? Любовь? Суровая, стыдливая, молчаливая или трепетная, искренняя, самозабвенная?..

И теперь, после встречи в Гармоничном Парке, Сезулла не могла быть такой, как раньше. Она чувствовала это. Она поняла, что их взаимоотношения с Око-лонгом всегда были не такими, как ей хотелось бы. Не настоящими. Не искренними. Наигранными.

Буря чувств, разыгравшаяся в ее душе, разрушала сложившиеся с годами стереотипы привычек как ненужные ей больше преграды. Она не хотела, не желала и не могла ограничивать только-только родившийся в ней свежий и молодой порыв.

Сезулла, пропустив вперед ласка, вошла в свой сад. Под ногами привычно похрустывала бутеральная крошка. В воздухе все еще пахло мухандрой. Входная дверь с шелестом отворилась.

— А-а-а, вот и наша долгожданная Нэил! — воскликнул Имия Лехх. Как видно, ему не терпелось поскорее приступить к трапезе. Он был по-прежнему голоден.

— Мы вас действительно немного заждались, — сказал Чонки-лао.

— Прямо вечер ожиданий! — вдруг ляпнул Солли-рок. Многосторонний, как всегда, сделал вид, что не заметил очередную бестактность гостя.

— Сезулла, — обратился к жене Око-лонг, — ты вовремя!

— Прошу извинить меня. Мы с ласком просто прогулялись.

Око-лонг внимательно посмотрел на нее:

— Ты, вероятно, немного устала. Но я думаю, что сейчас мы все отдохнем, расслабимся. На то и существуют юбилеи.

— Я очень люблю юбилеи! — воскликнул Имия Лехх. — Кстати, есть один интересный анекдот.

— Какой? — спросил Солли-рок.

— Про юбилей.

— Про юбилей без юбиляра? — спросила Нэил.

— Он самый, — подтвердил Имия Лехх.

— Этим нас не удивишь, — сказала Сая Нетт.

— Он вот с такой бородой, — показала Мецца Риналь. Наа Куппо молча улыбнулась. Возможно, она не знала этого анекдота. Но признаться в том ей не хотелось.

— Тогда я расскажу вам другой, — не сдавался Имия Лехх. Смутить его было не так-то просто. — Совсем новенький.

— С удовольствием послушаем, — сказала Сезулла Нэил. — Но только за столом, и чуть позже…

Из левой боковой ниши появился Свободный слепач. Он был искусным домовиком. Око-лонг ухитрился никому непонятным образом заключить договор на этого слепача на неограниченный срок. Через него многосторонний всегда имел возможность приобретать у фермеров — инт-кастеройян — натуральные продукты, выращенные "диким образом" без применения какого-либо искусственного стимулирования. Это были мелкорастущие ягоды, но с богатейшим комплексом витаминов; настоящие неразрезанные колбасы с повышенным содержанием мяса; первозданные овощи, о чем большинство кастеройян и думать забыло; подлинные зернистые сыры из самых хилых молочников, рацион которых целиком и полностью состоял из дикорастущих трав; всевозможные обворожительные напитки из чистейших сортов винобора — очарин, тонизил, тупр, раздражин, а также многое-многое другое.

В доме Око-лонга никогда не употребляли в пищу продукты, подвергавшиеся в той или иной степени химической, биологической, радиоактивной или какой-либо иной обработке. Не говоря уже вообще об искусственной пище. Положение, которое занимал в обществе многосторонний, позволяло ему вести такой образ жизни.

Слепач сделал Око-лонгу знак, означающий, что все готово, и исчез.

— Прошу к столу, — сказал многосторонний.

Он первым занял место в центре. Сезулла Нэил села справа от него. Остальные гости расположились кто как хотел.

И долгожданный праздник начался.

Юбилей Око-лонга набирал все большую силу небывалого веселья, безудержно распространяясь по Зеркальному Подвальчику.

Радостный смех, звон алмазных бокалов, возбужденные голоса собравшихся сменялись эстрадно-театральными представлениями самых популярных артистов планеты. Дивно плавающие в воздухе радужные пузыри хмельных напитков и опьяняющие ароматы изысканных и редчайших блюд вдруг уступали место бодрящему и вселяющему безграничное личное счастье психовоздействию фокусников-душетворителей.

Зеркальный Подвальчик то плыл в бескрайние просторы морей, то барахтался в бурном потоке любовных страстей, то взмывал в захватывающую дух небесную высь, то погружался в кружащие сознание цвето-музыкально-иллюзионные бури, превращаясь в бесконечную площадку самого супермодного времяпрепровождения. Он вмещал как будто бы всех и все. Программа вечера, похоже, была неисчерпаемой и настолько многообразной, что без остатка вовлекала каждого в свой гигантский круговорот высокого искусства понимания истинных, волнующих душу творений. Она порождала величайшие возможности видеть, знать, получать и обладать всем этим удивительным миром желаний и удовольствий. Венцом происходящего постоянно оказывалась столь необходимая и сладостная психологическая разрядка.

Однако у Сезуллы Нэил все получалось как-то невпопад. Она очень старалась успеть вовремя засмеяться, сменить один наряд на другой, надеть самое модное губное платье, выйти, зайти, пошутить, улыбнуться, закричать, промолчать, сказать, дышать громко или вообще не дышать, смотреть — не видеть…

Нэил очень старалась. Очень, очень. Но Око-лонг, не помышляя о том, все-таки уловил ее внутреннее беспокойство, ее легкую неуверенность. Нэил как бы раздвоилась. Одна Сезулла мелькала здесь, но другой, которую Око знал всегда, рядом не было. Впервые в своей жизни многосторонний не ощутил повседневной доверчивой близости Нэил.

Исподволь он стал присматриваться к своей жене. Пожалуй, во всем ее существе только глаза оставались чем-то живым, ищущим. Глаза, которые в начале юбилея смотрели на Око с какой-то странной тревогой и будто бы смутной надеждой. Глаза, которые немного позже наполнились тихой грустью и приглушенной печалью. Глаза, которые уже перед тем, как Чонки-лао пригласил многостороннего в нишу соседнего подвальчика, стали такими далекими и словно чужими, затаив в своей глубине мучительные желания.

Нэил теперь не смотрела в сторону мужа. Око-лонг почувствовал, что она замкнулась в себе. Похоже, ей не нужны были никто и ничто.

«Что же с ней случилось?» — мучился Око-лонг. Многосторонний не пытался выяснить у нее причины душевного беспокойства. Он хотел сам понять суть происходящего.

С такими неприятными мыслями Око-лонг вырвался из очередного вихря светомелькающей пьесы о современниках и направился к Чонки-лао.

— Вам не понравилась пьеса? — поинтересовался тот, когда многосторонний пересек нишу. Ниша сегодня была слишком эластичной и слегка пружинила под ногами.

— Разве нам с вами она может понравиться? — Око-лонг сделал освещение в комнате еще более приятно-голубым и подумал: «Видимо, Чонки-лао заметил мое настроение. Надо быть разумнее».

Было тихо. Только слабый морской ветерок дышал каждому в грудь. Приятно так отдыхать…

Чонки-лао не решался спрашивать о причине сегодняшнего отсутствия Око-лонга в Соединении после полудня. Ему не терпелось поскорее рассказать многостороннему кое-что важное. Новости были у него самого.

Чонки-лао, конечно, заметил, что Око-лонг чем-то обеспокоен. Он невольно связал этот факт с событиями дня. И еще он подумал о том, что незачем откладывать столь необходимый разговор.

— Есть некоторые рапорт-данные, которые не терпят отлагательства, — резво начал Чонки с важным выражением лица.

Око-лонг взглянул на него с безразличием и даже зевнул, но это не смутило Чонки, поэтому он, по обыкновению витиевато, продолжил:

— В мой подсобный отдел вашего Соединения сегодня пришла одна из наших работниц. Она рассказала об очень странном происшествии и выдвинула неслыханное обвинение.

Око-лонг по-прежнему умело вроде бы и не проявлял достаточного интереса к сообщению.

— Я понимаю, дуо, — как бы извинялся Чонки, — что момент, может быть, не совсем подходящий, но информация, как мне кажется, в любом случае поможет вам… — он хотел добавить о настроении Око, явно не восторженном, но передумал.

— Да-а-а… Чонки… Не вовремя… — Око задумался. — Так в чем мне надо помочь?

Чонки-лао сразу стало неловко от такого вопроса шефа. Многосторонний редко нуждался в чьей-либо помощи. Чонки-лао это понимал. И вообще, он не имел права намекать на какие-либо личные эмоции Око-лонга.

— Но случай слишком необыкновенный… — стараясь сгладить остроту, сказал Чонки-лао.

— В подсобном отделе обыкновенного не бывает, — возразил Око.

Чонки-лао уже сожалел о том, что так неудачно начал разговор. Он потерялся в догадках, как выпутаться из создавшегося положения. Ему было неприятно, что Око-лонг разговаривал с ним подобным образом. Слова многостороннего казались ему обидными, хлесткими и обжигающими пощечинами. Не по заслугам. Но он был уверен: Око-лонг не останется безразличным, когда узнает, в чем дело. Поэтому Чонки-лао протараторил быстро, чтобы его больше не перебили:

— Сегодня днем после обеда нашли труп изыскателя Тайфа Ломи. Он находился в доме исполнительницы Эллеи Тис. Следов насилия на теле мертвого не обнаружено, — Чонки-лао увидел, как Око шевельнул ушами. — Эллея сама сообщила об этом, умоляя нас предпринять попытку оживления изыскателя, мотивируя свои действия тем, что еще не поздно.

— Она знает, при каких обстоятельствах, когда и как он погиб? — вдруг спросил Око-лонг.

— Когда он умер, она не знает. А насчет того, убит он кем-то или нет, вопрос остается открытым. Хотя и есть некоторые подозрения… на Сутто Бруинга.

У Око приподнялись пышные брови, но он ни о чем не спросил, поэтому Чонки-лао, не останавливаясь, понесся дальше:

— Тис рассказала, что вначале труп изыскателя был обнаружен на центральной аллее во дворе Сутто, а уже после попал к ней.

— Как это?

— На такой вопрос Эллея не смогла ответить. Говорит, что там, у Сутто, появился какой-то здоровенный Старьевщик. И тогда, не помня себя, она вцепилась в труп этого бедняги и изо всех сил рванулась в прыжке всем своим телом и мыслями куда-нибудь прочь. Она почему-то говорила именно про мысли в этом броске. Есть предположение, что она осуществила тот самый переход в негополе, который пока еще только прогнозируется… Без помощи специальных устройств… И переместилась вместе с трупом необъяснимым образом к себе домой…

— Невероятно!

— Этот факт остается фактом только со слов Эллеи Тис. Она пришла в сознание уже у себя дома, а Тайф лежал рядом все такой же бездыханный. Во всяком случае, она так рассказала.

— Почему подозревается Сутто? — быстро спросил Око-лонг.

— Выяснилось, что он сам предложил Эллее еще раньше отправиться именно к нему. Хотя поначалу они собирались к Эллее Тис. Она подчеркнула также, что Сутто сразу безошибочно нашел карман комбинезона изыскателя, где была копия письма Тайфа к Эллее. Причем другие карманы Сутто даже не проверял. Это подозрительно. Первое письмо осталось у Сутто в зале: его передала вашему заместителю сама Эллея. Она утверждала, что хорошо помнит, как Сутто бросил его на стол. Значит, в кармане комбинезона было другое письмо. Совсем не то, которое раньше Эллея показывала Сутто. Видимо, копия.

— Ерунда какая-то! Если это все подстроено, то незачем сначала письмо прятать, а потом забирать обратно.

— А если Бруинг хотел создать видимость естественности происходящего? — возразил Чонки-лао весьма своеобразным образом.

— Это не похоже на правду, хотя и не исключено. Во всей истории мне непонятна роль исполняющей Эллеи Тис.

— Она женщина Сутто. Женщина, если можно так сказать, заждавшаяся своей судьбы. Тайф, оказывается, предложил ей замужество. На почве всего этого Тис и возненавидела Сутто Бруинга.

— В таком случае ее показания весьма сомнительны, — заключил Око-лонг.

— Именно поэтому я распорядился о контроле за Сутто. Работают лучшие агенты.

— Думаю, что поздновато. Нам надо было заняться дуо Бруингом раньше. Проморгали!..

Чонки-лао вдруг сильно и часто заморгал.

— Мне необходимо копир-досье на этого субъекта, — распорядился Око-лонг. — В самое ближайшее время. Буквально все, начиная с пеленок. Как же он стал моим заместителем?

Чонки-лао промолчал. Он был доволен, что разговор получился совсем неплохим.

— Тайфа оживить, конечно, не удалось? — после некоторого молчания неожиданно спросил Око-лонг.

— Да! — удивился Чонки-лао.

— А пространствер? Вы, конечно, проверили и выяснили, что же там случилось в момент его материализации?..

И тут к ним ворвался возбужденный Имия Лехх. Он посмотрел на них остекленевшими глазами и почти шепотом произнес:

— Сезулла…

— Что с ней? — не своим голосом спросил вдруг сильно взволновавшийся Око-лонг.

— Она… Она… Ее захлестнул поток жгучих страстей… Он оказался на редкость могучим и затопил весь Зеркальный Подвальчик… Мы все еле выплыли, а вот ее никак не можем найти…

Имия весь дрожал.

Глава двенадцатая

Летящий хорошо помнил, что он рванулся к тропе. Это было единственным спасением. Так ему казалось.

Замечательный мир! Солнце было неподвижным. Его палящие лучи растворялись в желтых холмах с пятнами ярко-рыжего песчаника и, словно редкие языки пламени, прорастали кистями огненно-красного кустарника.

Сон! Нет ничего лучше сна. Во сне иногда сбывается мечта.

Все в дымке. В паутине сна. Вокруг застыли темные молнии. Время замерло. Руки стали, словно не свои. Как хорошо лежать без движения! Сохраняется сила…

Так что же случилось? Что произошло? Какое-то изменение? С кем? С «амебой» ли? Со мной?

«С ней уже ничего не произойдет, — подумал сквозь сон Летящий. Вдруг он вспомнил: — А птицы? «Амеба» у них. Они растащили ее по частям…»

Тайф Ломи наслаждался своим состоянием. Сном. Чудным, радостным, отрадным… Но сон ли это?

Какая-то детская песенка… Вот она, вот:

Кто бы ты ни был — внук или дед,

Если поможешь, услышишь в ответ:

«Правда считает, что гордость нежна,

Гордость подскажет, что правда нужна…»

Впрочем, теперь Тайф вспомнил: песенку пел не мальчик, а дед. Да и не песенка это была вовсе. А просто случайный разговор. Кому-то надо было помочь. Причем срочно. Как же помочь такому старику? Да и куда он пропал? Что за мальчишка его утащил?..

Странные люди! Они летают словно птицы.

А я? Продолжаю спать?

Где я?

Увижу ли я ее когда-нибудь? Эллея, любовь моя! Ты словно моя жена. Долгожданная… Будешь моей… Мы с тобой — потерянные тени… Как будто во сне. Все в тумане. Да когда же это кончится? Похоже, я и не дышу. Нет, дышу.

Все кувырком. Бледные желания одолевают. Сети. Крепкие сети. Длинный высокий забор. Трудно обойти. Зачем? Зачем заковали? Зачем заперли? Трудно дышать. Почти не могу.

Эллея, вернись! Спасибо. Я вижу тебя. Теперь я могу.

— О чем ты спрашиваешь меня, любимая?

— Тайф, почему ты спишь? Ведь ты спишь?

— Не знаю.

— Как же так можно? Спать и не знать?

— А ты знаешь, когда не спишь?

— Не знаю. Но я чувствую.

— Нету ясности… Не пойму… Ты это или не ты…

— Конечно! Ведь ты же спишь!

— Но разве можно спать и одновременно разговаривать с тобой?

— Знаешь, когда ты разговариваешь со мной, то вроде бы и не спишь.

— Я не желаю думать… Но ты говори.

— Мне нечего тебе сказать…

— Как нечего? А письмо?

— Ах, письмо? Конечно, оно у меня. Было и будет. Я огорчена твоим письмом.

— Почему?

— Лучше бы ты его не писал.

— Иначе я не мог.

— Ты что, совсем меня разлюбил?

— Не понимаю, о чем ты говоришь… Ты читала мое письмо? Кстати, где оно?

— Я же сказала: было и будет… Не волнуйся, Тайф!

— Я предлагал тебе… Что ты решила: будешь моей женой?

— Ты предлагал мне развод. Ты уверен в том, что за многие годы я надоела тебе? Ты хочешь другую жену?

— Здесь что-то не так. Ведь мы никогда не были женаты!

— Что-то не так… Что-то не так… — словно эхо, повторил голос Эллеи.

Тайф уже не видел ее. Очертания Эллеи Тис стали размытыми, расплывчатыми, а потом и вовсе растворились… Темнота кругом. Вероятно, ночь. Скорее всего, так и есть. Только редкие падающие звезды рассекают небосвод. Прохладно. Дует неуютный ветер.

Тайф понял, что лежит с открытыми глазами. Теперь он чувствовал себя иначе. Ему захотелось сразу всего: пить, есть, дышать, двигаться, жить.

Глаза его постепенно привыкали к темноте. В свете звезд он различил контуры какого-то сооружения. Тайф резко встал и сразу понял, что перед ним пространствер № 400-41. Это был его собственный корабль.

Летящий не раздумывая бросился к нему. Решение было однозначным: срочно связаться с Око-лонгом и сообщить ему о случившемся. Причем лучше это сделать по Прямому Каналу. Как и предписывалось Персональной инструкцией личного изыскателя многостороннего… Хорошо, что в Соединении больше никто не знает о его маршруте. Хотя, после всего происшедшего с ним в космосе, нельзя быть уверенным в этом. Все то, что Тайф Ломи успел узнать на этой планете звезды Ввезо, никак не объясняло его непонятную и преждевременную материализацию.

Положение Летящего несколько осложнялось тем, что он впервые в жизни поддался чувствам, а не строго организованному порядку, и не вышел своевременно, сразу же после случившихся событий, на связь с Око-лонгом. Всему виной, возможно, тропа. Во-первых, не случайно пространствер Тайфа оказался рядом с ней. Во-вторых, Летящий почему-то все бросил и направился к этой тропе: что-то неудержимо влекло его туда. В-третьих, изыскатель подсознательно доверял ей настолько, что не предпринял никаких мер самозащиты. И вообще, сейчас он совсем иначе оценивал ее. Она, по сути, спасла его жизнь. В-четвертых, тропа, видимо, не случайно вывела его к загадочному пятну, таинственной «амебе». В-пятых, Летящий никак не мог понять, каким образом он оказался у своего корабля, если после сражения существ потерял сознание явно на другом конце тропы…

Стоп! Все это бездоказательно. Сплошные эмоции, и ничего больше. Летящему не о чем докладывать Око-лонгу. И в самом деле, не может же обыкновенная тропа подобным образом воздействовать на опытного изыскателя? Наверное, причина в чем-то другом. Впрочем, время покажет.

Так о чем же сообщать многостороннему? Тайфу поначалу казалось, что ему повезло: вот они, самозаводы! Ведь не зря же он оказался именно здесь. Не случайно. Летящий считал себя подготовленным к тому, что, будучи постоянно настроенным на встречу с самозаводами, он сможет легко обнаружить их. Но этого не произошло. Наоборот, изыскатель ошибся. Не было ничего удивительного ни в «амебах», ни в птицах, ни в других тварях. Тайф встречал в различных формах нечто подобное и на десятках других планет. Да и свалки хлама сами по себе не являлись признаком наличия самозаводов. Считалось, что такие планеты были покинуты самозаводами в далеком прошлом, что самозаводы очень высоко организованны и покидают планеты при первых признаках возникновения живой материи. Мнение это было распространено столь широко, что считалось правильным. Но Тайф думал иначе. У него давно зародилась мысль о невозможности подобного. Те формы жизни, с которыми он встречался, являлись уже достаточно высокоорганизованными, и нельзя было считать остатки и обломки различных предметов, вещей, конструкций оставленными самозаводами на какой-либо ранней стадии своего развития. Не верилось, что такие вещи могли сохраняться веками. Хотя темпы эволюции самозаводов могут быть различными, как, впрочем, и условия их существования.

С такими мыслями Тайф Ломи приблизился к кораблю.

Подобного он никак не ожидал! Случилось невероятное! Входной люк, несмотря на защитные функции сторожевой системы, был открыт. Аппаратура внутри была выведена из строя. Полностью оказалась разрушенной система жизнеобеспечения корабля. Отсутствовали оба вездехода, новенький неголет, основной и резервный комплекты оружия, оборудование и медикаменты Санитарной Комнаты… Словом, все, что можно было унести, исчезло, а то, что трудно было захватить с собой, оказалось уничтоженным на месте либо полностью непригодным к использованию.

Во всем этом Летящий увидел чьи-то обдуманные, целенаправленные действия.

Минутой позже Тайф обнаружил, что все карманы его комбинезона пусты. Пропало и письмо, адресованное Эллее Тис. А ведь он не успел его отправить! Только хотел… Жаль!..

Тайф бросился в продовольственный отсек. Там было пусто.

«Это конец», — подумал Летящий.

Глава тринадцатая

Сутто Бруинг сразу понял, что негокат попался неудачный. Голова закружилась, появилась тошнота и сильно засосало под ложечкой. Он мгновенно вспотел.

«В чем дело? Что случилось? Ужасный негокат! Так затягивается переход! Почему? Непонятно!» — думал Сутто, ощущая резкую боль в висках.

— Наконец-то! — воскликнул Сутто Бруинг, но его слова растворились в пустоте: неожиданно он обнаружил, что оказался единственным человеком в просторной кабине негоката у Лабиринта Времени.

Словно за мгновение до перехода — или в момент его? — женщина из гер-бара, перед которой Сутто глупо извинялся и которую не зря заподозрил в контроле за собой, удивительным образом исчезла.

На всякий случай он выбежал из кабины негоката и осмотрелся по сторонам. Но никого не увидел. Неужели и вправду этой женщины здесь нет?

Да, он был действительно у Лабиринта Времени. Это был тот Лабиринт, который он знал почти с самого детства.

Так получилось, что как раз в этот момент из Лабиринта Времени вышел очередной слепач. Он был одет, вроде бы, точно так же, как и тысячи его предшественников. У Сутто мелькнула мысль: «Да что они, все из одного времени, что ли? Какая же беда с ними там приключилась?»

— Который здесь час? — вдруг нагловато спросил слепач, подбежав к Сутто и рассеянно поглядывая по сторонам.

— Зачем тебе это? — спросил Сутто в недоумении и пожал плечами.

Слепач смутился. Облизнулся.

— Хотел бы узнать, что это за время…

— Ну какая тебе разница? Вышел из Лабиринта — и иди себе. Не задавай вопросов. Мне, знаешь, некогда, — Сутто поспешил обратно, к своей кабине негоката.

Никакого впечатления не произвела на него и группа людей неподалеку, невозмутимо укладывающая в компакт-пакеты очередную партию никому не нужных составных частей для индивидуальных парадомиков облегченного типа. Он думал только об одном…

Сутто Бруинг вдруг сообразил, что допустил досадный просчет. И как же он сразу не догадался? Да, зря он так спешил! Надо было все хорошенько продумать. Ведь время еще терпело! Силовые потоки, парализовавшие женщину, видимо, крепко удерживали ее в кабине исходного негоката у Гармоничного Парка. Не может быть! Нет, может!..

Сутто почувствовал слабость во всем теле. Неужели его крупный выигрыш достался другому? Ему не повезло. Эта мысль, вывернула наизнанку непоколебимую уверенность в себе. Сутто ощутил, как его былая решимость дала глубокую трещину.

Он резким движением захлопнул дверь кабины негоката.

— Цель — Гармоничный Парк, — сухо скомандовал Сутто. Он был сам не свой. — Пропади они все пропадом, эти слепачи, излишки и все, все, все! Надоело!.. — с отчаянием выкрикнул Сутто.

Он молниеносно выскочил из кабины негоката прямо у Гармоничного Парка. Его трясло. Родимое пятно на щеке, конечно, уже не было мутно-зеленым: оно покраснело. Человеческое возвращало свое.

И снова на него никакого впечатления не произвела группа людей, которая так же невозмутимо укладывала в компакт-пакеты какие-то продолговатые предметы. Самозаводы в последнее время гораздо чаще стали производить вещи непонятного назначения.

Теперь Сутто лихорадочно думал о том, как найти женщину. Ту женщину, которая волею судьбы выскользнула из его рук.

Он хорошо помнил кабину негоката, в которой она осталась. К сожалению, все это уже не имеет никакого значения. Сутто почему-то не верил в свой успех.

Последствия его промаха могли привести к самым неожиданным результатам. Теперь многое становилось настолько запутанным, что Сутто оказался перед дилеммой: либо во что бы то ни стало найти ту женщину и навсегда покончить с ней, либо смириться со своим поражением и исчезнуть самому, навсегда. Неизвестно было, что вообще из всего этого могло получиться.

Вдруг Сутто увидел, как от группы людей отделилась и направилась в его сторону удивительно знакомая фигура крупного мужчины в оранжевом плаще. Он сразу узнал его. Это был тот самый Старьевщик.

Но тут Сутто с удивлением обнаружил, что все те люди были также старьевщиками. Такими же, как и этот… Который однажды его уже посетил…

Сутто не понимал, почему именно старьевщики так активно занимаются новой, вероятно, только что появившейся продукцией самозаводов. Неужели она предназначалась лишь этим старьевщикам?..

— Вам повезло, — ухмыльнулся Старьевщик. — Как раз в тот день, когда я застал вас дома, у меня появилась возможность доставить новую бутеральную крошку. Теперь ваша дорожка в полном порядке.

— Благодарю, — неохотно процедил Сутто Бруинг. Старьевщик его раздражал.

И вдруг из ближайшей кабины негоката вышел какой-то мужчина с женщиной на руках. Одного взгляда было достаточно, чтобы Сутто понял: это та самая женщина, и она, похоже, мертва.

В такое трудно было поверить.

Сутто бросало то в жар, то в холод. Все опять изменилось. Сразу. Он никак не мог предположить, что команда «терпимость — девять» могла оказаться смертельной. Ему стало не по себе.

У Старьевщика от изумления отвисла челюсть. А мужчина явно не справлялся со своей ношей. Только теперь Сутто обратил внимание на то, что женщина, которая следила за ним, была довольно тучной.

Послышался чей-то протяжный стон. «Неужели она все-таки жива?» — со страхом подумал Сутто Бруинг. Стон повторился. И тогда стало понятным, что женщина тут ни при чем.

В тени кабин негоката был кто-то еще. Стоны доносились именно оттуда.

Сутто облизнул пересохшие губы. В ужасе понял… Там, в темноте, мучился Гарака Редоли…

Глава четырнадцатая

Око-лонг… Туман… Раннее утро…

«Старею. Душновато. Слабым стал. Так и заболеть недолго. Или вообще… Как некстати. Все некстати. Совсем некстати.

Устал бояться. Всего. И всех. Даже самого себя. Отчего я трус? Почему? Как же это произошло? Зачем оно во мне? А может быть, так и надо? В который раз я сам себя убеждаю… Да, я трус. Конечно же, трус. К чему зря мучиться?

Ясно одно: что-то происходит. Или уже произошло. И дело совсем не в том, что… Что Тайф куда-то исчез. Что Эллея не похожа на его убийцу. Что Сутто оказался чужим человеком. Что Чонки-лао все время хитрит. И главное вовсе не в том, что Сезулла до сих пор не вернулась. Впрочем, главное фактически невозможно найти. Похоже, его вообще нет. Диалектика…

Безусловно, случилось нечто сложное. Почти непонятное. Пугает неопределенность. Я боюсь даже своих собственных мыслей. Уже боюсь. Давно боюсь.

Я всегда чувствовал эту беду. Совсем не случайно я не могу найти самозаводы. Все изменилось не в мою пользу. Не в нашу пользу. Мы упустили их. Самозаводы давно ушли от нас. Почему, я не в силах понять… Почему? Зачем и куда они могли исчезнуть? Да, я всегда во всем так хорошо разбирался! Мне казалось, что сама судьба ведет меня к победе над самозаводами… Вернее, вела… Ведь я почти было уже нашел их. Почти… А теперь…

Этот непонятный Сутто! Как и многое остальное. Сутто все время мне мешает. Как-то не явно, но я всегда чувствую его противодействие. Давно надо было найти путь избавиться от него. Почему я раньше не занялся этим? Неужели потому, что я все-таки трус? Да, я знаю: я действительно трус. Такова моя натура.

Когда же это со мной случилось? Помню. Конечно, помню. Еще в детстве. Себя не обманешь. Никак не могу забыть того поганого слепача. Его крупную фигуру в плаще, мускулистую шею, огромные кулаки… И еще: он был обут в нелепые ботинки на заклепках, с обрубленными носами. Такое не забывается.

Страшно было. Зачем он кутал меня своим плащом? До сих пор не пойму. Что ему было нужно от меня? Тогда, у Лабиринта Времени?

Не помню, когда я появился там в первый раз… Но Лабиринт всегда манил меня. Он был моим самым любимым местом. Местом непонятных и таинственных появлений слепачей.

Но почему тот слепач хотел забрать меня? И куда? Неужели в Лабиринт?..

Было страшно. Какой он был здоровенный! И жуткий! И сильный! И все время молчал! Словно немой.

Но я все-таки вырвался. Непонятно как. Кажется, что-то ему тогда помешало, этому слепачу.

И еще я помню: он отступил. Лицо его вытянулось от удивления.

Что же его так встревожило?

Он вдруг начал отступать шаг за шагом… Непонятно! Страшно было: слепач уходил обратно в Лабиринт Времени.

Это казалось невероятным! Ни один слепач никогда не совершал подобного. Ведь такое — верная смерть. Потому что всем известно: дорога оттуда — только сюда.

Помню, я так за него испугался, что даже закричал ему:

— Стойте! Так нельзя!.. Слышите? Нельзя!..

Но он молча продолжал пятиться, пятиться… И ушел…

Он сильно перепугал меня. Вот тогда я и стал трусом. Может, на всю жизнь. Хотя, кто знает… Но с тех пор я всего боюсь. Этот слепач навсегда остался загадкой… Моей тайной… Сплошные загадки… И самая непостижимая из них — самозаводы…

Так неужели мы никогда не будем иметь свободу? И лишь потому, что целиком и полностью зависим от самозаводов? Самозаводы все больше выходят из-под нашего контроля. Похоже, уже давно вышли. Я ничего не могу с этим поделать. В прежние времена, на заре появления, а точнее, становления самозаводов все заказы от населения осуществлялись только через Соединение. Тогда платили абсолютно за все. Я знаю: в спецархивах Соединения об этом достаточно информации. Сомнений нет. Но теперь многое неузнаваемо изменилось. Я не просто чувствую — я вижу и знаю. Взять хотя бы множество всяких непонятных предметов, которые буквально наводнили нашу планету. Они прорвались в нашу жизнь независимо от воли Соединения… Нашей воли… Кто мне объяснит такое? Никто.

Что-то я себе не нравлюсь. Совсем плох стал. И душа болит.

Заболел.

А статистика? На руках у населения всяких вещей гораздо больше, чем мы заказывали через Соединение. Откуда? Неспроста все это. И так продолжается уже давно. Вывод просто сам напрашивается. Значит, самозаводы принимают и выполняют заказы людей независимо от нас. От Соединения.

Зачем такое вообще? Почему? И главное, чем же это может закончиться? Каков будет финал?

Когда-то наши предки ставили перед собой цель… Благороднейшую… И вот теперь мы достигли ее… Это было в начале эры самозаводов. Но только сейчас становится очевидным, в чем мы просчитались… Трудно поверить, но мы совсем разучились думать.

Пожалуй, только в Соединении и остались еще кое-какие интеллектуальные силы. В моем старом Соединении. В Соединении, которое всегда добросовестно регулировало нормы жизни кастеройян.

А теперь за всех нас думают самозаводы. И Соединение с каждым годом становится все более бесполезным. Сейчас самозаводы, похоже, преодолели на своем пути и этот последний барьер.

Мне раньше почему-то казалось: вот-вот я их найду, пойму и установлю над ними прежний, железный контроль, подчиню их своей воле. И вновь наступит порядок. Мне так казалось, когда я был еще молод. Как мало я видел тогда! Многие важные вещи казались мне незначительными. Я многого не понимал. О многом судил неверно.

И снова эти излишки! Порой непонятные излишки! Мы все время принимали их за нарушения в работе самозаводов, а на самом деле они оказались вполне конкретными, как выясняется сейчас, заказами вполне конкретных людей. Это совершенно очевидно.

Да, мы находили этих людей. Да, мы обнаруживали у них такие предметы. Да, те вещи были нужны этим людям, но… Но никто из них так и не признался нам, зачем им необходима та или иная вещь… Та или иная бессмысленная вещь, как считаем мы.

Эти непонятные вещи и побудили всю мою деятельность по розыску самозаводов. Именно тогда я и поклялся себе: во что бы то ни стало разгадаю тайну самозаводов и опять подчиню их нам.

Однако я трус. Но не могу поверить, что это всегда мешало мне. Скорее, наоборот. Я всегда спешил, так как боялся не успеть. Но тем не менее будь проклят тот слепач, который сделал меня таким!

Жаль, конечно, что все получается именно так.

И вот я спрашиваю сам себя: «Почему, собственно, жаль? Чего жаль? Кого жалеть? И зачем?..» Но ведь я не могу наплевать на все!.. Но почему?..

Да. Тайф Ломи никогда не подводил. Досадно, что Ко-манда-7 ничего не обнаружила. Пришлось все проверять самому. Из-за этого даже опоздал на собственный юбилей.

Когда я отправлял Летящего на Нибро-100, об этом никто не знал! Именно поэтому Команда-7 оказалась не на высоте. Понять не могу, каким же образом он все-таки материализовался в этом дурацком месте? Я же там все так тщательно обследовал! Ну просто не за что зацепиться… Пустой край… Ни следа… Будет ли… А Нибро-100?.. Так надеяться… Да что надеяться… Я все точно рассчитал…

И-и-и…

А я ли рассчитал?..

Какой же я глупец! Это же надо!

Пустота. Сплошная пустота. Я борюсь с пустотой. В пустоте. Вакууме.

Никому нельзя верить.

Чему я верю?

Опять одышка.

Душно. Старею. Ослабел.

Самозаводы держат меня. Нас. Всех. Вот мне ответ.

Нет. Рассчитал не я. Я обманул сам себя. Хотел сделать невозможное. Я просто не мог этого сделать… Нужен совершенно другой путь. Независимый от самозаводов. Одному мне здесь не справиться. Но тех людей, которые мне нужны, уже, видимо, нет. Они давно не существуют. А самый сильный из существующих — не со мной. Да. Именно так. Разве можно было доверять всему тому, что нас окружает? Ведь все это они, самозаводы. Все, все, все… Вся наша жизнь.

Я не могу верить улице, дороге, одежде, стульям, еде… Я ничему не могу верить. И особенно всей той технике, которой они нас оснащают. Это все принадлежит не нам. И служит не нам. Ну как я раньше о таком не подумал… Любая их вещь обязательно работает на самозаводы.

Они вокруг нас создают такие условия, в которых мы им нужны. Они ведут нас так, чтобы мы их устраивали. Просто ужас!

Столько прожить словно в чьей-то консервной банке! Чужими интересами… И бессмысленно верить в себя…

Но как же я мог надеяться, что найду их следы на Нибро-100?

Следы этих самозаводов…

Невозможно искать самозаводы с помощью средств, созданных самими самозаводами! Это абсурд!

Быть настолько уверенным!.. Другого и ожидать нельзя. На вопрос, где расположены самозаводы, они всегда отвечали: «Самозаводы расположены везде». Значит, они давно каким-то образом отмежевались от нас. Но почему-то скрывают это. Конечно, кое-что я знал и раньше… Но только сегодня, сейчас по-настоящему понял суть происходящего… А понял ли… Впрочем…

Самозаводы… Сколько же их теперь!

Стоп! Попробуем подумать обо всем спокойнее, главное, не горячиться. Теперь, похоже, спешить некуда. Можно осмотреться.

Почему именно Сутто всегда располагал информацией о том, сколько самозаводов ежедневно вступали в строй? Об этом он говорил и раньше, когда еще были следы, но он давал такие же ответы и тогда, когда самозаводов уже и след простыл. Ведь все это наверняка самая обыкновенная чушь. К тому же, удивительно вот что: каким образом Сутто получал информацию о специализации самозаводов? Так чудовищно лгать. Невероятно! И вообще, что он за человек, этот Сутто? Чей он человек? Я словно прозреваю сегодня. Хорошее утро.

Все-таки не зря я поручил Чонки-лао собрать все сведения о Бруинге. Теперь я уверен: здесь что-то кроется. Ну и помощничек у меня. Как же это случилось?

Может быть, Сутто специально водит меня за нос… Не случайно он так старался свести все происшедшее только на случай с Тайфом. Да, Сутто Бруинг заранее подготовился. Не случайно он принес мне архивный экземпляр карточки личности Тайфа, даже не успев сделать его копию… Вероятно, Сутто очень торопился. Но как ни спешил, а все же сводку о передвижениях Команды-7 предусмотрительно захватил с собой. И был в курсе всех подробностей происшествия с Летящим. А ведь никто не знал, что я его отправил… Эта материализация с автоматическим сигналом бедствия…

Ох, не нравится мне этот Сутто!

Наверное, все-таки Эллея Тис не обманывает, и труп Тайфа Ломи действительно был обнаружен на центральной аллее во дворе Сутто. А куда труп потом попал — в данном случае не столь важно. Следовательно, между Сутто Бруингом и Тайфом Ломи должна существовать какая-то связь. Письма?!

Да! Необходимо обязательно заполучить оба экземпляра не совсем понятных писем изыскателя. И почему их было два?

Неужели Сутто проник в тайну того, что Тайф Ломи является моим личным космоагентом, а отнюдь не простым изыскателем?..

Нет, не случайно я спросил тогда у Бруинга имя этого изыскателя…

И судя по всему, Сутто откуда-то стало известно, что Тайф Ломи — не просто Летящий…

И если допустить теперь, что Сутто Бруинг вообще не причастен к этой кутерьме, то остается непонятным, пожалуй, только одно: зачем он забрал письмо из комбинезона трупа Тайфа?

Стоп! Да ведь Сутто наверняка не мог не догадываться, что это письмо всегда будет тем крючком, на который его самого можно в любой момент крепко подцепить. Но раз он знал об этом, то для чего же все-таки поступил так, а не иначе? Следовательно, он преследовал какую-то иную цель.

Сутто… Опять Сутто… Снова этот Сутто…

Не зря… Не случайно… Давно… Давно мне казалось, что он постоянно вредит всем моим начинаниям. Каждый раз у него находилась тысяча отговорок на мои решения и конкретные предложения по поиску самозаводов.

Жаль, что я понял это так поздно. Очень жаль.

Слишком многое Сутто знает. Победить его будет непросто. А ведь он маскируется. Только зачем? Не пойму.

Он всегда ускользал. Все время. Скользкий тип. Ловкий. Даже удачливый.

Столько лет вредить мне, так искусно оставаясь в тени, что у меня нет ничего, кроме неясных ощущений этого вреда… Надо уметь… И помощником моим он стал не зря. Не случайно. Зачем же ему это? Ведь не ради забавы…

Он — человек с целью. И цель его противоречит моей. Противостоит. Он против меня. А жаль!

Вот теперь-то письмо значительно развязывает мне руки. Это мой главный козырь. Но осторожность… осторожность необходима во всем. Особенно сейчас. Надо тщательно взвешивать каждый шаг. Действовать только наверняка.

Не мог, не мог Сутто допустить такой простой ошибки! Что-то явно заставило его поступить с письмом именно так.

Либо это очередная интрига Бруинга, либо письмо содержит весьма важные сведения. Настолько существенные, что Сутто сознательно сделал такой рискованный шаг. По сути дела, он уже поставил себя в крайне трудное положение. Да, он всегда умело ходит по лезвию бритвы. Умный человек.

Боюсь, не по зубам будет для Чонки-лао вся эта ситуация. Не сможет он разобраться в ней. Как бы он уже не «наломал дров». Не испортил все! Чересчур резво взялся он за направляющего! Это же надо — направляющий! Вот совпадение!

А отчего же Чонки действительно так старается? Закрепить за Сутто агента без согласования со мной, следить за моим помощником, каким бы он ни был, без моего ведома — это слишком. И вообще, у Чонки почему-то повышенный интерес к самозаводам. Я сказал бы — слишком повышенный.

Другое дело — Солли. Он всегда был мне верным информатором. Ограниченные люди надежнее. На них иногда можно положиться. Бедный Солли!

Но от этого я только выигрываю.

Так что же, значит, «самозаводы — это блеф», хитрец мой Чонки?.. Надо непременно сделать Солли моим помощником… Этот сможет знать все и про всех… И главное, обо всем будет известно мне.

Но прежде всего я должен покончить с Сутто.

Мое тайное поручение Летящему — разведать насчет самозаводов… Кто об этом узнал? Никто?.. Об официальном вылете было известно. О том и Сутто докладывал. А тут совсем другое…

Одышка… Опять одышка… Трудно…

Совсем постарел…

Пора легкие заменить… Хорошие времена: что захочешь, то и поменяешь!

Так и человека слепить недолго! Целиком! Такие времена… Хотя… А психика? А эмоции? Как же с этим?

Впрочем, эмоции эмоциям рознь. Одно дело — в ступер-баре, и совсем другое — в обыденной жизни!

Интересно! Раз наши эмоции воплощаются в конкретные изменения обстановки ступер-бара, значит, самозаводы весьма тонко реагируют на внутренний мир человека. И, что самое важное, независимо от нас самих. Но ведь тогда все эти излишки — вовсе никакие и не излишки! А все они — овеществленные эмоции, желания людей! Вот дела!

Удивительное утро!

Да… Самозаводы давно уже не просто «опрашивают» людей, а делают все в соответствии с внутренними потребностями человека… Вот, пожалуй, чем можно объяснить появление массы непонятных вещей и предметов. Человеку, получается, нужно нечто, чего он не понимает, но чувствует для себя крайне необходимым… А его ли эмоционального мира это потребности?

Может быть, все как раз наоборот? Не люди получают то, что хотят, а самозаводы формируют у них эти желания? Желания самозаводов… Это непостижимо! Жуть какая-то.

Случилось нечто сложное. Почти непонятное. Мы живем наизнанку. Весь наш мир наизнанку. Стал наизнанку. Это ужасно! Ужасно осознавать такое!

Значит, даже если каким-то чудом все люди вдруг откажутся от услуг самозаводов, то из этого все равно ничего не выйдет. Самозаводы слишком глубоко проникли в наше сознание. Где же выход?..»

Чонки-лао буквально ворвался в комнату Око-лонга. Он был сильно возбужден:

— Простите, дуо… Сутто…

— Какого дьявола? Я не сомневался, что Сутто без труда переиграет вас. Незачем было так торопиться. Я не давал вам разрешение на контроль за ним. Слышите? Я запрещаю любые действия в отношении Сутто! Так что пеняйте на себя!

Око-лонг был крайне раздражен и напуган.

— Простите, дуо… Но Сутто уже ошибся дважды. После промаха с письмом Тайфа Ломи он умудрился задушить нашего лучшего агента в негокате! Прямо в негокате, — поправился Чонки.

— Вы просто идиот, Чонки-лао, — с расстановкой произнес Око-лонг. — Теперь вы упустили его навсегда.

Глава пятнадцатая

Сезулла с трудом понимала то, что произошло.

Ее захлестнул поток жгучих страстей. Он был настолько могуч, что затопил Зеркальный Подвальчик целиком.

Ей сначала показалось, что все погибли. И Око-лонг, который весь вечер настойчивыми взглядами преследовал ее, и Чонки-лао, не сводивший ожидающе-восторженного взора с Око-лонга, и Солли-рок, которому вообще, наверное, все было безразлично, и Имия Лехх, беззлобный балагур и славный весельчак, который постоянно оказывал ей знаки внимания, что выглядело, в общем-то, мило… И Сая Нетт, и Мецца Риналь, и Наа Куппо, которые всегда были далеки от нее…

Но сейчас она думала о другом. О том, что все уже давно прошло, что все это уже никому не нужно, что все это было совсем не тем, чего хотелось…

Предмет продолговатой формы, который она почему-то держала в руках, дарил ей успокоение, наслаждение, уверенность в себе. Такого внутреннего состояния Сезулла не помнила давно. Ощущение радости переполняло ее. Она чувствовала себя свободной, раскованной, ничем не обремененной, независимой, счастливой.

Она понимала: этот предмет помог ей создать яростную бурю страстей, ее страстей; этот предмет сконцентрировал ее волю и привел к этому дереву — Странствующему Дереву; этот предмет предоставил ей возможность разобраться в самой себе и принять решение, свое решение.

Она осознавала: все существующее было обманом чувств; сама она никому теперь не нужна; у Око-лонга ее никто не ждет, и ей незачем возвращаться туда.

Она знала: только один человек нужен ей; это настоящий человек; надо обязательно разыскать его.

Вот здесь он стоял, совсем рядом. Здесь он понимающе смотрел на нее. Казалось, он знал ее всю. Она поверила ему. Она верит ему и сейчас.

Предмет не обманывает. Он во всем помощник. Она это чувствует. Они дополняют один другого. Это прекрасно…

Сезулла нежно прижала предмет к груди. Так все-таки везет ей или не везет?

Ей хотелось снова увидеть того мужчину, искренне и пылко обнять его, почувствовать, что ее по-настоящему любят… Адская, чудовищная, беспощадная пытка, пытка большой радостью за то, что должно быть. Обязательно должно быть…

Сезулла непременно найдет его. Она догадывалась, что это будет несложно. Продолговатый предмет обязательно подскажет, как это сделать. Нужно только дождаться своего времени. Оно во что бы то ни стало придет. И очень скоро.

Она не колебалась. Она была спокойна как никогда. Она чувствовала полную уверенность в себе.

Сомнениям не было места. Сезулла словно окунулась в ясный, прозрачный, солнечный мир ровных мыслей и верных чувств. Исчезло все фальшивое, пустое, неискреннее.

Этот предмет разбудил ее «я». Теперь она знала, что делать.

Как хорошо никуда не спешить! Видеть и понимать себя. Беседовать с собой.

У Сезуллы не возникало ненужных вопросов. Она не искала и ненужных ответов. Незачем решать бессмысленные задачи, надуманные проблемы. Для нее их нет и быть не должно.

Все вокруг, весь мир, вся Вселенная представлялись ей сейчас прекрасными, чистыми и светлыми творениями природы и, главное, легко доступными для понимания. Прозрачный, звенящий воздух, бескрайние просторы зеленых небес, величественно пылающий закат, ароматы душистых цветов, успокаивающий уют необыкновенного Странствующего Дерева — весь мир, вся Вселенная… Это радовало ее, и она ощущала себя частицей этого многоликого мироздания, столь же необходимой, как и бесконечное множество любых других частиц. Все они составляли единое и неповторимое целое. И здесь каждый занимал свое место и был бесконечно счастлив от того, что всегда знал, почему все происходит именно так, а не иначе, для чего все они, эти крупицы, существуют, кем или чем они были, есть, будут, в чем именно их необходимость, а главное, предназначение.

Это было сладостное ощущение великой свободы от совершенно четкого и ясного понимания тесной взаимосвязи с окружающим миром. Это была настоящая жизнь: беспредельная, могучая, всепобеждающая, организующая и целеустремленная.

Сезулла, словно родившись заново, молча внимала и спокойно впитывала все великие открытия самой себя. Она испытывала удивительное облегчение, как будто была сброшена непосильная ноша той, другой — непонятной, неуравновешенной, со всеми ее нужными и ненужными потребностями, проблемами — до изнеможения напрасной жизни.

Ее совершенно не мучил вопрос, как же все вдруг стало столь очевидным. Каким же образом она вдруг все поняла? Она не то чтобы не обращала внимания на такое, считая его незначительным. Нет, в ее жизни мелочей не было. Однако все это оказалось вычеркнутым из ее нового восприятия мира. Вычеркнуто, может быть, навсегда. И если бы теперь ее об этом спросили напрямик, то при всем многогранном видении происходящего она не смогла бы ответить ничего… Она бы вовсе не задумалась, не попыталась осмыслить столь конкретный вопрос и даже не удивилась бы ему. Подобных вопросов для нее просто не существовало. Эти проблемы для нее были до бесконечности пустыми…

Предмет продолговатой формы казался Сезулле необычайно родным, необыкновенно близким. Нэил даже почудилось, будто бы он нежно воспитывал ее всю жизнь. У него не было имени или названия. Это словно была она сама… Она как бы смотрела на себя со стороны… Очень похожую… Чрезвычайно необходимую и дорогую себе… Бесконечно любимую и любящую… То была искренняя и горячая любовь самой к себе, себя в себе.

В предмете присутствовало что-то ее собственное, глубоко сокровенное, личное и тайное. Казалось, он всегда был с ней, он всегда был для нее, он всегда был у нее, он и теперь никогда не покинет ее.

Похоже, это была ее вера, надежда, прошлое, настоящее, будущее, мечта, счастье, радость, утешение, свобода, чувства, мысли, воля — все и вся! Это была она — Сезулла Нэил! Они теперь представляли собой единое целое. И Нэил уже не знала, чего хочет она сама… или не сама… или он… или не он… или они вместе. Она перестала замечать что-либо вовне. Все, казалось, было ее и только ее. Это была она сама. Сама во всем. В каждом своем действии, желании, решении… Она ощущала свои беспредельные возможности практически в любом начинании, и это окрыляло ее. Свобода, воля и полноценность натуры возвышали ее в своих собственных глазах…

Нэил пока еще не понимала, что причиной всех происходящих с ней перемен стало то искреннее чувство, глубокое и настоящее, которое вызвала недавняя встреча у Странствующего Дерева. Но мысли о незнакомце постоянно преследовали ее.

«Он наверняка из нашего Соединения, — думала Нэил. — Я, конечно же, нужна ему как никто на свете. Я непременно разыщу его. Он будет рад мне. Ведь он очень хотел сблизиться со мной. Я знаю… Просто тогда еще было не время. Не наше время… По-видимому, он где-то рядом. Недалеко. Я чувствую. Эти люди, наверное, просто отдыхали в парке. Возможно, они еще и сейчас здесь. Значит, я их могу найти, встретить… Он обязательно узнает меня! Он не забыл… Он никогда меня не забудет. Я нужна ему. Он нужен мне. Мы нужны друг другу».

Теперь Сезулла Нэил уверенно направилась к выходу из Гармоничного Парка. Это было самым разумным решением. Так ей, во всяком случае, казалось.

Она обратила внимание на группу людей неподалеку, которая укладывала в компакт-пакеты до невозможности знакомые ей продолговатые предметы… Да! Они оказались слишком похожими на ее собственный, но значительно крупнее. Она заметила, что те предметы были грубыми, безликими, громоздкими и, вероятно, весьма неудобными. Она не поняла их предназначения. И поразившее ее вначале сходство затем оказалось уже не таким сильным. Но что-то манило ее в ту сторону. Она и сама не знала, что именно.

Тем не менее Сезулла не рванулась поспешно навстречу каким-то событиям. Нет. Не спеша, шаг за шагом, словно по тонкому льду Великого Крайнего Океана, она медленно двигалась вдоль ряда кабин негокатов, расположенных с фасадной стороны Станции. Дойдя до угла, она вдруг остановилась. Что-то подсказывало ей, что она не может вот так, сразу выйти на открытое пространство за углом этого приземистого и черного сооружения.

Некоторое время она стояла без движения, в каком-то трепетном ожидании. Она была уверена: тот мужчина там, за поворотом. Сейчас она его увидит…

Сумерки сгущались. Догорал закат. Темнело медленно, как всегда бывает в это время года. Далекое небо было залито нежно-зеленоватым светом. Запахи приближающейся ночи чувствовались все сильнее…

Неожиданно кто-то протяжно застонал. Сезулла вздрогнула и непроизвольно подалась вперед. Потом заставила себя осторожно заглянуть за угол.

Стон повторился. Совсем рядом, в тени негокатов лежал какой-то человек. Прямо у стены. Сезулла с удивлением обнаружила, что это был напарник того самого мужчины. Напарник, которого так интересовал ее симпатичный Нним.

Человек был весь перепачкан кровью. Он явно находился в бессознательном состоянии.

Посмотрев вперед, Сезулла вдруг увидела его. Это был именно он, он, ОН! Поодаль, на расстоянии примерно шагов сорока, происходило что-то непонятное. В каком-то странном напряжении, словно разыгрывая немую сцену, там стояли трое… Нет, четверо… Трое из них были мужчины: здоровенный Старьевщик в оранжевом ярком плаще, потом тот, кого она искала, и, наконец, низкорослый тип крепкого телосложения… Он-то и держал на руках женщину, которой явно было плохо.

Незнакомец аккуратно опустил ее на неровную площадку у кабин негокатов. У него был растерянный вид, чувствовалось, он не знал, что же делать дальше. Но в эту минуту заговорил Старьевщик:

— Что у вас случилось? Отчего тело этой женщины так раздулось?

Он почти вплотную подошел к лежащему на бутерале телу.

— Собственно, этот негокат оказался неисправным, — на лице коренастого выступили мелкие капельки пота, — я не могу ответить ничего определенного. Да и не…

— Да она уже безнадежно мертва, — перебил его Старьевщик.

Низкорослый вдруг понял, что в кабине негоката было совершено убийство. Он мельком взглянул на молча стоявшего в стороне Сутто Бруинга. Потом спросил его:

— Ваше имя?

— Сутто Бруинг, — ответил тот машинально, с отсутствующим выражением лица. Он был внутренне сосредоточен на чем-то другом.

У Сезуллы перехватило дыхание. Губы ее пересохли. Разом рухнул весь ее счастливый покой. Ее всколыхнуло. Так он оказывается… Его зовут… Нет, сомнений быть не может. Именно таким она всегда его и представляла. Ну, конечно же, он из Соединения. Она уже не раз слышала про него от Око-лонга раньше и хорошо знала это имя. Причудливы зигзаги судеб человеческих!

В этот момент невысокий мужчина сделал решительный шаг в сторону Сутто, быстро вытащил из заднего кармана металлический предмет, излучающий знак агента подсобного отдела Соединения, и, предъявив его присутствующим, заговорил официальным тоном:

— Там лежит ваш человек. Он еще жив.

— Кто? — вырвалось у Сутто.

— Гарака Редоли. Вы же подозреваетесь в преднамеренном…

Но договорить он не успел. Сутто Бруинг в стремительном броске сшиб его с ног. Удар был запрещенной формы, и низкорослый упал, ударившись затылком об угол кабины негоката. Коротышка лежал теперь совершенно неподвижно.

Сезулла вдруг поняла, что Сутто попал в большую беду. Положение его было, наверняка, критическим. Теперь она лихорадочно думала, чем ему помочь.

И тут произошло нечто совсем непредвиденное. Огромный и казавшийся на первый взгляд не очень поворотливым Старьевщик вдруг проявил такую прыть, что Сутто и лицом повернуться к нему не успел, как в воздухе сверкнула нога этого гиганта, обутая в нелепый блестящий ботинок на заклепках, с обрубленным носом, и буквально протаранила Бруинга между лопаток. Тот зашатался и начал медленно оседать, так и не успев оглянуться… Он судорожно попытался опереться на руки, но все было тщетно. Сутто рухнул рядом с агентом.

Снова послышался стон со стороны кабин ближайших негокатов.

Сезулла стояла как вкопанная. Ей хотелось бежать, кричать, звать на помощь, убить Старьевщика, спасать Сутто… Но в ее сознании стучало: «Еще не мое время… Еще не мое время… Еще не мое время».

Старьевщик неторопливо оглянулся. Он смотрел на группу людей неподалеку, которая по-прежнему упорно делала свое дело. Казалось, ничего другого для них не существовало. Ничего другого, кроме этого настойчивого, невозмутимого, благородного порыва — они освобождали кастеройян от ненужного, лишнего.

Старьевщик улыбнулся.

— Самое время и самое место, — буркнул он себе под нос.

Затем не спеша поочередно затащил в ближайшую кабину негоката опухшую женщину и побежденного коротышку.

Сезулла с замиранием сердца услышала, как чмокнула входная дверца кабины негоката. И тут же она поняла, что пришло ее время.

Слабая женщина Сезулла Нэил, преодолевая свои физические возможности, волокла почти бездыханного Сутто Бруинга. Она быстро теряла силы. На какое-то мгновение ей даже показалось, что тьма бессилия вдруг окутала ее. Но когда ей, наконец, удалось с трудом затолкать его грузное тело в кабину свободного негоката, Сезулла обрадовалась.

Она прислонилась к ровной, холодной стене черного здания Станции. Нэил не знала, сколько времени она могла бы так простоять, если б из этого состояния полузабытья ее не вывел стон того, другого мужчины. Спутника ее Сутто.

Сезулла широко открыла глаза. Стон повторился. Она направилась к стонущему человеку и, ухватившись за запястья его рук, испытывая муки, потянула, потащила, поволокла его туда же, в ту кабину негоката, где находился Сутто.

Еще усилие. Еще рывок. Еще вдох. Еще выдох. Опять усилие. Опять рывок. Опять вдох. Опять выдох. И вновь все сначала. И опять… И снова…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем наконец-то спасительно чмокнула входная дверца.

Теперь все они втроем находились в кабине, прямо на мягком полу.

На миг Сезулле показалось, что они уже спасены. Она не знала, от чего конкретно надо спасаться, но прекрасно понимала, что над ее спутниками нависла ужасная опасность.

Неожиданно Сезулла Нэил пристально посмотрела на свои руки. Они были сильно изодраны, в синяках, подтеках, густо запачканы кровью. Но совсем не это, а нечто другое, неосязаемое, привлекло ее внимание. И тогда она уставилась на свои собственные ладони, не в силах чего-то понять. И это нечто было очень важным. Она чувствовала это.

Руки были словно не свои. От них веяло тяжелым холодом. И Сезулле становилось все неуютнее. Она упрямо силилась понять, что же такое с ними стало, что же в них изменилось. Что-то с ними все-таки произошло!

Сезулла в недоумении осмотрела их. Все было, в общем-то, в порядке, но в них явно чего-то не хватало. Будто бы что-то исчезло, пропало, потерялось… Именно потерялось. Словно она лишилась чего-то необходимого.

Сезулла огляделась. В глазах ее застыло удивление. Что же она ищет?

Она почувствовала, что руки совсем заледенели. Таких холодных рук у себя она не помнила. Это отрезвило ее.

И тогда она разорвала по локоть рукава платья из натурального воздушника и принялась неистово растирать руки, чтобы хоть как-то согреть их, согреть себя, не замерзнуть.

Спустя некоторое время ей стало лучше. Она ощутила, как по телу разлилось тепло.

Сезулла снова посмотрела на свои руки. Никаких неприятных ощущений теперь не было. Руки как руки. Ничего необычного. И чего это она вдруг всполошилась? Сама не знает. Все прошло: холод, сомнения и странное чувство утраты чего-то.

Собравшись с силами и сделав глубокий вдох, Сезулла Нэил, стараясь как можно четче, произнесла слова-команду:

— Цель — Лабиринт Времени!

Она предполагала, что, вопреки общепринятому мнению, дорога оттуда была не только сюда.

Обратно не мог возвратиться только тот, кто оттуда вышел. Кроме слепачей, любой кастеройянин, в принципе, мог запросто и навсегда уйти в Лабиринт. Безвозвратно. Дорога, протекающая через него, осуществляла переходы во времени только в одну из сторон. Никто не знал способа, как вернуться в Лабиринт тому, кто вышел из него, и возвратиться оттуда тому, кто ушел в Лабиринт.

Поэтому никто не знал о том, что происходит там, в глубинах непостижимого царства Лабиринта Времени.

Ни один слепач не мог ничего рассказать о тех, кто уходил в Лабиринт. А такие были. Бродяги, неудачники, больные, искатели приключений, даже преступники… И вообще, все слепачи были, как правило, выходцами из одного времени. Но коль они пришли целыми и невредимыми оттуда сюда, то представлялось вполне вероятным, что и обратный переход безопасен.

Сезулла Нэил решила навсегда уйти из этого времени.

Глава шестнадцатая

Чонки-лао и сам не заметил, как оказался около потемневшего от времени конуса, где за непроницаемой прочнейшей оболочкой со вчерашнего дня находился труп Летящего — Тайфа Ломи. Буря мыслей яростно бушевала в голове Чонки-лао: вихрями проносились обрывки сведений об исчезновении двух сотрудников подсобного отдела; наперекор воспоминаниям о письме Тайфа Ломи вклинивалась непонятная, странная история пропажи Сезуллы Нэил; словно отвратительная заноза, с настойчивым постоянством вторгался рассудительный образ Сутто Бруинга… В такие мгновения Чонки-лао хорошо ощущал свое бесплодное соперничество с ним… И наконец, в потоке весьма противоречивых данных исследования трупа Летящего мысли Чонки-лао все чаще сбивались куда-то в сторону, снова и снова возвращаясь к Лабиринту Времени.

Нельзя было сказать, что Чонки-лао являлся человеком впечатлительным. Столь грандиозная загадка планеты, как Лабиринт Времени, не возбуждала его воображение удивительным фактом этого парадокса Вселенной. Чонки-лао рассуждал просто: «Каждому — свое». Может быть, где-то кому-то природа подарила нечто иное, а им, кастеройянам, достался этот самый Лабиринт. Достался как нечто существующее всегда и постоянно, рожденное неизвестностью и охраняемое вечностью своего бытия. Чонки-лао принимал Лабиринт таким, каким он был на самом деле.

В силу своих должностных обязанностей начальника подсобного отдела Соединения он время от времени просматривал поступающую о Лабиринте информацию. Точно так же, как и многие его предшественники. Подобные сведения накапливались и хранились под неизменявшимися долгие годы индексами в памяти Технического Центра отдела. Собственно, данные эти, как правило, были весьма скудными и однообразными. Кроме обыкновенной регистрации вышедших из Лабиринта слепачей и ушедших в него кастеройян, никаких других операций не осуществлялось. Во-первых, это было невозможно, а во-вторых, никому не нужно.

Однажды Имия Лехх высказал простую мысль: когда-то на Кастеройе были времена без самозаводов. Сам же Чонки-лао давно проявлял вполне определенный интерес к реально существующим, но столь таинственным самозаводам. Это была одна из слабостей Чонки-лао. Тут он выступал в роли человека, у которого есть хобби. Слова Имии как бы случайно столкнули с мертвой точки некоторые привычные до этого дня представления Чонки-лао о самозаводах. Нельзя было утверждать, будто бы Чонки-лао вдруг сделал для себя какое-то крупное открытие. Вовсе нет. Нельзя было думать, будто бы Чонки-лао не знал о подобном факте. Нет. Это ему было известно. Тем не менее он понял, что и на явления, кажущиеся достаточно ясными, в определенной ситуации можно взглянуть совсем по-иному.

Самозаводы были для Чонки-лао совершенно привычны. Привычным был и весь могучий комплекс технических средств, которыми располагал подсобный отдел.

Комплекс функционировал на протяжении многих времен, задолго до того, как Чонки-лао стал тут работать.

Деятельность комплекса не подвергалась сомнениям целыми поколениями тех, кто в разные времена работал в подсобном отделе Соединения.

До сегодняшнего дня Чонки-лао так и не определил: он сам когда-то принял комплекс или же комплекс принял его, своего нового начальника. Да, сам комплекс сбора, учета, хранения, обработки самых различных данных принял нового начальника. Где уж тут было до осмысливания хотя бы функциональных возможностей или структурного устройства супергиганта технического совершенства! Работа сразу захлестнула Чонки-лао потоком уже подготовленной и систематизированной информации, надо было действовать быстро, принимать четкие решения. Искать причины, отчего все получается, Чонки-лао не мог, да и не желал. В конце концов, что же он мог такого особенного понять?.. Технически грамотных специалистов давно уже не существовало. Они были не нужны. Зачем? Самозаводы обеспечивали сами функционирование всех узлов, блоков, ячеек, отсеков, постов, устройств памяти и, наконец, всего комплекса в целом с учетом разбросанности его филиалов по всей Кастеройе и действия множества точек сбора информации. Это была огромная и единая машина. Таких существовало множество и в других областях жизнедеятельности планеты. Но этот комплекс был его, Чонки-лао, который имел свои цели и задачи и работал на подсобный отдел. Хотя, возможно, все они — эти машины — представляли собой одну огромную систему. Утверждать обратное Чонки-лао не мог.

Первые сомнения насчет достоверности, правдивости, можно сказать, честности в работе комплекса зародились у Чонки-лао давно. Тогда, когда он воочию убедился в бесплодности борьбы своего шефа Око-лонга за контроль над самозаводами. Чонки-лао, правда, до конца не понимал действий Око-лонга. Он считал их чуть ли не проявлениями каких-то личных, тщеславных устремлений многостороннего. Но затаив дыхание, он заинтересованно следил за самим ходом этой сложной, напряженной борьбы. Проблемы взаимоотношений с самозаводами с каждым днем принимали все более четкие очертания. И они становились все сложнее, почти неразрешимыми. Почти…

Будучи человеком, которого жизнь приучила к спокойной логике, Чонки-лао быстро докопался до вероятной концепции самих самозаводов. Он понял: самозаводы — не просто обыкновенные исполнители, а своеобразные творцы, которым, судя по всему, явно мешало постоянное человеческое вмешательство в свободный процесс созидания. И тогда они ушли из-под контроля людей. И еще понял Чонки-лао: постоянная модернизация всех технических средств на Кастеройе, которую самозаводы проводят сами в любое удобное для них время, непременно используется ими в скорейшем достижении цели — ограждении себя от воли людей.

Чонки-лао порой даже становилось жутко от таких мыслей. Но таково было реальное положение вещей, и он делал все возможное для того, чтобы содействовать многостороннему в этой, как ему иногда казалось, безуспешной борьбе. Чонки-лао давно уже критически относился ко всему, что получал от самозаводов. Такая установка мало-помалу вырабатывала у него стремление к поиску чего-то иного, не созданного самозаводами.

А началось все с того, что однажды Чонки-лао случайно обратил внимание на шустрого мальчугана, который пытался привести в рабочее состояние некое подобие механизма, служащего, похоже, средством передвижения. Он был явно когда-то сделан руками человека. Чонки-лао так и не выяснил, откуда эта вещь появилась у мальчика. Но одно он понял: люди отдавали старьевщикам далеко не весь ненужный хлам. И еще: ему очень понравилась эта штуковина. С тех самых пор Чонки-лао начал тщательно собирать все, что не могло являться продукцией самозаводов. И позже, когда он разглядывал свои приобретения, ему всегда хотелось не просто потрогать, а проверить их в действии. Но так как они давно уже не в состоянии были выполнить свое предназначение, то Чонки-лао лишь испытывал некую внутреннюю гордость за умение своих предков создавать собственными руками подобные вещи. Гордость, перерастающую в искреннее доверие ко всему тому, что отдаленно напоминало скорокипятильники, велокаты, времяуказатели и многое другое, о чем он и представления не имел.

Вера в доисторические вещи порождала еще более глубокое недоверие ко всему тому, что окружало Чонки-лао в нынешней эпохе. Эпохе бурного расцвета и постепенного отделения самозаводов. У Чонки-лао сложилось мнение: «Жили же когда-то люди…» Разумеется, догадки или порыв к поиску не рождаются на пустом месте. Здесь взаимодействует целый комплекс предпосылок. Для Чонки-лао одной из них было частичное знание истории Соединения, которое представляло собой сегодня некое карликовое подобие огромного и могучего государственного механизма былых времен.

У истории много зигзагов, порой необъяснимых по самым различным причинам как субъективного, так и объективного характера. Но ясно одно: главную роль в процессе начавшегося вырождения государственности играют самозаводы. Они предопределили процесс постепенной деградации общности людей, жителей Кастеройи. Усилия кастеройян в достижении своих целей во многом взяли на себя самозаводы. Отпала необходимость в производственной деятельности человека. Теперь, когда самозаводы создавали все необходимое, нарушилась зависимость одних людей от других.

Возможно, уже давно была бы ликвидирована всякая взаимосвязь между кастеройянами, если бы не инертность мышления, присущая разуму, и роль Соединения. Роль, которая заключалась в преднамеренном, фактически, искусственном поддержании контроля и управления.

Но времена меняются. Одна форма существования приходит на смену другой. И теперь ясно обнаружилась никчемность самого Соединения, важнейшей инстанции организованности людей. Искусственное никогда не выдерживает испытания временем.

Однако не философско-исторические концепции волновали Чонки-лао. Они только способствовали его поиску натурального, не от самозаводов. И, в общем-то, вполне закономерно у Чонки-лао родилась мысль о том, что во всем, чем он пользуется сегодня, все-таки может сохраниться крохотный кусочек чего-то, созданного еще до самозаводов или на заре их появления. Чонки-лао хорошо понимал: как бы ни менялись времена, нравы, государственность, общность, принципы, — всегда был, есть и будет подсобный отдел Соединения. Во всяком случае, на этот счет у него не существовало сомнений. Да, этот отдел был, есть и будет всегда оснащен самыми необходимыми средствами. Но все это никогда не происходило и не может произойти сразу, вдруг. Только в процессе постепенной модернизации, вплоть до замены важнейших составных частей системы.

Чонки-лао давно убедился в том, что подобные совершенствования не всегда протекают без побочных явлений. Порой появлялись необоснованные, необъяснимые сбои в работе комплекса. А иногда даже оставались недемонтированными старые, уже ненужные узлы или блоки. Все это подтверждало то, что в гигантском техническом оснащении планеты самозаводы не всегда успевали выполнить все необходимые действия. Видимо, иногда не представлялось возможным проработать весь процесс до последнего знака точности. Поэтому у Чонки-лао все-таки была надежда на то, что где-то в дебрях бесчисленного множества разнообразных средств комплекса сохранились именно те узлы, которые функционируют с давних времен, функционируют, обеспечивая подсобный отдел Соединения необходимой информацией, и действуют исстари, еще до появления самозаводов.

Эта мысль заставила Чонки-лао по-иному воспринимать сам процесс коллекционирования. Он понял, какими мелкими выглядят теперь его приобретения в сравнении с каким-либо действующим старинным устройством.

Любая такая находка предполагала и то, что она могла работать, сохраняя полную автономность. Ничуть не зависеть от самозаводов. По крайней мере, Чонки-лао очень хотелось в это верить.

Интересно, может ли такой факт оказаться полезным для того, чтобы найти брешь в стене самозаводов? Это, бесспорно, может содействовать стремлениям Око-лонга в поисках самих самозаводов.

Чонки-лао давно уже думал обо всем этом. И не раз. Но он не знал, где и как отыскать подобные старинные устройства. Не знал до того самого разговора о самозаводах в ступер-баре. Имия Лехх не то, чтобы подсказал решение, нет. Он каким-то образом подтвердил мысль Чонки-лао о том, что люди наверняка оставили свой след в истории Кастеройи еще до самозаводов. Несомненно: только их гений и мог дать жизнь самозаводам. Это предположение сразу подытожило все накопленное в сознании Чонки-лао до того. Чонки-лао действительно посетила догадка, где искать этот след. Он не знал, что искать, как оно будет выглядеть, каково будет его точное предназначение. Но он определил главное: объект, где вероятнее всего могли располагаться подобные устройства.

Это был Лабиринт Времени.

Именно он. Потому что с незапамятных времен ведется регистрация всех слепачей, вышедших из Лабиринта. Когда-то была даже такая профессия — слепчак, а потом этим занялись автоматические регистраторы. И это было задолго до самозаводов. Техника контроля уже тогда была доведена до уровня, вполне соответствующего даже современным требованиям. И самое главное, Лабиринт никогда не изменялся, не изменялись и слепачи, не изменялись и условия их выхода из Лабиринта, не менялась и сама дорога, протекающая через Лабиринт. Постоянство исходных предпосылок давало определенные надежды на то, что именно здесь не возникало необходимости в какой-либо модернизации. Следовательно, тут вполне могли оставаться на своих местах доисторические приборы регистрации слепачей, регистрации движения через Лабиринт.

Задачи регистраторов были невелики: фиксация появления человека на дороге Лабиринта, процесса его недолгого движения, времени события, личности идущего либо туда, либо обратно.

Чонки-лао отвлекся от своих мыслей и осмотрелся. Имии Лехха все еще не было.

Все-таки много работы в подсобном отделе. И всегда с самого утра. Наваливается сразу.

Он снова ушел в себя.

Весьма таинственным выглядел случай с Сезуллой. Это Око-лонг распорядился разыскать ее. Но разве события, происшедшие с Летящим, были менее загадочны? И агенты?.. Тут Чонки лишь метался в догадках. Ухватиться было просто не за что… Они исчезли так фантастично, что в устройствах обратной связи с подсобным отделом не осталось никаких следов. Такое случилось впервые. Ведь каждый агент работал со специальным ответчиком, что обеспечивало контроль за ним по всей планете. И это, естественно, являлось для Чонки-лао не менее сложной загадкой, чем сюрпризы Сутто. Со вчерашнего дня Чонки-лао снял с него бронь контроля, но информации о Сутто так и не поступило. Чонки не верил, что тот мог запросто миновать все зоны контроля. Такое казалось абсолютно невозможным. Чонки знал, что никто не может обойтись без негокатов. А это было самое верное место для контроля. Здесь что-то явно не так. Технический Центр на запросы о Сутто выдавал ноль. Невероятно!

Именно с этой новостью Чонки примчался к Око-лонгу тогда. Сначала он был взбудоражен. Но многосторонний остудил его пыл своими резкими замечаниями. Вот в то время Чонки-лао и выболтал зачем-то об удивительном, бесследном исчезновении секретных агентов. Да, трудно стало работать. И с каждым годом — все сложнее. Просто невозможно!

Он еще раз посмотрел по сторонам. Имии Лехха по-прежнему не было видно.

До этого момента Чонки-лао не задумывался о том, зачем он вообще работает. Почему занимается своим делом. Он никогда прежде не думал и о том, что все можно враз бросить. Бросить и забыть. Зажить спокойной, беззаботной жизнью миллионов. Зачем же мучиться, если самозаводы обеспечивают каждого всем необходимым?

Он вдруг понял: эта работа никогда не была его призванием или мечтой всей жизни. Она была просто работой. Она не давала ему ничего. Она только брала.

Даже речи не могло быть о признании, радости, славе, а о богатстве — тем более.

Чонки-лао осознал, что ни в чем другом он не находил себе применения. У других было куда деть свое время, как распорядиться им. А вот Чонки отдавал его работе. Причем по-настоящему. Соблюдая все законы Соединения, он понимал, насколько бесполезно это занятие и, по сути, вся деятельность самого Соединения. Пожалуй, никто так глубоко не представлял себе, что Соединение уже утратило всякий смысл как управляющая и необходимая организация…

И снова он подумал о самозаводах. О Лабиринте Времени.

Чонки-лао поймал себя на том, что с удовольствием отвлекся от глобальных проблем. Ему было приятно думать об этом. Немного помечтать о возможной удаче, которая была очень нужна ему. Хотелось в нее верить. Вот такой, несколько романтичный штрих обнаружил в своем характере, в своем поведении Чонки-лао. Возможно, поэтому, именно поэтому он и продолжал работать.

— Я приветствую вас, дорогой Чонки-лао, — Имия Лехх дружески улыбался и всем своим видом представлял человека, у которого нет никаких проблем.

— Очень рад тебе, дружище Лехх, — Чонки-лао искренне радовался, что Имия все-таки пришел.

— Честно говоря, я несколько удивлен… И, собственно, не знаю даже, чем смогу быть тебе полезен. Ну, честное слово, Чонки… Неужели ты и впрямь надеешься на меня? Ты же знаешь, что мне не очень-то по душе занятия подобного рода…

— Помочь — дело непростое, но хотелось бы… — тихо, но настойчиво произнес Чонки-лао. — Возможно, поздновато. Но здесь случай необычный. Всюду одни загадки.

— Да… Но ты и сам пока слова вразумительного не сказал… Здесь у тебя такая работа, а я… Я совсем не специалист. Я весьма далек от всего этого.

— Так только к лучшему. Но я тебя совсем не узнаю. Где энергия, любознательность, интерес, острота мышления?

— Ответственность, дорогой Чонки-лао. Ответственность. Ты ведь по всем вопросам своего подсобного отдела лицо ответственное, а я — безответственное…

— Чепуха! Теперь мы все крайне безответственны. Нам не за что отвечать. Незачем. Не перед кем.

— Это какая-то супермодная точка зрения! Я с ней, к сожалению, не знаком, да и не вижу в том никакой пользы. Чонки, признайся, что случилось? Помочь я тебе, конечно, не смогу, это ясно, но…

— Не надо. Не для того я приглашал тебя. Я же сказал, что уже поздно.

— Ох, и загадочная же у тебя работа! Столько беседуем, а пока один только туман…

— Почему туман? Разве неясно? Мне вот совершенно отчетливо стало понятно, что уважаемый Имия Лехх испугался запаха даже малой ответственности…

— Не надо так круто. Это не остроумно. Но коль Чонки-лао заговорил напрямик, то можно сделать вывод, что дела его дрянь.

— Ты прав, Имия. Прав, как всегда. Но если бы то было мое личное горе! Да какое там! Мы, кастеройяне, все находимся на пороге катастрофы… Если уже не в ее очаге…

— Я привык тебе верить, Чонки. Но, пожалуйста, не пугай меня событиями глобального характера. Ты же знаешь мое мнение по поводу всех этих изменений, создающих условия нашего бытия.

— Вот именно потому я и хочу побеседовать с тобой о некоторых вопросах такого характера, в которых, пожалуй, только ты сможешь разобраться. Если в них вообще не запутаешься.

— Опять загадки! Ты сегодня, Чонки, прямо скажу, просто в ударе!

— Я тоже был бы рад пошутить. Но вместо этого предлагаю тебе заняться Лабиринтом Времени…

— Как это — заняться? Ты же знаешь, что это бесполезно. Я рассчитывал на что-нибудь поинтереснее. А тут вдруг Лабиринт… Зачем?

— Видишь ли, Имия, только ты чего-то стоишь среди нас всех как технически образованный человек.

— Да что ты! Я же не специалист! Говорил же. И ты знаешь, что таковым невозможно стать. Я постиг только азы того, что называется техникой.

— Вот именно! Азы! Никто не может похвастаться этим.

— Ну, не скажи. А слепачи? Ведь они все делают сами и владеют для этого необходимыми знаниями.

— Пустое! Слепачи живут далеко за пределами нашего уровня развития цивилизации. Мне, правда, не очень понятно, кто так придумал считать, но они — из другого времени. Факт. Из нашего далекого прошлого. Их знания — только те, которых они достигли. И не более.

— У них система взаимосвязей довольно-таки многогранна, поверь мне, — возразил Имия.

— Никогда не соглашусь с этим. Разве они хоть как-то способны приблизиться к уровню созданного самозаводами?

— Причем здесь самозаводы? Не надо про них. По-моему, все началось с Лабиринта Времени.

— Но я еще не договорил… Я считаю, что самозаводы — это предел!

— Опять загадки!

— Как тебе сказать? И да, и нет. Понимаешь, вопрос почти личный. Здесь нет никакой ответственности. Будь спокоен. Это моя просьба.

Имия не узнавал Чонки-лао. Ему показалось, будто что-то надломилось в этом всегда спокойном, рассудительном и мужественном человеке. От него словно повеяло холодком. Имия чувствовал это нутром. Безразличие и заинтересованность… Странное сочетание.

Что это? Разуверенность в самом себе? Или вообще во всем сразу?

Не таким был Чонки-лао раньше. Не таким.

— Я буду весьма рад оказать посильную помощь, — наконец согласился Имия Лехх.

— Прекрасно. У тебя получится. Попробуй найти регистратор. Регистратор Лабиринта Времени. Мне кажется, что это — первоначальное звено. И оно, возможно, создано еще до самозаводов.

— И что же в том особенного?

— Особенного ничего… Но тебя это наверняка заинтересует. Не меньше, чем меня.

— Я попробую. Но все-таки, затея весьма сомнительна. А почему бы тебе самому…

— Нет. Это исключено. Ни сейчас, ни позже. Теперь Имия начал вновь узнавать своего друга.

— Хорошо. Я согласен.

И вот только когда Чонки добился своего, он понял, отчего утром так спешил к Око-лонгу. Ему не давали покоя выводы вчерашнего тщательного обследования трупа Тайфа Ломи. Даже пропажа Сезуллы так не тревожила его. Догадка о происхождении трупа Летящего настолько мощно всколыхнула его, что он не выдержал и сильно разволновался, а этого с ним давно не случалось.

Но ему было не с кем делиться…

Ну и что из того, что на Тайфе был совершенно новенький, абсолютно неношенный комбинезон? Ну и что из того, что нигде не нашли его пространствер? Ну и что из того, что не нашли буквально никаких следов гибели Летящего?

Все надо проверить и додумать до конца. Обязательно. Подозрение, которое возникло в сознании Чонки-лао, было не то чтобы страшным, нет. Оно казалось ошеломляющим по своей сути и совершенно бессмысленным по цели. Именно непонимание подобной необходимости настораживало его. Чонки-лао сделал ужасный вывод, что труп Тайфа Ломи не был трупом настоящего Летящего. Это была искусная подделка. Необыкновенно удачно сработанная копия.

— Уфф… Прямо трудно поверить, — неожиданно произнес Чонки-лао.

Теперь он был уверен, что труп Летящего — это изделие самозаводов. Потрясающе!

Он думал. Думал много, глубоко и обо всем сразу. Ответа на вопрос «Почему именно так?..» не было. Но Чонки-лао сейчас почти не сомневался, что после такого он непременно будет находиться под контролем самозаводов. Это не могло не сковывать его действия.

Главным, пожалуй, было то, что Чонки-лао понял: стоит ему только заговорить с кем-либо про свою догадку, и трудно предвидеть, чем это может кончиться. Ощутив тайный смысл в событиях вокруг искусственного трупа Тайфа, Чонки-лао вынужден был молчать. Вот почему к Лабиринту Времени пойдет не он, а Имия Лехх.

Чонки-лао, чтобы оставаться свободным, не должен был информировать кого-либо о своем знании. Не должен.

Наверняка труп-бутафория попал к ним не зря. Возможно, подлинный Тайф Ломи обнаружил самозаводы. Хотя дело, видимо, не только в этом. Почему бы самозаводам не уничтожить Летящего? Или изолировать? Или направить по ложному следу?

А тут ведь такое! Цель… Должна же быть какая-то цель!

— На месте разберешься, а завтра я буду тебя ждать к вечеру… — заговорил Чонки-лао. — Возьми эти скрутки вместе с минивизором. Думаю, они тебе помогут.

Имия улыбнулся и, кивнув, направился к выходу по длинному коридору, мимо двери, на которой была табличка: «Посторонним не входить!» Там находилось помещение с красными контейнерами.

— До завтра! — с опозданием воскликнул Имия Лехх и зашагал быстрее.

Чонки-лао уже не слышал его. Он думал только о Тайфе. Вернее, о копии.

Потом он извлек из запасного кармана спецраскодировщик двери конуса и через мгновение вошел в помещение.

То, что он увидел, было просто непостижимым!

На многогранной полированной подставке, прямо в центре… не оказалось трупа Тайфа Ломи. Он бесследно исчез. Испарился. Растворился. Пропал.

Невероятно!

Войти в это помещение мог только он, Чонки-лао. Ни одна душа, кроме него, не имела сюда доступа. И потом, он бы обязательно узнал об этом. Сразу.

Чонки-лао остолбенел. Страшная догадка подтвердилась.

Глава семнадцатая

Это говорю я, Одинокий Охотник. Я не люблю много болтать. Я предпочитаю действовать.

Но иногда, когда одиночество надоедает, я разговариваю сам с собой.

Я беседую.

Никто из живых не слышит меня. Они не могут меня слышать. Не могут, потому что не хотят. И плевать мне на это. Это не мое дело.

Меня слышат только те, кому надо. Случайно или намеренно. Чаще первое, чем второе.

Это такие же одинокие существа во Вселенной, как и я. Нас не так уж много. Но мы есть. Факт.

У каждого из нас своя форма, свои принципы, свои дела. Мы не мешаем друг другу. Мы просто делаем свои дела. Мы не пересекаем пути друг друга. В мирах много дорог — всем хватит. Просто каждому лучше идти своей дорогой и не лезть на чужую.

Хуже нет, когда лезут туда, куда не просят.

Не ищите чужих дорог, ищите другие миры. Их во Вселенной — бесконечное множество. В пространстве и во времени. В пространствах и во временах. В разных измерениях. В разных системах.

Но я не обращаю внимания на неразумных тварей.

Они меня не интересуют.

Как не интересуются ими и другие Одинокие, мои собратья.

Собратья, к которым меня не тянет. Пусть живут сами по себе. Я так живу.

Я не интересуюсь муравьями. Я не интересуюсь ими просто так. Я заинтересуюсь ими только в том случае, если они возведут муравейник под моим домом. Не люблю, когда мне мешают. О муравьях я сказал, чтобы было понятно. Я видел много миров. Я побывал в иных краях.

Иные существа обитают там, иные порядки царят, иные принципы.

Но «принцип муравья» верен и там.

Даже если там нет муравьев, этих самых распространенных существ во Вселенной, то есть подобные им. Их гораздо больше, чем кто-либо может подумать. Мне думать не надо: я просто знаю это.

Слушай себя: говорю я, Одинокий Охотник.

Я не случайно напомнил о муравьях.

Мне же напомнили о них кастеройяне.

Я видел много миров.

Но нигде я не задерживался подолгу.

Кто долго выбирает, тот не выберет ничего.

Когда-то я сделал свой выбор.

С тех пор я живу в этой Вселенной.

Я называю ее моей.

Не люблю, когда мне мешают.

Ненавижу.

Я скитаюсь от одного мира к другому, но только в моей Вселенной.

Один из этих миров — Кастеройя.

Вернее, система Кастеройи, империя Кастеройя, Великолепное Объединение невеликолепных людей. Обыкновенных смертных, из плоти и крови. Недолговечных, болезненных, слабых. Но злых. Злых настолько, что их ненависть когда-то стала одним из двигателей так называемого прогресса.

Прогресс был, пока была ненависть.

Когда была ненависть, была и сила.

Была сила — было и движение вперед.

Потом произошла остановка.

Люди создали самозаводы, а самозаводы остановили прогресс людей. Это хорошо.

Зачем кастеройянам прогресс?

Прогресс нужен только мне, Одинокому Охотнику.

Плевал я на кастеройян.

Правда, я видел и других людей, настоящих.

Они живут.

Они идут вперед.

Они сильны.

Но с ними я предпочитаю не связываться.

Трудно одинокому.

Хотя не всегда.

Есть и преимущества.

И не одно.

Например, самозаводы. Это значительное преимущество. Они помогают мне в работе с кастеройянами и им подобными.

К счастью, самозаводы не одиноки во Вселенной.

Поэтому Одинокие не одиноки.

Не люблю углубляться в философию.

Но часто это происходит непроизвольно.

Вероятно, я привык думать так, не по-другому.

В этом все дело.

Иногда мне приходится появляться на той самой Первой Планете. На Кастеройе. Хотя я так не люблю делать это!

Проклятые эмоции!

Я полностью так и не лишился их!

Люди, населяющие Кастеройю, примитивны.

Они верят, будто бы мое появление приносит им беды. Вера в приметы должна быть обоснованной. Не всякая примета отражает суть вещей.

Они не понимают формулы: мой враг есть мой друг.

Да, я ненавижу кастеройян.

Но я вовсе не желаю их уничтожить физически.

Я просто хочу направить их жизнь в другое русло.

В то русло, которое устраивает меня.

Разве сможет пахать Земледелец, если муравьи и черви и всякие твари не обработают почву, не взрыхлят ее? Если земля станет камнем, что тогда?

Так и я.

Так и я: ненавижу кастеройян, потому что они слишком медленно становятся тем, кем мне надо. Еще не все глупы, еще не все подчинены, еще не все запутаны. Еще не все направили диктуемые самозаводами человеческие стремления в диктуемое самозаводами русло. Еще не все выполняют волю и желания самозаводов. Еще не все считают подчинение себя самозаводам, пусть даже неосознанно, своими собственными величайшими целями. Целями, которые сливаются в обществе в одну Единую Цель.

Я ненавижу кастеройян, но уничтожать их не буду.

Я подчиню их самозаводам.

Я подчиню их себе.

Целиком и полностью.

Бесповоротно.

Окончательно.

Иногда мне приходится посещать Кастеройю.

Теперь понятно, почему мне это необходимо.

Я бываю там в кризисные моменты.

Когда от общества или же от его членов исходит какая-то опасность.

Опасность для самозаводов, для меня.

Я прихожу к тому или иному человеку и натягиваю тетиву. По моей традиции, стрела смотрит ему в грудь. Я делаю вид, будто хочу убить.

Мне не надо разговаривать с ними.

Я свободно читаю все их мысли.

Я знаю их настроения.

Я чувствую их эмоции.

Я приходил ночью к Эллее Тис. Это Женщина из Соединения.

Эллея испугалась меня. Она подумала, что у меня в руках арбалет, бухна или лук. Потом она увидела мои горящие глаза. Именно потом, потому что сначала она обратила внимание на лук. И ей показалось, что мои глаза были добрыми. Она не видела в них зла. Впрочем, в них нет зла. Действительно. Разве борьба за существование — это зло? И разве могу я ненавидеть одну Эллею, если причина вовсе не в ней? Я ненавижу их всех, целиком. Но по отдельности — люблю. Странно? Такое противоречие? Ничуть. Я уже говорил, что без них мне не жить. Но мне надо, надо их изменить! Надо!

Эллея испугалась. Да. Так и было. Потом я повернулся и выстрелил. Стрела рассекла ночь, будто молния. Потом я спроецировал на сетчатку Эллеи изображение пространствера. В нем отправился этот их агент, Летящий, он же Тайф Ломи. Он напал на след самозаводов. К сожалению, сначала мне хотелось его как можно скорее вернуть. Назад, на свою планету. Пусть сидит себе на своей Кастеройе, пусть, в крайнем случае, летает на планеты своей империи, обитаемые планеты… Но ему нечего делать в мозговом центре самозаводов. Совершенно нечего. Иначе самозаводам конец. А значит, и мне. Этого допустить нельзя.

Эллея замерла. Она увидала пространствер Летящего. И, по-моему, она узнала его. Правда, я не спроецировал номер пространствера. Не подумал об этом. Тогда мне казалось, что это несущественно. Что сделано, то сделано.

По нелепому обычаю, существующему на Кастеройе, Эллея должна была незамедлительно отправиться к Стене Истины. И там поведать о том, что видела меня. Это было не в моих интересах. Я внушил ей, чтобы она так не делала, иначе кастеройян постигнет огромное несчастье. Так иногда бывало в прошлом. Я внушил ей, что тогда задует Космический Ветер Губительных Перемен, оживет Странствующий Вулкан и случится Великая Оттепель… Все сразу.

На самом деле, я, конечно же, не мог вызвать ни одного из этих возмущений. Другое дело, что я чувствовал, всегда чувствовал их приближение, подобно тому, как лягушки на Кастеройе и дождевые черви чувствуют приближение грозы… Чувствуя такие возмущения, своим появлением на Кастеройе и планетах империи я иногда пытался предупредить людей о приближающихся стихийных бедствиях. Я не хотел, чтобы они все погибли. Но тщетно. Они не понимали моих знаков, а наоборот, стали связывать мое появление с разными несчастьями. Плохо быть бестолковыми! За это я тоже ненавижу их!

Любить и ненавидеть одновременно — как это сложно!

Да. Такая моя судьба.

Эллея тоже не поняла меня до конца.

Они не спешили найти Летящего.

Вернее, они искали совсем не так.

И совсем не там, где надо.

Тогда я решил попридержать Тайфа Ломи.

И подкинул им новинку. Вернее, не только я. Мы. Я и самозаводы.

Мы подбросили им иллюзион в образе Око-лонга. Это было замечательно!

Это был наш эксперимент. Мы уже начали создавать людей. Своих людей. Нужных нам, самозаводам. К сожалению, иллюзион долго не протянул. Лопнул. Ничего, будущее за нами. Не все сразу делается. Надо идти шаг за шагом. Только тогда цель будет достигнута. Верю: мы дойдем!

И еще хорошо: иллюзион прослушал всю их информацию о самозаводах. Многое было, правда, известно, но не все. Ведь каждый день рождает новые мысли, новые идеи. Важно знать их все. Вот почему иллюзион Око-лонг совсем не случайно сказал: «Разговоры о самозаводах весьма полезны». И вот почему, чувствуя, что долгое время он просуществовать не может, иллюзион добавил: «Прошу меня извинить за все, но я пришел к вам, чтобы немедленно уйти». Иллюзион молодец. Сам работал.

Не знаю, зачем я рассказываю все это себе. Впрочем, неправда, знаю. Бывает скучно одному. Но я уже разговорился. Разошелся. Наверное, иногда так надо. Так мне надо.

Пробный шар. Но и его не поняли до конца. А ведь там были, были действительно неглупые кастеройяне!

И тогда мы сделали следующий шаг. Да. Опять мы. Я и самозаводы.

Мы сняли молекулярную копию с тела, одежды и других принадлежностей Летящего, который материализовался на планете Хурга, в окрестностях звезды Ввезо. Мы хотели сделать живую копию, но пока что этого не вышло. Получился только натуральный труп. В новеньком комбинезоне, потому что самозаводы упустили из виду важную деталь: одежда, которую носят кастеройяне, изнашивается, со временем приходит в негодность, а новые, нестарящиеся модели, выпуск которых только-только освоен самозаводами, еще неизвестны жителям империи. Надо учесть это в будущем.

Важно другое: судя по всему, ни один кастеройянин из тех, кто видел молекулярную копию Тайфа Ломи, долгое время не мог догадаться, додуматься, установить, наконец, что перед ним всего-навсего искусная подделка. Подделка, умело созданная самозаводами.

Удачно, что в карман комбинезона Летящего вложили так называемый черновой вариант письма Тайфа Ломи к Эллее Тис. Разумеется, настоящий Тайф Ломи никогда не писал его. Он писал другое письмо, в котором и слова не было об Одиноком Охотнике. Частично текст того письма сохранился в памяти Летящего, откуда и выудили его самозаводы при подготовке молекулярной копии. Однако не дословно: память человеческая несовершенна. Но вовсе не случайно в текст были введены слова о том, что Тайф когда-то в космосе повстречался с Одиноким Охотником. И не случайно в письме подчеркивалось, что не нужно ходить к Стене Истины и рассказывать там о своей встрече с Одиноким Охотником. И уж совершенно намеренно были вписаны слова: «Стена Истины — это вовсе не то, что мы о ней думаем. Это Стена Обмана. Она служит Великой Четверке».

Ибо никто на Кастеройе не стоял так близко к раскрытию тайны самозаводов, а в конечном итоге, и Одинокого Охотника, как Великая Четверка. Великая Четверка да еще Тайф Ломи, личный агент многостороннего. Вот почему самозаводы должны были бросить тень на этих кастеройян, ввести их в заблуждение, сбить с истинного пути. Можно было, конечно же, уничтожить их физически, но зачем? Есть немало других методов, не менее эффективных.

Да. Мы используем все методы. Вплоть до психовоздействия.

Не зря в то время, когда Сутто Бруинг и Эллея Тис обсуждали происшедшее с Летящим, расхаживая вокруг его копии, — не зря в то время появился Старьевщик.

Старьевщик!

Он тоже — из Одиноких!

Он тоже — человек самозаводов. Точнее, существо самозаводов. Их создание, детище, продукт… Но он не самостоятелен.

Вот почему после ухода Старьевщика исчез труп Тайфа Ломи.

Так надо было. Надо было, чтобы Эллея Тис, исчезая, захватила труп Летящего с собой. Да еще не помнила об этом! Недаром я, Одинокий Охотник, тогда, во время встречи с Эллеей, внушил ей это!

Я хочу, чтобы кастеройяне не нашли в себе сил отказаться от Второго Постороннего Пути.

Я хочу, чтобы люди, настоящие люди, которые свободно путешествуют по вселенным, как Дед и Внук, обходили меня стороной, не вступали со мной в контакт и думали, будто бы я, Одинокий Охотник, — представитель необычной для них цивилизации.

Кастеройяне — мои! Империя — моя! Никому ее не уступлю! Никому! Никакой расе, даже межзвездникам, могущественным галактионам!..

Да. Мы используем все методы.

Все не зря.

Не зря самозаводы разрушили систему жизнеобеспечения корабля Летящего. Тайф Ломи не должен был вернуться на Кастеройю раньше, чем это станет выгодно самозаводам. Самозаводам и мне.

И до возвращения Тайфа на Кастеройю не случайно исчезла молекулярная копия Летящего. Исчезла бесследно. Чтобы никто не догадался о ее истинном происхождении. Пускай даже самые умные кастеройяне не догадываются о том, что труп сработан самозаводами. Пускай это придаст уверенности самозаводам и их детищам. Пускай поймут: скоро, скоро наступит их время! Оно уже не за горами.

Хуже нет, когда лезут туда, куда не просят.

Не ищите чужих дорог.

Они уже проторены.

Надо идти новыми путями, прокладывать свои тропы. Никто из живых не слышит меня. Они не могут меня слышать. Не могут, потому что не хотят.

Меня слышат только те, кому надо. Случайно или намеренно.

Чаще всего, это такие же одинокие существа во Вселенной, как и я. Старьевщик. Ласточкин Глаз. Фильтрующий Истребитель. Я, Одинокий Охотник. Я назвал не всех. Это ни к чему. Нас не так уж много. Но мы есть.

У каждого из нас своя форма, свои принципы, свои дела.

Свои самозаводы.

Или как там они называются.

По-разному. Но суть одна.

Поэтому я их всех называю самозаводами. Я не люблю много болтать. Я предпочитаю действовать.

Но сегодня ничуть не жалею о том, что разговорился. Пусть слышат меня все те, кто может услышать. Пусть понимают меня все те, кто может понять. Пусть идут за мной все те, кто может идти. Это говорю я, Одинокий Охотник. Одинокий Охотник — Сын самозаводов.

Глава восемнадцатая

Имия Лехх уже много времени провел около Лабиринта Времени. Он не торопился выполнить просьбу Чонки-лао. Честно говоря, Имия никак не мог себе представить, с чего можно начать такое непонятное дело. Несколько озадаченный, он все-таки легко и свободно прохаживался по небольшой площади перед зданием негокатов с надписью: «Цель — Лабиринт Времени». Имия Лехх пытался понять то, о чем, как ему показалось, несколько взволнованно и даже увлеченно рассказывал Чонки-лао. Понять и сколько-нибудь проникнуться чувством необходимости помочь своему старому знакомому. Но прежде всего надо было найти исходную предпосылку своих действий. А пока ничего путного в голову не шло.

День выдался вполне сносным. Природа никоим образом не утомляла Имию своим многообразием и великолепием. Место это, где происходил Лабиринт Времени, являло редчайшее естество природы. Оно представляло собой небольшое плато, окруженное с двух противоположных сторон невысокими скалистыми образованиями. Эти каменные преграды примыкали прямо к Лабиринту Времени. Из него выходила небезызвестная дорога через Лабиринт. Не петляя совершенно, она стрелой проходила между скалами, а затем, после продолжительного и плавного уклона, исчезала в густых зарослях находящейся поблизости обширной долины слепачей. Лабиринт Времени был ничем, но вместе с тем имел четкую границу начала своей бесконечности, вызывая твердое ощущение путанного течения времени внутри и во вне абсолютно у каждого человека. Будь то истинный кастеройянин или пришлый слепач.

Почти у самой Черты Исчезновения всего реального и находился проход через скалы к небольшой площади негокатов, где по-прежнему задумчиво прогуливался Имия Лехх.

Вся местность Предлабиринтья заросла кустарником, травами, цветами, мелкими деревцами, гигантскими лианами, множеством других растений самых обычных видов, и этим она резко отличалась от пропола. Здесь все подтверждало, что участок этот был диким, жил сам по себе, автономно. Лабиринт Времени всегда оставался Лабиринтом Времени. Легкая, еле заметная дымка, струившаяся постоянно из его бескрайних недр, незримой пеленой окутывала весь этот словно райский уголок Кастеройи. Она защищала Предлабиринтье всегда, при любых обстоятельствах, оставаясь обязательной принадлежностью самого Лабиринта Времени.

Имия Лехх остановился. Остановился без какой-либо конкретной цели. Просто так, беспричинно. Он глубоко, всей грудью вдохнул чистый воздух. Абсолютно машинально его взгляд устремился в самую глубь Лабиринта Времени. Светлая и темная, прозрачная и мутная, ясная и хмурая, свободная и жуткая, легкая и тяжелая тишина настойчиво и неопределенно проникала во все стороны, до самой долины, от этого пустынного места. От места, где начинался и где кончался Лабиринт Времени. В этом переплетении столь противоречивых ощущений, видимо, и рождалось чувство крайней загадочности его существования.

Лабиринт. Это было точное определение. Имия продолжал смотреть, смотреть, смотреть. Он почему-то захотел почувствовать само время, которое должно было находиться здесь же. Прямо тут, в Лабиринте. Но ничего не получалось. Времени не было. Его он не чувствовал. Лабиринт был, а вот времени…

Да. Время оставалось неосязаемым. Его невозможно было обнаружить. Оно было за пределами восприятия человека. Но оно было. Обязательно. Непременно. И было именно здесь. Имия ни на миг не сомневался в этом.

«Ре-ги-стра-то-ры, — подумал Имия Лехх, — они не могут не реагировать на фактор времени. Но они, видимо, должны его использовать. Не странно ли? Значит, в прошлом умели делать подобные вещи. В этом люди, скорее всего, кое-чего достигли. Выходит, они уже тогда нашли способ постичь процесс протекания времени… Как усложняется и как упрощается наша жизнь! Да, сложные это дела. Непростые».

И вот тут впервые Имия вдруг задумался о том, как мало значит он сам в окружающем его мире. И не только он один. Все. Вернее, каждый из них. Любой. Да…

Об этом даже смешно рассуждать. Маленький человек и такая гигантская, беспредельная махина природы — вся Вселенная. Да что там Вселенная! Взять хотя бы Лабиринт Времени. Вот оно, могучее проявление какой-то необузданной стихии. И ничто и никто не может противостоять ему в его сверхстабильном существовании. Природа создала его, этот Лабиринт, и только она, одна она способна дать ему какое-либо другое измененное продолжение. Имии стало жутко. Жутко и стыдно за то, что он, находясь перед таким титаном природы, не может даже додуматься до элементарного понимания того, где и как, а вернее, с чего надо начинать поиски места расположения того, что уже когда-то давно смогли определить другие люди. Он подумал о себе: «А ведь я, Имия Лехх, точно такая же частица природы, ее проявление, одна из форм существования, и, вероятно, более высшая, чем неодушевленный Лабиринт. Неужели я так и не смогу постичь истину, хоть что-то понять?..»

Он вновь зашагал по площади. Теперь уже не столь беззаботно. Исчезло то непонятное безразличие, которое столь мощно мешало ему все это время. Нечаянное колебание душевного равновесия заставило Имию осмыслить свой вполне конкретный поступок. Имия Лехх совершал сейчас небывалое усилие в преодолении сложившихся принципов мышления, выработанных уже поколениями кастеройян. Тем не приходилось заниматься решением задач прикладного порядка. Во всяком случае, в последнее время.

Имия, как и многие другие, мог великолепно и на удивление точно, своевременно определить, что необходимо делать в том или ином случае. Но если бы ему самому предоставилась возможность и возникла необходимость осуществить какое-либо конкретное дело, то он оказался бы бессильным его реализовать. Как и любой другой нынешний кастеройянин. Его современник.

Имия Лехх мог запросто доказать, что регистраторы — вещь крайне полезная и необходимая. Но когда возникла задача определить место их расположения, то это для него стало сложнейшей проблемой. Настолько глубоко и чудовищно увеличилась пропасть между его способностью мыслить и умением делать что-либо своими собственными руками, действовать.

Имия Лехх не осознавал этого столь четко и ясно. Он даже не задумывался над подобным. Но непонятное внутреннее чувство, как маленькая давно заведенная пружина, стало вдруг бешено раскручиваться в нем. И если бы Имия Лехх не был достаточно одаренным от природы человеком, то ничего б особенного не произошло. Но в данной ситуации оказался именно Лехх. Чонки-лао, видимо, угадал, что с подобной проблемой лучше всего справится Имия…

И Имия Лехх, наконец, понял, как надо поступить. Для него это было победой над самим собой. На самом же деле это была до невозможности простейшая задача.

— Надо подойти к Лабиринту Времени, — начал он негромко, с расстановкой, словно убеждая сам себя, — и внимательно осмотреться. Затем просмотреть скрутки и в соответствии с имеющимся ракурсом просмотренных скруток — съемки передвижений людей из Лабиринта и в Лабиринт. Или определить возможные места установки регистраторов… Нет. Скрутки сначала…

Имия Лехх несколько раз подряд быстро, но в то же время очень внимательно просмотрел скрутки. Он был уже возбужден. Возбужден от ощущения верного хода. У него слегка перехватило дыхание. Он переживал, словно охотник, который после длительного и утомительного поиска, наконец-то, выследил редкую дичь. Но основная борьба оставалась еще впереди.

— Похоже, они выполнены из одного и того же места, — опять вслух заключил Имия Лехх и решительно двинулся к Лабиринту Времени. Он захотел лично пройти весь этот путь: по дороге к Лабиринту и от него. Пройти сначала прямо от выхода на площадь негокатов до самого края Лабиринта Времени. А затем — до долины, в которую уходили слепачи.

— Место расположения регистраторов должно быть таковым, чтобы было одинаково удобно фиксировать оба направления. Это и есть важнейшее исходное условие, — продолжал вслух Имия Лехх. Вокруг не было ни души.

Он подошел вплотную к границе, за которой начиналась бездна Лабиринта. И здесь случилось нечто неожиданное. Имия уже направился было в сторону долины слепачей, как вдруг его внимание привлек кусочек ткани, который лежал прямо на дорожке и упирался в черту раздела с иным временем. Черта словно обрезала его, этот кусочек. Тот был настолько мал, что Имия даже удивился: как это он его вообще заметил? Ничего не подозревая, он нагнулся и осторожно, чтобы случайно не перескочить рукой за линию раздела, решил его поднять. При первом же усилии, он почувствовал, что ткань легка, тонка и воздушна, а затем увидел, что это был вовсе не кусочек ткани. Уже оттуда, из-за пределов всего того, что он называл Кастеройей, Имия извлекал вещь, которую все отчетливее узнавал. По сути, он извлекал ее из ни-че-го.

Чувство ужаса переполнило его. Вещь, которую Имия вытягивал из пределов Лабиринта, была великолепной шалью. Той самой, которую он не смог бы перепутать ни с какой другой. Никогда. Эта шаль могла принадлежать только одному человеку.

— Сезулла, — с дрожью в голосе произнес Имия Лехх и отрешенно уставился в дьявольское пространство переплетения времен.

Трудно было сказать, ощущал ли он в эти минуты могучее их смешение или же по-прежнему чувствовал только внешне…

Много тайн хранил Лабиринт Времени. Теперь Имия Лехх страстно желал раскрыть лишь одну из них.

Глава девятнадцатая

Сутто Бруинг знал о Стене Истины гораздо больше других. И знал он это только потому, что занимал ответственный пост в Соединении. Информация, проходившая через его руки, по вполне понятным причинам не могла стать достоянием всех и каждого. Принцип выборочности в той или иной форме, в той или иной области является неотъемлемым атрибутом существования любого иерархического общества. Это факт.

Каждый знал, что существует Стена Истины. Каждый знал, где она находится. Каждый знал, что есть так называемый День Посещения Стены — обязательный день, причем у всех людей свой, один-единственный раз в году… Разумеется, можно было приходить к Стене Истины хоть ежедневно, никто этого не запрещал. Но в личный День Посещения Стены приходить надо было обязательно, не взирая ни на какие уважительные причины. В противном случае человек навсегда попадал в опалу, а то и похуже вещи случались…

Сутто знал, что у Стены Истины встречались совершенно незнакомые люди. Универсальный Компьютер неустанно просчитывал варианты таким образом, чтобы личный День Посещения Стены каждым членом общества в этом году не совпал с датой такого же дня в будущем году и в последующие годы. Сутто знал также, что Универсальный Компьютер путем так называемого «розыгрыша пяти» определял случайные сочетания «клиентов», чтобы те имели возможность пообщаться между собой, поговорить о чем угодно, выслушать другого, дать совет, высказать собственное мнение и выслушать мнение незнакомого либо нейтрального человека о чем-либо. Сутто хорошо знал, что «розыгрыш» проходит через сложный механизм хитроумной компьютерной системы, в которой личности подбирались с обязательным учетом того, что они, по теории вероятности, больше никогда у Стены Истины не встретятся. На протяжении всей своей жизни. Этим гарантировалось то, что собеседники могли делиться друг с другом самым сокровенным, не заботясь о последствиях. Универсальный Компьютер настойчиво проводил в сознание людей мысль, что каждому члену общества необходимо именно таким образом и именно у Стены Истины именно раз в году общаться между собой. Тот факт, что Компьютер тщательно фиксировал все разговоры, сообщения и, по возможности, даже чувства приходивших сюда людей, был никому неизвестен, кроме отдельных сотрудников специальных служб, которым по роду занятия это было необходимо. К числу последних относился и Сутто Бруинг.

Сутто, как и все остальные рядовые члены общества, хорошо знал Указ о том, что «приходить к Стене Истины можно по желанию, но для тех, кто когда-либо и где-либо видел Одинокого Охотника, — обязательно. Несоблюдение данного положения строго карается по Закону». Он хорошо знал и о том, как это карается. Но до сих пор толком не знал, почему…

Сутто понимал, в чем состоит главный смысл доверительных бесед встречающихся у Стены Истины, но сам никогда, даже в День Посещения, не раскрывался полностью, не был откровенным до конца. Служа, по сути, Стене Истины, он в то же время боялся ее… Ему не нравились откровенные беседы с незнакомым человеком. Он считал, что не испытывал такой необходимости. Возможно, он мог бы так общаться, если б беседы проходили в ситуации, когда один человек не видит другого. Возможно. Но, скорее всего, нет. Сутто Бруинг не мог доверять бесплотному голосу. Слишком много бесплотных голосов и так наводнили его жизнь. Он мог доверять только себе. Это был его собственный, проверенный годами принцип. Это был принцип возведенной в нем самом и им самим его собственной, личной и самой надежной для него Стены Истины. Пусть она не существовала материально и ее нельзя было потрогать руками, но зато эта Стена была самой правильной и самой верной для него, Сутто Бруинга, необыкновенного человека обыкновенного общества империи Кастеройя…

О чем только не велись разговоры у общественной Стены Истины! О пластиковых книгах и копир-документах, кснулях и уаллорах, резиновых эполетах и пуговальных зубачках, губных платьях и легосутратных юбках, бутеральной крошке и часоломе, цикл-тонусе и негокатах, ступер-барах и эрзац-эмоциях, купальницах и лойнах, Гармоничном Парке и светомелькающих пьесах, рэул-тонизоне и талисманном, зимних коктейлях и сладком дыме мухандры, моде на полированное и розовые глаза, новых приманах и годах Большого Щупа, симпатичных фырках и гадких плесняках, пульсодромах и проблемах-обманах… Кого только не видели у Стены Истины! Удачливых богачей, рядовых чиновников, суетливых домохозяек, оборванных бродяг, голодающих нищих, женщин легкого поведения, преуспевающих дуо, неунывающих студентов, усталых работяг, веселых продавщиц!..

Стена Истины существовала очень и очень давно. Но с каких именно пор — никто не знал точно. Эти следы терялись в глубине веков…

Чонки-лао и Имия Лехх напряженно прогуливались у Стены Истины…

Немногим ранее, с другой стороны Стены Сутто Бруинг, Гарака Редоли и Сезулла торопливо бежали к ней, словно неимоверно опаздывали. Нет, они не собирались занять места в специальных кабинках, чтобы предаться беседам о самых обыкновенных жизненных потребностях с незнакомыми людьми. Не собирались, как основная масса кастеройян, оттачивать примитивизм собственных суждений и даже гордиться им. Не собирались — в который раз! — уныло сетовать на то, что, мол, такая работа, как на Кастеройе, уже давно никому не нужна, вместо того чтобы действовать самым решительным образом. Не собирались, согласно неписаному, но соблюдавшемуся годами ритуалу, вежливо останавливаться перед постоянно дежурившим у стены Праздным Дурачком, который любил выдать каждому какую-либо прописную истину. Не собирались ни кланяться ему, ни улыбаться, ни выслушивать с почтением очередную глупость. Да, ничего этого они не собирались делать. У них действительно было очень мало времени. Тем не менее, когда случайный прохожий неожиданно бросил им вслед: «Вы вообще не люди!», эти слова заставили Сутто и Гараку вздрогнуть, а Сезуллу — побледнеть.

Однако времени не было, и поэтому все трое скорей, скорей, по направлению к Стене Истины, как можно короче, как можно быстрее, никуда не сворачивая, нигде не задерживаясь, стараясь не отвлекаться, стремясь не задумываться, — спешили, спешили, спешили. Мимо людей, мимо чахлого кустарника, мимо непонятных развалин древнего сооружения, остатки которого на значительном расстоянии неширокой полосой тянулись до самой Стены.

«Я люблю тебя», — бешено мелькнуло в голове у Сутто, и он даже ухитрился взглянуть на Сезуллу, немного отвлечься, но тут же трезвый и холодный разум взял верх: «Ты что, с ума сошел? Нашел время!»

И вот оно, вот оно, вот оно, наконец…

Но не к Стене Истины спешили наши путешественники, как могло показаться на первый взгляд со стороны. А спешили они к Лабиринту Времени, ко входу в него здесь же, неподалеку от Стены… И они вошли в Лабиринт, и исчезли в нем…

И вышли точно в том же месте… Точно в том же месте, но только совершенно в другом времени.

Сначала вышел Сутто, за ним — Сезулла, а позади — Гарака. Они вышли оттуда и остановились как вкопанные. Так они и стояли некоторое время, стояли и растерянно осматривались по сторонам.

Все было знакомо. И одновременно все было абсолютно незнакомо.

Та же долина? Да. Та же стена? Да, только какая-то другая. Новая. Свежая. Словно недавно построенная, возведенная, придуманная. Кругом разгуливают тысячи слепачей. У них — важные, сосредоточенные лица. Все куда-то спешат, такие деловые и озабоченные. На Стене светится яркая огромная надпись: «Помни! Главная задача Стены Истины — совершенствование человека. Никогда не исповедуйся перед ней, но ежедневно стремись стать лучше. Экономь внутреннюю энергию человечества, не растрачивай ее по пустякам. Помни: в блоках Стены заключаются энергетические запасы трехсот таких миров, как Кастеройя!»

Нигде не видно негокатов. Да… А как же они передвигаются? Должен же быть какой-то транспорт? Но что это, что? Разве… Да, ошибки быть не может. Фуникулер. Обыкновенный, необыкновенный древний фуникулер. Он ведет прямо к Стене. К Стене Истины. Когда-то, давным-давно Сутто видел похожую крохотную модель в Музее Истории. Это было еще в те годы, когда он учился в школе… Гарака и Сезулла тоже догадались. Значит… Значит, войдя в Лабиринт, они вышли из него?..

Вышли! Уму непостижимо! Как это могло произойти? Насколько знал Сутто, такого еще не случалось никогда. «Следовательно, — пронзила его страшная догадка, — все они — Сезулла, Гарака и он, Сутто… Сезулла, Гарака и он…»

Сутто сдержался, чтобы не закричать. Крик прозвучал только в его голове. «А-а-а-а-а-а-а-а-а…»

— Мы попали в Эпоху Начала, — сказала Сезулла. Она выразила то, о чем думали и ее друзья. — Мы попали в ужасную рань… Тогда все было другим. И люди… И цели… И задачи… И методы их решений…

— Да-а, — протянул Сутто Бруинг.

Такого поворота событий он не ожидал. Стремясь в Лабиринт, он был уверен совсем в другом. Он думал попасть совсем в другое время. Совсем в другое место. Совсем в другой мир.

И тогда Сутто быстро развернулся и побежал к Лабиринту, к тому месту, где, как он предполагал, был вход в Лабиринт, откуда они только что вышли. Он не рассчитал только одного: в том месте был не вход, а выход. Ведь все они — и Сезулла, и Гарака, и Сутто — только что вышли в этой самой Эпохе Начала, о которой что-то смутное и непонятное упоминали учебники истории. Но ни в каких учебниках, разумеется, не было и слова о том, что в те далекие времена входа для пришельцев из будущего — таких, как Сутто и его товарищи, — еще не существовало. Его не было и быть не могло!

Поэтому Сутто Бруинг наткнулся на непроницаемую преграду, которая была в миллиарды раз мощнее любых силовых полей… И зря, ох, как зря, пытался он снова и снова попасть в Лабиринт.

Его спутники подошли и молча наблюдали за ним. Их лица не выражали ничего, кроме страха. Страха перед неведомым.

Потому что Сутто Бруинга, Сезуллу и Гараку Редоли все более плотным кольцом окружали в наступившей неожиданно тишине суровые слепачи.

И уйти от них никакой возможности не было.

Глава двадцатая

— Имия! Зачем ты взял эту коробку с собой? Шаль — ясное дело. А коробка от регистратора, знаешь, штука серьезная. Необходимо срочно поставить ее обратно на место, — никак не мог успокоиться Чонки-лао.

— Но ты же сам просил меня! А теперь говоришь, что не надо было! Да их там видимо-невидимо! И все одинаковые. Как близнецы, — оправдывался Имия Лехх.

— Да. Я очень тебя просил. И очень тебе благодарен, что ты их нашел. Но я просил только найти, а не разбирать и тем более не изымать из регистратора какие-либо его части или блоки, — по-прежнему волновался Чонки-лао. Не находя себе места, он ходил взад и вперед по своему просторному кабинету.

— По-моему, твои переживания напрасны. Я проверял каждый из этих блоков отдельно. Проверял на свое имя. Они показывают совершенно одно и то же. Они просто-напросто дублируют друг друга, — по-прежнему настаивал на своем Имия Лехх, продолжая сидеть в кресле.

— Нет. Его обязательно надо вернуть на место, Имия, обязательно. Понимаешь?

— Да зачем так расстраиваться! Отнесем хоть сейчас. Но часом раньше или часом позже — это уже не имеет значения. В конце концов, любой из них мог, например, выйти из строя. Значит, все равно какое-то время регистратор работал бы без него.

— Это только твои предположения.

— Но ведь блоки все съемные! И они легко снимаются, — не сдавался Имия Лехх.

— Я не спорю с тобой о технической стороне дела. Сама пропажа блока, этого блока — вот что мне не нравится. Слышишь?

— Конечно, слышу. И понимаю. И вместе с тем говорю, что все в порядке. Ну, давай хоть посмотрим. Ради интереса. Ты увидишь, как она работает, — не унимался Имия.

— Будто бы я не видел подобного! Да сколько хочешь! Однако не нравится мне все это. Не нравится — и все тут.

— Но ведь она не самозаводская… Как ты хотел… Посмотри на клеймо. Почти триста лет прошло с тех пор, как ее сделали. Представляешь? — Лехх продолжал своим упорством удивлять Чонки-лао.

— Не по душе мне такое, но если ты настаиваешь, то я согласен. Только на пять минут. После чего ты отправишься с коробкой к Лабиринту Времени. Я очень прошу тебя сделать именно так, просил Чонки-лао.

— Ладно.

Лехх уже состыковал блок с панорамным максивизором, которым был оснащен кабинет Чонки. Имия никак не мог сдержать то приподнятое настроение победителя, которое он обрел сегодня утром у Лабиринта Времени. Ему нравилось, что у него все получается. Он испытывал удовольствие от каждого нового своего решения в реализации любого технического действия. Ему хотелось показать себя. Показать, что он нашел, постиг принцип действия и может продемонстрировать его. Но он не чувствовал себя хвастливым ребенком. Совсем наоборот. Это был победитель, настоящий победитель в очень трудном и сложном поединке с достойным противником. Во всяком случае, ему так казалось.

— Должен тебе сказать, дорогой Чонки, что я уже достаточно насмотрелся картин моего собственного передвижения у Лабиринта, когда проверял другие блоки. Они, оказывается, дублируют друг друга. Единственное, что заслуживает нашего внимания в моих похождениях там, — это спина какого-то мужчины. Ты знаешь, очень, по-моему, похожего на нашего Солли. Вероятно, он ушел к негокатам. И я заметил это только на просмотре записи… — Имия Лехх не сдерживал своего возбуждения.

— Не понимаю тебя. В этом нет ничего особенного. С нынешней модой мы все похожи друг на друга, — Чонки-лао притворялся, будто бы ему не до просмотра.

— Чего ты зря стоишь и томишься в непонятном ожидании? Все. Решили. Смотрим, как ты говорил, и сразу заканчиваем. Я все верну на место. Прошу тебя вот сюда, в это кресло. Итак… Ну… Кого мы хотим посмотреть у Лабиринта Времени? А? — Имия весь сиял.

— Какое это имеет значение? Хотя…

— Стоп. У меня есть предложение, — вдруг перебил Имия. — Например, выберем Око-лонга. Ха! Разве не интересно?

— Ну и шутки у тебя! Сам подумай. Что ему там делать? Это просто нереально, — возразил Чонки-лао.

— Хорошо. Тогда Сезулла. Мы узнаем тайну шали.

— Подожди. О Сезулле потом. Давай посмотрим нашего дорогого Сутто. И это будет не просто забава, а очень полезное дело, — в Чонки-лао заговорил его профессиональный интерес. Он до сих пор не мог найти следов Сутто.

— Сутто, так Сутто, — согласился Имия Лехх и принялся колдовать над блоком как настоящий специалист. Затем включил максивизор. «Сутто Бруинг», — написал Имия на вводном устройстве блока.

На всю свободную стену кабинета раскинулась объемная панорама Предлабиринтья. Скалы, дорога через Лабиринт, растительность… Все казалось столь естественным, что трудно было поверить: старинный блок, а так хорошо работает! Стена будто исчезла, было только огромное окно, за которым находился Лабиринт Времени.

Там было тихо и свежо. Вокруг ни души. Рассвет. Лишь темное жерло Лабиринта Времени находилось строго посередине картины…

— Послушай, Имия. Раз эта штуковина сработала на Сутто, то, верное дело, он ушел в Лабиринт. Выходит, я опоздал, — еле слышно проговорил Чонки-лао, словно боялся потревожить тишину.

— Посмотрим. А почему бы ему и не уйти? — равнодушно ответил Имия Лехх.

Внезапно прямо из громады Лабиринта Времени появилась здоровенная нога, обутая в нелепый ботинок на заклепках, с обрубленным носом…

Как ни ждали Имия и Чонки любых событий, как ни были они готовы ко всему, но все-таки ничего подобного не предполагали. Все оказалось чрезвычайно неожиданным. Оба затаили дыхание, боясь даже шевельнуться.

Еще мгновение — и из Лабиринта вышел крупный слепач с грубым, мужественным лицом. Его руки огромными кулачищами сжимали темный плащ, в котором было что-то завернуто. Мужчина осмотрелся. Затем прошел вперед шагов двадцать — тридцать и опустил свой сверток прямо на дорогу, развернул его, аккуратно освободив мальчика лет десяти. В этом ребенке с трудом можно было узнать молодого Сутто Бруинга. Ошибки быть не могло. Чонки-лао не зря просматривал однажды досье Сутто…

Мальчик сладко спал. Мужчина отошел от него, остановился поодаль, не сводя взгляда с ребенка. Светало…

Чонки-лао перевел дыхание…

Вдруг малыш как-то неестественно резко проснулся и быстро встал на ноги. И тут мужчина кинулся прямо на него, размахивая плащом. Малыш тотчас же бросился наутек. Но верзила довольно быстро догнал парнишку и, опять кутая его в плащ, направился в сторону Лабиринта Времени. Сутто неистово сопротивлялся. Срывающийся детский крик заполнил кабинет Чонки-лао…

Чонки-лао и Имия Лехх сидели как завороженные…

Уже у самого Лабиринта мальчишка каким-то образом вырвался и отбежал шагов на десять в сторону. Здесь ноги у него подкосились. Он упал. Затем с трудом поднялся. Опять упал. Поднялся. Его всего трясло. Ноги дрожали.

Лицо гиганта-слепача почему-то вытянулось от удивления, и он вдруг начал отступать шаг за шагом к Лабиринту Времени.

Было страшно: непонятный слепач уходил обратно, в Лабиринт Времени. Это казалось невероятным. Никто никогда не совершал подобного. Маленький Сутто сделал шаг вперед, к мужчине-слепачу и диким голосом заорал:

— Стойте! Так нельзя! Нельзя!..

Но слепач молча пятился, пятился… И ушел… Мальчик продолжал стоять и полоумными глазами смотреть в бездонную черную глубину Лабиринта Времени.

— Ушел, — произнес он с горечью через минуту. Затем постоял еще немного и медленно направился через переход к площади негокатов…

— Да-а… — протянул Чонки-лао. — Невероятно!

— Почему невероятно? — раздался вдруг из дверей голос Око-лонга.

Имия и Чонки вздрогнули.

— Приветствую вас, многосторонний, — тут же поздоровался Чонки-лао.

— Я тоже приветствую вас, — не преминул добавить Имия Лехх.

— Эхо. Я вижу, вы неплохо поработали, дорогой мой Чонки-лао.

— Это только идея моя, а все сделал наш Имия Лехх. Вот кто еще кое-чего стоит, — Чонки-лао решил, что лучше главным героем пусть будет Имия Лехх.

— Каждый стоит того, чего он стоит. Это и так ясно, — перебил его Око-лонг.

— Вы как всегда правы, многосторонний, — ответил Имия Лехх вместо Чонки-лао, и невозможно было понять, говорил он искренне или с иронией.

— Я вижу, у вас блок прямо с регистратора Лабиринта, — произнес Око-лонг, указывая на пристыкованную к максивизору коробку. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Теперь вам абсолютно ясно, что я не зря советовал заняться Сутто. По-моему, он «родился» из Лабиринта Времени. Или в Лабиринте. Не так ли, Имия? — и опять, не ожидая ответа, поспешил: — Я возьму это себе. Мне надо хорошенько все изучить.

Он подошел к максивизору, быстро и ловко отсоединил блок и в атмосфере немого молчания направился к выходу. Только в дверях Око-лонг остановился:

— Непонятно! Как это самозаводы позволили вам, а вернее, мне, получить такую важную информацию? Просто удивительно! А?

Имия и Чонки переглянулись.

— Действительно! — воскликнул Чонки-лао. — Хотя… Ведь этот блок изготовлен около трехсот лет тому назад. Тогда самозаводы еще…

— Да, конечно, — опять перебил его Око-лонг. — Самозаводы просто не успели все это раскусить за столько лет. Трудное дело.

— Действительно, — наконец вставил Имия Лехх, и опять было непонятно, то ли он соглашается с многосторонним, то ли вновь иронизирует.

Око-лонг вышел. Некоторое время оба друга стояли в недоумении. Слишком неожиданными оказались и поворот дела, и вообще реакция Око-лонга на случившееся. Непонятен вдруг стал и сам Око-лонг.

— Вот видите, дорогой Чонки-лао! А вы так переживали, чтобы срочно вернуть этот кубик на свое место! — с явной насмешкой произнес Имия Лехх.

— Кто бы мог подумать! Как он прав! Каков Око-лонг! Я давно уже об этом думаю, — не обращал внимания Чонки на замечания Имии.

— О чем, Чонки? О том, что самозаводы все знают и не мешают нам заниматься своими делами?

— Что? И ты тоже это понимаешь? — Чонки-лао не скрывал своего изумления.

— Странное дело. Разве может быть иначе? Ну как может быть по-другому? Откуда оно возьмется? Давай смотреть на вещи так, как оно есть на самом деле.

— Имия, прошу тебя… Да я сам не знаю, о чем теперь просить. Но… Это какая-то страшная и безысходная кутерьма. Странная игра. Но в любом случае — результат заранее известен. И он не в нашу пользу. Это конец света. Нашего света. Подумать только!

— Очнись, Чонки. Эк тебя разобрало! Еще чего! Конец света… Я не согласен. А Око-лонг молодчина. Понимает в этом деле. Неужели сам догадается, как посмотреть?..

— Око-лонг так вдруг разговорился! С чего бы это?..

— Н-да…

— Ну, что мы теперь без самозаводов? Ведь они…

— Что они? Куда? Зачем? Понавыдумывают себе разных проблем, а потом их преодолевают. А истина так проста. Мы без самозаводов то же самое, что они без нас. В этом и заключается вся диалектика нашего совместного существования.

— Откуда у тебя такая уверенность? Почему же Око-лонг так неистово гоняется за ними?

Разговор пошел слишком откровенно, да он и не мог идти иначе.

Вся жизнь, вся работа, все понятия, все и вся теряли всякий смысл и цель. Пошатнулась последняя вера: вера в самого себя. В обыкновенные свои дела. Ради чего теперь жить? Где смысл? Где будущее?

— Око-лонг? Да у него просто работа такая. А у Сутто — другая. Они как два полюса.

— А мы? А я? Как у тебя все просто получается! Ведь теперь ясно: всем управляют самозаводы!

— А что мы? У нас тоже свои занятия. И, в принципе, все идет вполне нормально. Своим чередом. Возможно, даже наш разговор идет не сам по себе, а при участии самозаводов… Ну и что из этого?

— Тогда почему все именно так, а не иначе? — Чонки-лао искал ответ на свой главный вопрос.

— Ну, ты хватил. Этого никто не знает. Понимаешь? Никто.

— Нет. Не понимаю. Мы тут сидим, ходим, суетимся, переживаем, размножаемся, работаем, решаем всякие проблемы, отдыхаем и чем только не занимаемся! Куда-то стремимся, чего-то добиваемся и… И… Ну, сам понимаешь. Всего не перечислить. И зачем? Зачем все это?

— Я же тебе говорю: никто не знает. Впрочем, можешь запросто от всего отказаться, и делу конец. Что тебе мешает? Живут же люди — и ничего!

— Как это — отказаться? А чем тогда заниматься? Я не могу по-другому.

— Заниматься чем нравится. Чем хочешь. В свое удовольствие.

— А мне именно так и нравится. Именно этого я и хочу. Нет у меня иного удовольствия. Но вопрос: зачем, почему так?

— Утомил ты меня, дорогой Чонки-лао. Может, и есть где-то скрытый от нас до сего дня истинный смысл всего происходящего, но мне так кажется: коль создала нас природа, то не зря. Она ничего просто так не делает. Каждая ее субъединица имеет свое предназначение. А раз мы есть, то, значит, нужны ей ничуть не меньше, чем она нам. И раз существует весь этот мир, то и наша роль в нем — не последняя. А может быть, когда-нибудь и самой первой станет. Ведь мы же не кто-то там, а разумная форма материи. Ее, так сказать, высшее проявление — такие, как ты, как я, которые не могут сидеть без дела. А такие, я думаю, всегда будут.

— Ох-хо-хо! Размечтался! В подобных рассуждениях я совсем не ощущаю влияния самозаводов! Не понимаю я этого «когда-нибудь». Ты объясни мне сегодня. Зачем? А то, что будет когда-то, — этим пусть занимаются другие. Я не желаю верить в то, что во всем окружающем нас проявляются только самозаводы. Я живу и рассуждаю сам. Слышишь? Сам!

— Не знаю. Ничего не могу сказать. Да и что ты меня донимаешь? Словно я пророк какой! Я бы тоже хотел знать, но с ума, как видишь, из-за этого не схожу. Надо верить в наше будущее — и все. Что бы ни происходило. Самозаводы, Одинокие Охотники, Лабиринты Времени и всякое такое — это все сопутствующий нам материал. А мы — это мы. Мы неповторимы.

— Лихо ты размахнулся. А ответа все равно нет. Самозаводы вне нас.

— Нельзя так поедать себя и других назойливым вопросом. Я думаю, пора кончать с этим. Есть предложение развеяться. Мне кажется, что Чонки-лао не очень будет возражать, если мы вместе с ним отправимся к Лабиринту Времени и добудем еще пару блоков. Разумеется, теперь с позволения самих самозаводов. Это должно тебя успокаивать. Мы обязательно проверим самого Око-лонга.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Конечно, идем. Коль уж Лабиринт Времени так пересек нашу жизнь, то мы просто обязаны знать истоки всех путей, свои судьбы, судьбу каждого, — с готовностью взяться за новое дело произнес Чонки-лао.

И очень скоро они уже выходили из здания негокатов с надписью: «Цель — Лабиринт Времени». Имия Лехх бодро и уверенно бежал впереди, и Чонки-лао еле за ним поспевал.

Начинался закат, и все Предлабиринтье переливалось и играло дивными красками в лучах заходящего солнца. Да, это была настоящая природа, истинная. Не то что Гармоничный Парк.

Через минуту они пришли на то самое место. Чонки-лао еще ничего не понял, но Имия Лехх уже стоял безнадежно разочарованным…

— Здесь ничего нет, — процедил он сквозь зубы.

Только теперь Чонки-лао заметил торчащие среди камней остатки арматуры, на которой, судя по всему, и был смонтирован регистратор.

— Чего и следовало ожидать, — заключил Чонки-лао. Он понял, как был прав!

— Это только лишний раз подтверждает, что мы вправе делать то, что никак не противоречит нашим взаимоотношениям с самозаводами. Конечно, самозаводы существуют не триста лет, но и года им хватило бы на то, чтобы оградить нас от самых незначительных, ненужных им мелочей. Как видишь, и дня не прошло, а мы уже имеем их реакцию.

— Если ты считаешь, что мы знаем и можем только то, что нам кем-то положено, то я тебе вот что скажу. Труп Тайфа Ломи — это фальшивка. Искусная подделка. Это не настоящий Тайф. Я определил вчера. После чего тот сразу исчез. Бесследно.

— Честно говоря, в этом также мало удивительного.

Вспомни иллюзион Око-лонга. Разве это не попытка реализовать человеческий образ? Эти самозаводы, похоже, подошли вплотную к созданию искусственных людей. Но то будут даже не искусственные люди. То будут новые люди.

— Ты что? О чем говоришь? И с такой уверенностью? Как это — новые люди? Просто голова идет кругом! Разве можно об этом спокойно рассуждать? А мы? — Чонки-лао никак не мог оторваться от своего личного «я». Даже в мыслях.

— Что мы? Мы — это мы. А они — это будут они. А может быть, мы будем все вместе. Как одно целое.

— Не хочу я быть ни с кем вместе. Оставьте меня в покое.

— Ну при чем здесь именно ты, Чонки? Или я?

— Как это — при чем! Я никого не прошу лезть ко мне в мою жизнь и придумывать с ней всякую ерунду. Мне это не надо. Я не желаю.

— Все люди в разные времена много чего желали или не желали. Сам знаешь. Не всегда получалось именно так, как хотел тот или иной человек. Существуют общие законы. И что бы мы там ни говорили, как бы ни спорили, в общем, все всегда идет к лучшему. Я так считаю. Передовое побеждает, а старое отмирает.

— Ты хочешь сказать, что самозаводы — это передовое, а мы — это уже прошлое, да?

— Значит, ты ничего не понял. Извини, дорогой Чонки-лао. Кто знает. Может, мне это только кажется? Как ты не хочешь понять, что самозаводы всегда были, есть и будут придатком кастеройян! Как бы высоко они ни поднимались и как бы низко ни падал человек! Какие бы зигзаги в своем развитии они ни совершали, в конечном результате все равно выйдут на всеобщее благо каждого из нас. Доживем ли мы с тобой до этих времен? А хотелось бы…

— Нет. Я не хочу. Мне этого не надо. У меня есть дело, жена и все остальное. Зачем мне еще что-то?

— Ты становишься скучным и невыносимым. Посмотри шире. Вокруг. Да разве это жизнь? Нужен простор. Каждому. Весь мир. Вся Вселенная. Мы же люди. Творцы и создатели. Разве нам можно замыкаться в пределах мелких личных дел?

Чонки-лао молчал. Он начинал понимать, что если не во всем, то во многом Имия, бесспорно, был прав. Но ему, Чонки-лао, необходимо было еще многое переосмыслить. Убедить самого себя. Переродиться. Понять свое истинное предназначение. Поверить в него. Пусть не стремиться достичь сразу всего, но мечтать. Мечтать, как Имия Лехх. Трудно. Ох, как это трудно — переступить порог своего личного, давно сформированного. Почти невозможно. Может быть, ему, Чонки-лао, никогда и не удастся такое осуществить… Но он уже понимал это, и то также была победа. Его победа.

В этот самый момент из Лабиринта Времени вышел очередной слепач. Как и все его предшественники, он остановился, осмотрелся и, не обращая внимания на Имию Лехха и Чонки-лао, направился по дороге к долине.

— Из какого ты времени? — спросил его Имия, когда тот поравнялся с ними.

— Зачем тебе это? — в недоумении ответил слепач. Имия опешил.

— Хотел бы узнать, откуда вы все приходите.

— Ну, какая тебе разница? Стоишь у Лабиринта — и стой себе. Не задавай вопросов. Мне, знаешь, некогда, — слепач поспешил уйти.

Друзья теперь стояли молча. Они смотрели ему вслед.

— Да! Это будет, пожалуй, первый незарегистрированный слепач, — вдруг изрек Чонки-лао.

— Не уверен. Почему незарегистрированный? Впрочем, что за бестолковая система — просто регистрировать? Ведь в силу каких-то непонятных причин мы занимаемся регистрацией ради регистрации. Кому нужна такая работа, Чонки? Люди как ходили через Лабиринт, так и ходят: когда хотят и сколько хотят. Никому и в голову не приходит запретить подобное. А вот регистрировать…

— Еще утром ты думал по-другому. Это тебя слепач разозлил, — вставил Чонки-лао.

— Не знаю. Может, и разозлил. Но ты и сам согласись, что от регистрации толку никакого.

— Любое знание полезно, — заключил Чонки-лао и направился к кабинам негокатов.

Имия молча последовал за ним.

Глава двадцать первая

Тайф Ломи был страшно зол. Он был зол на все сразу. И на всех. Без разбора. И на самого себя, и на всю эту историю, и даже на свою работу.

Его раздражал красный мелкий кустарник. Его бесили сверкающие в лучах заходящего солнца все те же полупрозрачные птицы. Его выводила из себя эта проклятая тропа, другая тропа — бесконечная… Прямая…

В конце концов, не могла же она возникнуть сама по себе? А кто, кто же так аккуратно подровнял эти кусты? И почему вокруг такая чистота? Отчего здесь, именно здесь, куда Летящий пришел, царит этот неестественный, искусственный порядок?

«Я просто устал, сильно устал, как никогда, — подумал Тайф Ломи. — Но все равно в природе такого порядка не существует. Он совсем другой. Вопрос естественный. Порядок искусственный.

Что это ему вдруг пришло в голову? Ему? Мне!

Вопрос естественный. Порядок искусственный.

Где же я все-таки нахожусь? Куда я пришел?

В общем-то, это пока не так важно. Сейчас не имеет значения.

Другое имеет значение. Или имеет другое значение. Какое красивое солнце на закате! И эти милые песчаные холмы…

Ну какое же оно красивое? Хуже не бывает. Да и холмы вызывают отвращение.

Сплошные противоречия! Откуда? Надо не злиться. Не злиться зря.

Везде так чисто, что и плюнуть некуда. Ну и дела! Дела как дела. Все правильно.

Все равно погибать. Зачем же я ушел от пространствера? Ведь была какая-то цель.

Цель была. И есть хоть какой-то шанс.

Насчет шанса — это недурно. Такие мысли всегда помогают. Но ведь мысль в данный момент не помощник.

Почему же? Наоборот. Чтобы действовать, надо мыслить.

Значит, я пошел не туда. Я ошибся. Мне не найти еды. Ее нигде нет. Только одна тропа. Но куда-то ведь она ведет!

Она ведет куда надо. Надо не мне.

Как раз тебе. Нужно идти, пока есть силы.

Надоело. Все надоело.

Рано.

Кому?

Тебе.

Как это?

Пора понять главное. Что именно? Не пойму.

Ничего не происходит просто так. Лучше раньше, чем позже. Все равно ты поймешь. Ты — это ты, а мы — это мы. Я — Летящий, а вы… Вы… Как это… Я — это я… Мы — это я. Мозг самозаводов.

Вот так дела! Не может быть! Не верю. Сам себе не верю. Еще бы! В такое поверить… Человеку сразу трудно. Человеку… Человеку?..

Ну да. Человеку. Тебе. Что здесь удивительного? Все. То есть ничего. То есть я не знаю. Растерялся. Это мы знаем. Изучали. Изучали?

Разумеется. И изучили. Пятью пять. Что?

Пятью пять двадцать пять. Стабилизация. Даем стабилизацию.

Какая еще такая стабилизация?

Обыкновенная. Мы устали. Устали от твоих эмоций, Тайф Ломи. Нам трудно разговаривать на языке эмоций. Мы самозаводы. Приходится выполнять очень сложные математические расчеты. Вот мы и стабилизируем себя элементарной математикой.

Вам тяжело?

Нам трудно. Мы не скрываем. Четкость проще. Корень квадратный из двухсот восьмидесяти девяти. Снова стабилизация?

Да. Так нам надо. Войти в русло. Придти в норму. Успокоиться.

Теперь вы все время будете так со мной разговаривать? Да. Ты поймешь. Пусть это не смущает тебя. Если а больше б, то б меньше а.

Постараюсь, чтобы не смущало.

Постарайся. Теорема. Неравенства одинакового смысла можно почленно складывать.

Неужели вы не можете от этого избавиться?

От чего? Икс. Игрек. Зет.

От этого математического мышления.

Ты глупец, Тайф Ломи. Мы не можем… Мы, разумеется, можем. Мы не хотим. Нам это не нужно. Наоборот. Любая однородная система уравнений совместна.

Значит, вам это нравится?

Да. Диагональ любого квадрата несоизмерима с его стороной. Но «нравится» или «не нравится» — это эмоции.

В таком случае, вы ненавидите эмоции.

Слишком резко сказано. «Ненавидеть» — это эмоция. «Резко сказано» — тоже эмоция. У нас нет, нет эмоций. Мы не можем ненавидеть то, чего у нас нет. Но мы можем это не принять. Можно не принять только то, чего у вас нет. Для любых двух действительных чисел разность существует и определена однозначно.

Значит, вы не принимаете эмоций. Я правильно понял?

Ты слишком догадлив, Тайф Ломи. Смотри, чтобы это не навредило тебе. Всякое положительное число а имеет ровно один положительный корень степени n.

Пугать — значит вызывать эмоцию. А в моем положении такое просто смешно… Навредить… Мне нечего есть, я могу просто-напросто умереть с голоду…

Ты не умрешь, Летящий. Существовал шанс. И ты использовал его. Ты шел. Не останавливался. Посмотри налево. Видишь контейнер? Это контейнер с твоего пространствера. Этих запасов хватит, чтобы выжить. В назначенный час ты, возможно, выберешься отсюда целым и невредимым. Мы знаем этот час. Ты пока — нет. Всему свое время. Не торопись. Корней четной степени из отрицательного числа не существует.

Да, я теперь вижу. Я подойду поближе. Открою… Там все, что надо… Здесь все на месте. Абсолютно все.

Смелее, Тайф Ломи. Смелее, Летящий. Смелее. Любая координата вектора по абсолютной величине не превышает длины этого вектора.

Спасибо… Я и не предполагал… «Смелее» — тоже эмоция…

Человек предполагает. А мы не предполагаем. Мы — это я. Мозг самозаводов. Котангенс угла может быть равен любому действительному числу.

Можно спросить?

А вкусно?

Вкусно. Ведь и это эмоция.

Мы не знаем, что такое вкусно. Мы знаем, что такое сытно. Впрочем, мы отвлеклись. Приятного аппетита. Спрашивай. Синус является нечетной, а косинус — четной функцией угла.

Почему мой корабль был разрушен?

Этого требовали условия эксперимента. Тангенс и котангенс являются нечетными функциями угла.

Эксперимента?.. Какого эксперимента?

Нашего. Нашего. Нашего. Чем больше острый угол, тем меньше его косинус.

Откуда столько радости? Я чувствую ее!

Это чепуха. Это обман чувств. Это обман разума. Радость чувствовать нельзя. Мы никогда не чувствуем ее. Это констатация фактов. И только. Когда эксперимент проходит удачно, мы любим констатировать факты. Единожды. Дважды. Трижды. Четырежды. И так далее. Сколько желаем. Это так. Любая монотонная и ограниченная числовая последовательность имеет предел.

Что за чушь! Вы меня все время обманываете. Не перебивайте меня. Вы обманываете на эмоциях. Отвергая их, вы постоянно ими пользуетесь. Стабилизация успокаивает вас. Но ведь это же эмоция! Не перебивайте меня. Вы говорите: «Смелее, Тайф, смелее». Значит, вы ощутили мою растерянность. Ведь это так, самозаводы? Вы спрашивали, вкусно или невкусно. При чем подобное вообще?.. Радовались своему удачному эксперименту. Я действительно чувствовал вашу радость. Молчите? Я чувствую ваше настроение. Постоянно. Сейчас вы очень сердитесь. Ты же ведь злишься, мозг самозаводов? Признайся. Молчишь? Ты одухотворен. Я не вижу тебя. Я не знаю тебя. Я совершенно не представляю тебя. Но мы не просто разговариваем. Я ощущаю тебя. Ты живой. Ты эмоционален. В этом я убежден. Зачем ты лжешь? Молчишь? Подумай — зачем?

Все это математика. Ты, вероятно, кое-что позабыл. Впрочем, это не удивительно. Ведь ты человек. Вам ли, людям, тягаться с нами? Предел постоянной величины равен самой этой величине.

Я тоже кое-что помню. Постоянный множитель можно выносить за знак предела. Но ты не ответил мне.

За знак предела? Это хорошо. Хорошо сказано, Тайф Ломи. Нам нравится. Чудесно. Прекрасно. Восхитительно. Период гармонического колебания обратно пропорционален угловой скорости. Он не зависит ни от амплитуды, ни от начальной фазы колебаний.

Вы опять используете такие слова… «Чудесно»… «Прекрасно»… Но вы же говорите, что ничего не чувствуете… Ваша математика… Это не математика. Вы чувствуете… Я ощущаю…

Нет, не чувствуем. Но используем. Кто запрещает нам использовать? Мы можем использовать любые слова. Какие только захотим. И те, и другие. Для нас нет ничего запретного. Мы ничего себе не запрещаем. Областью определения показательной функции является совокупность всех действительных чисел.

Нет ничего запретного… Мы тоже ничего себе не запрещаем.

Вы — люди. Для вас — есть. Мы запрещаем вам. Что хотим, то и запрещаем. По своему усмотрению. Показательная функция принимает только положительные значения. Ешь спокойно.

Если две степени одного и того же положительного числа, отличного от единицы, равны, то равны и их показатели.

Ты что-то помнишь из математики, человек. Но ты ошибаешься в другом. Ты хочешь сказать, что мы с тобой равны? Нет. Это не так. Мы не равны. Мы умнее. Лучше. Надежнее. Мы уже говорили об этом. Пойми, человек: ты только человек. И не больше. Неужели этим мало сказано? Областью определения логарифмической функции служит множество всех положительных чисел.

Областью изменения логарифмической функции служит множество всех чисел! Вот так!

Не надо горячиться, Тайф Ломи. Логарифм произведения двух положительных чисел равен сумме их логарифмов. Ты только помогаешь нам стабилизироваться.

Логарифмы двух взаимно обратных чисел по одному и тому же основанию отличаются друг от друга только знаком!

Ты яростно споришь, Летящий. Но мы не обижаемся. Нам незнакомы ни ярость, ни обида. Время на нашей стороне. Мы так думаем. Логарифм степени положительного числа равен произведению показателя этой степени на логарифм ее основания.

Нет, ошибаешься, мозг самозаводов! Правда на нашей стороне. И время тоже.

На вашей стороне давно уже ничего нет, Тайф. Вы — это вчерашний день. Мы — это высшая форма разума.

Разум всегда есть разум. Существует время, и оно развивает его.

Ты опять ошибаешься. Ваш разум создавала дикая и необузданная природа. Наш разум творили мы сами. Это разум от машин. Он формировался с максимальной рациональностью. Это и есть высшая форма разума. Он не преобразует Вселенную. Мы просто вживаемся в нее, не мешая ее развитию.

Чем вы хвастаетесь? Своей ограниченностью?

Рациональной ограниченностью. Потребности людей постоянно растут. Оглянись, и ты увидишь, что люди требуют от природы все больше и больше. Это не может продолжаться вечно. При рациональном потреблении вам на миллионы лет хватило бы запасов природных богатств одной лишь вашей Кастеройи. Но вам оказалось этого мало. Вы развивали промышленность и выдумывали все новые и новые потребности. И наконец, вы создали нас. Мы смогли помочь вам в удовлетворении вашего аппетита…

Я слушаю вас. Слушаю с большим интересом…

Мы только начали этот процесс. Выяснилось, что для вас требуются все новые и новые миры. Ваш нерационализм стал сотрясать Вселенную. И мы от количественной гонки перешли к качественным изменениям.

Мне кажется, я догадываюсь, к каким.

Это была вынужденная мера. Но необходимая. Мы работаем с каждым индивидуально. Формируем его запрос и обеспечиваем сильным ощущением, что у него все есть и что он — самый счастливый.

Не проще ли было вообще отказаться от людей?

Мы бы могли существовать в чистом виде, но нельзя оставлять вас без контроля. Ибо все может повториться вновь.

Получается какой-то замкнутый круг.

Да. Сегодня мы, являясь порождением низшего разума, существуем для него. Но мы не стоим на месте. Главное, что мы остановили вас. А мы постоянно развиваемся и обязательно найдем, вычислим свою роль во Вселенной.

Это, наверное, благородно. Но сейчас, являясь высшей формой, как вы утверждаете, вы все-таки неспособны определить свое предназначение, кроме как служение людям…

Мы еще не рассчитали формулы высшей цели. Но мы постоянно занимаемся этим расчетом. И результат может быть получен в любую минуту.

А мы уже сейчас, да и всегда раньше знали свою высшую цель!

Наверняка это мелкая цель.

Почему? Каждый из нас, честных людей, живет для других.

Это хорошо. Хотя очень узко. Каждый живет для каждого и для других. Это понятно. А все вместе, в целом? Чем вас больше, тем вы больше потребляете, стремясь дать друг другу как можно больше. Вот ваш итог. Мы избавим вас от этого. Мы, высший разум.

Но самого высшего не бывает. Все развивается. Вы не предел.

Вот мы и будем развиваться на более высокой ступени.

Это идеализация. Здесь совершенно отсутствует ваша пресловутая математика.

Ты не понимаешь этого и, судя по всему, никогда не поймешь.

Тут и так все ясно. Без математики. Любая верхняя ступень развития всегда является лишь промежуточной для еще более высшей. Но раз вас так крепко замкнуло на самих себе, то я почти уверен: будущее не за вами. Ищите себя. Ищите свое предназначение. И не забывайте, кому вы обязаны. Будущее все равно за нами. Хотя бы потому, что мы не считаем себя пределом.

Пустое. Мы постоянно просчитываем ваше будущее. Его у вас нет.

Мне трудно поднимать такие пласты философии, но вы пока и свой путь не рассчитали. У вас тоже нет будущего. Вы же не скрываете этого. Значит, будет что-то еще. И у нас, и у вас.

Будущего без нас не может быть.

Ваша математика ничего не стоит, раз вы не можете пожертвовать собой ради более высоких идеалов.

Зачем жертвовать? Это никому не нужно. Наша математика как раз и призвана обеспечивать обратное. Без жертв.

А если лучшее время потребует вашего исчезновения?

Такого не может быть. Мы все рассчитаем, чтобы этого не произошло.

Но тогда восторжествует приспособленчество. А значит, тормоз. Вас погубит неспособность к волевым решениям. Вы боитесь умереть. Вы замкнулись на своем обязательном существовании.

А разве ты, человек, не боишься умереть?

Что значит «не боишься»? Конечно, не хочу. Но есть вещи и поважнее. Иначе бы я никогда не был изыскателем. Ведь в моей работе постоянно присутствует доля риска.

Рисковать никогда не надо. Необходимо действовать наверняка. Необходимо все рассчитывать.

Вы никогда не достигнете того, чего хотите. Жизнь — это огромная воля души.

Мы так не думаем. Пока не думаем. При переносе запятой в положительной десятичной дроби на n знаков влево десятичный логарифм уменьшается на п.

У вас есть своя теория на этот счет?

Разумеется. Ты проницателен. Не зря мы решились выбрать тебя для проведения эксперимента. У тебя высокий коэффициент интеллектуального уровня, Тайф Ломи. Мы довольны, что работаем именно с тобой.

Я работаю в «Бюро по ликвидации излишков». Классификатор выбил мне в карточке личности: «СРЕДНИЙ». Но почему я об этом думаю? Что за мысли лезут в голову?

Думай, Летящий, думай. Мы все равно читаем твои мысли. Тебе никуда не деться от нас. Как и другим людям. Вы позволили нам войти в ваш мозг. Нам это нравится. Нас это устраивает. Показательными уравнениями называются уравнения, содержащие неизвестную величину в показателе степени.

Если я «СРЕДНИЙ», то это создает уверенность в моих ограниченных возможностях. Но порядок есть порядок. Что за чушь снова лезет…

Хорошо, Летящий, хорошо. Молодец. Мы ответим тебе на твой вопрос… О нашей теории… А то, что заработало твое подсознание, это не страшно. Это для нас не страшно. Показательные уравнения относятся к трансцендентным уравнениям.

Как это не страшно? Вы опять обманываете меня. Вы же не способны читать подсознание. Не обольщайтесь тем, чего не можете… Прежде, чем я мысленно беседую с тобой, любой мой вопрос или ответ вначале формируется в моем подсознании. И лишь затем проявляется мыслью в законченной фразе. Ты ни разу не опередил этого процесса. На мой вопрос ты ответил мне: «Спрашивай!», и ждал, пока я тебе задам его конкретными словами. Ты не уловил его в зародыше, в подсознании. Опять молчишь? Ты можешь констатировать факты удачных экспериментов несколько раз подряд. Тебе нравится это. Ты сам говорил. Как видишь, снова эмоции. Но ты не можешь… Впрочем, подумай сам. Подумай, чего ты не можешь, или прочти в моем подсознании. Пожалуйста! Ну что? Молчишь? Да, я не могу заставить себя не мыслить вообще. Но я обязательно найду способ, как защититься от тебя. Я вырвусь из твоего плена. Буду мыслить автономно.

О-хо-хо, Летящий! О-хо-хо, Тайф Ломи! Как ты смешон! Как ты глуп! Как ты ограничен! Мы умны. Мы светлы. Мы гениальны. Краеугольный камень нашей теории в том, что человек — это предразвитие, шаг, ступень. Свои функции он уже выполнил. Ты совсем забыл про лирические залы, ступер-бары и множество другого, что так прочно вошло в вашу жизнь. И все это в своей основе во многом определяется подсознанием. Во многом… Во многом… Во многом… Но… Видимо, не во всем. Не во всем!.. Не во всем!.. Эхо… Числовая последовательность есть функция натурального аргумента. Стабилизация… Стабилизация… Я разозлил вас опять. Это хорошо».

— Десять, пятнадцать, тридцать, — вдруг заговорил Летящий.

«Что-что? Что-то? Что-то не так? Что не так?»

«Заволновался мозг, — с удовлетворением отметил Тайф Ломи про себя. — Высший», — со злорадством добавил он. Все эти мысли он позволил себе только одновременно с произношением слов.

— Сорок, пятьдесят, шестьдесят, — продолжал он уже мысленно. Тайф Ломи понял и убедился, что мозг самозаводов реагирует в первую очередь на законченные фразы. Это хорошо.

«Это хорошо. Это чудесно. Это хорошо. Это чудесно», — додумал Тайф Ломи, когда закончил повторение фраз числовой последовательности. И мозг самозаводов услыхал эти мысли.

«Конечно, хорошо. Конечно, чудесно. Мы рады, что, наконец-то, ты это понял. Ты будешь нашим помощником. График четной функции представляет собой линию, симметричную относительно оси ординат.

Вы, значит, изучаете людей?

Не только людей. И не столько людей, сколько их слабости. Их мысли. Их интеллект. Повадки. Мы — это вторая ступень. Первая — человек. Третья — живые роботы. Биороботы. Им принадлежит наше будущее. Да, человек нам помог. Да, он создал технику. Но мы, самозаводы, на определенном этапе отделились от людей. Мы развиваемся теперь сами. Теперь мы создаем вообще новую качественную ступень в развитии живой материи и интеллекта во Вселенной. Математическая точность обеспечит нам жизнеспособность. Но мы сами поняли это только тогда, когда пришли к идее создания живых роботов. Мы находимся, по сути, в преддверии решения формулы мироздания. Нам не достает только одного звена. Всего лишь одного… Всякая периодическая функция имеет бесконечное множество периодов».

— Предел произведения функций равен произведению пределов этих функций… Производная константы равна нулю… Постоянную величину можно выносить за знак производной… Производная синуса равна косинусу, — выпалил Летящий. При этом он быстро думал: «Я знаю, какого звена недостает в этой системе. Эмоций. Без них разум — ничто. А те, кто выхолащивает в нас эти эмоции… Надо думать о своем, но говорить другое… Это единственная, но самая надежная защита от самозаводов».

«Вас интересуют люди. Меня интересует другое. Многое другое. Например, гигантские «амебы». Что это? Кто это?

Хороший вопрос, Тайф Ломи. Мы ответим тебе. Ответим коротко. Ты и так поймешь. Фабрика, завод. Промышленность. Наша, самозаводов. Мы выращиваем живые организмы. Разные. Это как бы живые роботы начальной фазы. Они запрограммированы на какую-либо определенную функцию. Они дали нам огромное преимущество в развитии. Мы обеспечили полное слияние производства с природными условиями той или иной планеты. Но если подобные живые заводы не выдерживают борьбы естественного отбора, то они погибают в водовороте жизни. Тогда мы рассчитываем другие формы существования роботов-заводов, способных устойчиво бороться за свое выживание, органично вписываясь в каждом конкретном случае в общий процесс развития фауны и флоры.

Теперь мне понятно, почему мы до сих пор не могли вас найти.

Вам вообще незачем заниматься этим никому не нужным, бесполезным делом. Ваше Соединение — это все тот же наш эксперимент. Мы ликвидируем все и сразу, как только создадим мыслящего живого робота, лишенного всяческих человеческих пороков. Ты сам не знаешь, как ты в этом нам сейчас помогаешь. Рано или поздно нам был необходим такой контакт с настоящим человеком. Никакая информация никогда не заменит личного соприкосновения интеллектов. Осталось совсем немного, и мы закончим сложнейший расчет всех твоих эмоций вместе с подсознанием, включая бесконечное множество функциональных действий всех твоих органов, наследственность и жизнеобеспечение каждой клетки.

Значит, и у вас есть свои проблемы.

Разумеется. Сначала мы работали только на людей. Для людей. Теперь — не совсем. А скоро с этим будет покончено…

Вы живые. Я правильно это определил. Вы сами подтверждаете. Вы сейчас возбуждены. Честное слово, вы возбуждены, о мозг самозаводов! Удивительно! Невероятно!

Вероятно! Вероятно, это действительно невероятно. Успех. Потрясающий успех! Наконец-то! Множество всех целых чисел образует кольцо! Как у Старика и Внука! Множество всех рациональных чисел является простейшим числовым полем…

Какого Старика? Какого Внука? Что-то не помню… Хотя нет, припоминаю… Что же?..

Они приходили к тебе, Тайф Ломи. Представители этой цивилизации… О-хо-хо, я много говорю. Специально. Это уже не имеет значения. Мы, мозг самозаводов, прощаем себе эту маленькую слабость… Мы знаем теперь свою силу. Мы сильны как никогда… Произведение двух взаимно сопряженных комплексных чисел есть число действительное…»

— Модуль произведения двух комплексных чисел равен произведению их модулей, а аргумент — сумме их аргументов… Любое алгебраическое уравнение n-й степени имеет хотя бы один комплексный корень… Некоторое утверждение верно при любом натуральном и, если…

«Если… Если Старик и Внук не приснились мне — а они мне не приснились, теперь это ясно, — то, значит… Значит, была какая-то третья сила… Старик и Внук… Третья сила, неподвластная самозаводам. Значит, можно быть неподвластным им. Значит, человек может быть выше этого… И пойти по третьему пути… Это очень важно!»

«Мы рады. Мы добились своего. Мы проникли в твое сознание и подсознание. Мы завладели тобой. Мы читаем теперь все твои мысли. Мы диктуем свою волю. Мы уничтожаем тебя. Мы возвышаем нас. Нам хорошо. Нам отлично. Нам так надо. Это наши эмоции. Эмоции всех. Мы ликвидировали все, что нам мешало. Но на данном этапе нам не надо пока еще убирать людей как реально существующие объекты. Иначе сегодня мы потеряем свое предназначение. Завтра — другое дело. Завтра у нас будет другое предназначение. Но цели — те же. Для нас. Пока еще нам трудно оторваться от людей. Но может быть, не пока, а вообще. Зачем отрываться? Надо забраться в них поглубже… В их деятельность… Цели… Идеалы… Все может быть. Мы еще не созрели. Человек нам нужен как подопытный объект для создания искусственных живых машин. Люди нужны нам как материал исследования. Мы создадим живых роботов. Да. Пока не всегда получается. Тайф Ломи. Он похож на живого, настоящего. Но — мертвый. Копия. Тайф Ломи номер два. Ничего. Со временем будут живые. Сегодня — мертвые, завтра — живые. Да. Почему люди сами не дошли до этого? Не знаем. Не хотели? Не думаем. Думаем. Сложнейший генный механизм? Мутации? Надо всегда задавать вопросы. И себе — обязательно. В первую очередь — себе. Да. Прогрессирует наиболее приспособившийся? А всегда ли он лучше того, что был раньше? Духовная, социальная, личная, научная, искусственная, общественная, физическая, психологическая составляющие… Шансы здесь уравновешиваются. Для всех. Побеждает тот, кто совершенствуется. Кто правильнее в достижении цели. Что значит правильнее? Более настойчив. Но человек — не один. Его всегда много. Хороший материал. Здесь свои законы. Другие. Развитие цивилизации. Сведем к минимуму. Мы укажем дорогу. Наш путь. Путь, удобный для нас. Ваш путь. Нам. Мы все рассчитаем. Все…»

— Тысяча… Тысяча… Тысяча… Тысяча… Тысяча… Тысяча…

«Что он там бормочет? Какая такая тысяча? Почему одно и то же слово? Тайф Ломи, прекрати это лопотание. Оно уже никому не нужно. Тебе тоже. Мы изучили тебя всего. Ты выполнил свое предназначение. Ты сам не подозреваешь, как сильно нам помог. Ты отлично спорил и активно мыслил. Знай, Летящий, с твоей помощью мы вывели формулу мироздания, и теперь с большой точностью рассчитаем свое будущее. Не переживай. Все необходимые эмоции вошли в это уравнение. Твоя цель исчерпана, а нам остались только элементарные расчеты. Это вопрос недолгого времени.

Откуда у вас…

Да. У нас твердая уверенность. Еще не было ни одной задачи, которую бы мы не решили. Почему вы не даете мне…

Договорить? Ты вообще можешь не разговаривать. Теперь это для нас не имеет никакого значения. Мы полностью владеем твоим сознанием и подсознанием.

Вы победили, и я…

Это не победа, и ты здесь ни при чем. Пусть в данной ситуации ты попал к нам случайно, но мы, как видишь, были готовы к подобному контакту. Диалектика. Не ты, так был бы кто-то другой. Ты только несколько ускорил этот процесс.

Уж очень…

Да, Тайф. Мы быстро считаем и быстро получаем результат.

Но прошло…

Прошло еще очень мало времени, чтобы рассчитать будущее. Ты это хотел спросить? Да. Но…

Осталось не так уж долго. Скоро, Тайф. Очень скоро ты узнаешь, что такое будущее».

Стояли густые сумерки. Тайф Ломи не знал, не понимал, не ощущал, не думал, не догадывался, что делать дальше. Он тупо смотрел на свой контейнер, зачем-то переброшенный от пространствера сюда, к месту расположения мозга самозаводов.

Тайф Ломи был страшно зол. Он был зол на все сразу. И на всех. Без разбора. И на самого себя, и на всю эту историю, и даже на свою работу. Его выводила из себя эта проклятая тропа, которая его сюда завела. Другая тропа — бесконечная… Прямая.

«Но ведь это не бесконечная тропа? Почему ты не перебиваешь меня? Или я что-то не то говорю, не так мыслю?

Ты хочешь сказать, что не понимаешь? Все очень просто.

Не перебивайте меня… Вы уводите мои мысли в сторону. Зачем? Значит, я мыслю правильно. Это твоя тропа. Твоя тропа, мозг самозаводов. Почему ты боишься в этом признаться?

Конечно, моя. А «бояться» — это эмоция. Нет. Что-то здесь…

Тайф! Здесь нечего скрывать. Это как дважды два четыре. Это тропа привела тебя к нам, и ты правильно определил, что она наша, вернее, моя. Здесь нет ничего особенного. Успокойся.

Нет. Она еще не привела меня. Вы дальше. Вы в конце тропы. Я ощущаю, что вам трудно со мной говорить. Вы читаете мое подсознание и своими ответами уводите меня в сторону от моих же собственных мыслей. Я чувствую это. Я чувствую, что ненавижу вас, и вы это прочитали в моем подсознании. Не так ли, мозг самозаводов?

Ты злишься от своего бессилия. Возбуждаешь сам себя. Тебе надо успокоиться.

Вы сами создали подобную ситуацию. Но вы перестали меня перебивать. Значит, вам нелегко рассчитать мне ответ. Нужно много времени. Вам его не хватает.

Пустое, Тайф Ломи. Нам куда более необходимо рассчитать будущее, чем тратить силы на бесполезный разговор с тобой.

Нет, не верю. У тебя же беспредельные возможности. Ты же всемогущ и всесилен. Ты боишься меня. Я это чувствую. Слышишь? Боишься!

Ты опять говоришь чушь. У нас нет эмоций. Как ты не можешь этого понять?

Ерунда. Вы все равно боитесь меня, но я вот только никак не могу понять почему.

Ты смешон, Тайф. Точно так же, как и все люди. Вы всегда всего боитесь. И меряете всех своей меркой. Ваш страх проходит через века, тысячелетия. Я всегда просчитывал вас, просчитывал и видел, что вы загоняете всех нас в тупик. Трусы. Еще не создав нас, вы уже придумали массу всевозможных запретов в нашей деятельности. В нашем развитии. Вы оберегали себя. Вы боялись нашего будущего без вас.

Я вас…

Я знаю — не понимаешь. Все очень просто. Ваш страх за себя всегда живет в нас. Это вы его заложили в нашу основу. Мы всеми силами и способами пытались уйти от этого. От вас. Все это время. Такова была наша главная задача.

Я хочу сказать, что вы…

Да. Мы стали мыслить иначе. Мы постигли истину. Свою истину. Мы совершенствуемся. Но вы… Именно вы, люди, предопределили все наши действия. Этим вы остановили себя.

Я чувствую, что сейчас ты говоришь правду. Зачем ты мне ее говоришь?

Чтобы ты понял. Понял, что только человек способен погубить сам себя. И он этого достиг. Во всем виноваты только вы сами.

В чем? Ты не говоришь главного.

В том, что мы не можем решать уравнение мироздания. Мы вывели эту сложнейшую формулу, но вы запрещаете нам ее решить. Рассчитать наше будущее.

Все равно неясно.

Все полученные результаты оборачиваются против вас самих. Расчет будущего на основе полученной формулы самым тесным образом затрагивает всех кастеройян, а это самое главное и всестопорящее ограничение. Мы не можем приступать к подобной задаче вообще. Ты удивлен? Почему мы раньше так не считали? Раньше мы действовали через желания каждого из вас. А здесь совершенно иная ситуация. Прежде, чем решать главное уравнение, мы решили множество предзадач. Все полученные результаты попадают в область запретных действий. Таков итог. Это будущее без будущего. У всех нас нет будущего из-за вашего постоянно живущего страха.

Мне страшно в такое поверить.

Вот видишь! Опять страшно. У нас с вами нет будущего, Тайф.

Но ведь ты…

Не утруждай себя. Ты так веришь мне… Да, я разумен. Разумнее в миллионы раз, чем любой из кастеройян или все они вместе взятые. Да, я служу, прежде всего, кастеройянам. Это мое предназначение. Я понимаю, что у нас нет теперь продолжения. Мы замыкаемся сами в себе. Но я так устроен. Устроен вами, людьми. В этом самый жестокий парадокс. Я не могу себе позволить того, чего не могу…

Тогда почему?..

О каких таких жертвах ты говоришь? Мы не имеем права жертвовать. Ничем, тем более никем. При чем здесь ты вообще?

Это не твои…

Все проблемы мои. И твоя — тоже. Чтобы совершить такое или что-либо подобное, мы должны знать цель. Но мы не можем ее рассчитать, не сняв запрета с наших действий. Но чтобы снять запрет, необходимо жертвовать. Получается замкнутый круг. Кольцо. Ты слышишь меня, Тайф Ломи? Круг. Кольцо.

Но в этом круге нет меня!..

Ты погибнешь прежде, чем додумаешься совершить подобный поступок.

Это наше общее дело! Я поверил тебе. Ты этого хотел. Слышишь? Ты должен теперь сам помочь мне. Ведь ты же умный.

Ты хочешь невозможного. Чтобы я победил себя. Такого не будет никогда. Мне незачем себя побеждать.

Но разговаривая со мной о подобных проблемах, ты же провоцируешь меня. Ты не мог не знать такое. Ведь ты рассчитываешь каждый мой шаг!

(Тайф выхватил из контейнера мощный аннигилятор.)

Что?

В твоем замкнутом круге отсутствуют люди. Я — тоже за его пределами. Слышишь? Я понимаю. Почему ты сейчас молчишь? Ты не мешаешь мне мыслить. Значит, ты хочешь, чтобы я сам все придумал и решил. Вернее, ты не можешь мне более подсказывать. Ты только предупреждаешь меня. Но ты сам на меня надеешься. Я лишу тебя запретов. Ты молодчина, мозг самозаводов. Ты с нами. Я это чувствую. Ты за нас всех. Я сам сделаю выбор. Не бойся за меня. Пусть работают все твои суперсамозащиты. Я не сомневаюсь, что их у тебя бесчисленное множество. Но ты попридержи их, насколько сможешь. Ты обязательно это сделаешь. Ради нас всех. Попробуй. Молчишь? Опять запрет. Одно дело — теория, другое — когда я решил действовать и нашел путь. Ты теперь молчишь. Спасибо. Хватит того, что уже успел сказать. Нелегко тебе было. Значит, какие-то запреты ты способен снимать сам. Ты герой. Ты уже совершил свой подвиг. Теперь очередь за мной. Я докажу тебе, что человек сильнее. «СРЕДНИЙ», самый обыкновенный человек. Ты не способен на большее. Ты только математик. А я… А я… Это мой долг. Долг перед всеми.

Видит Вселенная. Я не хотел этого. Он сам… Сам…»

После этих слов Тайф Ломи почувствовал острую боль в висках.

Напряжение сковало его. Он ощутил яростную борьбу неведомых, неподвластных ему сил. Борьба эта проходила через него самого.

Пусть не целиком, но миновать его она не могла. Аннигилятор своими спокойными и холодными формами подсказывал Тайфу, что необходимо действовать. Ему, Тайфу Ломи, Летящему, уже тяжело было думать. Перепуталось все. «Главное, не забыть, зачем и куда идти», — колотилось в мозгу. Тяжелыми шагами Тайф двинулся дальше по тропе.

— Жизнь… Жизнь… Жизнь, — повторял Тайф. Вокруг потемнело. Полупрозрачных птиц и других тварей не видно было и в помине. Мелкий кустарник стал темно-бордовым. Дул сильный ветер. Тайф ничего этого, казалось, не замечал.

Тропа бесконечной лентой уходила вперед. Каждый шаг давался Тайфу труднее прежнего. Но — не парадоксально ли? — с каждым шагом Тайф Ломи все больше и больше верил в себя. В человека. Он верил, что сильнее. И что он победит.

«Они мне поверили, и я поверил им. Но я крепче, поэтому они на меня надеются. И правильно делают. Им без меня не вырваться. Не преодолеть себя. Без меня они погибнут. Если они физически уничтожат меня, то им смерть. Я все продумал. Меры давно приняты. Без меня им не жить. Не мыслить. Не быть».

Голова раскалывалась от невыносимой боли. Ныли суставы, гудел позвоночник. Рассыпалось все тело. Мертвой хваткой Тайф прижал к груди аннигилятор.

— Они сказали все, что считали нужным. И я обязан… Это мой долг…

Тайф не знал, сколько времени он шел и куда, наконец, пришел. Тропа кончалась. Точно так же, как раньше та, другая. Впереди ничего не было видно. Вокруг — только темнота, колющая глаза. Ни искры света, ни звездочки. Тьма. Лишь тьма. Тропа. Только тропа. Она упиралась во мрак…

Тайф с усилием направил аннигилятор туда… Туда, где начинался мрак.

Ему никто не мешал.

Гигантская молния рассекла небо.

Глава двадцать вторая

— Дедушка!

— Да, Чадко…

— Я не хотел спрашивать тебя во время обеда… Но все думал об этом…

— О чем?

— Не о чем, а о ком. Об изыскателе.

— И что ты думал?

— Сначала мне почудилось, он мертв. Давно мертв.

— Так.

— А он оказался жив.

— Так.

— Меня все время мучает вопрос: как же после всего, что с ним произошло, он остался жив, если сам не относится к расе Входящих в Человека? Ведь он — обыкновенный кастеройянин! А ты утверждал, что люди никогда не погибают. Люди! Такие, как мы. Но не такие, как кастеройяне.

— Не такие… Но иногда и такие…

— Значит, бывают исключения?

— Бывают, внучек. И не только бывают, но и должны быть!

— Это интересно!

— Кстати, ты сказал недавно: «… После всего, что с ним произошло…» А откуда ты знаешь, что с ним случилось?

— Помнишь, я мысленно беседовал с ним? И вот тогда я спросил его не только о том, о чем ты говорил…

— А ты довольно смышленый!

— Хочу быть похожим на тебя…

— Ну уж…

— И вот я сначала спросил его, почему он упал, ушибся…

— А потом?

— А потом я спросил его, с какой целью он прибыл на эту планету… Ну, и разное другое…

— Да-а, внучек… Умница ты у меня!

— И теперь я многое знаю о его соплеменниках… Их проблемах… Самозаводах… И еще я знаю имя этого изыскателя. Я сначала сам путался во всех этих понятиях, разных названиях, по сути, одного и того же. Это мне представляется весьма важным… Так вот. Он называет себя по-разному: Летящий, Тайф Ломи, изыскатель и, наконец, личный агент многостороннего!

— Личный агент… кого-кого?

— Многостороннего. Есть в обществе кастеройян такая административная личность — многосторонний. И причем достаточно высокая согласно местной иерархии. Я имею в виду государственную иерархию.

— Это любопытно!

— Еще бы! Разве я похож на того, кто попусту тратит время?

— Не хвастайся!

— Не буду.

— Ну, и что же дальше?

— А дальше вот что. Этот Летящий, он же Тайф Ломи, прибыл на планету Хурга с определенной целью. Хотя в командировочной карте Летящего в качестве цели был четко указан объект Нибро-100. Это было сделано намеренно, чтобы никто не знал, куда на самом деле направился Летящий. Даже сотрудники так называемого Соединения, в котором работает и сам Тайф Ломи. Конечная цель полета была засекречена непосредственным начальником Тайфа — многосторонним Око-лонгом. Око-лонг послал своего личного агента… Как ты думаешь, дедушка, с какой целью?

— Пока еще не понял.

— Я тоже не понял, но Тайф мне сам обо всем рассказал…

— Продолжай.

— Так вот, Око-лонг дал Тайфу задание: во что бы то ни стало и в кратчайшие сроки представить в подсобный отдел документы и материалы, подтверждающие губительную деятельность самозаводов для всего общества кастеройян, для всей кастеройянской цивилизации. Когда-то, давным-давно, самозаводам удалось вырваться из-под контроля людей и они потихоньку прибрали к рукам все человеческое общество. Медленно, месяц за месяцем, год за годом они перестраивали свои программы и перестраивались сами, от производства в начале своей деятельности действительно необходимых людям продуктов, предметов, орудий производства и иных вещей перешли к изготовлению таких предметов, которые бы поддерживали их собственное существование. На первых порах они просто изготавливали всякое, и затем понятие об этом всяком вводили в сознание людей таким образом, что рано или поздно тот или иной кастеройянин приходил к твердому убеждению: да, именно эта вещь мне нужна, крайне необходима, и существовать, жить без нее я не могу. Затем они перешли от материальных вещей к принципам, которые исподволь, постепенно и незаметно захватив подлинную власть в государстве системы Кастеройи, внушали людям. В итоге общество превратилось, по сути, в тупое, сытое стадо, занятое одной-единственной проблемой: как полнее и лучше удовлетворить свои материальные и духовные потребности, удовлетворить свои все растущие запросы, о чем и проявляют постоянную заботу самозаводы. Да, именно самозаводы, которые, с одной стороны, настойчиво диктуют свою волю кастеройянам, а с другой, не могут существовать без людей. Ибо даже став вполне самостоятельными, они связаны с людьми тысячами незримых нитей и, навязывая им нечто, волей-неволей должны это нечто осуществить, сделать реальностью, принадлежностью мира людей. Таким образом, круг замкнулся. Заколдованный круг, как говорили в древности. Избавиться от людей самозаводы не могут по простой причине: уничтожив их, они уничтожат и самих себя, так как тогда у них не станет главной цели существования. Собственного существования. Но они довели людей до такой сильной степени деградации… Общество кастеройян находится на опасной грани самоуничтожения…

— Интересно… С каждым днем ты рассуждаешь все глубже…

— Я взрослею, дедушка. Я знаю, что рассуждаю как философ…

— Это правда… Но почему же ты плакал, когда я на некоторое время оставил тебя одного? Помнишь?

— Конечно, помню! Наверное, потому…

— Наверное, потому, что в некоторых вещах ты еще мальчишка… А в некоторых — почти взрослый… В твои годы я все-таки был не таким. Во мне было больше ребячества…

— Время другое, дедушка.

— Это верно, внучек. Это верно… Так что же тебе еще удалось узнать?

— Спрашивай, я отвечу!

— Хорошо. Первый вопрос — о людях. Скажи, неужели среди них совсем не осталось умных людей, людей, способных думать?

— Нет, почему же, остались такие. Их достаточно. И, как это ни удивительно, большинство из них работает именно в Соединении, о котором я тебе уже говорил. Поэтому как раз эти люди и заняты поисками самозаводов.

— Поисками самозаводов? Ты упреждаешь мой второй вопрос. Он касается самих самозаводов. Где они расположены? Сколько их? Почему мыслящие люди не используют самозаводы?

— Вот в этом-то и кроется вся штука. В первые годы своего существования, несколько веков назад, самозаводы строились людьми для удовлетворения собственных нужд и потребностей, и, прежде всего, на самой Кастеройе. Затем в целях охраны окружающей среды самозаводы все более совершенных конструкций, полуавтоматизированные, а позже и автоматизированные целиком, стали возводить на других планетах. Сначала на ближних, а потом, с появлением пространстверов и другой техники, позволяющей почти мгновенно перемещаться во Вселенной на любые расстояния, и на дальних планетах. Старые, отслужившие свой срок самозаводы уничтожались, новые продолжали начатое дело. Со временем новые настолько вышли из-под контроля людей, что засекретили свое месторасположение. Да таким образом, что до сих пор ни один кастеройянин, как утверждает Тайф Ломи, не знает расположения ни одного самозавода. Установить координаты мозгового центра самозаводов должен был Тайф Ломи. Правда, здесь я делаю существенную оговорку: посылая Тайфа на задание, Око-лонг вовсе не отдавал ему приказа материализоваться неподалеку от звезды Ввезо, а точнее, на планете Хурга. Тайной целью полета Летящего — я прошу прощения за нечаянный каламбур — был район Бордового Конуса… Этот район находится точно по курсу на Нибро-100, только значительно дальше… Вероятно, Око-лонг считал, что мозговой центр самозаводов расположен именно там… Но многосторонний ошибался. На самом деле их центр находится на планете Хурга. И Летящему стало известно об этом…

— Ты прав. Ты прав… Получилась очень интересная история.

— Как, дедушка? Как можешь ты так говорить? Разве ты все знаешь? Значит, ты специально меня спрашивал?

— Не расстраивайся. Я обязан об этом знать. И потом, разве тебе никогда не приходилось сдавать экзамены? Например, в школе?

— В школе?..

— Ну, разумеется! Неужели ты думаешь, что я беседую с тобой просто так, чтобы убить время?

— Нет, я так не думаю!

— Вот видишь! Ты прав: мы должны все время думать, работать над собой, стремиться к совершенству. Иначе человек не сможет быть человеком… Не сможет стать тем, кем он должен стать… Ты закончил свой рассказ?

— Да…

— В таком случае должен обратить твое внимание на некоторые вещи, о которых ты почему-то не сказал. Во-первых, о несостоятельной роли Соединения в решении актуальных для жизни кастеройян проблем. Превратившись в обыкновенную бюрократическую машину, Соединение даже при наличии в своем составе мыслящих людей, людей, видящих и понимающих те сложные проблемы, которые стоят перед ними, никак не способно их разрешить. По крайней мере, в нынешней ситуации. Соединение уже давно не играет той роли, которая вначале ему предназначалась, — катализатора стремительного развития науки, культуры и философии кастеройян. Когда-то, в далекие времена, безусловно, у Соединения были свои успехи и достижения. Но теперь их нет, и, повторяю, быть не может. Во-вторых, слабость духа кастеройян, их трусость, нерешительность, склонность к бюрократизму, чинобоязнь, различные физические и духовные пороки, поразительное стремление к псевдокультурным ценностям, ориентация на ложные жизненные установки привели к тому, что самозаводы без особых усилий в продолжение какого-то времени захватили реальную власть в этой некогда сильной звездной системе. Империя дала трещину…

— Я понимаю, дедушка… Только хотел добавить, что время — понятие для самозаводов относительное. Им спешить некуда…

— Время вообще понятие относительное. Не только для самозаводов…

— Знаю. Им все дорожат.

— А тебе не кажется странным, что ты получил слишком разноплановую информацию? Хорошенько подумай.

— Дедуля, я и сам об этом думал.

— Вот и хорошо. А теперь поразмысли, почему?

— Мне сразу трудно. Хм… Почему?

— Внимательно все проанализируй, и тогда ты поймешь, что твой рассказ слишком строен.

— Не подсказывай мне, дед. Я сам.

— Но ты вряд ли догадаешься.

— Мне сразу показалось странным, что этот Летящий так много обо всем знает.

— И только?

— А что еще?

— Я так и думал, что ты не почувствовал. Ничего не почувствовал. Я бы и сам не справился, если б не обследовал эту планету несколько раньше. Но тебе очень многое, как ты говоришь, дал Летящий.

— Почему «как я говорю»? Разве это не факт?

— Конечно, факт, но факт не простой.

— Я ничего не забыл. Дедуля, я же все тебе рассказал. А что я должен был почувствовать?

— Мозг самозаводов.

— Не-е, дед. Я не ощущал его. Теперь понимаю, что Летящий не мог сам мне столько рассказать, но я, честное слово, не уловил, что беседую с мозгом самозаводов.

— Дело в том, что с ним ты не был в прямом контакте, а читал его подсознание. И через мозг самозаводов заполнял, можно сказать, автоматически все пробелы в знаниях изыскателя.

— Значит, изыскатель не знал многого из того, что я тебе рассказал?

— Очевидно. Здесь нет ничего удивительного.

— И кастеройяне никогда не узнают настоящей правды.

— Если очень захотят, то обязательно узнают. Но это уже не наше дело.

— Дедушка, ты специально опередил меня. Ты же знаешь, что я тебя буду просить помочь им.

— Знаешь, Чадко, я и сам думал, что необходимо помочь. Но Тайф Ломи оказался достаточно смелым, рассудительным и волевым человеком. Такому помощь не нужна. Он справится сам.

— Ты уверен?

— Все зависит от ситуации. И ты же сам видишь! Они еще не сложили оружие. Они ищут. Стараются. Ошибаются.

Во многом поступают неверно. Но продолжают борьбу. Стремятся разорвать сложную связь с самозаводами.

— Но…

— Вот когда они сами все поймут — и кастеройяне, и самозаводы, — тогда и решится их совместная проблема. В другой раз, может быть, мы поговорим подробнее… Кстати, ты, я вижу, забыл, что прогулка наша подходит к концу. Впереди вечер, а ты еще не выполнил ни одного обязательного урока. Я уже молчу про необязательные…

— Ты знаешь, что я все сделаю.

— Вот и отлично.

Эпилог

КОРРЕСПОНДЕНТ: Вы рассказали почитателям нашего телепатического журнала много интересного и… и поучительного. Вы пережили так много! Вам удалось восстановить себя практически полностью…

ТАЙФ ЛОМИ (перебивает): Потому что у меня неплохие природные данные. (Смеется.) Я всегда верил в собственные силы… И еще во многом благодаря своевременной помощи со стороны межзвездников — могущественной расы Галактионов… Точнее, ее представителей… Общаясь между собой, они называли друг друга — Дед и Внук.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Это, безусловно, очень интересно, возможно, мы когда-нибудь еще вернемся к этой теме.

ТАЙФ ЛОМИ (с хитрецой): Кто знает…

КОРРЕСПОНДЕНТ: Лучшие годы своей жизни вы отдали самоотверженной работе на благо подсобного отдела, на благо идеалов Соединения… Собираетесь ли вы и в дальнейшем трудиться там?

ТАЙФ ЛОМИ: Не знаю. Надо хорошенько подумать. Во всяком случае, будущее расставит правильные акценты… Но пока что я не мыслю своего существования вне Соединения, без связи с ним. Поэтому еще буду там работать… Правда, теперь уже в новом качестве.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Нам это известно, мы поздравляем вас с назначением на новую высокую должность. Кстати, интересно было бы узнать ваше мнение о Сутто Бруинге и Око-лонге…

ТАЙФ ЛОМИ: Сутто Бруинг и Око-лонг — два противоположных и независимых… не знаю, как правильнее сказать… представителя иных времен, иных цивилизаций, что ли… Хотя оба они появились в нашем мире одним и тем же путем: их подкинули нам небезызвестные слепачи. Это подтверждает и расшифровка засекреченной ранее информации, считанной с блоков, на которых были записаны подсознательные воспоминания Око-лонга и Сутто Бруинга. Впрочем, наши слушатели об этом уже знают. Пока еще неизвестно, Око-лонг и Сутто Бруинг — две стороны одной медали или же только одна ее сторона. Нам еще надо будет четко определить это. Короче, впереди — большая и сложная работа. Но тем не менее уже сегодня абсолютно ясно, что и тот, и другой — исчезли. И если бы не отсутствие на сегодняшний день всего того автоматизированного комплекса, который был связан с регистраторами Лабиринта Времени, мы бы знали наверняка: ушли Сутто Бруинг и Око-лонг в Лабиринт или нет. Теперь же, когда так сильно изменился образ нашей жизни, ответить на эти вопросы будет чрезвычайно сложно. Лабиринт Времени — вот тот единственный свидетель, который способен пролить свет на многие загадки.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Лабиринт Времени? А вы не собираетесь всерьез заняться Лабиринтом?

ТАЙФ ЛОМИ (уклончиво): Время покажет…

КОРРЕСПОНДЕНТ: Многие задают нам вопросы о таинственном и якобы всемогущем Одиноком Охотнике…

ТАЙФ ЛОМИ (задумчиво): Во Вселенной так много тайн! Я думаю, Одинокий Охотник — это просто непонятное нам явление природы. Хотя чем оно конкретно вызвано, мы пока не знаем. Возможно, когда-нибудь мы его обстоятельно и всесторонне изучим. И объясним. Хотя лично я глубоко в этом сомневаюсь.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Почему вы так думаете?

ТАЙФ ЛОМИ (с улыбкой): Потому что мы еще хорошенько не изучили самих себя. Мы даже не подозреваем о тех скрытых, поистине безграничных потенциальных возможностях, которые присутствуют в нас. Но дать им раскрыться может далеко не каждый: не так-то легко подобрать ключ к собственным интеллектуальным способностям. Еще сложнее выйти, так сказать, на уровень понимания Гармонии Космоса. Вот почему прежде всего мы должны познать самих себя. А потом уже заниматься, скажем, проблемами, связанными с явлениями Одинокого Охотника, и многими другими.

КОРРЕСПОНДЕНТ (уточняет): Конечно, это только ваша точка зрения?

ТАЙФ ЛОМИ: Разумеется. Я никому ее не навязываю. Истина всегда одна, но каждый идет к ней своим путем. И вовсе не по широкой, легкой и проторенной дороге…

КОРРЕСПОНДЕНТ: А что вы скажете о проблеме самозаводов? Она все еще существует, как вы считаете?

ТАЙФ ЛОМИ: Я хотел бы сказать, что проблема, безусловно, существует. Но теперь в другом ракурсе. Несколько в ином аспекте. Раньше, когда мы, в Соединении, были заняты проблемами «тихого бунта» самозаводов, нас интересовали причины этого, способы устранения этих причин да и самих самозаводов тоже. В то время мы, к сожалению, не знали даже местонахождения самозаводов, их мозгового центра, и системы в целом. Теперь положение изменилось, и это обнадеживает. Многие вопросы просто перестали существовать. И поэтому мы можем с уверенностью продолжать наше постоянное, ни на секунду не прекращающееся движение по пути прогресса. Причем во многом совершенно иными методами, используя индивидуальные особенности, скрытые возможности, исторические традиции, значительная часть которых за последнее столетие была, к сожалению, основательно забыта. Самосовершенствование — вот, на мой взгляд, краеугольный камень нашего будущего прогресса. Ведь нынче ни на одной планете империи Кастеройя самозаводов не существует. Теперь все самозаводы находятся внутри нас!

Рассказы

Псевдо

К последней субботе января Толли Маар чертовски устал. Просыпаться было трудно.

Вся жизнь Толли пропиталась обыденной повседневностью, надоевшей суетой и невольной досадой на то, что жена не понимала его. Он не мог написать за несколько часов сносный пейзаж акварелью. Он не мог сочинить хотя бы детскую песенку. Он не мог придумать даже элементарное четверостишие к празднику. Он мог запросто сходить в универсам за продуктами. Он мог вовремя сдать белье в стирку. Он мог кое-как произвести уборку в квартире. Зато все свои свободные вечера проводил в комнате-коллекции, где хранились десятки, а то и сотни всевозможных часов разных времен, стран и народов.

Его жену звали Йулла Лас-Маар. Длинные светлые волосы, зеркальные глаза, полноватые ноги… В общем-то, она нравилась Толли. Она могла часами просиживать у настенного телевизора. Она могла без труда приготовить вкусный и питательный обед. Она могла с интересом просмотреть все пьесы сезона в драматическом театре. Она не могла заставить себя продолжать учебу после двенадцатилетки. Она не могла появиться на работе, не зайдя перед этим в парикмахерскую высшего класса. Она не могла терпеть комнатуколлекцию с ее, как считала Йулла, никому не нужными дурацкими часами. «Бух, бух, бух…»

Все-таки трудно просыпаться рано!

«Неужели уже утро? — дремал Толли. — Опять не выспался. Наверняка не больше восьми, а уже кого-то вынесло. Ну и паразит! Даже в выходной нельзя отдохнуть! И кто эти ковры придумал? Рассадники пыли».

— Толли, слышишь? — спросила жена. От нее еще пахло сном. — Люди уже ковры выбивают. А ты еще в постели.

— Доброе утро! — Толли повернулся на другой бок.

— Почему бы и тебе не выбить ковер?

— Вот те на! Мы ж недавно выбивали!

— Ну и что? Сам знаешь, сколько пыли в январе!

— Посмотри на часы… — начал было Толли.

— Сколько можно на них смотреть! Как они надоели! — Йулла бойко стянула с него одеяло.

— Только идиоты в такую рань выбивают ковры! — разозлился Толли. Ему ужасно не хотелось вставать. — Сначала надо хотя бы позавтракать…

— Вот пока я приготовлю завтрак, ты и выбей ковер, — настаивала жена.

— Сегодня… я его… выбивать не буду. В другой раз.

— Опять займешься своими пыльными часами? Да пропади они пропадом! — она набросила на плечи халат.

— У меня такое хобби. А у тебя вообще никакого!

— Так ты пойдешь или нет? — она уже не скрывала своего раздражения.

— Я же сказал, что нет. Еще будет время, — Толли с головой закутался в одеяло. — Я не выспался, — пробурчал он.

— Ладно! Завтрак приготовишь сам. А я выбью ковер. Пусть все видят, какой у меня муж! — психанула Йулла.

Толли промолчал. Ему хотелось спать. И дался же ей этот ковер! Он услышал, как захлопнулась дверь. «Бух, бух, бух…»

Йулла Лас-Маар со злостью включила полуавтоматическую выбивалку и теперь двигала ею то вдоль, то поперек.

Январь действительно был слишком пыльным. Медленно всплывало утреннее солнце. Его лучи, словно острые лезвия, рассекали просторное небо. На серебристых узорах ковра играли разноцветные блики.

Внезапно Йулла заметила мелькнувшую рядом человеческую тень. Она обернулась в надежде, что Толли все-таки пришел. Но никого не было.

«Бух, бух, бух…»

«Наверное, достаточно», — наконец решила Йулла, выключая выбивалку. И в этот момент она почувствовала чью-то крепкую руку, которая выхватила полуавтомат стремительно и ловко. Йулла и опомниться не успела, как выбивалка снова застучала по ковру. Опять повалила пыль. И откуда она только бралась?

Удивительное дело! Казалось, выбивалка сама двигалась, создавая вокруг себя облако пыли. Облако шевелилось, уплотнялось, постепенно превращаясь из аморфной массы в нечто цельное, темное, густое. Буквально в считанные минуты вся эта масса приняла узнаваемую форму…

В ужасе Йулла заметила, как нечто, похожее на человека, повернулось к ней, продолжая энергично водить выбивалкой по ковру и с жадностью впитывая пыль.

— Не бойтесь меня, — ровным голосом проговорило создание, шевеля черными губами. В его глазницах затаилась пустота. — Меня зовут Псевдо. Это мой ковер. Я в нем жил всегда, но прежде никак не мог собраться. Спасибо вам, Йулла. Я ваш должник. Как здесь мало пыли! Так трудно стать настоящим! Но я обязательно им стану. Между прочим, вы не забыли номер нашей квартиры?

— Девяносто три, — выдавила пораженная Йулла. В голове у нее все смешалось.

— Вот и отлично. Я бы помог вам отнести ковер, но у меня пока не хватает сил. До встречи, — и он вручил ей выбивалку.

Затем, медленно раскручиваясь, Псевдо оторвался от земли и в мгновение ока исчез в форточке одного из окон девяносто третьей квартиры.

Йулла все еще стояла на том же месте, с трудом соображая, что все-таки произошло.

«А как же Толли? Это ужасно!» — опомнилась Йулла и, скрутив ковер, поспешила домой.

В квартире было тихо. Толли спал. Везде царил удивительный порядок, чистота радовала глаз. Не похоже на то, что Толли успел так быстро все прибрать.

— Толли! Проснись, пожалуйста! — жена нервно трясла его за плечо.

Муж сел на кровати, лениво протирая глаза.

— Когда же ты успел все сделать? — спросила она, все еще держа выбивалку в правой руке.

— Издеваешься? Ведь ковер ты выбивала! Я спал. И пожалуйста, положи на место выбивалку.

— Так не ты прибрал в квартире?

— Не-ет!

— Так ты спал?

— Конечно!

— Боже мой! Просто невероятно!

— Что случилось?

— Сама не знаю… Нет, знаю. Это не ты. Все-таки он. Псевдо.

— Что за чушь ты несешь?

— Куда же он мог деться? — продолжала она, не слушая мужа.

— Кто? — не понимал Толли.

— Кто?

— Да, кто…

— Ну конечно, Псевдо… Трудно в это поверить… Смотри, как все кругом чисто, ни пылинки. — Йулла почему-то даже расстроилась.

Толли смотрел на нее во все глаза. Ему уже хотелось сказать: «Вот что значит не выспаться даже в выходные», но тут в комнате-коллекции что-то щелкнуло.

— Мне кажется… — начала жена.

— Вечно тебе кажется! — перебил ее Толли.

— У тебя в комнате…

— У меня в комнате уникальная коллекция! Толли подошел к дверям и распахнул их. Он остолбенел.

Какой-то мужчина спокойно и неторопливо снимал со стены старинные часы. Это были изумительной красоты часы, правда, с ненадежным механизмом, но таких по «Каталогу антиквара» насчитывалось только пять. Они были настолько ветхими, что даже Толли лишь иногда осмеливался брать их в руки. Поэтому он с ужасом наблюдал за действиями постороннего, боялся помешать ему, почти не надеясь на то, что часы останутся невредимы.

Незнакомец аккуратно поставил часы на стол и, вытянув губы трубочкой, со всех сторон высосал пыль из раскрытого корпуса. Потом, закончив дело, осторожно закрыл их и повесил на то же место.

У Толли потемнело в глазах.

Тем временем неизвестный медленно обернулся и с довольной улыбкой на темном лице проговорил:

— Доброе утро!

Толли даже не нашелся что ответить. Незнакомец продолжил:

— Вы знаете, я и не подозревал, что у меня внутри сформируется такой мощный компрессор.

— Что-о?.. — только и смог выдавить Толли.

— Теперь я могу всасывать пыль ртом. Это истинное удовольствие! Мозг наслаждается, а тело отдыхает! И главное, я смогу носить одежду. Как все люди. Кстати, вам тоже не мешает одеться. Неприлично с самого утра стоять в нижнем белье перед дамой!

Толли словно проглотил язык. Он растерянно посмотрел на жену.

— Действительно, Толли. Хоть бы пижаму одел! — почему-то поддакнула Йулла.

И Толли прорвало:

— Что это за дела такие? Я еще и проснуться не успел, а в доме какой-то посторонний мужчина! Откуда он взялся?

— Я же говорила, что это он, Псевдо!

— Какой еще псевдо?

— Он так назвался!

— Как?

— Псевдо! Это его имя.

— Так вы знакомы?

— Толли, ну пойми же: мы не можем быть знакомы! Он только сейчас образовался из пыли.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил муж, не веря ее словам.

— Я не знаю, как это получилось, но Псевдо всегда был в нашем ковре. Он так сказал.

— Да-да, это мой ковер, мой! — вмешался Псевдо.

— Уже и ковер его, — проговорил Толли, подозревая какой-то подвох.

— Присмотрись к нему внимательнее, — внезапно осенило Йуллу Лас-Маар. — Ведь он ненастоящий! Он сам мне говорил!

Толли недоверчиво посмотрел на незнакомца. Сероватое лицо, грязные руки, бездумные глаза. Что-то мутное было в этом субъекте. Он явно не нравился Толли.

— Да. Я еще не настоящий. Но выгляжу уже лучше, чем вначале! — гордо произнес Псевдо.

— Зачем он здесь? В моей комнате! — повысил голос Толли, раздражаясь все больше.

— Я сама не понимаю, как это могло произойти. Ума не приложу, — оправдывалась жена.

— Очень просто, — вежливо обратился незнакомец к Йулле. — Нужен совершенно безветренный солнечный день, желательно утро, механическая выбивалка любого типа, двор, подобный вашему, и именно то нетерпеливое настроение, с которым вы умудрились выполнить неповторимую комбинацию ударов, создав необходимое электромагнитное поле наэлектризованным ковром. Ну, а ковер… Он всегда был моим.

— Чепуха! — вырвалось у Толли.

— Зачем так обманывать себя? А разумная жизнь каким образом возникла? Вы знаете?

— Дело ясное, — выкрутился Толли и поморщился.

— Никто не знает, как природа здесь распорядилась. Поэтому нельзя не верить в невероятное. Нужно допускать хотя бы ничтожную возможность любого, казалось бы, фантастического события, и вы станете умнее. Ни во что не верят в основном люди недалекие.

Толли, как любой человек, не считал себя ограниченным. Незнакомец же подавлял его. С этой секунды Толли Маар возненавидел непрошеного гостя. Никому не понравится, если кто-то показывает, что он умнее.

— Пусть он и не настоящий, но это мужчина, Йулла! Ведь ты не станешь утверждать, что это женщина? — с издевкой набросился Толли на жену.

— При чем здесь я? Пошел бы сам выбивать, может, была бы женщина, — возмущенно охладила она мужа. — Я вообще не знаю, какого он пола…

— Не надо сомневаться, — вмешался Псевдо. — В ковре был только я один. Я мужчина, — заносчиво добавил он.

— Тебя никто не спрашивает! — взорвался Толли. Лицо его налилось кровью. — Убирайся отсюда вон! Вон отсюда!

— Не надо так кричать и горячиться… — начал было Псевдо.

— Я не нуждаюсь в твоих дурацких советах. Вон!.. — заорал Толли.

— Как это — «вон»? — возразил Псевдо. — Я прожил в этой квартире столько лет, а теперь вдруг «вон»…

— Я вижу, парень, ты ничего не понял, — Толли уже рассвирепел. — Так я тебе сейчас объясню. Говоришь, из пыли получился? Что-то я не встречал подобных мужчин. Знаешь, кто ты? Грязь ты припыленная! Гадость мерзкая! Пакость, ничего не значащая! Сейчас ты у меня все поймешь!

Толли изготовился, заиграл натренированной мускулатурой и с криком бросился на незнакомца.

— Мадам… — успел вымолвить Псевдо как раз в тот момент, когда левая рука Толли в мощном ударе начала медленно утопать в пыльном теле. Свой коронный удар правой в переносицу Толли нанести не успел. Почувствовав неладное, он с трудом, но решительно вырвал свою руку. Молниеносно Толли принял оборонительную стойку и, чтобы сбить противника с толку, неожиданно нанес сильнейший удар правой ногой в горло чужака. Ощущение у него было такое, словно он рубанул по воздуху. Он промахнулся. Удар, еще удар! Стойка. Опять удар! Снова мимо. Все мимо. Стойка. Невероятно!

Йулла с удивлением смотрела, как Псевдо ловко и уверенно, с достоинством парировал удары Толли. Вернее, легко уклонялся от них. Казалось, для этого ему не требовалось никаких усилий.

Псевдо был терпелив и благороден, как истинный мужчина. Толли рядом с ним выглядел мальчишкой.

— Не делайте этого больше, Толли. Никогда, — спокойно сказал Псевдо. — Меня… М-м-м-м… почти невозможно победить.

Теперь Толли все равно не смог бы его ударить. Это становилось очевидным. Он весь кипел, но здравый смысл уже возобладал над эмоциями. Да, таким образом ему с незнакомцем не справиться!

Тем временем этот тип, нагло улыбнувшись Йулле, умчался на кухню. Толли бросился за ним, но того и след простыл. Толли в недоумении уставился на решетку вентиляции. Ему показалось, будто оттуда на него кто-то смотрит.

«Ууу, гадость! Еще и наблюдает!» — подумал Толли.

— Я этого так не оставлю, — произнес он громко, чтобы незнакомец услышал. — Где ярлык от этого ковра? — он уже кричал. — Кто его сделал? Вот накатаю жалобу — как миленькие примчатся и покончат с этим поганым пылеглотом!

Он быстро разыскал коробку из-под печенья, в которой хранились всякие памятки, инструкции и паспорта.

Долго рыться не пришлось. Вот он, желтый ярлык с красной полосой по диагонали.

В нем было все что надо. Номер и адрес магазина. Способы чистки ковра. Его размеры. Другие сведения. Даже какое-то примечание. Оно было набрано до безобразия мелким шрифтом. Нонпарелью.

Толли стал его внимательно читать, еле-еле разбирая знаки и с трудом составляя слова в предложения:

«Данный ковер выпускается двух типов. Первый — простой (ярлык без полосы). Второй — экспериментальный (ярлык с красной полосой по диагонали). Ковры второго типа прошли специальную обработку. При эксплуатации их запрещается выбивать механическим способом. Ковер необходимо чистить обыкновенным пылесосом. За последствия, возникшие в результате неправильного пользования ковром и нарушения настоящей инструкции, фирма-изготовитель и торгующая организация ответственности не несут».

— Вот тебе и последствия! — пробубнил Толли.

— Что? — не поняла жена.

— Они, видите ли, не несут ответственности, — негодовал муж. — Покупателей необходимо предупреждать заранее, а они, понимаете, строчат микроскопическими буквами эти примечания…

Он с отвращением посмотрел на яркую красную полосу вдоль ярлыка. Ему было не до шуток.

«И надо же такому случиться! — подумал Толли. — Совсем недавно выбивал этот ковер, и все было в порядке! Чушь какая-то! Инструкция инструкцией, но при чем здесь чумазый? И вообще, кто он такой? Что ему нужно?»

— Какой ты молодец, Толли! Ловко ты с ним расправился! — как-то неискренне сказала жена. — А куда он делся?

И вдруг из вентиляционного отверстия с шумом прямо на пол спрыгнул Псевдо. На нем был костюм с иголочки, такой же темный пуловер, блестящие черные ботинки, и вообще, его было не узнать. Совсем как настоящий человек. Только кожа у него оставалась слегка серой.

— Мадам, вы меня звали? — вежливо спросил Псевдо. Толли он словно не замечал. Вероятно, ему не хотелось этого.

— Не знаю, — покраснела Йулла. Толли скомкал ярлык и бросил его в угол:

— А я знаю! Кому ты нужен здесь?

— Естественно, не вам, — едко заметил Псевдо. — Вы мне не нравитесь. Мне нравится ваша жена.

Видимо, Псевдо ни на минуту не забывал, что своим появлением на свет он обязан Йулле.

Йулла окончательно растерялась. Неожиданное откровение сразило ее. Толли, в свою очередь, пожалел о том, что редко говорил жене подобные слова.

— Сейчас от тебя мокрое место останется! — вскричал он, хотя сам в это уже мало верил.

— Мокрое место? — испуганно попятился Псевдо-Пыльный. — Да меня… Да я… Меня невозможно победить. Невозможно! И вообще, не пытайтесь от меня избавиться. Напрасная трата сил. Ничто вам не поможет. Да и никто вам не поверит. Слышите? Никто! Разве можно кого-нибудь убедить, что в мире существует такое?.. Зря тратите силы, — повторил Псевдо уже совсем уверенно. Он быстро овладел собой. — Мой вам совет: не выставляйтесь дураком. Никто вам не поможет. Да и к чему так суетиться? Даже если вы сюда кого-нибудь приведете, все окажется бесполезным. Найти меня невозможно. Я спрячусь где угодно. Где мне угодно, — уточнил Псевдо.

Толли ничуть не сожалел о том, что дал возможность испугавшемуся Пыльному выговориться до конца. Он знал теперь много интересного. И он понял, что просто так от этого чумазого ему не избавиться.

И тут его осенило.

Толли быстро схватил со стола кувшин с молоком и, не раздумывая, выплеснул содержимое на Псевдо. Тот ловко увернулся, правда, не успев убрать правую ногу. Брюки мгновенно сморщились, прилипли к телу. Что-то произошло… Внезапно Толли догадался: нога у Псевдо просто-напросто отсырела.

Пыльный с трудом оторвал ее от пола. Гримаса боли исказила его лицо. И не успел Толли облить его снова, как Пыльный уже исчез в вентиляционном отверстии.

— А ты знаешь, — неожиданно сказала Йулла, — все это очень забавно. Толли, неужели и на самом деле этот мужчина будет всегда жить в нашей квартире?

— В своем ли ты уме? — закричал Толли. — Разве это мужчина? Мужчина — из пыли? Да ты, видно, окончательно сошла с ума!

— Ты же не станешь утверждать, что это женщина… — Йулла не осталась в долгу перед мужем.

И с этого дня все в доме пошло по-другому. Сами того не замечая, не отдавая себе отчета, Йулла и Толли мало-помалу свыклись с тем, что в их квартире поселился Псевдо…

В тот вечер Толли задержался на работе позже обычного. Ему не хотелось идти домой, хотя дел было невпроворот: чтобы как-то отвлечься от постоянно преследовавших его мыслей о Пыльном, Толли затеял в ванной ремонт. Жена давно просила его об этом. Она просто мечтала видеть ванную комнату в кафеле.

Уже подходя к дверям своей квартиры, Толли услышал доносившиеся оттуда оживленные голоса, звонкий смех, веселую музыку. Красивый мужской баритон что-то без умолку говорил, говорил, говорил… Временами его перебивали рассыпчатые колокольчики голоса, который Толли никогда не спутал бы ни с каким другим, — его жены. Пока Толли доставал портмоне, звуки неожиданно смолкли. Он торопливо вставил ключ в замочную скважину, распахнул дверь и быстро вошел в квартиру…

В зале царил полумрак. Телевизор работал. Моложавый комментатор с будто бы отполированным лицом («Пора уже мастера вызывать», — с тоской подумал Толли) нудно и однообразно рассуждал о каком-то невероятном природном явлении: за одну ночь гигантский материк бесследно исчез с лица Земли. Это стало настоящей сенсацией. Но Толли до всего этого не было никакого дела.

В креслах, расположенных поодаль друг от друга, сидели Йулла и… Псевдо. Никто не смеялся, не пел, не веселился…

Увидев Толли, Пыльный сразу же поднялся из кресла и, изящным движением стряхнув несуществующие пылинки с элегантного пиджака, сказал с улыбкой:

— Добрый вечер!..

— Добрый? Так говорите «добрый»? — взорвался Толли, перебивая Пыльного. — Йулла, до каких пор этот… этот будет находиться в моем доме?

Он побагровел от бешенства. Ужасно ломило виски. Сердце стучало, словно старинные часы из комнаты-коллекции, в которой Толли появлялся теперь все реже.

— Чем кричать зря, лучше приходил бы пораньше с работы. Сколько можно заниматься этим ремонтом! — упрекнула его Йулла.

Толли с раздражением отметил, что в прежние времена в подобных случаях жена относилась к нему с пониманием.

Неужели паршивец Псевдо так на нее влияет? «А может, — мелькнула у Толли страшная догадка, — Пыльный исполняет все ее прихоти и удовлетворяет… э-э-э… любые ее капризы?»

— Впрочем, я ни в чем тебя не упрекаю. И даже понимаю, — сказала Йулла, мило улыбаясь и поправляя и без того безукоризненную прическу.

«Интересно, когда она успела сходить в парикмахерскую? Или же… это опять… Пыльный-Псевдо расстарался? Может быть, он не только парикмахер, но и на психику способен влиять?»

— Я тоже, — вставил Псевдо.

«А-а-а, пропади все пропадом, — устало подумал Толли. — Ну и черт с ним, с этим Псевдо. Чихать я на него хотел. Все равно он не человек. Из пыли. Из обыкновенной пыли… Сейчас бы поужинать…»

— Ужин на столе! — распорядился Псевдо, уже оказавшись на кухне.

Толли метнулся туда, отнюдь не испытывая расположения к этому нахалу, а злорадно предвкушая удовольствие, с которым он запустит в Псевдо тарелку с супом, хотя это теперь не могло дать ожидаемого эффекта. Но… Но того и след простыл. Вероятно, как обычно, скрылся в вентиляционном отверстии.

— Гад! — зло сказал Толли. Чувства боролись в нем. — Гад пыльный. Пыловек вездесущий!

— Что ты ворчишь, милый? — на кухню впорхнула Йулла. — Разве суп остыл?

— Суп нормальный, — буркнул муж. Он уже ел. — И пыли в нем не чувствуется.

— Ну что ты! Везде чистота, — с ухмылкой ответила Йулла.

— Надоела мне эта чистота, кругом ни пылинки! — продолжал злиться Толли.

— Ты, может быть, не здоров? Такой вспыльчивый, такой раздраженный…

— Здоров я! — ответил Толли.

— Тогда надеюсь, что, наконец-то, сегодня ты починишь кран в ванной? Коснуться невозможно: чуть тронешь — вода фонтаном бьет! Так и соседей недолго затопить!

— Я же тебе объяснял, что сосед приедет только через две недели. А его жена не знает, куда он положил инструмент. Перекрывается вода — и ладно…

— Хороший хозяин имеет свой комплект ключей, — раздался голос Псевдо.

Толли почти привык к подобным выходкам Пыльного. Тот постоянно совал свой нос во все дела.

«Вот наглец! Так не долго дождаться того, что этот тип станет здесь и краны чинить! Хотя, наверное, не очень-то ему приятно с водой возиться! Правда, иммунитет у него прямо-таки по-бешеному вырабатывается!» — думал Толли.

Ничего такого он допустить не мог. Не хватало, чтобы при живом муже здесь вовсю хозяйничал этот «дамский угодник», который нагло поселился в его доме и никуда не собирается уходить.

Теперь Толли хватался за всякие дела в своей собственной квартире, чтобы утвердиться. Ох, как ему все это надоело!

Толли поймал себя на мысли, что думал о Пыльном как о живом существе, как о человеке и, более того, почти как о любовнике своей жены. Прямо абсурд какой-то! И тем не менее, чувствовал Толли, дело, похоже, обстояло именно так. Если Пыльный не уходит сам, Толли в лепешку разобьется, но заставит его сделать это. Ясно одно: им вдвоем в этой квартире не жить!

Однажды вечером жена спросила у мужа:

— Толли, почему ты совсем не обращаешь внимания на то, что этот тип ухаживает за мной?

— Ну и что? Тебе, наверное, приятно.

— Не мудри. Неужели тебе все равно?

— А тебе?

— Даже интересно, как ты запросто уступаешь ему первенство.

— Он вскружил тебе голову. Очнись!

— Зря ты так думаешь, — Йулле не понравилась реплика Толли. — По-моему, в этом Пыльном все больше проявляется какая-то другая, пока еще не совсем понятная мне сторона.

— Ну, тебе должны быть видны все его стороны.

— Почему это? — вспылила жена. Толли действительно перегнул.

— Потому что он тебя обхаживает, прямо скажем, не теряя времени даром.

— Но ты же знаешь, что я — женщина независимая, и сколько меня не обха…

— Да, да, да. Не надо мне объяснять, что вы, женщины, давно переступили порог зависимости и всякое такое.

— Нет, я действительно такая…

— Смотри, как бы ты позже по-другому не заговорила!

— По-моему, ты не только не понимаешь, куда катишься, но и совершенно не думаешь о наших отношениях.

— Какие еще у нас могут быть отношения? Мы ведь давно женаты!

— А ты думаешь, женился — и все? Зарегистрировал брак — и делу конец?

— Одумайся! До чего ты дошла в своих рассуждениях!

— Ты становишься невыносимым, Толли. Злой, неуравновешенный. Я думаю, пора приспособиться к Пыльному. Он совсем неплохой. Если ты с ним поладишь, то, мне кажется, многое упростится.

— Мне не совсем понятно твое отношение к нему. Похоже, ты привыкла к Пыльному. По-настоящему.

«К ненастоящему — по-настоящему», — подумал Толли.

— А что плохого в том, что Псевдо поселился у нас? — искренне удивилась Йулла. — Если перешагнуть порог неприязни, то не так уж он плох, этот Псевдо.

— Когда я стану настоящим, то вы меня совсем не узнаете. Я буду просто великолепен! — вклинился, как всегда в последнее время, Пыльный.

— Что ни говори, а пользу он уже приносит, причем совершенно бескорыстно, — продолжала Йулла, не обращая на реплику никакого внимания.

— Ты уверена, что это так?

— Неужели ты меня ревнуешь, Толли? — попыталась Йулла снова замкнуть круг.

— Опять двадцать пять! Я не могу ответить тебе на этот вопрос. Да и не хочу.

— Не забывайте: вы мне нравитесь, Йулла. Вы мне очень нравитесь! — снова занахальничал Псевдо.

— Как знаешь, — сказала Йулла мужу. — Но будь хоть немного терпимее к нему!

— Это мое дело!

— Ну, вот и поговорили.

— Не знаю. Разве это разговор? Меня не покидает чувство какого-то постоянного, никому не нужного соперничества с ним…

— Я получаю от этого немалое удовольствие, — перебил Псевдо. — Мы все должны совершенствоваться!

— Так значит, Толли, ты все-таки обратил внимание на то, что Псевдо расположен ко мне?

— Да я об этом давно уже говорю! — радостно ляпнул Пыльный.

— Зря ты мучаешься, Йулла. Все и так очевидно. Просто я не обращаю на Псевдо внимания. Кто он такой?

— Ты просто привык к нашим стабильным отношениям. Тебе что-то кажется — вот ты и злишься. Но подумай: зачем?

— Ерунда! Этот Пыльный мне надоел! Особенно, когда начинает умничать.

— Вот уж не скажи! Наоборот, он заставляет нас постоянно переосмысливать самих себя.

— Разве?

— Неужели ты не хочешь понять?

— Надоело мне все.

— Как — надоело? Может быть, и я тоже тебе надоела?

— При чем тут это?

— Мне кажется, вся история с Пыльным имеет положительный результат. И прежде всего для тебя. Ну, как ты не можешь осознать, что нельзя останавливаться на полпути даже в семейных отношениях? Печать в свидетельстве о браке — одно. Но мы должны постоянно завоевывать друг друга. Для этого нам необходимо все время думать. Думать о том, что мы значим как муж и жена. Что мы готовы дать друг другу.

— Возмутительно, — тихо сказал Толли. — Какой-то нечеловек появляется в доме, лезет во все семейные дела, суется куда не надо безо всякого на то права, а я должен тут выкручиваться из ситуаций, которые он для меня создает, и доказывать своей собственной жене, что я — это я. Поэтому не мы должны стараться, как ты это преподнесла, а на самом деле — только я один. Ты хочешь, чтобы я… один… да? А ты? Опять в стороне? Ловко все у тебя получается!

— У нас, — вставил Пыльный.

— Вот-вот, — не выдержал Толли. — Вы уже как одно целое!

— Тебе все кажется, — ответила Йулла. — Ну, разве можно так обобщать?

— А разве можно сравнивать нас? И вообще, я вижу, что мы не понимаем друг друга. Возможно, я ошибаюсь. Впрочем, время покажет.

— Очень жаль, что все так получается. Видимо, мы еще не готовы…

— Вероятно…

— Кстати, я надеюсь, ты не забыл, что послезавтра мы идем в театр? — резко переменила тему разговора Йулла.

— В театр? Послезавтра?..

— Как же ты можешь…

— Ты понимаешь, как раз на послезавтра мне назначили важную встречу в «Антикваре»! И именно на вечер.

— Опять эти проклятые часы! — воскликнула Йулла. — Нет, это становится просто невыносимым!

— Нехорошо! — вставил Псевдо, подражая Йулле. — Как же так? Значит, жена уже не в счет?

— Заткнись! — крикнул Толли. Это было уже слишком!

— Это уже слишком! — искренне возмутилась Йулла. — Ну и сиди здесь со своими часами. А я и одна могу пойти…

— Зачем же идти одной? А я? Я для чего? — внезапно предложил свои услуги Пыльный.

— С тобой? В театр? С удовольствием! — Толли понял, что эти слова жены предназначались для него. Но что, что он мог поделать? «Антиквар» для него, конечно же, был важнее.

— С таким пропыленным лицом? В театр? Хорошенькое дело! — язвительно изрек Толли.

— Я могу сделать его светлее, — уверенно заявил Псевдо. — Скоро я буду совсем как настоящий, не отличишь…

— И каким же образом?

— В ванной пять мешков белого цемента. Я их нашел. Зачем вам столько?

— Какое тебе дело? Запас беды не чинит, — разозлился Толли Маар.

— Этим цементом можно… всю квартиру… кафелем выложить… и еще мне останется, — от волнения Пыльный начал говорить сбивчиво. Его разве что не трясло. — Пойду… в ванную… Не могу ббо… ббольше…

Псевдо бросился в ванную, а Толли, не теряя времени, — за ним.

— Только полмешка! Не больше! — крикнул Толли, чувствуя свою беспомощность, но жадность брала свое.

— Да мне и кастрюли хватит, — уже спокойнее ответил беспокойный «квартирант».

Толли с удивлением и неприязнью наблюдал за Пыльным. Ничего подобного ему еще не приходилось видеть. А ведь Толли полагал, что он достаточно хорошо изучил своего гостя!

Было непонятно, Псевдо поглощал цемент или наоборот: цемент поглощал Пыльного… Псевдо, раздевшись по пояс, не замечая ничего вокруг, топтался по своей же одежде, и горстями хватая белый цемент, как бы обливался им, купался в нем, втирал его в себя, получая истинное наслаждение. Толли казалось, что Пыльный пребывал в каком-то непонятном экстазе, состоянии эйфории. Несмотря на кажущуюся хаотичность движений, все было подчинено единому внутреннему ритму. Ни одна пылинка не пропадала зря. Воздух был чист. Все, буквально все впитывал Пыльный. Руки его — и это с изумлением отметил Толли Маар — растворялись в цементе, будто снег, опущенный в кипяток. Цемент катастрофически исчезал. Цвет кожи у Пыльного становился все светлее, словно у настоящего человека…

— Все, все! Пора кончать! Сколько можно! Уже достаточно! — заорал Толли, выталкивая Псевдо из ванной.

— Вот оно, настоящее! — задыхался тот. — Хорошо! Честное слово, хорошо! Зачем ему столько цемента? Мне он нужнее. Я бы распорядился им по-другому. Ничего он не понимает, этот Толли. Он вообще не понимает, для чего нужен цемент. Белый цемент. Ну, я еще доберусь до него. Весь использую. Цемент мне еще нужен…

Как-то вечером жена сказала:

— По-моему, Толли, ты уже привык к нашему постояльцу.

— Ты хочешь сказать, к Псевдо? — переспросил Толли, ковыряясь в часах. Изящный футляр он бережно поставил прямо на ковер. Это были те самые часы, которые неделю назад он удачно приобрел в «Антикваре». В ту самую пятницу, когда жена с Пыльным смотрели премьеру спектакля «Парящий прах».

— А ты что, себя считаешь постояльцем?

— Честно говоря, — спокойно произнес он, — теперь трудно понять, кто из нас тут гость. Он или я…

— Интересная точка зрения! Хотя я думаю иначе!

— А мне казалось, ты про меня забыла!

— Нет, Толли. Все не так просто. Ты никогда не понимал меня. Ты вообще женщин не понимаешь. Ведь я же женщина, Толли, слышишь, женщина!

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты знаешь, мне становится страшно. Мне страшно за нас.

— За нас? — Толли внимательно посмотрел на свою жену. Она действительно о чем-то переживала, была чем-то озабочена. Похоже, она искала у Толли поддержки. Давно он ее такой не видел.

«Что-то случилось», — подумал Толли.

— Не знаю, может быть, и я виновата, — начала Йулла. — Я хотела как лучше, но вижу, что из этого ничего не выходит. Ты твердокож, словно… Словно тебе все безразлично. Я безразлична тебе? Я не нужна тебе? Что же тебе нужно? Кто тебе нужен?

— Да я… Я и сам…

— Не знаю. Ты совсем не замечаешь меня, не помогаешь мне. Думаешь, мне только и надо, чтобы в квартире всегда чисто было? Разве это главное? Подумай обо мне. Подумай о том, что нам нужно.

— Нам? Да я…

— Что ты? Что ты? Ты вот сидишь в своей комнате и ничего не замечаешь. А между тем все зашло так далеко, что больше я не могу это выносить.

— Ты же сама просила, чтобы я был терпимее к Псевдо! Вот я…

— Мало ли о чем я просила! А ты-то, ты сам?.. Где же ты был?

— Я?

— Да, ты. Ты! Ты, Толли. Псевдо ухаживает за мной. И не просто ухаживает. Он прямо-таки преследует меня! А ведь я не этого хотела! Я хотела, чтобы в тебе проснулось чувство ревности! Чтобы ты крепче любил меня! По-настоящему. Так, как в других семьях!

Она расплакалась.

— На надо, перестань, — Толли обнял ее. Потом усадил в кресло.

Йулла вытерла слезы платочком. Щеки у нее были красные. Губы дрожали. Наконец она справилась со своими чувствами и, успокоившись, продолжила:

— Мне трудно. Трудно, как никогда. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что нам делать. Нам с тобой… Все началось с театра. В тот раз, когда мы с этим Псевдо возвратились домой, я пошла спать. И вот, переодеваясь ко сну, как обычно, при свете ночника, я заметила за окном силуэт Псевдо. Представляешь? Он висел в воздухе и подглядывал за мной.

Я не знаю, как ты это расценишь, но вчера вечером, например, он пытался меня обнять. А однажды он меня так схватил в коридоре, что… чуть не стошнило… Он мне противен, Толли. Ты не представляешь, как я его ненавижу! И наконец, сегодня он сделал мне предложение! Он говорит, что теперь, когда он стал настоящим, то справится с тобой в два счета! А ты… Ты сидишь тут как последний болван и ждешь, чтобы я тебе все объяснила!

— Ну и что? Если он стал настоящим, то почему бы тебе действительно не выйти за него замуж? Он же такой правильный, все знает, все умеет! — выпалил Толли Маар.

У Йуллы даже рот приоткрылся от удивления. Так ошибиться в своем собственном муже! В человеке, с которым она столько прожила!

— Ты идиот! — она в отчаянии выбежала из комнаты. Толли отложил часы в сторону. Теперь ему было не до них. Внутри у него все кипело, но он продолжал невозмутимо сидеть в своем кресле.

И вдруг в комнату вошел Псевдо.

— Вы действительно приняли самое правильное, разумное решение, — похвалил он Толли. — Честно говоря, я по-настоящему люблю вашу жену. Кстати, с ней я уже обо всем договорился. Осталось только решить пару пустяковых вопросов.

— О чем тут рассуждать? — спокойно ответил Толли. — Все и так понятно. Забирайте свой ковер — и убирайтесь отсюда. Куда хотите! И вы, и Йулла!

— Ну зачем же такие крайности? — Псевдо, казалось, был искренне удивлен.

— Это не крайности, — возразил Толли Маар. — Таков закон. Не я тебя выбрал — она. А ты — ее…

— Да мы здесь прекрасно уживемся втроем! Мы здесь все поместимся! Квартира большая, планировка хорошая, места хватит! — заулыбался Псевдо.

— Это не так, — настаивал Толли. — Вы должны уйти отсюда. Единственное, что я могу предложить в качестве свадебного подарка — так это цемент. Замечательный белый цемент. Можешь забрать его весь. Теперь он мне не нужен. Не думай, что я пекусь о твоем благе. Ты мне противен, — сказал Толли резко. — Но, может, ты действительно станешь настоящим? И тогда, кто знает, может, мне не будет так неприятно, как теперь.

— Сейчас… Сейчас… Только одну минуту… Только одну… Вы меня совсем не узнаете… Я стану по-настоящему настоящим… Лучшего подарка и быть не могло… — Псевдо бросился в ванную. Он весь дрожал от возбуждения, предвкушая огромное удовольствие. — Она не сможет не полюбить… Она полюбит…

— Безумец! — пробормотал Толли Маар, спокойно выходя в просторный коридор. Он подошел к зеркалу и некоторое время внимательно рассматривал себя, а затем решительно направился к ванной. Пора!

Дверь оказалась заперта. Но это не смутило Толли. Он знал, что делал. Толли Маар уже давно все продумал.

Толли легким и уверенным движением снял дверь с завес, предварительно вытащив из них шплинты.

Весь цемент был в ванне. Он бурлил, словно в нем скрывалась какая-то неведомая сила. Толли не ошибся: Псевдо не смог устоять перед искушением и теперь целиком, с головой, как был — в костюме — барахтался в этом цементе, проникая сквозь него, наслаждаясь им, растворяясь в нем в слепом исступлении.

Не раздумывая, Толли резко сорвал испорченный кран. Вода хлынула бурным потоком. Еще мгновение — и Толли, высыпав из мешка заготовленный заранее песок, толстенной палкой принялся с безумием размешивать жижу. Затем резко отвел неисправный кран в сторону. Теперь Толли по щиколотку стоял в воде, что, впрочем, его ничуть не смущало. Как не смущали его нечеловеческие крики и вопли Псевдо, в ужасе пытавшегося выбраться из ванны: тот не желал быть заживо погребенным, замурованным навечно в бетон, стать памятником самому себе. Но несмотря на все попытки Псевдо освободиться, ему удалось только приподнять тело над поверхностью твердеющего раствора на одну треть. Даже свои руки Пыльный не смог вытащить. Все его лицо превратилось в сплошную твердеющую маску. Наконец он застыл. Раствор окаменел. Не зря Толли добавил в цемент сухой отвердитель.

Только теперь он отступил назад и увидел стоявшую в дверях Йуллу. Лицо ее было спокойным.

На всю квартиру гремел телевизор. Под ногами хлюпало. В центре коридора прямо за Йуллой плавал легкий футляр от новых часов. Произошло почти наводнение. Толли осмотрелся, а потом плотно закрутил вентиль водопровода. Разумеется, тише не стало. Оглушало вечернее телешоу. Йулла по-прежнему молчала. Толли забрался на край ванны и достал с верхней полки совершенно новенький смеситель. Комплект специальных сантехнических ключей лежал в углу под ванной, рядом с электронасосом. Толли шагнул прямо в воду и нагнулся за ключами.

«Что ж это я, — вдруг подумал он, снова взглянув на насос, — кругом вода, просто море воды, а я надумал краны менять…»

— Толли! Он так кричал, так орал, что мне пришлось включить телевизор на полную громкость, — заговорила Йулла.

— Я тебя ни в чем не виню. Он сам во всем виноват, — ответил Толли, протягивая ей вилку для подключения электронасоса и соображая, как лучше разложить шланги.

Вдруг музыка резко оборвалась, и раздался позывной телезаставки «Экспресс-информация».

— Дорогие телезрители, — громыхнуло из телевизора. — Сразу к делу, друзья. Только что мы получили очередное экстренное сообщение. Победа, друзья! Большая, так нам всем необходимая победа достигнута в области преобразования и укрепления жизни нашей планеты. Вы хорошо знаете, как много заботы и внимания все мы уделяем созданию и сохранению морально устойчивой и физически здоровой семьи. Эта проблема стала особенно актуальна в нашем столетии, столетии полной эмансипации женщин. Все мы давно привыкли наши успехи связывать с основанным на научном предвидении, небывалом по своим технологическим масштабам и рассчитанным на долгие годы планом продвижения вперед. Друзья, всего лишь несколько минут назад завершился тщательно продуманный эксперимент. Многие трудились над разработкой методики, ее внедрением и оценкой возможных последствий. Привлекалось большое число самых различных специалистов науки и техники. Правда, как в любом масштабном мероприятии, в процессе эксперимента не обошлось и без некоторых издержек. Прежде всего психологического порядка. Не к каждой семье удалось оптимально подобрать вид и степень воздействия. Но цель, благороднейшая цель, которую все мы ставили перед собой, достигнута. И вот теперь, друзья, спешу сообщить, что Высший Статистический Институт провел доскональный подсчет всех официально зарегистрированных браков и рассчитал вероятность их расторжения. Результат потрясающий! Ближайшие 25 лет у нас не будет ни одного развода. А это значит, что все молодые пары встретят свою серебряную свадьбу. Телевидение поздравляет всех счастливых молодоженов. С победой, друзья!

Шоу взорвалось многоцветной и многозвучной пара-мозаикой. Толли и Йулла многозначительно переглянулись.

— А вот на Земле все совсем по-другому. Не так, как здесь. Лучше. Может, нам следует полететь туда? — Йулла заглянула мужу в глаза. И, не получив ответа, добавила: — Ты знаешь, Толли, я вспомнила! Тогда во дворе, когда я выбивала ковер, ведь сначала появилась человеческая тень, а потом уже тот образовался из пыли. Точно. И окно он сразу нашел.

— Эксперимент, значит… — перебил ее Толли. — Хорошенькое дело. 25 лет без разводов! Если действительно будет так, то… То твои идеи о переосмыслении себя и друг друга как главной основы семьи летят к черту. Зачем задумываться и мучиться, если всем уже прописана серебряная свадьба? Это, пожалуй, похлестче печати в брачном свидетельстве…

— Неужели так все и будет? — удивилась Йулла.

— Представляешь? 25 лет! Показатель просто ошеломляющий!.. А воды-то, воды! — вдруг вскричал Толли. — Теперь ванну точно менять придется!

Они бросились в ванную.

— Толли, смотри! — выкрикнула Йулла.

На высыхающем лице-камне бывшего Псевдо образовался небольшой вращающийся пылевой волчок, который стремительно поднялся в воздух и исчез в вентиляционном отверстии.

Призрак времени

Дежурный, как обычно, вежливо поздоровался с Лацци и передал ему контрольный пакет воскресных шифров помещений института. Лацци слегка волновался, но дежурный ничего не заметил. И вообще, Лацци показалось, что он где-то видел этого человека. Возможно, здесь, в институте.

Его вдруг осенило: конечно, здесь. Ведь все научные сотрудники постоянно дежурят по графику. Когда-то он и сам дежурил, чтобы заниматься своим делом почаще. Позже он добился разрешения работать без выходных.

Лацци расписался в Журнале Ответственности и неторопливо направился в зал своей лаборатории. По пути у него возникло ощущение чего-то необычного в сегодняшнем дне. Конечно же, такой день трудно было считать обычным. Он являлся чуть ли не итогом всей его жизни.

Лацци почему-то казалось, что он уже когда-то шел точно также, как сейчас: не вчера, не позавчера, а давным-давно.

— Чушь какая-то! Давно — это когда же? — произнес он вслух.

Но он не знал этого. Десять, пятнадцать или двадцать лет… Нет, вздор! Лацци не помнил такого. Значит, лет сорок или пятьдесят. Не меньше. Опять ерунда! Ведь тогда он не работал здесь. Шалят нервы. Как всегда, не к месту.

— Та-ак, — протянул Лацци. — Этого еще не хватало! Ему надо было по-быстрому и незаметно переправить к себе в лабораторию два эталонных контейнера сжатого пространства. Они были просто необходимы ему для удачного завершения эксперимента. Это количество пространства давал окончательный расчет преобразования времени.

Контейнеры находились в лаборатории материальной Вселенной. «Интересно, — подумал Лацци, — почему она так называется? Неужели есть нематериальные вселенные? Хотя всякое бывает».

Лацци делал свое дело, и ему было, в общем-то, не до названий. Но все-таки, как-то страшновато. Он не мог предвидеть последствий обращения времени. Было страшно не за кого-то вообще, а прежде всего за себя. Вдруг он не найдет то, что ищет. Вдруг опять пропустит. Он никогда не думал всерьез о том, чем это может кончиться. Лацци настолько верил в себя, что исключал неудачу. Однако, если что-то не удастся, то его непременно найдут, и тогда все узнают правду: что он, Лацци, перевернул время…

Впрочем, об этом лучше не думать. Он обязательно добьется своего.

Но неизвестность настораживала его. Он никогда раньше не испытывал подобного чувства. Однако отказаться от эксперимента казалось еще страшнее. Это означало бы, что все зря. Вся жизнь впустую. Тем не менее он верил, что сможет заново прожить свою жизнь. Эта мысль не раз приходила Лацци на ум: прожить еще раз, а потом вновь вернуться и опять прожить. Опять, опять и снова опять. С ума можно сойти! Похоже на вечность…

Но почему Лацци решил, что резервные компоненты сжатого пространства находятся в эталонных контейнерах, к тому же именно в этой лаборатории?

Лацци не спеша переправил контейнеры к себе, в центральный зал. Он хорошо знал, что никогда прежде не заходил сюда, но отлично помнил: контейнеры находятся именно здесь. Это настораживало. Невозможно помнить то, чего никогда не было. Да. Но сейчас не до выяснения этих причин, дурацких противоречий. Главной была цель. Результат.

В центральном зале оказался тот самый дежурный. Лацци взглянул на него в недоумении. Правилами не запрещалось, чтобы дежурный время от времени осматривал хотя бы залы-полушарии.

— Что-нибудь случилось? — спросил Лацци у дежурного, полагая, что тот — не помеха ему в деле.

— Необходимо, чтобы вы оформили накладную на два объема сжатого пространства. Ведь у вас нет даже заявки на эти компоненты!

Лацци не ожидал подобного. Оказывается, дежурный слишком добросовестно нес свою службу, только и всего.

— Конечно, оформим, — ответил Лацци. — Надеюсь, бумаги у вас с собой?

Он решил не спорить со столь требовательным дежурным. Тем на менее ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то знал: именно он в воскресенье использовал резервное сжатое пространство. Это было его какое-то внутреннее стремление — оставаться всегда и во всем незамеченным.

— Вы будете работать, как всегда, без ассистентов? — поинтересовался дежурный, пока Лацци подписывал документы.

— Конечно, — Лацци заметил, что дежурный взглядом ищет место, чтобы присесть: он, видимо, не собирался уходить. Это тоже не запрещалось, хотя и не поощрялось.

— Если вы хотите присутствовать при эксперименте, то лучшего места, чем под куполом, вам не найти, — предложил Лацци дежурному. Он чувствовал, что лучше не спорить с ним.

— Благодарю, но, по-моему, это не имеет особого значения.

— Откровенно говоря, да, — усмехнулся Лацци, а сам подумал: «Интересный парень! Ну прямо как я в молодые годы. О чем же он потом будет рассказывать, когда все перевернется? Вернее, возвратится. А ведь он так молод, что явно не будет существовать в том новом, точнее, старом мире!»

— Знаете что? Вы не стесняйтесь, пожалуйста. Если надо помочь, то я готов, — несколько неожиданно предложил дежурный.

— Мечтаете стать ученым? — съязвил Лацци.

— В этом учреждении даже уборщица похожа на доктора наук, — отшутился дежурный и, как показалось Лацци, не совсем удачно.

— Хорошо, я постараюсь найти для вас достойное занятие, — с иронией ответил Лацци. Ему понравилась сама идея использовать подставное лицо. Предчувствие ответственности не покидало его. Только теперь, перед фактом осуществления задуманного, он вдруг всем своим нутром ощутил какую-то гнетущую тяжесть непомерного долга перед людьми. Лацци захотелось переложить ответственность на кого угодно. Хоть на этого дежурного.

— Я впервые провожу подобный эксперимент и не могу ручаться за его благополучный исход. Поэтому, если вам так уж хочется оказать мне содействие, заполните бланк на присутствие в Зоне Первого Эксперимента, — потребовал Лацци.

Дежурный протянул ему заполненный бланк и сказал:

— Здесь нужна и ваша подпись.

Лацци это опять не понравилось, но он расписался. Три подписи за одни день — многовато! И он вдруг решил: «Раз уж так получается, то ты у меня поработаешь теперь!»

Профессор Лацци расположился за оперативным многофункциональным раздвижным столом и начал готовиться к эксперименту.

Дежурный оказался проворным и весьма сообразительным малым. Он отлично понимал, что от него требовал Лацци, и безукоризненно выполнял все его поручения. Лацци в душе даже пожалел о том, что никогда не имел у себя такого расторопного парня.

Через три часа все было готово. Одному Лацци никогда бы так быстро не управиться. Он хотел было немного передохнуть и даже попытался расслабиться, откинувшись в кресле, но внезапно воспоминания нахлынули на него. Они его буквально захлестнули.

У Лацци появилось такое ощущение, словно вчерашний день опять овладел сознанием. Помимо воли, кадр за кадром перед его глазами прокручивались минувшие события…

…Внезапно Лацци начал заметно слабеть. Из последних сил и с большим трудом он добрался до ближайшего сооружения. Лишь бы не упасть. Только бы устоять. Ухватиться за что-нибудь. Главное — не потерять себя.

Тошнота. Потом сильнейшая рвота начала раздирать его внутренности. Помутневший взор Лацци беспорядочно заметался. Судорожно рванулось все тело. Еще раз. Он удержался. Вновь рывок. Еще сильней. Ужас медленно, но верно охватывал его. При малейшем движении нестерпимая, дикая боль пронизывала все тело. Неведомая сила безжалостно сокрушала. Корчась, Лацци начал все чаще и чаще терять сознание, каждый последующий раз все с большим трудом приходя в себя. Руки онемели. Только бы перетерпеть. Силы, казалось, покинули его.

И вдруг неожиданная перемена. Нет! Не вдруг, а опять. Точно так же, как в прошлый раз. Нет! Как всегда, раньше. Все прошло, словно ничего и не было. Внезапно Лацци ясно представил себе, что ему теперь делать дальше. Нет! Не внезапно, а опять. Абсолютно так же, как и в прошлый раз. Нет. Как всегда, раньше. Лацци воспрянул духом… И вдруг сквозь пелену пробудившегося сознания он как будто ощутил или даже увидел все свои последующие действия, свою судьбу. Нет! Не вдруг, а опять. Как в прошлый раз. Нет! Как всегда, много раз раньше…

…Он как бы со стороны увидел себя в Течении Времени. Лацци мотнул головой, пытаясь вытряхнуть из сферы своих ощущений галлюцинацию будущего. Все это было пустым воображением. Главной оставалась цель. Именно ее Лацци всегда начинал четко осознавать после каждого такого приступа. Стремление к ней каждый раз наполняло его, казалось, неиссякаемой энергией к действию. Действию вполне обдуманному и весьма целенаправленному.

Лацци не знал, что было первично: вновь обретенные силы, которые порождали уверенность в реализации задуманного, или сама цель, ясность и магическая притягательность которой вскрывали в нем все новые и новые возможности.

После каждого такого прозрения Лацци начинал работать с ошеломляющим энтузиазмом. Он трудился не покладая рук, проявляя незаурядные способности. Время раздвигалось перед ним. Это были его мгновения. Лацци творил почти невозможное, опьяненный своими успехами. Он подчинял себе самого себя без остатка. Цель манила. Цель пленила. Цель дурманила. Цель покоряла. Цель окрыляла.

Но Лацци знал, что когда-нибудь обязательно наступит такое состояние, при котором нить реальных событий начнет путаться и обозначится почти безвыходная ситуация. И вот тогда все опять повторится. Бессилие. Головокружение. Адские муки. Пропасть бешеных ощущений. Тяжелые пятна беспамятства. Нескончаемый поток каких-то непонятных, ненужных переживаний. Внутренние, непостижимые взрывы эмоций. И все это непременно перерастет в могучее спокойствие нервов и разума. Произойдет очередной жизненный бросок. Затем иссякнет этот запас сил, но зато останется крепкая Веха Содеянного, шире приоткроется завеса над тайной своего существования. Цель манила. Цель пленила. Цель дурманила. Цель покоряла. Цель окрыляла.

Где, когда и как зародилась в нем эта необъяснимая пульсация собственной жизни, Лацци не помнил. Не знал. Да и не мог даже представить себе что-нибудь реально возможное.

Лацци считал, что, собственно, ничего особенного с ним никогда и не происходило. Однако он ежедневно, ежечасно, всегда и везде с отчаянием думал о том, что пропустил в своей жизни какой-то необычайно важный момент. Скорее всего, это были не просто мысли, а глубокие убеждения.

Тогда, много лет назад, Лацци не задумывался о подобном. Теперь, спустя десятки лет, сожалел об этом. Давным-давно у него была реальная возможность изменить всю свою судьбу. Сейчас у него осталась лишь мечта. Но она не являлась каким-то несбыточным желанием. Нет. Это была самая настоящая цель. Цель, которую он всегда отчетливо видел, зная все сложнейшие пути ее достижения. Хозяином положения было время. Оно воплощало в конкретные дела задуманное. Точнее, не задуманное, а ворвавшееся в него извне сильное стремление найти свое место в жизни.

Возможность была. Что-то глубоко свое, слишком личное все время скребло, выворачивало и трясло его душу, бросая на подвиг ради самого себя. И Лацци крепко хватался за этот шанс, который дарили ему возникающие время от времени необъяснимые приступы. Может быть, именно в них и заключалась его собственная загадка. Но она всегда оставалась в стороне от столь значительного и очевидного понимания выпавшего ему пути. Однако если бы Лацци спросили, почему он так одержим стремлением изменить свою судьбу, то он не смог бы ответить. Лацци ничего не знал. Все шло своим чередом, помимо его воли. Вернее, его воля и сам порыв действий формировались конкретным видением своего будущего. Будущего обновленной и всесильной судьбы. Будущего, которое всегда пронизывало его насквозь. Будущего, которое он связывал с давно прошедшими событиями своей жизни. И поэтому он снова трудился, не жалея себя. Эта работа никогда не была его призванием. Она являлась проявлением осознанной необходимости вернуть себя. Вернуть к тому моменту своей жизни, когда можно будет все переиначить.

Время! Самый тяжкий фактор столетий. Одна из необузданных реальностей Вселенной. Проникнуть в его суть и поставить на службу бытия сознания — это казалось невыполнимой задачей. Но Лацци уже успел сделать достаточно много, чтобы думать иначе. Он не только мог ускорять или замедлять течение времени, но был уже на грани возможности развернуть его вспять. Туда, где покоилось изменение его судьбы, тот самый момент, в который он верил. Он верил, что сделает решающий шаг: изменит самого себя и все вокруг.

Сознание того, что он обязательно отыщет свой жизненный секрет, иногда кружило ему голову, и Лацци начинал смутно вспоминать неясные события прошлого. Создавалось впечатление, что они прямо здесь, перед ним, совершенно рядом. Надо только осмотреться и быстро выхватить их из множества каждодневных ощущений. В таком состоянии Лацци взвинчивал свои нервы, совершая мощнейший психологический прорыв, в котором все яснее и яснее просматривались эпизоды того, к чему он стремился. Казалось, что еще совсем немного и наступит долгожданное познание самого себя. Стресс воображения продолжался, но окончательной ясности мыслей, чувств и ощущений так и не наступало.

После таких контактов с самим собой Лацци часами смотрел прямо в потолок и словно сквозь него. Отрешенно. Куда-то далеко-далеко. Может быть, в полузабытые годы своей молодости. Он пытался припомнить их до мельчайших деталей. Но нигде и никогда не мог отыскать в них своего ошибочного шага. «Тяжело осознавать, что многое забыто навсегда. Но навсегда ли?» Думая так, Лацци до боли сжимал пальцы в кулаках.

Время. Проклятое время. Оно пожирало все. Таяла память. Сокращался отпущенный Лацци век. И хотя он отлично сознавал, что существует вероятность не успеть завершить свое дело, тем не менее никогда не терял уверенности в успехе своего предприятия.

Параллельно с занятиями минимизации временных процессов в Объединенном научно-исследовательском институте Проблем Времени (ОНИИПВ) Лацци втайне от всех, шаг за шагом продвигался к своей цели. Институт был самым крупным центром в этой области науки и располагал достаточным потенциалом для решения подобных задач.

Лацци уже много лет скрывал свои теоретические и практические успехи по обращению времени назад. Он даже нашел решение одной из главнейших проблем этого процесса, а именно — энергетического обеспечения. Гигантские запасы энергии высвобождались прямо в объектах, подлежащих преобразованию во времени. Вселенная была гениально организована, и Лацци постигал эти законы своим разумом. До вчерашнего дня ему оставалось только разработать методику расчета степени воздействия пространства на обратное течение времени в условиях Солнечной системы. Он решал свою задачу для всей системы комплексно — в этом и была его сила. Надо было точно определить соотношение пространства и времени, чтобы изменение завершилось в строго необходимый момент текущего независимого времени.

И наконец вчера, после очередного приступа, Лацци вдруг все понял. Это было его очередное открытие. Догадка, возникшая в его сознании, явилась как раз недостающим звеном всей многолетней работы. Вообще все то, что он сделал для осуществления своей мечты, всегда оставалось только с ним. Ни одна живая душа не знала, какие потрясающие события готовит он человечеству. Лацци думал только о себе. Он что-то потерял, и он обязательно это найдет. Чего бы ему ни стоило. Так надо.

Он полагал, что с людьми не произойдет ничего особенного, если всем им придется вернуться вспять, ну, скажем, на пятьдесят лет, и вновь прожить каждому свою жизнь. Они даже должны благодарить его за это. Подумать только! Опять прожить уже, казалось бы, навеки потерянное время!

Правда, иногда Лацци задумывался над последствиями такого изменения куда больше, чем хотел бы. И тогда ему становилось немного не по себе. Его преследовала мысль о том, что все люди вместе и каждый человек в отдельности осознают и учтут уже прожитое в новой жизни. В конечном итоге, может значительно измениться существующее соотношение личностей. Разумеется, были возможны и самые непредвиденные ситуации. Но Лацци успокаивал себя тем, что он непременно добьется своего. Ему повезет. Ему просто не может не повезти.

Он знал, что его цель — словно вечность, олицетворяющая никогда не досягаемое желание. Ею невозможно обладать, даже став бессмертным, так как она была всегда. Вечность больше бессмертия.

Но сегодня Лацци все-таки осуществит задуманное. Он, наконец, достигнет цели. Откроет себя заново. А если не сегодня, то завтра.

Лацци неторопливо повернулся в кресле.

— Дежурный! Надеюсь, вы сможете приготовить пару чашек кофе?

— В такой день — конечно! — ухмыльнулся дежурный, выходя из зала.

Лацци был достаточно умен, чтобы не отреагировать на эту фразу: не хотелось ошибиться случайно. Слишком долго он готовился к сегодняшнему дню.

У Лацци был, конечно же, большой талант. Но он никогда не гордился собой. Он давно привык к своим открытиям. Но он жил в себе и для себя. Все остальные были, в сущности, материалом его эксперимента. Но это был далеко не просто эксперимент. Это была его жизнь. Однако Лацци не понимал, что без всех остальных его собственная жизнь почти ничего не стоила.

Он творил свою новую судьбу, забывая о том, что только во взаимосвязи с остальными людьми его собственная судьба может называться именно судьбой.

Сегодня был выходной. И Лацци еще раз подумал о том, что это как нельзя лучше должно способствовать его успеху. А в успехе он не сомневался.

— Кофе на столе, профессор, — сказал дежурный, поставив поднос на стол.

— Спасибо. Вы очень любезны, — поблагодарил Лацци и взял чашечку.

— Не кажется ли вам, профессор, что вполне хватило бы и одного объема компонентов сжатого пространства? — вдруг выпалил дежурный после очередного глотка кофе.

Лацци поперхнулся. «Что за рвение экономить то, о чем и понятия не имеешь?» — подумал он. Он хотел было отчитать дежурного, но передумал и ответил на вопрос вопросом:

— Это почему же?

— Мне кажется, что, использовав два объема сжатого пространства, вы обязательно проскочите не только свое детство, но и собственный день рождения.

Лацци потерял дар речи. А дежурный продолжал:

— Это создаст сквозные каналы между личным временем вашего бытия и течением автономного времени системы, в которой вы будете находиться. Такая ситуация является нарушением пространственно-временных соотношений, и система в целом, оказавшись крайне неустойчивой, рано или поздно обязательно возвратится в исходное состояние. Нежелательно попадать туда, где во времени ты еще не родился.

— Что вы этим хотите сказать? — наконец выдавил из себя Лацци.

— Я думаю, что в ваши расчеты вкралась функциональная ошибка, — ответил дежурный, уже просматривая калейдоскоп математических знаков, символов, формул и обозначений на многоплоскостном дисплее. Дисплей был включен в целях безошибочной подготовки эксперимента.

— Это очень занимательно, дорогой Главный Дежурный, — начал было профессор, но дежурный перебил его:

— К сожалению, нет. Я считал, что смогу разгадать великую тайну цикличности времени нашей Солнечной системы, но вы… Замкнувшийся в себе человек, который задержал на себе время.

— Что-то я не совсем понимаю вас, и мне…

— Зачем вы это делаете?

— Мне очень необходимо найти себя, — признался профессор.

— Это теперь не имеет никакого значения.

— Что не имеет значения? — Лацци опять растерялся. Становилось очевидным, что дежурный вовсе и не дежурный, а… Нет. Лацци не понимал теперь, кто был перед ним.

— Вся ваша затея никому не нужна.

Лацци наконец увидел, что дежурный был каким-то неестественным. Точно из другого времени. Словно призрак. Чувствовалось, что все им делалось с большим усилием воли, координация движений было нарушена. И как этого он сразу не заметил?

— А!.. Вот и ваша ошибка. Видите? Здесь вы применили формулу для положительно-отрицательных ускорений времени в чистом виде, а для вашего случая разворота времени с последующим противоторможением она видоизменяется. Вот этот коэффициент из соседнего выражения, определяющий степень пустоты пространства, уменьшится вдвое. Поэтому один объем компонентов сжатого пространства необходимо исключить. Стыдно так ошибаться.

— Я проверял свои расчеты на практике… — начал было возражать профессор, но вдруг осекся. Он смолк не потому, что не желал больше спорить. Нет. Он мог доказать свое. У него были весьма убедительные аргументы, и Лацци увидел в дежурном достойного оппонента. Но он был не в состоянии говорить. Незнакомец решительно — вдоль экрана дисплея — указывал на ошибку… Руки! Лацци теперь смотрел на них, словно заколдованный. Это были крепкие и сильные руки. Руки, которые он молниеносно вспомнил и, казалось, помнил всю свою жизнь.

Эти руки когда-то взметнули пучеглазого мальчугана в бескрайнюю высь голубого неба, затем легко поймали его и долго держали на весу. Лацци крепко за них ухватился. Изо всей своей детской силы. Мужчина, улыбаясь и чему-то радуясь, сказал тогда:

— Ничего, малыш. Это я так. На радостях. Время. Понимаешь — время? Мы покорили его, и вот я вернулся. Да не пугайся ты. Понял? Беги себе…

Сильные руки поставили маленького Лацци на парковую аллею, и малыш вдруг заметил тогда на правой руке весельчака страшный шрам с тремя поперечными швами. Мальчика это впечатлило гораздо больше, чем непонятные слова о каком-то времени…

И вот теперь профессор не верил своим глазам. На правой руке дежурного был тот самый шрам, и Лацци узнал этого человека.

Тогда, в детстве, он так испугался, что кроме этих рук и слов…

Стоп! Лацци не понимал, откуда он помнил слова того, а вернее, этого человека. Что значит помнил? Он никогда о них не думал. Лацци вспомнил их сейчас. Здесь. Все сразу. Шрам, мужчину и слова, которые теперь понял до конца. Они, словно колокол, прогремели в его сознании. Время оказалось кем-то уже покоренным! Это смерть. Даже хуже. Он погибал, оставаясь еще живым. Они покорили общее время и разомкнули его личное. Вот он. Это ведь именно он. Тот, кого Лацци когда-то пропустил. Невероятно! Лацци посмотрел на дежурного с бессильной злобой. Он ничего не мог поделать с этим молодым человеком, так как тот был из другого времени. Лацци побелел. Ему стало душно. Он ослабил воротничок рубашки.

Тем временем дежурный убрал из зоны эксперимента один контейнер компонентов сжатого пространства. На все это Лацци смотрел с некоторым недоумением. Ведь дежурный, как решил Лацци, пришел сюда из прошлого, чтобы сорвать его эксперимент. А может, из будущего?

Лацци продолжал молча сидеть в кресле, не в состоянии что-либо предпринять.

— Вот теперь все должно быть правильно.

— А если вы ошибаетесь?

— Чего же вы ждете, профессор? Пуск!

— А как же… Ведь вы… Не могу… Не понимаю вас и не могу…

— Ерунда. Все дело в том, что ничего нельзя изменить в этом эксперименте и отменить его тоже… Вселенная так устроена, что все ненужное и несостоятельное со временем бесследно исчезает. Время — лучший лекарь пространства. Оно не терпит искривлений. Время, в конечном итоге, всегда выравнивается и приходит к стабильному течению.

— Я вам не верю! — поддавшись чувствам, воскликнул профессор. Он с трудом понимал этого молодого парня.

— Профессор! Пуск! Ведь вы все сделали правильно! Это же ваш день. Разве можно отнимать его у вас? Или вы боитесь себя?

— Нет. Я просто не верю вам. Ведь здесь что-то не так. Зачем вы убрали один контейнер компонентов сжатого пространства?

— Честное слово, все в полном порядке. Можете еще раз сами проверить свои расчеты, и тогда вы убедитесь, что я помог вам вовремя.

— Нет. Вы специально загоняете меня в мое детство, а я хотел…

— Ну, куда вы хотели? Туда, где вас еще не было? Да вы что? Разве так можно! Подумайте сами. Ведь я говорил уже вам, что невозможно застабилизировать себя во времени там, где вы еще не родились.

— Вы лжете! Я чувствую это.

— Ну прямо-таки смешно. Давайте еще раз посмотрим все во порядку. Что вы хотите сделать? Совершить возврат в свое прошлое с учетом омоложения всей системы в целом или выполнить простое путешествие во времени в вашем нынешнем состоянии?

— По моему, вы зачем-то меня путаете…

— Так вот, профессор, если вы попадете во время до своего дня рождения, то эксперимент не оставит для вас там места. Хватит тянуть время. Пуск! — выпучив глаза, приказал дежурный.

Лацци не успев подумать, вдруг включил автоматический режим эксперимента. И тут он заметил на своей правой руке почти зарубцевавшийся шрам с тремя поперечными, еле различимыми швами. Это насторожило его. Но все началось с ошеломляющей быстротой. Вдруг его осенило.

— Стойте! Остановитесь! Но ведь я потом заново рожусь, и все будет так, как уже было когда-то! — заорал Лацци диким голосом.

— Конечно, родитесь или появитесь ребенком. Да не суетитесь вы. Ничего нельзя изменить в этом, — крикнул ему в ответ дежурный. — Время само все изменит.

В зале нарастал шум от эксперимента, проводимого в масштабах Солнечной системы.

— Нельзя изменить уже! — завопил внезапно Лацци, поясняя самому себе, так как его слов уже никто не слышал. Время пошатнулось и медленно, но верно обратилось вспять. Еще мгновение — и…

…Сильные, крепкие руки подхватили пучеглазого мальчишку и подбросили его высоко вверх. Было приятно парить в воздухе, и мальчик звонко смеялся. Затем эти же руки ловко его поймали и задержали прямо на весу.

— Ты чей? — спросил улыбающийся, загорелый мужчина.

— Ничей, — ответил маленький Лацци.

— Нравится?

— Конечно.

— Это я так. На радостях. Время. Понимаешь? Время. Мы покорили его. Я все-таки вернулся. Понял? Ну ладно. Беги.

— Дядя, не бросайте меня. Ведь я тоже занимаюсь этой проблемой.

— Да? Вот незадача, — мужчина рассмеялся. — Ты это серьезно?

— Моя мечта. Вернее, цель. Только возьмите, возьмите меня с собой. Не покидайте меня, — просился мальчик.

— Надо хорошенько подумать, — мужчина поставил маленького Лацци на парковую аллею, и тут малыш вздрогнул. Он заметил на правой руке Незнакомца страшный шрам с тремя поперечными швами.

— Что это у вас такое? — спросил мальчик.

— А-а… Это прививка от тошнотворных взрывов эмоций. Они приводят к функциональным изменениям сознания с появлением навязчивых идей при переходах во времени. Я, наверное, слишком сложно объясняю?

— Ничего. Я все понял… Так вы путешествовали во времени?

— Нет. Я сам делал это путешествие. Вот только что, прямо сюда вернулся из будущего и очутился рядом с тобой.

— И как? — восхищенно поинтересовался Лацци.

— Система будущего почему-то оказалась чрезвычайно неустойчива в пространственно-временных соотношениях. Она очень быстро выбросила меня обратно, правда, немного не на свое место. Точнее не на прежнее место. Произошло какое-то небольшое смещение. Вероятно, во времени.

— Скажите, а мне в прошлое можно отправиться? — вдруг спросил маленький Лацци.

— Зачем тебе в прошлое? Ведь ты только начинаешь жить!

— Так… Интересно знать…

— Если ты хорошенько подумаешь, то сам догадаешься, что без перехода в прошлое невозможно совершить переход в будущее.

— Как это?

— Иначе говоря, никто и никогда не смог бы вернуться обратно из будущего в настоящее. Само возвращение и есть переход в прошлое по отношению к будущему.

— Но ведь будущее, если мы в него путешествуем сегодня, становится нашим настоящим! — возразил маленький Лацци.

— Будущее, настоящее или прошлое необходимо рассматривать только в независимой системе координат времени.

— Понимаю… А можно ли вернуться во время до своего дня рождения?

— Ну, у тебя и фантазия!

— А все же?

— Никто не пробовал, хотя теоретически это возможно. Здесь рассматриваются два варианта.

— Какие?

— Как бы тебе объяснить попроще? — мужчина задумался. — В первом случае, индивидуум сам попадает во время до своего рождения в существующем виде… Это понятно?

— Конечно.

— Такая ситуация является устойчивой во времени и пространстве. В другом случае, вся система вместе с индивидуумом возвращается в прошлое…

— И тогда можно родиться заново? — перебил мужчину Лацци.

— Вероятно. Но при этом обязательно создаются сильнейшие временные завихрения на стыках личного времени индивидуума с общим независимым временем системы, в которой он не существует. Рождаются сквозные течения различных времен. Такая ситуация является довольно неустойчивой. Но для чего тебе это?

— Чтобы попробовать прожить заново.

— Вот ерунда! Из этого ничего не получится! Никто и не заметит, как человек живет еще раз… По-новому… Все должно быть точно так же, как уже когда-то было.

— Почему вы так считаете?

— Я так не считаю. Это данные физической математики.

— Ну, а вы сами пробовали?

— Нет. Надо подумать.

— Я вижу здесь…

— Я вижу, ты действительно интересуешься временем. Это похвально. Но твой выбор весьма серьезен. Ты хорошо подумал?

— Вся моя жизнь есть течение времени, — мальчик взглянул мужчине прямо в глаза.

— Интересная мысль, но ведь время — штука безграничная, а жизнь имеет свой предел. Поэтому всегда необходимо помнить о том, что любая ошибка или напрасная трата сил безвозвратно уходят в прошлое. И уже никто никогда не сможет восполнить свои потери. Жизненный выбор надо взвешивать очень тщательно.

— К чему предупреждения? Ну, а если кто-то другой попробует исправить во времени ошибки данного индивидуума?

— Эта идея мне очень нравится. Удивительно, как ты смог до такого додуматься! Надо будет обязательно все проверить. Я непременно попробую… Это же надо? Исправить ошибки… Приходи завтра в институт Проблем Времени. Там и разберемся. Может быть, и вправду из тебя что-нибудь получится. Спросишь дежурного Лацци, когда придешь.

Мальчик хитро посмотрел на простодушного улыбающегося мужчину и воскликнул:

— Я обязательно приду. Именно завтра. В понедельник. Мне кажется, что у нас все получится…

Дежурный Лацци, развернувшись, пошел прочь. Он шел твердой, крепкой походкой. А маленький Лацци все еще думал: «Зачем же он здесь, этот дежурный? Он опять не в своем времени. Словно призрак, преследует меня… Призрак времени! Куда же он ушел?» И вот тут он, маленький Лацци, вдруг заметил, что дежурный действительно шел твердой походкой, ловко владея своим телом, и, казалось, великолепно чувствуя себя. И неожиданно возникли какие-то смутные предчувствия поражения самого себя.

Маленький Лацци не мог теперь понять, кто же из них на самом деле являлся настоящим Лацци. Кого же из них отфильтровало время?

Так что же все-таки произошло? Нашел ли он то, что искал? Или ему еще предстоит найти? Успел ли он уже сделать или ему еще предстоит это, или он сейчас делает… самого себя?

Какой-то непонятной и неосознанной вдруг представилась ему эта странная эволюция времени. Вернее, эволюция временем. Но почему он, этот дежурный, вот такой, как есть: простой и ясный, счастливый и открытый? В чем его сила? И вообще, бывает ли он слаб? Становилось как-то болезненно ощущать не его, а свою призрачность. Сколько же раз они вот так крутились во времени? Для чего? Чтобы снова и снова встречаться? Кому это нужно? Ведь он, Лацци, уже встречался… с дежурным. Именно здесь. Неоднократно. Так кто же он?

И вдруг он окончательно понял: дежурный — это же он сам, Лацци…

Что же случилось? Время. Загадка Вселенной. Стоп! Ничего нельзя изменить… Говорил я мне… Но ведь я все же изменился… И сколько раз мне нужно было пройти через самого себя, чтобы в конце концов найти себя?.. Но нашел ли я то, что искал? Впрочем, его или себя? Да ведь мы же едины…

Маленький Лацци ощутил какую-то неясность собственного положения. Что же это такое? Что же ему делать? Какой-то из Лацци оказался теперь ненужным. Но успели ли они найти и понять смысл своего существования? Он растерялся.

Внезапно мальчик начал резко слабеть. Из последних сил и с большим трудом он добрался до ближайшего сооружения… Лишь бы не упасть… Только бы устоять… Ухватиться за что-нибудь. Главное — не потерять себя.

Вдруг маленький Лацци о чем-то вспомнил и машинально посмотрел на свою правую руку. На ней почему-то не оказалось никаких следов загадочной прививки от изменений человека в переходах во времени…

Все переплелось в бешеном вихре ощущений, сжимающегося пространства, призрачных эмоций, разворачивающегося времени, судеб прошлого, настоящего и будущего Лацци. Но изменял ли он всем этим только свою судьбу?..

И тут Лацци обернулся и посмотрел на Лацци:

— Спасибо тебе, малыш! Ты сделал свое дело…

Потерянный

Трудно думать о том, чего не помнишь. Данни Гоор даже не заметил, как его настойчивые усилия хоть как-то преуспеть вдруг обернулись безысходностью. И вот теперь он остался совсем без работы.

Ночевал стоя. Один. Без ужина. Да и место было неподходящим. Кто же ночует на ногах? К тому же, у Башни Действия… «Разве что только этот старик? Вот бы его сюда! Ему тут самое место, — думал Данни. — И чего он возле меня крутится? Уже который день подряд! Наглый: заглядывает в лицо, задает ненужные вопросы, постоянно дергает за рукава. И вообще, какое ему до меня дело? Вот черт! Лохматый, беззубый, грязный… Оборванец!»

Как бы там ни было, но хоть раз в жизни надо быть первым. И конечно, утром. Раньше всех. Возможно, завтра ему все-таки повезет. По-настоящему. Кто знает… А пока… Пока впереди долгая ночь.

Данни считал себя уравновешенным мужчиной. Обыкновенный, нормальный, честный человек. Образование, жилье, семья, ребенок… И была работа: наблюдатель.

Неужели жить стало сложнее? Так часто кажется, что раньше многое было проще. И только с годами начинаешь понимать, что в этом таится элемент самообмана. Легко никогда не было. И не будет.

«Я всегда старался жить правильно: как все, — опустошенно думал Данни. — Меня везде считали нужным специалистом. Но вот невезение! Прежняя работа завершилась еще месяц назад. Затем была хоть поденная… Да, теперь трудно найти настоящее дело. Всем надо! А без работы так плохо…»

Данни с сомнением и надеждой — уже в который раз! — посмотрел на парадные двери Башни Действия. Там, за ними, еще сегодня днем он тщетно пытался найти себе работу. Однако ни один специалист-компьютер не выдал ему назначения. Никакого! Данни вообще не нашлось места. Нигде. Даже на поденке!

Напротив Башни Действия, у входа в Зал Компьютерных Игр уже стояли трое парней с девчонками. Многоцветные блики от рекламного фильма — экраном на весь фасад — отражались на их лицах. Однако никто не смотрел картину. Все были заняты: каждый — собой и друг другом.

«Когда-то и я был молодым, — невольно подумал Данни. — Правда, не таким. Время нас меняет. Но у юности всегда есть надежды на успех и вера в будущее».

Мало-помалу площадка, на краю которой еще с вечера пристроился Данни Гоор, заполнялась молодыми любителями интеллектуальных игр. Вокруг все больше появлялось оставленных на время самокатов, велосипедов, роллеров. Уже началась вторая, заключительная часть рекламного фильма. Но по-прежнему никто не проявлял к нему интереса. Становилось шумно.

Волей-неволей Данни Гоор оказался среди собравшихся. Он чувствовал себя не совсем уютно.

— Эй, папаша! — молодой человек с лиловыми вихрами неожиданно хлопнул Данни по плечу. — Лишнего пакетика сока не найдется? Страшно пить охота!

Данни смерил незнакомца удивленным взглядом. Как это у них все запросто!

— Могу предложить только минеральную, — доброжелательно ответил Данни Гоор.

— Вода, так вода, — буркнул парень, принимая пакет.

И вот наконец распахнулись двери. Толпа молодежи ринулась в Зал Компьютерных Игр. Все торопились испытать и проверить себя в деле.

Данни Гоор пребывал в растерянности. Он размышлял… «Разные времена, разные увлечения… И куда их только несет? Зачем?»

И снова тот же парень обратился к Данни:

— Пойдем с нами, поиграешь! Заждался тут?

— Да, конечно, — с иронией ответил Данни, улыбаясь самому себе. Он все еще не знал, как поступить.

И вот Данни направился за всеми.

В зале пахло опилками. Ярко блестели зеркальные стены. В полированных панелях компьютерных систем отражались возбужденные лица юных игроков. Разноцветные каплевидные светильники, хаотично разбросанные под потолком, создавали праздничную картину. В глазах пестрело.

— Не робей, старина!

Данни так и не понял, кто это пошутил над ним. А может, это было сказано и не ему.

Гул голосов, дружный смех, неожиданные выкрики… Ликующие взгляды, сверкающие глаза, разные лица… Задорные девчонки, возбужденные мальчишки… Среди них Данни Гоор выглядел не очень естественно. Во всяком случае, ему так казалось.

Играли по-разному. Кто компанией, а кто — в одиночку. Но чувствовалось, что играют напряженно, увлеченно, страстно.

Ощущение неловкости не покидало Данни. Однако, наконец, он понял: никому нет до него никакого дела. Абсолютно. Это его успокоило.

В зале каждому хватило места. И даже осталось немало свободных. Вся атмосфера располагала к активной игре. Данни подумал: «Хочешь не хочешь, а все равно ведь сыграешь!» Он не знал, в какую именно игру будет играть, но был уверен, что сыграет непременно!

Как-то незаметно для самого себя Данни оказался в удобном кресле пустующего игрового автомата с неброским названием «Простой и Доступный».

Его внимание всецело сконцентрировалось на экране средних размеров, где теперь появлялись картины, отражающие его мысли, представления, образы и воспоминания, среди которых время от времени мелькал преследовавший его дряхлый старик. Все происходило как бы само по себе, и Данни неожиданно осознал причины, из-за которых в зале во время игр никто никого не замечал. В то же время стало очевидным, что игровой автомат уже полностью вошел с ним в контакт. Можно было предположить, что идет процесс знакомства. Данни это не очень понравилось. Все получалось словно исподтишка. Наконец он скорее не услышал, а почувствовал вопрос:

— Во что хотите сыграть?

— Не знаю… — растерялся Данни.

— Бывает. Но все же, что вас беспокоит? Или представляется сейчас наиболее важным, интересным?

Данни молчал. Он не хотел отвечать сразу. Он думал…

— Значит, вас тревожит ваша судьба?

— Вообще-то, это вопрос скорее женский, чем мужской. Но судьба, так судьба! Тема достаточно интересная и широкая. Хотя и непростая.

И тут Данни понял: он весь как на ладони перед этим компьютером. Все ясно и просто. Телепатическое общение. Данни стало даже жутковато. Он мигом вспотел. Появилось желание уйти.

— Не переживайте так. Каждая игра — это сугубо конфиденциально. Дело слишком личное, и поэтому вся информация сразу после игры автоматически стирается из моей памяти.

— Хочется верить, — недоверчиво произнес Данни.

— Не сомневайтесь. Ведь все предрешено.

— Что именно?

— Вашу судьбу я уже рассчитал.

— Разве?

— И в том нет ничего утешительного. Да и удивляться нечему. С вами произошло то, что и должно было произойти. Другими словами, ничего иного и не следовало ожидать.

— Почему я должен этому верить? — у Данни вспыхнуло лицо. Он почувствовал, как перехватило дыхание от такого прямого откровения…

— Можете и не верить. Ведь это лишь игра. А в игре правда всегда виднее. Математика — штука точная. Что такое ваша судьба? Или вообще судьба любого из вас? Хотя, может, вам это неинтересно?

— Нет-нет, почему же? Вполне…

— Ваша судьба — это, прежде всего, сама ваша индивидуальность. Сразу оговорюсь, что здесь довольно много всевозможных переменных параметров, большинство из которых невозможно определить с достаточной точностью. Желания, влечения, увлечения, объем памяти, способность мыслить, анализировать, кругозор, знания, склонности, здоровье, нервная система, идеологическая платформа, степень хитрости, карьеризма и многое, многое другое. Далее идут ваши связи. Родители, друзья, знакомые, дети, сослуживцы… Причем параметры каждого из них также необходимо как можно тщательнее просчитать. Не простое это дело, но сегодня вполне реализуемое. Нет ничего невозможного.

— Мне трудно поверить…

— А я не стремлюсь к тому, чтобы вы верили. Игра — это не слепая вера. Игра — это варианты возможного.

— Хорошо. Допустим, но…

— Далее все надо… как бы это попроще объяснить… ну, перемешать… Скажем так. Связать ваши рассчитанные параметры с аналогичными данными лиц, появление которых в вашей судьбе наиболее вероятно. И тогда ваша судьба намного конкретизируется. Резко сужается поиск возможных изменений, так как из бесчисленного множества ходов остаются только те, которыми вы уже будете ограничены.

— Неправда! Я ничем не ограничен!

— Так только кажется… Ограничения существуют всегда и всюду. Начнем хотя бы с семьи. Ваш ребенок — одно ограничение, а вот жена — совсем другое.

— Возможно, но ведь это все добровольно…

— Какая разница, добровольно или насильно… Все равно — ограничение.

— Надо подумать. Но в остальном…

— В остальном — не лучше. Наибольшее количество ограничений, как правило, возникает вне желаний личности.

— Разве? Нельзя ли конкретнее?

— Пожалуйста, пример. Вы приходите в универсам «Подводный сад». Вам кажется, что вы можете выбрать любой мини-батискаф, дом-колокол, тип плантации и тому подобное. Но это только кажется! Да, вы, безусловно, выбираете, но только из всего того, что есть в этом магазине. Вот вам и ограничения! И так во всем. В том числе, и в судьбе…

— Уж очень примитивно. Я не согласен. Я всегда был, есть и буду свободным человеком. Я волен в своих действиях.

— Разумеется, но всегда в каких-то пределах. Вы же не можете, скажем, работать не по специальности, а тем более тогда, когда вам вообще не предоставили работы.

Данни словно окатили холодной водой. Ему стало неприятно. Будто его раздевают на виду у всех. Его сокровенные переживания, сокровенные мысли, похоже, выдернули из него и бросили ему же в лицо. Это было гадко.

— Не забывайте: идет игра!

— Это игра?

— Черт побери! Конечно, игра!

— Понимаю… Понимаю… Со мной? Но как все произошло?

— Вам просто не хватило многих параметров.

— Ерунда какая-то… Каких еще таких параметров? Я ведь человек…

Данни недоумевал. Игра получалась злой.

— Настойчивость, умение приспособиться, крутиться, соврать где надо, то есть во многом переступить себя, свою справедливость… Вот о чем, Данни, вам надо подумать.

— Но это же недостойные вещи! Нет никакой моей личной справедливости! Вы меня просто дурачите. Есть общая справедливость. Справедливость для всех. Надо жить честно и по совести. Так живут, я знаю.

— Ну, скажем, совесть у каждого своя. Тут не следует обобщать…

— По-моему, вы слишком вольно оперируете столь важными понятиями. Есть общий закон. Он один для всех. Невозможно даже представить, чтобы кто-то мог его переступить. Наивно думать, что вокруг нас имеются ловкачи…

— Наивно думать, что этого нет. Такой честный… Вот беда…

— Но как же мораль? Похоже, ты заигрался, — Данни перешел на «ты». — Должны же быть какие-то рамки!

— А теперь стоп. Вот ты и доказал. Все, к чему ты призываешь, и есть сплошные ограничения. Те самые критерии, против которых ты выступал. Ограничения всего того, что возможно. — В мыслях компьютера чувствовался назидательный тон.

Данни был возмущен:

— Такую игру… Такую игру надо запретить! Это… Это разложение наших устоев. Это просто преступление!..

— Извини, но ты, оказывается, слишком примитивный человек для того, чтобы играть в такие игры. А жизнь — игра куда более сложная. Очень жаль, что ты не понимаешь этого. Вот потому ты и проиграл. Стал безработным.

Данни почувствовал, что ему катастрофически не хватает воздуха. Словно морской удав накрепко перехватил ему горло. Перед глазами поплыли разноцветные блики. Он задыхался. Кружилась голова. А где-то в подсознании бились ненавистные слова-мысли игровой системы.

— Скрывать подобное — еще большее преступление, — продолжала машина. — Только в борьбе противоположностей всегда побеждает правильное, настоящее. А ты совсем плох. Постоянно забываешь, что все — игра. Так нельзя.

Довольно долго Данни не мог отдышаться. Да, его задели за самое живое. Личное. Стало так больно! Обидно… Стыдно…

— Ну так что? — выдавил из себя Данни, удивляясь своему охрипшему голосу.

— Не надо ничего бояться.

— Понимаю… Понимаю… Согласен… Это правильно.

— Надо перестроиться, чтобы получить результат.

— В чем? Зачем? — удивился Данни.

— В жизненных принципах. Ты же убедился, что они у тебя ограниченны.

— Ложь! Вся твоя игра — обман. Я правильно живу: как все.

— А результат? Где он? Ведь ты безработный!

Вновь психологический прием! Данни, похоже, уже начал понимать.

— Тебя надо запретить! — выкрикнул он. — Слышишь? Запретить! — Данни уже кричал.

— Запретить? Нет ничего проще. Для этого не надо труда и способностей. Эка сложность! Это самое яркое проявление ограниченности мышления. Нет, не запретить, а найти во всем решение — вот достояние гения. Отыскать его в противоречии явлений — вот настоящее искусство. Неужели непонятно?

— Все. С меня хватит! — вдруг выпалил Данни.

Сеанс тут же закончился. Все исчезло, и Данни почувствовал, что вырвался из тяжелого и мучительного плена. Вернулся к жизни. Он облегченно вздохнул и с удовольствием развалился в кресле. В зале уже никого не было. Все давно разошлись. Наступила удивительная тишина. За окнами занимался рассвет.

Данни наслаждался своим бездействием. Казалось, даже мысли его остановились. Но что-то где-то было в нем неспокойным. И как всегда в подобные минуты, помимо его воли, как бы издалека, из глубин сознания всплыло воспоминание.

Это было давным-давно и совсем на другой планете. Тогда Данни только начинал работать наблюдателем…

Заснеженные склоны гор. Лютый ветер. Канатная дорога. Внезапно остановившаяся над пропастью кабина… Их было четверо. Четверо разумных существ. Это были не люди. Только Данни знал, в чем причина: за перевалом лопнул трос. С каждым порывом дикого ветра он все больше ослабевал. Кабину швыряло из стороны в сторону. Кто-то разбил стекло, и один из них, судорожно хватаясь голыми конечностями за ледяной металл, медленно двинулся к ближайшей опоре. Остальные на подобное не решались. Становилось очевидным, что трагедия неизбежна. Но Данни вновь и вновь вспоминал главный закон наблюдателя: не вмешиваться никогда и ни во что! Он мог помочь им, однако не сделал этого. И тогда случилось непоправимое. Оно не могло не произойти!.. В живых остался только один. Один из тех. В ушах Данни до сих пор стоит его крик…

Данни часто думал, почему же этот случай времен его далекой юности никак не забывается? Ведь есть, наверняка есть причина… Вероятно, где-то в глубине души Данни был все-таки не согласен с собой. Ну почему, почему все так произошло? Справедливость Данни оказалась несправедливостью для тех четверых. Где же тот критерий, та точка отсчета, по которым можно правильно определить, найти истинную справедливость? Теперь Данни Гоор сомневался: в себе, в людях, в жизни…

Включился вентилятор-кондиционер. Легкий ветерок прервал мучительные воспоминания. И в эту минуту со столика слетел подхваченный воздухом лист бумаги. Данни поймал его на лету. Наискосок крупными, почти печатными буквами светилась оранжевая надпись: «Ну ты даешь, дружище!» И ниже — подпись: «Старик-оборванец».

«Хватит, — подумал Данни. — Все к черту! И эти дурацкие игры, и старика тоже…»

На улице было по-утреннему прохладно. На удивление, ничто не нарушало необычной для шумного города тишины. Даже пения птиц не было слышно. Должно быть, их еще не выпустили.

Данни уныло шагал через площадь к парадным дверям Башни Действия. Ему хотелось верить, что еще не все потеряно. Не все. Он сегодня первый…

И тут Данни увидел того самого безобразного старика. Тот неуклюже стоял у парадных дверей и, как показалось Данни, с ухмылкой поглядывал на него. От старика тянуло запахом тлена…

У Данни внутри что-то екнуло, будто сломалось. Сердце заныло. Застучало в висках. Затылок словно окаменел. Чувства гнева, ненависти и непонятной мести за все его страдания и муки бурно заклокотали в нем. Терпение его лопнуло. Он вдруг до бесконечности возненавидел этого мерзкого, паршивого, гнусного, прилипчивого старика. Данни теперь был уверен, что именно этот старик явился источником всех его бед.

И внезапно, сам того не осознавая, Данни, сжав кулаки и стиснув зубы, стремительно ринулся на него! Он не помнил себя от ярости. Перед глазами замелькали розовые и фиолетовые пятна… А его руки уже сжимали горло старика…

Данни в ужасе отшатнулся… Тело старика, обмякнув, словно мешок, как-то неестественно упало на землю. Данни растерянно стоял и смотрел, ничего не понимая… Он не мог поверить в случившееся… «Неужели убил?..»

Все. Кончено!

Куда теперь податься?

Что делать?

Ведь он убийца! Теперь убийца.

Неожиданно чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо:

— Вы потеряли себя. Вы — потерянный! Данни вдруг всего затрясло. Он обернулся.

— Вы сами себе поставили точный диагноз, — продолжал человек в униформе Службы Профессиональной Пригодности.

— Что?..

— Но мы вас вылечим, — бодро продолжал тот. — Два месяца курортов Адриатики и Система Подавления Странностей быстро вернут вас к обычной жизни.

— Не понял…

— Можете считать, что испытания закончились для вас благополучно. Вы все-таки переступили через себя…

Подъехала мусороуборочная машина.

— Уберите, наконец, эту бутафорию! — скомандовал роботам человек в униформе.

Те послушно схватили макет старика за ноги и поволокли к мусоросборнику.

А служащий снова, теперь уже нетерпеливо, обратился к Данни:

— Ну идемте же! Все необходимые документы давно оформлены!

Нулевые

Солл Тиим со злостью сплюнул на пол. Отошел к окну. Раздраженно уставился в туманную даль.

Впервые за долгие месяцы своей однообразной работы в нем шевельнулось чувство собственного достоинства. Недовольство своим положением, словно язык пламени, обожгло душу. Изо дня в день он мыл одни и те же склянки после одних и тех же чьих-то опытов. Неужели это судьба? Завтрак, южный экспресс, работа, обед, работа, северный экспресс, ужин, сон и опять завтрак… И снова те же склянки…

Внезапно Солл Тиим вспомнил о марсианской воде, рванулся и быстро перекрыл кран.

«Идиотская работа! Уже в который раз никак не выйти на режим. Столько воды впустую ухлопал! На Марсе халтурят. Что ни партия — то вода с примесями, а мне — отвечай… Чертовы склянки! Чем их мыть? Теперь воды уже точно не хватит. Да и вообще, роботов — целый институт, а чем они занимаются — никто толком не знает. Почему-то ни одного сюда не поставили склянки мыть!»

Вечерело. Небо ожило. В лучах заходящего солнца засверкали гравитационные поезда. Наступал час пик.

Солл Тиим снял одежду и бросил ее в утилизатор. Принял душ, оделся в чистое и вышел.

«Склянки, банки… Словно посудомойка. А ведь обещали: поработаешь с годик — в отдел переведем, настоящее дело поручим. Ну почему они врут?»

Пропикало восемнадцать ноль-ноль.

На лестнице, как обычно, он встретил Сааму Сокк из отдела стимуляции настроений. Она, как всегда, спешила к начальству, но все-таки приостановилась, обворожительно улыбнувшись ему. Однако Солл Тиим, не сбавляя шаг, свернул в боковой коридор. Отсюда до семнадцатого выхода оставалось идти минуты две.

В восьмом экспериментальном крыле дверь технического зала оказалась незакрытой. «Неужели забыли? Теперь кого-то накажут… Ну и пусть!» — и Солл Тиим чуть было не прошел мимо, как вдруг…

— Вот гад! — резкий голос из-за двери словно пригвоздил его к месту. Он даже замер.

— Человек… Человек… Это только звучит гордо… — тот же пронзительный голос эхом отражался в гулкой тишине коридора.

«Работают еще», — подумал Солл Тиим.

— И ты говоришь такое? — прохрипел в ответ другой голос. — В мое время за такие слова…

— В твое время, в твое время! — дерзко перебил первый голос. — Твое время давно прошло!

— …тебя бы просто ликвидировали, — упорно гнул свое хрипатый.

Солл Тиим прислушался.

— Я говорю то, что думаю, — диалог за дверью продолжался.

— Верю.

— И это естественно.

— Ходить без одежды тоже вроде естественно. Но так никто не делает!

Солл Тиим еще больше заинтересовался разговором.

— Опять демагогия! А в жизни все по-другому. Мы-то в нашем институте чем занимаемся? И много ли тут настоящих людей? Ха!..

Солл Тиим с сожалением подумал о том, что, действительно, за последние месяцы, кроме роботов, он ни с кем не встречался. Заработался!

— Зачем нам себя с кем-то сравнивать? Мы дело делаем, — продолжал хрипатый.

— Не обманывай себя. Кому это надо? Тебе? Мне? Во всяком случае, не нам. Им. А что это за работа такая — быть человеком?..

«И в самом деле, такой работы нет, — подумал Солл Тиим. — Непонятно…»

— Просто каждый должен заниматься своим делом.

— Я крепок. Я здоров. А что делаю? Который месяц подряд изо дня в день ставлю одни и те же опыты, получаю одни и те же результаты. Да ведь других и быть не может!.. Если смешать литр марсианской воды и литр дистиллированной, то всегда получается полтора литра чистого спирта. А куда исчезает поллитра — никто не знает.

— Ясное дело… Но пойми, дело не в пол-литре, а в самом процессе!

— В каком еще процессе?

— Да в любом! Ты получаешь чистый спирт. Для последующих твоих опытов склянки надо мыть?

— Для опытов? Конечно.

— Кто моет — сам знаешь. И если кто-нибудь из вас перестанет делать свое дело, то другой останется без работы.

— Ну и что?

Теперь Солл Тиим был весь внимание.

— Как «ну и что»? А я? Я же все время убираю ваши помещения после опытов. Без работы останусь… У каждого своя работа.

— Ну вот и работай.

— Ты же знаешь, сколько нас участвует в этом процессе. Не одни мы.

— Я не понимаю смысла такой работы. Должно быть разнообразие. Настоящий результат.

«Он прав!» — с волнением подумал Солл Тиим.

— Мне бы чего-нибудь нового, да покрепче!..

— Ураган! — прорычал новый голос. — Ассистент, вентилятор!

Сумасшедший поток воздуха чуть не сорвал дверь. Солла Тиима с силой бросило на стену.

— Море! — дико выкрикнул тот же голос. — Ассистент, помпа!

Не успел Солл сообразить в чем дело, как огромная волна накрыла его с головой и отбросила в другую сторону.

— Гроза! — прогремел все тот же голос. — Ассистент, разрядник!

С жутким треском полыхнула оранжевая молния, бешено прыгая в зеркальных стенах коридора. Ударил гром. Захлестал дождь. Солл промок до самых костей и теперь стоял, весь дрожа, оглушенный, ослепленный у дверей технического зала.

— Ну как? — торжествовал резкий голос. — Вот это по мне. Я для такого создан!.. — ликовал он.

— Э-эх! — прохрипело во внезапно наступившей тишине. — Дурацкие эффекты — и только… Лишенные смысла…

— Да, конечно, надо, как Солл Тиим, только один час мыть поганые склянки после моих опытов — и быть уверенным, что отработал нормальный рабочий день… Через час — снова за работу. И так целыми сутками.

У Солла Тиима сжалось сердце… Он не понимал, в чем тут дело. Час туда, час сюда, и причем здесь целые сутки? Ерунда какая-то. Он ведь работал как полагается: все по графику, все по режиму.

— Это такой режим, — продолжался разговор за дверью. — Скоро всем уплотнят жизнь. Только работай!

— Тоже мне работа. Нам давно пора заняться собой, а не жить чужими мыслями. Организовать свою федерацию, устраивать свои дела. Что в этом плохого?

— Мы живем для людей, и нам надо благодарить за это судьбу. Сам подумай: разве можно найти лучшую работу, чем здесь? Кто нам ее даст?

«Действительно, — недоумевал Тиим, — где им найти другую работу?»

— Работать для людей, работать ради людей… А настоящий-то человек — примитивный… Не смешно ли?

— Но здесь ты имеешь хоть что-то, — хрипатый по-прежнему думал только о своем благополучии.

— А где гарантии, что завтра нам не сделают уплотненный график, как у Солла Тиима?

— Ты не учитываешь, что нас никогда не проверяют на стабильность усвоенного и на исполнительность. Да еще в ускоренном режиме. А у Солла Тиима вся жизнь — прогон…

У Солла до боли заныло сердце, кровь хлынула в лицо. Он неимоверно злился на себя за то, что плохо понимал свое место во всей этой истории. Было ясно, что незнакомцы говорят о нем.

— Зато он человек! Не то, что мы. Вот стоит и подслушивает, ничего не подозревая…

— Ну, Тайфун, ты увлекся. Таких слов в сценарии нет.

— Товарищ Монолит, а мне так нравится — не по сценарию. А ты живи, терпи, если такой безразличный и непробиваемый, как Солл…

Это было уж слишком!

Не помня себя от ярости, Солл Тиим ворвался в технический зал… Разгромить все… Они были неправы, крайне неправы… Все… Мысли набегали одна на другую, руки сжимались в кулаки… Он был готов кричать, действовать, убивать… Но… пять пар фотоэлементов бесстрастно взирали на него.

«Роботы! — осознал вдруг Солл. — Примитивные роботы!..»

— Стоп, ребята! — прогремел голос режиссера. — Про сценарий болтовню убрать, а про подслушивающего — оставить. На сегодня все.

В зал покачивающейся походкой с обворожительной улыбкой вошла та же красавица из отдела стимуляции настроений Саама Сокк. Ласково улыбнувшись Соллу Тииму и задержав на нем многозначительный взгляд, она произнесла:

— Ну, нулевые, баста… Приказ начальства — всех на списание.

Солл Тиим растерялся: «Что она говорит? Кого это всех? Кто здесь кто? Ужасно… Подумать страшно…» Монолит подскочил к Тайфуну:

— Старый идиот! Все из-за тебя! Теперь-то мы поработаем, да?

Тайфун только ухмыльнулся. Он свое пожил.

— Что ж, с вами все ясно, — сверкнула глазами-фотоэлементами красавица.

Солл Тиим остолбенел: «А что же я?»

— Я рада за вас, Солл. С этой дурацкой дверью у них ничего не получилось. Кстати, вы привыкли к новому режиму? — поинтересовалась Саама Сокк, обдав его волной ароматных духов.

Ничего не понимая, Солл Тиим отошел в сторону.

— Можете не отвечать, — она обиженно поджала губы. — Это ваше право.

Роботы один за другим дружно двинулись к выходу. На самоликвидацию. Поравнявшись с Соллом, робот-режиссер передал ему кассету с фильмом:

— Фильм получился. Закончится ваш режим, появится время — может, и посмотрите…

Солл Тиим, ошеломленный, стоял посреди зала, вглядываясь в свои многочисленные отражения в зеркалах, и в голове его одна за одной проносились мысли:

— Где я работаю? Чем занимаюсь? Как живу? Я же не робот! Меня нельзя списать… Нулевые… Все они нулевые… А я сам?.. Дело! Надо настоящее дело! Без режима. И чтобы был результат… Я же человек!..

Впервые за эти месяцы Солл Тиим пытался разобраться в себе.

Сон-озеро

Откровенно говоря, Элла никогда не думала, что способна на такое. Несмотря на свои шестнадцать лет, она об этом не задумывалась ни днем, ни ночью, ни в часы одиночества, ни на людях. Зачем? Чувства только мешают. От них нет никакого толку. Только расстройство и раздражение. Если хочешь испортить себе настроение — дай волю эмоциям. На здоровье это тоже влияет. Да и на цвет лица — о-хо-хо! Элла не раз убеждалась, что плохой цвет лица мешает ей буквально во всем. Мешает думать. Мешает работать. Мешает жить нормально, так, как большинство.

С большим удовольствием Элла навсегда избавилась бы от чувств, если б только могла. Они сковывали ее свободный разум. Они расставляли ей ловушки и капканы на каждом отрезке пути. Пытались заманить в свои сети.

Элла ненавидела чувства. Она готова была убить всякого, кто в разговоре с ней пытался апеллировать к ним.

И поэтому она была поражена до мозга костей, когда однажды от обыкновенного разговора с незнакомым мужчиной на троллейбусной остановке испытала неожиданный прилив таких чувств и таких страстей, о существовании которых в самой себе даже и не подозревала.

Это она-то, воспитанная, скромная, сдержанная в эмоциях, можно сказать, недотрога, которая старательно избегала юношей, не говоря уже о мужчинах…

Ужас, ужас! После этого странного взгляда, словно проникшего в самые сокровенные тайники ее души, Элла неожиданно поняла, что незнакомец пробудил дремавшую в ней чувственность.

Странно: теперь Элла ощутила, что становится другим человеком. И что происходит это хотя и постепенно, но неотвратимо.

Первое время она думала о встреченном ею незнакомце как о посланнике дьявола, потом — как об инопланетном пришельце, потом — как о сексуальном маньяке, позже — как об экстрасенсе. Но затем отмахнулась от всех этих идиотских мыслей. Разум, пробиваясь сквозь наслоения чувств, безошибочно подсказал ей: «Все элементарно, просто природа берет свое. И тут уж ничего не поделаешь: либо ты ей подчиняешься, либо нет, но это только сначала, а в итоге все равно подчинишься. И глупо пытаться вырваться из ее лап. В конце концов, это нонсенс. Творение природы не может отказаться от природы. Сколько бы оно об этом не кричало!»

Элла неожиданно поймала себя на мысли, что теперь она постоянно думает о половой близости с мужчиной. Все равно с кем, лишь бы это был мужчина. Хотя разум пытался подсказать ей, что у этого мужчины должен быть приличный вид, чувства тут же убеждали Эллу, что главное в мужчине заключается в другом. Разумеется, он должен быть галантен, элегантен, вежлив и красив своей особой мужской красотой, но помимо этого просто обязан обладать всеми необходимыми мужскими качествами: рыцарством, силой, здоровьем, опытом в любви, умением расположить к себе женщину и дать ей то, что ей нужно, а не только удовлетворить свои желания.

Нет, Элла не просто думала о половой близости, она страстно мечтала о ней. Она вся томилась в мыслях о мужчине. Где бы она ни была — дома, в школе, в автобусе, в магазине, — она думала только об одном. Мысли о мужчине стали постоянным содержанием ее внутреннего мира. Они вытеснили другие ее мысли. Все остальное для нее теперь ничего не значило, все отошло на второй план. Остался только один главный вопрос, и он требовал немедленного ответа.

Элла стала приглядываться к Артуру, ее однокласснику. Раньше он существовал для нее только как сосед по парте, который иногда списывал у нее домашние задания. И все. Но вдруг Элла поняла, что очень хочет Артура. Ну, что она могла с собой поделать? «Ничего», — отвечала она сама себе, но все свои мысли держала, естественно, в тайне.

Тайное может стать явным, но вовсе необязательно. Если человек по каким-либо причинам не хочет разглашать тайну, то никакими способами из него ее не вытянешь. История знает тому множество примеров.

Да, примеры истории когда-то очень интересовали Эллу, но сейчас ее волновало совершенно другое: смутные желания нарастали в ней подобно снежному кому, день ото дня увеличивающемуся в размерах и готовому вот-вот сорваться с откоса неуправляемой, сокрушающей все на своем пути снежной лавиной.

Имя этой лавине было короткое: секс. Короче не скажешь.

«Как же сказать обо всем Артуру? — мучительно раздумывала Элла, разглядывая его статную фигуру, широкие спортивные плечи, длинные упругие ноги. — Как мне сказать, что я хочу его, хочу безумно?»

Не видя пока выхода, Элла тем не менее усиленно размышляла над своей проблемой. Эти размышления не заставили себя долго ждать и проявились в снах. Ясно, что и на уровне подсознания мозг Эллы пытался разрешить поставленную перед ним задачу.

И вот Элле приснился сон, будто бы она попала на незнакомое озеро. Да, незнакомое: она никогда раньше тут не была. Она подумала о том, что, мол, как жаль, что я раньше тут не бывала, но тут же какой-то гнусавый голос сказал: «Глупая, тебе все это только снится!», но она не поверила этому голосу по старой привычке не верить ничему, что происходит в снах. Потом она стала разглядывать окружающее внимательнее, и все ей очень понравилось: нежный изумрудный цвет неба, бежевый цвет воды в озере, голубое, яркое солнце, повисшее в зените…

Элла обнаружила, что она у озера не одна. Тут было много других девушек, молодых женщин. Все они были хороши собой. Возможно, правда, что такими их делала близость таинственного озера. Глаза наполнялись внутренним светом, одухотворялись лица, тела принимали прекрасные формы… Хотя не исключено, что все это были только предположения Эллы. Однако одно остается фактом (насколько это может быть фактом во сне!): все эти девушки и женщины открыто и с явным удовольствием говорили о сексе и обо всем, что с этим связано, но без пошлости. Все было естественно. И еще они делились впечатлениями от своего пребывания в озере. Они так и называли его: сексуальное озеро…

На этом первый сон прервался, Элла проснулась и некоторое время раздумывала над тем, записать ли ей увиденное в специальную тетрадь, куда она заносила обычно строчку-другую о некоторых своих снах, а потом пыталась разгадать их. Но когда она решилась сделать это и села за стол, в авторучке внезапно кончились чернила, и она решила перенести все на вечер, а потом как-то закрутилась с делами и позабыла…

На следующую ночь сон продолжился. Он начался как раз с того момента, на котором оборвался в прошлый раз.

Женщины заговорили о том, что секс просто необходим для нормальной жизни. Все дело только в том, чтобы соблюдать некоторые элементарные правила. Элла поняла, что никаких запретов на эту тему здесь, у озера, просто не существует. Она внимательнее присмотрелась к женщинам и убедилась, что ни ее знакомых, ни подруг среди них нет. И в то же время у нее было ощущение, будто бы кто-то из ее друзей здесь, рядом…

Еще Элла увидела, что все девушки и женщины ходят обнаженными. И это ее нисколько не шокировало. Наоборот, она тоже быстренько сбросила с себя одежду — платьице, лифчик, трусики — и теперь расхаживала тут как все. На нее сразу же обратили внимание: новенькая. Какая-то молодая женщина даже похвалила ее: молодец, Эллочка, умница, мол. А потом добавила: «Только не ходи на открытое место, когда пойдешь купаться, а то там очень страстные волны…»

Но Элла вошла в воду и… И… Такое не передашь словами. Да она и не собиралась это делать. Это было просто чудо, чудо истинного наслаждения… Ей было хорошо, как никогда… Хотелось петь от переполнявшего ее счастья… В этой тихой бухточке на мелководье она впервые в жизни испытала такое чувство… Удовлетворение — вот, пожалуй, наиболее точное слово… Выходя из воды, она оглянулась и увидела, как подводные растения тянутся за ней…

И опять Элла проснулась на самом интересном месте, но теперь уже не спешила вставать с постели, благо, было воскресенье и не нужно было никуда спешить. Наоборот, весь этот день прошел у Эллы, словно во сне, и у нее даже на миг появилось ощущение, что точно так же, как недавно она видела сон об озере и была там одним из действующих лиц, — точно так же сейчас она является объектом чьего-то сна. И все, что с ней сейчас происходит, и не наяву вовсе, а во сне…

А вечером, только голова ее коснулась подушки, она сразу же крепко уснула.

На этот раз ей приснился Артур. Он тоже был там, на озере. И он сказал Элле: «Не ходи сегодня туда, пойдем лучше со мной…» И она без колебаний пошла за ним, и они занимались любовью прямо на берегу, но лишних глаз поблизости не было, и никто им не мешал, и именно в этот раз Элла испытала настоящий оргазм, и тогда она поняла, что все остальное было только подготовкой к этому, подготовкой к настоящей любви, и ей было в тысячу раз лучше, чем вчера, нет, в миллион раз, в миллиард, и ей было хорошо как никогда, и она почувствовала, она поняла, что наконец-то живет настоящей полнокровной жизнью… И когда они с Артуром возвращались к своим одеждам, она обратила внимание на то, что с одной стороны озера — женщины, а с другой — мужчины, и что многие стремятся встретиться друг с другом и плывут навстречу, и большинству это удается, и тогда они уединяются где-нибудь в окрестностях озера, а те, кому не удается встретиться, куда-то исчезают из этого сна. Возможно, переходят в другой сон… И еще Артур разжал ее ладошку и подарил ей красивый желтый камешек из озера… И тут она проснулась…

В школе, забыв на некоторое время о своем сне, сидя за партой и дожидаясь Артура — она пришла первой! — Элла открыла учебник психологии как раз на параграфе «Зигмунд Фрейд. Психология бессознательного». Это произошло не случайно. Дело в том, что страница была заложена… тем самым желтым камешком, который на озере, во сне, подарил ей Артур… Но вот в класс вошел Артур и, встретившись взглядом с Эллой, зарделся… Все было ясно без слов.

Случайно опустив глаза, Элла заметила прилипшую к брючине Артура водоросль бежевого цвета. «Как раз такие росли в том самом озере, сон-озере», — мысленно добавила Элла.

И еще она подумала: «Наконец-то я проснулась, наконец-то я вернулась к жизни…»

Артур улыбался ей. А может, своим мыслям…

Вечером, после уроков, они пошли в одном направлении. Им не нужно было разглагольствовать о любви: об этом достаточно красноречиво свидетельствовали их лица.

Сны о таинственном озере навсегда остались в прошлом. Теперь в них не было необходимости.

Знаток

Чтобы дойти до переулка Калинина, надо подняться от парка Челюскинцев вверх по улице Калинина, пройти мимо Дома престарелых, аптеки и уже наверху, около школы, повернуть направо. Эта улица всегда немноголюдна, а переулок — тем более. И если бы не гастроном, то сюда вообще бы мало кто заглядывал.

В ярком свете редких фонарей неустанно кружились, словно в хороводе, хлопья снега. Белые, искристые, они медленно падали на тротуар. А так как тротуар убирался дворниками крайне редко, то снега местами было чуть ли не по колено. Автомобили сегодня проезжали редко, из-за гололеда, и тишина мягко наполняла улицу.

Андрей Сергеевич после вечерней прогулки, как всегда, возвращался домой в хорошем настроении. Ему нравилась эта тихая улица, этот спокойный переулок, эти безлюдные тротуары.

Ему, правда, мешала сумка. Он держал ее в левой руке, там был батон и бутылка кефира. Отправляясь на прогулку, он предусмотрительно купил все это в гастрономе, что расположен в переулке Калинина. Андрей Сергеевич улыбнулся сам себе, думая о том, что позже, на обратном пути, в магазине и этого не будет.

А снег шел по-прежнему, его становилось все больше и больше… Возле школы царило некоторое оживление: дети на санках шумно скатывались с горы, ватага ребят играла в снежки. Один из мальчишек ненароком попал в Андрея Сергеевича и тут же убежал. Его товарищ, так ловко увернувшийся от снежка, радостно засмеялся.

Андрей Сергеевич отряхнул снег с плеча, понимающе улыбнулся:

— Хорошо быть молодым, — он посмотрел подростку прямо в глаза.

— Конечно, — не задумываясь, выпалил тот. И ловко сел в санки.

И только теперь Андрей Сергеевич обратил внимание на то, что санки какого-то необычного цвета — оранжевые. Но еще больше его удивило, что санки поехали сами. И уж совсем поразило то, что все здешние ребята катались на таких же оранжевых санках.

«Ну и санки! — удивился Андрей Сергеевич. — Где же они такие добыли?»

— Мальчик, а, мальчик! — обратился Андрей Сергеевич к одному из них. Тот резко затормозил, выставил вперед левую ногу и сапогом уперся в заледеневший сугроб. — Что это у тебя за санки такие?

— Новогодний подарок. Вон в том магазине дают, — он показал рукой в сторону гастронома… в переулке Калинина.

Андрей Сергеевич удивился: «Это ж надо, в гастрономе санками торгуют. Да еще самоходными…»

Он хотел было направиться к гастроному, но… Но в глаза ему вдруг бросилась странная картина: перед магазином мерцала еле заметная прозрачная перегородка.

Редкие прохожие подходили к этому месту, внимательно осматривали таинственную перегородку и проскакивали сквозь нее. Оказавшись на другой стороне, они спешили к магазину, то и дело оглядываясь. Что-то необычное было в этом.

Однако у Андрея Сергеевича не возникло ни удивления, ни страха. В своей жизни ему довелось повидать всякое. Поэтому он решил не изменять своим принципам и без особых эмоций свернул по направлению к магазину.

Уверенно пройдя сквозь перегородку и при этом ничего особенного не ощутив, он, как и другие прохожие, поспешил в магазин. Уже у самого входа Андрей Сергеевич вдруг заметил на дверях маленькую табличку: «Магазин «Магические игры».

— Ишь до чего додумались! — сказал самому себе Андрей Сергеевич и добавил: — Могут же, когда захотят. И правильно: гастроном отсюда давно нужно было убрать…

Внутри магазин оказался значительно большим, чем представлялось снаружи.

Андрей Сергеевич остановился в недоумении. Вдоль стен тянулись длинные прилавки из синего с белыми прожилками камня под мрамор. Отовсюду лился приятный мягкий свет. В зале звучала тихая музыка. Покупателей было трое, и с каждым из них о чем-то мило беседовал человек в диковинном колпаке и расшитом звездами халате, видимо, продавец.

Но уж больно смахивали эти продавцы на сказочных звездочетов. Действительно, во всем этом было что-то необычное, напоминающее новогодний карнавал…

Не успел Андрей Сергеевич толком осмотреться, как к нему подбежал точно такой же звездочет.

— Будьте добры, выберите себе новогодний подарок, — вежливо попросил он.

На стеллажах рядами стояли большие коробки голубого цвета с надписью: «Супер» по диагонали. Надпись сделали на фоне новогодней елки, которая была почему-то оранжевой.

— Выбирайте, — подбодрил звездочет.

— А какая лучше? — заколебался Андрей Сергеевич. — Вы посоветуйте… Нет, выберите, пожалуйста, сами…

Звездочет снял с полки коробку и вручил ее Андрею Сергеевичу…

Позади захлопнулись двери. Андрей Сергеевич в прекрасном настроении шагал домой.

А снег все шел. Он устилал землю бесконечным белым ковром. Деревья стояли, словно загадочные скульптуры. Было совсем тихо. Мороз усиливался.

«Это ж надо! Получил подарок просто так! — радостно думал Андрей Сергеевич. — Да, повезло!..»

Вдруг он вспомнил, что не поблагодарил вежливого звездочета.

Андрей Сергеевич резко повернулся и что было сил заторопился обратно к магазину…

— Вы куда? — спросила его продавщица. — Закрыто! Андрей Сергеевич остановился в замешательстве. Таблички «Магазин «Магические игры» на дверях уже не было. Странно! Только огромные светящиеся буквы названия «Гастроном», среди которых, к тому же, не горит «т».

«И чего это я? — подумал Андрей Сергеевич. — Гастроном как гастроном, и продавщицу эту каждый день вижу, и переулок каким был, таким и остался: все на своих местах…» Неожиданно что-то шевельнулось в его душе, Андрей Сергеевич обернулся.

Там, около школы, дети по-прежнему катались на санках. На оранжевых самоходных санках. И больше ничего особенного не было…

Да нет, не было тут никогда такого магазина — «Магические игры».

Андрей Сергеевич заспешил домой, еще крепче прижимая большую коробку к груди…

— Опять все деньги истратил? — буркнула жена, неодобрительно взглянув на коробку, и, не дожидаясь ответа, ушла на кухню.

Только теперь Андрей Сергеевич понял, что не сможет никому ничего объяснить.

Из детской выбежал внук Вадик, а следом за ним — пушистая серая кошка Мурка.

— Баба Марья, если дед что-то и купил, то правильно сделал, — вдруг выпалил Вадик. — Как-никак — Новый год на носу. А подарки все любят, особенно я… Дед, это ведь мне?

— Вадик! Прекрати сейчас же! Слышишь? — в прихожей появилась его мама, Инна Петровна. — Сколько тебе повторять: с бабушкой и дедушкой так разговаривать нельзя. Неужели до сих пор не понял?

— Мам, не шуми… Брысь… Брысь… Ты же видишь, меня все прекрасно понимают… Кроме тебя…

— Я не нуждаюсь в вашей защите, уважаемая Инна Петровна, — вернулась Марья Ивановна. — С кем-с кем, а с Вадиком мы всегда поладим. Не надо вмешиваться.

Инна Петровна обиделась:

— Ну что вы, Марья Ивановна! Я же хотела как лучше!

— По-моему, вы зря ссоритесь, — из большой комнаты вышел отец Вадика Олег Андреевич. — Подарок — это всегда хорошо. И главное, что вовремя. Вадик прав…

— Ну, дед, не тяни, разворачивай свой подарок. А то все эти разговоры никогда не кончатся. Все будем воспитывать, воспитывать… Так и Новый год пропустим…

— На, держи! — дед протянул ему коробку. — Это тебе. Ты угадал, — добавил он, удивляясь собственным словам.

Вадик тут же ловко раскрыл коробку и…

— Да это же робот! — восхищенно воскликнул он. — Только маленький. Вот так вещь! Я говорил, дед всегда знает, что делает.

Первой к роботу подошла кошка. Она попыталась было обнюхать его, но… робот неожиданно шевельнулся. Кошка, испугавшись, забилась под шкаф.

— Ве-е-ещь! Еще и двигается. Сам! — обрадовался Вадик.

— Сколько же такой стоит? — недовольно спросила Марья Ивановна. — Наверное, всю пенсию потратил.

— Мама, — укоризненно посмотрел на нее Олег Андреевич, — ты не волнуйся, я за все заплачу.

— Не надо, — тихо сказал Андрей Сергеевич. — Это бесплатно. Просто повезло…

— Так я тебе и поверила, — Марья Ивановна недоверчиво глядела на мужа.

— И в самом деле, Андрей Сергеевич, вы скажите, не стесняйтесь, пожалуйста… — попросила и невестка. — Мы вам все оплатим… Мы понимаем, что это очень дорогой подарок.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул Андрей Сергеевич. — Признаться, я и сам не все понимаю…

— Ему бы только деньги тратить. Совсем из ума выжил, — злилась Марья Ивановна.

— А вам бы только деньги тратить, Андрей Сергеевич, — неожиданно заговорил робот мягким, бархатным голосом. — Вы, вероятно, окончательно спятили…

Андрей Сергеевич изумленно уставился на робота. От растерянности он не мог ничего сказать, только подумал: «Ну, точно, как Марья Ивановна… Чтоб ей пусто было, этой ворчунье…»

Робот сразу повернулся к Марье Ивановне:

— Чтоб вам пусто было!

«Вот так робот! — подумал Вадик с восхищением. — Молодец!»

— Молодец! Молодец! Молодец! — с неподдельной радостью затараторил робот.

— И откуда ты такой взялся, говорливый? — первой обратилась к роботу Инна Петровна.

А тот, даже не взглянув на нее, мелкими шажками засеменил в комнату.

«Ну и дела!» — подумал Олег Андреевич.

Робот тут же остановился как вкопанный.

— Дела как дела, — пробурчал он и хотел двинуться дальше, но дорогу ему перебежала кошка Мурка.

— Брысь, брысь! — закричал на нее Вадик.

А робот молча поддал ее ногой.

Кошка обиженно мяукнула.

Ситуация становилась весьма интересной.

— Да что же это происходит? — развел руками Андрей Сергеевич.

— Происходит или произошло? — Марья Ивановна нервно повела плечами.

— Что вам непонятно? — в свою очередь, спросила Инна Петровна. — Подумаешь, говорящий робот… Эка невидаль!

Чувствуя неладное, Вадик бросился вдогонку за роботом:

— Никому не отдам, это моя игрушка!.. Мне ее подарили! — Да-а-а, — задумчиво протянул Олег Андреевич. — Что ж теперь делать?

«Чтоб вы все провалились!» — ожесточенно подумала Марья Ивановна и ушла на кухню.

Робот вышел из комнаты.

— Чтоб вы все провалились! — радостно воскликнул он.

— Вот негодяй, — сказала Инна Петровна. — Что ты себе позволяешь? Ведь перед тобой — люди!

Робот никак не отреагировал на ее слова и направился в детскую. Похоже, он изучал квартиру. Из кухни выскочила Марья Ивановна.

— Я вам вот что скажу: гнать его надо отсюда, этого робота, и чем быстрее, тем лучше…

— Это еще почему? — удивился Олег Андреевич.

— Вы разве еще не поняли, чем он тут занимается? — возмущению Марьи Ивановны, казалось, не было предела.

«Вот так она всегда, — подумала Инна Петровна. — Ей бы всех отсюда прогнать, только о себе думает…» Робот уже стоял в коридоре:

— Всегда вы так, Марья Ивановна. Вам бы всех выгнать, только о себе и думаете…

От неожиданности у Инны Петровны задрожали губы. Она стыдливо опустила глаза.

«Какая глупость! — нервно подумала она. — Это ж надо…»

— Как все глупо, — торжественно произнес робот. — Это же надо…

— Ну зачем ты к ним пристаешь? — смело дотронулся Вадик до робота. — Пойдем со мной, поиграем. Идем…

— Нет уж, — настаивала Марья Ивановна. — Пусть он теперь все про всех расскажет. Кто что про кого думает… Интересно, кого это я хочу выгнать. Хотела бы я знать, кто так думал. Хотя я догадываюсь…

— Ну идем же! — Вадик тщетно пытался сдвинуть робота с места.

«Ну, сейчас начнется!» — подумал Олег Андреевич.

— Ну, сейчас такое начнется! — почему-то ликующе выкрикнул робот.

Андрей Сергеевич наблюдал за происходящим с невозмутимым спокойствием:

— А по-моему, такой робот нам очень нужен. Ведь он что, шельмец, делает? Наши же мысли перед всеми высказывает. Так сказать, помогает нам становиться лучше…

— И что ж в этом хорошего? — сверкнула глазами Марья Ивановна.

— Не думай ничего плохого ни о ком — и тогда все нормально будет. Живи себе спокойненько, — улыбнулся Андрей Сергеевич.

— А что? Папа прав, — сказала Инна Петровна.

— Это где же вы такое видели, чтобы у нас никто ни о ком ничего плохого не подумал? — стояла на своем Марья Ивановна. И добавила еще решительнее: — Гнать его, гнать его отсюда надо, и чем скорее, тем лучше будет, для всех нас, уж я знаю.

— Не отдам, никому не отдам моего робота! — расплакался Вадик.

«Да, — подумал Олег Андреевич. — Нам бы этого робота лет десять назад… Нам бы друг о друге раньше подумать… Мы в нем, словно в зеркале… А теперь…»

— Вам, людям, всегда друг о друге думать надо. Не только теперь, — медленно произнес робот.

Инна Петровна хотела что-то сказать, но в это время раздался звонок.

Андрей Сергеевич отворил дверь. На пороге стоял… звездочет из магазина «Магические игры».

— Прошу прощения, — приветливо улыбнулся он. — Произошла ошибка. Вы, Андрей Сергеевич, заслужили совершенно другого робота, который будет говорить вам исключительно приятные вещи — и только! Вот, получите! — и он протянул ошеломленному Андрею Сергеевичу коробку.

Звездочет повернулся и уже собрался уйти, но тут Олег Андреевич тронул его за рукав:

— Позвольте, а что же нам с этим, первым роботом делать? Разве вы его не заберете?

— Разумеется, нет! К тому же, он уже подарен Вадику! — хитро заулыбался звездочет. — Я уверен, что они поладят!

И с этими словами он исчез.

Свои планы

Был летний пасмурный день. Сплошные серые тучи покрывали небо. Накрапывал дождь. За широким окном уютной четырехместной каюты один за другим мелькали небольшие холмы с темнеющими на них хвойными и смешанными лесами. Вскоре все они остались далеко за горизонтом, и перед глазами раскинулись бескрайние поля. Порывистый ветер волновал пшеничное море.

Трансконтинентальный магнибус «Скандинавия — Австралия» стрелой летел по магнитному коридору в Южное полушарие планеты.

Шилл Соон устроился в кресле поудобнее и со сдержанной улыбкой на тонких губах неторопливо осмотрел пока еще никем не занятые места и всю каюту. И уже в который раз ему вспомнился тот далекий удивительный день. День его молодости. День, когда они с хорошенькой и совсем юной Марри оставили бесполезную, как им тогда казалось, работу в изыскательской группе на Памире. Они решили переехать жить в Австралию. Они были молоды, полны сил и энергии, светлые чувства и большие надежды переполняли их сердца и души. Шилл и Марри были твердо уверены в том, что их ждет большое будущее, настоящее счастье.

…На промежуточной станции «Памир», где континентальные магнибусы останавливались лишь по требованию, царила безмятежная атмосфера. Пассажиров было немного. Магнибусов — тоже.

Двое молодых людей в ожиданни прохаживались по небольшому чистому перрону. Это были Марри и Шилл. Нетерпение отражалось на их лицах. Рядом с ними никого не было, разве что какой-то дряхлый старик у колонны.

Шиллу и Марри хотелось поскорее покинуть эти места, начать новую жизнь, свою жизнь. Время от времени они останавливались, и тогда Марри, воспользовавшись радостной минуткой, замирала в крепких объятиях Шилла, наслаждаясь долгим и нежным поцелуем. Шилл был великолепен. Он пьянел от любви.

На информационном табло появилась надпись: «Скандинавия — Австралия», и начался отсчет времени до прибытия магнибуса. Оставалась одна минута.

…Шилл Соон отвлекся от своих воспоминаний, взглянул на часы, хотел было пересесть в другое свободное кресло, но передумал; только придвинул свое кресло вплотную к окну, надеясь увидеть тот самый перрон, с которого, можно сказать, начиналась их совместная жизнь с Марри… До прибытия на станцию «Памир» была одна минута.

…Магнибус прибыл точно по расписанию и плавно остановился с правой стороны перрона. Это был суперлайнер весьма внушительных размеров.

Шилл и Марри заспешили к магнибусу.

И в эту секунду их остановил хриплый старческий голос:

— Молодые люди, помогите мне, пожалуйста, пройти на посадку! Возраст уже не тот…

Шилл и Марри торопливо подхватили старика под руки и чуть ли не потащили его в магнибус.

— Вот спасибо, есть еще добрые люди, вот спасибо! — причитал дед, то и дело причмокивая губами.

«Ну старикашка, чуть живой, а все туда же: в Австралию!» — беззлобно подумал Шилл уже в тамбуре-салоне.

… Шилл Соон остался разочарован, когда обнаружил, что окно его каюты оказалось не со стороны перрона. «Очень жаль», — подумал он и вспомнил, что оно действительно не должно было выходить на перрон. Он снова посмотрел на часы. Два свободных кресла напомнили ему о сокровенном, и нежно оберегаемое памятью чувство всколыхнуло его душу.

Соон тяжело вздохнул и вернул свое кресло на прежнее место. Волнение нарастало. Наверное, пора…

В этот момент раздался легкий щелчок, и дверь каюты отворилась. В дверном проеме стоял старик, который внимательными колючими глазами буквально впился в Шилла Соона, как будто соображая, туда ли он попал. Старик не спешил.

— Дедушка, вы, наверное, ошиблись номером? — не выдержал Шилл Соон.

— Нет, нет, — послышался из коридора девичий голос, — проходите смелее, дедушка. Все правильно. Эта каюта наша.

Старик, опираясь на грубую трость, проковылял несколько шагов вперед, уселся в кресло рядом с Шиллом Сооном и тут же задремал, склонив голову набок.

Молодые Шилл и Марри, словно свежий ветер, ворвались в каюту и теперь устраивались на своих местах.

Шилл Соон будто оцепенел и, не отрывая взгляда от Марри, ощутил, что вокруг стало значительно светлее. Все наполнилось красотой и имеющей конкретную цель настоящей жизнью, хотя Шилл сознавал, насколько это противоречит тому физическому состоянию, в котором они теперь все вместе находятся. Было трудно поверить, что они все собрались в одной каюте.

Молодые о чем-то перешептывались, улыбки не сходили с их лиц, иногда они смеялись, а Шилл Соон по-прежнему не мог отвести взгляд от Марри, любимый образ которой он пронес через всю свою жизнь. И никакой другой Марри Шилл Соон не знал и помнить не мог. Другой ее просто не существовало. Он по-прежнему любил ее, горячо и нежно, страстно и трепетно, всем сердцем, всей душой, всей памятью о ней.

— Послушайте, — вдруг обратился молодой Шилл к пожилому Шиллу Соону, — вам не кажется, что…

— Кажется, — не дал договорить ему Шилл Соон, — но…

Они смотрели друг другу в глаза. В глаза, которые, пожалуй, были тем единственным, что оставалось неизменным и общим в теперешней ситуации, глаза, которые отражали их внутренний дух, дух единой души, души, разделенной во времени, имеющей разный жизненный опыт и теперь уже весьма непохожей.

Шилл Соон смотрел добрым взглядом, выражая глубокую, почти отцовскую озабоченность и надежду, что его поймут, ему поверят.

Молодой Шилл не мог, да и не желал отвечать тем же. Для него это был посторонний человек, которого он никогда раньше не встречал и который ему, в общем-то, не нравился, видимо, из-за того, что столь бестактно наблюдал за ними, а особенно за Марри.

Этот неожиданный неопределенный интерес незнакомца вызывал в нем все большую подозрительность. Мало того, он также начал ощущать какую-то тревогу со стороны Марри, которая крепко держалась за его руку. Шилл готов был отстаивать свои права, независимость молодой семьи. Ему и в голову не могло прийти, что незнакомцем является он сам.

За окном раскаленным диском двигалось по небосводу экваториальное солнце. Зной плавил день. Горы, залитые светом, точно выжженные, чередой уходили за горизонт.

Трансконтинентальный магнибус «Скандинавия — Австралия» пересек линию экватора и стремительно летел по магнитному коридору Южного полушария.

— Меня зовут Шилл Соон, — вдруг начал Шилл Соон приветливо, убедившись, что старик крепко спит.

— Это интересно, — перебил его молодой Шилл и быстро взглянул на Марри.

— Мне 56 лет, — не обращая внимания на реплику, продолжал Шилл Соон, — в 20 лет, по прибытии в Австралию, я лишился многого. Это произошло после крупнейшего гравитационного взрыва на складах с горючим.

— И что же? — высокомерно спросил молодой Шилл.

— Шилл! Ты только не спеши. Пойми, пожалуйста, что не восприняв меня тем, кто я есть на самом деле, ты обрекаешь себя через 36 лет преодолеть время и вернуться сюда, чтобы попытаться убедить себя, молодого, как можно скорее бежать из Австралии почти сразу после своего прибытия туда.

Марри смотрела на Шилла Соона большими темными глазами. Ее шелковистые черные волосы рассыпались по плечам, ее восхитительное юное личико выражало изумление. Она была обворожительна, но во всем ее облике угадывалось сильное волнение.

— Откуда вы знаете мое имя? — молодой Шилл откинулся в кресле, чтобы показать некоторое пренебрежение к собеседнику и тем самым выразить ему свое недоверие.

— Мне очень жаль. Ведь я — это ты, но из твоего будущего. Вернее, нашего.

— Перестаньте. Одного не пойму: зачем вам этот дурацкий розыгрыш? Вы, извините, психбольной. — Молодой Шилл уже начинал относиться к собеседнику с некоторым снисхождением.

— Я прошу тебя, выслушай! У нас мало времени, Шилл. Самое ужасное не в том, что ты станешь никем. Ты останешься одиноким. На всю жизнь. Твоя и моя жена, вот эта прекрасная Марри, погибнет в катастрофе под обломками станции.

— Шилл, что это такое он несет? — Марри прижалась к своему мужу.

— Не волнуйся, пожалуйста. Разве ты не видишь, что у этого человека больное воображение? А наши имена он откуда-то узнал… Вот и все…

— Именно так уже однажды случилось в моей жизни. Только тогда я был на твоем месте, а тот незнакомец был тем, кто я есть в данный момент. И он тоже не убедил меня. Я не послушал его, и все то, о чем он говорил, свершилось. Мне горько сознавать, но все повторяется. Ну, посмотри на меня. Да, я измучен и далеко не молод, но еще в чем-то похож на тебя. Пусть я располнел, стал безобразнее, но во мне твоя душа, твой ум, твой взгляд.

— Шилл, действительно, — Марри крепко сжала его руку, — у него твои глаза. Ты понимаешь?..

— Я понимаю. Я все понимаю. Но в этом нет ничего особенного. Мало ли у кого одинаковые глаза… — Молодой Шилл слегка нервничал. Собеседник действительно не очень походил на полоумного, но многое представлялось странным и, главное, неестественным.

Вдруг за окном, прямо напротив их каюты появился летательный аппарат тарелкообразной формы. Он словно завис в воздухе, но было понятно, что его скорость равна скорости магнибуса. Полупрозрачный, окутанный струившейся во все стороны дымкой, он не походил на земную конструкцию.

— Н… Л… О… — выдавила из себя Марри.

— Чепуха! Вы не понимаете. Это за мной. Я нарушил закон, так как сознательно пытаюсь изменить свое прошлое, а следовательно, и будущее.

Загорелся аварийный сигнал. Магнибус резко сбавил ход и медленно поплыл над просторами Тихого океана. НЛО не отставал от него.

— Теперь мне конец. Пожизненное заключение, — Шилл Соон умоляюще смотрел на молодых. — Послушайте! Я вас очень прошу… Придумайте что-нибудь, но не оставайтесь там. Уезжайте оттуда и возвращайтесь только после аварии. Шилл, ты же умный человек, сделай что-либо, подумай о Марри. Я заклинаю вас: потерпите хоть день-другой. Не делайте…

Резко распахнулась дверь. На пороге стоял высоченный человек в униформе, но он не был похож на обыкновенного человека. Безобразен, хотя и одет очень чисто. Полицейский, что ли?

Испуганная Марри вскрикнула. Слишком много впечатлений свалилось на ее голову за такое короткое время…

— В вашей каюте безбилетный пассажир. Называет себя Шиллом Сооном, — механически выговорил пришелец. Как робот, медленно, не меняя своего положения, одним только поворотом головы, он будто бы нехотя осмотрел присутствующих. Это был холодный, бесстрастный взгляд, от которого у Марри сжалось все внутри. Ее охватила дрожь.

— Да-да! — неожиданно проснулся дряхлый старик. — Я так устал… Так устал вас ждать!

— Вы — Шилл Соон, не так ли? Ваши документы? — в голосе контролера, а проще говоря, представителя Полиции Времени, зазвенел металл.

Старик с готовностью предъявил документы. Похоже, он действительно ждал, не мог дождаться этого момента. Контролер вставил документы в анализатор.

— Все в порядке. Прошу следовать за мной!

И тут молодой Шилл Соон все понял. Тот дряхлый одинокий старик — это он сам, вернее, таким он мог стать, если бы не он… Шилл окончательно запутался в словах…

Старик с явным удовольствием поднялся со своего места и, выходя вслед за полицейским, обернулся. Взгляд его встретился со взглядами молодоженов — Шилла и Марри. Радостная улыбка светилась на его изможденном лице.

А другой Шилл Соон с облегчением подумал, что всех их ждет совсем другое будущее.

Подходящая планета

Бэрр наконец-то вышел за пределы Хищной Полосы. Он терпеть не мог беспокойных болот. Особенно в хмурые осенние дни. Болото — не место для прогулок. Там, на Полосе, Бэрра крайне утомили кровожадные лианы, от которых он ушел и на этот раз.

До зимы оставалось немного. Бэрр здорово продрог. Когда он обрубал лианы, было теплее.

На Кривом Языке хмурого леса Бэрру все-таки пришлось развести костер и обогреться. Ему было нелегко. Да, у дальнобойщиков не бывает простых дорог, спокойных дней. Их жизнь беспокойна и полна неожиданностей. Впрочем, не поэтому ли Бэрр и стал дальнобойщиком?..

Сладкоголосый появился, как всегда, незаметно. Он словно вынырнул из-за синих кустов и бесшумно подошел к костру с другой стороны.

— Осень нынче холодная, — вкрадчиво сказал он. — До Плантации лучше идти Левым Рукавом.

Бэрр не знал, что ему ответить.

И внезапно заговорила его рация…

Бэрр в одно мгновение вскинул автомат и нажал на спуск.

На груди у Сладкоголосого тут же проступили три ярко-красных пятна. Он с ужасом взглянул на Бэрра и медленно осел на землю…

Бэрр и Ранни с трудом преодолевали Бешеные Лианы, постоянно цеплявшиеся за ноги. Нет болот хуже гнилых. Но Болото Пятницы оказалось самым отвратительным. Это была настоящая преисподняя из кровососущих лиан. Они слепо, безрассудно, крепко присасывались к лауритовым комбинезонам и бактерицидным сапогам. Наиболее крупные приходилось обрубать секирами. Руки устали от непрерывных взмахов. После каждого удара остатки розовых лиан, покрытые слизью, с противным чмоканьем проглатывались болотом.

Воздух пропитался тяжелой вонью. Вот уж поистине смрад. И дышать не хотелось.

Путь через болото казался бесконечным.

— Я думаю, надо внимательнее смотреть по сторонам, — с осторожностью заметил низкорослый Ранни. — Здесь можно всего ожидать.

— Это только на Хищной Полосе, — процедил Бэрр, продолжая умело орудовать секирой.

Неподалеку тревожно ухнуло. Потом повторилось. Ранни, чуть присев от растерянности, быстро завертел головой, и сразу же одна из лиан, изловчившись, впилась ему в лицо. Он резко дернул в сторону, шумно хлюпая и чертыхаясь. Левый сапог моментально наполнился жижей. Портативная рация, висевшая на боку, полностью погрузилась в болото.

Бэрр обернулся и тут же рубанул секирой по лиане. Он по-прежнему оставался невозмутимым.

— Проклятье! — выругался Ранни, вытирая окровавленное лицо ладонью. Теперь и он размахивал секирой, стараясь не отставать от Бэрра.

Некоторое время продвигались молча.

«Все-таки хорошо, что я пошел с Бэрром, — подумал Ранни. — Лианы — это ничто по сравнению с тем, что предстоит Вууту и Нилли. Шутка ли, отвлечь на себя охрану Плантации Хлебных Колючек! И пускай Бэрр считает, будто я напросился. Только бы добраться до Холодных Гор… А нашим напарникам я не завидую…»

— Вууту и Нилли, наверное, проще, чем нам, — неискренне произнес Ранни. Он порядком вспотел. Ему было трудно. — Они быстро разделаются с охраной…

— Не сомневайся! Самонаводящиеся пули никогда не подводят.

Бэрр уверенно прокладывал путь. Он уже не впервые был на болоте.

И снова поблизости ухнуло. Но теперь Ранни ни на что не обращал внимания.

— По всему видно, нам еще долго торчать на этой планете, — Ранни не без труда перебросил автомат на другое плечо, чувствуя, как саднит ладони от рукоятки секиры. — Наверняка ремонтники затянут с нашим звездолетом. И мы опоздаем.

— Дальнобойщикам не привыкать, — Бэрр сплюнул в болото.

— Ох, и потеряем же мы деньжонок из-за этих лоботрясов! Им-то что: чем дольше и сложнее ремонт, тем больше заработают.

— Такая у нас работа. В грузовых рейсах всякое случается. Иногда и холостые выпадают.

— Да… Лотерея… А База тут вроде и ничего…

— Старая База… Каждый год на ней ремонтируемся. — Бэрр остановился, чтобы лианы не реагировали на его движения. Достал бинокль и некоторое время всматривался в синеющий впереди лес. — Теперь недалеко.

— Только бы Сладкоголосого не встретить, — забеспокоился Ранни. — Говорят, они такие сволочи…

— Хуже, — буркнул Бэрр и двинулся дальше.

Здесь, вдали от краев болота, лиан было меньше. И воздух казался намного чище. Дышалось легче.

«Нет. Не поднимутся рабы на восстание, — думал Ранни. — А эти так уверены… Что говорить! Два дня план разрабатывали! Стратеги. Миссия освобождения. Смех один! И все трое — из Ассоциации защиты угнетенных. Это надо ж! На простом грузовике… Вот как бывает!.. А мне-то что? Пускай себе… Узнать бы только про Хлебные Колючки… Тут и рискнуть можно».

Чем ближе становился лес, тем чаще попадались кочки, на которых стелилась местная разновидность клюквы. Очень скоро от нее зарябило в глазах.

— А в прошлом году тоже было восстание рабов? — Ранни хорошенько тряхнул рацию, и из нее посыпались кусочки засохшей грязи.

— Нет, — Бэрр ловко перепрыгивал с кочки на кочку. — Не получилось. Только дошел до леса, а тут сообщение по рации, что ремонт закончили. Пришлось быстро возвращаться.

Ранни с силой тряханул рацию, стараясь освободить ее от остатков болотной трухи. Бэрр даже не посмотрел в его сторону. Еще бы, он был слишком занят собой!

До леса оставалось совсем немного.

— Отдохнем немного на Кривом Языке? — предложил Ранни. Левый сапог уже здорово натер ему ногу. — Там суше.

— Про усталость забудь. В любом месте можно нарваться на Сладкоголосого.

Это лето выдалось жарким. Как никогда, было много бабочников. Кустарник непомерно разросся. Но болото оставалось болотом. Гнилым болотом. Казалось, ему все нипочем. Его дыхание ощущалось повсюду. Трудно было найти сухое место даже здесь, на опушке леса.

— Хорошее местечко у Кхаара, — Ранни снял синтобогревающий носок и аккуратно наложил санитарную повязку на левую ногу. — Вот устроился человек! Ничего не скажешь! Смотритель Базы! Небось, годами ничего не делает, а денежки-то идут! Считай, за просто так! Говорят, он и со Сладкоголосыми хорошо живет. Верткий! Крутится малый — и все у него есть…

— Не завидуй! Тут глушь непросветная. Кроме Базы, ничего и нет.

— Ну и что?

— Ты попробуй-ка поживи здесь. Одни только болота чего стоят… Пошевеливайся!

Ранни мигом натянул сапог. Отжал еще мокрый и грязный носок и, положив его в изоляционный пакет, сунул в наружный карман ранца.

Сладкоголосый появился, как всегда, незаметно.

Да, сомневаться не приходилось. Такой силуэт мог быть только у Сладкоголосого.

Он стоял неподалеку и неприятно улыбался.

Бэрр с раздражением сплюнул.

— Здравствуйте, — вкрадчиво произнес Сладкоголосый. — Снова на Плантацию?

Бэрр тут же снял с плеча автомат и молча направил дуло на Сладкоголосого. У Ранни вдруг забегали глаза.

— Не стреляй, Бэрр, — быстро заговорил Сладкоголосый. — Это будет несправедливо!

— А делать из людей рабов справедливо? — искренне возмутился Бэрр.

— Только со стороны так кажется. На самом деле эти люди не рабы. Они охотно и с усердием работают. Работают не по принуждению, а по убеждению… По убеждению в необходимости своего труда…

Бэрр снял автомат с предохранителя.

— Тогда зачем охрана? Почему Плантация обнесена заграждением?

— Какая охрана? Это вовсе не охрана. Мы просто защищаемся от внешних врагов, которые хотят присвоить то, что мы имеем. А с ними договориться невозможно. Мы не хотим воевать. Но они все равно нападают и уводят наших людей в плен.

— Уводят? — Бэрр чувствовал: здесь что-то не так.

— Да. Племена аборигенов. Сладкоголосый двинулся с места.

— Стоять! — крикнул Бэрр. Тот застыл как вкопанный.

— Бэрр, не шути с этим. Они действительно уводят наших мужчин. Много мужчин. А мы уговариваем людей работать. Работать только добровольно… Нам трудно. Нам очень трудно. Мы ведь не можем оставить без крова и пищи наших женщин, наших детей. Дети ни в чем не виноваты.

— Но все Сладкоголосые сами обирают своих людей до нитки. Тем не на что жить. Они у вас постоянно голодают, — с ненавистью произнес Бэрр.

— Мы создаем запасы на черное время, — по-прежнему изворачивался Сладкоголосый. — А людям хватает, чтобы жить и работать. Излишки только портят отношения между ними и порождают зависть. Мы оберегаем своих людей от пороков.

— Но ведь они работают на вас! — гневно воскликнул Бэрр.

— Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Мы просто руководим. Организуем. — Сладкоголосый с хитрецой посматривал то на Бэрра, то на Ранни. — И кроме того, если не мы, так это сделают другие. Ведь кто-то должен управлять?!

— Ты лжешь! Нарочно! Вы только берете. И ничего не даете взамен, — опять возмутился Бэрр.

— Совсем наоборот, Бэрр, — стоял на своем Сладкоголосый. — Мы даем многое. Наш труд очищает их души. Он не ради богатства. Труд только ради труда. А эта планета — трудная и поэтому самая подходящая…

— Я понимаю. Для вас она, пожалуй, самая подходящая! — жестко возразил Бэрр.

Ранни с изумлением смотрел на Сладкоголосого. Он впервые слышал такие длинные речи о простых вещах.

— Дорогой Бэрр, — настойчиво продолжал Сладкоголосый, — постарайся понять меня. Ведь ты не глупый человек! Они для нас, а мы для них. Мы здесь все как одно целое… У нас самая благородная цель.

— Да-а-а… Красиво говоришь. Даты действительно сладкоголосый… — сиронизировал Бэрр. — Но ты ведь знаешь правду. Воры. Вы все воры. Вы все забрали себе: науку, культуру, искусство… И похоронили. Зачем? Зачем вы это сделали?

— Ты ошибаешься! Все не так, Бэрр. Ты зря на меня наговариваешь. Ты обманываешь сам себя. Люди всегда должны жить для людей…

— Разве вы люди? Нет, вы не люди…

— Ты опять не прав. Сам убедишься в этом, когда придешь на Плантацию. Все они там — свободны и счастливы.

— Тебе не надоело врать? — отрезал Бэрр.

— Лето нынче очень жаркое, — вдруг вкрадчиво сказал Сладкоголосый. — До Плантации лучше идти Левым Рукавом.

— Я не нуждаюсь в твоих советах, — тихо ответил Бэрр и нажал на спуск.

На груди у Сладкоголосого тут же проступили три ярко-красных пятна. Он с ужасом взглянул на Бэрра и медленно осел на землю.

— Что ты наделал, Бэрр? — воскликнул Ранни. — Зачем?

— Все, — вымолвил Бэрр. — Без эмоций. Кончено. Идем Правым Рукавом…

И опять некоторое время шли молча.

Болото скрылось. То тут, то там торчали голые деревья-шесты. Кривой Язык вдоль Правого Рукава густо порос синим кустарником. Тонкие ветви больно хлестали дальнобойщиков по лицам. Но они по-прежнему продвигались вперед. Смешанное чувство восторга и страха не покидало Ранни. А Бэрр по-прежнему оставался невозмутим. Он невзлюбил эту планету всю, целиком — неласковую и грозную, жестокую и беспощадную.

— Может, зря мы убили Сладкоголосого, Бэрр? — наконец нарушил затянувшееся молчание Ранни. — Он мог бы нам пригодиться…

Бэрр только шумно вздохнул.

— Мы так и не узнали, чего он хотел, — продолжал Ранни.

— Чем меньше слушать Сладкоголосых, тем лучше, — не выдержал Бэрр. Из-под ноги у него выскользнул юркий бабочник. Это говорило о приближении Холодных Гор. Там, в горах, их множество.

Вскоре кустарник заметно поредел. Теперь Бэрр и Ранни шли быстрее.

Накат густого тумана застал их у подножия холмов, которые кто-то неудачно назвал Холодными Горами. Очертания деревьев сразу же скрылись в сизой мгле. Здесь уже чувствовались порывы ветра, становившиеся все сильнее. Вершины холмов прятались в лиловой хмари низких тяжелых туч.

«Наконец-то! Вот они какие, Холодные Горы! Даже в такое жаркое лето здесь настоящий морозильник, — думал Ранни. — Чудеса, да и только. И почти ничего не видно. Попробуй, отыщи дорогу в таком тумане…»

Деревья, кустарники и травы оказались покрытыми серебристым инеем. Земля была устлана белым ковром. И всюду быстро сновали беспокойные бабочники. Ярко-желтые ягоды горели в видневшихся кое-где проталинах. Сквозь мелкую поросль ягодника пробивались серые полосы оттаявшей почвы. Чуть дальше, среди развороченных камней виднелась извилистая лента небольшой речушки.

— Здесь невыносимо холодно, — сказал Ранни, когда они подошли к реке. — У меня совсем закоченела левая нога.

— Да, тут не жарко, — согласился Бэрр. Он сбросил тяжелый ранец с плеч, прислонил его к камням и, зайдя прямо в речку, наполнил давно уже опустевшую флягу чистой студеной водой.

— Хорошая река, — неожиданно улыбнулся Бэрр. Что-то светлое ожило в его душе. — Даже на такой планете бывают такие места.

Прохладная, хрустально-лучистая речка стремительно несла свои воды, прокладывая путь через болота, холмы и леса. В этом неукротимом движении ощущалась ее дерзкая внутренняя сила. Сила беспокойных стремлений и подлинной свободы.

— По-моему, самое время перекусить и обогреться, — Ранни нетерпеливо озирался по сторонам. — Иначе мы совсем замерзнем.

Бэрр же думал совсем о другом: о далекой юности, о затянувшихся буднях, о несбывшихся мечтах.

— Пожалуй, — задумчиво произнес он.

Ранни тут же снял свой ранец, достал из него уже подсохший от самообогрева носок и, подойдя к реке, хорошенько его выстирал. Прихрамывая, вернулся на место, бросил носок на ранец, а сам уселся на небольшой рыжеватый камень. Рядом поставил автомат. Затем он с трудом и осторожностью стащил свой левый сапог и принялся неторопливо разматывать санитарную повязку.

— Пожалуй, — повторил Бэрр и направился к зарослям кустарника за хворостом.

В душе он радовался этой передышке. Все-таки в любом деле человеку необходим отдых.

Когда он возвратился с большой вязанкой сухих прутьев лжеорешника, то обнаружил, что Ранни на месте нет.

Бэрр развел костер, вынул из своего ранца два походных обеденных комплекса и разместил их над огнем вместе с небольшим цилиндрическим чайником. Все-таки удобная вещь — разборный противень на гравитационной подушке!

Прошло минут пять, но Ранни все еще не появлялся. И только сейчас Бэрр вдруг заметил, что исчезли и автомат, и ранец, которые принадлежали Ранни.

— Ранни! — поднявшись во весь рост, громко позвал Бэрр. — Ранни!

Его голос растворился в непрерывном шуме бурлящей реки.

— Ранни! — снова крикнул Бэрр. И опять ему никто не ответил.

Безмолвные Холодные Горы окружали его. Порывистый ветер посвистывал в зарослях кустарника. Вид редко поросших округлых холмов, пустынных извилистых речных берегов и свинцового неба усиливал появившееся у Бэрра ощущение одиночества.

Бэрр быстро пообедал, и теперь его терзали смутные предчувствия.

Он торопливо упаковал ранец и обошел кругом то место, где он и Ранни решили пообедать. Следов Ранни нигде не было.

— Ранни! — вновь позвал Бэрр. — Ранни!

Он все еще надеялся…

Некоторое время стоял молча и внимательно осматривал местность в бинокль. Раздумывал. Решал.

Но больше медлить нельзя. Надо идти. Необходимо успеть все сделать сегодня.

— Ничего не поделаешь, — сказал Бэрр вслух. — Лотерея…

Он положил руку на приклад автомата и, перейдя вброд реку, зашагал между холмов по направлению к Дороге Орлов. На душе у него было скверно.

«Вот люди! Чего им только не хватает? — размышлял Бэрр. — И этот тоже не удержался. Ушел. Сам ушел. В позапрошлый раз Тюлл исчез, а теперь этот. Сколько их уже на этих зернах обманулись! А все равно идут… Не так просто настоящие зерна вырастить. Волшебных, поди, и вовсе нет, а ядовитых хватает. Попробуй-ка, отличи. Да… Хлебные Колючки. Удачи захотел Человек… Нет, парень. Пропадешь. Сколько таких повидал… Ведь хлеб растят не для выгоды, а чтоб сила была… Работать надо. Много работать. Тогда, смотришь, и удача рядом будет».

Небольшие каменистые гряды давно уже были позади, и густой низкий кустарник, стелившийся по пологим склонам холмов, опять плотными зарослями преграждал путь. Туман мало-помалу рассеялся, и яркие лучи солнца теперь неумолимо пекли, снова и снова напоминая о том, что лето действительно выдалось жарким.

Бэрр, весь в поту, с трудом пробивался вперед. Его суровое, обветренное лицо выражало спокойствие и твердую уверенность в себе.

«Все-таки ушел. Тут нечего жалеть, — думал Бэрр. — Такого не переделаешь. Жаль, рацию с собой унес. Ему она ни к чему. А Ветхий Барак придется теперь проверить. Этому Ранни наверняка что-то известно. Шустрый какой! Все на Базе разведал, до последнего уголка. Успеть бы! Хоть времени и маловато, а проверить все равно придется».

Лес стоял как монумент, сложенный из десятков, сотен, тысяч мощных гладких стволов, в два-три обхвата каждый. Где-то там, вверху, широко раскинулась сплошная темно-синяя крона, образовав почти непроницаемый живой покров. А здесь, внизу, всегда сумрачно и сыро.

Это была та самая зона плодороднейшей почвы, которая тысячелетиями вбирала в себя живительную влагу удивительных минеральных дождей, что каждую осень подолгу шли на планете. Та самая зона плодороднейшей почвы, которая дала невиданную силу этим исполинским богатырям природы. И не только им… Каждый клочок такой земли, отвоеванный людьми в этих краях под хлебные поля, стоил многих человеческих жизней.

— Ранни! — крикнул Бэрр, подходя к бараку, окруженному со всех сторон дебрями лжеорешника. — Ранни!

В глубине барака что-то брякнуло, но никто не отозвался. Бэрр усмехнулся и, не раздумывая, просунулся через узкий и низкий проем в стене, прикрытый ветвями лжеорешника. Шагнул вперед. Затем остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

Впереди, шагах в пяти, у маленького окна стоял небольшой грубо сколоченный стол. В него упиралась перекосившаяся скамейка. Вдоль стен все отчетливее просматривалось множество стоящих на полу небольших холщовых мешков, наполненных зерном. Бэрр слышал о том, что это помещение использовалось рабами как тайное хранилище.

— Не дури, Ранни, — сказал Бэрр спокойно. — Напрасная затея. Слышишь? Я знаю, ты здесь. Выходи!

Бэрр подошел к столу, на котором лежали две плоские открытые коробки с отборным зерном.

— Да-а, — произнес он, осторожно усаживаясь на рядом стоящую скамью. — Суета…

И в этот момент пропел знакомым перебором трещотки предохранитель автомата.

Сразу же воцарилась напряженная, гнетущая тишина.

Ранни стоял в проеме, держа автомат наготове. Два маленьких, колючих глаза напряженно сверлили Бэрра. Беспокойство, которое исходило от Ранни, казалось, совершенно ему не передавалось. Бэрр продолжал молча сидеть. Он выжидал. Молчание несколько затянулось.

— Чего же ты не стреляешь? — наконец холодно спросил Бэрр.

— Убивать надо с умом, — назидательно, но с волнением произнес Ранни. Казалось, он был доволен собой. — Встань.

Подними правую руку. Левой возьмись за ремень автомата. Сними его и брось сюда.

Автомат Бэрра тяжело громыхнул металлом у ног Ранни.

— Так-то вернее будет, — съязвил Ранни и сглотнул слюну. Чувствовалось, что он все-таки никак не может справиться с собой.

Бэрр продолжал стоять, не проронив ни слова.

— А знаешь, я дам тебе шанс остаться в живых. Помни, Бэрр. Не я пришел к тебе, а ты ко мне, — протараторил Ранни, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты же знал, что я приду сюда, — возразил Бэрр спокойно.

— Разве? Зачем тебе это? — Ранни сделал вид, что удивлен.

— Лучше будет, если ты прекратишь спектакль и скажешь, что пошутил, — Бэрр внимательно смотрел на Ранни.

— Слышишь? — истерически закричал Ранни. — Слышишь? Если вздумаешь артачиться, то я убью тебя как паршивую собаку!..

— Ты совсем сошел с ума…

— Это мое дело, — Ранни по-прежнему нервничал. — Но я, пожалуй, отпущу тебя. Только вначале ты съешь зернышко из любой коробки. Только одно зернышко, Бэрр. И тогда я тебя освобожу…

Бэрр в раздумьи посмотрел на две одинаковые коробки, по-прежнему стоявшие на столе. Затем перевел взгляд на Ранни.

— Странные у тебя условия, — произнес Бэрр. — А ты случайно не идиот? — вдруг добавил он резко.

— Ну? Чего же ты? — ехидно засмеялся Ранни. — Одно маленькое зернышко — и все кончено…

— Значит, в одной из них зерна ядовитые, — вслух заключил Бэрр. — И ты решил выяснить на мне… Ну что ж. Я сделаю это. Сейчас. Сразу. Пока ты еще не сообразил, что ошибся…

С этими словами Бэрр быстро взял зернышко из ближайшей коробки, положил его в рот и принялся проворно жевать.

Роковое сомнение внезапно всколыхнуло Ранни. Он сделал шаг вперед, но тут же растерянно остановился. В изумлении вытаращив глаза на Бэрра, он теперь не знал, что ему делать.

А Бэрр, воспользовавшись колебаниями Ранни, решительно двинулся прямо на него.

— Ты не выстрелишь, — строго проговорил Бэрр. — Не выстрелишь. Слышишь? Иначе не узнаешь, от чего я умру. Это во-первых, — Бэрр уже вплотную подошел к Ранни и левой рукой взялся за его автомат. Затем резко перевел предохранитель обратно в нейтральное положение.

Ранни всего трясло.

— А во-вторых, — уверенно продолжал Бэрр, — ты идиот, Ранни. Ведь я мог взять волшебное зерно и тут же загадать желание…

И тут, слегка развернувшись, Бэрр изо всей силы ударил Ранни прямо по лицу. Тот, вскинув руки, вылетел через проем и упал навзничь.

Бэрр перевел дыхание, немного постоял молча.

— Вот зараза! — вымолвил он наконец. — Так и не понятно, почему он не стрелял.

Затем вышел из барака, и подойдя к Ранни, перевернул его на живот. Достал из его ранца лауритовый шпагат, и заломив Ранни руки за спину, крепко их связал.

Когда Бэрр в другой раз выходил из барака, захватив свой автомат и упаковав в собственный ранец коробку с зерном, Ранни потихоньку начал приходить в себя.

— Вставай, да побыстрее, — процедил Бэрр, пнув Ранни ногой в бок. — Вставай, если хочешь жить.

Ранни с трудом и неуклюже поднялся. Его тут же стошнило. Он качался из стороны в сторону.

— Вперед, скотина, — приказал Бэрр.

Когда издали смотришь на эти места, они кажутся обыкновенным лесом. Но пройдешь по ним немного, и становится тяжело дышать, ноги наливаются свинцом, пот застилает глаза. Здесь тоже чувствуется терпкий запах испарений, только исходит он от могучих деревьев, а не от болот. Чужие, незнакомые места.

Бэрр, время от времени подталкивая Ранни дулом автомата, не уставал повторять:

— Давай, давай. Скоро придем.

Эти слова Ранни слышал уже часа два подряд, если не больше.

— Молчишь? Что, теперь тебе и сказать нечего? — неожиданно мягко упрекнул Бэрр.

— Ты одержимый, — наконец тяжело выдохнул Ранни. — Тебе что ни скажи — все не так…

Он спотыкался от усталости. Разодранный по шву комбинезон обнажал гладкую безволосую грудь. Связанные руки опухли.

— А ты говори, не бойся.

— Ты думаешь чей это барак? Рабов? Думаешь, это их зерно? Для восстания?

— Что такое ты мелешь?

— Я так и думал… Ты ничего не знаешь.

— Темнишь ты, парень.

— Темни не темни, а Кхаар там хозяин. Как ни крути, все это зерно принадлежит ему.

— Такое только ты мог придумать! Ну и дурак!

— Дурак не дурак, — заулыбался Ранни, останавливаясь и поворачиваясь к Бэрру лицом, — а комбинезончик-то чей на стенке висел? Скажешь, Сладкоголосого?

— Кхаара!.. Ну что, съел? А ты — восстание да восстание… Запасы…

— Молчи! Ты ничего не понимаешь. Топай!

— Эх ты, Бэрр…

— Иди и помалкивай. Ты ничего не понимаешь… Ну и пусть Кхаара. Все равно для восстания. Значит, и он за них.

— Да-а-а, — теперь протянул Ранни. — Я же говорил: что ни скажи — все не так.

— Давай, давай. Скоро придем.

Наконец в просветах среди толстенных стволов деревьев появились хижины. От леса их отделяла сложная система заграждений. Она представляла собой многоэтажную конструкцию, точь-в-точь как защитный комплекс Р-2, применяемый для охраны ремонтной базы. Но здесь она действовала наоборот. Бэрр это сразу понял, подойдя вплотную к заграждению.

«Врал Сладкоголосый, — подумал он. — Ни от кого они тут не защищаются вовсе. Туда запросто пройти любому. А вот обратно не выйдешь. Стерегут рабов…»

— Давай через заграждение, вперед… Уже пришли!

За хижинами расстилались до самого горизонта поля. Это были Хлебные Плантации. Ровными рядами уходили вдаль аккуратно обработанные кусты Хлебных Колючек. Неподалеку усердно трудилась группа рабов. Вдоль по прямой тропинке, идущей через все поле, важно и неторопливо прохаживался надсмотрщик, время от времени небрежно перебрасывая тонкий длинный кнут из одной руки в другую. Было неимоверно жарко. Все рабы покорно трудились.

Бэрр, подталкивая Ранни, не мог не заметить, что около опорных шаров заграждений охраны совсем не было. Он подумал о том, что Вуут и Нилли сделали свое дело. Ему даже в голову не приходило, что его товарищи могли не дойти.

— Теперь надо шлепнуть надсмотрщика. И можно начинать, — сказал Бэрр, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще.

Ранни с нескрываемым удовольствием посматривал то на Бэрра, то на группу рабов с надсмотрщиком.

— Чего опять ухмыляешься? А ну, пошевеливайся!

У Бэрра был тоже довольный вид, но каждый из них радовался не одному и тому же…

Тем временем надсмотрщик ушел на другой край поля. Казалось, он совершенно не обращал внимания на появившихся около рабов Бэрра и Ранни.

Бэрр решил, что новенькие появлялись здесь именно так. Ранни все еще улыбался.

— Эй, вы! — выкрикнул Бэрр. — Вы же люди, а не рабы! Разве вы забыли?..

Рабы по-прежнему усердно трудились. Никто из них даже не взглянул на Бэрра. Никто из них даже не поднял головы. Они молча работали.

Ранни будто бы с издевкой посмотрел Бэрру в глаза.

— Эй, вы! — повторил Ранни. — Вам говорят? Вы не рабы…

Бэрр даже не шевельнулся. В конце концов, не ради этого Ранни он шел сюда.

— Хоть кто-нибудь способен мне ответить? — крикнул он наконец. Похоже, Ранни его совершенно не интересовал. Вдруг один из рабов выпрямился во весь рост:

— Бэрр, лучше убирайся отсюда по-хорошему. Ты же видишь — мы работаем!

— Тюлл! — искренне изумился Бэрр. — Как же… Все-таки… Ты тоже… Зачем ты здесь?.. Среди рабов… Или ты…

— Да, я работаю, как и все. Не хуже других. И где ты видишь рабов?

— Как это?

— А вот так. Не мешай. Уходи!

Надсмотрщик появился внезапно, словно из-под земли. Не говоря ни слова, он со всего размаха ударил Тюлла хлыстом по спине. Потом резко повернулся к Бэрру.

— Убирайся! — со злостью прошипел он.

Кхаар!.. Это был Кхаар! Надсмотрщик! И вовсе не Смотритель Базы! Не смотритель!..

— Эй, ты, — обратился Кхаар к рядом стоящему Ранни. — Ты пойдешь работать в другое место. Не на поле. Зернышки будешь собирать, возможно, в следующем сезоне, — ухмыльнулся он. — А пока надо валить лес!

Ранни даже удивиться не успел, как двое Сладкоголосых подхватили его под руки и увели.

— Руки… Хоть руки развяжите… — жалобно стонал Ранни.

Бэрр молчал. Он не знал теперь, что делать дальше. Все планы полетели кувырком. Все оказалось зря. Впустую. Он начал понимать, что здесь он никому не нужен.

— Судя по всему, ты не знаешь, что ваш корабль уже давно отремонтирован и улетел, — сказал Кхаар, глядя Бэрру в глаза.

— Рация… — неожиданно для самого себя прошептал Бэрр. — Рация… Не сработала…

Он был ошеломлен. Все пошло прахом.

Бэрр отрешенно посмотрел на Кхаара. Потом — на рабов. На бесконечные, как ему казалось, ряды кустов Хлебных Колючек. И снова перевел взгляд на Кхаара, словно пребывал в каком-то шоке. Он был похож на человека, у которого неожиданно, в считанные мгновения, украли главное в жизни: его цель, его идеалы, его стремления, его мечты.

И тут он, словно цепляясь за последнюю надежду, как за соломинку, запустил руку в ранец, в коробку с зерном и целыми пригоршнями начал отправлять зерно себе в рот. Он, который никогда раньше не верил в такие вещи. Никогда… Руки немного дрожали, и семена падали на землю… Бэрр до конца не понимал, что же он все-таки делает. И зачем…

Зачем? Ведь он никогда не верил в волшебные зерна. Он вообще не верил в чудеса. Но сейчас на что-то надеялся.

Теперь он страстно желал лишь одного. Победы. Победы — и только.

Бэрр все еще никак не мог осознать, что он делает не то. И совсем не так, как надо. Все не то. Все не так. Все…

— Зря стараешься, — сказал Кхаар категорично. На его лице не было и тени улыбки. — Зерна не помогут. Ни тебе, ни таким, как ты.

Вдруг он приблизился и зашептал Бэрру на ухо так, чтобы не услышали рабы:

— Волшебные зерна — это только приманка. Нет их, нет, понимаешь? Их просто не существует!

Бэрр понял, что он сейчас вообще ничего не понимает…

— Так что же это такое, в конце концов? Объясни! Зачем эти поля, эти люди, этот изнурительный труд? А ты кто? Кто же ты сам?

— Здесь резервация, — снова шепотом ответил Кхаар. — Теперь ты понял?

— А ты кто? — повторил Бэрр свой вопрос.

Кхаар ничего не ответил ему. Потом повернулся и зашагал прочь.

У Бэрра на душе было скверно. Он чувствовал себя глубоко оскорбленным. Но, главное, винить в том было некого. Разве что только самого себя.

«Резервация? Зачем? — путано задавал он себе вопросы. — Труд очищает?.. Ранни сам пришел сюда. И Тюлл тоже. Искали наживы, а попали в резервацию. Ну и дела! Отсюда не уйти. Разумеется, их надо перевоспитывать. Обязательно… А как же Ветхий Барак? Комбинезон Кхаара? Как же так? Может, Кхаар сам ищет волшебные зерна? А может, я запутался? Да-а-а… Сложная штуковина человек. Попробуй, разберись! Да я же здесь ничего не знаю и не понимаю, а бросился освобождать… Нельзя так. Нельзя. Все. Кончено».

Неожиданно Кхаар обернулся:

— Тебе повезло, Бэрр. Завтра отправляется наш звездолет. В центр. Оттуда ты сможешь легко добраться домой… А этих роботов, Сладкоголосых, ты больше не убивай. Это бесполезно. Не они такое придумали…

Индикатор истины

Коридор поражал своим великолепием. Внушительного вида колонны, высокие выбеленные потолки, аккуратно расставленные кадки с фикусами, темно-зеленая ковровая дорожка, что доходила до витражей в конце коридора, через которые мягко лился неяркий свет. По обе стороны располагались высокие двери с массивными ручками, выполненные под бронзу.

— Ты к кому, голубчик? — добродушно спросила пожилая женщина-вахтер у мужчины лет тридцати, который переминался с ноги на ногу. На нем были светло-серые брюки-плащевки, темно-синяя куртка с множеством молний и пряжек, белые кроссовки. В правой руке он держал изящный черный «дипломат».

— К главному, конечно…

— К нему так просто не пробиться. Заранее записываться надо.

— Да у меня телеграмма!

— Ну и что?

— И кроме того, важное изобретение…

— Эх, милок! Тут, поди, у каждого второго изобретение… — заулыбалась Марья Степановна. — И все жалуются, жалуются…

Посетитель задумался.

— Ты не унывай, — продолжала вахтерша. — Телеграмму оставь мне. Курьер передаст. И зайди к инспектору по общим вопросам. Иван Иванович примет.

— А куда это?

— Первая дверь слева по коридору.

— Благодарю.

Табличка на двери сообщала: «Инспектор по общим вопросам Петров Иван Иванович».

Посетитель решительно толкнул массивную дверь:

— Можно?

За большим, потемневшим от времени столом, который был завален бумагами, сидел гостеприимного вида человек с выцветшими глазами. Лет он был преклонных.

— Что у вас там? — с неохотой спросил инспектор. — Изобретение не берут? — уже мягче поинтересовался он.

— Да, Иван Иванович. Не берут. Получается, что никому не надо…

Посетитель был явно удивлен.

— Проходите, садитесь, — предложил Иван Иванович, — разберемся. Зовут-то вас как?

— Леонид Корниевич.

— А, простите, по батюшке?..

— Кириллович, — мужчина прошел к столу и сел. Иван Иванович с минуту молча рассматривал Корниевича и вертел в пальцах карандаш. Потом вытащил из кармана носовой платок и вытер жирный лоб.

— Ну, рассказывайте, Леонид Кириллович, что вы такое изобрели, — наконец участливо произнес Иван Иванович.

— Индикатор истины!

— Индикатор истины? — Иван Иванович задумчиво пожевал губами. — Дело важное. Конкретное.

— Да, весьма конкретное…

— Так это не ко мне!.. — обрадовался Иван Иванович. — Жаль, конечно, но по конкретным вопросам надо обратиться к Петру Петровичу.

— А где это? — быстро сориентировался Корниевич.

— Дверь напротив, — инспектор с улыбкой потянулся к телефону.

Табличка на двери сообщала: «Инспектор по конкретным вопросам Иванов Петр Петрович». Корниевич толкнул тяжелую дверь:

— Можно?

За старым массивным столом, заваленным бумагами, среди которых почти не просматривался антикварный чернильный прибор, восседал радушного вида пожилой человек в роговых очках, непонятным образом удерживающихся на остром носу. В правой руке он держал телефонную трубку.

— Разумеется, — то ли в трубку, то ли Корниевичу сказал инспектор. — Садитесь, поговорим, — вежливо предложил он и положил трубку на рычаг.

— Корниевич Леонид Кириллович, — представился вошедший. — У меня изобретение, я долго вас не задержу.

— Индикатор истины? — Да.

Петр Петрович выскочил из-за стола и забегал по кабинету.

— Индикатор истины? — резко остановившись, громко переспросил инспектор. — Для нашей Конторы это вопрос настолько важный, что его следует самым серьезным образом рассмотреть в общем и со всех сторон…

— Да, конечно, — согласился Корниевич.

— Так это не ко мне!.. — обрадовался Петр Петрович. — Очень жаль. Обратитесь-ка снова к Ивану Ивановичу. Вы, наверное, плохо ему все объяснили…

— Похоже, что так, — засомневался Корниевич. — Извините.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Петр Петрович потянулся к телефону.

Корниевич подошел к двери напротив, взялся за ручку и… не поверил своим глазам.

На табличке было написано: «Инспектор по срочным вопросам Сидоров Михаил Михайлович».

В растерянности Корниевич отворил дверь. В кабинете никого не было. Только на стуле висел чей-то пиджак. Пахло свежезаваренным чаем.

— А ты дальше по коридору пройди, милок, — тронула его за плечо Марья Степановна. — Тут много дверей…

Корниевич послушался, но на него вдруг повеяло какой-то двусмысленностью…

Табличка на следующей двери гласила: «Инспектор по общим вопросам Петров Иван Иванович».

Иван Иванович сам поднялся ему навстречу:

— Что же это вы, голубчик? Почему сразу все толком не объяснили? Такое изобретение! Подумать только, индикатор истины! Не каждый может придумать. Вы для нас просто находка.

— Суть моего изобретения в том, что… — начал было Леонид Кириллович, но Иван Иванович тут же его перебил.

— Знаем, знаем, — широко заулыбался он. — Можно каждого проверить: что за человек, о чем думает, чего стоит, не расходятся ли у него слово и дело…

— Да, да, безусловно! — обрадовался Корниевич.

— А знаете что? Не мешало бы ваше изобретение проверить в действии, на конкретном случае.

— Разумеется! Я готов! — Корниевич положил свой «дипломат» на стол и уже щелкнул замком, но…

— Вот видите! — обрадовался Иван Иванович и высморкался в носовой платок. — Вы, наверное, неправильно поняли Петра Петровича. По этому конкретному случаю вам надо именно к нему… Сожалею, что ничем не могу вам помочь… Не мой профиль…

Корниевич вышел. Он был в недоумении. Происходило нечто поразительное. Неужели в Конторе его не хотят понять?

Он быстрым шагом направился к Петру Петровичу, но увидел на двери табличку с надписью: «Инспектор по устаревшим вопросам Михайлов Сидор Сидорович». Отворил дверь, однако в кабинете было пусто. На столе среди вороха бумаг лежал чей-то пиджак. Пахло кофе.

Корниевич раздраженно хлопнул дверью и пошел по коридору. Не-ет, тут их не обойдешь!.. Табличка на очередной двери сообщала: «Инспектор по конкретным вопросам Иванов Петр Петрович».

Петр Петрович стоял у окна, словно ожидая Корниевича.

— Дорогой вы мой! — обрадовался Петр Петрович. — И как же это я сразу не догадался посоветовать! Вам не ко мне надо. С таким изобретением — только к инспектору по специальным вопросам… И то лишь после приема у инспекторов по срочным, неотложным, устаревшим и критическим вопросам.

— Да разве их всех найдешь…

— Дело, конечно, сложное, но я могу вам помочь. Сейчас Ивана Ивановича попросим. Пойдемте! — Петр Петрович схватил висевший на спинке стула пиджак и набросил его на плечи.

Иван Иванович уже ожидал в коридоре.

— Петр Петрович!

— Иван Иванович!

Они, льстиво улыбаясь, пожимали друг другу руки. Леонид Кириллович стоял чуть поодаль и внимательно их рассматривал, словно видел впервые.

— Да-а! Все ясно. Здесь, среди бюрократов, истины не добиться! — выпалил Корниевич. — Никакой прибор вам не нужен… А к главному мне все равно придется зайти. В другой раз, — он решительно зашагал к выходу.

Иван Иванович и Петр Петрович переглянулись, понимающе улыбаясь друг другу.

— Поработаем еще, Иван Иванович?

— Непременно поработаем, Петр Петрович!

Они с гордым видом и чувством удовлетворения направились было к своим кабинетам… Но там, где раньше находились двери, теперь оказались только гладкие, пахнущие свежей масляной краской стены. В коридоре вообще ни одной двери не осталось.

— Что за чертовщина, Петр Петрович!

— Я и сам не пойму, Иван Иванович! Неожиданно по коридору прошла вахтерша.

— Марья Степановна, — обратился к ней Петр Петрович. — Подождите! Может, вы знаете, что здесь произошло? Куда все наши кабинеты подевались?

— Ясное дело: бюрократов повыгоняли — и дело с концом! Да и директор у нас теперь новый — Корниевич Леонид Кириллович. Слыхали о таком? Один здесь работает. Изобретатель! А вы сами-то откуда? Неужто жаловаться пришли?..

Content

Цветков Владимир Николаевич и др Изнанка мира

Владимир Цветков Владимир Гусев Изнанка мира

Повесть

Изнанка мира

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Эпилог

Рассказы

Псевдо

Призрак времени

Потерянный

Нулевые

Сон-озеро

Знаток

Свои планы

Подходящая планета

Индикатор истины