Александр Архангельский

Страшные фОшЫсты и жуткие жЫды

Вместо предисловиЯ

Нашему поколению, кому от сорока до пятидесяти, повезло. Мы прошли невероятную историческую школу, прожили несколько эпох. Каждая из них могла затянуться на целую жизнь. Но просвистели – не заметили. А сколько будет поворотов впереди! Возможно, тяжких. Наверняка рискованных. Но, может статься, и счастливых: нам везло уже неоднократно. Детская вера в чудо не исключает взрослой трезвости подхода к жизни; готовиться к худшему в надежде на лучшее – вероятно, правильней всего. В любом случае никто уже не отнимет у нас главного: ощущения родной истории как неостановимого процесса, мучительного, радостного, трагического, дающего шанс выскочить из тупика в последнюю секунду и грозящего провалом в бездну, когда, казалось бы, все худшее осталось позади.

Собственно, это мироощущение не историка и не политика. Это мироощущение летописца. Историк старается смотреть на свой предмет как бы извне быстротекущего процесса. Во многом это иллюзия: в историческом пространстве невозможно найти объективную точку отсчета, совершенно не зависящую от человека, его ориентиров, морали, веры, идеологии. И все же можно попытаться ограничить свой интеллектуальный произвол до предела, аскетически отсечь все лишнее, случайное, опереться на документ как таковой. Политик воспринимает жизнь сквозь призму тактического интереса и стратегической задачи; событие ценно для него не само по себе; важно лишь, содействует оно или мешает добиваться цели. Летописец – не прямой участник, но и не сторонний наблюдатель; он видит сиюминутное как проявление вечного, и при этом – как зависящее от нашей воли, нашего этического самоопределения. Современность для него – история, данная в ощущениях, еще не остывшая, не завершившаяся; это внешняя дробность, изначально наделенная внутренней цельностью. И подневная, недельная, помесячная роспись происшествий лишь выявляет логику движения страны и мира сквозь ускользающее время.

Книга, которую вы держите в руках, основана именно на этом принципе, на этой оптике. Хронологически она продолжает сборник «Базовые ценности: инструкции по применению», который был выпущен издательством «Амфора» весной 2006 года. Ключевая, сквозная тема «Базовых ценностей» была подсказана срединным периодом путинского царствования: год от года нарастало чувство, что большая, разнородная страна в гражданском отношении ничем не связана, не объединена; что общественному поиску простейших базовых ценностей, объединяющих гражданскую нацию, властвующий класс предпочел строительство потемкинских муляжей, производство дымовых завес. Мы из недели в неделю фиксировали это нарастание политической мнимости, смысловой кажимости. Рано или поздно мнимости должны были сложиться в своеобразную систему, оформиться в некие устойчивые мифы, живущие своей самостоятельной жизнью и способные, в свою очередь, порождать новые мифологемы. Из самих себя. Вегетативно. Без соприкосновений с реальностью.

Внутренний сюжет нового публицистического повествования – мифология третьего срока.

10 мая 2006 года в президентском послании впервые прозвучал намек на то, что Путин может остаться во власти. Он процитировал Франклина Рузвельта и подтекстом отослал нас к примеру Столыпина; всякий опытный наблюдатель с ходу читал сквозь строки: Рузвельт нарушил неписаную традицию американских президентов занимать свой пост не более двух сроков кряду – и был переизбран еще дважды, чтобы продолжить борьбу с Олигархией, завершить преодоление Депрессии и открыть Второй фронт. А Столыпин, как помнит каждый, просил у истории двадцать лет политического покоя для полного преобразования России – и не останавливался ни перед чем, чтобы погасить разгорающуюся революцию. Которая все равно произошла.

Затем в МГИМО состоялась конференция, посвященная великому учителю российских кормчих Рузвельту; на конференции выступил штатный идеолог власти Владислав Сурков. Стало окончательно ясно, что мода на рузвельтианство носит системный и обдуманный характер: тут же по ключевым каналам пошли как бы документальные фильмы про борца с американской олигархией. Выстраивая жесткую параллель Великая Депрессия – Великий Президент – Великая Победа, режиссеры и технологи подводили зрителей к простому выводу: ВВП тоже надо остаться. Равнение на рузвельтат.

При этом сам президент последовательно, четко говорил: я на третий срок не пойду и конституцию менять не буду. Говорил прямо, без привычного уклонения в политическую риторику. Слова руководителя и действия его ближайших подчиненных расходились все дальше; возникало предгрозовое напряжение общественной атмосферы. Гадания о том, уйдет ли Путин, останется ли, в каких формах, на каких основаниях, по существу, были пригашены только 11 декабря 2007 года. Когда стране официально предъявили преемника и наш медвежий угол украсился триумвиратом говорящих фамилий: Медведев, Грызлов и Сурков. Утром следующего дня была очерчена схема управления страной после мартовских выборов. Разговоры про третий срок как бы пригасли. Но до конца эти гадания самоисчерпались только что. А эпилог в действительности еще впереди.

Естественно, что в колонках, которые публиковались все это время на сайте «РИА Новости» и составили основу книги «Страшные фОшЫсты и жуткие жЫды»[1], я в той или иной форме возвращался к теме третьего срока. Откликался на животрепещущие темы, уходил в сторону, увлекался мелочами, а все равно – история заставляла возвращаться к сквозному сюжету. Я писал о том, что управляющий класс, неожиданно для всех – и для себя – взявший власть на рубеже 90-х и нулевых, мучительно ищет ответ на неразрешимые вопросы: как сохранить иллюзию стабильности, когда ты сам ощущаешь себя балансирующим на краю бездонной пропасти? как обосновать свое право обладать страной после исчерпания путинского мандата? чем заполнить идейную пустоту, воцарившуюся в обществе – во многом по вине так называемых элит?

И все же я не столько анализировал расклады и расстановки сил, сколько обсуждал гуманитарную проблему: какими подменами ценностей, какими идеологическими микшерами пользовалась власть, прикрывая правду о собственном замысле; какую гуманитарную цену мы заплатим за ее политическое волхование. Под прикрытием пустых разговоров о Рузвельте мы стройными шагами двигались навстречу Кондопоге и грузинским событиям; припугнув страну тенью страшных фошыстов, которые, в свою очередь, стращали мир угрозой жутких жыдов[2], наши элиты стали с оружием в руках выяснять отношения между собою – и на территории России (убийство Политковской), и в границах Британской империи (история с Литвиненко); а потом, как бы вновь спохватившись, стали размахивать хоругвями и прикрывать свою бессмысленность – иконами.

Сквозь эту трассирующую фабулу я старался, насколько возможно, возвращаться к ключевому вопросу: какие реальные, не мифологические проблемы стоят перед всеми нами, через какие испытания нам неизбежно предстоит пройти? Пытался в потоке новостей заметить темы, подтверждающие смутное ощущение: общество само нащупывает новые опоры; медленно, как плодородный слой, нарастают новые привычки и новые ценности. И главный вопрос заключается вовсе не в том, останется ли Путин или уйдет, а в том, успеет ли недовоссозданное, но больное комплексом неполноценности государство пригасить этот самостийный рост российского общества – раньше, чем общество созреет и поставит государство на место. Не разрушит, не ослабит, а именно поставит на место. Определит ему границы действий, сформулирует задачи, наделит легитимными – ограниченными – в рамках правил – полномочиями и самих властителей, и их присных, и спецслужбы.

Воспроизводя эти колонки, выстраивая их в единую штрихпунктирную линию, я позволил себе над ними поработать. Во-первых, они сопровождены развернутым напоминанием о том, что творилось на свете в то время, когда эти тексты написаны; каждой колонке предпослан краткий перечень ключевых событий данной недели в истории. С небольшими пояснениями, если это нужно. Во-вторых, клочковатому летописанию в книге предшествует развернутое эссе о том, перед какой исторической развилкой мы стоим – и какие вызовы бросает нам новое столетие. (В основу первой части положен доклад, прочитанный на международных Женевских встречах осенью 2007 года; по-русски он не публиковался.) Насколько вторая часть близорука, настолько первая – дальнозорка; в этом умственном астигматизме заключено, надеюсь, взаимное противоядие. Хочется надеяться, что вторая часть подлечит первую от соблазнов птичьего полета, а первая подстрахует вторую от опасности утраты общего кругозора. В-третьих, все тексты (включая эссе) редакторски обработаны, в них отсеяно сиюминутное, устаревающее сразу; но оценки и выводы – сохранены; стремиться выглядеть умнее, чем ты был на самом деле, – глупость.

Часть первая

Между историей и географией

У футуристических прогнозов есть общее свойство. Они никогда не сбываются. В ход четко расчисленных событий вторгаются случайности; случайности складываются в систему; система оказывается сильнее прежних раскладов. Пророк разводит руками, показывает на небо и пафосно ссылается на Провидение.

Поэтому я не делаю прогнозов. Я лишь пробую понять, с какими вызовами столкнется – и уже сталкивается – Россия в этом веке. Размышляю: какие ответы будет нам подсказывать великая сила культурно-исторической инерции и сегодняшнее состояние общества. Строю осторожное предположение: какие возможности развития, какие потенциальные сценарии движения имеются у нас в запасе. И высказываю некие пожелания, которые то ли исполнятся, то ли пойдут прахом.

Нефть и дух: начало XX века

В начале прошлого столетия европейские вкладчики скупали российские акции, гарантированные царским правительством, закладываясь на сверхдоходы от вложений в первую русскую нефть. Над самодержавным устройством акционеры хихикали: устарело. Но в общем-то не возражали: если в медвежьем углу порядок может навести лишь самодержец, пусть будет так; по крайней мере, для Европы безопасней русские монархи, чем непредсказуемый русский народ. В это же самое время европейские интеллектуалы, от Шпенглера до Верхарна и Рильке, связывали с Россией иные надежды. Они мечтали о том, что свет воссияет с Востока, ex oriente lux; что западные культуры, в которых интерес возобладал над идеалом, получат духовный импульс для внутреннего развития, отменят или, по крайней мере, отсрочат надвигающийся «Закат Европы».

Итог хорошо известен. Тот, кто делал ставку на железную дисциплину царской власти, проиграл. Мы впали в бешенство коммунизма, понапрасну растратили свои гигантские силы и показали миру пример того, как нельзя вести себя в истории. За исключением краткого отрезка времени – Великой Отечественной, когда, по словам Пастернака, возобладало народное чувство свободы; оно и позволило одержать великую победу. Зато в науке, технике, культуре наши достижения были несомненными, вдохновляющими, позитивными и оказавшими влияние на мир. Фантастические ожидания европейских интеллектуалов оказались чуть реалистичнее, чем пустые расчеты прагматиков; впрочем, они понимали под русской духовностью нечто иное.

Дух нефти: начало века XXI

Кажется, теперь никто не ждет от России, что – ex oriente lux. Ждут совершенно другого. Во-первых, того же, чего ждали ровно сто лет назад: серьезного экономического роста. Не такого бурного, как в Китае, и все же. Ясно, что российская экономика давно уже преодолела состояние клинической смерти; несмотря на свой сырьевой характер, она может и будет претендовать на четвертую-пятую позиции в мировой табели финансовых рангов, вслед за Китаем, Индией, Бразилией, Америкой и объединенной Европой. Более того, одним из главных мировых ресурсов в ближайшие годы станут запасы пресной воды, и экономический статус России с ее сибирскими реками и озером Байкал после 2030 года должен возрасти многократно.

Чего еще ждут? Ждут исполнения особой геополитической миссии. Это миссия равновеса, территориального баланса между слишком бурно растущим Китаем и чересчур медлительной Европой; так в Средние века Русь держала баланс между европейским пространством и татаро-монгольскими ордами. Ждут, что она возьмет на себя роль посредника во взаимоотношениях между сильными странами «золотого миллиарда» и слабыми странами Востока и Юга. Именно потому, что Россия конца XX века принадлежала к лагерю слабых, а Россия 30-х годов XXI столетия будет принадлежать к лагерю сильных, ей внутренне понятна логика и тех и других.

При этом никто не ставит на то, что Россия естественно встроится в состав Европы, станет закономерной частью европейского и – шире – западного пространства. Всеобщий посредник – да, безупречный поставщик ресурсов – да, территориальный буфер – да, равноправный участник европейского процесса – нет. Если Россия XXI века согласится принять предлагаемые правила игры, Запад охотно закроет глаза на недемократичность ее внутреннего устройства. На словах – ворчание ягнят; на деле – молчаливый сговор приятия. Потому что никто не верит в привычку россиян к ответственной свободе. Русские авторитарии умеют договариваться; если они не претендуют на мировую гегемонию, то их политика предсказуема и стабильна. Ближайший экономический сосед Европы при определенных условиях может быть надежным энергетическим партнером, но не может жить в условиях полноценной демократии. И это положение будет сохраняться как минимум в течение полувека.

Этого – ждут. А чего боятся?

Авторитарность: слово дико, но мне ласкает слух оно

Боятся новых проявлений имперского инстинкта. Западным партнерам бесполезно объяснять, что недавние конфликты «Газпрома» с Украиной и Белоруссией были а) следствием финансовой борьбы с ненадежными посредниками, б) изощренной формой мести со стороны ревнивой политической элиты за то, что Украина и Белоруссия вышли за пределы российского влияния. Партнеры видели в происходящем нечто иное: государственная монополия ставит на колени соседние экономики; кто сможет помешать «Газпрому» точно так же обойтись с Германией, Францией и другими потребителями российского газа, если возникнет конфликт или хотя бы появятся основательные разногласия между Москвой – и Берлином, Москвой – и Парижем?

Боятся роста военной силы, который сопровождается отчетливо выраженной претензией на серьезную роль в мировой политике. Ни у кого нет уверенности, что эта, пока еще умеренная, претензия не перерастет в нечто большее и по-настоящему опасное; что советская привычка доминировать не возобладает в действиях новой России. Почти никто не думает о том, что милитаризация российского политического сознания – в той же мере следствие советских комплексов нынешней власти, в какой прямой результат недальновидных решений западных элит, не пожелавших интегрировать слишком сложную и амбиционную Россию в запутанные внутриевропейские, внутриатлантические отношения. Говорят, что ранний Путин, еще не оглушенный Бесланом и не ошарашенный историей с полонием, предлагал на закрытых переговорах в конце 2001 года пригласить ядерную и гигантскую Россию в НАТО (именно пригласить, а не поставить в общую очередь); в ответ он выслушал холодную лекцию о важности демократических процедур – и сделал определенные выводы. Некоторые из них, боюсь, что далеко не все, он впоследствии огласит в своей нашумевшей Мюнхенской речи.

Боятся и того, что силовая составляющая в российской внутренней политике в течение следующих четырех–восьми лет окончательно сметет остатки демократии 90-х и даже мягкий авторитаризм 2000-х. Сметет – и перекинется на сопредельный мир. Так что ядерный скандал с полонием в центре Лондона покажется детской шалостью.

Наконец, смертельно боятся противоположного сценария. Что в результате внутриполитических неудач или резкой смены мировой экономической конъюнктуры ядерная Россия катастрофически ослабнет, утратит управляемость и снова начнет разваливаться, как развалился Советский Союз. И если процесс распада СССР удалось удержать в относительно мирных рамках, то сейчас никто таких гарантий уже не даст. А это значит, что по всему периметру российских границ возникнет зона отчуждения; сопредельные страны окажутся в тотальном экономическом и военном проигрыше, ибо все российские риски станут их собственными рисками, а центральноевропейские державы поневоле будут играть ту самую роль геополитического буфера, которую сейчас они охотно готовы предоставить России.

Поэтому, повторяя вслух весь набор демократических штампов, многие западники внутренне уверены: умеренный авторитаризм больше всего подходит для диковатой России. Для ее культурно-политической традиции, которую модернизировать невозможно. Да и не нужно. Лучше, наоборот, ее подморозить. Потому что в отличие от полномасштабной тирании привычный и понятный русский авторитаризм не будет угрожать покою Европы, а в отличие от полноценной демократии позволит сохранить богатую запасами и при этом потенциально взрывоопасную территорию под надежным контролем.

Слишком многие хотели бы видеть Россию важной обочиной глобального мира. Развитой, но далее – не развивающейся. Участвующей в общих процессах, но не претендующей на заметные роли. Чрезмерной слабости России опасаются примерно в той же мере, в какой боятся ее излишней мощи; одинаково страшатся российской экспансии с позиций силы – и внутрироссийского раскола; критикуют за отступления от демократии, но в реальности предпочитают иметь дело с гуманной версией авторитарности. Потому что так удобней, предсказуемей, безопасней.

Империя после империи

А чего ждет от себя и чего боится сама Россия XXI века? Чтобы попробовать это понять, необходимо трезво и спокойно оценить ее сегодняшнее состояние.

Начнем с имперских комплексов.

Вычесть имперское начало из нашей истории, из нашей традиции – невозможно. Процесс расширяющегося объединения длился полтысячелетия; имперский характер русской культуры, в том числе культуры политической, начал складываться задолго до того, как Русь стала Россией, а царство – империей. Нравится это кому-то или нет, но в течение долгих веков формировалась привычка к бесконечному расширению, предпочтение общего – частному, державного – личному. И также всемирная отзывчивость. Масштабность. Открытость разным национальным мирам. Умение быстро перерабатывать чужое, делая его своим. Этот сгусток имперских идей, как сыворотка, воспроизводился в разных изводах русской культуры, от эпохи к эпохе приобретал новые формы, никогда не исчезая до конца. Даже в советское время.

Но в 1991 году, впервые за шесть веков, страна не просто потеряла отдельные территории. Она схлопнулась, сжалась. Без малейших шансов возобновить свою имперскую экспансию. По крайней мере в обозримой исторической перспективе. Русским школьникам следующих поколений придется объяснять, что «Севастопольские рассказы» Льва Толстого посвящены не украинской войне, а войне русской, потому что Крым когда-то был частью России; они будут верить, но с трудом. Так сейчас известный израильский ученый может – исходя из лучших побуждений – подтверждать «Крымскими сонетами» малоизвестного еврейского поэта XIX века нехитрый тезис: вопреки устоявшемуся мнению, евреи не считали Украину «обителью зла», они любили ее, как свою вторую родину; с ходу сообразить, что Крым позапрошлого века не был Украиной, он уже не в состоянии, нужно лезть в энциклопедии[3]. Поменялся вектор нашего развития; если раньше главной задачей было постоянное расширение вовне, то теперь появилась объективная необходимость удерживать территорию от потенциальной угрозы дальнейшего распада.

Другое дело, что все эти грандиозные процессы протекали на фоне полного коллапса экономики, морального ступора отечественной интеллигенции и обманчивой восточной политики Европы и Америки. Колоссальные идеологические и психологические последствия для настоящего и будущего страны были неизбежны. Многие восприняли драматическую трансформацию государства как его полноценную гибель без возможности восстановления. Значительная часть элит, даже вовлеченных в процесс преобразований, считала и считает подписание Беловежского договора и роспуск СССР предательством, причиной главной геополитической катастрофы XX века. В итоге идеи федеративного существования большого многонационального государства так и не стали новой основой политической культуры.

Последствия этого мы ясно видим сегодня. Государственные институты восстановлены в правах, достигнуто общественное спокойствие, экономика работает. Но одновременно строится предельно жесткая вертикаль власти, последовательно уничтожается местное самоуправление, выборы подконтрольны, все сколько-нибудь влиятельные медиа подмяты государством, а процесс назначения нового правительства – достаточно либерального по своему основному составу – превращается в подобие фарса а-ля Леонид Ильич Брежнев. Так молодой федерацией не управляют. Так управляют именно империей эпохи заката.

Что же до отношений с миром и массовых представлений о Западе, то искусственно создан и рутинно поддерживается образ России, окруженной тотально враждебным ей миром; этот мир спит и видит, как бы лишить страну ее суверенитета, ввести в ней «внешнее управление». Плацдармами для коварных западных инструкторов служат страны-сателлиты, прежде всего Грузия и государства Балтии; традиционно враждебна Польша; выход один – наращивать и совершенствовать оружие, использовать природные ресурсы для политического воздействия, а не только для зарабатывания денег, искать союзников в лучшем случае среди азиатских тигров, а в худшем – среди энергетических монстров вроде Венесуэлы.[4]

Все это так. И тем не менее Россия, в отличие от Союзной Югославии, удержалась от самого опасного из имперских соблазнов, который подстерегал ее на сломе эпох: не начала военные действия против «беглых» республик. Чеченский синдром, при всем его ужасе, так и остался локальным явлением, не дал метастазы по всему периметру границ. Да, наши военные подыгрывали Абхазии и Южной Осетии в их конфликте с Грузией. Но полномасштабной войны с Тбилиси не было. Да, мы поставляли вооружение в Карабах и тайно торговали оружием в Приднестровье. Но непосредственного, организованного, армейского участия в боевых действиях за пределами России не принимали. Что сохранило стране шанс на иной вариант развития событий. Федеративный. Пускай не сейчас. Пускай не сразу. И навсегда осложнило имперский комплекс здоровым инстинктом общенационального самосохранения.

Это очень важно подчеркнуть. Полноценный носитель имперского сознания ставит величие Империи выше любых интересов, даже выше собственной малой жизни. Большинство россиян на словах требуют восстановления «Великой России», считают обширное пространство нашей основной исторической ценностью. Но на деле жертвовать чем-либо ради сохранения этого масштаба не готовы. А что это за общественная ценность, за которую нация не готова платить? Это не ценность, а фикция.

Более того – те самые элиты, которые всерьез говорят об угрозе «внешнего управления», сами по себе настроены глубоко прозападно. Им нужно, чтобы Россия была членом ВТО. Им нужно, чтобы их дети на равных правах с выходцами из лучших европейских семей учились в женевских лицеях и английских университетах, деньги вращались на мировых финансовых рынках, а частный визит за границу не заканчивался арестом в Америке и экстрадицией в Швейцарию, как это случилось с Павлом Бородиным и Евгением Адамовым. Нынешние наши властители – сторонники империи на словах, а может быть, и в мыслях, но глобалисты на практике. А Россия – федерация, до сих пор управляемая имперскими средствами, но уже не империя по своему духу. И значит, мягкий авторитаризм, который был бы так удобен для решения задач, поставленных перед Россией извне, совершенно не подходит для решения тех реальных проблем, которые она с необходимостью будет решать в обозримом будущем. Главная из этих проблем: как сохранить себя, свое историческое и культурное своеобразие – и не потерять свою великую территорию.

Сбережение себя будет гораздо актуальнее для России в XXI веке, чем экспансия в любых формах – не важно, военной, экономической или политической. Создать условия для политики сбережения, а затем их соблюдать – куда важнее, чем непосредственно влиять на ход мировых событий, напрямую нас не затрагивающих.

Что же это за условия?

Россия – существительное, русский – прилагательное

Сейчас в России живет около 144 миллионов человек. То есть примерно 2,5 процента от мирового населения. Территория страны при этом составляет около 13 процентов от всей мировой суши. Не 1/6, как во времена СССР, но тоже не мало. Гораздо больше, чем мы можем полноценно освоить и заселить. Соотношение численности и «метража» уже сейчас крайне неблагоприятное. Каждый, кто путешествовал по России, знает, что железно и неотменимо действует принцип «то густо, то пусто». Москва перенаселена, европейская часть заселена сравнительно плотно, а дальше – просторы, просторы, где очень красиво, но жить неудобно, бытовые условия неприемлемые, климат ужасный, дороги чудовищные, а трудовых ресурсов не хватает катастрофически.

Нужно еще учесть, что Россия исторически сложилась как страна одного города, втягивающего в себя, как воронка, главные людские, финансовые, культурные, научные, политические потоки. До революции этим «городом-воронкой» был Петербург; после 1918 года им стала и до сих пор остается Москва. Здесь давно уже наступила постиндустриальная эпоха, а большинство российских городов живет по индустриальным законам; в некоторых – не завершился еще доиндустриальный период. При этом пассивное большинство на Москву внимания не обращает и активно ее не любит; такой массовой нелюбви основной части страны к своей столице, боюсь, нигде больше не сыскать. Ситуация подобна гипертоническому кризу: мощный прилив крови к голове грозит больному инсультом, а глобальный отлив кров от других жизненно важных органов – анемией и атрофией.

Но впереди нас ждет еще более жесткая реальность. Смертность в России гораздо выше, чем в развитых странах, а рождаемость – гораздо ниже, чем в странах развивающихся. По среднему прогнозу ООН (2002) в середине столетия нас останется 101,5 миллиона. И – риск дальнейшего сокращения. Что из этого следует? Ну, разумеется, что нужно улучшать демографическую ситуацию, всячески поддерживать семью и т. д. – нынешние власти этим всерьез озабочены; это очень хорошо; спасибо Д. А. Медведеву за наше счастливое детство. Конечно, необходимо делать все, чтобы резко сократить смертность, создавая современную медицинскую систему и борясь с тяжелым пьянством. Но никто не в состоянии ответить, в какие сроки эти меры дадут желаемый результат. И осталось ли у нас в запасе историческое время на долгий путь медленных перемен.[5]

Скорее всего, такого времени – нет. Поэтому, не прячась от неприятной правды, нужно признать: Россия XXI века будет трагически выбирать между своей историей – и своей географией. Она либо рискует утратить свою идентичность, а может быть, и территорию, со всеми вытекающими неприятными последствиями для Европы и части Азии – потому что, перефразируя Жискара д’Эстена, Россия слишком большая, чтобы стать маленькой, – либо найдет такие гуманитарные решения, которые позволят ей сохранить свою цивилизационную основу, поменяв массовые идеологические стереотипы.

При 100 и тем более 90 миллионах населения, сконцентрированного в европейской части и неохотно обитающего там, где сосредоточены главные природные ресурсы, в том числе водные, мы не сможем избежать фактической колонизации. Не потому, что какие-то коварные силы за пределами России планируют ее захват. А потому, что свято место пусто не бывает; если один народ не справляется с освоением своей территории, она неизбежно достается другим народам. Уже сейчас деятельные, работоспособные и непьющие китайцы перетекают с Дальнего Востока в Сибирь и берут на себя исполнение самых трудных экономических задач – вплоть до зон рискованного земледелия. А Среднерусскую возвышенность все активнее осваивают выходцы из Средней Азии. Кому-то надо работать на многочисленных стройках, прокладывать дороги, выполнять тяжелые, непрестижные работы. Чем сильнее будет становиться российская экономика, тем больше будет дефицит рабочих рук.

При этом приезжие постепенно выигрывают главный тендер – на русскую женщину. С русской точки зрения у них есть один недостаток: они чужие. Но зато у них множество семейных достоинств: работают от зари до зари, любят детей и, повторяю, не пьют. И русские женщины неизбежно продолжат выходить за них замуж, потому что – а за кого же еще им выходить? От кого детей рожать? От чужих работяг или от своих бездельников? Боюсь, ответ очевиден. Дети от смешанных браков будут ощущать себя скорее китайцами, таджиками, узбеками, азербайджанцами, чем русскими. И мы оказываемся перед жестокой развилкой, как вставал перед роковым выбором герой русской сказки: налево пойдешь – голову сложишь, направо пойдешь – коня потеряешь. Если не ввозить в страну от 800 000 до миллиона мигрантов в год, мы не справимся с решением экономических задач, не сможем освоить свою гигантскую территорию и просто развалимся по причине чудовищной диспропорции между территорией, вытянутой на девять часовых поясов, и недостаточным количеством населения. Если же ввозить – через полвека Россия по своему этническому составу на 2/3 будет не славянской, а по своим культурно-историческим корням – не христианской и не европеизированной страной.

С подобной проблемой так или иначе сталкивается сегодня весь цивилизованный мир, все страны «золотого миллиарда». Но в России она будет обострена до предела. Во-первых, нигде больше проблема миграции не связана, по крайней мере потенциально, с вопросом о тотальной недозаселенности страны и о возможном пересмотре ее границ. Во-вторых, хотя Европа и жалуется на то, что «европоцентричные» семьи рожают куда меньше детей, чем приезжие, но нигде нет такого мощного двойного эффекта высокой смертности и низкой рождаемости на фоне все возрастающей миграции, как в России. В-третьих, и в-главных, в результате коммунистической катастрофы XX века и утраты имперского статуса Россия во многом потеряла свою собственную идентичность. Что значит быть сегодня россиянином? Внятного ответа на этот вопрос мы не получим. Что значит быть советским – понятно, что значит быть русским или татарином – более или менее, что значит быть москвичом, уральцем или сибиряком – сравнительно ясно. Но – россиянином?.. Молчание.

При таком положении вещей размывание этнокультурного состава несет в себе невероятно высокие риски полной, окончательной и катастрофически быстрой смены исторической и культурной принадлежности целой страны. Вполне возможна и даже весьма вероятна такая ситуация, при которой не традиционная российская цивилизация станет «плавильным котлом» или местом «мультикультурной» встречи самобытных народов, а ее саму переплавят в нечто совершенно иное. Повторяю: в нечто не европеизированное и не христианизованное. Потому что непонятно: в какое такое культурно-историческое вещество мы собираемся «переплавлять» приезжих? Или на какой собственной почве предложим им «мультикультурно» встретиться? Мы сами – из какого теста слеплены? Какие общенациональные ценности, какой набор простейших представлений о ключевых опорах жизни объединяет россиян поверх региональных, религиозных, национальных, социальных различий? Мы коллективисты или индивидуалисты? Республиканцы или монархисты? Мы за свободу или за жесткий порядок? Мы несем ответственность за Катынь, за пакт Молотова–Риббентропа, за внутренний геноцид собственного народа, осуществленный коммунистами и НКВД с молчаливого согласия большинства? Или мы гордимся государственным величием Сталина и готовы простить ему любые злодеяния только за то, что он превратил СССР в ядерную сверхдержаву? Ни один социологический опрос не даст внятного ответа; после распада СССР прежнее ощущение единой исторической нации распалось, а новое так и не возникло.

Поэтому наравне с задачей экономического роста минимум на 7,5–8 процентов в год (без чего Россия в XXI веке не удержит свои границы по экономическим причинам) мы в ближайшее время должны будем решить задачу гуманитарного самоопределения. То есть заново формулировать, кто мы, из каких корней растем, на каких базовых принципах готовы строить свою новую общероссийскую цивилизацию. В известном смысле такой же поиск новой наднациональной идентичности ведет сейчас единая Европа; но мы все же пока находимся на другой, предшествующей, стадии исторического процесса культурного самоопределения. Европа пытается прорисовать свой новый наднациональный образ из разнородной мозаики множества отчетливых национальных опытов; справляется ли она с поставленной задачей – другой вопрос. Но прежде чем заняться тем же самым, Россия должна будет пройти через этап переосознания своих национальных начал.

Иными словами, строительству единой общегражданской нации будет предшествовать неизбежный рост этнического национализма. Он был искусственно пригашен во времена империи, по инерции ослаблен и сейчас, но будет разрастаться тем сильнее, чем отчетливее россияне будут сознавать: империей Россия больше никогда не станет. Причем национальное чувство начнет обостряться не только у малых народов, но и у народа – русского.

Проходя через серьезные испытания 90-х, психологически травмированный чувством утраты империи и процессом полной смены экономических формаций, на протяжении долгих лет он осторожно определял свою национальную идентичность – через идентичность религиозную. Больше 70 процентов респондентов из опроса в опрос называли православие своей религией, хотя в церковь регулярно ходило и ходит не более 5 процентов населения. Это значило, что слово «православие» в ответах на опросы заменяло собою другие слова: «этнос», «народ». Я русский, следовательно, я православный. Я православный, следовательно, я русский.

Сегодня от этого «бокового» самоопределения русский этнос переходит к прямому осознанию собственной уникальности. Отчасти компенсируя этим национальным чувством последствия исторического травматизма 1980–1990-х. Первые намеки на то, что национальное, этническое чувство у русских пробуждается, уже ощутимы. Об этих умонастроениях говорят публицисты, этнологи, этнографы; с ними начинают вести осторожную игру политики. Наспех сколоченная Кремлем, организационно оформленная за три месяца до выборов 2004 года умеренно-националистическая «Родина» с ходу преодолела процентный барьер и попала в Государственную думу; администрация президента почувствовала, что выпускает джинна из бутылки, и фактически разгромила свое собственное детище на корню.

В гораздо более аккуратной и окультуренной форме, но зато постоянно к национальному русскому чувству апеллирует в последнее время Путин, явно претендующий на роль неформального лидера формирующейся нации. Весной 2007 года, произнося речь на торжественной литургии в честь объединения двух ветвей отечественного православия, он несколько раз употребил формулу «русский мир». Именно так, «Русский мiр», будет называться сеть культурных представительств России за рубежом, по образцу немецкого института имени Гете или испанского института имени Сервантеса. И это, повторяю, лишь первые симптомы; дальше они будут только усиливаться.

Как относиться к этому? Я бы сказал – во-первых, как к неизбежности. Во-вторых, как к очень серьезной опасности и страшному риску. В-третьих, как к неожиданному шансу пройти через болезнь и кризис – и обрести здоровое чувство гражданской нации, которую связывает система общих ценностей и причастность единой исторической судьбе. Этническая принадлежность будет вторична, гражданская – первична. Через культурно-этнический национализм – к новому гражданскому патриотизму, который не противоречит стремлению стать частью глобального мира, – вот формула предстоящего нам сложного и неоднозначного пути.

В чем опасность национализма, особенно когда он захватывает большие народы, заранее понятно. Россия – страна многонациональная и многоконфессиональная; российский ислам, в отличие от ислама европейского, – явление не новое, а веками укорененное в государственной русской традиции, и русский национализм с его обязательной православной окраской вызовет болезненную реакцию других национализмов: татарского, башкирского, ингушского и т. д.; внутреннее политическое напряжение в результате может резко возрасти. Беда еще и в том, что сравнительно массовый национализм численно доминирующего этноса запросто может толкнуть элиты навстречу к одержимому фашизму. При малейшем неблагополучии в экономике, при первом же заметном провале в политике умеренный этнический национализм, как джинн, выпущенный из бутылки, может приобрести угрожающие, насильственные формы.

И в то же самое время на первом этапе формирования исторической нации именно национализм обостряет чувство принадлежности к единому народу, единому языку, к упованию на единую историю. Он окончательно отменяет имперскую идентичность, готовит психологическую почву для массового понимания, что есть свои национальные чувства и у других народов. И что причастность общей земле, общей истории предполагает наличие ценностного единства страны поверх этнических различий. Если с обостренным национальным чувством грамотно работать, не эксплуатировать его в ближайших политических целях, а локализовать и медленно перенаправлять в другое русло, оно может преобразоваться из опасного вируса в культурную прививку от шовинизма, в необходимый лечебный штамм.

Точечный авторитаризм

Заранее нельзя сказать, какое из двух неразделимых начал национализма возьмет верх в России XXI века; случится ли фашизация массового сознания, а соответственно, и политики, или произойдет наднациональное соединение большинства ради повторного обретения родины – на новых основаниях. Это зависит от силы исторической инерции, от кропотливой и ответственной работы интеллектуалов, но также это зависит от напряженной работы правящей элиты. Куда она повернет – и сможет ли, захочет ли предпочесть легкой дорожке, эксплуатации оскорбленного чувства национального достоинства – тяжелый и опасный путь постепенного обретения гражданской нации?

В любом случае миновать этот этап рискованного развития нам уже не удастся. Так что, повторю еще и еще раз, вопрос сейчас заключается не в том, будет выплескиваться наружу русское национальное чувство или нет, а в том, в каких формах это будет происходить, как минимизировать риски и по возможности гармонизировать общественную ситуацию. А также в том, сумеем ли мы сохранить верность главной, ключевой цели: постепенному переходу от торжествующего чувства национальной принадлежности к торжествующему чувству общегражданской солидарности.

Иными словами, как заметил как-то Александр Аузан, за что, на пару со мной, заслужил от Валерия Панюшкина аттестат пособника националистов, нам предстоит стать русскими не в том смысле, в каком русскими называли себя черносотенцы, а в том смысле, в каком все мы оказываемся русскими, как только попадаем за рубеж. Всякий, кто приехал из России и говорит здесь по-русски, – русский. Будь он татарин, еврей, удмурт или бурят. Никого это не задевает и не обижает, потому что общий смысл термина понятен – и в принципе устраивает всех. Если в России все будет складываться благополучно, то через полвека именно этот смысл восторжествует над узкоэтническим толкованием и слово «русский» станет прилагательным, не перестав быть существительным. Если же все будет складываться неблагополучно – мало никому не покажется.

Так что самые серьезные и по-настоящему судьбоносные проблемы российского будущего решаются сейчас не там, куда обращены взгляды прагматичных наблюдателей. По крайней мере, не только там. Не в экономике как таковой. А вновь, как это было в начале XX столетия, они решаются в сфере культуры. В области массовых представлений о мире, человеке, стране, нации. Успеем ли мы мирно преобразовать постимперскую культуру – в культуру одновременно локальную, национально окрашенную, и глобальную, открытую? Или опять упустим исторический шанс и нас окончательно снесет на обочину мировой истории, откуда можно, конечно, отстреливаться ракетами типа «Буран» и где можно защищаться новыми вакуумными бомбами, но откуда нет пути вперед, в будущее?

Если мы успеем, а я надеюсь на это, и будут сформированы – с учетом имперской традиции – общенациональные, общегражданские ценности новой исторической нации, то и задача адаптации мигрантов к условиям и принципам российской цивилизации станет в принципе решаемой. И тогда можно будет поручить главному, самому мощному и самому успешному «плавильному котлу», средней общеобразовательной школе, работу по формированию российского и русского (в том особом значении слова, которое было оговорено выше) сознания у детей мигрантов и детей из смешанных семей. Нам будет все равно, какая кровь течет в жилах приезжих; родство по языку, по общности исторической судьбы, по принадлежности к русской – российской – культуре будет необходимым и достаточным условием вхождения в тот самый «русский мир».

Только на этом пути мы сможем сохранить свою обширную территорию и продолжить мирное экономическое развитие. Гарантировать сопредельным странам территориальный покой и сырьевой порядок. Нагрузка и ответственность, которая ложится на культуру, просвещение, на все общественные институции, связанные с информацией, возрастает сейчас многократно. Но сами по себе культура и просвещение с той задачей, которая поставлена историей, не справятся.

И тут приходится вернуться к самому началу. К тому, что все уже смирились с мыслью о том, что в России XXI века будет господствовать мягкий авторитаризм. Или даже тайно желают этого. Поскольку полагают, что именно авторитарный режим наиболее подходит для этой безответственной, необузданной и рискованной страны. В отличие от русской демократии, которая непредсказуема и чересчур вольна. И от русского тоталитаризма, который чересчур воинственен. Так вот, должен со всей ответственностью сказать, что задача создания единой общегражданской нации, закономерными представителями которой станут все, кто согласен работать на благо России, в условиях авторитаризма неразрешима. Потому что в отличие от демократии, даже самой умеренной, он не предполагает честной, открытой общественной дискуссии. А без такой дискуссии поиск общих ценностных оснований снизу, со стороны общества, неосуществим. В отличие же от тоталитаризма он не имеет механизмов всеобщего контроля за идеологией и не может насаждать общенациональные ценности сверху. Как это до поры до времени делала советская власть. Пока не одряхлела и не помягчела до умеренно-авторитарного состояния. При умеренном авторитаризме задача формирования общегражданской нации решена не будет, а значит, либо будет потеряна территория, либо будет заменена цивилизационная основа культурной традиции. Такой роскоши мы себе позволить не можем. Так что во внутренней политике выбирать мы будем не между авторитарностью и чем-то иным, а между полной демократией и системной тоталитарностью. Между полноценной русской свободой и полномасштабной русской тиранией.

Второй вариант предполагает самопоглощенное отделение власти от общества, опору на тотальные спецслужбы, обострение отношений с миром, вплоть до череды малых войн. Первый невозможен без открытости себе и миру, без вовлечения общества в обустройство новой российской жизни и без ответственной свободы, медленно, спокойно, но неуклонно нарастающей; той самой свободы, что за последние четыре года сжалась в России уже как шагреневая кожа. На исходе второго пути мы получим то же, что получали военные режимы в Латинской Америке, когда исчерпывали сами себя: либо переворот, либо мирную передачу власти дееспособным политикам, которые опять начнут строительство страны с нуля. В итоге первого пути – спокойное самосознание общероссийского народа о нашем единстве поверх национальных расхождений.

Мы опять на рубеже – и в промежутке. Как уже застывали на рубеже XIX—XX столетий. Россия не империя и никогда империей не будет; она еще не федерация, и не понятно, станет ли федерацией впоследствии. Она перестала быть страной атеистической и не стала вновь страной православной, тем более – исламской. В точно таком же промежуточном состоянии находится российская экономика. В 90-е годы произошла великая приватизация доходов; государство, окончательно обанкротившееся, раздавало природные и промышленные ресурсы тем, кто способен был ими эффективно управлять. А неисполнимые социальные обязательства оставляло себе. В начале нулевых годов произошла приватизация расходов; государство перекладывает все долговые нагрузки на плечи гражданина, а себе забирает отлаженные, возрожденные крупным бизнесом производства. Практически все крупные корпорации так или иначе, прямо или косвенно возвращаются под контроль государства; государственно-частное партнерство становится основной формой существования бизнеса в России.

То же самое можно сказать и о демократических институтах; они есть – и их нет, потому что в большинстве случаев действуют совершенно формально. Но в то же время никто не скажет по совести, что в России нет никакой свободы. Влиять на политику власти почти невозможно, но каждый имеет право свободно высказывать свое мнение, по крайней мере в Интернете; никто не вторгается в личную жизнь гражданина, никто пока не требует демонстрировать внешнюю покорность власти и ее партийным опорам. Я бы определил сегодняшний режим в России как точечный авторитаризм. Выбраны три ключевые точки, над которыми установлен контроль: медиа, крупный бизнес, политические институты. Все остальные сферы жизни не контролирует никто. И не собирается контролировать в будущем. Есть рычаги несвободы в свободном пространстве; таков парадокс эпохи, которую мы переживаем.

И это же напрямую относится к вопросу о свободе слова в России. Тот, кто говорит, что со свободой слова в России полный порядок, беззастенчиво врет; тот, кто утверждает, что в России нет свободы слова, тоже говорит неправду. Доступ к свободе слова в современной России полностью открыт для тех, кто заинтересован в свободе слова. И полностью закрыт для тех, кто в ней не заинтересован. Каждый желающий, по крайней мере в крупных городах, может зайти в Интернет, на российский или западный сайт, найти любую общедоступную информацию. Можно повесить спутниковую тарелку и смотреть новостные программы всех главных западных каналов. В России, причем по-русски, вещает канал «Euro News». Но если человек не владеет Интернетом и не имеет самых скромных денег для того, чтобы повесить спутниковую тарелку, а главное, у него нет жизненного интереса в получении информации из независимых источников, то он обречен потреблять политическую жвачку.

В сфере медийной ситуация похожа на ту, что сложилась в сфере политической; мы ни империя ни федерация, ни тирания ни демократия. Но так слишком долго продолжаться не может. И определяться в ближайшие годы все равно придется. Либо – либо. Либо строить отлаженную тоталитарную машину и запускать ее на полную мощь. Либо постепенно демонтировать жесткую вертикальную конструкцию и отказываться от манипулятивных технологий.

На очередной развилке

Понятно, что силовая часть правящей российской элиты – точнее, какая-то часть от этой ее части, потому что и среди силовиков есть люди с разными позициями, – попытается развернуть страну в сталинскую сторону. Потому что наблюдает массовое политическое равнодушие сегодняшнего российского общества, его сонное состояние, готовность следовать насмешливому пушкинскому правилу: «Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад». И надеется, что такое положение вещей может сохраняться долго. Но также понятно и другое. В нынешней элите гораздо больше группировок, сознающих предельную опасность такого пути. Не только для страны в целом, но и для себя в частности. Что в политике иной раз бывает гораздо важнее.

Включать механизм внутреннего террора – значит рано или поздно самому оказаться на плахе. Да и дорогое это удовольствие – заново создавать такой механизм. Так что, скорее всего, они закладываются на другой вариант. Что в течение обозримого исторического времени, оно же один-два президентских срока, удастся до конца прибрать все самые сладкие куски – переведя их под контроль государства. Потому что государство они сами контролируют. А после того, как через безразмерные счета сочинской олимпиады будут проведены и тем самым легализованы триллионы, к 20-м годам XXI века выкупить этот крупный бизнес – у себя же самих. За честную цену. Без каких-либо сомнительных залоговых аукционов. После чего начать тихое разгосударствление. Неуклонную федерализацию, развитие местного самоуправления. Взывая к гражданским чувствам свободолюбивой исторической нации, как сейчас взывают к национальным чувствам послушного большинства. Не потому, что полюбят свободу. Но потому, что так будет проще сохранить приобретенное. Чтобы никто и никогда не смог у них отобрать то, что они отобрали у поколения российских олигархов. И чтобы трижды руганный Запад признал их в новом качестве как равных экономических партнеров.

Тем более что развитие цифровых технологий к 2015-му, максимум 2017 году, лишит их возможности управлять информационными потоками – сегодняшними методами; произойдет рассредоточение каналов телевизионного влияния на массовое сознание, пропаганда расфокусируется; прежними средствами удерживать электорат в зоне бездействия долго не получится.

В этот момент их интересы могут неожиданно встретиться с идеалами активного меньшинства российского общества, давно уже жаждущего перемен и требующего демократии. Да, именно интересы. Но мы ведь не вершим страшный суд и не выносим приговор: по каким мотивам вы содействовали выходу истории из тупика? Мы лишь смотрим с высоты птичьего полета на процессы, протекающие здесь и сейчас, и пробуем понять, чем они обернутся в будущем, как скажутся на решении объективно стоящих задач внутреннего развития России.

Другой вопрос – а имеется ли историческое время на такие долгосрочные проекты? Можно ли удерживать систему в режиме ручного управления в течение восьми–десяти лет, если она с трудом удержалась от самораспада на переходе от одной подконтрольной Думы к другой, еще более подконтрольной? Ответа нет.

Как бы то ни было, мягкий авторитаризм в России долго не продержится. Что дальше? Очень скоро увидим. Новый тоталитаризм добьет страну. Но и еще одного революционного потрясения она не выдержит. Ведь нет никаких шансов на то, что у нас случится мирная оранжевая революция. Если что и стрясется (в случае обвала экономики и перерождения мирного национализма в агрессивный массовый шовинизм), так это будет не управляемая революция, а стихийный бунт. Против такой перспективы в России будут готовы объединиться даже заклятые враги, настолько она кошмарна. И случись она, все положения этого эссе потеряют актуальность сами собой. Кроме положения о последствиях самораспада.

Не дай бог; постараемся сделать все от нас зависящее, чтобы эта перспектива оставалась не более чем мрачной антиутопией, которой мы сейчас оттенили светлую утопию сильной, самобытной, граждански полноценной и неразрывно связанной с Европой (хотя формально в ее политические институты не интегрированной) России XXI века.

Часть вторая

Летопись мутного времени

2006

Упреждающая пародия

На неделе между 24 и 30 апреля. – Исполнилось 100 лет Российской Государственной думе. – 30 лет Хельсинкскому комитету, который требовал от советской власти соблюдать ее Конституцию. – А в Минске готовились к инаугурации Лукашенко на очередной срок.

В преддверии запоздавшей инаугурации т. Лукашенки мировая телесеть (прежде всего – BBC, CNN) сменила гнев на юмор. До выборов, во время и сразу после них наш отмороженный сосед подавался в образе самостийного тирана; что-то среднее между Гитлером и Милошевичем. Он исхищал народную свободу, тайно уничтожал политических противников, явно угрожал цивилизованному миру, был самовластительным злодеем. Посмотрев череду сюжетов и выслушав множество дискуссий, зритель должен был испугаться; на самом краю Европы, но все-таки в ее свободолюбивых пределах учредился самый настоящий тоталитаризм. Теперь зрителю предложено было ухмыльнуться.

Он видел перед собой не настоящего фюрера, а маниакального провинциала, ряженого главкома, который командует раскрашенными солдатиками и не понимает всей смехотворности своих потуг на региональное лидерство. Характерна картинка, которой завершался один из репортажей: за колючей проволокой – частокол плохо оструганных жердей, изображающих белорусские зенитные ракеты. Уж не знаю, где корреспондент нашел такую маскировочную площадку, но редакционной премии он точно заслуживает. Запоминающийся образ вброшен в массовое сознание; он ярок и нагляден, а потому задаст необходимый код восприятия происходящего в Белоруссии. Клоун. Марионетка. Заводная кукла.

Но если Лукашенко и кукольный персонаж, то это вовсе не Петрушка из народного театра, не Щелкунчик и даже не стойкий оловянный солдатик. Это скорее сам Карабас-Барабас. Который написал, поставил и теперь показывает миру площадную комедию под названием «Не успела Россия подумать, как я уже сделал».

Сюжет постановки на удивление прост, но необычайно эффектен.

Россия озаботилась тем, как бы слегка подужать размеры беспредельной свободы, восстановить в карательных правах чересчур уступчивое государство. Тут на сцену выбегает Белоруссия, радостно машет весенним платочком, сиплым голосом переодетого Лукашенки кричит: «Ау, ау, поглядите на меня, я успела раньше вас! У меня и Шушкевич в нетях, и Позняк в Америке, она же Израиль, и КГБ с польской интервенцией борется».

Россия брезгливо морщится: «Да ведь ты все опошлила, подруга Беларусь! Мы хотели цивилизованно, слегка подреставрировать прошлое, а ты с маху нырнула в прежнее болото, вся извазюкалась, по пути кой-кого утопила, от Гончара до Завадского; как нам теперь об упорядочении государства заикаться? Ты же нас спародировала до того, как мы к делу приступили!»

А Беларусь ей отвечает: «Ха-ха, а я нарочно, я нарочно! Ты, подружка, кой-кого из сильных мира обкладываешь данью, но по отдельности, штучно, а я всех олигархов в бараний рог согнула, так что дань несут, унижаются и вслух не ропщут! Ты несколько лет не решалась заговорить про шпиёнский камень, а я все западные разведки разом разоблачила в их вражьем логове: каждый, кто встречается с западными корреспондентами и дипломатами, под подозрением! Общественные организации, вот они, гляди, совсем ручные, я их по шерстке глажу, за ушком чешу, а непонятливые все отчего-то перемерли. Или вот еще какая штука. Ты пока застенчиво рассуждаешь о том, что не было Катыни и пакт Молотова–Риббентропа был техническим оформлением мюнхенского сговора, а я для Гитлера добрые слова нахожу!»

Россия совсем огорчается: «Тьфу на тебя! Я же хочу без чрезмерности, без перебора. А ты заранее дискредитируешь все мои аккуратные действия!»

Так оно и есть. Лукашенковская политическая система – упреждающая пародия на формирующуюся у нас систему управления. Упреждающая и опошляющая. Все, что в России сохраняет хотя бы видимость благопристойности, в братской республике давно уже спущено с тормозов. Наш авторитаризм – покамест штучный, бутиковый. Белорусский – сетевой, индустриальный, народный, площадной. И всегда на шаг, на два шага впереди. Очень неудобное соседство. Особенно если учесть, что это какая-то странная пародия. Которая не только выглядит глупо, но и делает свое дело – лихо. В известном смысле (если отвлечься от политических симпатий и антипатий), изнутри своей собственной логики и с точки зрения своих собственных целей, добивается больше, чем пародируемый оригинал. Потому что берет у России все, а ухитряется не отдавать ей ничего. Ходит в ранге ближайшего союзника, а экономически и политически отрабатывает меньше, чем оппонирующие нам элиты «оранжевой» Украины. Газ покупает практически по внутрироссийской цене, а «Белтрансгаз» передает только в форме туманных обещаний на неопределенное будущее. И при этом в лице своего главного постановщика, главного драматурга и исполнителя главной роли еще и глумится.

Геи и славяне

На неделе между 1 и 7 мая. – Потерпел катастрофу и упал в Черное море армянский самолет, направлявшийся в Сочи. – В Москве православные хоругвеносцы готовились громить геев с лесбиянками, которые решили пройти парадом любви вокруг Кремля. – Шли дискуссии о возможности допускать священников в военные части. – В Кораллово (Подмосковье) пришли арестовывать имущество лицея, который финансировала семья Ходорковских.

Не успели притихнуть – на время – споры, изучать ли православную культуру в средней школе, как разразилась новая дискуссия: допускать ли священников разных конфессий в российскую армию. Одни бьют себя в грудь: нет клерикализации вооруженных сил, мы живем в светском государстве, см. Конституцию. Другие им резонно возражают: какие же это вооруженные силы вам, родные? вы же постоянно говорите о моральном распаде армии, о ее деградации, а как только предпринимается попытка поправить дело, восстановить религиозные добродетели в казарменных пределах, так вы подымаетесь на дыбы. Третьи – еще более резонно – спорят и с первыми, и со вторыми. Первым отвечают их же словами: перед законом все равны, и почему вы лишаете верующих права на религиозную жизнь в пределах гарнизона? Вторым напоминают: церковь не подразделение Генштаба, в задачи священника не входит обеспечивать моральный климат бригады, полка, роты; она может и должна работать с человеческой личностью, заниматься ее неповторимой душой, а порядок наводить, в том числе нравственный, это дело отца-командира. Четвертые скептически замечают: может быть, оно и хорошо, чтоб вера нашла себе путь через КПП, но в наших условиях все это превратится в очередную идеологическую муштру, конфессиональную обязаловку. То есть в собственную противоположность…

Между тем вопрос поставлен в принципе неверно. Как в свое время со школой. Конституция про батюшек нам ничего не говорит. Как не говорит про лам, мулл и раввинов. Она говорит лишь о равенстве перед законом. Атеистов и деистов, агностиков и богоборцев. Из чего непреложно следует одно: общество должно найти такие формы религиозной (и внерелигиозной) жизни в смешанных средах, которые это равенство гарантируют. И не задевают личных интересов тех, кто ни во что не верит. Найти – и выбрать то, что наиболее подходит данному обществу на данном этапе развития.

Что касается школы, то нам необходимо выбрать: либо мы признаем параллельное существование светских, конфессионально ориентированных и национально-религиозных заведений, в пределах которых мусульмане обособлены от атеистов, атеисты от православных, православные от иудеев, те от католиков и протестантов, буддистов и кришнаитов (и в результате получаем еще большее расслоение страны); либо разрешаем факультативное изучение Закона Божьего, Торы, Корана и других священных книг в школе, по заявлению родителей, отвечающих за религиозное воспитание детей вплоть до достижения теми совершеннолетия. Дети из атеистических семей в это время могут углубленно изучать уроки светской этики. Зато в основное учебное время все эти дети перемешиваются в классе, общаются, радуются, враждуют – то есть живут нормальной жизнью единой исторической нации, взаимоопыляясь и разговаривая на одном гражданском языке.

Применительно к армии – решение аналогично. Либо мы формируем особые отряды для единоверцев: православных, мусульманских, а если наберутся, то иудейских, буддийских, иных. Добровольное формирование, по заявлению. Но, опять же, с неизбежным обособлением от сверстников. Либо – что лучше по описанным выше причинам – сохраняем смешанный принцип. И беспрепятственно, по расписанию, осуществляем допуск в военные части священнослужителей. По личным просьбам верующих срочной службы. Потому что, повторяю, в светском современном государстве вера – дело личное; церковь (синагога, мечеть, дацан) не могут заниматься армией, но могут и должны – отдельной душой. В конце концов, Бог не творил армию, не создавал школу; Он творил Адама и создавал Еву.

Если же кто-то смотрит на вещи иначе и убежден, что дело церкви окормлять институции, воздействовать не на общество, которое составлено из самостоятельно мыслящих и добровольно делающих выбор людей, а на государство со всем его аппаратом насилия – что ж. Тогда надо бороться не за вхождение в отдельно взятую казарму и конкретную школу. Тогда надо бороться за смену существующего строя. Не методами православного восстания или ваххабитского джихада, а законным способом гражданского убеждения. Готовьте нацию к очередной смене вектора исторического развития, объясняйте, как хороша православная монархия, она же шариатское государство, она же любавичская община, она же буддийская республика, и как здорово будет жить в этом государственном устройстве иноверцам. И заранее будьте готовы к тому, что ваши оппоненты столь же страстно, открыто, с гарантированным выходом в эфир, будут уговаривать людей отречься от всякой веры во имя счастья, свободы и святого прогресса. Если уговорите, уведете за собой конституционное большинство – тогда проводите референдум, меняйте конституцию, принимайте полную ответственность за настоящее и будущее. Но, опять же, не обижайтесь, если оппоненты будут агитировать талантливей. И вместо религиозной индифферентности вы получите преследование веры. Будьте последовательны.

Пока такой готовности что-то не видно. Зато видна готовность провоцировать общество, расшатывать основы общенациональной жизни ради абстрактных убеждений. А может, и не только ради них. Чему свидетелями мы становимся сплошь и рядом. И когда молодой полубезумец режет синагогальных евреев. И когда темнолицая банда на окраине столицы избивает человека, который на вопрос о том, кто он, с вызовом отвечает: «Русский, православный!» И когда нацисты в Воронеже и Питере одного за другим избивают и убивают иностранцев-инородцев. И когда организаторы всемирного похода геев и лесбиянок во что бы то ни стало хотят порадовать консервативную, но достаточно терпимую Москву своим игривым шествием вдоль Кремля и требованием уравнять гомофобию с антисемитизмом и фашизмом. Как будто быть семитом – это отклонение от биологической нормы… То, что вытворяли с геями православные погромщики под руководством отца Фролова, еще хуже, еще провокативней, чем то, что собирались устроить у Кремля нетерпеливые секс-меньшинства. Но и те, и другие занимаются, по существу, одним и тем же. Расшатыванием внутринационального мира, нагнетанием агрессии.

Впрочем, разве только они? Разве приговор юристу «ЮКОСа» Светлане Бахминой и решение обобрать лицей в Кораллово, опекаемый семейством Ходорковских, – это не провокация, не уничтожение внутринационального мира? Можно было как угодно относиться к самому МБХ и занимать чью угодно сторону в его конфликте с властью, но невозможно спокойно смотреть на то, как его отсидка превращается в подобие пытки. Как ломают судьбы женщин, причем молодых матерей. Не смущаются уже и слезинкой ребенка. И при этом искренне верят, будто главная причина саморазложения армии заключена в том, что священники не вхожи в штаб полка. Врачу, исцелися сам.

Поздно пить «Боржоми»

На неделе между 8 и 14 мая. – Президент произнес Послание. Заявлено, что оно будет предпоследним. Но все заговорили о предвыборных тезисах-2008 и свели смысл речи к двум призывам: плодитесь и вооружайтесь! – Тем временем главный санитарный врач Геннадий Онищенко призвал избавить россиян от пьяного угара.

Мы не первые, кто живет на этом белом свете, участвует в истории, наблюдает за ней; есть надежда, что и не последние. И когда накладываешь «сетку» памятных дат прошедшей недели на сиюминутные события, которые обсуждали страна и мир, картинка вдруг оживает, наполняется объемом. Случайное соотнесение давнего с нынешним высекает искру дополнительного современного смысла.

Что поминали исторические сайты 10 мая с. г.? Слова Столыпина перед Госдумой, произнесенные в 1907 году: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Чему внимала 10 мая правящая элита страны? Словам своего Президента, который в Послании Федеральному собранию сказал примерно то же самое. Только про великие потрясения в кремлевском зале говорить было некому; столыпинская мысль в путинской редакции была переадресована Западу.

При этом впервые в тексте послания слово «демократия» практически было выведено из употребления (два раза против двадцати трех в прошлом году), а слово «армия» прозвучало едва ли впервые – и целых 17 раз. Среди путинских идей, озвученных 10 мая, были такие, под которыми хочется подписаться и трижды прокричать «одобрямс!»; прежде всего – подкрепленный материальным стимулом призыв к усыновлению сирот и готовность обеспечить второго ребенка в семье непропиваемым капиталом в 250 000 конвертируемых рублей. Но в целом не покидало чувство, что отныне демократия будет побоку, а главная цель Российской Демографической Республики – строительство сверхдержавы, способной вести одновременную войну на глобальном, региональном и сразу нескольких локальных уровнях. Как будто на дворе было не 10 мая 2006, а 11 мая 1881-го, когда новый государь Александр III, любимец нашего Генштаба, герой михалковских исторических мечтаний, издал указ об охранении самодержавия и его устоев.

Странно, что послание не завершилось еще одним столыпинским призывом: дайте нам двадцать спокойных лет! Или хотя бы десять. Даже про третий срок напрямую ничего не было сказано, только косвенный намек – через цитату из четырехкратного американского президента Франклина Рузвельта; тем не менее стало окончательно ясно: без этого самого третьего срока непонятно, как обойтись; провозглашена долгосрочная стратегия строительства успешного автократического государства с мобильной армией, энергетической экономикой, счастливыми семьями и относительной личной свободой. И воплощать эту стратегию в жизнь, по существу, некому. Кроме главного и единственного лидера. Который не раз публично заявлял, что на третий срок идти не хочет, – и, что самое интересное, говорил правду.

Как мы будем выходить из этого противоречия – увидим, но вот что характерно. Политика строительства сверхдержавы допускает самые разные идеологические повороты, от сверхлиберальных до сверхконсервативных, она может вести к взаимоисключающим последствиям, от ядерного сдерживания до Карибского кризиса; единственное, чего она не допускает, это мелочности. Сверхдержава дальнозорка и толстокожа, она плохо видит маленьких гордых соседей и совсем не различает оттенки. А на протяжении всех минувших недель мы внимали санитару Онищенко, который, пряча глаза, говорил о мириадах бацилл в грузинских винах и воде «Боржоми» – чего никак не могли предполагать ни великий князь Михаил, некогда выстроивший себе боржомскую дачу, ни сам товарищ Сталин, который ввел «Боржоми» в моду.

Между тем в воде «Нарзан», которую теперь будут фальсифицировать те же самые жулики, которые гнали поддельный «Боржоми», ничего подобного не обнаружилось. Ничего дурного не замечено и в винах дружественных нам стран; зараза почему-то системно проявлялась в тех продуктах, которые поражены бациллой оранжевой революции… Чем всемирнее оказались новые задачи, поставленные перед главной энергетической державой мира, тем пародийнее, провинциальнее и мелочнее были упреждающие удары.

Между тем полезно будет напомнить, что 11 мая вошло в историю не только как день, в который Александр III подписал указ об охранении самодержавия, но и как день, в который родился Карл фон Мюнхгаузен, прототип знаменитого барона. Случилось это в 1720 году, а помнится до сих пор, как будто было только вчера.

Сахаров

На неделе между 15 и 21 мая. – Юбилей великого человека.

18 мая – 85 лет Андрею Дмитриевичу Сахарову. Не так много. Но это символический рубеж, который должен окончательно отделить образ Академика от нашей быстротекущей современности и сделать его фактом большой истории. Мира в целом, России в частности. Это не понравится тем, кто освистывал и затопывал Сахарова на Первом съезде народных депутатов, подписывал подметные письма против него. Это вызовет раздражение тех, кто официальным порядком объявляет катынский расстрел выдумкой, Андропова считает национальным героем, а Брежнева ласковым старцем. Но и части ближайшего диссидентского окружения будет весьма непросто осознать, что Сахаров стал теперь историческим персонажем: как же так, мы на кухне с ним сидели, ели на завтрак разогретую свеклу, говорили о важном и неважном. Ну, великий, ну, легендарный, ну, огромную роль сыграл. Но чтобы его – на вершину Олимпа, а нас – к подножью, это уж дудки. На худой конец канонизируйте нас вместе с ним. Так после канонизации новомучеников их приятели, знакомые и полузнакомые подчас восклицали: да какой он святой, я с ним кофе пил! Конечно, пил, кто спорит? Но от вашего совместного кофе следа не осталось, а его святость – вот она, сияет.

Нецерковный Сахаров входит в пространство большой истории в ореоле светской святости: личного бессребреничества, научной самоотверженности, общественной жертвенности, не без некоторой доли политического юродства. Такой вот демократический старец. О святых (в том числе светских, в том числе нецерковных) принято рассказывать не в жанре биографии, а в жанре жития. Житие целенаправленно подводит читателя и слушателя к ответу на вопрос: чему же мы должны поучиться на этом примере, дорогие братья и сестры? И действительно, чему?

Не только тому, как легко, непринужденно, даже простодушно умел этот человек нести бремя собственного величия. Говорят, что среди гениально одаренных физиков были и есть фигуры крупнее, чем он; сам Сахаров писал, что стать по-настоящему великим ученым ему помешала работа на «объекте». Но не мог же он не ощущать свой личностный масштаб и не понимать, какова его роль в историческом процессе? А жил так, что любой встречный ощущал в нем равного.

Не только тому, как естественно и спокойно встречал он любой вызов судьбы. И когда судьба благоволила, и когда гнала. Считается, что советские почести, троекратное награждение Золотой Звездой, бесчисленные премии и ордена, а главное – допуски к военным тайнам прикрывали его, давали некую защиту от чрезмерных гонений. Наверное, прикрывали. До поры до времени. Но мало кто учитывает, что добровольно спускаться с вершин, отказываться от испытанного уже соблазна приближенности к власти куда тяжелее, чем заранее отказаться от подъема. Между тем и друзья Сахарова, и его враги единодушно признают: навстречу правде, как он ее понимал, Сахаров шел безоглядно. Привходящие обстоятельства, благополучные и чудовищные, в расчет не принимал.

Чему еще поучиться? Тому, как совесть, нравственность, чувство свободы становились главными мотивами жизни, руководили ей, служили компасом. Сегодня не то что жить по этим правилам, но даже произносить вслух подобные слова – совесть, нравственность, чувство свободы – как-то неловко. Засмеют. Однако и тогда – смеялись. А с него как с гуся вода.

Самое же существенное, самое важное и самое радостное заключено вот в чем. На примере Андрея Сахарова, дорогие братья и сестры, мы видим, что при любых исторических обстоятельствах можно остаться самим собой, прожить свою собственную жизнь, в соответствии с личной стратегией. Окружающий мир предлагал Сахарову набор хомутов, в которые он мог впрячься и жить припеваючи: склонить голову перед величием державы, перед незыблемостью армии и КГБ, всесильной властью обаятельно-ничтожного вождя, непобедимостью партии. Он все эти хомуты опробовал, не одобрил и сказал: спасибо, не хочу. И подчинился собственной задаче жизнестроительства. В итоге всесилие вождя улетучилось, партия рухнула (и он успел поучаствовать в отмене 6-й статьи Конституции); правда, КГБ остался.

Светская святость не может быть сияющей, она не подсвечена изнутри огнем безусловной веры. Но зато она может быть – славной, честной, радостной, спокойной, человечной. Все эти черты мы находим в Сахарове. Его облику, увы, не поучишься, но зато можно им полюбоваться. Но поскольку житие демократического старца должно быть чуть критично, в отличие от церковных житий, мы вправе задать еще один вопрос: а чему, дорогие братья и сестры, мы учиться не должны?

Полагаю, что не должны учиться самодержавному самостоянию. Это не только к Сахарову относится, но и почти ко всем великим советским диссидентам. Они героически бросали вызов окружающей среде, демонстрировали городу и миру, что личность сильнее системы, теленок – дуба. Это правда, сильнее. Однако после того, как обессилевшая система распадается, нация, политика, обыденная жизнь нуждаются в появлении другой системы. Более жизнеспособной, человеколюбивой, свободной, открытой, но – цельной. В Польше была система: «Солидарность» как общественно-политическая сила, католическая церковь как источник и школа некоммунистических ценностей. В СССР такой системы не было. С четко сформулированными экономическими и политическими целями, протопартийными структурами, пакетами законов, которые следует принять вместо отменяемых. Скучная работа. Пыльная. А без нее, как оказалось, никуда.

Напоследок можно напомнить старый анекдот, который в светском житии вполне заменяет собой религиозную притчу. Советский человек открывает в 2000 году энциклопедию. Ищет статью «Брежнев». С трудом находит. Мелким шрифтом тут набрано: «Брежнев Леонид Ильич. Мелкий политический деятель эпохи Сахарова и Солженицына». В 70-е рассказывали – казалось смешно, потому что невероятно. В конце 80-х вспоминали – опять смешно, потому что все подтвердилось. Сейчас цитируем – грустно. Брежнев – национальный телегерой, Сахаров на обочине общественного интереса, а мы-то сами – где?

Поздний реабилитанс

На неделе между 22 и 28 мая. – Госдума приняла ряд законопроектов, исключающих возможность упоминания иностранной валюты в официальном обиходе. – Генпрокуратура отказала в реабилитации покойного царя Николая II и членов его убиенной семьи.

Еще один советский анекдот. Защищается диссертация на тему «Периодизация искусства». Диссертант предлагает выделить всего два периода: ранний сюсюреализм и поздний реабилитанс.

Описав круг, мы возвращаемся в точку, из которой когда-то вышли. До сюсюреализма дело пока не дошло (хотя школьникам уже предлагается подумать над сочинением о детских годах любимого президента), а вот с поздним реабилитансом мы уже столкнулись. Если кто-то решил, что сейчас речь опять пойдет о Ходорковском, Бахминой и детях из разоренного Кораллова (которых один начинающий журналист-расследователь успел обозвать «статусными сиротами»), то напрасно. Речь пойдет о последнем государе императоре Николае II, которого, в отличие от бывшего олигарха и его присных, нынешняя эпоха вроде бы привечает. Но формально-юридически реабилитировать не спешит.

В полной мере с этим противоречием нашего времени столкнулась великая княгиня Мария Леонидовна, направившая в прокуратуру запрос о реабилитации последнего царя. Вроде бы на ее стороне не только историческая правда, но и современный политический расклад, что, увы, бывает подчас не менее важно. Она формулирует свои требования прокурорам в тот самый момент, когда в России торжественно предают земле прах белоэмигрантов Ильина и Деникина, архив того же Ильина передается из Мичигана в Москву, глава государства вот уже второе послание кряду цитирует ильинские инвективы.

Мы потихоньку отворачиваемся от советского опыта, на который безуспешно оглядывались в 2000—2004 годах; теперь перед внутренним взором наших политиков другой опыт, иной образ: державный. Главный праздник страны – 4 ноября, вполне себе «романовский» день; время от времени звучат намеки на то, что несчастный труп цареубийцы Ленина все-таки будет предан земле до конца второго путинского срока. Естественно было бы предположить, что Николая Александровича как жертву безбожного режима не только реабилитируют, но принесут ему символическое покаяние. Больше того; можно было опасаться, что чиновники, держа нос по ветру, проявят усердие не по разуму, вообще запретят публичную критику последнего государя, не дозволят обсуждать его политическую работу (весьма далекую от совершенства), а будут только благоговейно воздевать очи гореи возносить хвалы святому, от большевиков умученному.

Не тут-то было.

С государем императором повторяется прошлогодняя история, когда прокуратура закрыла дело о Катыни: не имеем доказательств, не находим оснований, не отрицаем самой возможности постановки вопроса, но отказываемся давать на него внятные ответы. И вообще отстаньте от нас, имеются дела и поважнее. Например, помочь арбитражному суду в три с лишним раза снизить налоговые повинности «Юганскнефтегаза»; поскольку, когда «Юганснефтегаз» нужно было отобрать у неправильного «ЮКОСа», он должен был государству три с лишним миллиарда американских рублей, а как только оказался в объятиях правильной «Роснефти», стал должен всего семьсот миллионов. Думаете, легко справиться с такой задачей? А вы со своей Катынью и царской семьей. Да еще небось спите и видите, как на основании судебного решения о признании вины НКВД и в целом советской власти будете выкатывать финансовые претензии. Ступайте отсюда, надоели.

Впрочем, не только в этом дело. Дело прежде всего в том, что прокуратура и суд, будучи органами трепетными, чуткими и отзывчивыми, лучше всех понимают истинный запрос эпохи. И на этот запрос, в отличие от запроса представителей императорского дома, отвечают сразу и однозначно. Запрос же заключается вот в чем. Конец 80-х и начало 90-х были временем покаяния. Когда нация попыталась сама себе разъяснить: что же мы натворили в XX веке, во что ввязались наши отцы и деды, как теперь нам из всего этого выпутываться. Страна хотела очистить совесть; отчасти переусердствовала, иногда впадала в истерику; но в целом смыла с себя и своей истории некоторые пятна. Пакт Молотова–Риббентропа. Расстрел пленных поляков. Потом пришла пора забвения. Фук-фук-фук, не было ничего, не помним, не до того сейчас. Интересно, что этот период наступил сразу после торжественных, пышных похорон останков царской семьи, истинных или (как полагает иерархия русской православной церкви) мнимых. Символическим актом захоронения новая элита как бы сняла с себя бремя ответственности за прошлое и необходимость разбираться в нем. Затем наступила пора реставрации. На звуки советского гимна наложили имперские слова все того же Михалкова, армии подарили красное знамя и золотую звезду… Теперь, после очередных похорон – Деникина и Ильина – заговорили о примирении.

Казалось бы, что плохого? Пора бы уж и примириться, завершить гражданскую войну. Но в том и фокус, что примирение возможно только после покаяния. А не после забвения и реставрации. Что значит для нас предать русской земле прах вождей белого движения? Значит ли это покаяться перед ними от имени отцов за красное помрачение ума? Или это значит вообще отказаться от исторического суда, признать равную правоту, она же равная неправота, белых и красных, убийц и жертв, героев и предателей? Тогда давайте с почестями перезахороним труп товарища Троцкого. Его телу тоже неуютно лежать на чужбине; он по-своему любил Россию и хотел ее силком утащить туда, где, по его представлениям, находится земной рай. Ах, не готовы? Ну тогда какое ж примирение…

Да, у тех, кто был на стороне Николая II, имелись ошибки; они совершали и преступления, и зверствовали, и предавали. Но прежде чем действительно примириться со своим прошлым, а затем предать окончательному забвению противоречия, некогда расколовшие нацию, мы должны общественно покаяться перед теми, кто пал жертвой революционного переворота. Этому не мешает спокойное научное исследование причин и следствий революции, ясное понимание того, что и Николай Александрович, и его окружение приложили руку к ее подготовке, по крайней мере – сделали далеко не все для ее предотвращения. Однако ж этому мешает отказ от ясного, однозначного, недвусмысленного нравственного суждения: кто перед кем виноват, в чем и каким образом вину можно искупить.

В противном случае не только прокуратура, но и общество в целом будут жить в соответствии с поэтической формулой: «Кишкой последнего попа/ Последнего царя удавим». Честное слово, у Пушкина были стихи и получше.

Кто мы, откуда, куда и зачем

На неделе между 29 мая и 4 июня. – Юрий Лужков, не спросясь подмосковных коллег, призвал объединить Москву и Подмосковье; коллеги рассердились. – Алексей Мардашов продолжал биться за приобретение «Арселора» «Северсталью» и выход на глобальный рынок. – Госдума выступила с инициативой отмены статьи «против всех» в бюллетенях для голосования. – В мире думали и говорили о другом.

Немецкое телевидение обсуждает литературный скандал. По решению властей Дюссельдорфа знаменитый австрийский поэт и прозаик Петер Хандтке лишен премии, которую ему присудили доблестные дюссельдорфцы; решение отозвано, поскольку Хандтке не только публично защищает сербов и осуждает босняков, но и ездил на похороны кровавого диктатора Милошевича. Участники телевизионного диспута объясняют друг другу и зрителям, как нехорошо сочувствовать диктаторам и демонстративно закрывать глаза на преступления, совершенные большинством против меньшинства.

Можно долго спорить о том, настоящий ли диктатор Милошевич или так себе, типичный авторитарий; с другой стороны, обсуждать, большого ли ума писатель Хандтке, если произносит речи на похоронах не самого добросовестного политика конца XX столетия. Но все это разговоры в пользу бедных. Или в пользу богатых. Несомненно одно: немецкий истеблишмент проповедует плюрализм – и при этом морально давит на просербски настроенного литератора, который пошел против общего мнения. Поскольку плюрализм дозволен в жестко обозначенных рамках: ты заранее на стороне меньшинства, ты заранее против имперского духа, ты заранее против силы. А если не против, то сам окажешься меньшинством, причем таким, на которое не распространяется правило любви к меньшинствам. Ты – меньшинство нехорошее, иди отсюда.

Но если поглубже посмотреть на подоплеку дюссельдорфского скандала, окажется, что вся эта левая дурь – не более чем оборотная сторона, искажение, помутнение ключевых моральных представлений нации о добре и зле, о том, что имеет значение, а что нет. Своим отрицательным фоном история с Петером Хандтке лишь резче оттеняет и обостряет контуры базовых ценностей современной Германии. Тех самых ценностей, без которых существование единой исторической нации невозможно. Не так давно журнал «Штерн» заказал социологический опрос о значении ценностных ориентиров для сегодняшнего немецкого общества. Не знаю, чего ждали от опроса журналисты; возможно, надеялись получить подтверждение бытующему мнению, что теперешняя Германия уже не та; вот была бы тема номера! Ничего подобного. Та.

На первом месте – честность, из которой вытекает корректное поведение. Девяносто три процента на Востоке, девяносто два на Западе, и дальше практически одна и та же цифра – у мужчин и женщин, у молодежи, зрелых людей и пожилых; у служащих, чиновников, предпринимателей. Девяносто два, девяносто три; девяносто три, девяносто два. Только у рабочих «всего-то» восемьдесят девять. На второе место немцы поставили справедливость. Что на Востоке, что на Западе, что у мужчин, что у женщин. И тоже фантастическое единодушие, за девяносто процентов. Третье место отдано верности. Четвертое ответственности, чувству долга.Пятое – уважению, шестое – солидарности, последнее смелости. (Урок Петеру Хандтке: не лезь на рожон.)

Разногласия возникают по другому вопросу: кто формирует ценностные ориентиры, родители или бабушки-дедушки, школа или сестры-братья, церковь или СМИ, а может, популярные люди? В том, что родители в этом смысле первые среди равных, согласны практически все. Насчет братьев-сестер, церкви и СМИ Запад и Восток характерно расходятся. На Западе братьям и пасторам доверяют куда больше, чем журналистам и популярным людям; на Востоке – наоборот. Это разногласие существенное, но не отменяющее главного: гражданская историческая нация в Германии есть, у нее имеется общее представление о базовых, фундаментальных ценностях, которые значимы для большинства, и все прочие различия – региональные, этнические, религиозные, имущественные, политические – отступают перед лицом этого великого неформального единства.

Еще и еще раз повторю: этим колоссальным общественным преимуществом можно пользоваться во вред, примешивая к нему личную или клановую глупость. Как это произошло с отозванной премией Хандтке: его наказали за то, что поступил не по-честному, несправедливо, безответственно, нарушая приличия. И не заметили, как сами нарушили принципы честности, справедливости, ответственности и уважения. Можно привести и другие примеры; я только что своими ушами слышал, как приятный во всех отношениях и достаточно внятный, даже умный пастор всерьез рассуждал о необходимости подготовить специальную версию Евангелия для атеистов, из которой будет изъято слово «Бог», чтобы атеистические братья не смущались излишними различиями между собой и верующими. Ибо в противном случае мы покажемся им нечестными, несправедливыми и проч., далее по списку. Но! это все помутнение, искажение глубинной основы; значит, у немцев есть что искажать и замутнять. А у нас?

Что бы ни говорили скептики, Россия сделала колоссальный исторический шаг вперед во многих областях материальной и культурной жизни (которую все же не решусь назвать духовной). Да, у нас по-прежнему колоссален разрыв между успешными и неуспешными; но ведь он сокращается: еще пять лет назад мы говорили о десяти процентах вписавшихся в новую реальность, а теперь число их приближается к двадцати. И не только за счет роста цен на нефть (хотя, конечно, этому фактору мы многим обязаны). Еще вчера мечтать о показе отечественных фильмов в широком российском прокате было невозможно; теперь не только «Ночной дозор», но и Сокуров имеют свой российский экран. Накануне мощного индустриального рывка находится книгоиздание; оно учится выпускать качественных писателей массовыми тиражами, и промежуточная стадия отработки приема на книжках Гришковца близится к завершению; впереди распространение накопленного опыта. Но. За все эти годы не сделано главное. Не найдены простые ответы на сложные вопросы: что же нас всех объединяет поверх бесчисленных различий? На какие ценностные ориентиры мы опираемся? Что значит быть россиянином сегодня? Откуда мы ведем свой род? Куда движемся? Что для нас имеет общее, надличностное, наднациональное значение?

До тех пор, пока в рамках широкой общенациональной дискуссии, в процессе совместной гуманитарной работы мы не найдем ответы на эти ключевые вопросы, мы не станем единой исторической нацией. Со всеми вытекающими последствиями. Одно утешение: пока у нас нет просветленного единства, нам нечего и замутнять. И наши литературные скандалы будут совсем иными: какой клан кого продвинул на литературную премию, кого задвинул – и проч.

Гадание о прокуроре

На неделе между 5 и 11 июня. – Путин внезапно отправил в отставку генерального прокурора Владимира Устинова, которого силовая группировка планировала в преемники. – Парламентская комиссия отвергла версию депутата Юрия Савельева о том, что причиной бесланской трагедии стало применение спецназом тяжелого оружия.

Ключевое событие минувшей недели: отставка Устинова. Ключевая фраза недели: «Если бы у бабушки были определенные половые признаки, то она была бы дедушкой». И авторство события, и авторство фразы принадлежат одному человеку; фамилия – Путин. Наверное, если бы журналисты получили возможность спросить у главы государства, почему он отставил Устинова, им ответили бы в том же стиле. Поменьше жуйте сопли. И помните о том, что товарищ волк сам знает, кого ему кушать.

Это несомненная правда. Знает. Но скушанный генпрокурор был олицетворением вполне определенного политического курса, и от того, кто станет его преемником, во многом зависит наша политическая судьба на ближайшие годы. Так внезапное поедание премьера Касьянова и чудесное явление премьера Фрадкова четко обозначили вектор движения страны в 2004—2006 годах. На радость одним, на горе другим; равнодушных не было.

Так вот. Если на место полнокровного Устинова придет какой-нибудь поджарый Козак, это будет означать некоторую надежду для тех, кто резко против политических потрясений, но и принимать нарастающую веймаризацию России не в состоянии. Человек, инкорпорированный в систему, принятый в закрытый клуб правящей элиты, не чрезмерный демократ и совершенно не авторитарий, он прошел через возвышения и опалу, получал заведомо невыполнимые поручения и все-таки отчасти смог их выполнить; коррупции не подвержен, сочинским прокурором не был. Одна беда: как только Козак наденет генеральнопрокурорские погоны, поломается схема «преемник–премьер», главное преимущество которой: в зависимости от политической ситуации в 2008 году потенциального премьера можно поменять местами с потенциальным президентом, и сумма от перестановки слагаемых не изменится. А тут возникнет трехчлен, рядом с Преемником появится Последователь, и это мало кому понравится.

Если место крупноформатного Устинова, чей лик не всегда умещался в тесных границах журнальных обложек, займет еще более корпулентный прокуратор Колесников, это будет внятный, честный и по-своему благородный жест предупреждения всяким либералам, интеллигентам и примкнувшим к ним бизнесменам: ребята, прячьтесь под лавку, слышите: гремит оборванная цепь? Устинов сделал все от него зависящее, чтобы вернуть должности генпрокурора утраченный им к концу ельцинского царствования статус; было в нем что-то горделиво-вышинское. Колесников этот статус может использовать по назначению; прокуратура при нем станет танкодромом. В связи с этим вспоминается история из жизни жены одного олигарха, которая сказала начальнику службы охраны, что дочка после школы хочет на каток, и в ответ услышала подобострастное: «Каток подогнать к школе или к дому?» Гоните, т. Колесников, к дому; школу мы закончили 25 октября 2003 года. И полученное в этой школе образование позволяет нам предположить, что никакого Колесникова в Генпрокуратуре не будет. Им попугают, потревожат, отвлекут внимание, чтобы проще и незаметней проскочить с настоящим кандидатом.

Если же прокурором станет другой полпред, Коновалов, то это будет означать одно: Генпрокуратура возвращается в служебные рамки, генпрокурор из политиков первого ряда переведен в разряд федеральных чиновников класса «А». И окончательно достроится система всеобщего усреднения, когда на ключевые посты в государственном бизнесе, бюрократии, медиа, дипломатии назначаются люди, очевидным образом не соответствующие масштабу поставленных задач. Ничего дурного при этом о г-не Коновалове сказать не хочу; вполне допускаю, что он может раскрыть какие-то совершенно новые качества на новом посту; но его назначение будет однозначно воспринято как разоружение Генпрокуратуры перед лицом партии и вождя. Что, может, было бы и неплохо. Если бы не процесс тотального обезвоживания политического организма, окончательного обезличивания и нивелировки.

Читатель ждет уж рифмы «роза»; пожалуйста. Мы помним все разговоры после отставки Михал Михалыча Касьянова. Кто будет, кого не назначат. А из воздуха соткался Фрадков. Но ведь конкретная фамилия конкретного назначенца не так важна, как его типаж. А их сейчас всего три. Замените имена Козака, Колесникова, Коновалова на аналогичные; результат будет тот же. Какой именно – узнаем сравнительно скоро. Сможем понять, бабушка это или дедушка. И сделаем вывод.

Премиальные контуры сверхдержавы

На неделе между 12 и 18 июня. – Государственную премию РФ в обновленном формате получили: российский оркестр, татарский писатель, еврейский композитор, безымянный герой и русский патриарх.

Государственные премии РФ по новым правилам вручали второй раз, но подавалось все как в первый – торжественно, в прямом эфире федерального канала. И правильно. О прошлом годе мы еще не знали, в какой именно стране будем жить, федеральное послание было выдержано в прежнем стиле демократической риторики (борьба с налоговым терроризмом, свободный человек в свободной стране…), не определяло долгосрочных стратегических целей; только первая, пробная цитата из философа Ильина пробрасывала намек на возможные идеологические обстоятельства. В нынешнем году все стало на свои места; пафос энергетической сверхдержавы подкреплен ракетой «Булава»; демографическая политика напрямую соотнесена с государственными задачами удержания территории и военной мощи.

Я сейчас не обсуждаю, хорошо все это или плохо; хорошо – если история XXI века пойдет по силовому пути и ресурсные войны не миф церэушных vs эфэсбэшных политологов, а самая что ни на есть горькая реальность; плохо – если на самом деле тренд мировой истории сохранит свое глобальное направление и нашим детям нужно будет конкурировать в рамках открытой экономики, сохраняя свои национально-культурные корни в условиях всеобщего размыва. Я все-таки о другом. О том, как быстро, как отзывчиво реагируют мелкие элементы государственной жизни на появившееся притяжение крупной системы; как они охотно заряжаются ее энергией и встраиваются в общую модель. Не было вчера стратегии – и Госпремии сами себя ощущали как нечто межеумочное; появилась стратегия – и они тут же наполнились системным смыслом.

Лауреаты нынешнего года в большинстве своем безусловно заслуживали наград. И крупнейший наш музыкант Михаил Плетнев, героически, в невозможных условиях создавший роскошный Российский национальный оркестр. И любимый многими поколениями актер Баталов. И Патриарх Алексий II, помимо всего прочего так много сделавший для сбережения беспризорных детей. И два поименованных академика, и один академик тайный, не названный на церемонии – наверняка его военная разработка являет собою нечто выдающееся. Некоторые сомнения вызывает награждение авторов казанского балета про Юсуфа; все-таки это давняя работа, в свое время не допущенная отборщиками «Золотой маски» до основного конкурса. Но, во-первых, мы судить о достоинствах и недостатках «Юсуфа» не можем – не видели, а отборщики могли ошибаться. Во-вторых, не в искусстве тут дело; не было бы создателей «Юсуфа» – их следовало бы выдумать. Потому что именно эта номинация переключила Госпремию 2006 года в принципиально новый, идеологический регистр.

Перед нами, телезрителями, на сцене были не отдельные художники и ученые, а Представители, Образы государственной идеи. Дух безымянного военпромовского героя незримо реял над рядами кресел, в которых восседали статусные гости, и над красиво ряженными гвардейцами; чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей мы фиг вам отдадим.

Заслуженный актер, вспоминавший гонимую Ахматову, с которой он был биографически тесно связан, олицетворял собою неразрывную Традицию, ту самую преемственную историю, в которой горькая память о жертвах неотделима от гордости за свершения.

Российский национальный оркестр во главе с дирижером указывал на мировое значение русской культуры и ее связующую роль в нашем духовном пространстве.

Татарский балет, музыку к которому написал композитор по фамилии Любовский, подчеркивал идею национального и религиозного Мира: коранический Юсуф не противоречит библейскому Иосифу, что и отметил в своей речи композитор. А казанский поэт Ренат Харисов, видимо, автор либретто, не только произнес прочувствованную речь, в которой звучали до боли знакомые слова («ваше вдохновляющее выступление» и т. д.), но и огласил идейно выдержанный стишок в стиле Щипачева-Доризо-Острового, в котором примирялись национальные герои русского и татарского народа. Они, вообще-то, воевали друг с другом, но это «не вина, а скорее беда».

Что же до патриаршего куколя, то он знаменовал собою высоту морального авторитета, которая в нашем обществе по праву принадлежит русскому православному Патриарху. Главное, чтобы он не слишком жестко настаивал на экономической независимости церкви от государства, не требовал обратно отобранные церковные земли; так оно как-то спокойнее.

Чем не премиальный контур новой сверхдержавы, в которой наука глобальной энергии подкреплена, с одной стороны, безупречным и новаторским оружием, с другой – силой веры (или, по крайней мере, нравственности), а русская музыка с мировых высот привносит национально-религиозную гармонию в наше разнородное и богатое традициями общество? И какому же моральному уроду придет в голову подвергать деконструкции эту изысканную картину? Тем более что, повторяю, лауреаты и впрямь равнодостойны.

Но проблема не в том, нравится ли кому-то подобная модель присуждения Госпремий, в которой каждый отдельный лауреат значим не сам по себе, а в связи с общим идеологическим замыслом; проблема состоит в том, какое будущее мы себе готовим сегодня. Или мы движемся туда, где государство растерянно разводит руками, когда его просят определить предпочтения в области искусства: сами разберитесь, частным образом; я вот лучше систему грантов для научных лабораторий разработаю, продумаю поощрительную систему налогообложения для книгоиздателей, дам денег на продвижение национального искусства и литературы, позабочусь о библиотеках. А ставить акценты – ну, это не мое, увольте. Или мы направляемся туда, где частным образом культуру и науку стараются поощрять пореже, поскромнее, если государство попросит; само же государство не просто реализует политику в области культуры (то есть создает условия для ее автономного развития), а ведет четкую культурную политику, то есть поддерживает стили и тенденции, направления и мысли. В том числе премиальным образом. Я понимаю, что выбирать не хочется; как говорила одна моя знакомая в ответ на просьбу – выбери хоть что-нибудь: «Я выбираю молочный суп». А все равно придется.

Южное Бутово и Северная страна

На неделе между 19 и 25 июня. – Генпрокурором стал министр юстиции Юрий Чайка; министром юстиции стал генпрокурор Владимир Устинов: рокировочка. – Продолжалась битва жителей окраинного района столицы Южного Бутова за право жить в своих домах на своей земле – и не переселяться туда, куда их хочет отправить московская власть.

Казалось бы, какое дело регионам до жителей окраинной Москвы, которые восстали против переселения из деревянных домов в железобетонные? А выпуски федеральных новостей дают сюжет за сюжетом; прямые включения; точки зрения власти и граждан; «К барьеру» с Николаем Сванидзе (за жителей) и Владимиром Платоновым (за московскую власть). Просто какие-то ранние времена Первого съезда народных депутатов, а не позднепутинская эпоха. Значит, страна смотрит? Стало быть, люди интересуются? Что им столица, что они столице, а они – рыдают…

Понятно, почему все восхищенно смотрят московский «Дорожный патруль»; зажратые москвичи бьют свои дорогие иномарки и плачут пьяными слезами – приятно. Но рассказ о судьбе южнобутовских выселенцев… Тут общероссийская аудитория совершенно не злорадствует; напротив, мысленно объединяется вокруг полудеревенских обитателей деревянных домов. И потому, что южнобутовцев выгоняют с занимаемой территории по Шемякину суду, а это русскому человеку слишком хорошо знакомо. И потому, что начальники с простыми людьми не торгуются, не ведут переговоры, а просто посылают подальше. Но еще важнее другое. Бутовских лишают святого – земли; а кто не жил по соседству с селянами и не знает, какие кроваво-мистические чувства связывают традиционного россиянина с каждым миллиметром земли, – тот не жил в России. Можно денег человека лишить – переживет; можно мужа посадить – жена поплачет, но смирится; землю отобрать нельзя. Кто сдвинул ночью межу на пять сантиметров – пожизненный враг; кто не сдвинул – либо святой, либо ненормальный: как же можно не прирезать кусочек бросовой почвы, матушки сырой земли? А тут внаглую, без обоснования, выкупа или равноценной замены чиновники объявили, что все земли принадлежат городу, а горожанам фигушки. Бунт не мог не подняться. Страна не могла его не поддержать. И уже не имеет никакого значения, кто прав, кто виноват. Важно только то, что Лужков покусился на главное, на землицу; что его людям не хватило ума остановиться у запретной мистической черты.

И тут традиционный сюжет получает неожиданное развитие. Конфликт был порожден застарелыми навыками московской элиты («что мое, то мое, а вот об вашем-то мы и поговорим»), а преобразовался в акцию осознанного общероссийского сопротивления. Не в политическое противостояние – это важно подчеркнуть, а именно в коллективную общественную борьбу за имущественные, обывательские права. Причем недаром в центре всех телевизионных сюжетов про бутовское стояние оказались женщины; семейный очаг и мать сыра земля по-прежнему ощущаются как центр и смысл жизни русской женщины. Южнобутовский скандал всколыхнул застарелую традицию бабьего бунта; однако, к счастью, прошедшие годы просвистели не зря; бунта мы не наблюдали. Самое обытовленное, самое прямолинейное, самое простонародное сознание соединилось с представлениями о частных интересах и принципами гражданского общества в их низовом, но оттого не менее значимом проявлении. «Мы законопослушные граждане», – говорит тетенька в камеру, и ее слова как настоящий бальзам для либерального сердца.

Между прочим, как законопослушные граждане вели себя и мужики, устроившие зимой автомобильный протест против несправедливого приговора Олегу Щербинскому, на которого гаишники по сговору с местными властями свалили вину за гибель алтайского губернатора Евдокимова. Протест – мирный; традиция мужского кулачного боя за правду переросла в гражданскую акцию европейского типа; и эта акция была настолько успешной и настолько укорененной в толще народной жизни, что инициативу поспешили перехватить «единороссы». Общественное сопротивление было конвертировано в политические акции; но – очень важно! – не потеряло при этом своей общественной, гражданской природы.

Вывод. У нас на глазах формируется особый и очень глубоко укорененный в традиции вид гражданского общества. Способ мужской – как на Алтае; способ женский – как в Бутово. Вопреки мечтам демократических политиков, приземленный обыватель не хочет вылупляться из житейского кокона и становиться прекрасным гражданином с крылышками. Вопреки нынешним правителям, он не собирается всегда пребывать в коконе послушного равнодушия. Он избрал третий путь – путь не бабочки, но улитки. Когда обывателя задевает за живое (а за живое задевает право на быт и частную жизнь в привычных формах, а также автомобильный беспредел), он вылезает из домика, страшно крутит усиками, выделяет жгучую слизь. Как только задача решена, он прячется обратно в домик – и не пробуйте извлечь его оттуда: бесполезно. Значит, тактика (она же стратегия) общественных активистов должна заключаться не в том, чтобы понуждать обывателя быть гражданином двадцать четыре часа в сутки, а в том, чтобы всячески его поддерживать, когда он готов побыть гражданином пятнадцать минут в день.

А вообще – если бы не сочувствие к личной судьбе Щербинского и вынужденных бутовских переселенцев, я был бы готов от всей души поблагодарить наших доблестных гаишников, обслуживающих власть судейских, а также Юрия Михайловича Лужкова лично за то, что они подтверждают собой правоту эпиграфа к «Мастеру и Маргарите»: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Они сделали для формирования гражданского общества в нашей стране больше, чем все активисты вместе взятые. Сделали – по глупости, породив социальные ситуации, из которых нет иного выхода, как только в гражданскую жизнь.

Министерство устиции: без вина виноватые

На неделе между 26 июня и 2 июля. – В процветающих городах России разразился настоящий винный кризис.

Самое сногсшибательное событие прошлой недели: рокировочка с прокурором Устиновым. Его сначала жестоко уволили, а теперь милостиво пересадили в кресло министра юстиции Чайки. Ставшего, в свою очередь, прокурором. Самое ошеломительное наблюдение недели текущей: в столичных магазинах окончательно и бесповоротно опустели винные полки; одиноко и безнадежно стоят бутылки по цене две-три тысячи рублей, все остальное скуплено на корню. Мы, разумеется, далеки от того, чтобы объяснять очевидный винный кризис превращением Минюста в Министерство Устиции; такое утверждение отдавало бы привкусом советской частушки: «Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это». Вино пропало из-за того, что введены в действие новые акцизные марки для импортных напитков; старые, как водится, кончились, новые не напечатаны, маркитанты не смогли заказать свежие партии товара, а прежние запасы близки к исчерпанию. Да еще недавняя торговая война с Грузией и Молдавией, после которой исчезли плохие, но также и хорошие грузино-молдавские вина; рынок слегка просел, а потом и вовсе рухнул. Не Устинов в этом виноват; решения о перемене таможенных правил принимались задолго до того, как в правовой (она же силовая) системе наметилась рокировочка. А все же переназначение т. Устинова на кое-какие мысли наводит. И не столь уж невинные.

В самом деле. Отрешившись от политики, забыв о публичном пространстве, сосредоточившись на абстрактных управленческих смыслах, мы сможем найти рокировочке вполне здравое объяснение и оправдание.

Да, у т. Устинова были определенные недостатки как субъективного, так и объективного свойства. Он любил лезть поперек батьки, а в условиях борьбы с коррупцией получал чрезмерные полномочия, которые безобразно усиливали одну из властных группировок. Он притормаживал дело «Трех китов» и «Гранда», в котором замешаны чекисты самого верхнего ранга; сам президент вынужден был вызывать следователя из Ленинградской области, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Прокурорская биография Устинова связана с перехватом НТВ, арестом Ходорковского – и у некоторой части правящей элиты есть иллюзия, будто именно поэтому Устинову так не доверяют на Западе и с предубеждением относятся к его запросам об экстрадиции Березовского и Закаева; г-ну Чайке в этом отношении, думают они, будет проще.

С другой стороны: а какие серьезные претензии можно предъявить т. Устинову? Он что, брал (на себя) больше других? Он что, сдал кого-то? Он что, нелоялен? Никак нет. А если его убрать из системы, устиновский клан смертельно обидится и затаится. Лучше не убирать. Лучше переставить. Практически на такое же место, но с некоторым усечением полномочий, они же амбиции, они же возможности самостоятельной игры. Так шефа резидентуры, который работал в большой стране, но вот-вот будет объявлен персоной нон грата, переводят на ту же должность, но в страну поменьше.

Иными словами, нам продемонстрирован наглядный пример новой кадровой логики. При Сталине неугодных вождей если не казнили, то понижали и сохраняли в системе: из членов Политбюро в директора комбинатов. При Хрущеве отправляли в отставку, исключали из партии, но зато не сажали. При Брежневе, вплоть до коррупционного дела директора Елисеевского гастронома Соколова и череды самоубийств (Щелоков, Рашидов и проч.), применяли метод горизонтальной ротации: переводили из одной республики в другую, на аналогичную должность. Или оставляли в ЦК, но перебрасывали на сельское хозяйство. При Андропове научились отправлять проштрафившихся руководителей на заслуженный отдых. При Горбачеве продолжили.

Лишь при Ельцине правящая бюрократия стала заложником публичной политики, и это ей очень не нравилось; как профессиональный популист и при этом опытный номенклатурный руководитель, Борис Николаевич внезапно и внеочередно выбивал клин из клана; никто и никогда не знал, на кого и когда падет его монарший гнев. После его ухода из Кремля роли поменялись; теперь публичная политика была заложницей бюрократии; принцип сбережения кадров и сосуществования кланов, от «семьи» до «чекистов», работал вплоть до ареста Ходорковского (25 октября 2003) и распался после протестной отставки главы президентской администрации Волошина (практически тогда же). Началась череда кадровых брожений; внезапно отправлялся в историческое небытие Касьянов, выплывал из нетей Фрадков; отсутствовала четкая схема, никто не знал, как себя вести по отношению к статусным отставникам и как статусные отставники должны вести себя по отношению к власти. А когда номенклатура не знает правил, ей тяжело и грустно становится жить на этом свете. Уж лучше ельцинский произвол, после которого можно было хотя бы уйти в оппозиционную политику, и никто не воспринимал это как предательство.

И вот – новый поворот. Ключевые политические фигуры в системе государственного управления бюрократически переставлены местами, потому что сумма от того – не меняется. Принцип горизонтальной ротации, который до сих пор применялся только к среднему начальствующему составу, распространялся на внутреннее, непубличное звено управления, перенесен вовне, в открытое пространство. А значит, кончилась не только политика; кончились иллюзии, будто бы она когда-нибудь вернется. Так управлять можно лишь в номенклатурном государстве, которое не нанято населением и подотчетно ему в своих ключевых решениях, а поставлено над и вне.

Некоторые основания для такой тактики у нынешней власти имеются. Массовая общественная жизнь только-только зарождается, в неожиданных формах, в бытовой сфере – об этом мы говорили в предыдущей колонке, «Южное Бутово и Северная Страна». Что же до практической политики, то она стала уделом профессиональных циников с одной стороны и пикейных жилетов – с другой; тех, кого всерьез волнуют перестановки в верхних эшелонах власти, так мало, что вроде бы можно с ними не считаться; собака лает, караван идет. Беда только в том, что собака иной раз лает каравану нечто дельное, чутье у нее лучше, чем у верблюда, и об опасности она предупреждает заранее, когда кажется, что все отлично и хватит попусту брехать. И еще в том, что самозамкнутая бюрократическая система, которая не страшится коррекции извне, в виде политических выборов, конкурентной борьбы и проч., рано или поздно перестает работать. Пока вождь не хлестнет кнутом, ни одна проблема не сдвинется с мертвой точки. Будь то проблема гражданства для соотечественников (сколько Путин ее продавливал через свое же ближайшее окружение!); будь то проблема демографическая; будь то выход российских компаний на глобальный рынок; будь то строительство армии; будь то поставки вина. А если главный человек занят другими, не менее важными проблемами – от саммита и ВТО до судьбы российских дипломатов, – то бюрократическая машина без его понуканий перестает действовать. Грузинское и молдавское пойло устраняется искусственно, а французские, испанские, чилийские, аргентинские и проч. напитки пропадают как бы сами собой. Потому что пока лично президент не вмажет ответственным за изготовление таможенной наклеечки, они не пошевелятся. Тем более что монопольная компания, которой государство поручило заниматься новым контролем за поставкой спиртосодержащих (с духами тоже скоро будет напряженка), напрямую завязана на ФСБ, и никто не будет с ней рядиться. Опять же, если президент не скажет свое высокомонаршее «гав!».

Вот мы и вышли кружным путем к изначально заявленной теме. Между горизонтальной ротацией Устинова и полномасштабным винным кризисом, который напоминает о временах раннего неопытного Горбачева, нет никакой связи. И связь – прямая. Система самодостаточной и самонастраиваемой бюрократии позволяет принимать удобные кадровые решения. И не позволяет предотвращать глупейшие социалистические провалы в мощной экономике энергетической сверхдержавы.

Роснефть навынос и в розлив

На неделе между 3 и 9 июля. – Завершился чемпионат мира по футболу. – Началась подготовка к народному IPO «Роснефти». – Госдума разрешила президенту использовать спецподразделения за пределами России. – Северная Корея к Дню независимости США произвела несанкционированный запуск ракет, но направила их в сторону РФ.

Во времена нашей перестроечной молодости некоторый знакомый, ныне академик РАН, а тогда начинающий преподаватель, славился тем, что хранил у себя дома невероятные запасы алкоголя. Когда к нему приходили гости, он распахивал дверцы бельевого шкафа, копошился в груде серых советских простынь и пододеяльников, шершавых полотенец, наволочек, покрывал и время от времени радостно вскрикивал: вот она! – извлекая на свет очередную бутылочку «Московской», каберне или вазисубани. Потом лез под диван, вытаскивал облезлый чемодан, перехваченный кожаными ремнями; в чемодане обнаруживалась консервированная закуска: баклажанная икра, голубцы, болгарский гювеч и китайская тушенка. Все пили, ели, страшно радовались и хвалили предусмотрительность хозяина, который всерьез отнесся к предупреждению поэта Тимура Кибирова: «…Но готовься жить заране/ Без сыров и без колбас». И только потому никогда не жил без водки и закуски.

Минуло двадцать лет. Позади остались революции и контрреволюции, распад СССР и учреждение самостоятельной России, перевороты и внутренние войны, шоковые реформы и дефолты, появление российских миллиардеров и реставрация ЧК, борьба за членство в «Восьмерке» и перспективы вступления в ВТО, запуск сверхракеты «Булава» и возвращение принципов досрочного голосования; впереди – народные размещения акций крупнейших нефтяных компаний, общенациональные IPO. Люди, родившиеся в одну историческую эпоху, советскую, взрослевшие в другую, революционную, набравшие силу в третью, индустриальную, и вступающие на зрелости лет в четвертую, постиндустриальную, сами себе не верят: неужто это мы прошли такой невероятный путь? Вы! – отвечает им история. Добавляя: может быть, еще и не такой пройдете.

И в самом деле.

Мысленно возвращаюсь в 6 июля 1986 года; представляю, как запасливый приятель вынимает из-под стопки белья припрятанную бутылочку, и после третьей рюмки кто-нибудь из присутствующих говорит: а через каких-нибудь двадцать лет мы будем обсуждать не то, кто кого в Политбюро пересидит и какое крыло, прогрессивное или регрессивное, возобладало, а то, будем ли мы покупать в Сбербанке народные акции «Роснефти» или поостережемся? Засмеяли бы; ни за что не поверили бы. Однако ж вот: до 10 июля можно подписаться на покупку, по неустановленной цене, минимум на 15 000 руб. Фантастика!

Тут же перед умственным взором встает совсем другая картинка. 6 июля, допустим, 2001 года. Встреча со старыми друзьями в отличном новом ресторанчике; воспоминания о том, как доставали из-под кровати старый чемодан с голубцами, а из бельевого шкафа водку с вином. И вдруг какая-нибудь Сивилла объявляет: через пять лет случится винный кризис, снова будете скупать напитки, завидовать более расторопным, тревожиться: а не исчезнут ли и соль со спичками. В самый разгар общероссийского IPO. При цене на нефть 72 доллара. При безнадежном падении американской валюты и последовательном укреплении рубля, только что ставшего свободно конвертируемым. Опять же подняли бы на смех. Примерно как если бы сегодня, 6 июля 2006 года, нас кто-нибудь предупредил: через годик-другой вспомните про запасы продовольствия, китайскую тушенку и гювеч; ну не глупость ли, в самом деле?

…Но готовься жить заране

Без сыров и без колбас…

А почему, собственно, глупость? Только потому, что Россия на подъеме, стабфонд растет как на дрожжах, зарплаты среднего класса поднимаются, дорогие магазины открываются повсеместно, а мы напрочь отвыкли от когдатошнего дефицита? Но если все так хорошо, каким же образом сложился нынешний экономический парадокс: «Роснефть» предлагается навынос, а вино на разлив закончилось. Реалии начала XXI века совместились с анахронизмами конца века XX. Абсурд, но факт, как говорил духовный вождь антиалкогольной кампании 1986 года Егор Кузьмич Лигачев.

Непомерные оптимисты с графиками и цифрами в руках убеждают нас, что нынешняя политэкономическая система, единолично замкнутая на любимого вождя, не ведет и не может вести к краху; никаких объективных причин для серьезного кризиса нет, одни бабьи вздохи и досужие разговоры; энергетической сверхдержаве ничто не угрожает… Рассуждая по-марксистски, объективных причин – нету. Все отлично, базис разбух, никакая субтильная надстройка ему не страшна; оппозиция может расслабиться и уйти в отпуск на долгие годы; ничего ей в нашей политической действительности не светит. Если экономике не мешать, она будет двигаться вперед семимильными шагами. Однако это если не мешать; выясняется, что непросчитываемая глупость может в любую секунду пробить брешь в нефтегазовом заслоне; что покушение на стабильную реальность, которого не могут позволить себе беспомощные противники режима, запросто позволяет внутренне неконкурентная система.

До поры до времени можно было закрывать глаза на то, что крупнейшей в России и одной из крупнейших в мире нефтегазовых компаний доверено руководить человеку с опытом работы в нижнем слое среднего бизнеса. На то, что сколько-нибудь самостоятельным людям все неуютней внутри номенклатурной обоймы. Что правительством великой страны рулит профессионально-грамотный чиновник, опытный ничевок. Все сходило с рук; внешняя конъюнктура была сказочная. Она и сейчас сказочная, только сбои в цепи происходят все чаще; они пока не накладываются друг на друга, и соляной кризис, затронувший массы, разошелся во времени с винным, который затронул более изысканные слои; но дальше-то что?

Одно радует. Многие из нас понимали, что нехорошо вкладываться в народное IPO «Роснефти»[6], поскольку оно преследует всего лишь две цели, и обе сомнительные. Во-первых, занять на рынке денег для покрытия расходов на приобретение «Юганскнефтегаза», похищенного у «ЮКОСа» при отягчающих обстоятельствах. Во-вторых, вовлечь широкие инвесторские массы в отмыв репутации; народ, он знает; народ ошибаться не может; если народ стал совладельцем, стало быть, все по-честному. Или, как говорили братки 90-х, по чесноку. А все-таки человеческая природа брала свое; жадность опутывала сознание ложными доводами: да ничего, да вдруг выгода, да экономика вне морали, да почему ты должен упускать свое… Теперь сомнений не осталось. Если посреди бурного капиталистического роста возможен катастрофический обвал в советский дефицит, чего ждать от их публичных размещений. Совесть чиста; деньги не потрачены; мораль совпала с трезвым расчетом; какое счастье.

От Басаева до Януковича

На неделе между 10 и 16 июля. – В Петербурге прошел саммит «Большой восьмерки». Путин был доволен: он выиграл все, что мог. – ФСБ объявило о гибели главного чеченского террориста. – На Украине разразился политический кризис.

Неделя перед саммитом «Большой восьмерки» выдалась бурная и жесткая.

Было заявление о гибели главного чеченского террориста. Который то ли взорвался сам, то ли был взорван конкурентами по военному бизнесу, то ли – действительно – устранен спецслужбами. Которые почему-то прибыли к месту происшествия на пять часов позже, чем местные милиционеры.

Была иркутская авиакатастрофа, которую впору называть автокатастрофой: самолет совершил посадку, пассажиры успели поаплодировать искусству пилотов (странная российская привычка), после чего аэробус врезался в гаражи.

Было похищение еще двух израильских солдат, бомбардировка бейрутского аэропорта, завязка большой ближневосточной драмы. Такое ощущение, что оголодавший после введения санкций ХАМАС в сговоре с другими бандитами осознанно спровоцировал Израиль, вынудил его разверстать армию на два фронта, а теперь подзуживает арабский мир на полномасштабную войну с евреями.

Была политическая свара в братской Украйне.

Ну и наконец, было подписание в Стамбуле договора о строительстве нефтепровода Баку – Джейхан в обход России; не из-за этого ли подписания наши бедные туристы 12 июля целые сутки проторчали в аэропорте «Домодедово» – и не смогли вылететь в Турцию?

Почти каждое из названных событий будет иметь серьезные исторические следствия, даже автокатастрофа самолета: уже объявлено о строительстве нового иркутского аэропорта, и это сулит горькую радость всякому, кто мучался в нынешнем (пытаясь вылететь в бесконечный туман, пересиживая в соседних городах из-за нештатной посадки и проч.). Ужас, что – такой ценой; если бы не жертвы, правильное решение до сих пор не было бы принято.

Но мы, будучи убежденными эгоистами, интересуемся не следствиями вообще, а следствиями в частности. Как происходившее и происходящее скажется конкретно на нас, на нашей судьбе? Что переменит в ней? В зависимости от ответа на этот вопрос мы даем окончательную оценку случившемуся.

Итак. Басаев. Само по себе исчезновение этого человекообразного существа с поверхности земли воспринимается как возмездие и сулит моральное облегчение. То, что Басаев был жив, свободно передвигался по территории России (в частности – по Ингушетии, где прятаться особенно негде), казалось оскорблением здравому смыслу. И не имеет ни малейшего значения, сам Басаев подорвался или не сам (может быть, эфэсбэшники потому и не спешили к месту гибели, что слишком хорошо знали: там есть еще чему взрываться). Имеет значение нечто другое. Какие политические выводы будут сделаны из этого факта? Последний масштабный теракт г-на Басаева, бесланский ужас, стал поводом для учреждения вертикали власти и отмены выборности губернаторов. А его смерть? Каким поводом станет она? Поводом – для чего? Для очередного укрепления позиций спецслужб в составе современной российской жизни? Для дополнительной мотивации опасных планов спецопераций за пределами России? Похоже, что так.

Спустя два дня после гибели Басаева министр нашей доблестной обороны т. Иванов посещал некое авиапредприятие. Назвал марку вертолета, которую российская армия выбрала в качестве базовой; усомнился в необходимости идентифицировать останки Басаева (sic!); подвел черту: будет оформлен заказ на специальный вертолет для нужд ГРУ. И еще раз подчеркнул: только для ГРУ, для его специальных потребностей. А какие такие специальные вертолетные потребности у ГРУ? Только военно-точечные; напрямую связанные с новой мифологией энергетической сверхдержавы, которой угрожают все и отовсюду и которая может держаться только за счет нарастающей силы, способной контролировать страну изнутри и отвечать на вызовы вовне.

Какие ж у нас вызовы вовне? Ирак далеко; близко – Грузия. Через территорию которой а) пойдет обидный проамериканский нефтепровод, б) время от времени провозят оружие для северокавказских отморозков, в) не всегда хотят пропускать российских военных. Спору нет, российско-грузинские отношения никогда еще не были такими плохими, и нынешний Тбилиси сделал для этого все, что мог. Но спрашивается: мы будем вести затяжную дипломатическую игру, воздействовать на недружелюбного соседа политическими мерами, или станем военными средствами расшатывать ситуацию на сопредельной территории, чтобы инвесторы лишний раз задумались, стоит ли тянуть трубу сквозь это нестабильное пространство? Мстить за то, что наши погранцы в сговоре с грузинскими коллегами не мешают опасным грузам пересекать границу? За то, что через Ингушетию можно провезти все что угодно – и не слишком дорого?

Тогда увязнем – неизбежно. Даже Израиль, у которого колоссальный опыт именно вертолетных спецопераций, на глазах увязает в палестино-ливанской ситуации; мы же, на новеньких, почти наверняка вляпаемся в историю. И за внешнее поражение заплатим очередным завинчиванием внутренних гаек. Неважно, как это завинчивание будет словесно определено: укрепление суверенности нашей демократии или демократичности нашей суверенности; важно, что под предлогом экономического суверенитета только что был организован винный кризис. Одной равноудаленной компании не терпелось поскорее получить доходы от новой акцизной системы; она настояла на досрочном введении новых правил в действие; мы уже писали о том, какая организация этой компанией неформально владеет.

Нетрудно догадаться, как будет интерпретировано копошение на Украине. Мы же предупреждали! мы же говорили, что Янукович не так плох! мы умеем управлять несуверенными демократиями по соседству, да только Америка нам мешает! Может быть, и мешает. Да только политическая жизнь устроена иначе, нежели ее описывали в высшей школе КГБ. Объемней. Интересней. Непредсказуемей. Нынешний Янукович (который может вызывать симпатии и антипатии; не так уж это важно) – не тот Янукович, который вылупился из кучмовского гнезда; нынешний Ющенко – не тот Ющенко, который с трудом отвыкал от номенклатурных премьерских привычек; одна Тимошенко – та же, ей на баррикадах уютней. Фигуры те же – жизнь другая.

И до тех пор, пока власть не поймет, что неправильная, бурная до глупости, но вольная политическая жизнь гораздо здоровее и эффективнее, чем жестко управляемая (а на самом деле постепенно расползающаяся) система, до тех пор настоящего суверенитета нам не видать. Хотя он действительно позарез нужен. Но не менее того нужен здравый разум, доверие к истории и спокойный расчет.

Всерьез и по приколу

На неделе между 17 и 23 июля. – Столкновения на юге Ливана переросли в новую арабо-израильскую войну. – В Чечне объявлена очередная амнистия добровольно сдавшимся боевикам. – В Питере продолжала работу роскошная выставка Филонова.

Пока в Москве прокуроры решали, как быть с г-ном Касьяновым, сажать его или просто обобрать, а на окраине Петербурга лидеры мировых держав вели неприкрытый торг: вы нам про свободу, мы вам про газ, вы нам про газ, а мы вам про свободу – в центре великого города, в Русском музее открылась фантастическая по масштабам и охвату выставка художника Павла Филонова. Художника вполне великого, хотя и страшноватого; в его ярких, переливающихся картинах слишком различим образ анатомического театра, сплетение человеческих сухожилий, болотное мерцание разлагающейся плоти; и все это – без малейшей насмешки, иронии, гротеска. С предельно жестокой серьезностью.

Мы от такой серьезности давно уже отвыкли; недаром на выходе с выставки зрителя провожает постмодернистский лев работы известнейшего современного художника Вадима Захарова. Лев, который весит больше тонны, время от времени заваливается, как заводная китайская игрушка на скрученных тросиках, – и опять поднимается; при этом он читает клокочущую страстью автобиографию Филонова, жившего впроголодь – от пенсии тот отказался, поскольку ее дали не за творческие заслуги, а «по состоянию здоровья».

Филонов трагик. Захаров шут. (Это не оценка, это захаровское самоопределение.) Устроители выставки нашли гениальное решение: заваливающийся лев работает адаптером, он переключает нас из филоновского мира, где все катастрофически серьезно, в мир современности, где все катастрофически несерьезно. Заново приспосабливает к ней. К ее беззаботной насмешке.

Филоновскую выставку от захаровского льва отделяют непроницаемо-черные завеси; на долю секунды вы оказываетесь ни там, ни там: ни в пределах жутковато-серьезного мира, ни в пространстве шутовского пофигизма. При желании можно задержаться между завесями и долю секунды – продлить. Однако ж рано или поздно придется делать шаг. Либо туда, либо сюда.

Информационное неравенство

На неделе с 24 по 30 июля. – Израиль увязал в Ливане. – Европа плавилась от жары. – В Кодорском ущелье случился странный бунт непонятных людей против центральной власти. – Партия «Родина» и «Партия жизни» объединились, чтобы стать прокремлевской альтернативой кремлевской же «Единой России».

Наше телевидение блестяще отработало тему ливано-палестино-израильского конфликта. Гораздо объективнее и ярче, нежели «Евроньюс». Давно корреспонденты не чувствовали себя так свободно, так раскованно; их не понуждали быть пропагандистами, комиссарами идейного фронта, а просто поставили профессиональную задачу: ты расскажешь про то, что чувствуют люди и думают политики по ту сторону баррикады, а ты – о том, что чувствуют и думают по эту. Условие необходимое и достаточное, чтобы создалась объемная картинка живой современной истории, в которой есть интересы и идеалы, незащищенный быт и жестокая необходимость карать, игроки и наблюдатели, провокаторы и жертвы. Да, время от времени ведущим теленовостей поручали принародно подставить израильского посла Аркадия Мил-Мана (посол держался блестяще); но эти трехминутки официальной позиции воспринимались как нечто несущественное, проскакивали мимо сознания.

Отечественным новостникам есть чем гордиться; как ни отучали их от основ профессионального подхода к информации, они сохранили вкус к разносторонности, к непредвзятой подаче материала. Другое дело, что проявиться им дают нечасто. Отношения регионов и центра – вне реального информационного поля. И жизнь несистемной оппозиции (системной просто нет) – тоже. И борьба общественных идей за рамками «Единой России». И ситуация в Чечне, сданной в аренду клану Кадыровых (не уверен, что это худшее из решений, но сейчас речь о другом). Ситуация на Украине. «ЮКОС» и «Роснефть». Грузино-абхазский и грузино-южноосетинский конфликты. Жизнь чекистская. В этих «отсеках» информационного пространства безраздельно царит пропаганда отстойного советского образца.

Есть такой грузинский деятель Георгий Хаиндрава. Пока он был министром ненавистного Саакашвили и отвечал за Абхазию с Осетией, мы видели по ТВ звериный оскал врага. Как только ушел в оппозицию – превратился в нежнейшего друга. Между тем Хаиндрава был и остался просто внятным политиком, умеренно антироссийского настроя, но с верой в идею прав человека, которая выше узких государственных интересов. Невозможно объемно, непредвзято рассказывать о людях и проблемах, к которым неровно дышит нынешняя российская власть; только с придыханием, сладким восторгом – или с пеной на губах, содрогаясь от ненависти, как от приступа геморроидальной лихорадки.

Самое время обнажить проблемы со свободой слова, обличить цензуру, напомнить о праве на информацию, которого нас лишают. Но – притормозим поток вольных мыслей. Зададим несколько простых вопросов. А что это значит: невозможно рассказывать? Невозможно – кому? Невозможно – где? Думаем. Отвечаем. Совершенно невозможно – на ТВ. В некоторых крупных газетах также непозволительно. В других можно – с небольшим перекосом в пользу официальной позиции. В третьих, элитных и малотиражных (например, в «Ведомостях»), вполне допустимо. Практически на всем пространстве Интернета – милости просим, говори что думаешь. А уж если вы готовы работать без гонорара, то и подавно; любой независимый форум к вашим оппозиционным услугам.

Значит, говорить о гибели свободы слова не приходится. Приходится говорить о другом. О полной гибели профессии политического журналиста на ТВ и о тотальном ее кризисе в относительно массовых газетах. В немассовых она по-прежнему здравствует, а что касается возможности общаться с аудиторией без получения зарплаты, то Рунет гарантирует огромный охват продвинутой аудитории. Иными словами, высказываться можно. Нельзя – влиять, и тем более нельзя жить за счет этого влияния.

Когда мы обличаем зажим свободы, мы неверно ставим диагноз; неверный диагноз опасен неправильным лечением. Страна больна не столько информационным авторитаризмом, сколько информационным маразмом; усилиями власти она поделена на два неравных лагеря: успешным и образованным – всё, кроме права бросать вызов верхушке, неуспешным и необразованным – ничего.

Такое положение вещей сулит некоторые гарантии клановой стабильности; телеаудитория превращена в неразличимую электоральную массу и охотно заглатывает пропагандистскую наживку, недовольное меньшинство на самом деле ничего не лишено. Захочет – посмотрит дискуссию между Нарочницкой, Каспаровым и «единороссами» по Би-би-си; разумеется, по-английски. Не захочет – ее дело. Однако верно и обратное. Такое положение вещей сулит внутренний раскол России на два информационно не связанных между собой общества. Конструкция ненадежная. Непрочная. Непрагматичная. С любой точки зрения опасная. Я мог бы сказать и по-другому: ситуация противоестественная, двусмысленная, противоречащая той задаче, которую перед нами поставила история: создать единую гражданскую нацию. Но сознательно перехожу со своего, ценностного, интеллигентского языка, на язык нынешних политических менеджеров, изнутри их логики пытаюсь объяснить нарастающий кризис на фоне полного благополучия.

Союзнички

На неделе с 31 июля по 6 августа. – Разрастался конфликт между Грузией и Абхазией, спровоцированный ситуацией в Кодори. – Горела усадьба «Мураново». – Правительство огласило обновленный список террористических организаций.

Главным событием ушедшей недели был пожар в доме-музее Тютчева «Мураново», построенном по проекту Баратынского. Но, к сожалению, вектор нашего движения сквозь историю определяют сегодня не Федор Иванович и Евгений Абрамович. А совсем другие люди. И совсем другие события. Именно они были в центре телевизионного внимания. Прежде всего – обновленный и расширенный на две позиции список Фрадкова: перечень запрещенных в России террористических организаций. А также визит Уго Чавеса, венесуэльского вождя нищих врагов Америки. Если мы не ошибаемся, то и этот список, и этот визит окончательно оформляют схему наших внешнеполитических приоритетов; стоит приглядеться повнимательней.

Две новые позиции фрадковского списка запретов – это не Хамас и «Хезболла», как можно было бы ожидать. Последовало специальное разъяснение: те и другие в чеченский конфликт не мешались, видов на Северный Кавказ не имеют, какие ж они нам враги. В отличие от каких-то малоизвестных исламских фондов. Ну, не враги так не враги. Хорошо хоть не близкие друзья. В отличие от Уго Чавеса, которого не просто принимали самым теплым и сердечным образом, но всячески подчеркивали, что он наш союзник в деле выстраивания многополярного мира. Называли других союзников: Китай, Индия, в газовом смысле – Алжир.

Спору нет: сегодняшняя Америка не в лучшей политической форме; самое время переадресовать ей давнее mot Юрия Карякина: «Америка, ты одурела!» Тактика Израиля на Ближнем Востоке небезупречна; но какая может быть безупречная тактика, если их нынешняя Палестина – это наша вчерашняя Чечня? Европа полна противоречий, эгоистична и полузакрыта для нашей экономической экспансии. Ключевой газовой державе, России, нужно взаимодействовать с другим газовым монстром, Алжиром. Нефтяная судьба и наличие незадействованной структуры ВПК предполагает активную торговлю с Венесуэлой. А Китай готов на те условия, которые с ходу отвергает Запад.

Но. Одно дело вынужденное партнерство и дистанцированное взаимодействие, совсем другое – дружба взасос. Боюсь, что дистиллированный список Фрадкова и феерический визит Чавеса, позиция в иранском вопросе и в палестино-ливано-израильском конфликте непоправимо разрушают смысловой баланс. И отбрасывают нас в позднесоветские времена, когда ближайшими союзниками великой державы сплошь и рядом оказывались мелкие жулики и крупные отморозки, людоеды и террористы, лишь бы прочно сидели на нефтяной игле и покупали советское оружие. Всякого рода Менгисту Хайле Мариамы, Муаморы Каддафи и Агостиньо Неты. Они же Бруты.

Они произносили правильные слова о пролетарском интернационализме и американском милитаризме, о светлом социалистическом идеале и об израильской военщине («как мать говорю, как женщина: требую их к ответу»). В размен получали то, чего от Америки добиться не могли: технологии, которые вполне способны избавить от необходимости дальнейшего сотрудничества. И затем чаще всего начинали свою собственную политическую игру. Без оглядки на Советский Союз. Точно так же действуют сегодняшние хамасовцы: уговаривают Россию преодолеть брезгливость, признать их до и помимо мирового сообщества, обещают предоставить инструменты влияния, но когда приходит пора расквитаться, слушаются Ирана. Недалеко от них ушел и Чавес; он воспел Москву именно за то, что предоставляет ему технологии еще до всякого сотрудничества; Америка, та сто лет качала венесуэльскую нефть, а технологиями не делилась. И правильно, заметим, делала. Потому что Чавес с российскими технологиями и российским оружием будет нуждаться в любимой России не больше, чем в ненавистных США.

Кстати сказать, он предельно грамотно выстроил маршрут своего экономико-политического блицкрига. Сначала Куба, потом Белоруссия, затем Россия и, наконец, по пути домой, Иран. Тем самым он обозначил и свою идеологию, и свои приоритеты, и наше место в своей картине мира. Нам что, уютно находиться где-то между Белоруссией и Ираном? Или мы хотим повторить судьбу самой Венесуэлы, которая обладает едва ли не крупнейшими запасами нефти в регионе, а живет хуже всех? Сомневаюсь.

Что же до Китая, то это особая песня. Ни мелким, ни отмороженным великого восточного соседа не назовешь. Террористов там тоже не жалуют. Но у Китая нет и не бывает союзников. У него есть сегодняшние враги и временные партнеры. Последних можно использовать как опору в противостоянии с врагом. А потом внезапно помириться и разменять партнерские связи на дружбу с бывшим противником и важные преференции от него.

Скажи мне, кто твои союзники, и я скажу, кто ты.

Эрмитаж: заповедь 10 прим.

На неделе с 7 по 13 августа. – Президент подписал указ о сокращении численности федеральной военной группировки в Чечне: младший Кадыров тем самым повышен в статусе. – Государственный Эрмитаж признал, что на протяжении многих лет из его коллекции похищались ценные предметы; подозрение пало на хранительницу.

Сначала сгорело «Мураново». Потом обнаружились хищения в Эрмитаже. Теперь выясняется, что из Российского государственного архива литературы и искусства пропала коллекция конструктивистских рисунков Чернихова; часть из них только что снята с торгов на «Кристис». Журналисты в восторге; все каналы, все газеты наперебой обличают проворовавшихся музейщиков, архивистов, хранителей; газетная кинокритикесса объясняет, какие музейные тети бездельники, только и делают, что чай пьют и разговоры разговаривают; некоторый умник предполагает, что мурановский дом загорелся не вполне случайно: еще немного – и выяснится, что сотрудники Муранова молнию специально заказали, чтобы сподручнее было красть тютчевские книжки под предлогом пожара.

Я совершенно не собираюсь защищать проворовавшихся хранителей. Или изображать музейщиков последними святыми на Руси. Разные бывают люди. И система охраны повсеместно поставлена кое-как. И оплаченная выставочная деятельность ценится во многих музеях выше, чем рутинная работа по сбережению и описи фондов. И непомерно распространилась экспертная мафия, выдающая заказные заключения: о подлинности фальшивых работ, о том, что шедевры не имеют ценности, стало быть, подлежат вывозу. Добрая треть антикварного рынка имеет музейное происхождение; практически любая свежая коллекция дуэльных пистолетов в своеродных футлярах без какой бы то ни было специальной проверки с ходу может быть признана скупкой краденого. Все так. Но есть в развернувшейся медийной кампании нечто опасное, истероидное и одновременно холодно-расчетливое, против чего восстают и сердце и разум.

Во-первых. Послушав наших журналистов, можно решить, что худшие воры в России – это музейщики и библиотекари. А не погоновожатые, разобравшие на части «ЮКОС», присвоившие «Юганскнефтегаз», застопорившие алкогольный рынок, скупающие за полцены медийные ресурсы, готовящиеся к дальнейшему огосударствлению крупного бизнеса в свою пользу. А если учесть, что встык с репортажами из Эрмитажа и РГАЛИ идут сюжеты из зала суда, где приговаривают за корысть и шпионаж очередного академика, то картина становится вовсе печальной. Главными антигероями эпохи объявлены ученые и люди культуры. Милицейские «оборотни» давно уже в тени; гаишники – ангелы, лояльные олигархи – душки; о действующих чиновниках федерального уровня в соответствии с новой редакцией закона о терроризме вообще говорить ничего дурного нельзя: засудят. А про музейщиков и ученых – можно. Что же до лучших людей страны, чистых, совестливых и глубоко народных, то их имена известны каждому: новые русские бабки, Петросян, Галкин, доктор Курпатов и товарищ Крутой.

Второе. Главная причина воровства в музеях, библиотеках и архивах – не нравственная деградация интеллектуалов, как можно решить, наблюдая за медийным отражением эрмитажного сюжета. А нравственная и культурная деградация общества в целом, которому а) решительно безразлично, что там сберегается в наших фондах, на какие деньги и в каких условиях – до тех самых пор, когда обнаружится очередная пропажа; и б) совершенно не претит мысль о скупке краденого. Между тем главный источник музейного зла – это именно сторонний скупщик; он формирует заказ, он регулирует теневой рынок антикварного оборота, он почти не скрываясь владеет чужой собственностью. Потому что знает: никто его не осудит, никто не спрячет за спину руку при встрече; красть вроде бы нехорошо, а покупать краденое и владеть им – почему бы нет? Проводит же государство народное IPO «Роснефти», и ничего, сотни тысяч физических лиц добровольно становятся ее совладельцами. Отчего же антикварам не купить себе немножечко Эрмитажа? Отчего ж не нарушить заповедь 10 прим.: не покупай краденого?

Третье. Вновь пошли разговоры о том, как хороши, как свежи были нравы при советской власти; музейные получали свои 120 р., а фонды при том были в целости и сохранности. На это можно возразить, что целость была неполной и сохранность небезупречной, но дело все-таки в другом. При советской власти красть из хранилищ было труднее, потому что главным вором было само благословенное коммунистическое государство; оно решало, что у кого отобрать, что кому перепродать – и ревниво следило за своей воровской монополией, отстреливая конкурентов. Запасники Эрмитажа разворовывались не хранителями (чья теперешняя вина еще судом не доказана), а официальными представителями власти, которые меняли культурные сокровища на оружие, затыкали царскими драгоценностями бесконечные дыры в своей разрушенной и бездарно управляемой экономике, оплачивали шедеврами разведуслуги всякого рода западных проходимцев вроде Хаммера, передавали настоящие клейма Фаберже французским ювелирам, чтобы НКВД совместно с ними продавало поддельные яйца и могло финансировать террор против белоэмигрантов. О том, что основу многих коллекций составили незаконно экспроприированные частные собрания, вообще умолчим; после того как новая Россия в 1991 году предпочла приватизацию – реституции, эта тема, увы, утратила актуальность.

Наконец, четвертое. И последнее. Чтобы поправить положение вещей, безусловно ужасное (за тех, кто вляпался в музейно-архивную историю, смертельно стыдно), нужно не выговоры директорам объявлять. И не мнимых шпионов от науки разоблачать. А бороться за нравственный климат в обществе – не только в музеях. Вырабатывать повсеместную брезгливость к воровству. И уж точно – не подавать государственный пример клептомании. Кроме того, нужно понимать: культура – это и есть истинный приоритет возлюбленного отечества, главный (наряду с научным знанием) ресурс развития. Значит, необходимо строить новые музейные и библиотечные здания, чтобы коллекции по большей части находились не в подвалах, а на свету, перед глазами публики; чем большая часть собрания доступна зрителю, тем выше уровень безопасности. И пора, не жадничая, повсеместно финансировать оцифровку музейных объектов; предмет, изображение которого вывешено в Интернете, в разы труднее украсть и продать. После чего начали возвращать и подбрасывать эрмитажные вещи? После того как на сайте музея появились картинки: часть фондов успели сфотографировать.

А так – что ж. И внутреннюю охрану нужно усилить. И тетенек, пьющих чай, расшевелить (прибавив им для начала зарплату до уровня газетных журналисток). И каяться музейному сообществу есть в чем. Но давайте все-таки виноватых искать в порядке живой очереди. Сначала – защищенные новым законом чиновники; оказание госуслуг стало в России самым доходным бизнесом. Затем – поговоновожатые. За ними – прикормленные гладкошерстные олигархи. После этих – неразборчивые коллекционеры. И только за ними – музейщики.

Ты – яблоко сада,

Я – облако ада,

Ну что тебе надо

Еще от меня?

Чисто не радует

На неделе с 14 по 20 августа. – 15 лет назад в России случился путч. – Тогда же Россия обрела трехцветное знамя. – 7 лет назад Путин стал премьером.

16 августа 1999 года Государственная дума с первого захода утвердила нового премьера. Может быть, в расчете на то, что продержится недолго – как до него недолго продержались Кириенко, Примаков или Степашин. А может быть, из равнодушия: кто бы ни был, все равно ни во что не полезет и ни с чем не справится.

Как показал исторический опыт, думцы полностью просчитались. Новый премьер удержался в своем кресле ровно столько, сколько было необходимо для прорыва на следующий политический уровень; он рывком проскочил на властные антресоли. Полез во все, что считал нужным. И со всем справился. По крайней мере, если смотреть в ближайшей исторической перспективе. Вопрос: каковы предварительные итоги, промежуточные следствия его несомненного личного успеха – для нас, грешных? Каково нам живется сейчас, по прошествии семи лет?

Если судить с внешней, формально-количественной точки зрения, то честный ответ должен звучать так: таким, как я – гуманитарным, активным гражданам крупных городов, – хорошо весьма. Книжки начали выходить, продаваться; читай не хочу, пиши не могу. В кино успех очевиден: сняты и – главное – широко показаны неплохие фильмы: от «Своих» до «Связи», от «Войны» до «Моего сводного брата Франкенштейна». А театр? Все пророчат конец репертуарному театру; Петр Фоменко меж тем строит новое здание; Женовачу недавно собственный театр подарили с барского плеча; Любимов на пороге 90-летия ставит и ставит.

Идем далее. Я лично смог реализовать давнюю мечту и благодаря закрытой ныне «Открытой России» с 2003 по 2006 год объездил родную страну вдоль и поперек, от Камчатки до Владивостока, от Омска до Владикавказа, от Нальчика до Дагомыса, от Новгорода до Волгограда и далее везде. Это колоссальный опыт; разрозненные кадры, смонтированные встык, оживают, насыщаются объемом, перед глазами появляется движущийся образ разнородной подвижной России, которая стремится вверх и вширь, строится, растет, стряхивает с себя советский морок и тут же покрывается новой изморозью…

Наберем воздуху в легкие, сделаем смысловую паузу, от высокого через среднее спустимся к низкому, но не менее важному. Поговорим про деньги. При малейшем чутье и умении быстро принимать решения в это тучное семилетие можно было обеспечить себя материально. Гуманитарным трудом, без воровства и даже без унылого вовлечения в офисный бизнес: за умение составлять слова и лихо закруглять тексты стали пристойно платить. Кроме того, всякий, кто успел до 2003-го взять ипотечный кредит, купил и обустроил свое жилище; каждый, кто не испугался после 2004-го взять другой кредит, на неотложные нужды, и вложился в элементарные коллективные инвестиции, заработал по 50—70–100—150 процентов годовых. А уж кто как распорядился этим легально заработанным первоначальным полукапиталом – его личное дело. Хочешь – становись скромным портфельным инвестором, хочешь – кути в ресторанах (между прочим, московские кафе давно уже лучше немецких, бельгийских и тем более стокгольмских), а нет – покупай спортивную машину и катай девушек.

Что же до свободы слова, которая вроде бы зажата или даже уничтожена, то все гораздо сложнее. Зажата-то она зажата, но в Интернете вывешены онлайновые версии всех крупных западных газет; подписаться на Би-би-си, Си-эн-эн и прочие вражеские телеголоса можно без малейших проблем и не слишком дорого. А любое сочинение, отвергнутое в подцензурных изданиях, с радостью (хоть и без гонорара) подхватят на форумах. Хоть в ЖЖ, хоть в «ЕЖ». Свободы слова нет только для бедных и необразованных; для тех, кто в ней не нуждается и обречен смотреть исключительно родное ТВ. Которое, замечу в скобках, делают люди, обладающие всей полнотой политического знания. Их не сужу, затем что к ним принадлежу.

В стране учредился странный политический режим. Я бы сказал, распределенческий. Власть, как сатана в средневековой притче, предлагает выбирать: в правой руке или в левой? Тем, кто выберет правую, гарантируют полноценную представленность в парламенте за счет партии власти, она же партия большинства. И тут же отберут доступ к независимой информации и право на личный финансовый успех. Тем, кто предпочтет левую, наоборот, предоставят полную материальную независимость, откроют настежь информационные двери. Зато лишат права полноценного участия в политической жизни. В том смысле, что никаких депутатов от этой группы населения в большой нашей Думе нет и в ближайшие годы не будет. По-настоящему плохо только тем, кто не принял и не мог принять эти правила политической игры; кто попер поперек рожна. Иных уж нет, а те далече, как Сади некогда сказал…

Но, как известно, у сатаны в руках ничего хорошего нет и быть не может. Только дрянь. Что в правой руке, что в левой. Не знаю, что чувствуют выбравшие правую (они молчаливы, как всякое большинство; впрочем, время от времени и они посылают сигналы бедствия, как это было после монетизации льгот.) Но зато очень хорошо знаю, что ощущают те, кто оказался слева. Ничего хорошего они не чувствуют. При всех своих книжках, деньгах, видеотарелках и поездках по стране и миру. И вот почему.

Представьте себе, что вас одели в дорогие одежды, выставили роскошные кушанья, усадили в удобное кресло, включили иностранный телевизор и попросили никогда не открывать окно. Потому что вокруг воняет гнилью. Аппетит испортите. И не смотреть вниз. Поскольку видно, что висим над пропастью. Голова закружится. Вы день терпите, два, на третий начинаете тосковать, на пятый кусок не лезет в горло, на седьмой развивается клаустрофобия. И все кажется, что вот-вот начнется землетрясение, а пропасть – вот она, а вонь – вокруг, а спасательных кругов нет, и противогазов тоже.

Можно сказать и по-другому. Свобода – это возможность жить по правде не потому, что тебе приказали, а потому, что ты сам так решил. Деньги – всего лишь инструмент свободы. А творчество – бесконечный путь к ней. Если ложь объявляется высшей степенью правды, то что тогда такое кривда? Если творчество ведет к деньгам и только, творчество ли это? Если из денег выдаиваются исключительно деньги, то какой в них интерес? Вокруг нас нарастает политическая подлость и пошлость; наши союзники все больше напоминают гоголевских свиней в ермолке: то хрюкнет Чавес, то заржет Хамас, то ухмыльнется Каримов; наши элиты заперлись в Кремле и думают, оттуда не слышно, как они между собой грызутся; в разгар нефтяного бума исчезает вино; средств много, а бедных не становится меньше. Вопрос: мы этого хотели? Еще вопрос: мы стали счастливей оттого, что начали легче жить? И еще вопрос: мы не предчувствуем новые потрясения?

Собственно, об этом – старый анекдот. Приходит новый русский в магазин елочных игрушек, возвращает купленные вчера шары: «Заберите их, они ненастоящие». – «Как ненастоящие?!» – «Да чисто не радуют».

Все на Митинг за смыслом жизни

На неделе с 21 по 27 августа. – 21 августа на Черкизовском рынке в Москве была взорвана самодельная бомба: патриотические студенты протестовали против засилья инородцев на рынках; погибло 10 и ранено 49 человек. – В эти же дни на побережье Адриатики проходила ежегодная встреча христианской общественности.

Вот картинка, достойная внимания. Знойный город Римини на излете итальянского лета. Море, пляжи, курортная расслабленная атмосфера. На краю города – что-то вроде ЭКСПО, череда безразмерных ангаров, битком набитых людьми. И ничего курортного. Впрочем, делового – тоже ничего. В центре главного павильона колоссальная детская площадка, где подрастающему поколению позволено стоять на ушах; под ногами шныряют подростки на роликах; нужно внимательно смотреть под ноги, чтобы не налететь на коляску со спящим младенцем. У входа в некоторые залы – толпы безнадежно желающих прорваться внутрь; раньше нужно было приходить. Самая большая аудитория вообще оцеплена; организаторы проводят нас черным ходом, чтобы мы хотя бы постояли сбоку. Оглянувшись, столбенеем: шесть тысяч мест, все заняты, люди сидят в проходах, на полу перед трибуной, стоят вдоль стен. В основном молодежь. Отнюдь не лузерского вида.

На что ж они пришли, ради чего прорвались сквозь заслоны? Не на звезду певического бизнеса, не на модного актера, не на предвыборное выступление политического вождя. Тема лекции: вечность и современность. Шести тысячам слушателей докладывает университетский профессор. Не лишенный пассионарности, несколько экстатический, но не пророчествующий и не творящий кашпировских чудес. Просто рассуждающий о вере и разуме, о драме поиска бесконечности в нашем скоропортящемся мире… «Что делают здесь все эти люди? – спрашиваем сопровождающую (она, равно как все задействованные в организации люди, включая водителей, работает без денег, сама оплачивает форму и еду). Да еще в разгар купального сезона?» – «Ищут смысл жизни», – отвечает.

Для нынешних ушей ответ звучит слегка бесстыдно; про секс разговаривать вслух не зазорно, а про смысл жизни как-то неловко. Но тут – никакого постмодернистского смущения; извините, дескать, за пафос, больше не будем.

Это – Митинг. Так называется ежегодный фестиваль христианской (и не только христианской) общественности в Римини; проводится в двадцать седьмой раз. Год от года людей здесь становится больше; не так давно пришлось расширяться в разы, строить новую территорию. Официальным порядком подсчитать количество людей, проходящих через Митинг за неделю, невозможно: билеты не продают ни на дискуссии, ни на вечерние концерты; судя по количеству съеденного и выпитого, в прошлом году тут было около 800 000 человек. В этом явно окажется еще больше. Организаторам помогают 3000 волонтеров, в основном с севера Италии, но не только. Затраты колоссальные, но дефицита бюджета нет; масштабные площадки притягивают масштабных политиков (завтра, например, ожидают Берлускони); масштабные политики притягивают крупный бизнес.

И тут, вполне в духе Митинга, можно позволить себе три моралистических замечания.

Замечание номер раз. Завистливое и скептическое. Ничего подобного в сегодняшней России представить себе невозможно. Когда-то казалось, что преобразовать общественное сознание удастся сравнительно быстро; народ устал от коммунистического маразма, начнет неустанно искать новые ценностные основания российской жизни. А с экономикой придется повозиться полстолетия, если не больше. Вышло ровным счетом наоборот. В крупных городах экономическая жизнь неузнаваема, общественная выдохлась. При помощи власти, но не только. Главная беда – в нарастающем равнодушии и апатии образованного сословия; никто не верит в собственные силы и солидарное действие; церковь борется за влияние на государство, а не на общество; общество, в свою очередь, все охотней проваливается в летаргический сон.

Замечание номер два. Оптимистическое. Полностью противоречащее только что сказанному. Не всегда нужно считаться с историческими обстоятельствами, иной раз нужно бросать им веселый вызов. Чтобы достичь сегодняшнего размаха, Митинг должен был начинаться с колоссального риска, с детской веры небольшой группы людей в возможность осуществления невозможного замысла. Двадцать семь лет назад общественное движение католиков-мирян, без какой бы то ни было серьезной помощи официального Ватикана (правда, и без вражды), затеяло безнадежный проект. Европейский мир последовательно расцерковлялся, терял христианскую окраску; поиски смысла жизни были не в моде; Митинг пошел наперерез очевидной тенденции, наперерез здравому смыслу и трезвому расчету. Но не сектантски, не героически, не мрачно, а легко и с открытым забралом. Давайте просто поговорим о вещах, которые не вписываются в гипотезу о том, что Бога нет. Давайте попробуем исходить из гипотезы, что Бог есть. И увидим окружающую жизнь, во всех сферах, включая политическую, под другим углом. Оказалось, именного этого люди и ждали. Верующие, неверующие, всякие. Политической системе Митинг необходим. Хотя бы потому, что все разговоры об интеграции мигрантов упираются в простой вопрос: а во что их интегрировать, если европейцы не знают, во что они верят? И Ватикан доволен.

Вывод: если у них получилось, почему у нас – не может?

Замечание номер три. Все условные представления об условном Западе при соприкосновении с безусловной реальностью разбиваются вдребезги. Считается, что европейцы давно и безоговорочно сдались на милость исламского победителя. Что жажда благоудобства и размытые, расфокусированные представления о правах человека одержали окончательную победу над христианскими принципами. Что наивные устремления к неведомой цели жизни стали уделом пожилых чудаков и стареющих маргиналов. Отчасти это правда – если судить обо всем сиюминутно и подчиняясь социологическим законам больших чисел (кто получил численное преимущество, тот и победил). Но если спуститься с абстрактных высот на грешную землю, рассмотреть предмет детально, а главное – в динамике, окажется, что все не так худо. По крайней мере, не так однозначно. А значит, велик шанс, что жизнь развернется в другую сторону. Не везде. Не для всех. Но для многих.

Кстати сказать, на Митинге с большим успехом выступил сенатор Рокко Бутильоне: он был членом Европарламента, собирался стать еврокомиссаром, но во время слушаний на прямой вопрос левых депутатов ответил, что как политик выступает за равенство всех людей перед законом, независимо от их идейных воззрений и сексуальной ориентации, а как католик считает содомию грехом. И был, разумеется, подвергнут полной и безоговорочной обструкции. Мы его потом спросили, как же он решился на такую вызывающую неполиткорректность. Бутильоне усмехнулся: «Я нормальный человек, я очень хотел стать еврокомиссаром, я был готов на компромиссы. Но депутаты сами на меня насели, стали требовать прямого ответа. И тут я вспомнил слова одного проповедника, которому предложили отречься от Христа в обмен на жизнь: „Я предпочитаю, чтобы мою голову отделили от моего тела, нежели мое сердце отделили от моего Бога“. Ну, а я всего лишь предпочел, чтобы мою задницу отделили от моего служебного кресла, нежели мое сердце отделили от моей веры».

Значит, все-таки – можно? Да и цена, если вдуматься, не слишком высока.

Русские в Китае

На неделе с 28 августа по 3 сентября. – Продолжалось перемирие между Израилем и Ливаном, больше похожее на моральную победу «Хезболлы», одержанную не без помощи мирового сообщества. – На открывшейся Венецианской биеннале российский стенд представлял выдающийся «бумажный архитектор» Александр Бродский. – В это время русские писатели высаживались мощным десантом в Пекине, чтобы принять участие в Пекинской книжной ярмарке, где Россия – главный гость.

Судя по сегодняшним сообщениям, в Москве наконец-то завершились многомесячные переговоры о продаже «Коммерсанта», предпоследней крупной газеты, независимой от государства. На закуску остаются «Ведомости»; их уже покупали структуры Владимира Потанина, но обожглись на хитром западном уставе и продали обратно. Роман Абрамович, на которого привычно указывали слухи (он теперь у нас как Пушкин, в ответе за все), оказался решительно ни при чем. Патриотический металлург Алишер Усманов выкупил издание у непатриотического бизнесмена Бадри Патаркацишвили. Который, в свою очередь, приобрел недостающие акции у совсем плохого бизнесмена Бориса Березовского. Теперь Усманов может гарантировать государству, что газета никогда не пересечет последнюю черту, не покинет пределы Запретного города. Государство, в свою очередь, может пообещать Усманову, что не тронет его владений, как тронуло владения г-на Патаркацишвили и некоторых других непонятливых миллиардеров. По крайней мере пока – не тронет.

Так теперь устроено наше медийное пространство, так теперь развивается российский капитализм. С чем его и поздравляем. Потому что не чекисты довели его до такого состояния. А он сам охотно довел их до состояний – своих. Презирая «пипл», который хавает что дают. «Фильтруя базар». Обособляясь от общества, посмеиваясь над идеалами, которые не могут быть выше, чем интересы. И полагая, что в Запретном городе можно отсидеться, если договоришься с его немногочисленными обитателями о правилах хорошего поведения.

В это самое время на другом конце земли, в Пекине, неподалеку от изначального, исходного Запретного города российских журналистов, писателей, а также издателей принимали в Доме народных представителей Китайской Народной Республики. В рамках Года России в Китае наше книжное отечество стало главным гостем Пекинской книжной ярмарки; событие торжественное и хорошее; литераторы встречаются с милейшими китайскими студентами, с отзывчивой публикой; может быть, русскую литературу здесь начнут переводить активней.

Но все-таки расскажем о приеме.

Дом народных представителей построен в те достославные времена, когда в идею коммунистической империи еще верили, ее грозным величием внутренне (а не только внешне) восхищались, при мысли о ней трепетали – и передавали свой трепет в ясных архитектурных формах. (В отличие от нашего Дворца Съездов, возведенного в эпоху социалистического декаданса и полного упадка форм, отразившего окончательную утрату содержания.) Кто-то из членов российской делегации сравнил безграничное пространство, прошитое прямоугольными мраморными колоннами, со станцией метро «Комсомольская»; кто-то вспомнил о «Маяковской» и здании МИДа; нет, все еще масштабнее, величественнее и по-своему религиознее. Человек в таком объеме одновременно и мельчает, остро сознавая, какой же он крохотный и несамостоятельный, и возвышается. Потому что ощущает священную связь своей скукожившейся души с потрясающим величием империи. Его допустили на пир богов; сами боги сидят здесь же, рядом, за особыми столами, которые обносят отдельно, по правилам XIX века, в соответствии с чинами.

Принципиальная эклектика (египетский строй колонн, мусульманские орнаменты, европейская музыка, китайская манера поведения) лишь подчеркивает всеохватность происходящего. Соответствующим образом организовано и звуковое пространство; в зале тысячи полторы человек, а их голоса, постукивание вилок и позвякивание бокалов гаснут, растворяются в торжественной тишине, сквозь которую прорываются лишь голоса выступающих, многократно усиленные микрофонами. Переводчик тщательно воспроизводит манеру дикторов позднесоветских времен, интонирует свою речь в соответствии со съездовской стилистикой, и это тоже работает на общий эффект. Равно как поведение официантов: перед началом рассадки они стоят у столиков, как строй солдат на общей молитве; перед сменой блюд одновременно спешат к раздаточной и тут же образуют шеренги. На груди – таблички с номерами, никаких имен. Официант номер 123 456 разливает вино, официантка номер 654 321 ставит на крутящийся столик суп, официанты 456 123 и 321 654 меняют посуду.

Это не просто прием, это политическое действо. Смысл его не в том, чтобы кого-то в чем-то убедить или сделать заявку на будущее; смысл его в том, чтобы подтвердить незыблемость существующих основ и подчеркнуть неизменность ровного пути вперед. Присутствующие – не субъекты, но объекты торжества; от них ничего не зависит, зато они зависят от всего. И пускай некоторые несознательные немцы (кто ж еще) пришли на прием в демократических шортах, на них никто не рассердился: что значат эти несчастные шорты в сравнении с общим замыслом? Да и кто будет смотреть на немца? Все будут смотреть на потолки, подобные поднебесной, на колонны, образующие архитектурный ритм, в худшем случае – на официантов. Жужжи, мушка; кто ты такая, чтобы обращать на тебя внимание.

На таком приеме понимаешь, сколь разнообразен современный мир. Только что, три дня назад, я наблюдал встречу с господином Берлускони в рамках христианского фестиваля в Римини, который называется родным для нас словом «Митинг». (Подробнее о Митинге см. предыдущий текст.) Там тоже было грандиозное пространство – в зале до 8000 человек; все ждали лидера, намеренного объявить о начале нового политического сезона, о мобилизации либеральных и правых сил в борьбе с коммунистами и социалистами. Толпа волновалась; рядом с нами пожилые дамы экстатически вскакивали на стулья; молодежь, взявшись за руки, прыгала и скандировала: «Кто не прыгает с нами, тот коммунист!» Что неправда; мы, например, не прыгали, а коммунистами нас никак не назовешь. В аудитории – вольная энергия энтузиазма, в потоках которой начинаешь вибрировать почти физически.

И вот Берлускони проносят сквозь толпу; зал взрывается от восторга. Вождь в черной рубашке с короткими рукавами и голубом свитере, накинутом на плечи; когда он взмахивает руками, приветствуя сторонников, рубаха на пузе расходится, и это вызывает прилив материнской нежности у собравшихся. Вот какой. Не чванится. Человек в наглухо застегнутом пиджаке смотрелся бы здесь так же уместно, как смотрелся в Доме народных представителей немец в шортах. То есть не прогнали бы, но и понять – не поняли б.

Берлускони и впрямь не чванится. Он говорит, говорит, зажигая аудиторию; берет в руки стакан с водой и забывает выпить; стакан движется в ритме политической жестикуляции, вода отсвечивает – и это усиливает эффект происходящего, как на приеме в Пекине его усиливала нумерация официантов и акустическая организация пространства. В Римини уместен торжествующий шум, в Пекине – торжественная тишина. Здесь объявляют о начале нового сезона, там – подтверждают незыблемость курса. И то, и то – внутренне последовательно и по-своему цельно. Каждый народ выбирает для себя то, что ему исторически ближе и за что он готов внутренне отвечать. В нынешнем разнообразном мире возможно почти все. Кроме совмещения несовместимого.

…Интересно, а «Ведомости» попытаются перепродать?

Пушкин и Кондопога

На неделе с 4 по 10 сентября. – В ночь с воскресенья на понедельник в карельском городе Кондопога произошла череда погромов; стремясь отомстить за убийство в массовой драке трех русских мужчин, толпа жгла ресторан и магазины, принадлежащие выходцам с Кавказа; милиция и местная власть фактически бездействовали.

События в Кондопоге наводят на самые разные размышления. И о том, что не все благополучно в Датском королевстве. И о том, что профилактические капли датского короля от заразной болезни уже не помогут; придется искать более суровое лекарство. И о том, что найдется много охотников разыграть национальную карту в преддверии бесконечных выборов 2007—2008 годов. Можно будет выбросить на игровой стол череду запылившихся джокеров; от «Наших», которые наконец-то смогут продемонстрировать городу и миру свой интернационалистский потенциал, до лояльных чеченских общественников, которые призовут своих соплеменников к порядку и уважению русских традиций – за что получат с полочки пирожок. Но затея эта слишком опасна; детям не дают играть спичками: подпалят амбар – загорится дом, а тогда и село не потушишь.

Но мы о другом. Не о настоящем. И даже не о ближайшем будущем. Мы – о будущем отдаленном. О том, какую национальную политику следует проводить, чтобы новая Кондопога стала невозможна. По крайней мере, чтобы угроза рецидива резко ослабла.

По существу, история оставила нам три пути, как в русской народной сказке.

Можно действовать как сейчас: пусть расцветает сто цветов, каждый этнос сохраняет свои культурные традиции и бытовые привычки не только на территории компактного проживания, но и повсеместно, где бы ни оказались его представители. Они сбиваются в маленькие национальные кучки и держат глухую оборону от окружающего инородного большинства, замыкаясь от него и уходя – в себя. Это отдаленно напоминает политику европейского мультикультурализма, которая на самом деле привела к образованию непроницаемых инородных анклавов на территории европейских стран. С той лишь разницей, что там это был осознанный выбор, а мы просто плывем по течению.

Можно проводить политику жесткой русификации. То есть медленно нивелировать территориально-государственное устройство, стирая границы автономий, на словах способствуя сохранению родного языка и культуры, а на практике тихо способствуя растворению малых народов в великом русском море. Звучит грозно и как-то неполиткорректно; на самом деле это обычная, давно опробованная и часто применяемая государственная стратегия. Так ведут себя (несколько торопливо и мелочно) латыши; так поступают украинцы; и латвиезация, и украинизация через одно-два поколения дадут свои плоды, и никто уже не вспомнит, какими скандалами и ссорами сопровождался процесс межнационального обнуления. Кроме дотошных историков. Максимальный тираж пятьсот экземпляров. Приходите в научный зал, вместе почитаем.

Наконец, можно создать политический плавильный котел. В котором все народы, образующие страну, переплавляются в единую гражданскую нацию: российский народ. Языком россиян будет язык русский, потому что русские по самой своей численности, по праву исторического опыта являются государствообразующим этносом. Но общая культура – при ключевом русском влиянии – будет уже не собственной русской; она будет – сверхнациональной, по имперскому образцу. Будет ли общая вера и окажется ли она православной (при сохранении за мусульманами, иудеями, буддистами полноценного права исповедовать веру по-своему, а за атеистами суверенного права верить в то, что они ни во что не верят)? Зависит от того, какое направление дальнейшего пути выберет Русская православная церковь: будет ли она по-прежнему бороться за чиновное влияние на государство или попробует все-таки обратиться к обществу. Что же до этнической принадлежности, то она никуда не денется, не растворится без остатка; просто национальное сознание каждого гражданина приобретет двойную прописку, двойной ориентир. Главным будет ощущение цивилизационного единства; важным, но подчиненным – чувство этнической принадлежности. Связь с нацией можно уподобить цвету, связь с этносом – оттенку; любое сравнение хромает, некоторые на обе ноги, но мысль, мне кажется, понятна.

В сказке каждая развилка (налево пойдешь… прямо пойдешь… направо…) сулит одновременно удачу и неудачу. Безупречного выбора, прямиком ведущего к безоблачному счастью, нет и быть не может; любой выбор остр как бритва, он отсекает множество отличных возможностей и оставляет узкий путь в заданном направлении. Но можно в конце концов погибнуть, можно полностью потерять себя, а можно начать новую сложную жизнь. У каждой из трех бегло описанных моделей национальной политики есть плюсы и минусы; у каждой имеются сторонники и противники.

Мультикультуралисты до недавнего времени кивали на Запад; вон же, у них получилось! Нет, не получилось. Спецслужбы повсеместно ищут очаги террора в отъединенных, самозамкнутых общинах Лондона; время от времени арабские окраины Парижа подхватывают упавшее было знамя французского пролетариата и устраивают инсценировки то ли 1848, то ли 1870 года; итальянские марокканки (но не марокканские итальянки!) воем воют от исламистского насилия в семье, куда доступ итальянскому закону наглухо закрыт. Собственно, в Кондопоге мы наблюдали то же самое: непривычная дикость молодых чеченских полубандитов настолько отличалась от привычной дикости своеродных алкоголиков и хулиганов, что была воспринята как беспредел и захват территории. (Хотя, заметим в скобках, – и это также резко отличает нашу ситуацию от европейской – чеченам позволяли беспредельничать русские и карельские чиновники, менты и прочие продажные погоновожатые.)

В последнее время появились публичные сторонники и у модели последовательной русификации; среди них не только доморощенные философы «русского пути» и адепты «русского предпринимательства», но и такие публицисты, как Виталий Третьяков. Повторяю, все в истории возможно; вопрос только в цене. И боюсь, что цена этого проекта может оказаться непомерно высокой; на борьбе с ним, на реакции отторжения сойдутся разнородные силы национально-религиозного сопротивления по всей стране, она просто-напросто может не выдержать такого идеологического перегрева. И развалится. После чего – милости просим русифицировать оставшуюся европейскую часть. Минус Поволжье.

Нетрудно догадаться, к чему я веду. И почему колонка названа «Пушкин и Кондопога». При всех издержках, ошибках и даже преступлениях по отношению к тем или иным этносам, Российская империя сумела создать (по крайней мере из представителей образованного сословия, то есть абсолютного меньшинства) образ российского гражданина, для которого принадлежность единой истории первостепенна, а принадлежность к конкретному этносу важна, однако вторична. Что ничуть не мешает работать на этнос, служить его культуре и традиции верой и правдой. Пушкин был русским негритянского происхождения; именно как россиянин он ощущал историю страны своей – на всем ее тысячелетнем протяжении; будучи русским поэтом и человеком империи, он привнес в русскую культуру ощущение всемирного масштаба.

Ждать ли нам того же от потомков кондопогских чеченов? Или, напротив, их карело-русских погромщиков? Казалось бы, само предположение – комично. Но кто же мог предположить, что в роду владетельного эфиопского князька, поднявшего погромный бунт против турецких налоговиков, когда-нибудь родится главный русский гений?

Гайдар и крах империи

На неделе с 11 по 17 сентября. – Лужков отмечал 70-летие. – Гайдар представлял свою новую книгу.

Только не ждите новых инвектив по адресу младореформаторов: не понимали основ национальной жизни, запустили маховик грабительской приватизации, и что еще? а! вспомнил: ваучеры придумали. Потому что если бы не экономическая решительность младореформаторов, разоренная страна умерла бы мучительной голодной смертью, растерзала бы саму себя. И не рассчитывайте на ставший привычным в последние годы лейтмотив: 90-е годы – это эпоха затянувшейся смуты, когда мы слепо блуждали во тьме исторического неведения; и лишь теперь, когда к власти пришли настоящие патриоты и государственники, выбираемся из политического болота. Потому что попробовали бы патриоты и государственники посидеть на вершине власти, когда среднегодовая цена на нефть 9 долларов за баррель, в долг давать не хотят, горбачевские кредиты возвращать нечем, структурные реформы не проведены, а политика публична и открыта, враги не дремлют.

Эта колонка о другом. Вчера в одном из московских книжных магазинов Егор Гайдар прочитал лекцию – в связи с выходом в свет своей новой книги «Гибель империи». Лекция интересная; с цитатами из протоколов заседаний Политбюро, с графиками и диаграммами. Сама история еще интересней: как Советский Союз разучился выращивать хлеб, ради его закупок подсел на нефтяную иглу, а слезть уже не смог; при этом к краху нефтяного рынка 1986 года не подготовился и очень удивился, когда обвал все-таки произошел. По пути СССР забрался в дебри нефтегазового ценообразования, используя кого угодно, даже террористов, для поддержания высоких цен.

Поражает откровенность кремлевских старцев; мы, разумеется, понимали, что они поддерживают Организацию освобождения Палестины не просто так, но казалось, что в своих документах чекисты и коммунисты шифровали истинные цели, маскировали их в обтекаемые фразы о пролетарском интернационализме, американском империализме и борьбе народов за суверенную демократию. Ничего подобного; Андропов прямым текстом пишет Брежневу: главное направление террористической деятельности ООП – взрывы вражеских нефтепроводов и вышек, что непосредственно воздействует на западные рынки, а потому поможем товарищам деньгами и спецсредствами. Поражает и другое: до какой степени дистиллированным, вакуумным было их мышление; они и не предполагали, что противная сторона рано или поздно ответит тем же. Вы играете на повышение; что ж, мы сыграем на понижение. Едва получив пост главы ЦРУ, Кейси отправился на переговоры в Саудовскую Аравию; уж не знаем, что он там королю пообещал, однако 13 сентября 1985 года наши верные арабские друзья сделали знаменитое заявление о том, что будут действовать в своих интересах и резко увеличат добычу нефти. Увеличили. Примерно в четыре раза. Почти в четыре раза цены на сырье и обвалились.

А дальше – политэкономический тупик. Двадцатимиллиардная дыра в бюджете, зерно закупать не на что, поддерживать искусственно низкие цены на сырье в пределах Восточного блока невозможно, а поменять что бы то ни было в устройстве системы не удастся: правящий класс решительно не готов. Начинается знаменитое горбачевское балансирование, бегство по замкнутому кругу. Причем поначалу еще казалось, что ситуация как-нибудь сама собой выправится: ну свалились цены, поднимутся же они когда-нибудь! Поднимутся. Через семнадцать лет. А коммерческие кредиты, которые власть надеялась вернуть после возвращения нефтяных сверхцен, давать перестали через четыре года. А кредиты политические (под поручительства западных правительств) обставлены условиями, которые неисполнимы в заданных историей обстоятельствах. Страна трещит по швам; применять силу – значит лишиться надежды на закупки хлеба; не применять силу – значит лишиться надежды на сохранение территории. Опираться на внутренних демократов – значит ставить на кон власть и со стопроцентной вероятностью ее потерять; опираться на своих чекистов – значит потерять остатки экономики и войти в политический штопор. С той же – стопроцентной – вероятностью всеобщего хаоса и раздрая.

Гайдар датирует окончательный и бесповоротный распад СССР этой роковой датой: тринадцатым числом. Месяца сентября. Одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Дальше вопрос состоял в одном: удастся выйти из тупика с наименьшими потерями или потери будут катастрофическими. Если бы не антиалкогольная кампания, не панические заявления Николая Ивановича Рыжкова о неизбежном повышении цен и проч. – развал мог бы принять куда более мягкие экономические формы. Но сам по себе был уже неотменим.

Рассуждать так сегодня немодно. Сегодня принято датировать распад СССР 8 декабря 1991 года, называть его в лучшем случае «беловежским сговором», в худшем – главной геополитической катастрофой XX века, тосковать по временам справедливого распределения, говорить о нераскрытых преимуществах социалистической системы, погубленных несвоевременной перестройкой. Но история мало интересуется модой (хотя у моды, в том числе интеллектуальной, своя история). Она интересуется фактами и оценками, сделанными на основе знания фактов. А также – как ни странно – человеческой психологией. Потому что слишком многое зависит не от предпосылок как таковых, но от уровня общественного сознания, от степени его гибкости и готовности принять неожиданные решения ради выправления тяжелой ситуации.

Если бы все те жесткие экономические предпосылки, о которых говорил в своей лекции Гайдар, не совместились с неподвижными взглядами политически отупленного большинства – как знать: может, и нашлись бы своевременные решения, которые не просто отсрочили бы, но и распылили бы угрозу полного распада. Если бы с советскими людьми – и наверху, и внизу – можно было бы говорить откровенно, не упираясь в идеологическую стену, – был бы шанс увернуться в последнюю секунду от рокового удара. Впрочем, если бы у людей было открытое сознание, вряд ли бы страна дошла до жизни такой. И до такой смерти.

Вывод. Сегодня политические власти, вновь оказавшиеся на вершине нефтяной пирамиды, ведут себя несравненно умнее, чем вели себя их коммунистические предшественники. Экономические выводы из распада СССР, несомненно, сделаны; есть Стабфонд, есть рынок, есть умение отказать в непомерных социальных просьбах – даже если сегодня лишние деньги имеются. Но что касается общественного сознания, тут, увы, полный швах. С ним не только никто не работает; наоборот, идет последовательное и неуклонное упрощение общественных взглядов на жизнь, на историю, на мировую политику. Черно-белая картинка мира вновь торжествует. Западные враги, их коварные пособники, нефтегазовое братство третьих стран, доблестные чекисты, негодные либералы, управляемая демократия, регулируемый рынок.

Пока – ничего страшного. Потому что не нужно принимать никаких решений, которые этой картинке противоречат, зато соответствуют переменившимся внутренним и внешним обстоятельствам. А ну как жизнь, качнувшись вправо, качнется влево? Или наоборот? Тогда что?

Не оранжевая. Не революция

На неделе между 18 и 24 сентября. – В Будапеште были уличные беспорядки: толпа возмущалась признанием премьера, который сказал однопартийцам, что все они врали, врали, врали. (Премьер остался.) – В Таиланде не было уличных беспорядков, но правительство ушло. (Случился мягкий переворот.) – В западных газетах появилось интервью помощника российского президента, в котором не названный по имени помощник говорил о борьбе внутри Кремля. (Никто не ушел, ничего не случилось.)

В Будапеште толпы недовольных бескровно громят столицу и подручными средствами выражают недовольство премьером, его враньем и нежеланием уходить в отставку. Так обиженный ребенок бросает вызов взрослому миру и на все вопросы, на все обращения упрямо отвечает «не» и «нет». Нет – не буду – не кашу – не сейчас – не за маму – не за папу – нет. Правда, в руках у восставшего ребенка в лучшем случае мягкие игрушки, в худшем – железный конструктор, но как правило – пластмассовый «Лего»; шума много, угрозы почти никакой. У восставшего обывателя имеются булыжники, «коктейли Молотова», арматура; если кризис не разрешается быстро – подавлением восстания или победой восставших, на смену булыжникам откуда-то берутся гранаты со слезоточивым газом; на следующей стадии появляются настоящие автоматы. Будем надеяться, в Венгрии до этого не дойдет – по той простой причине, что и свергаемая власть, и свершающие ее хулиганы хотят примерно одного и того же. В общую Европу, где не так страшно, где не дадут пропасть поодиночке, хотя и серьезных экономических жертв тоже потребуют. А единая Европа не пустит в свои хорошо промытые ряды страну, замаранную кровью. Как-то некрасиво, фи. И негигиенично.

А то, что происходит в Таиланде, напоминает смену надоевшего главврача в доме престарелых. Завхоз объявляет: всё, хватит, наворовались; если этот вернется, я свет отключу, перекрою воду и не выпишу продукты на завтрак, обед, полдник и ужин. Не вернется – выпишу. А через годик и сам уйду. Да здравствует наш вождь и учитель, начальник всего здравоохранения; мы действуем без его участия, но в его интересах, ура, товарищи! Старшая медсестра ворчит, младший персонал недоволен, но помалкивает, а пациенты бродят по чудному саду, плетут веночки, собираются в кружки и поют душевные патриотические песни.

Какое все это имеет отношение к нам? Казалось бы, никакого. Даже памятник советскому воину-освободителю, как выяснилось, венгры повредили безо всякой русофобской мысли, просто под руку подвернулся. Что он Будапешту, что ему Будапешт, а он рыдает. Таиланд еще дальше; главное, что туристическим планам наших граждан ничего не грозит, поскольку король на месте, военным не пришлось стрелять, а рядовые таиландцы переворота как будто и не заметили. Но вот на какие мысли все это наводит.

Последние два – два с половиной года нас непрестанно пугают оранжевой революцией. Или революцией роз. Придет нехорошая Америка, даст денег предателям, они наймут общественные организации и спровоцируют Майдан, он же площадь Руставели, он же Манежная площадь. Мы немедленно потеряем суверенитет, и прости-прощай суверенная демократия. Поэтому давайте будем обращаться с российской демократией поосторожнее, а то еще неизвестно, куда заведет нас народное волеизъявление, в какие шовинистические и тоталитарные дебри. Присушим политический ландшафт, возьмем полный контроль над партиями, пожертвуем частью абстрактных прав ради конкретных дел. И проскочим на красный свет в пространство Золотого Миллиарда.

Однако ж в последние дни из той самой среды, которая производит все эти концепты, стали доноситься совсем другие песни. Высокопоставленный чиновник (чье имя всем известно, но сохраним дипломатическую формулу) объясняет западным политологам, что во внутреннем раскладе начинают побеждать силовики, что еще немного – и произойдет полный передел государственной собственности в их золотопогонную пользу, что даже «Роснефть», в которую властные либералы согласились закачать нефтяную собственность Ходорковского, ускользает из-под контроля и того гляди будет приватизирована. Сами догадайтесь кем. Вывод: вы, западные, нутка! Вместо того чтоб впрыскивать деньги в русскую оранжевую революцию, впрысните свой политический ресурс в принятие решений, выгодных России. Иначе получите здесь режим, с которым вовсе не захотите иметь дело.

Западники чешут западную репу. И не понимают, кому верить, кого слушать. Своих советников, которые давно уже объяснили им, что никакой оранжевой революции в России не будет. Потому что она уже была, в 1991 году, а сегодня на это ни у кого нет ни сил, ни желания. Или высокопоставленных чиновников, которые никогда прежде так откровенно о внутреннем раздрае не говорили. Между тем правы и советники, и чиновники. Их советники – в том, что никаких управляемых революций в России не будет. Наши чиновники – в том, что управленческая ситуация постепенно заходит в тупик. Когда люди власти начинают ненавидеть друг друга сильнее, чем их – совместно – ненавидит самая отмороженная оппозиция, дело плохо.

Но тут самое время задать важный вопрос либеральным чиновникам, которым стало невмоготу взаимодействовать с авторитарными силовиками. Скажите, пожалуйста, а разве могло быть по-другому? Если вы – в полном согласии с силовиками – прекращаете публичный политический процесс, то рано или поздно этот процесс возобновляется в болезненных формах, причем сразу на двух уровнях. Уличном и бюрократическом. В бюрократии, политически не контролируемой нацией, появляются свои контролеры – и силовики на эту роль подходят куда лучше, чем либералы. А улица искренне поверила, что все хорошо, что экономика растет, что наконец-то страной правит вменяемый, молодой, энергичный вождь, но при этом почему-то чувство недовольства никуда не делось. В ситуации открытой политической системы можно транслировать свое недовольство через голосование на выборах, снять его во время просмотра открытых телевизионных дискуссий («о, как он ему врезал!»). В закрытой системе раздвоенное сознание начинает искать внутреннего врага, виновника бед. И находит его в обнаглевшем кондопожском чечене. Действительно обнаглевшем, кто ж спорит.

У противной стороны есть очень серьезное возражение, от которого отмахиваться по крайней мере глупо. Кого вам наизбирает Кондопога, если открыть клапаны демократии? Пожалуй, что никого хорошего. Но в том и дело, что современные политтехнологии позволяют минимизировать кондопожский синдром, смягчить электоральный удар во время выборов. Но не позволяют распылить раздражение, которое копится, не имея выхода. Его распылять умеют только силовики. Присущими им методами. Вразмен на усиление своих властных позиций.

Когда мы выбираем между свободой и несвободой, мы выбираем не между раем и адом, а между меньшим риском – и большим. Почти все преимущества свободной общественной жизни мы за последние годы растеряли, а пороки закрытой системы – вот они, налицо. Пугали друг друга мифической революцией роз (которой, повторяю еще раз, у нас не будет) и пропустили вполне реальную угрозу уличного бунта. Или верхушечного вялотекущего переворота в составе элит. Не по будапештскому и не по таиландскому сценарию. По нашему, родному.

Революция розг. Переворот шипов.

Языковой национализм

На неделе между 25 сентября и 1 октября. – Челябинский суд приговорил сержанта Сивякова за издевательства над рядовым Сычевым к четырем годам колонии общего режима. – Рамзану Кадырову исполняется тридцать лет, и он сможет стать чеченским президентом. – А Еврокомиссия согласилась принять в ЕС Болгарию и Румынию.

Делюсь радостью. На выходные съездил в село Большое Болдино, где прежде никогда не был. Погода, к сожалению, была райская, сплошной багрец и золото; к сожалению – потому что трудно ощутить, какая тоска охватывала Пушкина, запертого холерой в этой равнинной скуке, лишенной Михайловских пейзажей и просторов, однозвучной, холодной, когда остается только пить – что делал народ, или писать – что делал Пушкин. Сегодня благодаря его трезвенности и невероятному трудолюбию продолжает существовать огромное село, районный центр, 5000 человек населения. Многие заняты в туристическом и околотуристическом обслуживании; селяне и селянки охотно пользуются местным брендом и продают на ярмарке кукурузу «пушкинскую», выжженные на березовых кругляшках портреты поэта, изображения всяческих русалок на ветвях и ученых котов. Пушкин – это местное нефтегазовое месторождение, литературная труба, по которой гонят болдинское вдохновение, и оно никак не иссякнет.

В Болдине проходил фестиваль «Живое слово», организованный известной тележурналисткой и продюсером Ниной Зверевой; ребята из региональных компаний съехались сюда, чтобы… чтобы что? Формально говоря, чтобы обсудить проблему языка современных медиа и выправить положение; при этом понятно, что за два-три дня ничего ты не выправишь, и за два-три года, а может, и за два-три десятилетия. Как изъяснялись наши политики на особом наречии, требующем сурдоперевода, так и будут изъясняться впредь (характерный пример: комментируя закон о защите языка, парламентарий бойко выговаривает следующую абракадабру: «Мы руководствовались желанием ввести четкие механизмы, регламентирующие последствия при нарушении государственного языка»). Как барабанили телерепортеры, выходя в прямой эфир: «буквально только что… буквально пять минут назад… буквально этим утром…», так и будут барабанить. Как путали радийщики «одеть» и «надеть», как делали газетчики по сто сорок ошибок в ста двадцати словах, так и будут. Про язык любимого Интернета вообще умолчим; отдельная песня.

Что же, затея Зверевой бесполезна? Как любил говаривать большой ценитель сложных языковых оборотов Егор Тимурович Гайдар, отнюдь. Когда исчезают империи, остается тяжелый осадок и у жителей метрополии, и у граждан колоний. У первых как будто что-то страшно важное отняли, вторым как будто что-то страшно важное не дали. Оставшись один на один со своей исторической судьбой, и те и другие начинают подсознательно – и при том лихорадочно – искать замену отнятому или недоданному. Как правило, находят в обостренном национализме. Первые раздраженно шипят: ах, вы от нас сбежали, чурки поганые? Не нравимся мы вам? Зато мы сами себе очень нравимся; вот какие мы! Вторые возмущенно отзываются: так вы наконец-то слезли с нашей шеи? Мы сейчас покажем городу и миру, как славно могли бы все эти годы жить без оккупантов; а ваши сородичи, оставшиеся на нашей территории, на своей шкуре почувствуют, что значит быть национальным меньшинством! Геть.

Неумеренные либералы тут же начинают бороться с болезненными проявлениями молодого, жгучего национального чувства и проповедовать всяческую дружбу народов и этнический нейтралитет. Все равны, все хороши, все приятные, смуглявенькие такие. Неумеренные державники, напротив того, охотно подливают масло в огонь: давайте, ребяты, вспомните о своих корнях, с кем воевали ваши предки, кого они мордой об стол возили, да любой забор в вашей деревне старше американской демократии, есть чем гордиться. С двух сторон те и другие сдавливают и без того уже помутненное национальное чувство, возгоняют его; одни – сражаясь с неизбежным и вызывая отторжение, вторые – доводя ситуацию до опасной черты, за которой кровь и катастрофа всеобщей ненависти. Примеры приводить не стану; они и так у всех на слуху, дня не проходит, чтобы новый случай насилия не был описан в газетах и показан по «ящику».

Вывод. После распада империи обществу нужно предложить обеззараженный, дистиллированный национализм. Национализм любви к своему без ненависти к чужому. Национализм радости. Такой национализм, которым пропитано общеизвестное тургеневское стихотворение в прозе о русском языке; затасканное до такой степени, что и цитировать его почти неприлично, оно тем не менее содержит в себе формулу национального чувства, сосредоточенного на любви к языку, на восхищении его возможностями, его красотой и силой.

Все рассуждения насчет того, что в демократическом обществе нет инструментов мирного насаждения каких бы то ни было идеологических мифов, в том числе языковых; что кончилось время, когда избранное сословие интеллигенции обладало повышенными моральными правами и потому могло проповедовать, могло следить за чистотой языка и проч. – все эти рассуждения разбиваются о нашу ежедневную практику. Во-первых, и при демократии есть такие инструменты. Во-вторых, где вы демократию вокруг себя видели? В-третьих, сословие, вольно распоряжающееся судьбами языка, есть. Как раз те самые журналисты, которые – пускай не по чину, по воле исторической судьбы – заняли в нашем медийном мире то место всеобщего учителя, которое когда-то занимала интеллигенция. Учителя этого самого неплохо было бы как следует выучить; но деваться некуда – и таких фестивалей, как в Болдино, должно быть много. И таких проектов, как «Русская премия» (премия писателям, живущим в сопредельных странах и сохраняющих верность русскому языку), должно быть немало. А самое существенное: должно быть дано государственное задание школе, этой главной идеологической мясорубке: сосредоточиться на русском языке, сакрализовать его. И для начала преодолеть всеобщую безграмотность.

Мы не первые, кто переживает постимперский синдром; и Англия, и Франция сохранили языковое влияние на мир, утратив влияние военное и политическое; и английская Букеровская премия, и практика франкофонии – все это примеры успешной политики языкового национализма, в котором локализуется национальное чувство и восполняется чувство утраты. Надо идти тем же путем. Возводить язык в степень идеологическую и почти религиозную. Иначе придется повторять то определение, какое дал языку бессмертный языковой националист Владимир Даль. Язык – мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки к зубам пищи, для распознания вкуса ея, а также для словесной речи или у животных для отдельных звуков.

Порномасштабная война

На неделе между 2 и 8 октября. – 7 октября была убита Анна Политковская. – В тот же день Путину исполнилось 55 лет. – На блокаду штаба российских миротворцев в Тбилиси, обвиненных в терроре и поддержке Южной Осетии, Россия ответила блокадой Грузии; авиасообщение прекращено, грузинский бизнес под тотальным подозрением, грузин без визы высылают из страны.

Что происходит в Грузии? Ответить на этот вопрос – значит понять, что происходит в России.

Но сначала одна существенная оговорка. Насчет товарища Саака… ах, какого товарища. Молодому вождю кое-что удалось сделать для своей страны; он сдул политическую труху с мятежного Батуми, вытравил за пределы страны обнаглевшего Аслана Абашидзе и не допустил в нее отмороженного Игоря Гиоргадзе. Однако чем дальше, тем больше неадекватная власть Саакашвили припахивает гамсахурдианством, дешевой смесью театральщины, авантюризма, мелочности, недальновидности и самовлюбленности, чреватой манией преследования. Непонятная смерть Зураба Жвании, единственного по-настоящему сильного конкурента; повальные аресты среди оппозиции; постоянное провоцирование и без того взвинченных лидеров Абхазии и Южной Осетии; хамство, прикрытое лисьей улыбкой, в отношении России; не просто задержание подозреваемых военных, но вооруженное оцепление российского штаба в Тбилиси – все это звенья одной цепи. Цепи нарастающих ошибок Саакашвили, которые ведут Грузию в полный политический тупик, в историческое болото, из которого, боюсь, даже НАТО не вытащит.

И поэтому я – как гражданин, как наблюдатель – готов был бы поддержать любые разумно-жесткие ответные меры на грузинскую провокацию. Ответное задержание шпионов (реальных или вымышленных – не имеет значения). В удвоенном и даже утроенном размере: вы нам четверых арестованных – мы вам двенадцать высланных. Отзыв посла для консультаций. Резолюцию Совбеза или хотя бы заявление генсека ООН. Если есть подозрение, что кто-то из грузинского политического бомонда ведет свои финансовые дела в России, прямо или через посредников, то замораживание счетов, приостановка платежей. Мало? Ну, уж сколько можем – без нанесения рикошетного удара по самим себе.

Но все, что началось на прошлой неделе, а продолжилось на этой, имеет к государству Грузия все меньше отношения. И все больше отношения к государству Россия.

Эвакуированы сотрудники посольства, как если бы Тбилиси был Сайгоном; прекращено авиасообщение, как если бы Грузия была Сомали; отменена выдача виз – всем, даже по гуманитарным соображениям; детей граждан Грузии велено отчислить из русской школы при посольстве; внезапно выяснилось, что московские казино принадлежат грузинским авторитетам; что грузинский культурный центр не соблюдает гигиену, а грузинские рестораны не платят налоги. Даже банду грузинских киллеров – и ту внезапно обнаружили и арестовали; спасибо наглому Саакашвили – если бы не дал идиотскую команду окружить наш штаб, гуляли бы киллеры на свободе…

Неумеренные либералы комментируют эту ситуацию вполне гуманистически; жаль бедного соседа, что ж мы его так; при чем тут добродушный Зураб Константинович Церетели, у которого имелись то ли акции казино «Кристалл», то ли право аренды… Но давайте рассуждать прямо и трезво. Грузины как-нибудь со своими проблемами разберутся. Это их дело, их забота – поддерживать ли обезумевшего Саакашвили, отказываться ли от ведения бизнеса на территории России, давить ли на своих политиков, чтобы были сговорчивей, кланяться ли Америке, чтобы спасла. Еще глупее – жалеть владельцев «Кристалла» и «Голден-паласа». Мы должны смотреть на происходящее с другой точки зрения, с иной позиции. Прошу прощения – с эгоистической. Каким образом реакция наших вождей на грузинскую провокацию скажется на нашей собственной судьбе. К каким переменам во внутреннем устройстве приведет. И уже исходя из этого давать оценку.

Первое, очевидное и не самое главное следствие принятых решений: разом поменялся расклад сил в так называемых элитах. Те, кто ставил на одного преемника, подвинулись; те, кто ставил на другого, оживились. Оживление их несколько наигранное, поскольку гарант Конституции тут же напомнил, что в доме только один хозяин, и все мы знаем, как его зовут. Я имею в виду сдвоенное путинское заявление: с одной стороны, грузинская государственность названа полутеррористической, с другой стороны, Россия продолжит выводить свои войска и закрывать базы в соответствии с договором. Последний шаг на пути к малой победоносной войне не сделан. И всем ясно, чье это персональное решение.

Второе следствие, тоже очевидное. Хотя и более существенное. Сила была продемонстрирована Грузии, а применена будет в России. Не военная. Политическая. Часть властных кланов позволила себе поиграть в американских киногероев (а случившееся куда больше походило на качественный голливудский боевик, нежели на реальную американскую политику, ссылаться на пример которой стало теперь модно). Грузинская игра слишком быстро закончилась, и теперь ее правила сами собой распространятся на российское поле.

Следствие третье. Дана отмашка на полномасштабный передел легального и криминального рынков по всей стране. Жалеть грузинскую мафию как-то глупо, пусть она сама себя пожалеет. Но, во-первых, зачистка поля идет тотальная, мафию от немафии отличать никто не собирается; мирных грузинских торговцев просто разорят или обложат двойной данью. А во-вторых, если бы на место зачищенной мафии тут же явилась небесно-чистая, прозрачная, добросовестная рыночная система! Но ведь ничего подобного не будет, верно? Будет новый передел устоявшихся сфер влияния. Власть подвинет грузинские кланы, за их место начнут сражение азербайджанские, чеченские, коптевские, тамбовские, иные прочие группировки. Польется кровь. Да, не наша с вами. Вполне себе бандитская. Однако ж льющаяся кровь – всегда хороший довод, чтобы силовики упрочили позиции. См. пункт два.

Наконец, четвертое следствие. Самое тяжкое. Страна и так напряжена. Она искренне верит, что все идет хорошо, что народ и партия едины; при этом вокруг себя видит непорядок. И подсознательно ищет олицетворенного виновника собственных бед. Это происходит и безо всякой Грузии; но массовая политическая, милицейская, военная истерика по поводу грузинских дел действует на тлеющее раздражение как спиртовой раствор на разогретые угли. Уже полыхнуло в Кондопоге – задолго до всяких эвакуаций. Теперь степень риска возросла в разы. Нам все время твердят об оранжевом уровне опасности, а его давно пора повышать до коричневого.

Самое странное во всем этом, что перечисленные следствия формируют такую общественную среду, в которой неуютно находиться не только нам с вами, но и тем, кто принимает (по крайней мере, осуществляет) брутальные решения. Оттуда, из Тбилиси, идут сигналы к атаке, а здесь, в России, формируется запрос на другого вождя. Более крутого. Более отвязного. Уже рогозинские ролики, за которые «Родина» была снята с московских выборов, не кажутся чем-то из ряда вон выходящим… А такого вождя нынешняя элита предложить не сможет. Потому что слишком цивилизованна. Образованна. Осторожна. И богата.

Повторяю: мне лично не так уж и важно, как справится Грузия со своими бедами. Важно – как справимся мы со своими. Как несоразмерная реакция на саакашвилиевский маразм скажется на внутрироссийском соотношении сил. В политике не угол падения должен быть равен углу отражения, а угол отражения – углу падения. Иначе мы сами себя загоняем в пятый угол, из которого хорошего выхода нет.

Стреляли в Политковскую, целили в Путина, попали в нас

На неделе между 9 и 15 октября. – Путин в Дрездене прокомментировал убийство Политковской: власть в ее смерти не заинтересована, ее гибель нанесла ущерб гораздо больший, чем наносили публикации.

Прошу прощения, придется проявить сексизм. Многолетние наблюдения за женской языковой логикой привели к интересному наблюдению. На вопрос «зачем» женщины чаще всего отвечают «потому что». На вопрос «почему» – «для того чтобы». Неразличение причинности и целеполагания в данном случае принципиально и связано с особой языковой картиной мира; нет ни целей, ни причин, есть только мотивация поступка, который все равно будет совершен. Неважно, по какой причине. Необязательно знать, с какой целью.

Зато если вы спросите водителя-мужчину, как долго осталось ехать, он скажет: столько-то километров. А женщина за рулем сообщит: столько-то минут. Мужчина измеряет время пространством, женщина – пространство временем. И в данном случае она безупречно права; чтобы рассчитать свои действия после приезда, мы должны прикинуть оставшееся время пути; километры к нам и нашим действиям неприложимы.

Все это имеет самое непосредственное отношение к вопросу, который сейчас бурно обсуждается в обществе: кто убил Политковскую? С точки зрения следствия вопрос поставлен правильно. С точки зрения общества вопрос почти бессмысленный. Ну, предъявят вам сумасшедшего схинхеда, который имел к покойной такую личную неприязнь, такую личную неприязнь… Или обнаружат порученца беглого олигарха, очередного Михаила Каданева (это человек, который сел за убийство Юшенкова); кто-нибудь из нас помнит, как господин Каданев выглядит? Я лично вообще ни разу в жизни его не видел и надеюсь не увидеть никогда. А может, будет пойман отмороженный антикадыровец, который таким сложным путем хотел повредить чеченскому премьеру, только что отметившему свое тридцатилетие и получившему аттестат президентской зрелости. И что это объяснит? Нам-то куда важнее разобраться в том, зачем убили известную, но давно уже не слишком влиятельную журналистку, и сколько времени осталось всем нам до серьезного и почти уже неизбежного поворота современной российской истории.

Когда вопрос поставлен таким образом, кое-какие наносные версии убийства отсеиваются сами собой. Во-первых, очевидно, что жесткая публицистика Политковской была не причиной, а поводом для заказного преступления. Нравятся кому-то слова Путина, произнесенные в Дрездене, или нет, но по существу он прав: смерть Политковской нанесла куда больший ущерб действующей власти, чем наносили ее публикации последних лет. Они давно уже не вызывали той бурной общественной реакции, какая сопровождала их появление в девяностые и начале нулевых. Даже раздражения. Может быть, это плохо говорит об обществе, но это так, ничего тут не изменишь. Даже Михаил Леонтьев, и тот потерял интерес к облаиванию Политковской, а Леонтьев персонаж симптоматичный. Нервничали только кадыровцы; но эти законопослушные ребята в случае чего вполне могли обойтись без дополнительных трат на поездку в Москву и на командировочные; проблему Политковской они могли давно решить присущими им методами на своей территории, не залезая не чужую.

Во-вторых, приходится отмести и другую версию. Насчет заговора беглых олигархов. Не потому, что Березовский законопослушнее Кадырова, а потому, что он умеет считать ходы. Давайте договаривать до конца. Дело Политковской внешне напоминает дело Гонгадзе[7]. Но только внешне. Да, статьи Гонгадзе тоже были не причиной преступления, а только поводом столкнуть Кучму. Однако ж сюжет убийства Политковской никогда не приведет к такой развязке. Почему? потому что Россия не Украина, Путин не Кучма, и никаких внутренних оснований для управляемой оранжевой, тюльпановой, желтой, фиолетовой и серо-буро-малиновой революции в сегодняшней Москве нет. Что же до народных волнений, то гибель одной-единственной журналистки, даже столь принципиальной и смелой, никакого впечатления на массы не произведет. Политковская не Листьев, а 2006 год – не 1995-й. Зачем Березовскому вкладываться в рискованный проект (а в нашем гнилом мире убийство, увы, тоже стало проектом, со своим бизнес-планом, затратами на входе и дивидендами на выходе), не сулящий никакого выгодного ему результата?

Ничего не объяснит и третий вариант: Политковскую убил отмороженный патриот, мстящий за поругание русского народа. Даже если такого патриота поймают и заморозят обратно. Патриоты сами по себе действуют редко и до крайности непрофессионально; тут же работа (работа…) проделана вполне грамотно. Палач свое дело знал.

Попробуем зайти в проблему с другой стороны. Кто в данном случае проиграл больше всех – и почему? Если не брать в расчет близких и друзей (а кто же их, бедных, берет в расчет; тут ведь, дорогие мои, политика), то главный проигравший – гарант Конституции. Не только и не столько потому, что на Западе Путину будет объясняться еще сложнее. Не только и не столько потому, что будущая энциклопедическая статья о его правлении, внешне фантастически успешном, будет подпорчена еще одной мрачной строкой. Но прежде всего потому, что кто-то незримый напомнил главе государства, что все решения контролировать невозможно даже при рейтинге 70 процентов; что его мечта об уходе в 2008 году на вершине успеха и славы находится под постоянной угрозой, поскольку тонкий покров стабильности, накинутый им на Россию, все равно что тонкая корка льда над незамерзающим болотом. И поскольку есть внутренние силы, способные послать черный подарок ко дню рождения человеку, облеченному почти царской властью: не будем забывать, что Политковскую убили в день рождения Путина.

Мы не знаем и вряд ли узнаем, кто, как и в какой форме принимал это жуткое решение; более того: оно могло заключаться – и скорее всего заключалось – не в прямом заказе на убийство Политковской, а в осознанной готовности закрыть глаза на чужой заказ, пропустить удар, не помешать врагу нанести удар по друзьям. Но это решение, несомненно, принималось. И если искать аналогии, то сравнивать убийство Политковской надо не с убийством Листьева и Холодова, а с убийством отца Александра Меня – при всей принципиальной несомасштабности этих фигур. В данном случае речь не о людях, а о схемах. Смерть Меня в 1990-м предшествовала Риге и Вильнюсу, а самое главное – предваряла Форос. Не буду развивать эту опасную мысль, но лично у меня никаких сомнений, что 7 октября 2006 года мы стали свидетелями стрельбы по скрытой цели сквозь явную мишень.

Фальстарт

На неделе между 16 и 22 октября. – Венгры отмечали 50-летний юбилей Венгерского восстания. – Путин снова общался с народом во время прямой телевизионной линии и поправлял ошибки губернаторов. Об антигрузинской истерии речи не было.

О чем пишут утренние бернские газеты? Учитель некой швейцарской школы запрещает своим ученикам носить значки с изображением национального флага, чтобы не задевать чувства детей-мигрантов. Политкорректный дурак! – восклицает в сердцах российский наблюдатель и разворачивает свежие выпуски отечественной прессы. Антигрузинская кампания постепенно сходит на нет, но непоправимое уже произошло: от тяжелейшего приступа астмы по дороге в аэропорт погиб депортируемый строитель. И никакое сладостное вранье (оказывается, наш нежный спецназ за свои деньги купил ему лекарство…) не отменит страшного факта: городу и миру продемонстрировано отношение к инородцу как к скотине. В действие приведен маховик, который остановить так просто не удастся, хотя власти всячески стараются погасить массовую истерику; отмашка дана, и Правый Марш, вновь заявленный на 4 ноября, ситуацией непременно воспользуется. – Наблюдатель в огорчении бросает российские газеты на пол и включает телевизор.

А там на полном серьезе обсуждается, признавать ли независимость Абхазии уже сейчас (об этом просит Багапш) или все-таки подождать, пока Запад заявит о признании Косово и создаст прецедент. После чего руки у нас будут развязаны, и мы запросто признаем Абхазию вкупе с Осетией. Так считают умеренные державники. Нет! – возражают им державники неумеренные. – Сколько ж мы будем зависеть от Запада в принятии своих решений; давно пора отказаться от практики ожидания чужих прецедентов и создавать свои. – Что же это вы хотите сказать? – ехидно спрашивают умеренные. Мы сами, своими руками породим ситуацию, при которой у наших братьев сербов легально отберут Косово и будут при этом ссылаться на нас? А мы даже обругать натовцев не сможем? Давайте-ка лучше наберемся терпения и воспользуемся косовским сценарием по принципу «с волками жить – по волчьи выть»; дескать, мы не хотели выпускать джинна, не желали начинать новый территориальный передел мира, но джинн все равно вылез, так что чего уж теперь.

И так вот они спорят между собою, наши дальнозоркие политические мыслители, и совершенно не обращают внимания на то, что творится у них под носом. А под носом у них творится то, что г-н Саакашвили спит и видит, как бы поскорее спровоцировать военный конфликт с мятежными территориями, чтобы успеть разобраться с ними до начала официальных процедур вступления Грузии в НАТО; г-ну Саакашвили позарез необходимо предъявить американцам внешний, не им порожденный повод для внутренней агрессии; ему нужно свое показательное анти-Косово. И на роль поставщика этого повода он выбрал нас. Спровоцировал на бурную неадекватную реакцию военных и чекистов, просчитал фашизоидную тактику чиновничества и милиции, получил наглядный пример вражды и расизма. И свою игру на сегодняшний день – выиграл.

Что же до наших саакашвилей, то они проиграли. То есть счастливчики, кому непосредственно поручено разбираться с грузинскими владельцами казино, рынков, но также хинкальных, парикмахерских и проч., несомненно, выиграли. В ближайшем Подмосковье цена хорошей земли теперь обязательно вырастет в цене, и нелегальные грузинские строители получат неплохие заказы на возведение особнячков; за последний месяц у нас явно стало на десяток-другой миллионеров больше. И криминальные грузинские авторитеты при этом тоже никуда не делись, вот что интересно. Просто стали чуть-чуть беднее. А вот общая атмосфера ухудшилась несомненно, и эта атмосфера угрожает российским вождям сильнее, чем подданным. Потому что формирует запрос на другую элиту. Более крутую, жесткую, националистичную, антизападную. А наши многочисленные руководители разных уровней и званий, они же не хотят, чтобы их на Запад перестали пускать. Они же менее решительны, чем т. Лукашенко. Они же транснациональными корпорациями хотят владеть и управлять.

Впрочем, в то же самое время они хотят бряцать оружием, присоединять Абхазию и Осетию, меряться размерами полномочий с европейскими и американскими конкурентами. И поэтому воспринимают провокацию Саакашвили как самый настоящий подарок. Он мечтал, чтобы ему дали внешний повод навести внутренний порядок, а наши мечтали, чтобы им подарили внешнюю причину для усиления внутреннего беспорядка. Ведь если не создать сейчас массовый антигрузинский комплекс, не породить у толпы ощущение, что Грузия, которую не так легко разыскать на мелкой карте, – это реальный мощный враг, то завтра, когда придет пора признавать Цхвинвал и Сухуми, народ не поймет, зачем нам это нужно. А нужно, уважаемый народ, для того, чтобы эти жадные грузины, отравившие наших детей боржоми, а нас вином, заткнулись. Ясно? Ясно!

Нет, не ясно. То есть почему мы враждуем и будем враждовать с режимом Саакашвили, очень даже понятно; когда тебе хамят и гадят на каждом шагу, поневоле начнешь отвечать санкциями. А вот зачем нам нужны Абхазия с Осетией – сколько ни ищу ответа, найти не могу. Вместо этого умные политологи и однозначные военные начинают с пеной у губ доказывать: имеем право, союзный договор 1991 года предусматривал возможность выхода автономий, и т. д. и т. п. Не спорю, наверное, имеем право. Но зачем? Стоят ли Абхазия и Осетия того, чтобы заражать родную страну массовой ксенофобией? Стоят ли они того, чтобы окончательно разрывать политический союз с Западом в то самое время, как обнаружились реальные всеобщие враги, проявились реальные всеобщие проблемы: неподконтрольное распространение ядерного оружия, северокорейский бунт против мирового сообщества? Стоят ли они того примера, который мы подадим нашим собственным автономиям: можно вырываться из пределов единого государства, рано или поздно тебя признают, главное – не сдаваться. И, наконец, стоят ли они того, чтобы мы – ради обладания прецедентом – предавали сербов, у которых отнимают историческую прародину, Косово? Может, лучше до конца стоять на своем? Государственное тело нельзя разымать никому.

Каждый из нас может быть человеком сколь угодно компромиссным и робким. Не желающим ссориться. Не любящим расходиться с общим мнением. Но есть граница компромисса, которую лучше не переходить. Эта граница – завтрашняя судьба наших детей. Все, что способствует или хотя бы не вредит этой судьбе, хорошо или, по крайней мере, приемлемо. Все, что не способствует, – вредно. Зачем нашим детям Абхазия и Осетия, решительно не понимаю. Еще хуже для них самоизоляция и национальная истерика вместо ясного и радостного патриотизма, основанного на любви к своему, а не на ненависти к чужому.

Хождение за три года

На неделе между 23 и 29 октября. – Рекордное количество россиян отравилось суррогатным алкоголем; некоторые губернаторы заговорили о спланированной акции. – Но главным на неделе было не событие, а воспоминание.

Три года назад, 25 октября 2003-го, радио сообщило (а позже неохотно подтвердил телевизор), что по пути в Омск в собственном самолете задержан владелец заводов, газет, пароходов гражданин Ходорковский М. Б. Получил завязку один из самых острых и самых драматичных сюжетов современности; кульминации он, кажется, достиг в момент вынесения приговора, а развязки мы пока не дождались. Финал открыт.

Обсуждение сюжета было по преимуществу сентиментальным; защитники МБХ настаивали на том, что он очень хороший, противники обиженно уверяли, что очень плохой; в сентиментальные тона были окрашены даже рациональные доводы: власть ведет себя безжалостно! а зачем он старушек обижал? Между тем применительно к жизни крупных людей вопрос «хороший или плохой» однозначного ответа не имеет; власть иногда обязана быть безжалостной, а иной раз не имеет на то никакого исторического права; люди, по доброй воле вторгающиеся в исторический процесс, претендующие на роль ключевых ее деятелей, внутренне должны быть всегда готовы к победе и проигрышу; смысл некоторых событий выявляется задним числом, из обратной политической перспективы. К чему привело, тем и было.

Сейчас, по прошествии трех лет, можно остудить свой собственный пыл и задуматься прежде всего о том, чем и как наше общество оплатило решение (безусловно, историческое) арестовать Ходорковского, отобрать у него все бизнесы и упрятать в лагерь до конца четвертого срока. Собственно, это вечная проблема политики: какова цена разменной монеты. По номиналу – и по рыночной стоимости. А в том, что МБХ стал именно разменной монетой, не сомневается, по-моему, никто. Ни друзья, ни враги. Если уж сажать за отступления от экономического закона в 90-е, то владельцев почти всех крупных капиталов. Или никого. Или только тех, кто реально наживался на полномасштабной крови. Но до них не добраться; они почему-то отпущены за пределы нашей многострадальной родины вместе со всеми своими деньгами. А МБХ – вот он. Здесь. Орел или решка?

Так вот, сначала про положительное. После 25 октября 2003 года крупный бизнес стремительно теряет свои отмороженные привычки и становится гораздо законопослушнее. За ним потянулся средний и мелкий; стало ясно, что налоги лучше слегка переплатить, чем недоплатить, что зарплату необходимо перечислять на карточку, в «белую», а не выдавать в конверте; что государство – это не бумажная фикция, а реальная сила. Олигархический период российской истории завершен. Правда, нет полной уверенности, что это не случилось бы безо всякого ареста и приговора; к тому же самому результату неумолимо вела внутренняя логика исторического процесса; путь был бы дольше, но не всегда прямая лучше кривой – иной раз необходимо обогнуть провалы.

Теперь про нейтральное. Многие наблюдатели опасались, что решение об аресте непоправимо нарушит баланс власти, что силовики окончательно возьмут верх над условными кремлевскими либералами, а неформальный договор между членами прежней «семьи» и новыми «питерскими» прикажет долго жить – и вместе с ним прикажет долго жить относительная стабильность. Ошибочка вышла. Арест баланса не нарушил, по крайней мере не нарушил непоправимо; некоторые потери понесла «семья», несколько видных ее представителей ушли в отставку, но отряд не заметил потери бойца и яблочко-песню допел до конца. А потом, когда понадобилось, единоличный обладатель верховных полномочий всех расставил по местам; где теперь мужественный генпрокурор, до которого так тяжело было дозвониться[8] и который был готов уйти в отставку, если Ходорковского не арестуют?[9] Правильно, в кресле министра юстиции.

Ну, а теперь про плохое. 25 октября 2003 года пришлось выбирать между арестом персонального врага и запуском давно запланированной судебной реформы. Потому что какая может быть реформа, какая чистка коррумпированных рядов, какая демократизация, если нужно продемонстрировать городу и миру полную и тотальную управляемость состязательного процесса? Просто если раньше, в ненавистные новым элитам 90-е, главным рычагом судебного управления были олигархические деньги, то теперь стал административный звонок; причем власть, собиравшаяся бороться с разложением судейского сословия, обречена была опереться на самых разложившихся: судья, свободный от компромата, свободен и в своих вердиктах. Хуже того, страшнее того; была запущена машина, которая затягивает в свои зубцы и шестеренки всех подряд, хозяев и порученцев, мужчин и женщин. Приговор Ходорковскому и Лебедеву подлежит хоть какому-то обсуждению; приговоры бывшему и. о. управделами «ЮКОСа» (14 лет) и замначальника юридического управления (7 лет) обсуждаться при наличии здравого ума и трезвой памяти вообще не могут. Беспредел.

Далее. Вместо необходимой и неизбежной легитимации собственности, приобретенной в бурный период раннего русского капитала, легитимации, без которой дальнейшее развитие страны невозможно, начался новый неостановимый передел. Залоговые аукционы были сомнительны? Так сделайте, чтобы общество согласилось с их последствиями, договоритесь с владельцами о политической цене возмещения – и тут уж используйте какие хотите механизмы давления. Нет; вместо этого на глазах у восхищенной публики был уничтожен «ЮКОС», а самые лакомые кусочки выковыривали так беззастенчиво, как даже участники залоговых аукционов себе не позволяли делать. Во всяком случае, никто из них не получал личный кредит в полтора миллиарда долларов у Сбербанка – в воскресенье и не регистрировал подставную компанию по адресу тверской рюмочной – как это было во время аукциона по продаже «Юганскнефтегаза».

А после… после как раз и произошел раскол в элитах. Не из-за какого-то там Ходорковского. А из-за вполне конкретной собственности в особо крупных размерах. Силовики сразу стали тянуть одеяло на себя; так называемые либералы остались ни с чем. Они надеялись достроить «Газпром» «Роснефтью», переварившей «Юганскнефтегаз»; не тут-то было: силовики ни в какой «Газпром» не пошли и начали готовить спешную приватизацию «Роснефти». Нетрудно догадаться, с какой целью и в чью пользу. Либералам пришлось в срочном порядке покупать у товарища Абрамовича «Сибнефть»… Точнее, у тех товарищей, по чьему поручению Абрамович «Сибнефтью» совладел. Среди прочего, у Березовского. И друга его Бадри Патаркацишвили. Стоило ли ломать Ходорковского, чтобы в итоге платить Березовскому? Сомневаюсь. И думаю, что не я один.

Не буду говорить о том, что после такого беззастенчивого передела новые силовые приватизаторы попали в ловушку, которую сами же себе и расставили. Они не могут позволить себе потерять власть. Без нее у них отберут то, что они отобрали у других с ее помощью. Поэтому Путин постоянно говорит о том, что на третий срок не пойдет, а они делали, делают и будут делать все, чтобы он остался. Чтобы – как честный человек и офицер – не смог позволить себе уйти. То есть постепенно и постоянно расшатывают внутреннюю и внешнюю ситуацию.

Не везет нам с 25 октября. Причем уже не в первый раз.

От русского марша к русской любви

На неделе между 30 октября и 5 ноября. – Саддам Хусейн приговорен в Багдаде к смертной казни. – Комитет Госдумы по строительству предложил отменить пороговую явку избирателей. – В Москве планировался Русский марш, но был отменен в последнюю секунду.

Вечный сюжет. Власть хотела как лучше. Переменила советский праздник Седьмого ноября на русское торжество ноября Четвертого. Но наполнить новым смыслом не успела (может быть, и не могла, однако то вопрос отдельный). Произошел типичный перехват темы; старую дату тут же начали насыщать новыми смыслами отмороженные националисты; некоторые из них действительно радели об отечестве, но большинство срывалось в беспримесный нацизм. Долой Европу! долой инородцев! долой, долой, долой! А что не долой? что – даешь? Даешь Россию для русских. Уже в прошлом году Четвертое ноября с трудом удержалось на грани скандала; показывать по телевизору бурное шествие крайне правых было не велено, но слова из песни не выкинешь. На экране почти ничего не было, но в жизни-то было!

Нынешней осенью ситуация обострилась еще сильнее. Шествие Русского марша неизбежно наложилось бы на фон Кондопоги, на антигрузинскую истерику, которой обернулся конфликт с правительством Саакашвили, на калмыцкие дела; запрещать было страшно, разрешать невозможно. Тупик. Несчастные московские правители, в ведении которых находится марш, всячески тянули и лавировали; в конце концов стало ясно, что отступать дальше некуда. Лужкову пришлось наложить вето, выйти в эфир и взять ответственность за объявленный вердикт на себя. За что ответственность? За то, что марш все равно попытаются провести. И за то, что сопротивление маршевиков придется жестко подавить. Такими вот политическими радостями обернулся день, который должен был стать символом национального согласия, исторического примирения.

Не хочется повторяться и вновь напоминать об идейном вакууме нынешнего режима, о менеджерском прагматизме, возведенном в опасную степень. Писать о том, что постмодернистская стилизация общенациональных ценностей, не имеющих реального общественного значения, неизбежно ведет к карстовым пустотам смысла и гарантированным провалам внутренней и внешней политики. Говорить о закономерности полученного результата: ничем другим эксперимент с Четвертым ноября в нынешних исторических обстоятельствах обернуться и не мог. Но сколько можно повторять одно и то же? Ничего же от этого не меняется, только сотрясаем воздух. Лучше скажем о другом. И о других.

Кто сегодня противостоит Правому маршу? Правильно, власть. Но мы же договорились, что она – если говорить не об отдельных людях, а о системе в целом – идеологически никакомыслящая; шествие запрещено ею не столько потому, что нацизм гнусен, сколько потому, что марш общественно опасен. Может привести к беспорядкам. Особенно после всех памятных неприятностей на национальной почве. Риски надо минимизировать; ну-ка, Лужков, покажи им. Лужков показал. Но это никакое не противостояние; это обычная санация общественного порядка. А кто же именно противостоит крайне правым, то есть твердо стоит против? Кто и на каких основаниях отвечает маршевикам «нацизм не пройдет»? Правильно, левые активисты. Для которых Четвертое ноября не торжество, поскольку русское, а Седьмое вполне себе праздник, поскольку советский. Национализму нет, потому что коммунизму – да. От уродства нас обороняет безумие, а от безумия – уродство. Два минуса готовы сойтись на московских улицах и площадях в ближайшую субботу; но минус на минус в истории никогда не дает плюс.

Некому поддерживать ровное горение здорового патриотического чувства, которое заключено прежде всего (если не исключительно) в любви к своему, а не в патологической ненависти к чужому. Здоровое патриотическое чувство не помешает обличать русский фашизм – если он есть, но никогда не позволит уравнять в правах обостренную любовь к отечеству, его истории, культуре, языку – и агрессивный национализм. Как это делают левые.

Для здорового патриотического чувства русский нацизм гораздо худший враг, чем для новых левых. Потому что дискредитирует саму мысль о нормальности национальной гордости, которую не следует путать с гордыней. И отвлекает общественные силы от решения куда более насущных задач. Есть, например, такая важная патриотическая задача, как защита ключевых школьных предметов – языка и литературы – от постоянных технократических попыток понизить их статус, урезать количественно. Последняя попытка предпринята только что: в недрах Департамента государственной политики и нормативно-правового регулирования в сфере образования подготовлен проект документа, согласно которому выпускное сочинение перестает быть обязательным предметом. То есть, называя вещи своими именами, читать русскую классику школьнику не нужно. Достаточно ознакомиться с краткими пересказами сюжетов. Между тем именно через преподавание родного языка и родной словесности самовоспроизводится основа национальной традиции, транслируется сгусток смыслов, питающих эту вот цивилизацию, выделяющих ее из ряда других – и в то же время адаптирующих к общемировым ценностям.

Объединиться для защиты родной словесности куда полезней и куда разумней, чем объединяться за или против Правого марша. Потому что любовь к русскому началу здоровей и ненависти крайне правых к инородцам, и ненависти крайне левых к этой ненависти. И если мы сумеем объединиться на такой почве, вопрос о том, что делать с Четвертым ноября, отпадет сам собой. Ничего не делать. Читать «Бориса Годунова» и «Юрия Милославского» – хорошие книжки про времена Смуты! – и думать над ними как следует.

Непрочитанный Солженицын

На неделе между 6 и 12 ноября. – Солженицын выпустил первый том своего прижизненного Полного собрания.

На этой неделе прошла пресс-конференция, во время которой публике показали ролик с обращением Солженицына к читателям, объявили о начале выхода тридцатитомного собрания сочинений русского классика и даже предъявили первые три тома. Ранняя проза и «Август Четырнадцатого». Тираж характерный. Три тысячи экземпляров. Издатели не могут позволить себе роскошь быть альтруистами и романтиками; они ориентируются на ближайший спрос. Потом, разумеется, будут допечатки; но стартовая отметка весьма и весьма характерна. И если применительно к малой прозе она не кажется ужасающей – в конце концов, «Один день Ивана Денисовича» и рассказы входят в школьную программу, переиздавались в последние годы множество раз, – то касательно «Августа» ставим жирный знак вопроса. Потому что подчеркнуто русский, на чей-то радикальный взгляд даже националистический писатель Солженицын своей эпопеей «Красное колесо» вводит нас, наше историческое мышление в европейские рамки, встраивает в мировую традицию. А продвинутый читатель воротит нос и говорит: несовременно, неглобально, узко.

Весь сопредельный мир твердо стоит на том, что XX век подорвался на двух мировых войнах. Вторая была масштабнее и страшнее, но первая метафизичнее и ужаснее, поскольку не просто убила «миллионы задешево», но разрушила все представления европейцев о добре и зле, о допустимом и невозможном, о религиозно оправданном и безбожном. Именно ее газовые атаки, ее вселенский охват потрясли сознание цивилизованного мира и открыли путь к последующим катастрофам. От Октябрьского переворота, который сгнобил русскую жизнь, до Второй мировой, которая смела все границы, отделявшие человека от зверя. Наше историческое образование, наша литературная традиция организованы таким образом, что мы почти все знаем про Вторую войну и почти ничего – про Первую. Нам понятно, какой удар по культуре и вере нанесли Освенцим и Дахау; мы прочли множество отличных романов о Великой Отечественной; мы с легкостию необыкновенной готовы вослед Ханне Арендт обсуждать бессмысленный вопрос, возможна ли поэзия после холокоста (возможна: «Стихи из романа» Пастернак написал после). Но понять, ощутить эффект землетрясения, произведенный Первой мировой, мы до сих пор не в состоянии.

Когда-то что-то про это писал Ремарк. Но кто же сейчас перечитывает Ремарка? Когда-то что-то мы слышали про добровольческий подвиг поэта Шарля Пеги. Но какой тираж у стихотворений Пеги? Когда-то что-то мы переписывали в свои тетради из неизданного Мандельштама. Но потом умные люди нам объяснили, что «Стихи о неизвестном солдате» в той же мере философский реквием, в какой публицистическая агитка, и мы успокоились. А тем, кто вообще ничего не переписывал и не слышал, и успокаиваться было необязательно. Потому что они и так не особенно нервничали. В их картине мира Первая мировая с самого начала была потеснена событиями Гражданской, глобальная причина – отдаленными следствиями, мировой катаклизм – внутренним его отголоском. Фильм Бондарчуков «Тихий Дон», воссозданный из небытия и только что показанный по Первому каналу, не так кошмарен, как про то пишут кинокритики, но и не слишком хорош; однако он мог быть совсем ужасным – и его все равно бы смотрели. Поскольку тема рифмуется с массовыми историческими представлениями: ключевые события XX столетия – это Гражданская, Великая Отечественная и главная геополитическая катастрофа века, распад СССР. Насчет Великой Отечественной спорить не приходится; но все остальное – проявление хронологической близорукости, к которой людей упорно готовили школа, советская литература, кино.

И вот появляется сочинение смешанного художественно-публицистического жанра, где все наконец-то ставится на свои законные исторические места. Вот – начало мирового процесса, момент зарождения смерча над бескрайней водной гладью. Вот расширяющаяся воронка, вот цунами. Вот внутреннее пространство России, почва, подточенная революционными червями и опустошенная безвольной властью. Вот самые обычные люди, от которых Бог, история и совесть требуют величия и подвига. Вот проблема индивидуальной человеческой воли и надличного Промысла, случая и закономерности… Первая мировая предстает истоком всех неисчислимых бед, но и всех немыслимых озарений, которые предстоят русскому человеку – и превратят его в непосредственного участника мировой истории. Подчеркиваю: не в песчинку, а в участника. Не в провинциального наблюдателя, а в центрового героя. А дальше, за горизонтом, там и революция, и Сталин, но также и Великая Отечественная…

Появиться-то оно появляется, но почему же все-таки три тысячи, а? Говорят, Солженицына читать трудно. Может быть, и трудно. Хотя уж точно, что не труднее, чем любого серьезного писателя XXI века. Между прочим, «Двести лет вместе», солженицынский двухтомник про совместную имперскую жизнь евреев и русских, написан ничуть не легче, нежели «Красное Колесо». То есть с нормальным для современной литературы языковым сдвигом, с обнажением приема, с привлечением внехудожественных пластов повествования, с огромным удельным весом документа. А спрос на двухтомник был, и колоссальный. Книга продавалась даже в аэропортах, где выставляют только самый ходовой товар. Значит, дело не в сложности. А в наличии и отсутствии интереса. К теме, к проблеме, к эпохе. Про евреев оно понятно; тема размята традицией, к ней массовый читатель приучен, как собачка Павлова к работе красной лампочки. Включили – слюнка течет. А про Первую мировую, про вселенскую катастрофу и русскую боль, это, как сейчас принято говорить, нам лениво.

Ну, лениво так лениво. Хотим остаться на смысловой обочине современности – позволим себе роскошь не понимать истинных исторических пропорций XX столетия. К сожалению, верно и обратное. Хотим довольствоваться привычным образом усеченного мира, редуцированной истории, значит, позволяем себе роскошь не понимать, что творится вокруг нас, здесь и сейчас. Какие узелки завязываются, какие колеса начинают вращение, какой смерч зарождается в мировом океане, на какой вызов нам предстоит отвечать.

Клиника

На неделе между 13 и 19 ноября. – Прошли выборы в непризнанной республике Абхазия; в республике проживает от 30 до 50 тысяч человек; в выборах приняло участие 100 тысяч. – Впервые в новейшей российской истории арестована группа чиновников Фонда обязательного медицинского страхования, отвечавших за бесплатные лекарства.

История, приключившаяся с Фондом обязательного медицинского страхования, характерна во всех отношениях.

Во-первых, результат был заранее известен всем участникам процесса. И тем, кто собирался красть, и тем, кто собирался бороться с ворами, и тем, кто выходил на улицы, протестуя против монетизации льгот, и тем, кто тихо сидел в кабинетах и думал, что делать и с первыми, и со вторыми, и с третьими. Когда вы размениваете льготы на деньги, но сохраняете сложную многоступенчатую систему распределения, в которой одни получают наличными, другие безналичными, третьи не знают, что выбирать между наличными и безналичными можно лишь раз в год и если ошибетесь, никто вам уже не поможет, – когда вы делаете это, то по определению загоняете ситуацию в бюрократический тупик, из которого попросту нету другого выхода, кроме как через тотальную коррупцию в тюрьму. Спрашивается, зачем было делать? Ответ: а мы пскопские, нам все равно, что работать, что не работать; не работать, оно даже лучше.

Во-вторых, заранее было известно и другое. Что в случае (точнее сказать, в момент) неизбежной неудачи эксперимента нужно будет найти стрелочника и предъявить его возмущенной публике. Причем искать и предъявлять будут представители той самой думской силы, которая прописала обществу недоброкачественную, недодуманную, сырую монетизацию. Например, видный борец за народную справедливость т. Хинштейн. Чтобы не тратить на предстоящий поиск лишнее время, не отвлекать товарищей по партии от основной работы по сбору компромата, провальное коррупционное дело следовало поручить человеку, шкурно заинтересованному в провале. То есть в госзаказе на бесплатные (читай: сверхдорогие) лекарства. Такой человек был найден; его даже не искали – он сам нашелся. Отец-основатель страховой медицины в России, поставщик лекарств и куратор посреднических компаний. Фамилия – Зурабов.

Третье. И самое интересное. Одна и та же государственная сила давала отмашку на выстраивание двусмысленной модели денежно-льготного дотирования лекарств и на запуск национального проекта «Здравоохранение». Чтобы многострадальному куратору проекта Д. А. Медведеву служба медом не казалась и на всякое его бюджетное действие тут же находилось мафиозное противодействие. Он зарплаты врачам пробует поднять, а Минздрав тут же предупреждает врачей: не выписывайте хорошие лекарства, выписывайте дорогие. Он очереди в поликлиниках пытается сократить, а Минздрав говорит больным: побегайте тут за новыми рецептами. Хорошая, правильная модель; в политике она называется система сдержек и противовесов, а в сказке Чуковского называлась Тянитолкай. Все мышцы напряжены, ноги приподнимаются, движения нет.

В-четвертых, кровососущим из Минздрава осознанно позволяют делиться с друзьями и товарищами, вызывая народное раздражение. Поскольку тем самым они это раздражение локализуют; как некие политические пиявки, отсасывают из электората дурную кровь, принимают эмоциональный удар на себя. А как только через год страну затрясет выборная лихорадка, неугодных министров-капиталистов можно будет и снять, и разжаловать, их ближайших сподвижников попросту посадить. Подействует на массовое сознание как спасительная сыворотка; рецепт выписан давно, осталось оплатить счет (из бюджета) и поставить треугольную печать.

И еще. Тема борьбы с коррупцией станет главным козырем путинского преемника. Кто бы им ни стал. Недаром накануне скандала с ФОМСом Сергей Борисович Иванов объявил о запрете военным тыловикам участвовать в распределении заказов на поставки в армию. А сразу после скандала Дмитрий Анатольевич Медведев с явным облегчением прокомментировал случившееся и вынес моральный приговор всем: от фармацевтов до посредников, от страховщиков до здравоохранительных чиновников. Что же до Путина, то он провел совещание с прокурорами и высказался насчет совмещения интересов бизнеса и государевой службы.

Тема, вообще говоря, беспроигрышная. Но, помнится, году в 2000-м прозвучали здравые рассуждения о том, что нужно лишить чиновника разрешительных функций, оставив лишь регистрирующие; это и есть главный метод борьбы с коррупцией. Хорошие были слова.

Литвиненко: выборы начались

На неделе между 27 ноября и 3 декабря. – В ночь с четверга на пятницу в лондонской больнице скончался бывший сотрудник ФСБ, ближайший помощник Березовского, британский гражданин Александр Литвиненко. Считалось, что он отравлен неизвестным ядом; позже выяснится, что это был радиоактивный полоний-210; еще позже подозрение падет на бывших чекистов Лугового и Ковтуна; еще позже Англия заявит, что бывшими дело тут не ограничилось.

Когда пришло ошарашивающее известие о гибели Анны Политковской, мы высказали осторожное предположение, что журналистская деятельность покойной тут ни при чем. Как бы кто к этой деятельности ни относился. «Стреляли в Политковскую, целили в Путина, попали в нас» – так называлась колонка. Имелось в виду вот что. Начинается крупная и страшная политическая игра, в которой те или иные фигуры будут выступать в качестве разменных. Цель этой игры – отсечь Путина от Запада, сделать его неприемлемым партнером. Тем самым отрезать ему путь к отступлению. И затем либо (если за гибелью Анны стоит беглый олигарх Березовский) спровоцировать на череду «кучмовских» ошибок во внутренней политике, ведущую в революционный провал. Либо (если это сделал кто-то из своих, которые часто бывают хуже, чем чужие) вынудить остаться на третий срок вопреки очевидно и жестко заявленному намерению. Потому что во властных кланах давно уже образовалась группа, которая сверхпопулярного и неимпульсивного Путина отпустить не может. Из инстинкта самосохранения. Только он сможет гарантировать личную и экономическую безопасность людям и структурам, наворотившим всякого рода дел. Никому другому это будет не под силу.

Теперь мы вынуждены превратить осторожное предположение в определенный вывод. Выборы 2008 года начались. Политика, устраненная из публичной сферы, перекодированная в кабинетную борьбу кланов, как монада Лейбница, вернулась через окно. Только по пути она успела зарядиться грозовыми зарядами и теперь напоминает скорее шаровую молнию; лучше бы держаться подальше, да заранее не угадать, на кого падет очередной непредсказуемый удар. По существу, сформировалось три центра реальной силы (маргиналов в расчет не берем). Одни выступают за легальную и открытую передачу власти формально-демократическим путем от вождя к преемнику. Другие – за то, чтобы взорвать ситуацию в России изнутри и провалить Путина вместе с его преемником, осуществив «силовой перехват власти» (счастливое выражение лондонского обывателя Березовского). Третьи – за то, чтобы взорвать ситуацию вокруг России, а внутри – как следует усложнить, чтобы Путин никуда уйти не смог. Как офицер, не имеющий права бросать страну в трудную минуту. Как умный человек, понимающий, что за действия своего окружения (даже те действия, которые направлены против него лично) отвечать придется ему. Есть, конечно, и четвертые, для которых наилучший выход – реальные выборы, без преемников и назначенцев; но кто ж у них спросит. А средств навязать свою волю политическому классу у них пока нет.

И устранение Политковской в день рождения президента, перед поездкой в Дрезден, и смерть Литвиненко в преддверии саммита бесчеловечно выгодны вторым и третьим. А первым, нашим нежным легитимистам, как нож острый. Даже если предположить, что произошло нечто невозможное и между двумя этими знаковыми смертями ничего общего; что Политковская пала жертвой таких же отморозков, какие покушались некоторое время на Чубайса, а Литвиненко заигрался в шпионские игры и пал жертвой собственной неосторожности, – все равно: этими событиями с одинаковой охотой воспользуются беглые олигархи и внутренние силовики. То есть приватизируют чужую трагедию. И, будучи лично непричастными к причине, начнут работать с последствиями. Уже начали.

Вообще говоря, они очень нужны сейчас друг другу, эти клятые враги. Потому что прежде чем их цели разойдутся (отчуждение Путина от власти/сохранение его у власти пожизненно), задачи их парадоксальным образом полностью совпадут. Изоляция со стороны Запада, нестабильность во внутренней сфере, страх в элитах. Это условия необходимые, хотя и недостаточные – как для плана отстранения, так и для плана сохранения. А в особом человеколюбии тех и других сомневаться как-то не приходится. Милые люди, кошки не обидят. Разве что по птичкам из рогатки пострелять.

Только не нужно думать, будто я рассказываю сказку про доброго царя, который нежно правит страной и не ведает о том, что бояре творят у него под носом. Про телячьи нежности мы давно забыли; что же до полноценного политического знания, то ясно и четко мыслящий вождь им вполне располагает. Просто наступил неизбежный момент политической развилки; та система, которую он создавал для благоудобства собственного правления и в силу офицерского понимания задач, стоящих перед гражданской страной, сама же и готовится его поглотить. У входа в золотую клетку стоит обманутый вкладчик Березовский, у выхода из нее бдительно сторожат оборотни-силовики.

Что-то это нам отдаленно напоминает, верно? Ну как же, как же. Президентские выборы 1996 года. Там тоже имелся труп журналиста Листьева (весна 1995-го, за год до выборов); по обе стороны клетки бдительно рычали вечно голодные семибанкирцы и ненасытные коржаковцы; первые требовали резко ослабевшего Ельцина заключить антиконституционный пакт с товарищем Зюгановым, вторые хотели вообще отменить выборы. И нельзя сказать, чтобы Ельцин не имел никакого отношения к первым и ко вторым; и тех и других породил он; и те и другие были птенцами его гнезда. Однако ж хватило воли, инстинкта самосохранения и трезвого расчета, чтобы в последнюю секунду разрушить свою собственную, своими руками созданную клетку, отстроенную олигархически-силовую систему – и выскочить на волю. Да, потом были болезни и кризисы, расплата по счетам; все было. Но главное – роковая, непоправимая ошибка не была совершена и прошлое не перекрыло нам опасный путь в будущее.

Но если верно, что на определенном этапе интересы условного Березовского совпали с интересами условного погоновожатого, то верно ведь и обратное. На какой-то исторический период общественные интересы всех нерадикальных групп и личные интересы главы государства тоже совпали. Независимо от того, что они думают о нем, а он о них. Стерпится – слюбится. Он не может спокойно уйти со своего поста, если не разрушит железобетонный силовой клан, не раздробит его на управляемые сегменты, не разорвет роковую связку между обоюдовраждебными ему олигархами и погоновожатыми. Но и мы не сможем жить, если он этого не сделает. Жить в пределах мучительно развивающегося российского государства, которое слишком медленно продвигается к своей главной цели, когда-то так точно сформулированной ВВП: свободный человек в свободной стране.

Конец медийной эпохи

На неделе между 4 и 10 декабря. – В селе Васильково Кувшиновского района Тверской обл. прошли похороны священника Андрея Николаева, его жены и детей: семья была сожжена местными пьяницами. – На съезде «Единой России» Борис Грызлов призвал удвоить зарплаты россиян в обозримой исторической перспективе. – У русской службы Би-би-си возникли проблемы с частотами.

Когда появились первые сообщения об отравлении Литвиненко, у крупнейшей британской радиокомпании «Би-би-си» на российской территории случились проблемы со спутниковым сигналом. Как только было решено, что мы не станем отмалчиваться и доблестно отразим информационный наскок врага (во всех итоговых информационных программах на российском ТВ одномоментно появились развернутые сюжеты о лондонском страдальце), российские проблемы британских вещателей решились сами собой; сигнал пошел. Случай показательный; примерно такой же показательный, как цензурное изъятие из эфира СТС одной-единственной фразы, произнесенной Андреем Норкиным на церемонии вручения ТЭФИ: дескать, благодарю Гусинского и Малашенко за существование телекомпании RTVI.

Не обсуждаем, хорош или плох Литвиненко; не вдаемся в подробности, стоит ли слать эфирный привет Гусинскому. Речь о другом. До сих пор в головах наших политических администраторов сидит застарелая мысль, что информацию можно и нужно напрямую контролировать из одного центра; что обладание сигналом равносильно обладанию информацией, а обладание информацией равнозначно обладанию властью. И они перестали замечать, что контроль за информационными потоками давно уже не имеет ничего общего с контролем за доступом к этим самым потокам; что пока ты пережимаешь один поток, тут же, рядышком, пробьется другой. Никакие радиопомехи не помешают желающему узнать весь объем открытых сведений о покойном Литвиненко, а выковыривание фамилии Гусинского из псевдопрямого эфира вызовет только гомерический смех: все, кому это интересно, о благодарностях Норкина уже знают до всякой трансляции, а для остальных Гусинский и Малашенко никто и звать их никак. Вырезали, не вырезали – какая разница? Оставили бы – все равно никто из посторонних того бы не заметил. А своим и так уже известно.

В том и дело, что из поля информационной эпохи, где новость предназначена всем вместе и никому в отдельности, где правильно поданное и тонко препарированное событие связывает миллионы и миллиарды людей в тугой медийный узел, мы неуклонно смещаемся в поле всеобщей коммуникации, где каждое слово, каждый факт открыты для всех, но предназначены исключительно для своих. И где прежние формы цензуры сами собой превращаются в мартышкин труд, разбазаривание времени и средств.

Самое время оглянуться назад, в сравнительно недавнюю историю. 22 октября 1962 года Белый дом собрал журналистов на внеочередную пресс-конференцию. Те явились: возбужденные, радостные, ожидающие сенсации. Советский Союз разместил ракеты на Кубе, теперь Америка обречена ответить на вызов; результаты непредсказуемы. Но поистине исторический смысл происходящего заключался в другом. Впервые телевидение было использовано в качестве главного политического оружия, сопоставимого по мощи с ядерным. Публике было предъявлено наглядное подтверждение агрессии; фотографии, сделанные с самолета-разведчика и увеличенные до масштаба рекламных щитов, воздействовали на сознание масс сильнее самых ярких слов. А тот, кто владеет массовым сознанием, владеет всем.

С этого момента телевидение из некоей формы информационного развлечения превратилось в центр исторической силы; «всемирный телеглаз», как назвал его Солженицын, схватывал все события с космической скоростью и с той же скоростью транслировал во все стороны света. Под расписание телетрансляций подстраивались ключевые переговоры и моменты объявления войны, теракты и свадьбы королевских семей. Телевидение училось разговаривать языком образов с абсолютным большинством; оно осваивало технологии работы с миллионными аудиториями. И в этом весьма преуспело. Что оно разучилось делать (а может, никогда и не умело), так это общаться с небольшими группами близких друг другу людей. Близких по духу, по опыту жизни, по серьезным интеллектуальным запросам.

Неостановимая телевизионная экспансия сокрушала все препятствия на своем пути. И политические, и культурные. В конце концов саморасширяющаяся медийная вселенная поглотила или сместила на обочину культуру малых форматов. Пострадали все, кто работал с человеком один на один, кто стремился усложнить картину жизни. Писатели. Театральные режиссеры. Создатели элитарного кино. Ученые-технари. Профессиональные историки. Целые пласты культурной жизни мгновенно были выброшены за пределы общего внимания, поскольку телевидение не умеет показывать неподвижные предметы. Вы никогда не задумывались о том, почему массовое, общедоступное ТВ охотно дает репортажи про балет (не так часто, как про футбол, но ведь надо и честь знать) и так редко про библиотеку? Почти всегда – про модную премьеру и только в исключительных случаях про музеи? Почему так мало времени выделяется под экономическую информацию и еще меньше – под рассказ о новых книгах?

Но в том и дело, что не бывает у Вселенной обочины. Комета, пропавшая из поля зрения, всего лишь переместилась в пространстве и времени; пройдет время – изменится и пространство. То, что сегодня исчезло из поля зрения, никуда не пропало; завтра именно оно может оказаться в центре внимания. Технологическая революция, в самом начале которой (с опозданием в пять–шесть лет по отношению к сопредельному миру) мы находимся, неизбежно и очень быстро разрушит основы медийной эпохи. Рядом с метровыми телеканалами, устроенными по принципу салата оливье – всего понемножку, – уже появились дециметровые, тематические; тут же подтянулись спутниковые каналы, еще более узкие, нишевые; через год-два завершится реконструкция кабельных сетей и число нишевых телеканалов удесятерится; как только будут сняты политические препятствия по продвижению широкополосного Интернета и возникнет разветвленное интернет-телевидение, счет каналов пойдет на тысячи. Начнется борьба за десятки тысяч, а в некоторых случаях и сотни зрителей.

Нетрудно догадаться, что это значит. Чем меньше аудитория, тем выше шансы у «продвинутых» программ и ниже порог контроля. Сейчас кажется дерзким вызовом проект ночных «Диалогов» Александра Гордона, когда в студии сидят заумные люди и ведут долгие занудные речи, совершенно не считаясь с законами массового восприятия. Очень скоро именно такие проекты и будут востребованы. Очень легко представить себе специальный интернет-канал для русских математиков, живущих и работающих по всему миру. Для поклонников документальной литературы. Читательский клуб в прямом эфире. И так далее.

ТВ строилось по принципу сетевого универмага: среднее качество по средним ценам для среднего человека, колоссальные обороты. Мы вступаем в эпоху телевизионного бутика. Здесь не действует принцип тотальной распродажи фактов. Зато здесь действует принцип фейсконтроля. Маятник пошел в обратную сторону. Приятного просмотра.

Декабристы и Брежнев

На неделе между 11 и 17 декабря. – В Тегеране прошла научная конференция, цель которой – доказать, что холокоста не было. – В России отмечали исторические даты и смотрели по Первому каналу сериал про славную жизнь симпатичного генсека Л. И. Брежнева.

По странному стечению исторических обстоятельств на этой неделе сошлись два празднования: 181 год со дня декабрьского выступления на Сенатской площади и 100-летие со дня рождения Брежнева. Причем и та, и другая дата – ложные. Сенатское стояние пришлось на 26 декабря по новому стилю (в девятнадцатом столетии разрыв между европейским и русским календарями составлял 12 дней). А младенец Леня Брежнев, если считать по-новому, появился на свет 19 декабря, никак не 6-го. (Век двадцатый добавил в календарный раздрай еще одни сутки; разница составляет 13 дней.) И в этом двойном сдвиге по календарной линии есть что-то символическое, как будто история насмешливо напомнила нам о всеобщей склонности к неразличению исторической реальности и мифологического вымысла, он же домысел.

Во времена позднего Брежнева ранние декабристы казались героями без страха и упрека. А брежневские прилипалы – образцом бюрократического маразма. Если бы году в 1980-м кто-нибудь кому-нибудь сказал, что через четверть века одни способные люди не за страх, а за совесть станут снимать сентиментальные фильмы о дорогом Леониде Ильиче, а другие способные люди будут всерьез говорить о декабристах как о нарушителях естественного хода русской истории, – не поверили бы. Подняли бы на смех. Подумали бы, что их разыгрывают. Если к чему и готовились, то к более сложному, объемному, противоречивому взгляду на далекое прошлое, к разговору о трагедии державного поколения, обреченного на бунт, – и к полной смене шкалы оценок применительно к своему времени. «Брежнев – мелкий политический деятель времен Сахарова и Солженицына». Получили сплошное «Однако».

Самое интересное и самое показательное, что действующая власть с ее показной симпатией ко всему позднесоветскому и еще более показной антипатией ко всему революционному, тут решительно ни при чем. Никакого приказа праздновать Брежнева и «мочить» декабристов не было. Вот негласное пожелание почаще сравнивать Путина с Рузвельтом – явно было; эту назойливую параллель любимый руководитель задал сам, в Федеральном послании, и теперь добросовестные теледокументалисты ее отрабатывают, используя подчеркнуто современную лексику. Олигархи пропиарили антирузвельтовское мероприятие… Олигархи не учли, что голосовать будет американский народ… Что же до Брежнева и декабристов, то романтическая аура над челом первого и демонический венчик над коллективным ликом последних – это беспримесное проявление художественной самодеятельности. Продается то, что кушается; кушается то, к чему приучили.

Первый шаг в заданном антиисторическом направлении был сделан в 1993 году. Именно тогда часть интеллигенции старой выделки испугалась встречи с реальной историей, без малейшей примеси литературной отделки, без житийных узоров и романических ходов. И резко сдала назад. Именно те, кто декабристов неумеренно и неумно возвышал в брежневские 70-е (в чем декабристы, которые были очень, очень разными по взглядам, но одинаково прямыми людьми, совершенно не нуждались), заговорили о предательской привычке образованцев бузить, не думая о народе и державе. Тему подхватили латентные монархисты, которые участников сенатского стояния никогда не жаловали – и были по-своему правы. Дело было за малым: включить на полную мощь телевидение и кино с их неисчерпаемым пропагандистским ресурсом; если этого не произошло, то лишь потому, что рыночные механизмы не сработали. Массам стало попросту не до декабристов. Зато им было вполне до Леонида Ильича и его эпохи; они в эти времена жили, были молоды и порой счастливы, а жизнь, совершавшаяся вокруг, им совершенно не нравилась. Они ждали, когда большие люди расслышат их тоскливую ноту и отзовутся. Причем, что забавно, записные певцы застоя из «Советской России» никого не устраивали; оправдать брежневизм, эстетически его реабилитировать обязательно должны были успешные, рыночно ориентированные, продвинутые, модные люди. Большие люди запрос услышали. И отозвались.

Когда вы говорили об идеологической природе «Старых песен о главном» (стильных, современных, игровых, без какой бы то ни было отстойной ностальгии), на вас поглядывали как на полного идиота. Ну какая тут может быть идеологическая природа? Ровным счетом наоборот: умная до цинизма эксплуатация массовых умонастроений, адаптация советской тоски к условиям западного гламура, перекодировка прошлого в будущее. Когда вы заикались об опасностях моды на соц-арт и еще большей опасности моды на соцреализм (подготовленной соц-артом), просто крутили пальцем у виска. Хохма и есть хохма; игра, в которую играют узкие слои элиты. А то, что про эту игру охотно рассказывают радиостанции и ее радостно показывают теленовости, – какая беда? Пусть бедные люди посмотрят, как богатые развлекаются.

Прошло всего несколько лет, и постмодернизм рынка был достроен постмодернизмом власти. Начался политический соц-арт. Полупародийный гимн имени С. В. Михалкова. Красное знамя у армии. Обкомовская модель вертикального управления. Единственно правильное учение о суверенной демократии… Те, кто разминал тему, готовил аудиторию, приспосабливал брежневскую мифологию к условиям окружающей глобальной среды, разошлись по разным политическим углам. Одни разменяли право управлять медийными бизнесами на печальную обязанность шифровать смысловую эфирную пустоту. Другие оказались жертвами процесса, который сами же инициировали. С телевидения, по большому счету, изгнаны; лишь изредка бывают допущены до изготовления глубоко вторичных проектов, которые кажутся жалкими отголосками сделанного в 90-е. И, видимо, ощущают себя теперь наследниками декабристов, которые пали жертвой непонятливой власти.

Власть поругать всегда приятно, однако ж тут за что ее винить? Она испекла пирог из теста, которого не замешивала. А то, что вместо поросят пустила на фарш поварят… так ведь не нарочно. Кто был ближе к тесту, того и смолола. Теперь надо думать не об инициаторах процесса и не о смоловшей их власти, а о потребителях пирожков с поварятами, о той самой аудитории, которая так хотела быть обманутой – и получила свое. Тот, кто жаждет застоя, получает взрыв социальных эмоций. Тот, кто взыскует Брежнева, рискует получить декабристов. Ирония истории беспощадна; вольно же нам этого не учитывать.

Не надейтеся на князи

На неделе между 18 и 24 декабря. – Госдума определила четыре региона, в которых будут разрешены игорные заведения; на остальной территории страны они будут запрещены и когда-нибудь закрыты. – В Душанбе скончался вождь всех туркмен.

Ночью во сне умер Сапармурат Ниязов, вождь всех туркмен и хозяин монархической республики. Сегодня в аду будет приличное пиршество. Старших по чину подпустят к самому краю сковородки, насладиться зрелищем: это ведь так интересно, так волнующе – самое первое соприкосновение клиента с вечной и нескончаемой мукой. Так приятно размышлять над парадоксом: у преисподней вечности есть начало, точка входа, но совершенно нет выхода. По крайней мере если не вмешаются высшие силы. Эй, помощнички, прибавьте огоньку. Се человек, обладавший целой страной, издевавшийся над всеми в целом и каждым в отдельности; вождь, под которого строились присные и которого страшились противники; властитель, правивший пожизненно, – а жизнь взяла да и кончилась. Ну, дружок, давай, крутись веселей.

Нехорошо вроде бы радоваться чьей бы то ни было смерти; смерть, как рождение, – тайна, требующая смирения и тишины. Но бывают все же исключения; иной раз люди сами вычеркивают себя из списка живущих и при жизни становятся частью потустороннего темного мира. Ниязов – из их числа. Бывший секретарь ЦК мгновенно преобразился в восточного князька; князек вырос до масштабов полноценного деспота. Сограждане могли умирать голодной смертью; он возносился до небес. Людей без суда сажали в тюрьмы; он процветал. Русское население было осознанно и жестоко унижено; он писал вдохновенные поэмы и нанимал поэтов из России переводить свои творения, а русские чиновники, равно как западные бизнесмены, охотно летали в Ашхабад из Москвы и Франкфурта, закрывая глаза на творившееся беззаконие. Потому в Туркмении правил его величество Газ; Сапармурат Ниязов был всего лишь полномочным пророком, а настоящим богом был всесильный углеводород.

Разумеется, мы так и не узнаем, сам ли он умер во сне или ему помогли, как это часто случается с несменяемой властью; что теперь будет происходить в Туркмении, так гордившейся своей стабильностью, – увидим. Но в любом случае на ниязовском примере можно кое-чему поучиться. И не беда, что урок этот человечеству преподают не первое тысячелетие – один в один, даже порядок слов не меняется. На нас действует только то, что вблизи; происходившее при нас, случившееся на наших глазах; вчерашний пример не работает.

Правило первое. Не надейтеся на князи, на сыны человеческие; в них же несть спасения. Те, кто сделали ставку на товарища Ниязова, когда-то получили все и сразу; они жировали, управляли, командовали; враги не имели шансов, жили с опущенной головой. Теперь соратники станут подельниками, лишатся всего – и тоже сразу. Вольно ж им было надеяться на человека как на Всевышнего; охота была содействовать злу. Сдайте оружие, документы, снимите ремень – и на выход.

Правило второе. Даже вечное правление не бывает по-настоящему вечным. Да, в 1999-м Ниязову обеспечили пожизненное право на власть; когда обеспечивали – не вдумывались в смысл термина «пожизненное». Теперь вдумаются, да поздно. Правление кончилось вместе с жизнью, остался прах неограниченной власти, пшик немереных денег, фук неисчерпаемых возможностей. И чем дольше сохранялась единоличная власть, тем дальше отодвигался неизбежный кризис, который при выборной демократии вскрывается, как нарыв, каждые четыре года (или каждые пять-семь лет, где как). Но отложенный кризис как загнанная вглубь болезнь: надо было лечить раньше, теперь поздно. Гангрена гарантирована, придется резать по живому.

Правило третье. Стремясь контролировать все, ты рано или поздно перестаешь контролировать что бы то ни было. Ниязовский клан захватил государство, подмял его под себя; потом стал подминать под приватизированное государство всю сколько-нибудь конкурентоспособную промышленность. Огосударствление было извращенной формой приватизации; но по-другому прибрать к рукам экономику они не могли. Наверное, надеялись впоследствии провести полномасштабный передел и осуществить управляемую либерализацию – в свою пользу; да не успели. Ангел смерти помешал. По-другому в единоличных политических системах не бывает; если все замкнуто на одного вождя и вождем, в свою очередь, гарантировано окружению, достаточно выбить одно-единственное звено, чтобы вся конструкция посыпалась. Прощай, дорогой Сапармурат. Спи спокойно, дорогой Туркменбаши. Только ты и будешь спать теперь спокойно; остальным – не до сна.

Правило четвертое. Упование на природные залежи, ставка на веселящий газ, а не на развитую и творчески состоятельную личность гражданина, чревата тотальным самоотравлением государства. Оно уверено, что распоряжается всем, а на самом деле не может ничего, потому что производно от углеводородной ситуации в мире. Чувствует оно себя крайне неуверенно; природного богатства не хватает на всех, приходится делить на немногих; деля на немногих, ты обречен содержать ораву спецслужб, которую приходится кормить и лелеять; в конце концов охранники начинают сжирать основные доходы и претендовать на соучастие в управлении; именно от них теперь зависит, проснется ли вождь наутро или мирно умрет во сне.

Правило пятое и последнее. Из того, что деспотизм сплошь и рядом принимает дикие, доисторические формы, никак не следует, что можно терпеть его европеизированные проявления, лощеный авторитаризм военизированных элит. По видимости разница колоссальная, по существу результат тот же. Ставка на единоличного правителя. Огосударствление экономики как превращенная форма приватизации. Отказ от выборной системы как защита от политического конкурента, он же конкурент экономический. Стабильность как синоним стагнации. И постепенное нарастание масштабного кризиса, который будет тем сильнее, чем неожиданнее.

Сапармурат Ниязов этого не учел. Или учел, но не пожелал считаться. Впрочем, теперь ему будет не до того; он теперь решает проблемы вечности, о которых так хотел поговорить Пастернак со Сталиным. Проблемы существования во времени будут решать люди из его окружения, оставшиеся один на один с изуродованным, искривленным миром, который держался на одном-единственном стержне. Теперь стержень вынули. И нет никаких свежих идей насчет того, чем бы его заменить.

Гадание на погремушках

На неделе между 25 и 31 декабря. – Белоруссии, как в прошлом декабре Украине, предложено платить за газ по серьезным ценам. Хотя и не по среднеевропейским. Лукашенко сердится.

Рабочая жизнь замерла за несколько дней до Нового года. Все вокруг сверкало, магазины полны, за бесполезные бирюльки, шарики, погремушки серьезные люди платили серьезные деньги; дарили другим серьезным людям – и получали ответные дары мишурой; сами не знали – зачем. Принято. Обычай деспот меж людей.

Между тем провожали мы последний относительно спокойный и первый относительно беспокойный год в череде политических лет; впереди разброд и шатания. Нет, я не о том, что случится оранжевая революция или черный передел, ни в коем случае. Спящее общество, сравнительно довольный жизнью средний класс, подернувшаяся жирком экономика… Все разговоры о революциях и заговорах ведут между собою только две силы; маргинальная оппозиция, выдавленная на обочину общественной жизни, и политтехнологическая власть. Почему ведут, тоже понятно.

Одним во что бы то ни стало нужно сохраниться в политике, переждать штиль, чтобы потом, если повезет, сняться с мели. Для этого необходимо предъявлять активность; но если нет шанса на скорые перемены, то какая может быть активность? Значит, будем внушать, что шансы есть. Страна только спит и видит, как бы избавиться от кровавого режима Путина. Между прочим, страна только спит, а видит в основном сны.

Другим нужно денег. Много денег. Потому что они не очень глупые, но очень жадные. Создав мифологию оранжевой угрозы внутри России, напугав сами себя и свое начальство, они получают в партийной кассе открытый счет на борьбу с вышеозначенной угрозой, затаптывают информационные потоки, создавая болота на месте родников, проводят учения, финансируют пустые, муляжные формы общественной деятельности, плодят метастазы комсомола, всех этих молодогвардейских «Наших». И строчат отчет в Политбюро. Черты узнаваемого гуманитарного невежества эпохи Суслова и Черненко легко различимы за их умственными пассажами; недоучки, решившие учить нацию, всегда были и всегда будут предметом презрительных насмешек. Даже на сколько-нибудь серьезную, основательную ненависть к себе они не заработали.

Если же внимательно посмотреть на страну не из полузашторенного окна кремлевского кабинета и не из полузакамуфлированного окна оппозиционного «бентли», то совершенно очевидно: она на перевороты и потрясения не настроена. Она предпочла бы сохранить статус-кво – и заключить со всеми влиятельными силами общественный договор. Вы медленно, без напряжения, гарантируя друг другу безопасность, меняете сегодняшнюю ситуацию к лучшему, отжимаете радикалов как слева, так и справа, инкорпорированных во власть и встроенных в марш несогласных, заново готовите политическую систему к выборным реалиям современного мира, учитесь отстаивать национальные интересы без того, чтобы воевать со всеми сопредельными странами, и дружите с западным сообществом без того, чтобы предавать национальные интересы, делаете модель управления более гибкой как внизу, так и наверху. И милосерднее, пожалуйста. Чуть милосерднее. И доверия побольше. Пожалуйста.

Собственно, на этом пути Россию и ждало бы естественное выправление накопившихся диспропорций. Но верится в реализуемость самого реалистичного проекта – с трудом. Именно потому, что мы имеем дело не с реалистами. А со сплошными сюрреалистами и постмодернистами. Башня Мордора слишком высоко вознеслась над жизнью, а погоня за отобранным кольцом даром для хоббитов не прошла. И, скорее всего, продолжится странный процесс саморасшатывания так называемых элит – в условиях полного тектонического спокойствия экономики, общественной жизни и культуры. Осенние убийства 2006 года – начиная даже не с Политковской, а с банкира Козлова и кончая Литвиненко – всего лишь дальнее эхо войны всех со всеми, всех против всех, которая идет в верхушечном сословии.

Путину эта война решительно невыгодна, хотя именно его политика последних лет создала для нее все условия; ему пока удается разруливать ситуацию, но управляет ли он ею полностью и безоговорочно – вопрос, на который никто, кроме него, четкого ответа дать не сможет. Собственно, ожидание ответа на этот вопрос и будет смыслом наступающего политического года.

Пока же впечатление такое. Если раньше были революции сверху, дворцовые перевороты и проч., то сегодня мы стали свидетелями бурной вулканической деятельности, которая сосредоточилась у краев жерла и совершенно не затрагивает основание вулкана. Некому противостать партии власти, некому бросить вызов существующему режиму; режим сам себе бросает вызов и сам себе противостоит. Получив в наследство уснувшее общество и последовательно заморозив политическую жизнь, он при этом внутри себя решительно отморозился. И стал единственной настоящей угрозой для себя самого. Только на этом и могут играть его враги, внутренние и, особенно, внешние; не имея возможности воздействовать на страну, они могут подначивать и провоцировать тотальную вражду управляющих кланов; если кто-то что-то и финансирует извне, то не оранжевую революцию, которой не будет, а самораспад неустойчивой системы, которая утрачивает способность к самонастройке.

Следовательно, не теряя надежды на мирное разрешение верхушечного кризиса, будем готовиться к самым разным вариантам политического поведения. В том числе и кризисным вариантам. Потому что если не произойдет мирный перезапуск управленческой программы, может случиться внезапный кризис – не в наступающем и даже не в 2008 году, но все же; и тогда к жизни будут вызваны слои и сословия, отодвинутые сегодня на обочину. С чем эти слои и сословия выйдут к обществу, про которое сегодня так любят поговорить? С общими благими пожеланиями, без малейшего понимания экономических, геополитических, смысловых реалий современного мира, как это уже случилось со статусными шестидесятниками в начале перестройки? Их рекрутировали в общественную сферу, а они потратили драгоценное историческое время на договаривание недоговоренного в 1964 году. Потому что мало что успели понять и программно выработать за двадцать лет после Хрущева. Или все-таки с какими-то наработками, как питерский семинар Чубайса – Гайдара?

Хотя все равно: лучше без потрясений, даже верхушечных. Лучше эволюционно. С Новым годом.

2007

Необходимый враг

На неделе между 1 и 7 января ничего не происходило, кроме праздников. Временно рухнули цены на нефть – и только. На неделе между 8 и 14 января тоже все было тихо; только продолжались переговоры по ценам на газ для Белоруссии да в Куршевеле был задержан на три дня российский олигарх, совладелец «Норильского никеля» Михаил Прохоров – по подозрению в сутенерстве; через три дня Прохоров был отпущен. – А в самый канун Нового года в Багдаде был казнен Саддам Хуссейн; видео, на котором был заснят момент повешения, появилось в Интернете и на ТВ.

На излете советской власти, когда один за другим стали умирать генсеки (Брежнев, Андропов, Черненко), в ходу был жестокий анекдот: «У вас на похороны что, пропуск?» – «Нет, абонемент». По итогам прошедшего года анекдот впору обновить и перезапустить в общественный оборот.

Милошевича недолечили в тюрьме; Ниязов, кажется, умер своей смертью; Саддама повесили на толстой веревке. Пиночету не место в этом почетном ряду, он человек совсем другого калибра, другого масштаба, в историю войдет как крупнейший реформатор. Но по формальным основаниям, по методам правления он тоже был диктатор, и его похороны стали еще одним звеном символической цепи. Накренился несгибаемый Фидель. Один только Ким Чен Ир бодро дразнит Запад старыми дразнилками, несгибаемо держится прежней непреклонной линии: что хочу, то и ворочу. Даже Ахмади-Неджад, и тот вихляется, устраивает двусмысленные пиар-шоу, лобызается с хасидами, которые ненавидят светский Израиль еще сильнее, чем иранский вождь.

Мельчает диктаторский мир, теряется жанровая чистота. Год прощания с тиранами – вот что такое 2006-й. Вопрос в том, что и кто приходит им на смену; близится ли фукуямовский конец истории со всеми ее кошмарами и наступает эра всеобщего демократического благоденствия, присутствуем ли мы при очередной смене декораций, а на старые роли вот-вот будут назначены новые актеры. Или мир давно уже идет боковым путем – не к очередной диктатуре, но и не к свободе; происходит постепенная конвергенция демократии и тоталитаризма, тихое смешение политических рас, так что не будет больше ни белых, ни черных, а все станут смуглявенькие – как в коммунистических мечтаниях Макара Нагульнова.

Пока покойные (и пошатнувшиеся) диктаторы гуляли по свету, лежали на больничных койках или хотя бы сидели в застенках, на их коллективном фоне не так заметны были внутренние перемены в мировом управлении. Рядом с живыми осколками прежней эпохи, каменной эры несгибаемых вождей, нынешние евроамериканские правители казались прямыми продолжателями дела Черчилля и де Голля, Помпиду и Маргарет Тэтчер, Брандта и Коля, Никсона и Рейгана. Борцами за всеобщую свободу, творцами саморегулирующегося общества. Но вот стойкие тираны надорвались и отпали в могилу, а демократические вожди, оставшись без выгодного сравнения с ними, вдруг обнаружили иные, не столь уж и демократические черты.

Что говорить о Евросоюзе, неполиткорректно преследующем любые отступления от политкорректности, жестко отсекающем право политика и политики на религиозное (по крайней мере – христианское) самоопределение? Но и богоспасаемая Англия, убоявшись терроризма, сдает позицию за позицией представителям спецслужб, а Блэр только тому и рад. И младшенький Буш, обиженный судьбой, пошедший явно не в папу, разрушает стабильный миропорядок ради неизвестных целей; Клинтону – тому хоть личный позор с Левински нужно было прикрывать бомбардировками… Ангела Меркель еще как-то пытается сохранить здравый демократический разум, отказывается от ценового сговора по газу, лишь бы не попасть в энергетическую зависимость от чуждой политики. Но ее предшественник Шрёдер все позиции радостно сдал (и хорошо, если не продал). Разумеется, никому и в голову не придет именовать их диктаторами, но и полноценными демократами уже не назовешь. Сдвиг по фазе – вот что это такое. Не к свободе, а чуть-чуть в сторону от нее. Не к тоталитаризму, но и не в противоположном от него направлении.

Это мы все к чему? Это мы к тому, что нефтегазовый конфликт, разразившийся между Россией и Белоруссией на пути от 2006 к 2007 году, вполне мог обернуться самыми неожиданными психологическими следствиями. На веселую газпромовскую наглость товарищ Лукашенко ответил белтрансгазовым хамством. Причем хамил белорусский фюрер (bat’ka) не «Газпрому» вообще, а кое-кому повыше – в частности. Налог на прогон нефти, вопрос о российской собственности в Белоруссии, плата за землю, по которой пролегают трубы… На такое расчетливый Лукашенко решается только в тех случаях, когда чувствует угрозу себе лично, а не только вверенной ему экономике. Стало быть, заключалось в условиях новогодней сделки нечто ускользающее от взгляда финансовых аналитиков, имелась собственно политическая подоплека. И властное положение вождя всех белорусов внезапно оказалось невероятно шатким; таким шатким, что терять ему было нечего. Или пан, или пропал.

Если бы «газпромовцы» (и тот, кто повыше «Газпрома») по-настоящему обиделись и/или решили бы, что Лукашенко им больше не нужен, то никакого пана не было бы. Был бы исключительно пропал. Без малейших шансов на отыгрыш ситуации. Могло бы внезапно всплыть дело убиенного оператора ОРТ Завадского, явилась бы тень пропавшего центризбиркомовца Гончара. Тема устранения политических противников легла бы на переговорный стол, как козырная карта. Так во время драматических выборов 2004 года на Украине в качестве козырей были использованы сюжеты с расчлененным журналистом Гонгадзе и отравленным премьером Ющенко. Причем использованы сразу с двух враждующих сторон: Евросоюз таким образом убеждал Кучму сдаться, Россия внушала: отступать некуда, позади Москва. И неважно, кто на самом деле кого травил и устранял; не имеет значения, что в момент исчезновения Завадского службу безопасности ОРТ возглавлял чекист Луговой, подозреваемый ныне в полониевом отравлении Литвиненко. Значение имеет только одно: надоел, пошел вон.

Но. Не то чтобы нас волновала судьба т. Лукашенко. Хотя бы сколько-нибудь. Однако же его отрицательным примером прикрыта политическая реальность всего СНГ, России в частности. Пока белорусский фюрер (bat’ka) сидит на троне и шалит, не так заметны, не так очевидны однотипные процессы, происходящие на сопредельных территориях. И успешный казахский правитель Назарбаев кажется более чем прогрессивным, и даже наш стратегический союзник Каримов не столь ужасающим: про залитый кровью город Андижан поговорили и забыли, а минские выходки Лукашенко всегда на виду, на слуху. Как только его не будет, по-другому станет выглядеть все, в том числе Москва. Рядом с ним – полузападная, без него – полувосточная; на его фоне суверенно-демократическая, без него вяло-авторитарная; в сравнении с ним бурно развивающаяся, без него стагнирующая в нефтяном богатстве. Конечно же, не движущаяся навстречу тоталитаризму, но и от свободы отвернувшаяся. Смуглявенькая такая.

Так что убирать Лукашенко с его поста – и при этом сохранять внутрироссийскую политику – не имело ровным счетом никакого смысла. Припугнули, указали на место, но не тронули. Так на войне выставляли пугало в каске, чтобы реальный противник, переходя в наступление, палил по нему. И тем самым заранее выдавал свое присутствие.

А город подумал: ученья идут

На неделе между 15 и 21 января. – Объявлено, что в столице предотвращен крупный теракт. Позже будет невнятно сказано о том, что это были полномасштабные гражданские учения.

Вчера весь день милиция в метро и на улице выполняла ответственное поручение спецслужб: предотвращала теракт, о подготовке которого – со ссылкой на «зарубежных коллег» – официально предупредил глава Антитеррористического комитета Патрушев. Вот и мы сподобились. Америка регулярно объявляет о повышении уровня опасности; разработана специальная цветовая гамма; есть тут и оранжевый, и красный. Англия в прошлом году провела массовую спецоперацию в аэропортах, загнав индустрию авиаперевозок в ступор, зато показав масштабное действо в прямом телевизионном эфире. У нас эфир не использовали. Скорее наоборот, гасили: мобильная связь в метро не работала, Интернет время от времени барахлил. Но и краткими объявлениями о повышении уровня опасности не ограничились; сочно описали потенциальные бедствия, ввели систему оповещения на электричках. Впечатляет. Вопрос, что делать с этим общественным впечатлением, как им распорядиться.

Вопрос о том, нужно ли выносить сор из избы, делиться со страной и миром подробностями тайных знаний, предупреждать о потенциальной опасности, вовлекать сограждан в тревогу и мнительность ради повышения бдительности, не имеет однозначного решения. Как не имеет однозначного решения вопрос о том, следует ли сообщать диагноз безнадежному больному. Тотально закрывать информацию, запирать ключи от нее в непроницаемой тиши секретных кабинетов – плохо. Потому что это превращает граждан в анонимных жертв, в разменные фигуры большой террористической игры, лишает их возможности выбора: временно изолироваться, пересидеть ситуацию дома или плюнуть на все и продолжить полноценную жизнь. Обрушивать информацию на головы обывателей – тоже нехорошо; развивается массовый психоз, люди впадают в истерику, ищут выход из нее – в сильной руке, в политическом усилении тех же самых спецслужб. Которые из служб охотно превращаются во властителей. И уже обратно свои позиции не сдают. Даже на демократическом Западе. Никакого суда над предполагаемыми организаторами теракта в лондонском аэропорту мы не видели; почти всех задержанных отпустили. Зато мы видели, как подвинулись в своей информационной политике английские медиа, как пересмотрели правила освещения опасных ситуаций, как допустили погоновожатых до контроля за картинкой. Пока что в виде исключения; но тут как в сказке – зайчик, пусти меня в свой домик погостить.

Какое из этих двух зол меньшее? Трудно сказать. Зато легко указать на большее. На третье зло. Когда чрезмерная открытость пугающей информации сопровождается чрезмерной закрытостью любой другой. Когда обществу прописывают тотальный медийный контроль, возводят непробиваемую информационную стену и при этом в какое-то мгновение настежь открывают одну-единственную форточку.

Вернемся к сравнению с обреченным больным. Есть национальные традиции, не только предполагающие, но и требующие от врача полной откровенности. Потому что – опять же, в рамках единой традиции – страдалец должен подготовиться к уходу, написать обдуманное завещание, урегулировать отношения с близкими, завершить земные дела, осуществить последние замыслы. Есть традиции, напротив, исключающие врачебную прямоту; человека нужно ограждать от печального знания, которое может его добить, ввергнуть в депрессию, ускоряющую смерть. Как правило, эти традиции не очень-то считаются и с правом земного наследования; какое такое наследование? Есть государство, оно решит, как правильно распорядиться оставшимся имуществом. Интересно, что жесткая, открытая, беспощадная линия врачебного поведения принята именно там, где личность наделена автономными политическими и экономическими правами; там же, где личность подчинена государственной сверхзадаче и никаких особых прав не имеет, врачу и близким предписана предельная жалостливость в отношении к больному.

Бесполезно спорить, какая «линия» хуже, жесткая или сострадательная, откровенная или скрывающая опасную правду; они не существуют сами по себе, они производны от общего миропорядка, выбранного и выстроенного данным обществом, принятого и одобренного данным человеком. Отношение к смерти – всего лишь следствие отношения к жизни. Но избави вас бог сочетать несочетаемое. Нельзя скрывать от полноценного гражданина суровую информацию о близящемся последнем сроке; но подло сообщать об этом тому, кто ничего не завещает, в Бога не верит, а смерти боится еще больше, чем жизни.

Так вот, когда американцу предъявляют оранжевую (тем более красную) метку, это всего лишь один из элементов информационной открытости; еще одно следствие первой поправки. Я гражданин, имею право знать и оценить степень террористической угрозы. Точно так же, как знаю и оцениваю степень политической угрозы, экономической и проч. Когда англичанина пугают терактом на самолете с использованием жидкой взрывчатки, это слишком похоже на пиар-ход спецслужб, восстанавливающих подпорченное реноме. Но в любом случае это продолжение и ответвление открытой информационной системы, в пределах которой запросто можно обмануть избирателя и нельзя заткнуть журналиста, узнавшего об этом обмане.

Если же выстраивается полузакрытая система информирования общества о происходящем в стране и мире (для продвинутых пользователей – доступ к любым ресурсам, от Интернета до спутниковой антенны, для широких народных масс – дозированная, управляемая новостная машина), то и внезапная откровенность спецслужб воспринимается иначе. А чего это они? С какой целью? Неужели правда о нас заботятся? Или специально пугают, чтобы мы в них нуждались? И звонили им почаще?..

Открытость так открытость. Закрытость так закрытость. В противном случае заявления об угрозе будут сродни откровениям дежурного врача в тюремной больнице. Зэк лежит на койке в коридоре, сестра к нему всю ночь не подходила, бумагу для жалобы прокурору не дают, на вопросы про обед не отвечают. И тут приходит радостный хирург и громогласно говорит: а знаешь, братец, ты сегодня ночью можешь умереть. Впрочем, можешь и не умереть. Полежи тут пока.

Покаяние. Второй заход

На неделе между 22 и 28 января. – 27-го исполнилось 20 лет со дня Январского пленума 1987 года, на котором Горбачев объявил о начале перестройки.

Ровно через двадцать лет после официального выхода на экраны советской страны фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» шесть «Золотых орлов» получил фильм Павла Лунгина «Остров». До этого «Остров» собрал рекордное количество зрителей в кинотеатрах; когда его показали по каналу «Россия» – во время новогодних празднеств 2007-го, поперек салату оливье и вопреки похмельному синдрому, – доля[10] достигла 41 процента. Фильм по картинке очень красивый, Петр Мамонов превзошел сам себя, режиссер по-настоящему крупный, но только художественными достоинствами объяснить успех невозможно. Особенно сценарными: драматургия «Острова» оставляет желать лучшего. В целом же это очень честная и невероятно важная работа, заслуживающая всяческих похвал; реакция же публики такова, будто перед нами по меньшей мере «Война и мир». Причем не Сергея Бондарчука, а непосредственно Льва Толстого.

Между прочим, «Покаяние» Абуладзе тоже было честной и важной работой, но никак не прорывом в неизведанное; то же абуладзевское «Древо желания» было куда совершенней и тоньше, но где тонко, там и рвется: «Древо» посмотрели только эстеты. А «Покаяние» – сто миллионов зрителей. Потому что в воздухе носился немой вопрос, который никто не решался сформулировать. Какая дорога ведет к храму? Куда нас занесло? Как выбраться из тупика? «Хоть убей, следа не видно; сбились мы. Что делать нам!» Режиссер внезапно взял и предложил ответ. Не дожидаясь вопроса.

Вот и Лунгин предложил ответ, так и не дождавшись вопроса. Но почувствовав его нутром. Что с нами в целом и с каждым из нас в частности происходит посреди удвоения ВВП, газовых войн, нефтяных прибылей, построения суверенной бюрократии, всеобщей сытости, массовой вовлеченности в воровство, монетизации льгот, перехода к ЕГЭ, который уничтожит остатки неусредненности нашего образования; чего мы на самом деле хотим и к чему стремимся, вопреки всем разговорам о конце морали, исчерпанности этических ориентиров и торжестве формулы «православие, самодержавие, доходность». Выясняется, что любая, самая несовершенная попытка поговорить с современниками о покаянии порождает ответную волну всеобщего доверия. Причем на сей раз – не о покаянии общественном, как это было у Абуладзе, но о личном, о своем собственном. Я виноват, моя вина, меа кульпа. Братцы, простите меня.

Это симптом более чем важный и до сих пор совершенно не осмысленный. Тот, кто решил, что секрет Лунгина – в эксплуатации модной темы православия и национальной традиции, ничего не понял. Секрет его – в массовом желании другой жизни. Имеется в виду не политическое устройство, не экономические модели и даже не система образования, хотя она важнее, чем политика и экономика вместе взятые. Имеется в виду частная, личная, индивидуальная жизнь, вписанная в систему ясных норм и правил. Соотнесенная с однозначными представлениями о добре и зле. Совершенно не обязательно праведная (сочувствие зрителя вызывает именно раскаявшийся грешник, а не преподобный святой). Но обязательно – выверенная по этической шкале.

Если угодно, «Остров», точнее, зрительская реакция на него – это общенациональный референдум. О том, какое общество нам нужно на самом деле. Какая политика будет действительно соответствовать массовому запросу. Это общество, в котором приемлемо не все, что доходно и эффективно, но только то, что морально. Разумеется, ощущение это пока весьма смутно, из такой закваски может образоваться и новый коммунизм, и новый национализм. Но может – и новый консерватизм, который не противостоит задачам модернизации, но отказывает ей в единственном праве: не считаться с ценностями. Общечеловеческими и общенациональными. Все зависит от реакции на реакцию. От того, как наши элиты отнесутся к этому народному киноизъявлению. Что ответят на ответ Лунгина. Проигнорируют – или учтут. И прекратят своеобразную политику воровства и страха, когда всем, кто боится, позволено красть, а всем, кто крадет, рекомендовано бояться.

В 1987-м «Покаяние» обозначило развилку истории. Назад не вернуться, можно только идти вперед. Без Абуладзе не было бы августа 1991 года. В 2007-м «Остров» обозначил другую развилку. Или возвращение к общественной морали, не навязанной государством, но и не разрушаемой им на каждом шагу. Или в никуда. Какие общественные перемены, какой август, декабрь или март напророчил нам Лунгин – увидим. Но как же устойчивы народные архетипы: ломали их, крушили, предавали забвению, а все равно культурная память подсказывает вечный сюжет:

Жили двенадцать разбойников

И Кудеяр-атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан…

Вдруг у разбойника лютого

Совесть Господь пробудил.

Бросил своих он товарищей,

Бросил набеги творить.

Сам Кудеяр в монастырь пошел,

Богу и людям служить.

И разошлись, как в море корабли

На неделе между 29 января и 4 февраля. – Путин дал ежегодную пресс-конференцию в Кремле и заявил, что российская власть в целом придерживается праволиберальных взглядов. Но торговать оружием с Ираном будем, газовый ОПЕК – неплохая идея, а США ведут себя агрессивно. – Между тем начался процесс развода двух неразделимых коммерсантов – Владимира Потанина и Михаила Прохорова.

Когда предприниматель Михаил Прохоров был задержан в Куршевеле (который все почему-то называют КуршАвелем), высказывались самые разные предположения. Что лионского прокурора на курортном спуске обидели русские лыжники и он принялся жестоко мстить; что французы завидуют успеху и вольной жизни доблестных славян; что причиной всему желание интерросовцев недружественно поглотить какой-то из французских комбинатов; приходилось даже слышать мнение, что таким оригинальным способом франко-венгерский русофоб Николя Саркози открыл свою предвыборную кампанию. Когда же звучало осторожное предположение, что вся эта история пахнет русским духом, что ветер дует не с Альп, а с семи московских холмов, что кто-то здешний подсказал тамошней полиции адресок, по которому творятся всяческие безобразия, – это вызывало дружный смех и череду язвительных вопросов. Что же, французскую полицию можно подкупить и пустить по заказному следу? И кому могла понадобиться вся эта история? Зачем огород городить? Это не анализ, а маниакальная вера в теорию заговора.

Теория тут, положим, решительно ни при чем. А заговор, точнее, сговор, несомненно, был. И заключался он не в том, что кто-то из России профинансировал арест игривого предпринимателя. А в том, что лионским прокурорам дали четкую наводку, адреса, имена, явки: и потенциальных свидетелей, и потенциальных обвиняемых. Вот, ребята, вам сюжет: человек, занимающий 89-ю позицию в списке «Форбса», окружил себя малолетками, приживалами и нахлебниками, нарушает закон божеский и человеческий, сотрудничает с тайной сетью международных сутенеров и подлежит немедленному и очень перспективному задержанию. Даже если доказать вину не удастся, общественное мнение будет на вашей стороне. Русские миллиардеры, они же ничем не отличаются от арабских шейхов, такие же кочевники с деньгами…

Цель же была очевидной: в одночасье сделать Прохорова одиозной фигурой, втянуть его в густой шлейф непристойных ассоциаций. Для чего? А вот это и есть самое интересное.

После 2003 года мы окончательно вступили в эпоху огосударствления ключевых, стратегических бизнесов. Потому что лишь таким способом можно было провести бескровный передел собственности. В той или иной форме главные ресурсы передаются под контроль структур, в свою очередь контролируемых государством. Чтобы потом, спустя годы и годы, произошла повторная приватизация – в пользу новых владельцев. Это второе издание залоговых аукционов; просто роли переменились: государство было слабое, стало сильное – крупный капитал был сильным, стал слабым. Если бизнесмены мягко идут на предложенные условия, им позволяют слегка увиливать от окончательного переподчинения; если не идут, то пример Ходорковского и, главное, развинченного «ЮКОСа» – другим наука. Но, согласитесь, отдавать завоеванное таким трудом не хочется; даже если страшно. На протяжении последних лет Потанин с Прохоровым строили грамотную, психологически убедительную линию защиты. Все второстепенное сдаем без боя, а по поводу первостепенного ведем бесконечные переговоры. Как это было с государственной «Алросой», которая почти была готова объявить о переуступке в ее пользу «Норильского никеля». Но во время переговоров один партнер все время играет в поддавки, а другой дерется доской. И когда враг почти выигрывает партию у первого, послушного и хорошего мальчика, второй сбрасывает фигуры и объявляет: ничего не знаю, не хочу с вами дальше играть, я плохой. И переговоры начинаются с самого начала. А время идет.

Потанин был хорошим. Он демонстрировал городу и миру полную лояльность и готовность подчиниться духу времени; покаялся перед «Единой Россией» за то, что не совсем праведно вел дела в 90-е годы, что не понимал социальную миссию бизнеса. Зато теперь все понял и перековался. Прохоров был скорее плохой. Все время в тени, слова цедит сквозь зубы, политику партии и правительства не осуждает, но и не приветствует. Потанин сдавал позиции, Прохоров их удерживал. И так это все удачно у них получалось, что неизбежно в умах национализаторов рождалась мысль: а как же их победить-то, если они стоят спина к спине и сзади удар им не нанести никак? Наверное, надо разделить сиамских близнецов. Пусть пропадут поодиночке.

До куршевельской истории были традиционные заходы через прокуратуру – не лионскую, нашу; были воспитательные беседы. Но главного довода не было. А теперь он появился. «Дорогой Владимир Олегович! Мы понимаем, что вы мужчина правильный, солидный. Опять же покаялись и не жадничаете сверх меры, делитесь. Но вот ведь какая незадача. Вы однозначно ассоциируетесь с этим неправильным товарищем Прохоровым. И когда отстаиваете свои законные интересы, то автоматически защищаете беззаконные интересы Михаила Дмитриевича. Потому что у вас как у братьев – все поровну. Раньше это было еще как-то терпимо, но теперь, после истории с малолетками, фу, даже говорить стыдно, как же вы будете решать вопросы на высшем уровне? Гарант Конституции не сможет вас принимать, потому что для него это потеря лица, да и как вы после всего случившегося будете смотреть в глаза Гаранту? Давайте решать по-хорошему. Разводитесь, что ли. В личном качестве к вам претензий нет, и заживем тихо и счастливо. А этот, который с малолетками, он пусть сам свои проблемы решает».

Довод убедительный. Управлять стратегически важной компанией и не иметь возможности являться пред светлые очи – невозможно. Нужно расставаться. А значит, уступать последнюю линию обороны. Конечно, можно последний раз потянуть резину, до предела запутать теперь уже свои собственные, внутренние переговоры. Но рано или поздно все равно они будет завершены. И тогда отступать будет уже некуда. Не только плохому гуляке Михаилу Дмитриевичу, но и хорошему семьянину Владимиру Олеговичу.

Какой из всего этого можно сделать вывод? Да примерно такой, который звучал уже после дела генерального прокурора Скуратова: всем можно, а тебе нельзя. Ни в политике, ни в личной жизни. Если бы Михаил Прохоров был просто вольным акционером группы «Интеррос», он мог бы шалить как угодно, где угодно и с кем угодно: это его личное дело. Но тогда и на результаты производства он повлиять не может; его дело – получать дивиденды и контролировать наемных менеджеров. А будучи реальным управляющим своего собственного дела, он должен вести себя как положено управляющему: скромно, безупречно, скучно. Галстук под горло, обтекаемая речь, в девять вечера домой, к семейству. В одиннадцать спать, к семи тридцати в офис. Большие деньги дают не большую свободу, а большую ответственность; миллиардер не может себе позволить того, что запросто позволяет нищий студент. Если, конечно, хочет остаться миллиардером.

Карикатуры и Дарвин

На неделе между 5 и 11 февраля. – В России Генпрокуратура предъявила новые обвинения Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву – в хищении 23 миллиардов долларов и отмывании этих средств под видом благотворительности. Началось формирование Центральной избирательной комиссии нового созыва. – А во Франции – очередной карикатурный скандал.

В центре общего внимания – публикация пародийных картинок, изображающих пророка. Мусульманская общественность во главе со специальным советом, который в свое время (после парижских погромов) создал при своем министерстве Николя Саркози, требует жертвенной крови редактора, разместившего рисунки в газете; в смысле – суда и увольнения. Сам Николя Саркози резко против; весело улыбаясь, он разъясняет корреспондентам свою позицию: лучше пусть будет слишком много карикатур, чем слишком мало, он понимает чувства верующих, но они должны смириться с тем, что живут в стране, традиция которой запрещает запрещать насмешку, в том числе над религией. В ответ мусульмане грозят распустить примирительный совет и пойти медийной войной на нехорошего Саркози. Напрасно; эта война лишь укрепит его позиции, добавит шансы в президентской гонке. Потому что он стоит на страже ценностей Французской республики. И нация это одобрит. Даже те, кто борется за права мусульман в европейском мире. Обижать при найме на работу не дадим, дискриминацию осудим, но карикатуры запрещать не станем. Чувство юмора, вольная ирония и кухня – основы традиции. Сегодня вы мешаете смеяться, завтра устриц есть запретите, поставите под сомнение луковый суп и андуенские сосиски; что тогда от Франции останется?

Что тут сказать? Хорошо французам, они знают, в чем заключается их традиция. Сама по себе традиция может быть сколь угодно глупой (или сколь угодно умной); важно лишь, что она есть и, значит, есть пока консенсус по вопросу о том, что допустимо, что недопустимо, что следует терпеть, а что порицать. В такой ситуации можно быть сторонником традиции, а можно быть ее противником, то есть диссидентом; можно ей следовать, а можно дерзко нарушать. Политическая, гражданская картина мира отцентрована и сфокусирована; ничего расплывчатого, двусмысленного: занимайте места согласно купленных билетов, определяйтесь, где вы, за или против.

Проблемы начинаются, когда в едином европейском пространстве сталкиваются разные национальные традиции; то, что самоочевидно во Франции, не столь однозначно в Италии. Попробуем спроецировать недавний российский конфликт (девочка Маша Шрайбер подала иск против преподавания дарвиновской теории в школе) на европейскую почву: как среагировало бы тамошнее общество на аналогичные судебные претензии?

Во Франции девочке не поздоровилось бы; светское государство отрицает право выносить учебные суждения на основе церковной позиции; веруй себе за пределами школы, а в школе изволь изучать науку. В Италии все было бы не так однозначно; сильная, энергичная католическая общественность Марию Шрайбер поддержала бы, левые – осудили бы; что же до решения суда, то его не просчитаешь. Смотря в каком городе, коммунистическом или католическом; смотря в каком суде.

Как будет Европа примирять и выравнивать свои традиции, как будет на этой основе вырабатывать новую, общую – посмотрим. Что же до нас, то мы вообще никакой общепринятой и устоявшейся общегражданской традиции пока не имеем; поэтому действуем наугад, то отсылая самих себя к дореволюционным основаниям (православие-самодержавие-народность), то смутно припоминая советские и пытаясь на их основе вынести современное суждение о сиюминутных происшествиях. Дело «Шрайбер против Дарвина» – яркий пример. Одним не нравится, что девочка и ее родители заявляют о своих религиозных правах, точнее – о праве не знать теорию, расходящуюся с их картиной мира. Других возмущает насмешливая реакция Патриарха Алексия II, который полуподдержал протест Марии Шрайбер, добавив: кто хочет верить в то, что произошел от обезьяны, пусть верит. Третьи недовольны тем, что кто-то вообще покусился на незыблемость научного знания, поставил под сомнение безусловное право науки выносить идеологические вердикты. И важно даже не то, кто прав, кто виноват; важно, что нет никакой общепринятой позиции, на основании которой можно вынести итоговое суждение. Мы не республиканцы, не страна победившего атеизма; мы не коммунисты, не враги церковного мракобесия; мы не убежденные христиане, твердо отстаивающие свою веру; мы либо по привычке следуем советским правилам (наука – всё, вера вообще ничто), либо по привычке же апеллируем ко временам православной империи (вера – всё, наука не всесильна).

Впрочем, во всяком недостатке скрыто свое преимущество. То отсутствие единых ценностных оснований, которое объединяет большинство жителей России (объединяет – отсутствие), дает шанс сформировать традицию заново. В соответствии с новой исторической судьбой, в соотнесенности с реальными задачами, которые ставит перед страной и миром XXI век. А эти задачи невозможно будет решить, если нам извне предпишут жесткий набор правильных взглядов. По французскому ли, по итальянскому ли образцу. Нынешний мир устроен так, что одолеть все его препятствия может лишь человек, привыкший лично выбирать свою судьбу, свои взгляды, убеждения, и лично отвечать за сделанный выбор. Ценностью является не следование предложенной цели; ценностью является умение понять разные логики и осознанно выбрать – свою.

Что из этого следует – применительно к истории «Шрайбер против Дарвина»? То, что российской школе не могут диктовать готовые взгляды ни наука, ни вера. Подчеркиваю: именно взгляды; мы сейчас говорим не о наборе достоверных фактов, которые предлагает школе именно наука, и только она, а об интеллектуальных теориях, которые интерпретируют эти факты. Интерпретируют рационально или иррационально. Но всегда – основываясь на предположениях и допущениях. С этой точки зрения Шрайбер одновременно и права, и не права. Права, протестуя против навязывания одной-единственной картины мира, одной-единственной теории. Не права, требуя убрать Дарвина из школьной программы. Ученик должен знать и о дарвинизме, и об антидарвинизме; и о научной интерпретации, и о религиозной; чтобы в конце концов самостоятельно выбрать, из чего он будет исходит в своей дальнейшей жизни: из эмоциональной веры или из научного знания. А может, из того и другого – сразу? Не находя неразрешимых противоречий между этими подходами. Как не находили их на самом деле ни Дарвин, ни Павлов, ни многие другие великие ученые.

Страшные Фошысты и жуткие Жыды

На неделе между 12 и 18 февраля. – Путин выступил в Мюнхене – и высказал Америке и Западу все, что наболело. Сегодня в мире – один центр власти и силы, Америка; Америка ни с кем не считается; НАТО продолжает расширяться – несмотря на прямые гарантии нераспространения, которые были условием объединения ГДР и ФРГ; на западные рынки не пускают; российское решение ядерной проблемы Ирана не рассматривается. – Все заговорили о новой холодной войне. – Объявлено о перестановках в правительстве; Сергей Иванов перестал быть министром обороны и стал первым вице-премьером – уравнявшись в административных правах с Медведевым; пошли слухи, что полку преемников прибыло: Сергей Нарышкин получил ранг вице-премьера; Анатолий Сердюков из налоговой службы возглавил Российскую армию. – Тем временем в Москве правозащитники обсуждали проблемы национализма.

Название отсылает к статье одного из отцов-основателей русского Живого журнала Романа Лейбова; разочаровавшись в интеллектуальном потенциале ЖЖ, он язвительно написал о том, кто наводнил свободное пространство блогов. Среди прочих уродов были помянуты недобрым словом Страшные Фошысты и Жуткие Жыды. Эта оговорка важна по двум причинам. Во-первых, нехорошо приписывать себе чужую шутку, особенно удачную. Во-вторых, это алиби. На тот случай, если стражи леволиберальной истины, люди, как правило, серьезные до катастрофизма, решат, что я это всерьез. Про Жыдов. На то, чтобы они согласились шутливо говорить о Фошыстах, даже и не надеюсь.

Теперь оговорки побоку и – поближе к предмету. На прошлой неделе я имел удовольствие и честь принимать участие в дискуссии о национализме, устроенной людьми вполне демократических, западнических и модернизационных взглядов. Казалось бы, демократия, западничество и модернизация предполагают открытость позиций, готовность к спору и публичному отстаиванию своих идей. Идей – разных, пускай полярных, прогрессивных и реакционных, лишь бы не нацеленных на провокацию как таковую, на использование полемической площадки для пропаганды человеконенавистничества. Но почему-то кажется (может быть, я заблуждаюсь), что часть людей, убежденно полагающих себя демократами, способна слушать только самих себя и себе подобных, намерена спорить об оттенках и деталях собственной идеологии, а посмотреть в глаза националистически настроенному оппоненту и послушать его доводы – решительно не готова. Даже просто пообщаться – не желает. Слово «национализм» вызывает не полемическую реакцию, что нормально и, может быть, единственно правильно, а именно реакцию отторжения. Нет, и все тут. Почему? Потому. Приличным людям не положено. Фи. А что же делать с реальностью, в которой националистические умонастроения нарастают? Либо гордо игнорировать, либо мужественно бороться.

Попробую обосновать иную точку зрения. Изнутри либерального, но не левого, патриотичного, но не националистического самосознания. Рискуя нарваться. Но, увы, очень хочется быть понятым, принятым и любимым, однако на том стою и не могу иначе.

Так вот. Национализм – это болезненно преувеличенное патриотическое чувство. Опасное не тем, что эксплуатирует тему любви к своему, а тем, что рискует сорваться в ненависть к чужому. И почти всегда срывается. Однако болезнь на то и болезнь, чтобы вести либо к выздоровлению, либо к смерти. Выздоровление в данном случае равнозначно переходу от национализма этнического к национализму гражданскому; мы гордимся не тем, что русские, евреи или татары (этому мы просто тихо радуемся или не обращаем на это никакого внимания, нужное подчеркнуть), а тому, что мы граждане прекрасной страны. Свободной, успешной, духовно состоятельной и самобытной.

Если мы считаем себя здоровыми (хотя наверняка тоже чем-то больны, ибо преувеличиваем абсолютное значение своих ценностей, зашкаливаем за край и не отдаем себе отчета в этом), то имеем ли право отворачиваться от того, кто находится в болезненном состоянии? Во всяком случае до той поры, пока болезнь не стала слишком заразной и смертельно опасной, как чума. Разговаривать, встречаться и открыто общаться – не значит поддерживать и одобрять, оправдывать и легитимировать; это значит размыкать болезненно замкнутое сознание в иное смысловое пространство и давать организму шанс на выздоровление. По крайней мере, не позволять болезни прогрессировать. Потому что если вы отправляете прокаженного в лепрозорий, это значит, что ему вынесен смертельный приговор. Он удален навсегда. И уже не поправится. Если говорить менее метафорично и более рационально, то пока националист готов общаться с либералом, он не делает окончательный шаг навстречу шовинизму, не превращается в человеконенавистника. Разумеется, при этом либерал должен быть внутренне готов к тому, что националист считает больным – его, что общается не для того, чтобы исправиться, а в надежде, что сам слегка поправит либерала, привьет ему начатки отечестволюбия. Но что в этом плохого?

Полноценное общество состоит из людей разных взглядов. Либеральных и националистических. Левых и правых. Изолировать себя от тех, с кем ты не согласен, можно только в одном случае. Если ты сам, по доброй воле, перемещаешься в гетто. Где будут только свои. Понимающие. Правильные. Немногочисленные. Правда, история показывает, что в маргинальных сообществах, обособившихся от внешнего неприятного мира, тут же начинаются внутренние разделения. Детали и оттенки, казавшиеся незначительными и несущественными на фоне чужого и чуждого, вдруг приобретают статус самодостаточных идей. Фракции преобразуются в партии, партии начинают борьбу, борьба заканчивается очередным расколом и еще большим дроблением.

Леволибералы, радеющие за чистоту своих рядов, выстраивающие сложные классификации разных типов национализма, чтобы прийти к однотипному выводу: это фашизм, и это фашизм, и это тоже фашизм, повторяют ошибку старообрядцев. Удаляясь в леса и пустыни, убегая в чужие края, можно спасти чистоту веры. Но невозможно участвовать в истории. Так что путь, который они предлагают, – это игра на выбывание. Вполне возможно, что путь этот окажется неизбежным – если болезнь, массовое распространение которой мы сегодня все замечаем, разовьется и перейдет в стадию агонии. Как это было в довоенной Германии. Как это могло произойти, но не произошло в послевоенной Франции. Но зачем спешить и сдаваться раньше, чем потерпел поражение?

Что же до тех, с кем общаться нельзя ни в коем случае, то имя их известно: провокаторы. Организаторы Русского марша и лидеры ДПНИ плохи не тем, что радеют за русский этнос, а тем, что расшатывают общество ненавистью, разрушают, раскалывают его изнутри, подталкивают к крови. Их лозунг – «Россия для русских» – опасен в первую очередь для самой России; он выполним только при условии ее распада и превращения в среднерусское мононациональное княжество. Провокаторы есть и среди правых, и среди левых; и тем, и другим «ответ один – отказ». Люди нормы против людей края – вот настоящая линия разделения.

И, может быть, в таких дискуссиях и либералы, и умеренные вменяемые националисты осознают, что чрезмерное, преувеличенное, болезненное состояние умов – это компенсация за чувство унижения и несвободы, что это странный способ массового изживания комплекса несправедливости, отчужденного в своей собственной стране. И выход из тупика заключается не в том, чтобы гонять инородцев, и не в том, чтобы самозабвенно сражаться с националистами, а в том, чтобы вернуть себе свою собственную общую страну, захваченную бюрократией.

Лишенной национального лица. И ненавидящей свободу.

Читающий народ

На неделе между 19 и 25 февраля. – Завершалась подготовка реформы Академии наук, в результате которой академия окончательно потеряет автономию, зато начальство сохранит посты. – В Израиле открылась книжная ярмарка, на которой Россия – главный гость.

В Москве минус двадцать. В Иерусалиме плюс девятнадцать. Пролетает ярко-желтая капустница. В какие-то незнакомые местные цветочки распевая, вползает пчела. Мимо со свистом проносится главный редактор «Книжного обозрения» Александр Гаврилов. Степенной походкой убежденного консерватора к российскому стенду проходит Александр Кабаков. У Людмилы Улицкой спрашивают, христианка ли она; Улицкая объясняет: вопрос неприличный, это все равно что спросить, с кем она спит, «и тем не менее я на него отвечу». Громко ругая евреев, еврейское государство и еврейский капитал, перед публикой вспыхивает Дмитрий Быков. Публика наживку заглатывает, возмущается; писатель счастлив, провокация удалась. Иерусалимская книжная ярмарка в разгаре; Россия тут – главный гость.

Первый раз в Иерусалиме я был в 1993-м. Тоже с писателями. Виктор Петрович Астафьев устало отбивался от местных оппонентов, жестко поминавших ему переписку с Натаном Эйдельманом. Поэтесса Олеся Николаева звонко читала стихи, литературный критик Ирина Роднянская волховала. Прозаик Борис Екимов насмешливо слушал. Владимир Маканин внушительно молчал. Булат Окуджава излучал скромное величие. Владимир Солоухин, окая, рассуждал о вере и неверии. Тогда все это было в диковинку: русская литература на Святой Земле; первая коллективная встреча российских литераторов с бывшими соотечественниками. Только что распался Советский Союз, в странах Балтии царила жестокость молодого национализма, на Россию надвигался экономический коллапс, только что был подавлен бунт Макашова. Таким был фон этой встречи: Украина мечется, Азербайджан с Арменией воюют, Грузия ищет скрывшегося Гамсахурдия…

Большинство русскоязычных жителей Израиля образца 1993 года – новоприезжие; кто-то здесь год, кто-то два, кто-то три, и в массе своей они чувствуют себя скорее рижанами, ташкентцами, москвичами, ленинградцами, бакинцами, кишеневцами, чем полноценными гражданами Израиля. И отношение к русским писателям «оттуда» – ревностное, изумленное, не как к гостям, приехавшим из-за границы, а как к теням, явившимся из небытия, с того, покинутого света. Почему-то всем было очень важно, чтобы русские писатели подтвердили: «там» все очень плохо, шансов нет. Словно искали подтверждения: правильно сделали, что уехали, «там» было бы еще хуже.

Сегодня про политику активно спрашивают, от мюнхенской речи Путина испытывают полное недоумение, но в целом ситуация полностью переменилась. Встречаются русские писатели – и полноценные граждане государства Израиль (некоторые из них одновременно и граждане мира); корни общие, а стволы и кроны уже разные. Собственно, точек пересечения две: любовь к книге и любовь к русскому языку.

Сначала о книге. В среднем израильтянин покупает и читает две новые книги в месяц. Какого качества эти книги – вопрос отдельный; детские, как правило, отличные (на детях тут не экономят, их, как известно, и в советское время делали на экспорт); взрослые зачастую – пустышки. Но не только, не только. В прошлом году на иврит перевели «Мастера и Маргариту», тираж достиг 80 000. Что для 7 миллионов населения примерно то же, что для 140 миллионов – миллион шестьсот тысяч. Русскоязычные читают больше остальных; они забрали с собой звание самой читающей страны мира и распорядились им весьма достойно. Все новинки современной русской литературы, любого качества, масштаба и калибра, от того же Дмитрия Быкова до Юрия Полякова и от Тимура Кибирова до Александра Кабакова расходятся быстро; заказы на только что вышедшие в России книжки исполняются в течение нескольких дней: их доставляют самолетами, как нам – бретонских свежих устриц и рыбную мелочь для марсельского буайбеса. Полки российского стенда аккуратно и неуклонно пустели, их растаскивали профессионально и разборчиво.

О книгах сказано, теперь о языке, о нашей общей с русскими израильтянами языковой родине. По-русски в сегодняшнем Израиле говорит шестая часть населения; при этом русский язык – в отличие, например, от арабского, государственным не является. Десятая часть кнессета (где российскую депутацию сердечно принимали) – представители русскоязычного меньшинства; тут с арабами почти полное равенство: их в парламенте еврейского государства тоже примерно десять процентов. Но совершенно ясно, что Большой Исход из стран победившего русского языка уже закончился; он, этот Исход, дал Израилю многое – и еще больше поставил проблем. Огромный поток репатриантов принес в страну осколки великой гуманитарной культуры, выдающихся ученых, вообще крупных людей. Он же подхватил невежественную массу гомельских мастеровых, черновицких теток, местечковых сапожников. Он же затянул в себя беглых олигархов. Смесь гремучая, с трудом поддающаяся переплавке. Кроме того, многие из приехавших в 90-е были евреями только в том смысле, что их больно били. Не по паспорту, а по морде. В Израиле, как ни странно, они свою прежнюю культурно-национальную идентичность утратили. На фоне антисемитов они ощущали себя евреями. На фоне настоящих евреев они ощутили себя советскими. Со всеми читательскими плюсами и всеми государствостроительными минусами.

Что из этого следует? А то, что со временем русский язык в Израиле начнет неизбежно стареть. Значительная часть младшего поколения русскоязычных перейдет на иврит и английский. Да, высокая гуманитарная среда сохранит свое русскоязычие и даже подтянет молодую поросль одаренных филологов, но будет все больше напоминать старую русскую эмиграцию в Европе. В том смысле, что малочисленна. И достаточно замкнута. И чуть-чуть наивна. Хорошо это или плохо? Для русских писателей – очевидным образом плохо. Для еврейского государства – ни хорошо, ни плохо, а неизбежно. Но пока наши интересы совпали. И еще какое-то время они будут совпадать. Так что вовремя приехали, здравствуйте вам, шалом.

Памяти городского головы

На неделе между 26 февраля и 4 марта. – Пришло известие о смерти великого защитника архитектурной истории Алексея Комеча.

Умер Алексей Ильич Комеч. В некрологах укажут: директор Государственного института искусствознания, крупный ученый, историк архитектуры… Но мы не пишем некролог; это запоздалая попытка объясниться в любви и уважении к человеку, без которого от Москвы давно бы ничего не осталось. Поэтому про должности – не будем. Будем – про личность и про дела.

Я познакомился с Алексеем Ильичом ровно пять лет назад. Как раз весной 2002 года достиг апогея скандал с усадьбой в Николо-Урюпине, которую получил в аренду один известный фармацевт, назовем его Бряцалов; получить получил, но разрешения на полную перестройку исторической местности и на отделку барского дома в своем крестьянском вкусе («Александр Максович Шилов распишет!») не добился и на приобретение махнул рукой; усадьба сгорела. Мы пригласили в эфир программы «Тем временем» господина Бряцалова; как ни странно, он согласился; впрочем, еще до записи отвел меня в уголок и предложил: «Давай я заплачу, а передача в свет не выйдет». А против танкообразного фармацевта выступил смиреннейший интеллигент Алексей Комеч. Была некоторая тревога: устоит ли? Устоял. И еще как устоял. Точнее, усидел.

Комеч сидел неподвижно, опустив глаза, и ровным голосом, с интонацией уставшего учителя излагал существо дела: да, лучше отдавать бесхозные памятники в частные руки, но в данном случае не выполнены такие-то, такие-то и такие-то обязательства, обозначенные в договоре аренды, не проведены такие-то, такие-то и такие-то защитные работы, разрешение на переустройство давать было нельзя, потому что памятник перестанет быть памятником и превратится в дешевый новодел. Итог: усадьба уничтожена из-за нерадения фактического владельца. Бряцалов наскакивал, изрыгал проклятия, кричал: да вы на себя посмотрите, в вас сто килограмм, а я спортом занимаюсь! такие, как я – будущее страны, а вы стоите на моем пути! я русский, а вы кто? мы восстановили дом Кшесинской в Кисловодске, сделали красиво-хорошо, нас Владимир Владимирович Путин за это поблагодарил, вы что, против Путина? Я – за культуру, ответил Комеч. И спортивный Бряцалов расшибся о Комеча, как волна о скалу.

Спустя некоторое время Николо-Урюпино у бизнесмена отобрали, законсервировали в том состоянии, до которого имение было доведено; по крайней мере, сохранился шанс, что оно доживет до счастливых времен полноценной грамотной реставрации.

Собственно, в этом был весь Комеч. Неважно, есть шанс победить в споре за сохранение архитектурного прошлого или нет; важно лишь, на чьей стороне правда. А правда могла быть только на стороне истории. Если же сила оказывалась на стороне неразумной власти, тем хуже для власти, считал он. Хотя в реальности все хуже становилось именно истории. Глядя со стороны, извне, путь Комеча можно описать как бесконечную череду поражений. Он пятьдесят лет бился за русскую архитектуру, за самобытность городского облика России. Но советская власть его не слушала; Калининский проспект стал символом бездарного катка, каким коммунизм прошелся по нашему прошлому. Сдохла советская власть, пришли демократы, их сменили крепкие хозяйственники, тем на пятки наступили погоновожатые; поначалу все прислушивались к интеллигентским стонам, потом передумали и отдались несентиментальному бизнесу.

Только за последние годы: обрушена гостиница «Москва» – одно из немногих действительно мощных проявлений сталинской архитектуры. Обвален «Военторг». Арбатские переулки, и без того в 70-е годы ставшие тотальной жертвой строительства здания Минобороны, не досчитались еще нескольких шедевров; на Остоженке ради стилизации старинных зданий сносили настоящие; остатки усадьбы Римских-Корсаковых сгрызены продвинутыми рестораторами; над конструктивистскими шедеврами, и без того хрупкими (материалы уже были не царские, прямо скажем), нависла угроза полного уничтожения; только что – наверное, это последнее, о чем Алексей Ильич успел с огорчением узнать, – в самом центре Москвы порушены древние стены…

Мартиролог можно продолжать бесконечно. Однако у Комеча была другая логика. Победа заключается в том, что удалось оттянуть кончину многих драгоценных зданий, помешать злонамеренным планам полностью перестроить Замоскворечье. Отстоять, хотя бы пока, «Детский мир», протолкнуть через послушную Лужкову Мосгордуму закон об охране исторического наследия. Между прочим, закон этот пригодится теперь и в Питере, куда пошли большие деньги, а, стало быть, начнутся и большие архитектурные разрушения; газпромовская башня – первая ласточка, похожая на птеродактиля. Москвич Комеч успел побороться и за Питер; осенью прошлого года в Юсуповском дворце ему вручали Лихачевскую премию. Он был уже нехорош, болезнь брала свое, но лауреатскую речь произнес твердо, неуклонно, как жил: не спешите признавать поражение, держитесь до конца. Я тут стою и не могу иначе, – сказано не им, но сказано как будто про него.

Надо сказать, что враги его уважали. При всем своем самодовольстве и самоуверенности, они умеют видеть и даже странным образом ценить самоотверженность; внутреннюю силу они также чувствуют и признают. Лужков обычно проламывал линию комечевской обороны, но иногда вдруг останавливался, задумывался и отступал. Редко; куда реже, чем хотелось бы, чем нужно для сохранения московского духа. Но все-таки. В конце концов, есть две возможные тактики сопротивления внешним обстоятельствам: идти напролом и стоять в собственной вере. Напролом Комеч тоже умел идти, но прежде всего обладал даром самостояния, того самого культурного стоицизма, который недаром со самостоянием в корневом родстве.

Жалко, что больше не увидишься с ним, не позовешь его в программу, не послушаешь его спокойные, но какие-то неуклонные доводы. Одной опорой в нашей расшатанной жизни стало меньше. Одним ясным ориентиром. Одним четким разумом. Не знаю, можно ли нынешнего московского мэра назвать городским головой; скорее это пример яркого и энергического безголовья. Комеч как раз и был настоящим головой в нашем бесшабашном городе. А теперь город остался без головы. То есть стал безбашенным.

На фоне изобилия лужковских башенок и строительных башенных кранов.

Что на языке, то и на уме

На неделе между 5 и 11 марта. – Партия «Справедливая Россия» провела объединительный съезд, объявила об оппозиции «Единой России» и лояльности Путину; одним партийным тянитолкаем стало больше. – Гус Хиддинк приговорен голландским судом к шести месяцам условно и штрафу в 45 000 евро; тем не менее футбольную сборную России он тренировать продолжит. – Над домом Мельникова нависла новая угроза.

Надо бы, конечно, написать про что-нибудь другое. Про хорошее. Про женщин, например, к Восьмому марта. Но такая у нас профессия: писать про самое наболевшее. Как профессия хирурга – вырезать самое болезненное. Хотя хочется просто ласково поговорить.

На прошлой неделе мы попрощались с историком архитектуры и защитником традиционного облика наших городов Алексеем Ильичом Комечем; чуть ли не в самый день его смерти в газете «Коммерсант» вышла статья об опасности, нависшей над домом Мельникова в Кривоарбатском переулке. Дом о двух цилиндрах, фантастический шедевр эпохи футуризма – один из тех архитектурных памятников, которые делают Москву Москвой. То есть великим городом. И один из тех памятников, которые находятся в полном небрежении у деревенских властей грандиозной столицы. Некоторое время назад возле дома Мельникова был вырыт котлован, и почва стала оползать; потом начали новое строительство, и в историческом здании пошли трещины; теперь на Арбате скорострельно снесен дом № 39 и подготовлен к сносу дом № 41, чтобы на их месте возвести масштабный торговый центр с подземным уровнем – надо ли уточнять, что стройка ведется встык с Мельниковым? И что грузовики в будущий торговый центр пойдут через единственную арку, которая находится в соседнем от мельниковского шедевра доме, и будут последовательно расшатывать деревянную конструкцию? И что разрешение правительства Москвы на строительство просрочено – оно действовало лишь до конца 2006 года?

Но даже не все эти рационально-эмоциональные доводы архитектурного обозревателя «Коммерсанта» Григория Ревзина потрясли до глубины души. А пристегнутая к статье цитата из блиц-интервью застройщика, гендиректора ЗАО «Траст-Ойл» Андрея Тихонова: «Памятник архитектуры не попадает в зону нашей застройки, поэтому никакой угрозы его облику и внешнему виду новое строительство не несет. При этом я не понимаю, почему на Старом Арбате стоит дом, который среди современных и реконструированных зданий выглядит как бельмо на глазу! Дом Мельникова рационально перенести из центра города и сделать так, чтобы не возникало постоянных разговоров о необходимости его реконструкции». Компания «Траст-Ойл», судя по тому, что о ней пишут, профессиональная и успешная, не новичок в строительстве, не случайный игрок на чужом поле; я, честно говоря, несколько дней ждал: г-н Тихонов заявит, что его не так поняли, исказили мысль, что вообще неизвестно кто выступил от его честного имени. Нет. Не дождался. Стало быть, исхожу из того, что – говорил. И думал, прежде чем высказаться.

Теперь отвлечемся от России, Мельникова, Тихонова; представим себе на секунду, что дело происходит в Барселоне. И речь идет о Гауди. Который тоже оставил по себе странные памятники, очень мешающие бурной застройке барселонского центра. И какой-нибудь опытный барселонский застройщик приступил к рытью котлована в непосредственной близости к шедевру Гауди. Опустим мелкие детали: он не получил бы на это разрешения, а если бы даже получил, то не смог бы просрочить, а если бы просрочил – разорился бы на следующий день. Ладно. Это, в конце концов, вопрос не к застройщику, а к чиновнику; в Барселоне куда труднее давать и брать колоссальные взятки. Но вот вопрос к испанскому застройщику. Если бы ему взбрело в голову, под тяжелым кокосом или в дыму легкой травки (потому что трезвым и в здравом уме он такого никогда бы не сделал), заявить, что Гауди у города как бельмо на глазу и лучше бы перевезти его на окраину, чтобы строить не мешал, – такому бизнесмену оставалось бы только посочувствовать. Потому что он вылетел бы из бизнеса навсегда. Как дикарь, не уважающий общество и, стало быть, не заслуживающий хорошего контракта. Среда объявила бы ему бойкот, поскольку тень от его репутации падала бы на все окружение. Иметь с ним дело – все равно что затевать серьезные проекты вместе с человеком, который голым ходит на приемы, опорожняется в королевском дворце или засоряет окружающую среду. Ну не понимает товарищ, что ж теперь поделать, не дорос до серьезных дел. И сам он не решится наутро после подобного заявления пойти в банк за новым кредитом. Это примерно как если бы – перейдем к более близким примерам – нашкодивший олигарх сразу после куршевельского скандала попробовал бы записаться на прием к родному президенту. Интересно, что бы ему на это сказали в Администрации.

Мы не знаем, что на самом деле думают при этом испанские застройщики. На какие действия они решились бы ради извлечения прибыли. Вполне возможно, что наши – куда симпатичнее, потенциально безопаснее и даже культурнее, просто они более искренние и откровенные. Что думают, то и говорят. Не держат строительный камень за пазухой. Но в том и дело, что общественная среда обитания, корпоративная этика, публичная мораль существуют для того, чтобы не позволять человеку нести околесицу и демонстрировать цинизм на грани с глупостью. А законы существуют для того, чтобы ограничить наши возможности по реализации безумных и нечестных планов. Что мы там про себя в действительности думаем, в конце концов, наше личное дело. За мысли мы отвечаем перед своей совестью и своим Богом. Перед государством мы отвечаем за действия, а перед согражданами за слова. В устоявшемся, сформированном обществе так же невозможно продавить деньгами решение о застройке в охранной зоне, как немыслимо ляпнуть про бельмо на глазу и тем самым расписаться в собственном пацанстве. С которым в уважаемом бизнес-комьюнити делать нечего.

Но в наших конкретных условиях уже не дом Мельникова, а целый грандиозный город оказывается в зоне застройки и архитектурно устраняется, как бельмо на глазу. Имеем в виду многострадальный Петербург. Питерские прорвались наконец-то наверх, заняли ключевые позиции во многих крупнейших корпорациях; казалось бы: скажите спасибо родному городу, помогите в реставрации. Нет; за что-то мстят, как Лужков – Москве. И ставят трехсотметровую газпромовскую дрыну, которая разом задавит всю венецианскую красоту.

Баллоимитатор

На неделе между 12 и 18 марта. – Подведены итоги региональных выборов. «Единая Россия» побеждает с фантастическим отрывом. – В новом составе Центризбиркома не нашлось места для Александра Вешнякова; наблюдатели озадачены: бывший глава избиркома был лоялен, хотя в конфликте между законностью и лояльностью слишком часто выбирал законность. – Путин защитил права футбольных болельщиков и велел телевидению транслировать чемпионат страны в открытом доступе. – Сурков подвел итоги февральской революции. – В Москве объявлено о скорой премьере сказочно-исторического фильма Владимира Хотиненко о событиях Смуты. – В Париже умер философ Бодрийяр, описавший наше время как эпоху симулякров, медийных подмен реальности.

На днях Владислав Сурков побеседовал с либерально настроенными студентами и привел им несколько доводов против революции как таковой и потенциальной революции в современной России – таким образом он как бы подвел смысловые итоги Февраля 1917 года. Если сделать поправку (Февраль никто не готовил; революция свалилась на страну как снег на голову, и с рухнувшей властью просто нужно было что-то делать), то почти со всеми доводами я лично согласен. Да, в любую революцию вовлекаются прежде всего самые искренние и активные интеллектуалы, а плодами ее слишком часто пользуются негодяи. Так после великой мирной революции августа 1991-го бывшие комсомольцы начали учить нас безбрежному либерализму, а потом они же, пройдя беспредельную школу раннего Ходорковского (не путать с Ходорковским образца 2000-х), начинающего Невзлина, Березовского, Смоленского и проч., вдруг перековались, предали прежних вождей и стали учить нас истинному патриотизму. Да, сотрудничать с большевиками, даже если они большевики только по названию, – значит марать себя их нераскаянным прошлым. Да, настоящие представления о демократии из книжек не почерпнешь, они произрастают из опыта свободной жизни. Да, чужие правительства не будут финансировать суверенный путь. И так далее.

Почти все правильно и нужно бы поддержать. При этом внутри что-то неумолимо сопротивляется. Неужто непреодоленные интеллигентские комплексы дают о себе знать? Если мысль высказана человеком, облеченным властью, заранее хочется встать к ней в оппозицию? Нет. Наоборот, хочется, по словам Пастернака, «труда со всеми сообща и заодно с правопорядком». А не получается. И, видимо, вот почему. Во всех этих правильных мартовских тезисах не было ответа на один очень простой вопрос: а что власть сделала для ослабления соблазна революции? Для того чтобы сама идея – потрясать основы, да еще на иноземные деньги – могла прийти в голову только авантюристу, хулигану, сумасшедшему и дураку? Ведь революции иной раз происходят не потому, что их кто-то заказывает, а потому, что они уже не могут не случиться; та же августовская революция 1991-го была формой драматического очищения от мертвого прошлого, от разложившейся политической системы и тех, кто ее олицетворял. Были там деньги иностранных правительств? Не знаю, но знаю, что со своим союзным правительством говорить было тогда уже не о чем.

Что до нынешней ситуации, то сейчас выстроены заградительные отряды – на случай, если полыхнет; подведена законодательная база под охранительные репрессии, ежели понадобятся. Но содержательно? Но политически? Разве активному меньшинству оставлены открытые формы легального оппонирования сомнительным идеям и сопротивления опасным – с его точки зрения – тенденциям? Может быть, у нас на глазах не произошло измельчание и затаптывание информационного поля, причем даже тихого газетного ряда? Разве в уважаемом издании нельзя теперь прочесть на первой полосе «Партия реальных дел уверенно выигрывает выборы»? Или, может быть, крупных людей не отодвинули в глухую тень, а на поверхность не подняли комсомольцев новой формации вроде того же федерального комиссара «Наших» т. Якеменко, про которого ничего не скажешь, даже плохого – настолько он никакой? Это, что ли, пример лояльного политического деятеля? Спасибо. Про выборы – вообще отдельный разговор. Потому что голосование – наилучший способ выпускания излишнего политического пара и возможность достижения временного баланса сил. Но вся публичная сфера давно превратились в дешевый детский конструктор, которым играют взрослые дяди.

О последних региональных выборах можно написать двумя взаимоисключающими способами: панически и стоически. Смотря с какой точки зрения на происходящее посмотреть. С точки зрения демократических норм и процедур – или с точки зрения будущего. Попробуем зайти в проблему с обоих концов; так в музее разглядывают скульптуру, огибая ее со всех сторон, цокают языком, изумляются, создают эффект объема.

С точки зрения процедур (то есть собственно выборов) во многих местах мы имели полное безобразие, издевательскую пародию на состязательный процесс. Не только потому, что отменен порог явки, запрещен кандидат «против всех». Системное отстранение от участия в выборах неугодных партий – куда важнее. Об отстреле кандидатов в Дагестане умолчим; будем считать, что здесь просто перепутали траурные урны с урнами для голосования. Но Питер? Такого количества незастенчивых нарушений город не помнит давно. А Томск? Могу сослаться не на чужие репортажи, а на свои собственные наблюдения. По крайней мере до утра воскресенья 11 марта рекламные щиты «Единой России» не были убраны…

Все это тем более странно, что «ЕР» и так победила бы. Да, цифры были бы не те: не 69—65–50 процентов, а 40—30–25. Но для политического доминирования в большинстве регионов более чем достаточно. При одном условии: потребовалось бы управлять не бюрократическими методами, а собственно политически. Взаимодействуя с оппонентами, создавая коалиции, вовлекая людей с иными взглядами в механизмы управления. Однако ж именно это условие и невыполнимо; политический процесс адаптирован к уровню бюрократической логики; система согласованных назначений, номенклатурная схема работы с кадрами исключает открытую конкуренцию. Выборы, даже если ты имеешь все шансы оказаться первым, страшат, как вполне здорового, но закомплексованного мужчину страшит встреча с живой женщиной. Из плоти и крови. Неуправляемой. Тем и интересной. Но пугающей: а вдруг ничего не выйдет?

Имитация выборного процесса подошла к роковой черте. За которой он вообще теряет смысл. Как давно уже не имеют смысла прямые выборы губернаторов. Как теряют смысл выборные мэры; им и нам внятно объяснили, что выборные мэры живут по законам фильма «Джентльмены удачи»: украл, выпил – в тюрьму: романтика! Может быть, и проверенных депутатов честнее было бы сразу расписать по утвержденным группам? Ты в «ЕР», ты в «СР», ты к коммунистам, ты к ЛДПР, а ты, может быть, в СПС. Если мы решим, что это будет нужно. Так будет дешевле, а результат, в принципе, тот же.

И вот тут обойдем муляж скульптуры под названием Выборы; заглянем с противоположной стороны. И обнаружим доводы за сохранение выборной модели как таковой. Даже если она работает вхолостую и может быть безболезненно заменена механизмом откровенного назначения политиков на заранее утвержденные роли в соответствии с квотами. Политические мышцы все равно необходимо тренировать. Когда тебя не выпускают на открытый стадион, упрямо прыгай через козла в душном спортзале. Потому что привычка к процессу позволит сохранить форму до тех неизбежных времен, когда ситуация по тем или иным причинам переменится и политический состязательный процесс будет перезапущен. В соответствии с законами эволюции, на что все еще сохраняется надежда. Или, увы, в соответствии с другими законами, которых никто не отменял. Более того. Тем, кто сейчас заранее обречен на поражение, куда полезней участвовать в имитационных выборах, чем предопределенным победителям. У расслабленных героев бицепсы и трицепсы быстро придут в негодность; у трудолюбивых аутсайдеров сохранят необходимую упругость. Так что нечего терять бодрость и тонус, все на выборы, даже на такие, какие есть.

Разрешение прошлого: запрещение будущего

На неделе между 19 и 25 марта. – В Польше объявлено о предстоящей люстрации.

Польшей правят братья Качиньские, так похожие на Электроников, на Болека и Лёлека, на веселых пекарей или на отважных поварят. Сначала братья поделили между собою посты президента и премьера, устроили во власти семейный подряд, а теперь принялись месить политических оппонентов. В скором времени откроют все секретные архивы – в той части, что касается спецслужб; журналисты, чиновники, политики обязаны будут сами на себя донести – если виновны в соучастии, или получить справку о полном и безоговорочном оправдании. Не был, не стучал, не сотрудничал.

Польские интеллектуалы возмущаются; с ними солидарна русская интеллигенция. Причем именно та ее часть, которая в КГБ не вляпалась, не поддалась соблазну доносительства и соучастия в гнилых делах советской власти. Например, историко-просветительское общество «Мемориал». Доводы просты и очевидны: вместо очищения получится очередная грязь, начнется сведение счетов, тотальное подавление инакомыслия, моральное уничтожение врагов, отказ от презумпции невиновности. Можно будет печатно оглашать имена агентов; в случае ошибки архивиста, сбоя компьютера, провокации скандального хроникера невинная жертва всеобщей чистки должна через суд доказать свою непричастность. А то, что имя уже запачкано, кого это волнует?..

Боюсь, что в своем запоздалом рвении к чистоте общепольских рядов Качиньские нанесли удар не только по своей стране; они навредили и нам. Посмотрев со стороны на бурный процесс люстрации без берегов, наши либералы перекрестятся (крестящийся либерал; интересное зрелище): какое счастье, что мы удержались от этого шага осенью 1991-го! От скольких бед избавили Россию в целом и себя в частности! Не дали авторитарному Ельцину судебно признать коммунизм преступлением, не допустили охоты на ведьм, не позволили провести реституцию… Ну да, не позволили, не допустили, не дали. Спрашивается, что получили в итоге? Старые песни о главном, советский гимн, резкое сужение публичной сферы. И самое главное: невозможность вслух сказать о том, что стукаческая связь с КГБ пачкает доброе имя журналиста, политика, чиновника.

В лучшем случае не поймут, в худшем засмеют. Проблема нынешней Польши – в неумном и топорном использовании тонкой политической настройки под названием «люстрация»; наша проблема – в том, что неосмысленное, непреодоленное и не отстраненное от власти прошлое, описав круг, вернулось к нам с другой стороны и перекрыло дорогу в будущее. Последовательная и неуклонная советизация общего строя жизни – это уже не только пиаровский ответ на запросы усталых масс; это осознанная и почти до конца отстроенная система управления. Основанная на неполном уважении к личности и полном уважении к структуре, клану, команде, во главе которой стоит единственная на всю страну суверенная и общепризнанная личность. Обезличенным обществом всегда руководит персоналистская власть.

Тогда, осенью 1991 года, демократами была совершена типичная подмена тезиса. Совершена безо всякого давления извне, понуждения и понукания. Люстрация? Да ведь это путь к гражданской войне! Какая может быть люстрация в стране, четыре поколения которой выросли под колпаком? Мыслимо ли преследовать членов партии, в которой состояли многие миллионы? И о какой реституции вы говорите после семидесяти лет обобществления? Изымать, что ли, земли под предприятиями? Возвращать уральские заводы? Выселять людей из отобранных домов? Они немедленно поднимутся, сметут вас вместе со всей демократией, и, положа руку на сердце, правильно сделают. Предельно сложную задачу упрощенно описали, объявили неисполнимой, облегченно вздохнули – и отошли в сторону.

Между тем никто не говорил, что реституция непременно ведет к возврату украденной собственности. Да – если времени прошло сравнительно немного, живы первоначальные владельцы, а временные поселенцы еще не забыли, что заняли чужое место. Нет – если сменились эпохи, временные пользователи стали постоянными, а правообладатели завещали отобранное далеким внукам и правнукам. Во втором случае собственность не возвращается и даже не оплачивается нищим, начинающим государством. Просто признается его долг перед наследниками; долг обсчитывается по минимальным расценкам, выплаты откладываются на десять лет и далее распределяются еще на двадцать–тридцать, маленькими посильными порциями. Но появляется моральная основа для дальнейшего пути; собственность как таковая обретает права; имущественной приватизации предшествует этическая реституция; самое главное: восстанавливается естественная преемственность тысячелетней истории.

Точно так же и запреты на профессию. Только сумасшедший мог предполагать, что все платившие партвзносы, как дань ордынскому господству, должны быть подвергнуты остракизму. Но штатные сотрудники КПСС, получавшие из этой отобранной дани зарплату, – да, несомненно. Стукачи, обслуживавшие ведомство Андропова, – конечно. В самом ведомстве – все, кто боролся с инакомыслием, вербовал сексотов, разлагал общество доносительством, – тоже. Госслужба, преподавание и журналистика в новой России, начиная с определенного руководящего уровня, могла быть для них лет на десять закрыта. В бизнес – пожалуйста; в медиа, школу и вузы – нет. Если же хотите руководить – вперед на выборы; народ, отдавший голоса за бывшего функционера и тайного агента КГБ, добровольно раскрывшего карты, тем самым берет на себя моральную ответственность за него, освобождает от прошлого и выписывает пропуск в настоящее.

Довольно умеренное требование, сравнительно безболезненный процесс. Будь это сделано осенью 1991-го, не шли б сегодня разговоры о всевластье «геноцидных органов» (выражение Александра Волошина, еще недавно бывшего на вершине административной пирамиды); не пришлось бы дискутировать о третьем сроке и мировой закулисе, которая спит и видит, как бы поглотить Россию. Был бы сложный, путаный, но принципиально другой путь. Не вбок, а вперед. С другими людьми. И другими структурами. Но еще и еще раз: не ФСБ заставило нас отказаться от этой возможности. Не Путин принудил к слабости. Не генеральный прокурор подтолкнул на обочину. Сами. По доброй воле. Точнее, по злой. И поздно теперь кивать на польскую глупость, жаловаться на русскую власть, оплакивать собственное положение в обществе. Все это закономерно и заслуженно; тот, кто не хочет вовремя идти прямым путем, запоздало побредет задворками.

Хунвейбины третьего срока

На неделе между 26 марта и 1 апреля. – Умер выдающийся артист Михаил Ульянов. – Новым главой ЦИКа стал бывший депутат от ЛДПР и защитник питерской архитектурной старины Владимир Чуров. – «Наши» митинговали в России, Путин печатался на Западе.

Два взаимоисключающих и при этом неразрывно взаимосвязанных события определили грозовую атмосферу последней недели. Был опубликован русский текст путинской статьи «Общие устремления и ценности», написанной по случаю полувекового юбилея Евросоюза и предназначенной для западных газет. И прошла общемосковская акция «Наших» – «Связной президента»; бодрые активисты предлагали гражданам ответить на бредовые вопросы: верите ли вы, что Касьянов готовит переворот и хочет «ввести в Россию миротворческие силы НАТО для охраны ядерных объектов, нефте– и газопроводов»? Всякий добросовестный отвечант, согласившийся с тем, что США «примут все меры, чтобы завладеть российскими ресурсами», получал возможность послать эсэмэс главе государства; как-то так получилось, что большинство пославших желали успехов «на третьем сроке».

Главный тезис путинской статьи: без России Европа никогда не будет в мире самой собой – и Россия без Европы не сможет дать выход своей, как говорил Достоевский, «европейской тоске». Я убежден, что не может быть полного единства нашего континента, пока крупнейшее европейское государство Россия не станет органичной частью европейского процесса. Главный тезис «нашистов»: мы окружены врагами, нужен свой, отдельный путь, с опорой на собственные силы и без оглядки на сопредельный мир, русский вариант чучхе. Эти логики совместить нельзя. Как невозможно совместить европейский, он же русский, он же универсальный принцип сменяемой власти – и советский, он же северокорейский, он же сирийский принцип вечного сидения на троне в золотой короне. Даже если приплести легенду про несменяемый американский прецедент, повесить в каждом кабинете светскую икону Франклина Рузвельта; не поможет. В любую секунду может появиться умник, который объяснит, что Рузвельт конституцию под себя не менял – поправка о двух сроках правления была принята после него; это раз. И что условием третьего срока тогда оказалось событие, которого мы себе (по крайней мере вслух) не желаем: всемирная, глобальная война.

Так что либо общие устремления и ценности, либо до встречи на третьем сроке. Двум этим идеям в одном политическом пространстве не ужиться; они тем не менее уживаются; значит, дом разделился сам в себе и держится на честном слове. Нетрудно догадаться, чье это слово. Осенью 2005 года Путин впервые четко и ясно сказал о том, что на третий срок идти не собирается и взламывать основной закон не намерен. Стало очевидно: начнется жесткая борьба не на жизнь, а на смерть. За то, чтоб безусловный лидер пересмотрел свое решение, взял слова обратно, разменял закон на сиюминутные обстоятельства, стал гарантом властных кланов, а не гарантом Конституции. И в этой борьбе иные друзья окажутся хуже врагов. Врагам терять нечего, а ложным друзьям – очень даже есть. И они ни перед чем не остановятся. Ни перед тем, чтобы отсечь своего вождя от мира, перессорить его с европейскими элитами и общественным мнением. Ни перед тем, чтобы спровоцировать раскол внутри страны. Ни перед тем, чтобы развратить, разложить следующее поколение. Все что угодно, лишь бы он вынужден был остаться, не смог покинуть верховный трон. Неважно, по какой причине: потому, что народ стоит на коленях и, рыдая, умоляет о взаимной пожизненной любви. Или потому, что опоры строя зашатались, нельзя себе позволить долгосрочный отпуск. Даже на четыре года. До 2112-го, когда ныне действующий президент после паузы мог бы спокойно и законно вернуться к власти – выборным, цивилизованным путем.

«Наших» спускают с цепи; они – управляемая волна, направленный взрыв. Кто их спускает, чем это кончится, в какой момент волна рассосется или, хуже того, развернет свой накат в противоположном направлении (ядром революций чаще всего бывают не открытые оппоненты, а своевременные предатели) – все это вопросы интересные, но пока со множеством неизвестных. Но есть вопрос очевидный и вполне подлежащий ответу: почему в принципе сейчас возможно собрать под маразматическими, слабоумно-старческими лозунгами такое количество молодых амбициозных людей? Что склеивает их разнородные интересы воедино, заставляет преодолевать брезгливость?

Если мы посмотрим на окружающую действительность спокойно, непредвзято, академически холодно, то в череде отложенных проблем, которые новая эпоха системно закладывает под наше общее будущее, заметим одну главную, едва ли не роковую. Произошла не просто сегментация общества, разделение на бедных и богатых – это, в конце концов, вещь неизбежная; проблему можно смягчить, но до конца избавиться от нее все равно не удастся. Случилось нечто куда более неприятное: остановились социальные лифты, которые поднимали выходцев из разных слоев и сословий на вершину общественной пирамиды, независимо от статуса родителей, а исключительно за счет личных качеств. Плюс случайность, плюс удача. Подчеркиваю: именно на вершину; до второго-третьего этажа можно и пешком дойти.

В 90-е годы происхождение имело некоторое значение; родители не могли передать отпрыскам сгоревшие деньги, хотя предоставляли партийно-гэбэшные связи. Но можно было запросто прорваться и без этих связей – если есть авантюрный драйв, смелость, безоглядность и элементарное везение. Веер возможностей был раскрыт предельно широко; потом прорвавшиеся на красный свет сами же поставили шлагбаум для чужих, чтобы своим было легче. Выходцам из глубинки, сыновьям неудачливых родителей, дочкам промотавшихся кооператоров все труднее прорываться сквозь плотные слои престижных однокурсников – юристов, экономистов; стартовые условия не просто не равны, они заведомо несопоставимы.

В позднесоветские годы социальные лифты тоже резко затормозились; сложившаяся номенклатурная система отсеивала «чужих» детей и подтягивала «своих». Но, во-первых, исключений из правил было куда больше, чем ныне; коммунистическую риторику приходилось чем-то иллюстрировать, предъявлять стране рабоче-крестьянские исключения из партийно-хозяйственных правил. Во-вторых, оставались широкие карьерные лазейки в виде спортивных клубов, академических сообществ, комитетов комсомола. Самые бойкие и не самые моральные, самые жадные и не самые добрые могли начать строить карьерную лестницу с нуля. Кажется, сегодня мы наблюдаем реставрацию этой модели, но только в гораздо более жестком, гораздо более циничном варианте. Предъявлять городу и миру наглядные исключения из правил вовсе даже не обязательно, и так сойдет. А вот лазейка – предоставлена. Одна-единственная. Называется молодежные движения.

Подконтрольные родному политбюро, оно же администрация, оно же местные власти, «Наши», «Местные», «Молодая гвардия» и проч. предлагают молодому человеку ниоткуда элементарную политическую сделку. Ты подписываешься на наш заем, мы выделяем тебе разнарядку на социальный лифт. Привезет этот лифт тебя лично куда-нибудь или нет, не знаем; но точно знаем, что другого лифта у тебя все равно нет – и никогда не будет. Потому что мы не намерены их создавать. Зачем? Это же так выгодно, так удобно; вербовать подконтрольную массу в размен на то, что здоровое общество и так обязано предоставлять гражданину. Но то – здоровое.

Точно так вербовали когда-то опричников. Правда, тогда еще не знали слова «лифт». Предпочитали «служение». Но от замены слов суть дела не меняется. Правда, никто не ставил задачу интегрироваться в европейское пространство; скорее наоборот, обособиться до предела. А сейчас задача – поставлена. Смысловые линии власти и силовые линии ее поддержки разошлись; это все равно как если бы столбы разошлись с линиями электропередач. Не подходи: убьет.

Их девяносто третий год

На неделе между 2 и 8 апреля. – Украина на грани раскола и в преддверии шанса. – В России председатель Совета Федерации Миронов предложил региональным собраниям открыто высказаться по поводу продления срока пребывания Путина у власти.

Странные выдались дни: смутная неделя, по-настоящему Страстная. Мир поверил странному слуху и со страхом ждал четверга 6 апреля, когда – ровно в 4 утра – Америка должна была бомбить Иран; на всякий случай нефть дорожала. Российский бомонд обсуждал гражданский порыв председателя Совета Федерации Сергея Миронова: изменить Конституцию, ввести три президентских срока по семь лет. То есть учредить монаршее правление протяженностью двадцать один год. Если кто не помнит, Л. И. Брежнев правил всего лишь восемнадцать, и то устал до потери всяческого сознания. Тем временем наши украинские братья спешно перекрашивали оранжевую революцию в цвета голубого неповиновения; президент Ющенко издал указ о роспуске парламента, Правительство имени Януковича и Рада имени Мороза подчиниться отказались, ведомства раскололись, прокуратура заколебалась, председатель Конституционного суда то ли подал в отставку, то ли слег в больницу, то ли просто ушел в глухую несознанку, поскольку не знает, что делать.

Слава богу, наши политики на этот раз в украинский разлом не полезли; поручений и денег юным друзьям оппозиции не дали и однозначно на чью-либо сторону не встали. Значит, кое-чему выучились на уроках чужой оранжевой революции; осознали глубинный смысл русской народной мудрости: «две собаки дерутся, третья не мешай». Но при этом, сомнений нет, киевские события будут подвергнуты московской обработке, примерно такой же, какой подвергается нечеткий снимок в «фотошопе». И затем предъявлены публике. Как лишнее подтверждение нехитрой мысли: все новейшие революции заканчиваются возвращением в исходную точку, только после потрясений и за счет утраты суверенности. Стоит ли тогда и затеваться?

Готов подбросить сторонникам гипотезы лишний довод в их пользу. Правда, с некоторым последующим отыгрышем позиции.

Итак, первый вопрос. На что была похожа украинская Оранжевая революция 2004-го? Правильно, на русскую августовскую 1991 года. И там и тут уже ничего иного не оставалось, как сбросить прогнивший обессиленный режим и тяжкой ценой растраты прошлого купить билет на уходящий поезд в будущее. И там и тут победившие вожди и поддержавшие их народы уходили от одного владыки мира через другого; новая Россия уходила от советской империи через Америку, а Украина через Европу и Америку уходила от самой России.

Вопрос второй. Сколько времени отделяет драматически-великие августовские события от трагически-неизбежных событий октября 1993-го? Примерно два года и полтора месяца. А сколько времени прошло между инаугурацией Ющенки и его указом о роспуске Рады? Да примерно столько же: два года и три месяца с небольшим.

Делаем разумный вывод. Новейшие революции стадиально обречены на тотальный кризис новой власти. Они упраздняют легитимность прежних правителей, но создать полноценную легитимность новоприбывших – не в состоянии. Через равные промежутки времени ход вещей неумолимо приводит восставшие нации к полномасштабным конституционным кризисам; перекос основного закона – прямое следствие революционной ломки. Причем это ползучий, нарастающий перекос, который рано или поздно ставит элиту перед выбором: или технически нарушить конституцию, или политически сдать позиции. Сдать – тем самым силам (или их прямым наследникам), против которых затевалась революционная буча. Иными словами, перехват чужой легитимности в конце концов оборачивается утратой своей. И дальше – мучительный поиск нового выхода. Через принятие новой конституции, как в России. Или через что-то иное: тут поглядим на Украину. Неизбежно ли при этом кровопускание или все-таки можно без него обойтись, также поймем в ближайшее время; почему-то кажется, что более мягкий климат способствует более мягким нравам, хотя и ведет к повышенной эмоциональной возбудимости.

Но как бы то ни было, вывод напрашивается сам собой: сильные политики приходят к власти после революции или слабые, великие, как Ельцин, или не совсем, не будем показывать пальцем, результат один. Примерно через 800 дней, чуть раньше, чуть позже, обретенные полномочия сами себя исчерпывают; их надо подтверждать силой – или терять навсегда.

А теперь обещанный полуотыгрыш. Лучше бы революций не было. Вообще. Кроме как научно-технических. Освобождение, которое они сулят, а иногда дают, не только оплачивается ценой неутихающего потрясения основ, но и долгой чередой все новых и новых революционных ситуаций, правда, постепенно затухающих, все более вялых. После чего приходит время контрреволюции, а за ней и реставрации, а за ней и реакции. Но. Представим на секунду, что Ельцин сначала не встал поперек ГКЧП или затем не решился вырвать власть из слабеющих рук Горбачева. Что в Грузии по-прежнему продолжает править хитрый лис Шеварднадзе. А Кучма, продев опытную руку донецкого кукловода в гуттаперчевую куклу Януковича, все-таки прорвался на следующий срок. Что тогда? В первом случае (победа ГКЧП) временный откат в настоящий террор с разъяренным бунтом в ответ и полномасштабной гражданской войной; результат – распад не империи, а собственно России, разрыв по швам автономий. Во втором (сохранение потерявшего нити управления Горбачева) бесконечное затягивание с болезненными реформами, голод и, опять же, не расход, а распад. И с Шеварднадзе – тот же сценарий; никакой союз с обожаемым нами батумским бандитом Абашидзе не помог бы. А несамостоятельный (тогда; теперь-то пришлось обрести «самостийность») Янукович вынужденно повел бы политику полного, тотального зажима свобод, без которых полноценное развитие экономики немыслимо. По крайней мере, в несырьевой державе. И голова Гонгадзе стала бы далеко не последней головой, упавшей в Украине с плеч.

Революций надо избегать. До тех самых пор, пока существующая власть сохраняет легитимность, соблюдает законы и не пытается перекраивать их под сиюминутные нужды. Нравится эта власть или не нравится, неважно. Другое дело, если она сама разрушает свой внутренний строй, если утягивает общество в катастрофу; тут избегай не избегай; перевороты случаются сами собой. Да, при поддержке иноземцев, но усилиями представителей распадающейся системы. Не оппозиции, подчеркиваю это. Потому что в новейшую эпоху, в отличие от прежних, революционеры не выныривают из-за пределов системы, не выползают из тайных укрытий легальной и нелегальной оппозиции; они вызревают внутри нее самой, а в момент тотального кризиса от нее отрекаются и осуществляют операцию «перехват».

Даже неловко ставить имена Ельцина, Саакашвили и Ющенко в один смысловой ряд, настолько это несомасштабные фигуры; но типологически их политические ситуации совпадают. Номенклатурный взлет внутри КПСС, партии Шеварднадзе или клана Кучмы; своевременное понимание исчерпанности прежнего пути и точное ощущение, что прежние вожди страну свою внутренне уже утратили; умение договориться с Западом; разворот на 180 градусов – и победа. За которой, как за поворотом, череда необходимых поражений.

Вывод. Если мы на самом деле против революций (а мы – против), то давайте вместе бороться за соблюдение Конституции и выполнение законов во всех сферах жизни. Гражданской, экономической, политической. Никакие катастрофы России не грозят, даже «в этот сложный предвыборный год» (как теперь принято выражаться), революции для нас не актуальны. Если только не будет растрачен главный ресурс: безусловная личная легитимность Путина. Относиться к нему и сделанному им можно как угодно; нельзя отрицать одного: он пришел к власти не в результате крушения прежнего государства, а эволюционно; он получил от Ельцина всего один, зато невероятный подарок: возможность легально избраться в общепризнанной стране, ни от чего не отрекаясь и ничего не круша. Те, кто, трепеща за собственную шкуру, требует теперь разрушить конституционное равновесие и надеется вынудить главу государства отречься от данного им слова, мысленно готовят для него печальную судьбу, а для нас неприятное будущее. Хочется верить, что это им не удастся.

Вера и правда

На неделе между 9 и 15 апреля. – Воскресение Христово.

В минувшее воскресенье восточные и западные христиане одномоментно торжествовали Пасху. А евреи продолжали праздновать Пейсах. Перед этой радостью, щедро разливавшейся поверх нашего грустного мира, отступали в тень конфликты, проблемы и страхи, которые обычно поглощают все внимание продвинутой части человечества.

И хитроумные провокации наших полусоюзников иранцев, которых мы то ли тайно поддерживаем, то ли явно гнобим;

и военные приготовления наших полуврагов американцев, которых мы считаем то ли исчадием ада, то ли образцом для подражания – и всякий раз ссылаемся на американский прецедент, когда собираемся делать международную гадость;

и суровые борения наших полубратьев украинцев, которые то ли опять хотят в наши крепкие объятия, то ли по-прежнему желают самостийности, не жовтой, так блакитной, какая разница;

и воцарение свежеиспеченного героя России Кадырова-младшего, и наглый протокол таллиннских мудрецов о сносе памятника русскому воину, и смелое предложение Сергея Иванова бойкотировать эстонские товары…

Из всех политических новостей с атмосферой пасхального дня рифмовалось разве что известие об одноразовом смягчении тбилисской блокады – российские власти разрешили нескольким грузинским чартерам пересечь наше воздушное пространство. И то рифмовалось лишь потому, что этот жест был ответом на пасхальную просьбу грузинского Патриарха. А поскольку в этом году Благовещение пришлось на предпасхальную субботу, вольный вылет самолетов из Тбилиси в Москву был слишком похож на вылет голубей из клетки; если кто не помнит, на Руси в день Благовещения отпускали птичек на волю, об этом еще Пушкин писал.

Но теперь обо всем неприятном и мелочном снова приходится напряженно думать. Потому что – довлеет дневи злоба его. Переводя на современный язык: либо ты займешься политикой, либо политика займется тобой. И при этом придется заново искать ответ на простой пасхальный вопрос: как совместить несовместимое, веру в вечную правду и обсчет сиюминутных ситуаций со всей их смутной, оплывающей моралью?

Когда-то европейское человечество испытывало иллюзию насчет возможности проведения последовательной христианской политики; иллюзии давно уже развеялись в прах. Слишком ясно, слишком очевидно, что христианский идеал, внедренный в политическую практику, растворяется в ней, исчезает в ее испарениях; от него остается ярлычок на склянке, в которую влита серная кислота.

Во второй половине XX века настала пора другой иллюзии, американской, будто религиозная вера в Права Человека сама по себе позволит превратить силу в инструмент установления справедливого и человечного миропорядка. До поры до времени позволяла, несмотря даже на вьетнамский сбой. Но югославские бомбардировки, фактическое отчленение Косово, иракская авантюра болезненно отрезвили мир; отрезвили слишком поздно; на этом пути остановки уже не будет, как не было ее на пути крестовых походов; впереди иранский конфликт и окончательная девальвация правозащитного идеала.

Теперь очередной иллюзии подвержены исламские народы, вожди которых ведут себя примерно так, как вели себя государи Священного союза; те прикрывались Евангелием и делили территории, укрепляли свои режимы – эти прикрываются Кораном, наращивают власть и хотят перевернуть планету, поставить ее с ног на голову. Результат предсказать нетрудно: кровь будет обильно литься, но рано или поздно исчерпает себя и этот порыв; исламский фактор будет неизбежно формализован, и на выходе, если не случится непоправимого, мы получим мусульманский вариант равнодушной евробюрократии. Которая живет по принципу: Каин, где брат твой, Авель? Кто-кто, говорите? Авель? Зайдите после обеда и документы составьте, пожалуйста, правильно.

Собственно, этим, победой безыдейной бюрократии, и кончается любая попытка проводить последовательно идеальную политику. Бюрократия заменяет ценности лозунгами; лозунги эти меняются в зависимости от конъюнктуры и от места пребывания бюрократа (больше демократии! больше порядка! больше Прав Человека! больше суверенности! больше церкви! больше атеизма! Нужное подчеркнуть). Не меняется одно: врагом бюрократии всегда будет политик, общественный деятель, журналист, просто человек, верящий во что-то еще, кроме элементарной целесообразности.

То есть и политика, и деятеля, и журналиста будут охотно терпеть и обласкивать, если его личная вера, его взгляды случайно совпали с лозунгами дня. И ровно до тех пор, пока очередной лозунг дня не разойдется с его убеждениями; как только это случится, он будет жестко сдвинут на обочину.

Что в этой ситуации остается делать человеку веры? Смириться с невозможностью проведения последовательно ценностной политики – и резко отказаться от смирения в вопросе о личном выборе. То есть стоять на своем, не обращая внимания на то, какая эпоха на дворе и какой лозунг вывешивают с утра на растяжке. В конце концов, верующий в Бога любит свое земное отечество со всеми его радостями и ужастями, но его абсолютная родина не здесь, а там; для неверующего в Бога, но убежденного в своих принципах сиюминутный интерес вторичен по отношению к моральной цели. Терпим ли поражение, одерживаем ли победу, все равно сверяемся не с этим миром. А с тем, которому принадлежим сердцем и в котором заключена наша истинная власть, наше настоящее гражданское общество. Бюрократические режимы приходят и уходят, оппозиция становится властью и меняет свою природу, а это измерение жизни остается с нами навсегда.

Уравнение с двумя несогласными

На неделе между 16 и 22 апреля. – В Москве и Питере жестоко разогнан Марш несогласных.

В 1979 году, на излете брежневской поры, во время скучнейшей лекции по фонетике, мы с приятелем на пару сочинили шутку (потом оказалось, что не одни мы были такие; идея носилась в воздухе): у нас есть гласные и согласные; есть еще и несогласные, но они негласные. Остроумие так себе, но мы смеялись. Через несколько лет шутка начала катастрофически устаревать. Лишь на переломе от 1990-го к 1991-му у нее появились некоторые шансы: с телевидения погнали более или менее свободных людей, закрыли «Взгляд», попытались придушить газету «Известия», а потом вождю устроили Форос. 19 августа 1991 года шутка воспряла. Но уже 21-го поникла, практически самоупразднилась. Даже суровая ночь с 3 на 4 октября 1993 года ничем не смогла ей помочь. Умерла так умерла.

Страна растерянно искала свой особый путь в истории; то проваливалась в бездну, то воспаряла над миром, то обучалась искусству дефолта, то осваивала навыки информационного рэкета, то, напротив, являла чудеса самозарождения новой жизни. Согласных с властью было немного, несогласных куда больше, но негласными они не стали; не всем находилось место у кормила и не все у кормчих кормились, но заявить о своих взглядах и выразить свои гражданские чувства мог любой. Даже тот, кому и выражать было особенно нечего.

И вот, когда казалось, что возврата в прошлое не будет, потому что оно – прошло, самым неожиданным образом начался процесс гальванизации глубоко устаревшего каламбура.

Ранним утром минувшей субботы я ехал по центру Москвы. Тысячи и тысячи омоновцев подтягивались к Тверской, двигались по набережным Замоскворечья. Самым ясным образом я сознавал, что все это уже видел. Нет, не во время митингов 1990-го; тогда милиции было куда меньше, а митингующих куда больше, чем сейчас. А именно что 19 августа 1991-го, сразу после раннего объявления о невозможности для Горбачева управлять страной. Разве что теперь обошлись без танков: их сменили автобусы. Мелькнула мысль: а не случился ли, не дай бог, переворот? Нет, переворот, к счастью, не случился. Случилось нечто другое. К несчастью. Попробую объяснить – что.

До сих пор политический процесс развивался поступательно. Нынешняя власть может персонально кому-то нравиться или не нравиться; вызывать добрые чувства или злые, но недовольство ее конкретными действиями отступает перед базовым согласием: она – легитимна и законна. При всех оговорках насчет административного ресурса. Несогласных с этим настолько мало, что они вынуждены преодолевать собственную взаимную брезгливость и брататься с кем угодно, даже с товарищем Лимоновым; при этом они хоть как-то могли выпускать пар вовне. Маршируя. Изредка давая интервью. Дискутируя в Интернете. Не обсуждаю – хорошо это или плохо, правильно или не правильно; по факту было – так.

Если бы статус-кво сохранялся и правящие по-прежнему бы правили, согласные по-прежнему бы соглашались, а митингующие по-прежнему бы митинговали, то жизнь продолжала бы идти своим чередом. Вплоть до выборов 2007 и 2008 года. А там – посмотрим. Но показательный запрет на шествия несогласных, демонстративно жестокий, преувеличенно-силовой разгон их субботнего марша, с битьем твердых голов, а не только мягких тканей, с массовыми задержаниями и прочими радостями, разом переключил ситуацию в другой регистр. Во-первых, в следующий раз разгонять придется еще жестче, чтобы никто не подумал: монументальные элиты дрогнули под натиском пятитысячной толпишки. А потом еще жестче. А потом совсем жестоко. Во-вторых, при таком развороте сюжета придется все основательней опираться на силовиков и неулыбчивых сторонников суровых мер; резко падают шансы тех мирных кандидатов власти, кто потенциально мог бы смягчить политические нравы и медленно вывести страну из тупика. В-третьих, при совсем дурном развитии событий, читай – пролитии крови, выборы вообще окажутся под большим вопросом, и сторонники третьего срока возликуют, а его противники (во главе с самим «второсрочником») вынуждены будут сдать позиции. В-четвертых, посмотрев на субботнее сумасшествие и немного подумав над его неизбежными следствиями, многие из несогласных с несогласными могут пересмотреть линию своего общественного поведения.

Да, они на марши прежде не ходили. Потому что предпочитают стихийной улице упорядоченное легальное оппонирование. Потому что скептически относятся к вождям «Другой России». Потому что питают к нацболам непреодолимое отвращение. Потому что слишком хорошо понимают: за революции, даже самые мирные, приходится очень тяжело расплачиваться. Потому что лучше неспешно обойти пропасть по краю, чем прыгать через нее наобум. Но страх за собственное будущее подчас сильнее отвращения к чужому настоящему, чувство оскорбленной гражданственности сильнее отвращения к политическим уродцам, а дурной шанс все-таки лучше гарантированной гибели. И тогда несогласные с несогласными вполне могут плюнуть – и пойти. Не потому, что они с несогласными согласились. А потому, что они до конца рассогласовались с согласными. И быть негласными при этом решительно не хотят.

Разумеется, и в этом случае марши не станут массовыми, общенародными. Но они станут куда более масштабными. А если уже сейчас, при всей малочисленности и заведомой безопасности, их так прессуют, как же начнут прессовать тогда? И все пойдет по кругу. См. выше. Про то, что во-первых, во-вторых и, самое неприятное, в-третьих.

Что, собственно говоря, в таком положении делать? Как разорвать порочный круг, который все быстрее завихряется и потенциально готов превратиться в воронку настоящего омута? Нет ответа. Остается только стоически твердить одно и то же. Развинчивайте перетянутые гайки вовремя, пока резьбу не сорвало; сорвет – уже ничего не поправишь. Это раз. По-настоящему силен не тот, кто палит из пушек по воробьям, а тот, кто не страшится мелкой угрозы. Это два. И по-настоящему умен тот, кто не загоняет врага в угол, из которого не выйти иным способом, кроме как прыжком и по головам. Это три. Ну и напоследок: не перекрывайте шлюзы во время паводка, дайте вешней воде утечь. То есть дважды два четыре, трижды три девять, пятью пять двадцать пять. По нынешним временам звучит почти как парадокс.

Приношение последнему царю

На неделе между 23 и 29 апреля. – Ельцин умер.

Двадцать пятое апреля две тысячи седьмого года должно было войти в современную летопись как день последнего послания второго президента Путина. А вошло в российскую историю как день отпевания Первого Президента Ельцина. Во всем и всегда он был первый. И в жизни, и в смерти. Он был первым демократическим вождем обновленной России. Он стал первым руководителем страны, ушедшим от власти досрочно и по доброй воле. Теперь он оказался первым русским правителем XX века, отпетым по церковному обряду. (Николай II не успел, остальные – не хотели.) Под него пришлось сочинять новый чин отпевания; никто заранее не мог сказать, как будут величать покойного в поминальной молитве.

Обычного человека поминают по имени; царя по имени-отчеству; по фамилии – никого. Когда хоронили генсеков (их не отпевали, но во время церковной службы все-таки поминали), особо не мудрствовали, возглашали: раба Божия Леонида… раба Божия Константина… и остави ему всякия прегрешения… Ельцин не обычный человек, не генсек, не государь; что же делать? В итоге царские формулы наложились на светский статус, и под сводами храма зазвучала вечная память Первому Президенту России Борису Николаевичу. Не господину Ельцину и не рабу Божию Борису; а именно – Борису Николаевичу. Светскому царю без права на корону. Так, по имени-отчеству, но с добавлением – государю, пели вечную память Александру Александровичу (Третьему), Александру Николаевичу (Второму), Николаю Павловичу (Первому)… Реформатор при жизни, Ельцин продолжил реформы по смерти; он поневоле заложил основу новой похоронной традиции, основанной на старой норме.

А еще он сделал нам посмертный подарок. Когда-то вернувший в государственный оборот гордые слова Россия, Россияне и Русский, он своим уходом вынудил вернуть в медийное поле грандиозное слово Свобода. Пускай хотя бы на три похоронных дня. Слово это, звучавшее в последние годы все стыдливей, все реже, вдруг наполнило собой эфир, заполонило экран; говоря о Ельцине, невозможно было проскользнуть мимо опасной темы свободы, подменить ее заскорузлым чиновным новоязом, пробормотать что-нибудь насчет суверенной демократии, энергетической безопасности или вашингтонского обкома. На три дня мы были избавлены от пустозвонной пошлости привычных лозунгов и вернулись к великой основе. Политтехнологическая плесень осыпалась с государственного остова России; обнажался ее невидимый стержень: радость свободной жизни без политического страха. А все остальное – от лукавого.

Народный царь русской свободы не был и не мог быть ангелом во плоти; у большого человека и ошибки масштабные. Да, он уничтожил прежнюю компартию, но не довел до итога конституционное слушание по делу КПСС, сохранил ослабленный фундамент коммунизма. Да, он смел Советы, последний сколок советского строя, но не решился тронуть КГБ, а под конец и полностью ему подчинился. Потому что в конфликте олигархов (также порожденных его эпохой) со спецслужбами выбрал спецслужбы. Можно далее по списку помянуть Чечню, преданного Собчака, мало ли что еще. Но, во-первых, по итоговому счету заслуги его несравнимы с проступками. Тотальная смена строя обошлась без гражданской войны; страна, не имевшая шансов на выживание – без золотого запаса, лишенная кредитов, при среднегодовой цене на нефть 9 долларов за баррель, – выжила, экономика запустилась, народ в конце концов задышал. Столетнее умопомрачение России, впавшей в большевистскую прострацию, завершилось. Мы открылись миру, сохранив себя. А во-вторых, Борис Николаевич перед нами покаялся. И в этом он тоже был первым.

Генсек не кается, поскольку партия не плачет; чиновник каяться не может, потому что принародное признание ошибки понижает статус бюрократа; русскому царю покаяние прописано историей. Сначала Ельцин признался: я раньше молчал потому, что трусил. 22 августа 1991 года он вышел к толпе и попросил прощения за то, что не уберег мальчиков, погибших во время путча. А завершил свой путь в большой политике телеобращением, в котором принес покаяние за ошибки. Бог простит, Борис Николаевич! Христос Воскресе! Царствие Вам Небесное.

Вот Вы перед нами покаялись, а мы перед Вами – нет. А ведь и мы кое в чем повинны. Вы нам вернули чувство родной страны. А многие из нас при первом удобном случае отползли в сторону и при первом дуновении холодного ветерка попрятались по норам. Хотя ничего специально страшного не происходило; за политические взгляды никто никого не сажал, только наметились легкие угрозы карьерному и финансовому благополучию.

Скажу от себя лично, отбросив абстрактное «мы».

Простите, Борис Николаевич, за то, что испугался быть свободным. В Девяностые не искал среди демократов подходящую замену для Вас, упрямо держался за привычных пьеро, только потому что похожи на классических интеллигентов. А значит, обрек Вас на узкий выбор. В нулевые тихо вякал про советский гимн, не поднимал себя и других на полноценный протест; в итоге Вас хоронили под мелодию Александрова – великую музыку Богом проклятого большевизма. К счастью, знамя на гроб положили то, Ваше, Русское, триколор.

Простите за то, что не назвал прямыми грубыми словами происходившее в идеологии; обтекаемо бормотал, что называть Ваши 90-е годы смутой нехорошо, нечестно; не сказал, что это прямое предательство и хамская ложь.

За то простите, что смирился с расползанием серости, когда повсеместно угнездились люди, не верящие во внутренние силы Вашей и нашей России; люди, как заклинание бормочущие: давайте поживем, ничего не меняя, а то как начнешь менять, все и посыпется. Эти люди называют себя новыми консерваторами; на самом деле они просто трусы.

Простите за то, что не сопротивлялся заговору полуумолчания, возникшему вокруг Вашего имени в последнее время; добрые исключения были – фильм о Вас по каналу «Россия», Ваше выступление по Первому каналу, несколько больших газетных интервью, последнее по времени – в «Известиях», но в целом Вы не дождались благодарных слов, сомасштабных Вашему вкладу в историю. И только в краткий промежуток между 23 и 25 апреля услышали их – по смерти.

Простите, Борис Николаевич. Мне стыдно. Я виноват.

От нас ушел большой, красивый, мужественный человек. Во всем и всегда он был первый. И в жизни, и в смерти. Только в одном оказался последним. В том, что – последний русский Царь. Новый обряд сохранится. А другому царю не бывать.

Две дороги в общую бездну

На неделе между 30 апреля и 6 мая. – Путин выступил с последним посланием к Федеральному собранию; обещано, что следующее произнесет другой человек. Заявлено: если не будет остановлено расширение ПРО, Россия перестанет соблюдать ключевые соглашения по контролю над вооружениями. – Власти Эстонии перед Днем Победы решили перенести на окраину памятник советскому солдату. В Таллинне прошли волнения с участием членов российских молодежных организаций; волнения переросли в беспорядки и погромы; митингующие разогнаны с показной беспощадностью.

В Эстонии продолжаются настоящие сражения вокруг памятника советскому солдату; бушующий напор ослаб, но энергия сопротивления не утихла и страх перед репрессиями не останавливает возмущенных протестантов. А в России довольные собой и жизнью молодые люди, частью наряженные в чистенькую, специально пошитую солдатскую форму времен Отечественной войны, частью одетые в беленькую «нашистскую» униформу, безопасно пикетируют эстонское посольство, безнаказанно аркебузируют шведских дипломатов и подогревают в широких народных массах (на которые им глубоко и основательно наплевать) напор антизападных чувств.

Сначала скажем об эстонцах; это была их инициатива, им первым и должно достаться. Только одна оговорка, которую в российских СМИ почему-то никогда не делают, лишь в русскоязычной версии «Евроньюса»: далеко не все эстонские политики были за перенос Солдата. Таллиннская мэрия, например, высказалась решительно против. При том, что родители многих таллиннских заседателей прошли через советские чистки и любить им память об эпохе коммунизма не за что. Но чем отличается оскорбленный умник от обиженного дурака? Первый долго думает, прежде чем нанести удар; проверяет, по тем ли бьем, тех ли гнобим. И отделяет месть от справедливости. А второй впадает в истерику: на губах пена, глаза безумные, затопчу, отомщу, замочу!

Бывает, впрочем, особый подвид истероида: чем меньше он способен контролировать свои чувства, тем жестче следит за внешним лоском, холодным покоем манер и презрительной изысканностью жестов. В случае с эстонским президентом, премьером и министром иностранных дел мы столкнулись именно с этим психотипом. Высокомерно объясняя городу и миру, что будет так, как они решили, а иначе никак не будет, потому что не будет никогда, они являли собою худшую пародию на европейский аристократизм. Ибо чем темнее и неотесаннее политический провинциал, тем больше он похож на немецкого барона или английского лорда – из преданий и фильмов. В то время как настоящий барон и неподдельный лорд давно уже похожи на обычных людей. И внешне, и поведенчески.

Ни один барон и лорд не стал бы дразнить людей в преддверии очистительного праздника победы над фашизмом. Никакому барону и лорду в голову не пришло бы использовать маразматический довод, так часто повторявшийся в эстонских заявлениях: мы не потерпим в центре Таллинна памятник тому, кто лишил нас независимости. Независимость в известном смысле как невинность: нельзя получить невинность от любовника и невозможно обрести независимость от Гитлера. Только лишиться. И того, и другого. В сорок четвертом году советские войска входили не в свободную Эстонию, а на территорию, захваченную мировыми душегубцами и подлежащую зачистке. Если бы то был памятник солдату, входившему в Балтию перед войной, по сговору с нацистами, кто бы возражал против сноса? Кроме патентованных идеологов изоляционизма, понятное дело. Но кем же нужно быть, чтобы ставить знак равенства между памятником победителю фашизма и последующей советской тиранией?

Да, одно предшествовало другому. Но солдат, который жертвовал жизнью в борьбе с гитлеризмом, не несет ответственности за тихих сволочей НКВД, вошедших на территорию Эстонии в обозе под его прикрытием и скрутивших ее в бараний рог. И тут самое время сказать о том, что сделал бы оскорбленный умник, окажись он у руля власти вместо уязвленных дураков. Он оставил бы Солдата на вечной стоянке. Почтил бы его светлую память. И соорудил бы в столице суверенной Эстонской республики памятник жертвам коммунистической чекистской тирании. Наверное, наиболее агрессивная часть нынешней российской элиты все равно была бы недовольна; но моральной правоты в своих мелочных претензиях она была бы заведомо лишена. Что было, то было. Был подвиг солдатского самоотвержения – и была насильственная оккупация, было сражение с мировым злом нацизма – и были попытки превратить эстонцев на их земле в численное меньшинство, чтобы управлять без риска национального бунта. Все было. Фиксируйте исторические вехи. Перестаньте кастрировать память.

А теперь – про наших. Точней, про ихних. Нашими они не станут никогда.

Есть люди с убеждениями. Правильными, сомнительными, смутными. Беда приходит от этих людей, когда они ставят убеждения выше естественной правды жизни и ломают реальность (а не медленно выправляют ее) ради сиюминутного торжества своих взглядов. Или когда большие мысли поселяются вдруг в маленькой голове; пример эстонского премьера всем наука. Но если убежденные люди не впадают в прелесть самоослепления, если им хватает умственных сил анализировать самих себя и свое умозрение – именно они становятся опорой истории.

Есть люди без особых убеждений. Просто обладающие определенными моральными ориентирами: вот это хорошо, а это плохо, так поступим, а так не будем поступать. Это сословие обывателей. Оно становится опасным, когда его ведут безумцы с убеждениями; оно бывает спасительным, когда простые чувства восстают против великих и страшных идей и топят их в своей грандиозной трясине.

Есть управляющие циники; у них особых выстраданных взглядов не бывает, но имеются осознанные интересы; под сиюминутный интерес они выбирают лозунги, называют их принципами и руководствуются, пока интерес не заставит сменить набор идеалов.

Самое неприятное начинается, когда циники захватывают власть, теснят из общественной сферы людей с незаемными взглядами, занимают их место, провозглашают удобный им список лозунгов и начинают вербовать неубежденных обывателей – чтобы те стилизовали смыслы. В размен на карьеру.

То, что мы видим у эстонского посольства в Москве (равно как то, что видели недавно вокруг английского посольства, а завтра увидим еще где-нибудь), – наглядный пример тотальной подмены. Беспечные люди с пустыми глазами резвятся на лужайке, потому что им так поручили. Поручили, потому что нужно демонстрировать молодежный суверенитет нашей управляемой демократии. Демонстрировать суверенитет нужно не потому, что действительно строим свободное и внутренне независимое государство, а потому, что страшно и день ото дня все страшней: вдруг придет какой-то заморский дядя и спросит: ну что, хлопцы, много взяли? И неважно, что заморский дядя не придет и ничего не спросит; извне подогреть процессы брожения можно, создать и зародить с нуля – технически невозможно, а внутренних причин для революций в России нет. И если не делать глупостей, причины эти не появятся. Хотя со всем сопредельным миром мы на всякий случай уже перессорились.

Великий Солдат оказался разменной фигурой. Для московских стояльцев он был важен не сам по себе; они защищали не русскую память, а нечто иное. Какое счастье было написано на лицах политических комментаторов, когда они указывали на эстонских полицейских: смотрите, как жестоко, как бесчеловечно обращаются европейские стражи порядка с несогласными, как бьют головою об асфальт, как заставляют вставать на колени! Потому что (читалось в подтексте) и нам теперь можно так же. Какое затаенное торжество читалось на стертом комсомольском личике первоверховного комиссара Якеменко, когда он говорил о погибшем русском мальчике, о невинной жертве постыдных обстоятельств: это наш русский герой! (А если бы никто не погиб, насколько бы понизился пропагандистский градус…)

Между тем через несколько дней наступит Восьмое мая, когда весь мир отметит день победы. И Девятое мая, когда победу отметим мы. Что бы ни творилось вокруг, как бы политические постмодернисты ни переставляли пустые фигурки бессмысленных знаков, этот праздник останется днем настоящего единения. Личностей. Поколений. Всех нормальных людей – поверх границ. Прошлого – с настоящим и будущим. Прошлого, которое не пройдет. Настоящего, которое еще не настало. И будущего, которое все-таки будет. Как ни сопротивляйся этому процессу.

Хорошо забытые слова

На неделе между 7 и 13 мая. – Пятьдесят лет назад Хрущев провозгласил лозунг: догнать и перегнать Америку. – На Украине Ющенко и Янукович договорились о проведении досрочных парламентских выборов; кризис разрешен, кровь не пролилась. – В Москве разгорается скандал вокруг Мананы Асламазян.

Сегодня должен состояться суд по делу известного медийного человека, Мананы Асламазян. Если кто про нее не знает, коротко поясним. Когда-то она создала учебно-просветительский центр «Интерньюс», через который прошли десятки тысяч региональных журналистов. Телевизионщиков и радийщиков прежде всего. Ядро сегодняшнего журналистского корпуса в российских регионах (да и в Москве: здесь в каждой крупной редакции встретишь выпускника «Интерньюса») сформировано при деятельном участии Асламазян и ее сотрудников.

Сначала это считалось общественным благом; Асламазян благодарили и хвалили; потом вдруг выяснилось, что всякий берущий гранты у европейцев и американцев – разрушитель России и полушпион. Неважно при этом, что именно он делает и на какие цели деньги получает. Можно было начать суровую бесплодную борьбу с наступившим маразмом, но Манана Асламазян предпочла сберечь силы и сохранить важное дело; центр был перерегистрирован под названием «Образованные медиа», с новыми учредителями, с меньшим финансовым присутствием Европы, с большим российским участием.

И тут Манана Асламазян совершила досадную, однако ж не преступную ошибку: ввезла без декларации 9500 евро, что чуть-чуть больше предельно разрешенной суммы в 10 000 долларов. Мать-основательницу «Интерньюса» следовало за это как следует оштрафовать, пожурить и отпустить восвояси. Не тут-то было. Само собой возбудилось уголовное дело; видимо, вместе с делом возбудились и особые органы; из «Образованных медиа» изъяли документы и серверы, поставив организацию на грань финансово-организационного самораспада. Плохо верится в милицейскую самодеятельность; «Добей гадину» – не ментовской лозунг. Тут чувствуются мышцы посильнее, хватка пожестче; так не воюют с нарушителями таможенных правил, так уничтожают полноценного врага. Даже если враг по наивности не догадывается о своей вражьей сущности и думает, что служит российскому обществу.

По существу, если до конца мая тучи не развеются, от «Образованных медиа» ничего не останется; мы перевернем еще одну славную страницу отечественной истории и уткнемся носом в страницу новую, вполне бесславную. Целому поколению журналистов, взращенных и поддержанных Мананой Асламазян, будет послан ясный сигнал. Живите и помните, кто в доме хозяин; если ломаем ни за что людей такого уровня, ваших наставничков, то как поступим с вами, если захотим?

К счастью, журналистское сообщество смолчать не захотело. Часть его живет и помнит про свободу и солидарность. В Интернете было размещено обращение к президенту; под письмом изо дня в день нарастали подписи самых активных, ярких, авторитетных и узнаваемых людей изо всех уголков России; вчера письмо было передано в Администрацию. Есть некоторая надежда на то, что реакция – будет. Потому что структуры и люди, решившие ломать Асламазян до конца, осознанно дискредитировали главу государства, в верности которому охотно клянутся. Он говорит о том, что неправительственные организации не должны страдать от нового закона, что иностранные гранты не криминал, если они – на просвещение, а не на политику. А структуры действуют ровно наоборот.

Как бы то ни было, общественная ситуация сползла еще на один уровень вниз. Или, если смотреть изнутри структур, поднялась еще на одну ступеньку вверх. Навстречу управляемому страху элит. Смертельно напугавшие себя угрозой оранжевой революции, они решили завинтить сразу все гайки, но от усердия сорвали резьбу и при этом обнаружили, что не хватает разводных ключей.

Это опасная ситуация; опасная не только для них – пусть сами решают свои проблемы, опасная и для нас. Для тех, кто не захотел понять, что эпоха переменилась, что теперь положено бояться, но при этом не желает и серьезных потрясений, потому что потрясения – суть потрава исторического времени, повреждение естественного пути. Впрочем, во врачебном деле важно вовремя и верно поставить диагноз; в политической сфере важно вовремя и верно определить стадию деградации общества. Иначе ты пропишешь никому не нужные рецепты.

Глядя на случай Мананы Асламазян, вспоминая дело Ходорковского, которое тоже было внятным сигналом – для другой части страны, для серьезного бизнеса, – легко впасть в истерику, закричать во все интеллигентское горло: караул, тирания, режут! Но бесполезно шунтировать рак; назначив химиотерапию при сердечной недостаточности, можно успокоить пациента навсегда. А в политике равно опасно называть царство раболепия – торжеством демократии и считать полноценной тиранией тупое ограничение свобод. В первом случае ты становишься пособником, во втором – провокатором.

Вопрос: а как замерить уровень политического холестерина, посчитать количество РОЭ в общественной сфере? Имеется простой и эффективный способ: применить к сегодняшнему дню старые лозунги, наложить позавчерашние формулы на теперешние обстоятельства, убедиться: есть реакция отторжения или нет ее. Если есть – аналогия не работает; политические практики, аккумулированные в языке, еще или уже нам не грозят. Если же реакция отторжения не срабатывает, стало быть, надо задуматься.

Так вот, можно ли описать случай Мананы Асламазян в сталинистских терминах враг народа, безродный космополит, изменник родины, агент империализма? Нет, нельзя. Слишком смешно и нелепо. Стало быть, тиранией пока не пахнет. А вот другой набор, хронологически поближе, попривычней; однако тоже вышедший из употребления в 90-е годы. Пособничество. Годится, хотя пока еще и резковато. Отщепенец. Отличное слово. Уже вполне можно представить себе статью под таким заголовком о случае Асламазян. Причем на первой полосе какой-нибудь одиозной газеты. Несознательный элемент. А это заголовок для заметки в газете помягче, посолидней, постыдливей…

Судя по словам (а по чему еще судить, говоря о судьбе журналиста?), мы сейчас находимся на стадии, типологически соотносимой со стадией позднего Брежнева и раннего Андропова. Разумеется, ничто не повторяется. Но кое-что воспроизводится. Наше преимущество заключено в том, что мы уже знаем, чем обычно такие эпохи заканчиваются. И можем успеть подготовиться.

От авторитарности к национализму – и далее куда?

На неделе между 14 и 20 мая. – В четверг после 70-летнего раскола окончательно воссоединились Русская православная церковь (Московский патриархат) и Русская православная церковь за рубежом. – Саркози вступил в должность президента Франции.

Попробуем начать в духе присловья «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Сегодня две ветви русского православия объединились. Завтра на русскую землю ступит нога новоизбранного президента Франции Николя Саркози. А вчера г-н Саркози был приведен к присяге. Церемонию инаугурации транслировал в прямом эфире канал «Евроньюс», так что можно было насладиться зрелищем. К первому посылу, о соединении церквей, мы вернемся в конце колонки, а пока сразу перейдем ко второму.

По красоте и продуманности церемония не знала равных. Бывают более торжественные и энергичные присяги – американского президента, на пороге Библиотеки Конгресса возлагающего десницу свою на первоконституцию; случаются куда более масштабные, многолюдные и многозначные – когда новый российский вождь долго идет по площади, лестницам и коридорам сквозь плотный строй верноподданной элиты. Но такой простой и осмысленной видеть до сих пор не приходилось.

Действо было разделено на две несопоставимые сферы, государственную и почти семейную. На площади перед Елисейским дворцом – обширной, каменно-суровой, как положено быть придворцовой площади во Франции, совершалось прощание с прежним главой государства. Вежливое, уважительное, но не без привкуса язвительного торжества: Ширак преемника подгнабливал, подтапливал, поминал давнишнюю партийную измену, но справиться так и не смог. Из этой сферы, государственной, в сопровождении всего нескольких человек, кому положено по чину, Саркози прошел быстрым шагом в сферу интимную, где совершался обряд вхождения в должность. Высшие чиновники страны – и семья, включая всех детей от обоих браков (младшим позволили изучить цепь ордена Почетного легиона, символ президентской власти; главное – руками не цапать). Более никого.

Точней, никого – и сразу вся страна. Потому что высшей точкой, эмоциональным контрапунктом гражданского обряда с сакральным подтекстом стала первая речь Саркози в новом качестве. Он убрал посредников между собой и нацией; он проводил церемонию не для элит, а для страны; он присягал народу, а не приближенным. И приближенные ему не присягали. И речь, надо сказать, была потрясающая. Как бы кто к Николя Саркози ни относился. Каким ни случится его грядущее правление. Речь уже не отменишь; она была и войдет в историю. Потому что это была речь не победителя президентской гонки, не лидера правых, которые одолели левых; это была речь президента как такового, адресованная нации как таковой.

Саркози говорил о том, какие проблемы видит и как их намерен решать (о России – ни слова); он призывал бывших врагов к участию во власти – ради решения общих задач; самое все-таки существенное заключалось в ином. Инородец по крови, женатый на презирающей его полуфранцуженке, он говорил о любви к Франции и об уважении к французскому народу, который между развитием и спокойствием выбрал трудное развитие. Франция, французы, свобода, энергия политического творчества стали главной темой этой речи. Пожалуй, если бы такой текст, с таким количеством упоминаний о нации, о национальной культуре, о национальном духе произнес какой-нибудь другой президент, например, российский, его бы тут же обвинили в национализме одни и похвалили бы за национализм другие. Здесь же все понимали: национализма в речи нет; ни хвалить, ни ругать Саркози за это невозможно; есть незыблемое чувство единой гражданской нации, частью которой быть радостно, а временно возглавить государство, поставленное нации на службу, – почетно. И тут уж никакой заслуги Саркози; была бы на его месте госпожа Руайяль, говорила бы то же самое, только менее ярко; тут заслуга народа, прошедшего тяжелый исторический путь и сохранившего свое без ущерба чужому.

В 1962 году, почти за тридцать лет до «главной геополитической катастрофы XX века» (по выражению В. В. Путина), то есть распада СССР, Франция утратила свой имперский статус, рассталась с Алжиром, который не смогла удержать несмотря ни на что. Ни на армию, ни на полицию, ни на миллион французских поселенцев. Вместе со статусом она утратила прежнюю имперскую идентичность, прежнее чувство исторической роли в сопредельном мире. Генерал де Голль, принимавший это страшное для любого политика решение – отпустить ключевую территорию из тесных объятий центрального государства, прекрасно понимал, что заплатит жесткую цену. Его возненавидели военные; его порицали колонисты; на него готовилась череда покушений. Но понимал он и другое. Франция отпускает Алжир не потому, что проиграла, а потому, что хочет выиграть собственное будущее; ей больше не под силу нести имперское бремя, и надо заново обретать себя. И потому надо решаться и быть готовым не только к покушениям на президента, но и к покушениям на сам республиканский дух.

Реакцией на потерю Алжира стал массовый, истероидный национализм; но этот национализм, как ни странно, был в одно и то же время болезнью и лекарством. Он толкал массы навстречу одержимому фашизму, и он же толкал французов навстречу друг другу, обострял чувство принадлежности к единому народу, единому языку, за неимением единой веры или единого неверия – к упованию на единую историю. Заранее нельзя было сказать, какое из двух неразделимых начал любого национализма возьмет верх; случится ли фашизация массового сознания или произойдет соединение большинства ради повторного обретения родины – на новых основаниях. Это зависело от силы исторической инерции, от работы предшествующих поколений французских интеллектуалов, но также это зависело от напряженной работы правящей элиты. Куда она повернет и сможет ли, захочет ли предпочесть легкой дорожке, эксплуатации оскорбленного чувства национального достоинства тяжелый и опасный путь обретения гражданской нации с ее национализмом – общегражданским.

Собственно, сегодня мы находимся примерно в той же точке исторического развития, на той же исторической развилке. По субъективным и объективным причинам мы подошли к черте, за которой любой правящий режим обречен все сильнее окрашиваться в националистические тона, потому что нет и не предвидится какой бы то ни было другой объединяющей идеи, кроме национальной. Хорошо это или плохо, обсуждать бесполезно; это – так. И сегодняшнее объединение русских церквей, если смотреть на него не мистически, а только лишь политически, извне, – еще один, самый, быть может, мощный за все последние десятилетия шаг в заданном направлении. Единство русской церкви (опять же, не затрагивая проблемы собственно церковные) будет воспринято и осмыслено как восстановление единой русской культуры; это чувство как бальзам ляжет на измученные историческим одиночеством сердца наших современников, утешит их и многократно усилит давно уже зреющее ощущение – нам нужна солидарность. Хотя бы национальная. Если никакой другой не получается.

Так что национальное начало будет катализировано; внутренне раздробленная, раздраженная на мир, подданных и саму себя власть неизбежно станет с этим считаться. Особенно та, которая придет на смену нынешней. Если придет. А дальше… дальше, собственно, вариантов немного. Либо легкая и гарантированно страшная игра на этих чувствах – с потерей исторического самоконтроля и оправданием жестокого режима идеологией национальной исключительности. Либо совместная работа элит – правящих и оппонирующих, культурных и научных, экономических и юридических, центральных и региональных – по преобразованию этнического национализма в национализм гражданский.

Первый вариант предполагает резкое усиление авторитарности, отказ от сотрудничества, самопоглощенное отделение власти от общества, опору на тотальные спецслужбы, обострение отношений с миром, вплоть до череды малых войн. Второй – невозможен без открытости себе и миру, без вовлечения общества в обустройство новой российской жизни и без свободы, медленно, спокойно, но неуклонно нарастающей; той самой свободы, что за последние четыре года сжалась, как шагреневая кожа. На исходе первого пути мы получим то же, что получали военные режимы в Латинской Америке, когда исчерпывали сами себя: либо переворот, либо мирную передачу власти дееспособным, которые опять начнут строительство страны с нуля. В итоге второго пути – речь отдаленного, воображаемого российского президента о российском народе, о русской земле и нашем единстве поверх национальных расхождений.

Выбор – за нами. Но и за ними тоже.

Будь готов

На неделе между 21 и 27 мая. – Спецслужбы заявили о предотвращении покушения на губернатора Санкт-Петербурга Валентину Матвиенко. – Россия отказалась выдать Великобритании Андрея Лугового, подозреваемого в убийстве Александра Литвиненко. – Но праздновались и советские юбилеи.

На этой неделе мы полуторжественно отметили день рождения Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. Про В. И. Ленина при этом почти никто не говорил, разве что пламенные коммунисты, но про пионерию многие рассуждали взахлеб. Некоторые политологи с умным видом уточняли, что были у советских пионеров некоторые недостатки: чрезмерная заорганизованность и несколько преувеличенная идеологичность, – но все равно: хорошее дело, доброе дело, надо и нам подумать о чем-то подобном. В подтексте читалось – мы продолжаем намеченный путь. Сначала вернули советский гимн. Потом реанимировали модель административного управления, преобразовав АП по образу и подобию Политбюро, Секретариата и отделов ЦК, которым когда-то были подчинены отраслевые министерства. Затем подкрепили верхушечную реставрацию низовой опорой обкомов, райкомов, о первичках – подумаем. После чего создали молодежное ответвление партии власти, охватили начинающих карьеристов, успешно предложили им сделку – вы нам тотальную лояльность, мы вам социальный лифт, который унесет вас в верхние слои кадровой атмосферы. Но лояльность сейчас. А лифт потом. Может быть. Теперь пора сделать следующий логичный шаг в заданном направлении. Проложить идейное русло для детворы. И значит, охватить страну снизу доверху, во всем ее поколенческом многообразии.

Как человек, с одной стороны, несколько лет с удовольствием проработавший в московском городском Дворце пионеров и школьников на Ленинских горах, а с другой – в 1985 году отслуживший десять месяцев в редакции радиопередачи «Пионерская зорька» и позорно сбежавший из этого оплота бодрячкового идиотизма, имею сказать следующее.

Совсем без детских массовых организаций нормальное общество обойтись не может. Дети должны иметь оформленный выход своей общественной энергии, которая зарождается рано и, если ее не поддержать, распыляется быстро, уходя в пустоту. Только общее, совместное дело, реализуемое детскими силами при посреднической помощи взрослых, может зародить в юном сознании ключевую идею гражданского общества – идею солидарности. Гражданского родства. И, страшно вымолвить, чувство причастности к общей стране. То, что в России 90-х не было обширной сети детских и юношеских организаций, во многом привело к сегодняшнему цинизму поколения «Наших», предопределило массовую готовность к заключению прямой политической сделки, не имеющей ни малейшего отношения к личным убеждениям.

Это соображение номер раз. Теперь соображение номер два. Действовать на пользу обществу и подрастающей личности можно в рамках любого детского движения. Не знаю, правда, насчет гитлерюгенда, бог миловал. Но даже такая изначально порочная, политизированная, зомбирующая и чреватая маразмом организация, как пионерская, оставляла шанс сохранить начатки живой жизни в царстве бюрократической мертвечины. Кружки во Дворце пионеров – яркий пример. Да, комиссии доставали. Да, отчеты требовались. Но можно было говорить с одаренными детьми о хорошей литературе, учить языки, заниматься навыками вождения, жечь пионерские костры, беседовать о смысле жизни, помогать несчастным и убогим, обихаживать ветеранов, выпускать нескучные настенные газеты. Перемешивать старшеклассников и маленьких школьников – хорошие вожатые пользовались у первоклашек таким авторитетом, каким не каждый учитель мог похвастать. Впрочем, скучные газеты тоже можно было выпускать. И ветеранам помогать для галочки. И во время костров втихаря посасывать пиво. Но это уже зависело от людей.

А теперь о том, что от людей не зависело, – и это соображение номер три. Все хорошее, что можно было сделать в рамках пионерской организации, предполагало обман заказчика. Все без исключения. Заказчик требовал не проявлений человечности, не склонности к философским дискуссиям, не проникновения в тайны творчества и не умения говорить на разных языках; заказчик требовал политической покорности и размягченного сознания, которое будет восприимчиво к любой глупости и мерзости, на какую позовет нас любимая партия. Атмосфера пионерского костра, совместная забота о стариках, вовлеченность в общее дело – лишь эмоциональный фон, психологический инструмент идейной разработки, легкая разминка перед главным делом – обретением покорности, осмысленной как высшее счастье свободного человека.

Пионеры – наихудшая из всех возможных форм детской общности; все приемлемое в них взято из опыта скаутов, чей неполитизированный мир напрямую связан с ценностями христианской цивилизации, все худшее – всосано с молоком партийной матери. И если мы сейчас пойдем по пионерскому пути, хотя могли бы пойти по скаутскому, то, стало быть, процесс полноценной реставрации позднесоветского строя вступает в заключающую фазу. Со всеми его прелестями – и всеми внутренними противоречиями.

Главное из этих противоречий – разрыв между декларированной только что ориентацией на русский мир, на воцерковленную традицию, на чувство общенационального единства и последовательной советизацией общественно-политических практик. Невозможно, обладая сколько-нибудь цельным сознанием, праздновать воссоединение русских церквей под звуки большевицкого гимна; немыслимо легко опознаваемым комсомолом прикрывать покой этого самого русского мира; неверно восстанавливать пионерию, если хочешь возрождать вековые начала национальной жизни. Потому что либо – либо. Либо русский мир, либо советский опыт.

Впрочем, однажды в нашей новейшей истории два эти полюса уже сошлись, точнее, были сведены железной волей самозваного императора Сталина. В его незабываемом послевоенном тосте в честь долготерпения русского народа. Что вслед за этим началось, мы помним; каким политическим клеем приходится скреплять несоединимые начала, понимаем. А от сталинского мира мы так и не отреклись; от мифа – да, а от мира – нет. И если на церковной части торжества воссоединения церквей присутствовало все политическое руководство, то на покаянной панихиде в Бутово, где поминались души умученных НКВД, лишь иерархи и священники. Никакого Путина. А на торжественном ужине в Кремле светские опять охотно присоединились к церковным.

Так что на боевой клич истории: будь готов! – приходится отвечать: а я всегда готов. И как иначе, если я был пионером?

Одобрямс, констатамс и вопрошамс

На неделе между 28 мая и 3 июня. – В Ставрополе арестованы первые подозреваемые по делу о массовой драке, в которой погиб чеченский студент и десятки людей получили ранения. – Луговой заявил, что его вербовали агенты Ми-6, а Березовский не кто иной, как английский шпион.

Во вторник Российская армия доблестно ответила на американский вызов; ракета взлетела с полигона в европейской части, просверлила родное небо насквозь, пролетела 8000 км и упала на Дальнем Востоке. А в среду президент повстречался со своим Советом по культуре и сделал несколько важных гуманитарных заявлений. Никоим образом с ракетами не связанных. И все же перекликающихся с темой смыслового обустройства России во все более враждебном мире.

Отвлекаясь от привходящих обстоятельств, можно произнести жизнерадостный одобрямс по поводу большинства путинских высказываний. Про художественное воспитание, которое должно сохраниться в школьном курсе. Про культурную традицию, вне которой не бывает полноценных цивилизаций. Про статус и роль гуманитарного образования. Про то, что библиотеки, прежде всего районные, могут и должны быть (а по мне – так чаще всего и бывают) центрами культурной, интеллектуальной жизни. Про то, что русский язык – одна из наших смысловых опор. Про необходимость сотрудничества с интеллигенцией в реализации масштабных проектов, от создания президентской библиотеки до «окультуривания» Интернета. Кто-то очень толковый продумывал посылы вчерашней речи; кто-то весьма внятный облекал президентские мысли в слова.

Впрочем, в политике так не бывает, чтобы практические формулы, произнесенные публично, были равны себе: они либо связаны с более обширными замыслами, либо ритуальны и скоро будут преданы забвению. Путинские тезисы на забвение не были рассчитаны, стало быть, нужно понимать, из какого корня они растут, с каким более глубоким и сложным слоем связаны. Первый уровень замысла понятен и доступен: он замкнут на ту невнятно декларируемую роль, которую Путин намерен принять на себя после ухода. (А он по-прежнему твердо верит, что ему дадут уйти.) Говорят о «плане Путина» (Грызлов), о «хозяине государства, созданного Путиным» (Павловский), о некоем русском Дэн Сяопине. Но если непредвзято и спокойно вслушаться во вчерашние слова, то гадание на политической гуще само собой прекратится. Называя вещи своими именами, Путин подал заявку на статус строителя новой общерусской нации.

Намеки на это были различимы давно: первый очевидный шаг в заданном направлении был сделан в храме Христа Спасителя, когда, произнося с амвона речь по случаю воссоединения двух ветвей православия, светский президент, сыгравший ключевую роль в церковном процессе, произнес слова «единый русский мир»; теперь заявка дописана до конца и отправлена в небесный оргкомитет.

Хорошо это или плохо? В отвлечении от привходящих обстоятельств сказать невозможно. Можно лишь признать, что это было неизбежно. «Одобрямс» на какое-то время должен уступить место «констатамсу». Место строителя новой общерусской нации образовалось не потому, что Путин захотел, а Сурков воплотил. Это место образовалось объективно: ставка вакантна – странно было бы ее не занять.

Полезно кое о чем напомнить. Историческая русская нация, зародившаяся в эпоху Ивана III, вдохновленная и зараженная всеми возможными болезнями во времена Ивана Грозного, была преобразована Петром в единую имперскую нацию. Два с лишним века выражение «русский народ» было всеохватным, связывающим в единый сверхнациональный узел великороссов, малороссов, белорусов. Коммунистический эксперимент привел к распаду этой общности и попытке создать другую, еще более масштабную. Нравится нам это или нет, но некоторые основания для записи в Конституции 1977 года насчет «новой исторической общности – советского народа» имелись; в реальности процесс не завершился, но еще одно-два поколения, и этническое своеобразие культур окончательно растворилось бы в советском море. Со всей его серостью, со всей его горечью, со всем его мелководьем. Крах СССР, сначала внутренний, а потом и внешний, поставил новую Россию перед выбором: куда же дальше? Что нас всех объединит? Какие общие ценности, традиции и цели превратят разрозненную массу в гражданскую нацию?

Ответы на эти ключевые вопросы найдены вовремя не были. Политикам и бизнесменам стало не до того. Интеллигенция начала борьбу за выживание, да и была она в массе своей либо узконационалистической, либо широкосоветской, лишь прикрытой либеральной занавесочкой. Ключевые институты, созидающие ценности гражданских наций – словесность, искусство, те же самые библиотеки, гуманитарные сферы знания, – были подвергнуты экономическому остракизму; им оказалось не до поиска новых смыслов и сохранения вечных основ. И вот теперь процесс, так и не начатый снизу, будет инициирован сверху. Потому что время – пришло. Политическая ставка на самобытность, на языковую почву, культурную, церковную, интеллектуальную традицию – очевидный признак верхушечного строительства нации, процесса, который неизбежно должен был начаться после завершения первой очереди государствостроительства.

А теперь пора и «вопрошамс». Если прозвучавшие во вчерашней речи антизападные, охранительные мотивы (молодежь растлевают дешевые западные телеобразцы; Интернет слишком свободен, и это свобода для гадости, в подтексте читается – давайте и его посадим под идеологический колпак, как посадили ТВ и газеты) будут нарастать; если ставка на корни будет предполагать непременную стрижку верхушек; если нация будет формироваться от обратного, как сила, способная противостоять внешнему воздействию, а не как сила, самоценно проявляющая саму себя, в свободном диалоге с внешним миром; и самое главное – если не будут открыты шлюзы вольной дискуссии серьезных людей на заданные темы, кто мы, откуда, куда, – со строительством нации вполне может случиться то же самое, что случилось уже со строительством государства. Хотели как лучше, а пережали так, что не вздохнешь.

Впрочем, это будет зависеть от многих обстоятельств. От внутренней свободы российских интеллектуалов самых разных направлений, и внятных западников, и умеренных националистов, которые то ли включатся в процесс на своих условиях, то ли не включатся из упрямства – ни за что, то ли будут жестко отключены от него. От готовности российских элит расти и развиваться, а не только обороняться и стоять на своем. И, как ни странно, от пресловутого Запада. Который словно сговорился столкнуть Россию в очередную автаркию со всеми вытекающими цивилизационными результатами. (Другое дело, что наши властители и сами охотно столкнутся куда угодно.) Чем агрессивнее будут Штаты пропихивать идею одностороннего ПРО, отвергая давнюю инициативу совместной оборонной инициативы, чем мелочнее будут новоевропейцы в своей исторической мести за прежние имперские обиды, тем агрессивнее станут вести себя наши военные, поскольку отвечать на потенциальную угрозу – надо. Но чем агрессивнее они окажутся, тем очевидней самобытная культура начнет использоваться как шумовой эффект сопровождения, тем более нервным и закомплексованным будет проект строительства новой нации. Не ради нее самой. А ради достойного отражения чужого вызова.

Собственно, вариантов два. Или ракета летит, или корабль плывет. «Плывет. Куда ж нам плыть?..»

ЕГЭ и ПРО: два слова на три буквы

На неделе между 4 и 10 июня. – Питерский школьник раскрыл секрет ЕГЭ.

Говорить бы сегодня о важном. Об американских радарах в Чехии, о жесткой речи президента Буша про демократию в России, о саммите «Большой восьмерки», о будущем европейского мира, которое поставлено под мощный знак вопроса. Но все-таки начнем с неочевидного. С сюжета, который прошел по разряду скандала, но, если вдуматься как следует, имеет к нашему грядущему такое же прямое отношение, как планы по размещению элементов ПРО по всему периметру границ России. Речь – о некоем питерском выпускнике. Имя его неизвестно, подвиг его бессмертен.

Накануне всеобщего экзамена он откуда-то достал актуальный вариант вопросов Единого Государственного Экзамена по русскому, быстренько ответил на все вопросы и вывесил их ночью в Инете, для всеобщего пользования и подготовки. Щедрого юношу отловили, лишили результатов пройденного теста и обязали заново ответить на вопросы. Другие. Подобранные по всей строгости карательной педагогики.

Между тем авантюрный юноша, который сильно подставил своих благодетелей (кто-то же отдал ему варианты заданий до того, как были прилюдно вскрыты конверты), заслуживает нашей общей благодарности и внеконкурсного зачисления в любой интересующий его вуз. Потому что он поступил примерно так, как ровно двадцать лет назад поступил немецкий хулиган (сходного возраста) Матиас Руст. Руст пробуравил спортивной «Сессной» воздушную границу СССР; хваленое ПВО ядерной сверхдержавы обнаружило полную беспомощность системы в целом; через брешь, пробитую Рустом, вышел воздух, и шарик начал неумолимо сдуваться. Теперь безымянный питерский школьник с лету пробил границу ЕГЭ; он обнаружил дыры в ядерном щите российского образования, высмеял принцип контроля, возведенный в ранг государственной политики. И, может быть, дал некоторый шанс пересмотреть закон о Государственном Экзамене. Вопросы – крадут, ответы – выкладывают в общий доступ. Спрашивается, стоило ли огород городить, идти на немыслимые издержки, если преимущества не подтвердились?

Теперь о главном. Об издержках.

Даже если поверить, что в естественно-техническом цикле тестирование применимо (сколько ни спрашивал математиков – абсолютное большинство против до ярости), то в гуманитарной сфере оно никуда не годится и попросту вредно. Через несколько лет мы получим первое поколение, которое не вникает (хотя бы поверхностно) в ход русской и мировой истории, относится к ней примерно как к набору биржевых сводок и статистических данных. В таком-то году было то-то. В такую-то эпоху правил тот-то. Рынок вырос, рынок упал. Прибыль есть, прибыли нет.

Это поколение не аукается образами родной литературы; оно выпадает из зоны естественного общенационального взаимопонимания, которое кажется естественным, как воздух, но в реальности должно быть гарантировано школой. Человек русской культуры – тот, у кого при слове Печорин сам собою возникает образ смутного героя безвременья; при упоминании Онегина с Татьяной – мысль о свободе, страдании, любви; при отсылке к войне 1812 года – ясные лица Пьера, Наташи, тяжелый характер Болконского-старшего, полные плечи Элен. Как ни странно, изучение русской и мировой классики – не только и не столько образовательное дело, сколько цивилизационное, политическое, государственное.

Но самое существенное, самое больное – ЕГЭ, ставший – еще раз – безальтернативным, нивелирующим способом замера знаний, действует на общество столь же разлагающе, как действуют на него безальтернативные выборы. Пока есть борьба и конкуренция, выдвигаются яркие лидеры; как только наступает эра усреднения, все крупное и масштабное вытесняется на обочину, а в центре мироздания оказываются крепкие, надежные, бесперспективные середняки.

Хотим ли, чтобы в центре «русского мира», о котором все настойчивей говорит наш любимый вождь, стоял середняк? Хотим ли мы, чтобы посерело российское образование, которое всегда носило лидерский характер, было заточено на лучших, а остальным предлагалось подтянуться или уйти? Хотим ли мы этого? Если да, то давайте сразу так и договоримся. С ходу обозначим цель: новая Россия не претендует на серьезные роли в мире, на прорывные технологии, на большую культуру; огромная страна хочет быть маленьким удобным мирком для умеренно успешной посредственности во всех областях и сферах. Не готовы? Так зачем же нам тогда ЕГЭ?

Этот закон, за время прохождения в Думе изменивший первоначальные очертания до неузнаваемости, так что инициаторы и разработчики хватаются за голову, – быть может, главная ошибка нашей эпохи. Все остальные поправимы, эта – нет. В конце концов, управляемые выборы не продержатся века; хочется кому-то или нет, но они рано или поздно сами собой распадутся и уступят место относительно свободному волеизъявлению. Тотальный передел собственности от олигархов к погоновожатым с неизбежностью обернется еще одним переделом; прикрывайся мифом об оранжевой революции, не прикрывайся, отжимай несогласных, не отжимай, потроши НКО, не потроши – финал предопределен. Не по воле либералов, не по заказу вашингтонского обкома, а по неумолимой логике исторической жизни. Затаптывай СМИ, не затаптывай, дистиллируй потоки мнений, не дистиллируй – свободное содержание все равно себя сохранит, а дистилляторы отправятся на досрочную пенсию. Но вот образование, развернутое от глубины к пустоте, от вершины к посредственности, будет мстить за себя долго и жестоко, на протяжении десятилетий. Если угодно, вопрос о ЕГЭ в десятки раз важней вопроса о преемнике, о демократии и экономике. От того, что будет в головах теперешних детей, напрямую зависит то, в каком мире мы окажемся через десять–пятнадцать лет.

Что же до ПРО, то это слово из трех букв означает главную ошибку жизни «друга Джорджа». И эта ошибка, буде она реализуется, тоже повлияет на общее наше будущее – примерно на такую же перспективу. Закрывшаяся, оскорбленная, опасающаяся Россия вынуждена будет отвечать ударом на удар. Искать в космической защите земные бреши. И обязательно найдет. Как питерский школьник нашел их в непроницаемой сфере ЕГЭ. Потому что не осталось в нашем мире ничего непроницаемого. Ни в образовательной области, ни в военной. Ни в России, ни в Европе. Ни в Америке, ни в Китае. Тот, кто это первым поймет и развернет политику в заданном историей направлении (по всем, повторяю, фронтам), тот выиграет грядущее. А кто не поймет, пусть потом не пеняет на Руста.

Между почвой и судьбой

На неделе между 11 и 17 июня. – В День России 10 тысяч молодых чеченцев в Грозном призвали Путина остаться на третий срок; Рамзан Кадыров сказал, что Чечня готова встать на колени, умоляя об этом.

Перед славным праздником 12 июня замглавы Администрации Президента Владислав Сурков прочитал в Академии наук лекцию «Русская политическая культура – взгляд из утопии». Текст лекции пока не опубликован, приходится пользоваться тезисным конспектом, который составлен писателем Андреем Левкиным и вывешен на «Полит. ру». Конспект и есть конспект: даже самый надежный и по-левкински объективный не передает всего объема мысли и неизбежно смещает акценты; нападать на тезисы Суркова, не им составленные и выправленные, все равно что им рукоплескать: и то и то одинаково нечестно. (Понимаю, что сегодня говорить о честности публично, да еще применительно к журналистике, да еще при политическом поводе – смешно; нынешняя медийная система не предполагает шкалы этических оценок, она держится на других понятиях: верность, союзничество, враждебность, радикальность, лояльность.) Поэтому пишу не комментарий к лекции, а параллельные замечания – на заданную тему.

Главной бедой политического класса в 90-е годы была гуманитарная неукорененность, отсутствие вкуса, желания и умения размышлять о темах и мотивах, выходящих за рамки экономики, идеологии, стратегии и тактики. Во многом это объяснялось обстоятельствами: времени работать с общественным сознанием просто-напросто не было; нехорошо, когда вождям 90-х их преуспевающие наследники бросают упрек: нигде в мире, кроме как в России и Латинской Америке, не было такого, чтобы все раздать и понадеяться, что рынок сам преобразует жизнь. Нехорошо, потому что наследники прекрасно помнят, почему пришлось раздавать, не слишком-то заботясь о последствиях. Одно дело – управлять при цене на нефть по 70 долларов за баррель, при золотовалютных запасах размером с хорошую гору, при задышавшей, начавшей расти экономике (и все равно не справляться с задачей). И совсем другое – брать на себя ответственность за страну, в которой резервов ноль, в долг не дают, продуктов на неделю, а сырье на нижней точке. Брать – и не бояться при этом свободы, рисковать на выборах и проч.

Другой вопрос, только ли во внешних обстоятельствах причина, только ли в том, что было не до жиру. Или также в том, что менталитет казался производным от формации, что в умах вождей жила марксистская идея – сломаем распределительную систему, высвободим личность из тисков социалистического рабства, втащим в процессы зарабатывания денег, в демократические процедуры, и постепенно, медленно, мучительно, но неизбежно страна поднимется над прошлым, войдет в сияющее будущее, станет вольной, открытой, динамично развивающейся. Главное – как можно дольше продержаться в новосозданных условиях, не сползти под давлением косных привычек и сиюминутных интересов в прошлое, не сдаться на милость Руцкого. Ради этого можно опереться на кого угодно. Хоть на ЧК. Лишь бы не на ЦК.

Нынешние сменщики гуманитарными проблемами – занялись. Прочитали огромное количество хороших и не очень хороших книжек. Продумали то, что обязательно нужно продумать человеку власти: даже если потом он от этих раздумий откажется, сделает следующий шаг во внутреннем развитии. Этап размышлений о корнях русской демократии, о вековых основах традиции, о своеобразии национальной политической культуры, о влиянии этих вековых основ на творящееся здесь и сейчас, миновать невозможно.

Цитата из конспекта Суркова/Левкина: «Является ли русская политическая культура тем, что надо преодолеть и забыть? У Достоевского герой застрелился потому, что „русским быть не стоит“. Все, кто хотел что-то переделать, не смогли преодолеть национальное. Реформы проходят только те, в которых находится „свое“».

Другое дело, что это – лишь этап, через который любой сколько-нибудь внятный гуманитарий проходит на первом–третьем курсе; его восхищает и пугает наблюдение Данилевского о замкнутых монадах национальных миров, философское шаманство Шпенглера на тему безысходности цивилизаций, манит интеллектуальное колдовство Льва Николаевича Гумилева с его расчисленными по календарю периодами спада и подъема пассионарности, которые сменяют друг друга четко, как уроки в школьном расписании… Потом до гуманитария доходит, что Данилевский – это, как ни крути, вторая половина XIX века, и поезд немножко ушел; гуманитарий читает убийственную рецензию Германа Гессе на Шпенглера: главная беда этой книги не в том, что ее автор переврал все на свете (кто из историков не врет?), главная беда этой книги не в том, что ее автор шовинист (любой здоровый национализм рискует скатиться к шовинизму), а главная беда этой книги в том, что ее автор слишком серьезно к себе относится. Гуманитарий понимает, что и его беда – в том, что он слишком серьезно отнесся к себе и теории «культурных матриц», которые неизменны и от которых не отойдешь. Ни в жизнестроительстве, ни в политике. И уже Гумилева он начинает щелкать как орешки; это же не теория, это роман! Захватывающий, всемирный, но – роман.

После чего гуманитарий делает простейший вывод – на будущее; культурную почву, стереотипы национального сознания, зафиксированные словесностью, искусством, бытом, обычаем, желательно учитывать при любых переменах. Хоть семейных, хоть государственных. То есть не спешить, не ломать об колено, а медленно менять вместе с окружающей жизнью. В прямом смысле слова готовить почву. Потому что матрицы становятся неизменными только там и тогда, где и когда люди сами, в своих интересах воспроизводят условия существования этих матриц. Тираническую, персонализированную власть. Общественное безгласие. Тупое безразличие к личности. Не потому что матрицы вечны, а потому что так управлять – проще. И прикрывать тотальное, беззастенчивое воровство элит – легче. И самих себя оправдывать – приятней. Что же до страны и ее движения/застоя/распада, то страна здесь ни при чем. Не захотим распада – будем двигаться. Оглядываясь на прошлое, но постепенно меняя его вместе с настоящим. Поскольку прошлое тоже изменчиво.

Такой вот элементарный вывод делает к четвертому курсу нормальный гуманитарий и переходит к более насущным проблемам. Описывает материальную культуру народов Севера, изучает документооборот Петровской эпохи, а то и готовится писать диссертацию про Пушкина. Другой вопрос, что у гуманитария, пока он прорастает через этот неизбежный уровень личностного развития, нет в руках инструментов власти. Он не в состоянии налететь и расшибиться о прошлое в надежде проскочить в грядущее без долгой и упорной работы по модернизации культуры, по смене ее долгоиграющих стереотипов. И не может поломать об колено будущее ради сохранения иллюзии о какой-то неподвижной матрице непреходящего прошлого.

А политики, как правило, не гуманитарии по образованию и складу ума (в этом смысле даже юриспруденция – наука относительно точная). Когда они запоздало ввергают свое сознание в студенческую проблематику, это и благо, и зло. Благо, ибо есть шанс, что и они тоже прорастут на следующий уровень. Зло, поскольку слишком велик соблазн царящую общественную ложь, бутафорскую демократию, практику тотального передела и безудержного самоудержания власти как таковой описать в терминах американских этнокультурологов («культура имеет значение») и русских кинорежиссеров («культура – это судьба»). Подкрепить цитатами из Ильина, который был достойным человеком и отличным публицистом, но даже не Шпенглером. И поставить точку в развитии. Личном и, что гораздо хуже, общественном.

Культура – это не судьба. Культура – это почва, которую нужно беречь, возделывать, но не обязательно засаживать из года в год, из века в век одними и теми же сорняками. Тогда она действительно имеет значение. А судьба – это историческая сила, которая меняет обстоятельства и понуждает нас к развитию. Культура охранительна; судьба непредсказуема. Без опоры на медленно меняющуюся культуру скорострельная судьба – все равно что перекати поле. Без готовности ответить на вызов судьбы культура – засохший и безжизненный надел; только ветер переносит новые семена и дает шанс на постоянное обновление.

Лужков как наше все

На неделе между 18 и 24 июня. – Лужкову разрешили остаться.

До конца следующей недели президент внесет кандидатуру товарища Лужкова в Мосгордуму, и Мосгордума его утвердит на очередной бессчетный срок столичным градоначальником. Политическая целесообразность поставлена выше личных антипатий; во время совместной поездки в Куркино Путин под телекамеры потрепал самолюбие московского вождя: дескать, рано вам думать о смене работы, сначала нужно доделать недоделанные дела, обманутых дольщиков восстановить в имущественных правах, уравновесить интересы москвичей с интересами застройщиков. Утвердить утвердим, но не потому что хороший, а потому что коней на переправе не меняют. Совсем не так утверждали Шаймиева: того просили задержаться, не уходить; тут другой, унизительный случай. Тем не менее Лужков, возглавивший Москву пятнадцать лет назад, останется. Пойдет на брежневский рекорд. И, вполне возможно, его перекроет. Что это будет значить для города? А примерно то же, что значили брежневские восемнадцать лет для страны.

Леонид Ильич был не худший правитель. Поначалу даже реформаторски настроенный, во всяком случае, раннему Косыгину не мешавший. Жизнелюбие было в нем сильней идеологии; он позволял соратникам жить хорошо, не стремился гнобить народ за воровство и втягивал семейное окружение в пространство роскоши, из которого в ГУЛАГ уже не тянет.

Потом Леонид Ильич стал замыкать систему на себя: не то чтобы отбирал полномочия у других правителей, но как-то так незаметно обустроил свою Россию, что без Брежнева система власти была уже решительно невозможна. Почти бескровно сложился миролюбивый клан сопрано.

В какой-то момент и этого стало уже мало; геронтократия решила потянуть страну за собой, в теплый, уютный, номенклатурно обитый бархатом гроб. Начался Афганистан; саморазложение системы на крейсерских скоростях двигалось к неизбежному финалу, полному распаду. В ноябре 1982-го из этой системы, как затычку из бочки, Провидение вынуло дорогого Леонида Ильича; через девять лет после его смерти советская империя окончательно распалась. Потому что действительно держалась на его честном слове. И больше уже ни на чем.

Что же до Лужкова, то он был невероятно хорош в свое первое московское правление. Связанный политическими узами с демократами первой волны, внутренне принадлежавший к советской торгово-закупочной среде (слово «мафия» слишком затаскано, чтобы его употреблять публично), он быстро справился с хаосом городской экономики, договорился со всеми, от депутатов до бандитов, и быстро потянул одеяло на себя. Питеру не досталось ничего; Москва заманила почти все крупные деньги, находившиеся тогда в обороте; город задышал.

Во второе свое правление Лужков почистил Москву от налета бомжовой грязи; затеял массовое строительство; взял город на семейный подряд. Не в том смысле, что лакомые кусочки бизнеса постепенно переходили в управление одной первостатейной дамы (которую не именуем, поскольку ее любимое дело – судебно защищать свои честь и достоинство), а в том, что заверстал экономику города в единый центростремительный клан. В сердцевине которого расположился сам. Хотите жить и действовать в столице – договаривайтесь с этим кланом; не хотите – езжайте на все четыре стороны. В деревню, в глушь, в Саратов. Во второе свое правление Лужков достиг предела своей некомпетентности, то есть был вполне терпим, но уже слегка излишен.

Затем ему помстилось, что он может шагнуть и выше. Стать премьером. Обратать не только город, но и целую страну. В это поверили многие; бизнес ставит на победителя – и в 1999-м поставил на союз Примакова–Лужкова–Шаймиева. Но просчитался. «Отечество» слилось с «Единством» и стало «Единой Россией», а понурый Лужков отправился в Москву на новый срок. Тут уже ему ничего не оставалось, как достроить систему семейного правления, докрутить ее до стадии полной непроницаемости и неисправимости. Так, чтобы любой следующий правитель, придя на княжение, либо столкнулся с немедленным системным ступором, с неуправляемостью городской среды, либо подчинился ее внутренним законам и по плечи врос в неизменяемый лужковский мир.

В такой ситуации посылать на Москву кремлевского сменщика, да еще перед выборами, да еще в ситуации шаткой преемственности и ненадежности любых схем передачи верховной власти – все равно что совать голову в политическую петлю. Естественно, приходится плюнуть – и оставить все как есть.

А как все есть? Все есть так, что некогда разнородный, разностильный, вольный и расхлябанный город все заметнее приобретает черты своего несменяемого градоначальника. Обочинный, мещанский вкус торжествует в башенной архитектурке; хитроватая улыбка пошляка проступает в очертаниях третьего кольца, с его просторными въездами и горлышкообразными выездами (мол, попадаешь к нам – не выберешься); представления начальника советской овощебазы о правильном миропорядке торжествуют в отношениях между городскими службами и рядовыми гражданами: не подмажешь – не поедешь… Первопрестольная Москва становится фантастической Диканькой; городской голова давно уже уподобился Пузатому Пацюку. Где его сметана и галушки?..

С точки зрения обывательской (а какая точка зрения еще имеет право на существование применительно к городской жизни?) переназначение Лужкова равносильно приговору. Взятки на всех бюрократических уровнях, беспощадная наглость строительных рейдеров, коммунистическое неуважение к собственности, если она не освящена клановыми интересами городской власти и приближенных к ней бизнесменов, – вот что будет нарастать год от года.

Я выглядываю в окно и вижу по соседству, в Сивцевом Вражке, практически за МИДом, две машины, которые еще месяц назад были новенькими. Покатый «крайслер» и полноприводный джип. Они принадлежали семьям, которые отказались выметаться в Митино на том лишь основании, что место под их домом полюбилось прикормленным строительным компаниям. Ночью пришли ребята, бросили бутылки с зажигательной смесью и растворились в темноте. Это – московские нравы. Кто родоночальник этих нравов? Нужно ли уточнять? Разумеется, Лужков не хотел бы, чтобы в центре его столицы летали бутылки с зажигательной смесью, как Брежнев не хотел начала Афганской войны; но Брежнев желал, чтобы военно-промышленный комплекс его поддерживал, а Лужков столь же страстно хочет, чтобы прикормленные компании распоряжались центром по своему усмотрению. Тогда они не будут особо лезть на Ходынское поле, облюбованное некой первопрестольной дамой. Усмотрение же этих компаний – именно таково. Огненный мир марранов.

«Чем будут для нас следующие годы с ним? По крайней мере, это будет понятный, предсказуемый путь. Здесь не будет метаний, шатаний, безвластия, – говорит в интервью „Огоньку“ первый вице-президент Ассоциации строителей России и добавляет: – А что Военторг? Кто решил, что это интересное здание?.. Старые здания, отжившие свой век, как старые ботинки, должны уходить на свалку. Это иллюзия, что мы должны сохранять исторический облик города. В чем он выражается? В узких улицах? В отсутствии парковки?.. Давайте обяжем строителей строить на месте снесенных домов здания с элементами архитектуры и исторической среды. …Не держитесь за старье. Купите новый автомобиль, квартиру, ботинки. И ваша жизнь станет лучше».

Какая точная формула! Элементы исторической среды. То есть значки отсутствующей истории посреди новодела. Это жизнеощущение вчерашнего нищего, внезапно дорвавшегося до больших денег. Готового открыто нарушать чужие имущественные права ради соблюдения своих прав – и прав тех, кому позволено считаться своими. Это и есть лужковская строительная философия; г-н строитель выразил ее с гениальной прямотой, невозможной в цивилизованном мире. Забавно, что эта философия прикрывается отсылками именно к европейскому опыту, неизвестно на кого рассчитанными (неужто интервьюируемый всерьез полагает, что его читатели не видели Лондона, Цюриха, Парижа и проч.?). Однако ж и поздняя брежневская система любила отсылать нас к хельсинкским соглашениям, к принципам прав человека, к собственной конституции. Чем все это кончилось? А тем и кончилось.

Идеология и коррупция

На неделе между 25 июня и 1 июля. – Все с нетерпением ждали итогов конкурса на проведение Олимпиады-2012. – Путин занялся историей как формой государственной идеологии.

Великий вождь повстречался с любимыми учителями. Побеседовал с ними о преподавании истории в школе. Посетовал на то, что некоторые действующие учебники создаются людьми, которые работают «за иностранные гранты» и потому «танцуют польку-бабочку, то, что им велят». А велят им навязывать чувство вины. Сами-то ближайшие соседи и дальние враги преподают историю своим ученикам в «гражданско-патриотическом духе», воспитывая чувство гордости. А нам предлагают покаяться. Да, у нас был 37 год, но зато мы химикатами никого не травили! Заслуженный учитель из Якутии тут же довел осторожный посыл до броской метафоры. Школьная история – как лес, из которого прогнали егерей, а теперь там бродят браконьеры. Вывод прост и очевиден, как дважды два. Задержать браконьеров, вернуть егерей. Чтобы зорко следили: кто, что и как.

Можно вцепиться в детали. Ехидно задаться вопросом: какие же из действующих курсов проплачены злобными врагами? Даже учебник по новейшей истории, написанный учителем Долуцким и запрещенный года три назад, был создан без малейших грантовых подпиток. Все остальные, проскользнувшие сквозь сито федеральной комиссии, и вовсе чисты, как совесть чекиста. Можно порыться в памяти и найти источник егерской метафоры – в газете «Правда» образца как раз тридцать седьмого года. (Дался им этот год! Можно подумать, советская власть питалась кровью всего каких-то двенадцать месяцев…) Но лучше подавить в себе соблазн горизонтального спора, сиюминутной полемики. Отбросим мелочи, посмотрим с позиций той самой истории, которую все делят егеря и браконьеры. А уж потом вернемся в современность, но с другой, экономической стороны.

Встреча в Кремле – прямое продолжение процесса, о котором мы уже писали не раз – и не раз еще напишем. Путин собирается уйти. На четыре года или навсегда – не так уже и важно. И в ожидании ухода медленно и неуклонно преобразует политическую власть, административную мощь – в собственную историческую миссию, которая важнее любого третьего срока. Потому что не зависит привходящих обстоятельств. Отец гражданской нации, создаваемой сверху; творец единого «русского мира» – недаром так был назван новосозданный фонд развития русского языка, патронируемый лично президентом. Гражданская нация невозможна без общего согласия о прошлом, настоящем и будущем. Не в мелочах, а в целом. Откуда мы, где наши корни? Что мы из себя представляем, каковы наши ценности? Куда мы движемся, каково обозримое будущее? Это согласие можно искать на путях открытой дискуссии, вовлекая умственные элиты в публичный содержательный разговор, подтягивая образованного обывателя, вовлекая его в дискуссию и далее – транслируя вглубь народной массы. А можно предложить ответ извне. Единолично и самодержавно. Как была предложена уваровская формула имперской нации «Самодержавие–Православие–Народность». Николай Первый формулу утвердил, церковь подхватила для крестьянства, литераторы замкнули на мещан: «Рука Всевышнего Отечество спасла».

Собственно, этим Путин и занят. Идеологическая часть его окружения – тоже. Они оттачивают определения. Потихоньку тестируют их на публике. И в конце концов поручат доверенным егерям обеспечить готовый консенсус. В школе, где формируется исходное сознание. В медиа, где поддерживается массовый образ реальности. И в бизнесе, где копятся средства на то и другое.

Уже сейчас, по отдельным намекам и легким пробросам, виден контур готовой, но не до конца проявленной идеологии. В будущем – высокотехнологичная нанодержава, поддерживаемая мощной ролью государства при относительной самостоятельности бизнеса и подотчетности, служебности медиа и гуманитарной науки. В настоящем – «суверенная демократия», точно соответствующая уровню развития общества, авторитарная ровно настолько, насколько большинство не готово к личной свободе и неотделимой от нее персональной ответственности за свою судьбу; страна, скрепленная жесткой вертикалью и поддержанная сырьевой конъюнктурой; страна госкорпораций, на которых держится вольный рынок. В прошлом – противоречивое, но неуклонное движение в рамках незыблемой «русской политической матрицы»: от разрозненности территории – к объединительному центру, от массы – к личности лидера. Общее в рамках этой матрицы, которой так идеально соответствует Путин, всегда важнее индивидуального, отдельное растворено в целом; русский мир объемлет всех россиян без деления на этносы и группы, объединяющий признак – русский язык. У нас, конечно, были и трагические срывы, но, как правило, недолгие – и жертвенно направленные на самих себя; мы были, увы, мазохистами, зато садизмом не грешили никогда. Каяться перед миром особо не в чем; наши преступления, как правило, прямое и неизбежное следствие западных и восточных ошибок мировых империй; пакт Молотова–Риббентропа лишь техническое оформление мюнхенского сговора западных держав; развал СССР – главная геополитическая катастрофа XX века; вокруг нас не враги, но конкуренты, и так будет до скончания века.

Разумеется, любая схема огрубляет замысел; наше изложение доктрины Путина этим тоже грешит, и все же вектор именно таков. Он производен от гениальной, предельно идеологичной, невероятно политизированной концепции русской истории, некогда предложенной Карамзиным; вообще, такое чувство, что карамзинизм неожиданно восстал из гроба и стал официальной версией событий.

Как относиться к этому? Вопрос. У либерала руки чешутся, хочется обрушиться со шквалом возражений; однако же соберем волю в кулак, остановим себя и скажем по-другому. Доктрина как доктрина. Один из многих вариантов, подлежащих рассмотрению. И даже хорошо, что он есть. Потому что продуман и по-своему целен. Оппоненты не создали даже этого. Плохо другое. Школьное предание об историческом пути народа, равно как базовые ценности, живущие в сознании современников и примиряющие бедных и богатых, образованных и не слишком, меньшинство и большинство, давно уже не учреждаются директивно, по распоряжению верховной власти. Они рождаются из опыта общественной жизни, из предельно свободных дискуссий, из незаказанной литературы и неподконтрольного театра. Да, Кукольник обслуживал уваровскую триаду, а нацию-то сформировали Пушкин и Толстой. Которых либералами не назовешь. Но и правительственными консерваторами – тоже. Это люди свободной мысли и вольной жизни, сумевшие услышать безмолвное звучание народной правды и преобразовать в открытый русский язык, в мифологию русской жизни.

Так что если формируемый сверху концепт станет началом, отправной точкой, из которой мы отправимся в свободное интеллектуальное плавание, – исполать и спасибо. Что-то из этого концепта подтвердит свою жизнеспособность и войдет в итоговую версию подвижной легенды гражданской нации о самой себе. Если же это закон и прокрустово ложе – увольте. И в переносном, и в прямом смысле слова. Тогда государство в очередной раз окажется препятствием на пути саморазвивающегося общества, которое уже постепенно копит внутреннюю силу, но еще не раскрылось вовне. Тогда задачи, которые действительно будут стоять перед новыми поколениями, придут в полное противоречие с придуманной конструкцией. И либо поколения сломают конструкт об колено, либо колено придавит их к земле и сломает хребет.

Впрочем, некоторые неизбежные следствия тотальной егерской философии общественной жизни уже наступили, не прошло и недели после кремлевской встречи. Госдума внесла поправки в законопроект об обязательном среднем образовании, второе чтение которого пройдет в начале июля. Тендеры на издание учебников отменяются; чиновникам позволят самим решать, какие издательства достойны печатать разрешенные учебники, а учителей лишат права использовать – хотя бы как дополнительные – пособия, не разрешенные славными егерями. То есть просвещенческий начальник становится распорядителем финансовых потоков, а учитель превращается в транслятора единственно верного круга идей, одобренных свыше.

К чему приведет второе следствие, понятно. Творческим учителям будет худо, бездарным – весьма хорошо. А насчет первого… Рынок учебной литературы – это миллиарды. Тот, кто сможет раздавать заказы, станет миллионером. И случится то, что обычно случается в обществах победившей верхушечной идеологии: она окажется закваской новой коррупции. Сопоставимой с коррупцией строительной. (Кстати, Ю. М. Лужков вчера утвержден московским мэром; поздравляем столичных застройщиков.) И лишь немного не дотягивающей до коррупции сырьевой.

Сочи и Путин: далее везде

На неделе между 2 и 8 июля. – В ночь с 4 на 5 июля Путин в Гватемале лично одержал победу в борьбе за столицу Олимпиады.

У крупного события – в экономике, спорте, культуре – может не быть политических причин, но обязательно есть политические следствия. Сомасштабные произошедшему. Не знаем, что случилось бы, стань страной Олимпиады-2014 Корея, что произошло бы, победи Австрия. Но в итоге выиграла Россия. Назовем вещи своими именами – выиграла благодаря лично Путину. Как несколько лет назад олимпийский Лондон одолел Москву благодаря лично Блэру. После чего началось тотальное охлаждение между нашими странами и бесконечные шпионские скандалы. Что означает сочинский выбор – для российской власти и российского общества, в ближайшей и отдаленной исторической перспективе?

Насчет ближайшей перспективы все понятно. Отбрасываем в сторону мелочи; молчим о том, что краснодарский клан озолотится; что Александр Ткачев вскочил в уходящий поезд новой русской аристократии, сформированной по принципу из грязи в князи; что Александр Починок, ставший сенатором от Краснодара, снова оказался в нужное время в нужном месте; что список «Форбса» будет еще активнее корректироваться в нашу, российскую сторону, полку миллиардеров прибудет. Слово «воровство» не произносим; понятие «откаты» не используем; говорим цивилизованно: «подряды», «инвестиции» и «откупа». Это все, повторяю, мелочи; а вот что действительно важно.

Ровно год назад Путин начал подготовку к отступлению из крепости власти; создавший силовой заслон своего персонального правления, он должен перед уходом из Кремля эту силу ослабить, раздробить. Иначе она может обойтись с ним примерно так же, как сам он обошелся с олигархами.

В августе прошлого года состоялась череда отставок – и в ФСБ, и в Администрации; расследование дела «Трех китов» было запущено на полную мощность, причем запущено главой государства – об этом Путин заявил прилюдно. Но цыплят по осени считают; осенью была убита журналист Политковская, которую в России всерьез воспринимали редко, зато на Западе считали символом правозащитной прессы; сразу вслед за тем был подвергнут химическому распаду бывший чекист Литвиненко, который успел получить английское гражданство, а стало быть, находился под защитой британской короны. Более того – у нас это не до конца понимают – случившееся в Лондоне было не просто убийством, а самым настоящим ядерным терактом; в роли живой «грязной бомбы» и выступил начиненный полонием Литвиненко. Тень от произошедшего пала на главу российского государства, хотя он лично тут был заведомо ни при чем. Эти драмы были выгодны силовому блоку и на руку их показному врагу Березовскому, но по Путину, по его позициям на Западе они били прямо и прицельно – видимо, в том и заключалась цель спецоперации. Показать, кто в доме хозяин; отсечь президента от внешнего мира; обречь его на третий срок. После чего он стал бы не вполне легитимным, а значит, вполне подотчетным.

Первоверховный правитель сдал назад и затаился; аккуратно демонстрировал ястребиный нрав по отношению к западникам, голубиную нежность по отношению к опричникам. Дети новых аристократов были демонстративно обласканы; младшие Патрушевы, Ивановы, Фрадковы заняли лакомые посты в крупном бизнесе и спецслужбах; представители семейства Ковальчуков, когда-то создававшего под Питером дачный кооператив, членом которого стал В. В. Путин, расставлены по должностям…

При этом действующий президент исподволь вел свою международную линию: приучал Запад к мысли, что нынешняя Россия – это не столько политическая система, сколько экономическая корпорация, а здесь выборная демократия не работает: менять менеджеров, строить команды и обеспечивать внутреннюю безопасность информации должен главный акционер, а не какой-то там народ. Запад брыкался-брыкался да и смирился. На саммите «Восьмерки» в Хайлигендамме было достигнуто молчаливое согласие: от Москвы никто не требует реальной внутренней политики, а Москва смягчает внешнюю. Третий срок не третий срок, силовики не силовики, Чавес не Чавес, Буш не Буш – сами разбирайтесь, а мы глаза прикроем, лишь бы газ поставляли исправно и к войне не готовились.

Оставался лишь один вопрос: а как зовут этого самого акционера? Как его христианское имечко? До Сочи можно было испытывать иллюзии, они же сомнения; после Сочи ответ очевиден. Первая буква П, последняя Н, а в середине еще У, Т, И. Под него, под этого акционера принималось решение Олимпийского комитета; основано оно на том, что до 2014 года гарант останется гарантом. Не Конституции, так хоть Олимпиады. Неважно, в каких формах. Третьесрочных или первоочередных. Важно только, что это будет – он. Ему даны международные гарантии уважения и безопасности. Политковская и Литвиненко более не в счет; личное окно в Европу прорублено. И почти не имеет значения, как будет называться сменщик. (Он же временщик, на один срок.) Иванов-Медведев или Нарышкин. Неважно, как и какими методами будет раздвинут силовой заслон на его пути из Кремля на вершины неформальной власти. Значение имеет только сказка про Колобка. Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, от тебя, лиса, и подавно уйду. Или, как сказано в другой сказке, «вышиб дно и вышел вон». А впереди – остров Буян, белочка с орешками и звезда во лбу.

Запад, повторяю, такой расклад уже принял. Но примут ли присные? В этом интрига. С одной стороны, они внакладе не останутся; пропуск в экономику Олимпиады будет выдаваться для своих; а значит, через Сочи среди прочего можно будет легитимировать нажитое непосильным трудом и не так уж опасаться перемен на переправе. С другой стороны, а все-таки страшно. Вдруг не туда пойдет кривая? Да, оппозиция у нас никудышная, не может решить, берет она деньги от Березовского или все-таки не берет; пьеска, давно уже составленная вольными сценаристами из ФСБ, на этой послесочинской неделе была разыграна оппозиционерами как по нотам: Гарри Каспаров негодующе отрицал: нет, не берем; а Эдуард Лимонов его опровергал: и брали, и берем, и будем брать; для того лимонку и закладывали, чтобы «Другая Россия» на ней подорвалась. Но вдруг? Вдруг она – случайно – победит? Не в результате своих успехов, а вследствие чужих ошибок. И что тогда? Нервно как-то, боязно. И сменщик тоже под вопросом. Медведев слишком умный и европейский. Иванов чересчур амбициозный. Нарышкин слишком хитрый. Задачка не имеет простого решения. А на сколько-нибудь сложные в этой системе способен, кажется, лишь главный акционер. Который акции-то сохранит. А управлять в ближайшие четыре года ну никак не желает.

Нерешаемые задачи часто доводят игроков до состояния внутренней истерики, которая толкает их на непродуманные, непросчитываемые и заведомо опасные шаги. Как будет на этот раз? Поживем – увидим. Увидим, если поживем. В политической жизни, как в олимпийском движении, действует простой и четкий лозунг: главное не победа, а участие.

Русская литература как последний рубеж

На неделе между 9 и 15 июля. – Госдума срочно приняла поправки к закону «Об образовании»: преподавать теперь можно только по учебникам, имеющим гриф министерства. Это очевидным образом связано с борьбой за историю как идеологию, начатой во время встречи Путина с учителями. Интеллектуалы обсуждают только что вышедшее пособие для учителей «Новейшая история России: 1945—2006» под редакцией А. Филиппова; предполагается, что это – зародыш будущего официального учебника.

Политики, толкая друг друга локтями, втискиваются в уходящие партийные вагоны и готовятся к выборам, которые ничего не решают;

политологи ищут ответ на важнейший вопрос, что значит предстоящая отставка Игоря Сергеевича Иванова с поста руководителя Совбеза и как она связана с третьим путинским сроком;

бизнесмены гадают, что стоит за первым публичным выступлением Игоря Ивановича Сечина на собрании акционеров «Роснефти» и не станет ли Сечин преемником вместо Нарышкина, благо фамилия у него еще более подходящая: тоже на «ин», но короче, из двух слогов – Ленин, Сталин, Ельцин, Путин, Сечин;

чекисты вместе с прокурорами начинают заочный суд над Березовским, а смертельно обиженные англичане никак не хотят понять, что и Лугового придется осудить заочно;

а в это самое время в Москве на пресс-конференции в РИА со скучноватым отчетом о ходе внедрения в школе ЕГЭ выступает Виктор Болотов, глава агентства, надзирающего над образованием. Ни всемирного охвата. Ни чекистов и другороссов. Ни Сечина. Ни третьего срока. Но от того, как будут решены некоторые второстепенные проблемы, поднятые в этом отчете, во многом зависит наше будущее. От этого – а не от того, как будет называться преемник и сколько лет получит Березовский.

В школьном курсе есть предметы, от которых ничего не зависит: ОБЖ, например. Основы безопасности жизни, если кто не знает. Есть предметы, от которых зависит ум: математика, химия. И есть предметы, от которых зависит жизнь: история и литература. Исторический курс формирует образ прошлого, из которого произошло настоящее и когда-нибудь прорвется будущее; всегда отчасти фактографический, отчасти идеологический, отчасти вынужденно мифологический, он очерчивает рамку представлений об исторической нации, о ее традициях и устоях. Курс литературы задает картину мира и вырабатывает систему общих смысловых векторов; про горе от ума, мертвые души, войну и мир знают профессор и рабочий, президент и его избиратель, чекист и диссидент. Плохо знают? Плохо. Но хоть так. На ключевые слова, ключевые имена – Онегин, Татьяна, Печорин, Раскольников, князь Андрей и Пьер Безухов – отзывается не только сознание, но и подсознание любого человека, учившегося в русской школе; представление о России, о жизни в целом закодировано в этих именах.

История и литература, повторяем, это больше, чем предметы. Они изучают Закон Человеческий, как церковь преподает Закон Божий. В церковно-приходских школах всегда возникала проблема, что значит – знать о вере, что значит – контролировать это знание. А в школе светской всегда вставал трудноразрешимый вопрос: что значит – знать страну, ее историю, ее словесность? Как это знание оценивать? Насчет истории в школе мы не так давно писали, теперь пора сказать о школьном курсе литературы.

Когда-то компромисс между сверхзначимостью предмета и сверхтрудностью контроля был найден: детям велели писать сочинения. Да, в сочинениях часто встречались дурацкие темы, ныне сборники сочинений продаются на любом развале. Но даже дурацкая тема требовала некоторых полезных раздумий; каждый раз пятерочное сочинение скатывать не станешь, не получится, так что иногда приходится и книжку прочитать, и собрать свои куцые мысли, и сложить их в неловкую фразу. Теперь не то; теперь – ЕГЭ. Причем закон о едином госэкзамене был составлен таким нечетким образом, что выпускное сочинение как жанр юридически обессмыслилось, пришло в противоречие с инструкцией. А тесты по литературе оказались полной профанацией предмета. Другими, впрочем, и быть не могли. Помнить, кто был владелец лошади Фру-Фру (Вронский: об этом публике напомнил федеральный агент Болотов во время пресс-конференции), похвально, но совершенно необязательно. А понимать художественные смыслы – обязательно, но вот ЕГЭ тут совершенно ни при чем. И чтение теперь вообще излишне; наковырял подконтрольных примеров, как изюм из булки, – и хватит.

Не то чтоб школьное начальство этого не сознавало; оно – сознает. Но позиция у него такая: да, литературный ЕГЭ нехорош, а сочинение все-таки хуже. Те литераторы, которые пишут письма против ЕГЭ и в защиту сочинений, на самом деле боятся, что их попросят ответить на тесты, а они не справятся. Сочинение-то можно сплести из красивых слов, а ты попробуй ответить про Вронского и Фру-Фру. Вот мы их осенью пригласим и публично протестируем. Читай: опозорим. Потому что если согласятся – непременно провалятся. А если откажутся – значит, смертельно боятся провала. Ибо что ничего не знают и не помнят. И постепенно назревает предложение: а давайте вообще не будем литературу контролировать. Ни через сочинение, ни через ЕГЭ. Просто сместим ее из федерального компонента в региональный. Понизим статус, зато снимем с себя ответственность за решение неразрешимой проблемы.

Если это случится, пиши пропало. Сослать предмет в региональный компонент – все равно что бросить партийного вождя на сельское хозяйство. Или сослать в секретари Совета безопасности. Литература перестанет быть серьезной темой, станет ненужным довеском к основному курсу. И единственное, что нас еще соединяет, – русский язык, растворенный и воплощенный в русской словесности, – будет смещено на обочину. Разумеется, «русский язык» как предмет останется в главном курсе – тот «русский язык», который грамматика, правила, склонения, спряжения и синтаксис; тем более что президент приказал любить всей душою а) великий б) могучий в) бессмертный русский язык. Знание грамматики можно четко контролировать с помощью ЕГЭ. А то, что грамматика производна от литературы, которая язык сформировала, – неважно. Мотивация тут совершенно иная: не можем подмять словесность под систему формального контроля – гоним с глаз долой. Это как если бы церковь решила отменить вероучение на том лишь основании, что катехизис примитивен.

Впрочем, некоторая логика во всем этом есть. Литературу невозможно контролировать формальными методами, как нельзя формальными методами вертикального управления контролировать общество. Но ведь общество усыпили окончательно, чтобы оно не мешало удобству бюрократического управления. Почему бы теперь не убрать и словесность? Главный источник головной боли – сама голова, так что лучшее лекарство – гильотина.

Подземный ход из Лондона в Бомбей

На неделе между 16 и 22 июля. – Адвокат Кузнецов, защищавший Манану Асламазян, вынужден скрываться за границей.

Как-то в последнее время мир идет совсем не туда. Ну просто – совсем. Все это понимают и продолжают действовать по-прежнему. Задаем элементарные вопросы, получаем примитивные ответы. Откуда исходит реальная угроза для нынешней цивилизации? Из Ирана. Какая экономика потенциально опасна для всех, потому что либо рухнет и потянет всех на дно, либо вознесется и всех перелопатит? Китайская. Заинтересованы Европа и Америка в агрессивной России? Нет. Нужна России полная вражда с Америкой и Европой? Еще меньше. Надежен ли ее союз с арабскими деспотиями, латиноамериканскими хулиганами и теми же китайскими мудрецами? Хрупок, как всякий союз изгоев. Чем это кончится? Кризисом, чем еще.

А что мы видим вокруг себя? Штаты строят ПРО у границ России, отмахиваясь от основной Европы и опираясь на Польшу, как лев на мышку; Польша дрожит, но держится, надеется, что ее не расплющит. Мудрый финн Ахтисаари, уже раздробивший Сербию, начал откалывать Косово – и рано или поздно отколет, сомнений тут нет. Но про Южную Осетию с Абхазией молчок; что можно сильным, то не позволено слабым. Россия, почуяв прилив олимпийской крови, слабой себя не считает; на унизительные игры мировых политиков отвечает мелочной игрой спецслужб, дразня Англию анекдотическим сюжетом про шпионские камни и молчаливо покрывая луговых кавтунов (это новая порода плутоядных). Англия в ответ встает в джентльменскую позу и позволяет министру своих иностранных дел неформально сравнивать Россию с бывшей колонией: дескать, мало ли какая у вас конституция, были страны, которые меняют конституции, чтобы стать поближе к европейским нормам. Вдруг в Лондоне возникает убийца Березовского – должно быть, вместе с ледорубом памяти товарища Троцкого; доиграемся, друзья мои.

Доиграемся до того, что расколется мир, который должен сжиматься воедино в преддверии серьезных испытаний – и военных, и экономических; причем линия раскола пройдет не там, где будет зона настоящего сопротивления. Доиграемся до того, что Иран взорлит, а внутренний режим России окончательно лукашенизируется: слишком много народилось мелкой швали, привыкшей считать себя элитой и готовой на любую автаркию, лишь бы сохранить влияние в стране. И четко, весьма профессионально разыгранная провокация против адвоката Бориса Кузнецова (он, как известно, вынужден был эмигрировать; уголовное дело возбуждено за то, что копия прослушек ФСБ была представлена в Конституционный суд) станет началом другой, гораздо более сложной и опасной игры. Делом Ходорковского предупредили бизнесменов: не рыпайтесь. Мягким устранением Мананы Асламазян намекнули журналистам: ни гу-гу. Делом Кузнецова дали сигнал адвокатам: когда начнем сажать кого нужно, вы подумайте, стоит ли слишком усердствовать, их защищая.

Теперь вопрос не столь простой: а что же делать? Америка не свернет с пути Кондолизы Райс – тут никаких иллюзий. Разумные и прагматичные предложения российских политиков (когда хорошо – тогда хорошо) о совместных проектах ПРО, о бакинском направлении движения ракетной самозащиты – практически отвергнуты. Ахтисаари поставил на кон свою финальную карьеру; он старый дембель, это последнее крупное дело в его жизни, и отступать ему некуда, тем более что Америка – за него. Польша Качиньских – это Россия Рогозина, только навыворот; от перемены плюсов на минусы сущность не меняется; нечего тут ждать перемен к лучшему. В свою очередь, и мы не станем выпалывать луговых кавтунов, а сами они в Лондон не переместятся. Хуже того: получив удовольствие от яндарбиевского фейерверка в Катаре[11] и нюхнув полония в Англии, боевитые ребята сами по себе уже не остановятся. Авантюрное насилие – как род наркотика, хочется еще и еще, адреналинчик, знаете ли, – и хватит ли у действующей власти сил и желания отбить у них эту охоту? Посмотрим.

Незачем обманывать самих себя. То, что случилось, – случилось надолго. Искаженная, общими усилиями вывернутая наизнанку политическая реальность глобального мира не выправима в одночасье. И не в одночасье – тоже не выправима. Единственное, что возможно (а стало быть, необходимо) здесь и сейчас, это быстро заморозить дно и наконец-то больно стукнуться о твердую почву. Встать, отряхнуться, сказать: довольно. Нижняя точка достигнута; дальше – катастрофа неизбежна. И начать жить в сложившихся обстоятельствах. Таких, какие есть. Холодных, неприятных, но все еще не смертельных. И постепенно, медленно готовить перемены.

Перемены – чего? Перемены – к чему? Разумеется, к лучшему. Но только – к какому? Что касается России, то лучшее, что может быть для нее, – это умеренная, спокойная свобода внутреннего устройства и ясная твердость в отношении с внешним миром. Давайте наконец признаем, что полноценная демократия опасна для части элит, и то не для всех; для страны это благо. И станем отвертывать крантики, не срывая резьбу, но и не ввинчивая металл в металл. Давайте согласимся, что медиа пережаты не потому, что так управлять общественным мнением эффективно, а потому, что по-другому, гибко и тонко, попросту не умеем, а учиться не желаем. Давайте пересмотрим параноидальную картину мира, созданную радостными публицистами эпохи нулевых годов; смешно, когда у великой России такие грозные враги, как Грузия с Эстонией, – с точки зрения их веса в реальной геополитике это не враги, даже не оппоненты, а так… сердитые соседи. Что до теперешней Польши, тут и впрямь есть проблема; но за информационно раздутым Тбилиси и Таллинном мы с трудом различаем реальную Варшаву. Давайте перестанем морочить друг друга спорами об оранжевой революции и ее московских перспективах. Давайте отменим провокации как метод внутренней политики; тогда и во внешней их станет поменьше. Давайте оторвем руки тем, кто хочет отрывать их другим. Глядишь, и жизнь повеселеет.

Политики любят повторять, что государство существует не для того, чтобы устанавливать рай на земле. Кто бы спорил. Но зачем же торопиться в ад? Кто туда хочет – и так успеет.

Поттерброд

На неделе между 23 и 29 июля. – В Англии вышел седьмой роман о Гарри Поттере. – В России завершилось очередное сидение «Наших» на озере Селигер; их посетили оба преемника – Иванов и Медведев.

Читательницы книг про Гарри Поттера счастливы: любимый герой не убит, зло не смогло восторжествовать окончательно, шанс на продолжение цикла сохраняется. Он почти наверняка будет использован: в нашем мире такими доходными проектами разбрасываться не принято. При этом неясно, как быть с естественным физическим процессом: Гарри Поттер растет, мужает; а подростковая литература на то и подростковая литература, чтобы вечно страдать комплексом невзрослеющего Питера Пена. Может быть, сочинительница Роулинг возьмет тайм-аут годика на два, на три; Поттер за это время превратится из юноши в половозрелого молодого человека; тогда можно будет переключить жанровый регистр – и создать новый цикл романов в семи объемистых выпусках. Романов уже не подростковых, а молодежных. С новыми угрозами герою-волшебнику: олицетворенной Наркоманией, одуряющей Безработицей, пугающей Армией и прочими страхами нового поколения.

Это весьма перспективный план; по прошествии пятнадцати лет, необходимых для создания и выпуска второго семикнижия про юного Гарри, можно будет снова взять тайм-аут и приступить к работе над повествованием о его молодых годах. Затем художественно рассмотреть его волшебную зрелость; потом дойти до пожилого возраста – и остановиться на возрасте раннего Гендальфа, потому что к этому моменту автор, Джоан Роулинг, сама неизбежно ослабеет и не станет продолжать тяжелую работу.

Что, впрочем, не мешает продать права временному трудовому коллективу наемных писателей и под брендом «Джоан Роулинг» завершить когда-то начатое ею. Дедушка Поттер в окружении детей и внуков; внуки Поттеры учатся забавам юных магов; сказочная жизнь продолжается, и вопрос о том, умирают ли Поттеры, отпадет сам собой. Потому что все забудут о первоначальном посыле, и сюжет разбежится в таком количестве продолжений и вариаций (как разбежались диснеевские герои по индустриально-поточному пространству компании его несчастного имени), что никто больше не вспомнит о естественной хронологии.

Зато все будут помнить о главном. О том, что в жизни есть место сказке. Что из Лондона есть прямой поезд в академию реальной магии, что машины по-настоящему могут летать, а таинственный мир – вторгаться в пределы действительной жизни. Современный человек почти ни во что эдакое не верит, церковь уважает как важный ритуал, но не воспринимает как таинство; при этом ему обязательно нужно чувствовать, что невозможное возможно и что волшебники совсем рядом, в толпе таких же, как мы сами. Современный человек – полуязычник и мечтатель; чем прагматичней его интересы, тем мечтательнее отношение к политике. Которая кажется не инструментом рационального обустройства окружающего исторического пространства, но таинственным способом достижения счастья. И, что самое существенное, удержания его на долгие-долгие годы. Желательно – вообще навсегда.

Сегодняшнее поттерианство повсеместно, интернационально. Русские поттерианцы свято верят в то, что без собственных общественных усилий, переложив ответственность за настоящее и будущее на плечи особо доверенных лиц, в XXI веке можно – как в XV – жить-поживать и добра наживать. Что как-то оно так, само собой образуется и преобразуется; мы доживем свою жизнь по привычке, не интересуясь реальной политикой и охотно поглощая информационные сказки, а нашим детям все равно будет хорошо, и они станут конкурентными, впишутся в глобальную цивилизацию и станут платить нам достойную пенсию. Как? Странные вы люди. Вам же только что было внятно объяснено: как-то оно так, само собой.

Европейские поттерианцы полагают, что социальное государство вечно; что, если не хватит ресурсов, например, в Германии, можно будет быстренько собрать манатки и переместиться в Америку, где примут с распростертыми объятиями любого нового иждивенца. А не в Америку, так в Австралию. А не в Австралию, так еще куда-нибудь. Ведь сейчас принимают на равных не потому, что у нас за спиной мощные экономики, мучительно отстроенные дедами и отчасти отцами, а просто потому, что мы хорошие.

Американские последователи Поттера немножко приуныли во время Ирака, но теперь опять взорлили; им кажется, что вот она, волшебная палочка, в их сильных и добрых руках. Взмахнем – и поправим ошибки. Маленький Буш послал наших милых ребят к этим страшным арабам… нет, не арабам, неполиткорректно получается… а к этим противным саддамитам, от слова Саддам. А мы теперь в мгновение ока вернем ребят домой, в любимую Америку. В течение года. И что там с Ираком теперь будет – какая разница; гори он синим пламенем. До нас это пламя все равно не дойдет. Замрет на пороге. Как это было после Вьетнама. Подпалили почву – и ушли; а что там было с бедными вьетнамцами – кому какое дело. Ведь волшебная палочка избавляет не только от политической боли; она дарует счастье полного забвения. Не было ничего, не помним, до свидания. Точней, прощайте.

Биржевые игроки надеются на то, что государства научились (а они действительно чему-то такому научились) тихонько вмешиваться в процесс производства их частных денег; все теории перманентных кризов, все устойчивые графики глобальных коррекций полетели в тартарары; рынок должен обваливаться, а он растет; он обязан скорректироваться, а он все равно растет, растет, растет…

Больные верят, что будут найдены лекарства от всех болезней; и отчасти это подтверждается реальной практикой фармацевтических корпораций. Здоровые надеются, что всегда будут здоровы…

При этом если почитать, что пишут посреди царства благополучия публицисты и футурологи, то волосы встают дыбом. Америка чуть ли не под Гитлером. Европа во власти фанатиков. На рынках завтра будет катастрофа. Сознание начинает двоиться. Перестаешь понимать, на каком ты свете. То ли уже на том. В смысле, где Гарри Поттер. То ли даже не на этом. То есть там, где продаются в настоящих книжных магазинах книжки про славного Гарри. А где-то почти в аду. Может быть, пора сходить к врачу? Избавиться от мании сказочного величия – и сразу прописать лекарство от фобии действительной жизни? Мы ведь не в академии поттеровской магии и не в царстве темных сил. А там, где нас угораздило родиться. В обычном мире обычных людей. Чьи проблемы решаются трудом и чередой необходимых жертв. Но и не предполагают всеобщего взрыва.

Ни «Нашим», ни вашим

На неделе между 30 июля и 5 августа. – В Казахстане партия Назарбаева набрала больше 88 процентов голосов; больше в парламент не прошел никто. «Его пример – другим наука». – В России «Наши» заявили о намерении преобразоваться в партию. – Михаил Гуцериев срочно покинул пост главы «Русснефти», которой он же и владеет; позже он будет вынужден срочно эмигрировать в Лондон; вскоре внезапно погибнет его сын; завершается эпоха последнего внесистемного олигарха.

Усталые, но довольные «нашисты» вернулись домой и приготовились писать сочинение на тему «Как я провел лето».

А некоторые про Селигер уже написали. Правда, не сейчас, а чуть пораньше. И не «нашисты», а просто антифашисты. Но все равно художественно. Процитируем.

«Селигер – красивейшее озеро. Чудная природа! Прекрасные пляжи. Тишина. Замечательный воздух. На озере причудливые заливы и приливы. Красивые острова. На берегу густой лес. Прекрасная зелень отражается в воде, как в зеркале. Хорошо там!»

Как вы думаете, кто автор? Нет, не лидер «Наших» Якеменко. И не воронежская дива Зедемитькова, которая по всем раскладам и прогнозам должна была сменить его на посту первоверховного комиссара, но так и не сменила. Автор – начинающий албанский коммунист Энвер Ходжа. Только что закончилась война. Меняется устройство мира. Энвер собирается повести свою маленькую страну в направлении, заданном великим Советским Союзом, и учит бессмертный русский язык. Текст о красоте Селигера – диктант, написанный рукой товарища Энвера; ни одной ошибки, только одна помарка; оригинал хранится в Государственном архиве, город Тирана; нам его показали во время съемок фильма о Национальной библиотеке Албании. В России публикуется впервые. А за пределами России – зачем его публиковать?

Пройдут годы. Товарищ Ходжа научится у старших советских товарищей разного рода политической мудрости, наберется опыта интриг и руководства партией в условиях нарастающей классовой борьбы. Почувствует вкус к самостоятельности, задумается о несуверенности молодой албанской демократии; Селигер всегда способствовал подобным мыслям. В самом деле. То внешнее турецкое управление. То внешнее итальянское. То советское – и опять внешнее. Куда это годится? И когда Хрущев, смертельно обиженный на повзрослевшего коллегу, порвет отношения с Албанией, Энвер Ходжа создаст теорию опоры на собственные силы. Задолго до корейских идей чучхе.

Смысл теории в том, что никто Албании не поможет. Вокруг если не враги, то конкуренты, которые спят и видят, как бы прибрать к рукам великую природную ренту. Механизмом захвата может стать что угодно. Даже торговля. Не говоря о кредитах и займах. Поэтому Албания должна закрыться на замок, отказаться от торгового обмена (никакого импорта, только экспорт, в основном отличного албанского табаку), а советников, военных и экономических, пускать исключительно китайских. Более того, Энвер Ходжа отъединится от внешнего мира не только по горизонтали, но и по вертикали; он не захочет допустить внешнего управления со стороны неба, поделиться властью с каким-то там Богом. Поэтому Албания станет единственной страной в мире, где раз и навсегда запретят религию. Всякую. В любых формах. С апреля 1967-го по весну 1992-го церкви и мечети будут закрыты; в монастырях устроят конюшни.

Символом опоры на собственные силы станут оборонительные заграждения; остатки денег шли на их строительство. Когда вы едете сейчас по албанским дорогам, то повсюду видите бетонные бункеры, доты. Их около 900 000 на трехмиллионное население; они отсекают долины от гор и берег от моря: ни один десант, наземный или водный, не имел никаких шансов. По сигналу партии каждый албанец должен был явиться на сборный пункт и занять свое место в строю. Точнее, в ряду огневых точек. Все как один – не метафорически, а в самом что ни на есть натуралистическом смысле. Правда, нападать никто не собирался. Но создавая абсолютно, беспримесно суверенную демократию, о таких мелочах не думают. Думают – о другом.

Какая связь между Энвером Ходжой и Василием Якеменко? Да никакой. Кроме той, что один писал про Селигер, а другой его освоил. И полноценный тоталитаризм нам не грозит, и постмодернистская игра с понятиями – совсем не то же самое, что серьезное отношение к политической теории. Поколение Энвера от слов всегда переходило к делу: опора на собственные силы – значит опора; запрет – до конца; расстрел – без промедления. Поколение Якеменко от слов переходит к словам; одна дымовая завеса сменяет другую, и пока есть лишние деньги, которые можно тратить на выжигание реальных смыслов, игра будет продолжаться. Как только не станет денег, игра сама собой закончится.

Правда, кое-что и останется. Если проект создания молодежной партии после выборов 2008 года сам собой рассосется, останется несколько десятков тысяч циничных молодых людей, которым пообещали карьерный взлет, возгонку в состав новых элит, а выдали пшик. Молодые люди обиду не забудут. Правда, и отомстить не смогут. Просто кто-то сломается, а кто-то затаится. Если же проект будет осуществлен и обещания роста исполнятся, останется осадок у старших партийных товарищей. Из той же «Единой России». Хорошо поглаживать молодежь по головке, пока она отсечена от настоящей политики ролевыми играми; как только стайка молодых волков, имеющих огневое прикрытие с воздуха, ринется на освоенную старшими поляну, мало никому не покажется. Придется уходить с боями, покидать кормушки и насиженные места; борьба между своими, но разделенными поколенческим интересом, будет пожестче, нежели борьба с чужими. Никакому Каспарову не снилось то, что могут сделать с молодым конкурирующим пополнением нынешние руководители среднего звена. Причем сделать ласково, с улыбкой, любовно.

Впрочем, это не наше дело. Нам в этой сваре не участвовать. Пусть разберутся, как хотят. Наше дело – общая страна. В которой без веры и любви, без самоотверженного труда и самоотдачи ничего и никогда не переменится. Замена нелояльных циников на лояльных ничевоков разлагает общественную атмосферу, отравляет сознание нового поколения и, самое главное, ничего не дает на выходе. Никакого улучшения жизни – государства, общества и личности. Продолжается процесс бюрократического самопорождения пустоты; а Россия, прошу прощения за громкие слова, нуждается в другом. В спокойной работе по обустройству самобытного настоящего и созиданию суверенного будущего. С опорой на собственные силы. Но с полноценным соучастием в делах мира.

Кстати, никогда не замечали, что диктант и диктатор – слова однокоренные?

Союз Права Налево

На неделе между 6 и 12 августа. – На Украине началась затяжная предвыборная кампания. – На родину вернулись участники арктической экспедиции под руководством зампреда Госдумы единороссовца Артура Чилингарова; спустившись на четырехкилометровую глубину, чилингаровцы заявили, что подводная граница российского арктического шельфа простирается до полюса; Россия имеет право на несметные залежи полярных ископаемых; Канада заявила, что полюсом владеет исключительно она. – Борис Немцов дал матерное интервью журналу «GQ».

На этой неделе Центризбирком провел репетицию парламентских выборов. Условным партиям дали вымышленные имена, членов комиссии внесли в придуманные списки избирателей; сам глава избиркома Чуров блестяще сыграл роль забывчивого пенсионера, который оставил дома паспорт и пытается голосовать по удостоверению главы ЦИКа; Чурова отправили за паспортом домой, а когда он вернулся, выяснилось, что его фамилии в списках нет. Забыли. Очень жизненное и яркое мероприятие, удобное для телевидения, приятное для участников и полезное для Администрации Президента.

Мы тоже воспользуемся этой игровой ситуацией и скажем несколько упреждающих слов о лидерах легальной оппозиции. Упреждающих – потому что потом будет поздно. По осени придут морозы-холода; всё, что не «Единая Россия», подвергнется такой глубокой заморозке, что жесткой правды о врагах системы не скажешь: по обледенелым телам не бьют, могут расколоться, а соучаствовать в расколе и тем самым помогать единой партии ленинского типа никак не хочется. Так что будем брать своих либеральных товарищей по несчастью тепленькими, заранее, пока не опасно, в слабой надежде на то, что профилактические меры подействуют на них целительно.

Не так давно Борис Немцов объявил о готовности войти в первую тройку обновленного СПС; да, он собирался покинуть большую политику, сбросил сам себя, как партийный балласт, но люди эту жертву не приняли и просят снова войти в предвыборный пул. Никита Белых будет символизировать обновление правых, Владимир Рыжков (если в Кремле позволят его включить) – их готовность открываться сильным конкурентам, а Немцов – преемственность свободолюбивой линии в политике. В принципе – что возражать? Борис Ефимович мужчина умный и опытный; у него есть связи в регионах; раскручивать не нужно – узнаваем.

Но вот какое дело. Партия называется СПС. Лидер правых – по определению солиден и серьезен; да, остроумен, да, жизнелюбив, но ни в коем случае не пошл, ни под каким предлогом не склонен к бойкой клоунаде. А тут выходит журнал «GQ», в котором – журналистская удача! – вождь правых сил и боец капиталистического фронта сидит за одним ресторанным столиком с отвязной Ксенией Собчак и Ксенией Соколовой и говорит обо всем без утайки. Как говорил молодой Жириновский – до того, как смертельно устал, остепенился, поскучнел. О чем конкретно говорит? Привожу отдельные цитаты.

«Собчак. Ясно, вы любите тех, которые не кусаются. Что скажете про Ренату Литвинову?

Немцов. Рената – арийская женщина. Сексуальная мечта солдата Третьего рейха. Меня такие не заводят. Возможно, потому, что во мне течет еврейская кровь».

Это разминка; к середине разговор становится погорячее. Про телеведущую Катю Андрееву, у которой большие чувственные губы, что вызывает «кучу всяких фантазий» – и сожаление, что столь достойными губами она самозабвенно произносит «отцензурированную пропаганду». Про то, что певица Валерия вызывает сочувствие, но не влечение, хотя у нее и образ маленькой жалкой девочки в носочках («В смысле, е…у и плачу», – уточняет Немцов). И так далее, все в том же духе. В конце концов Борис Ефимович не выдерживает и спрашивает собеседниц: «Девочки… вы понимаете, что наш разговор является полной х…ней?»

Девочки, конечно, понимают. Но для того они на свете и живут, чтобы этим делом заниматься; они подловили политика, претендующего на серьезное к себе отношение, и превратили его в пустоту: «Правильно, тому, кто страну прое…ал, остается только х…ню придумывать». К девочкам претензий и вопросов нет. Вопросы есть к человеку, который хочет возглавить правых. Либералов. Западников. Повести их вперед, чтобы жить как в Европе. И при этом в предвыборный год не просто долго треплется с Собчак – тут уж дело вкуса, кому что, но треплется под диктофон – с выходом на статусные полосы сверхмодного журнала.

Что он получает в результате? Доверие молодых избирателей? Нисколько. Только веселую приязнь тусовки: свой парень, в доску, молодец. Тусовка вещь хорошая, но для политического действия решительно бессмысленная; она помогает выстраивать личные отношения и ровным счетом никак не влияет на выборы. На выборы влияет мнение тех, кто в тусовку не входит; тех, кто ждет внятных ответов на простые жизненные вопросы – как выжить малому бизнесу в тоталитарной бюрократии, как защитить собственность от всеядного государства, как создать независимую судебную власть, как обуздать чекистов; а светской х…ни он не ждет. У него нет на нее свободного времени. В глазах этого – главного – избирателя образ беззаботного плейбоя, елдыря и словоблуда стойко ассоциируется с бездельем, безответственностью, либеральной жириновщиной и, самое для Бориса Ефимовича страшное, с полной политической импотенцией. Потому что политический импотент – этот тот, кто не может защитить своего избирателя, отстоять его жизненные интересы. И сколько девушек он отымел в округе, никакого значения при этом не имеет.

Собственно, черному пиарщику сделан дорогой предвыборный подарок. Бери, выдергивай цитаты из контекста, развешивай билборды:

«Борис Немцов: Наш разговор является полной х…ней!» (Внизу приписка: «СПС обещает свободу».)

«Борис Немцов: Е…у и плачу!» (Внизу, большими буквами: «Правые любят Россию!»)

В суд не подашь, слова опубликованы; можно даже мелким шрифтом указать источник.

А в какой-нибудь крупной сверхлояльной газете можно обсудить уровень исторических знаний того, кто претендует на роль партийного лидера правых: «Когда начинался Карибский кризис на Кубе, Кеннеди е…ал Мерилин Монро. Люди из администрации президента ворвались к нему в кабинет и сказали: „Господин президент, Хрущев запускает ракету“. Тогда Кеннеди ненадолго встал с Мерилин и поговорил с Хрущевым. И Карибский кризис закончился». Дело не в пикантных выражениях. Дело не в образе мира, не в представлениях о мироустройстве (в каждой шутке есть доля шутки). Дело – в том, что Монро умерла в августе 1962-го. Снимки с самолета-шпиона поступили 16 октября. А кризис начался 22-го. И все это время, по версии Немцова, некрофил Кеннеди неустанно… не будем продолжать, уподобляться отмороженно-правым. А то еще сочтут отмороженно-левым.

Ребята. Опомнитесь, пока не поздно. Вправьте свои мозги на место, покажите нам, что они все еще у вас есть. И вспомните историю про Пэрис Хилтон. Сколько раз дедушка пытался объяснить непослушной девочке, что звание внучки полноценного миллиардера – это не столько право, сколько набор неприятных обязанностей. Половозрелая побрякушка из подворотни может себе позволить неизмеримо больше, чем упакованная бриллиантами представительница статусной семьи. Потому что семье скандалы наносят урон, снижают капитализацию, ослабляют положение в той части общества, где принимаются решения. Девочка никак не слушалась. Спала и смеялась. Смеялась и спала. То попадалась на оргии, то наркотики у нее отнимали, то она оказывалась в тюрьме. В конце концов дедушка не выдержал. И отменил завещание. Причем ладно бы лишил наследства только Пэрис; нет же, он вообще переписал все состояние благотворителям.

Шалила Пэрис. А денег лишились все. И мама, и папа, и братья, и сестры. За то, что не смогли или не пожелали ее обуздать.

Мораль тут какая. Остатки либерального наследства мотаете вы. А лишат его – нас. Обидно, честное слово. Придется вас обуздать.

Черногория, оставшаяся в белом

На неделе между 13 и 19 августа. – В Новгородской об-ласти подорван поезд «Невский экспресс».

Следуя принципу статусности новостей, надо бы сейчас писать о взрыве поезда «Невский экспресс». Размышлять о странностях сюжета, в котором экспозиция с кульминацией не сходится, а развязка была оглашена непосредственно после завязки. Глава Антитеррористического комитета Патрушев наутро после взрыва заявил, что комитет предвидел такой поворот событий и давно предпринимает меры по поддержанию особого порядка во время парламентских и президентских выборов; читай: контроль спецслужб за ходом выборов будет усилен. Это единственная четкая формулировка, от которой – сомневаться не приходится – никто ни на шаг не отступит. Все остальное глубоко сомнительно; версии безжалостно плывут.

Сначала террористы предстали расчетливыми, опытными взрывниками: заложили заряд приличной мощности, чтобы поезд свалился в реку, чему помешала огромная скорость состава; затем их стали изображать подростково-наивными самоделкиными, неумехами. И нетрудно догадаться почему. За новгородским взрывом мог стоять кто угодно, но предъявлять информационные улики некому; слишком долго электорат убеждали, что с профессиональным чеченским терроризмом давно уже покончено, враг побежден, Кадыров наше все; серьезного, солидного внутреннего сопротивления нет и быть не может, ибо жить мы стали лучше, жить мы стали веселее, и народ счастлив. Однако же кого-то надо предъявить раздраженному обществу; единственный правдоподобный претендент на роль коварного злодея – Радикал-Одиночка. Во-первых, он отморозок, симпатий не вызывает; во-вторых, про него – единственного из врагов порядка – телевидение говорило постоянно. И про Радикального Националиста, и про Радикального Левака. Все наши радикалы – дилетанты; устроенные ими взрывы были до сих пор ничтожны и по замыслу, и по исполнению (подпорченный памятник Николаю II…). Чтобы перевести стрелки на них, стрелочник должен делать вид, что теракт был подготовлен кое-как; приходится сочетать несочетаемое: рассказывать о жестоком, продуманном – и лишь чудом не осуществившемся – замысле, и тут же объяснять городу и миру, что бомбисты были неумехи.

Но все-таки о взрыве мы писать не будем. Потому что авторы колонок тоже люди. Как все, имеют право съездить в отпуск. Единственное их отличие от нормальных сограждан заключается в том, что и в отпуске они продолжают думать о политических смыслах, выискивая их всюду, даже в красотах природы и в подробностях курортного быта. Как рядовой Иванов, который на вопрос старшины: «О чем ты думаешь в строю?» – честно отвечал: «О бабах; я об них завсегда думаю».

Вокруг – Черногория, местечко Петровац, узкая полоска пляжа, плотно утрамбованная телами – старыми и молодыми, стройными и жирными; люди приехали сюда прогреться, просолиться на год вперед. Горы действительно темные, местами черные; у водной глади – скалистые; море сине-зеленое, прозрачное; красота. А то, что малость грязновато, и мусор, как в родимом Подмосковье, подброшен в каждую удобную расселину, так это один из последних следов коммунизма: почти везде, где красные правили долго, сохраняется привычка гадить на природе. Исключая Чехию, Восточную Германию и, может быть, Венгрию. И то с оговорками. Во всяком случае, в Черногории не грязней, чем в Хорватии, и значительно чище, чем в Албании, где прибрежные территории похожи на промышленные свалки. Домики в Монтенегро уютные, обустроенные; ресторанчики не очень дорогие и добротные; таким, наверное, был бы сейчас Крым, если бы Антанта не сдала его большевикам.

Но речь не об этом. Речь о прямых последствиях политического выбора. Мы – на территории, которая совсем недавно была вовлечена в полноценную войну; в государстве, которое отделилось от Сербии практически вчера; при этом Черногория уже – в еврозоне; границы с Хорватией, Боснией – вчерашними врагами – открыты настежь; на Белград ведет сквозной железнодорожный путь; книжки про Милошевича можно купить на развале, но ни малейшего желания сражаться за великую Сербию ни у кого нет.

Когда крошилась Югославия, каждый решал за себя, как действовать, какие цели отстаивать. Сербы решились на то, чего счастливо избежали россияне: попытались силой удержать рассохшуюся территорию. Черногорцы мягко уклонялись от сербской крутизны; участвовать в армейских операциях – участвовали, но совершенно не активничали и постепенно готовились соскочить с югославской иглы. Хорваты гордо воевали; словенцы тихо отползали в сторону; македонцы делали все, чтобы про них забыли; босняки, пережив подобие геноцида со стороны регулярной сербской армии, не удержались от расистской мести и под прикрытием международных сил изгнали сотни тысяч сербов из Краины. На что мировое сообщество охотно закрыло глаза.

Собственно, в 90-е годы на Балканах были опробованы все возможные варианты исторического поведения в условиях распада федерации. От милитаризма и насилия до подкупа и почти толстовского неучастия в делах общественного зла. Были обкатаны все схемы управления. От суверенной сербской демократии до македонского полуотказа от суверенитета в обмен на западные преференции. Что же мы видим теперь, на выходе из давней ситуации?

Суровая славянская битва за суверенную демократию приводит к изоляции от мира и при этом равно заканчивается сделкой с международным трибуналом; Россия, теряя свой международный авторитет, защищает Милошевича до последнего, а сербские власти спокойно выдают его Гааге; мы бьемся за статус Косова как настоящие герои, но еще немного – и наши белградские братья сдадут этот статус без боя, договорятся закулисно и оставят нас наедине с нашими принципами.

Двусмысленная хорватская игра по типу «ни нашим ни вашим» увенчалась двусмысленным же положением вещей; в туристическом отношении тут полный порядок, но евро так и не стал национальной валютой хорватов, они теряют на этом клиентуру. Однозначный македонский выбор в пользу «внешнего управления» тоже далеко не безупречен; если ты готов отдать все и сразу, то зачем тебя слишком долго уговаривать и улещивать? «„Все куплю“, – сказало злато. „Все возьму“, – сказал булат». Что же до Черногории, то она не виляла, как Хорватия; не нарывалась, как Сербия; не отдавалась, как Македония. Она вела себя как ласковое теля; теперь теля подросло и само готово кормить молочком народившихся собственных деток.

Мораль? Да никакой морали. Путь Черногории нам не подходит; мы слишком большие, слишком самостоятельные, чтобы сосать двух маток – если раскатаем губу, никакая матка не выдержит. Но и нам пригодилось бы гениальное черногорское правило: незачем растрачиваться в бессмысленном сопротивлении ходу вещей; нужна политика сбережения себя в настоящем ради участия в будущем.

Бог-пост

На неделе между 20 и 26 августа. – В мире разразился полномасштабный кризис ипотечного кредитования; россияне удивительно спокойно реагируют на новость, которая может обернуться мировой экономической катастрофой.

Седьмые годы, как правило, становятся кризисными для мировой экономики. Двадцать лет назад случился американский черный понедельник, когда индекс Доу-Джонса за одну торговую сессию обвалился на 23 процента. Десять лет назад произошло масштабное фондотрясение, за которым последовал азиатский спад и российский дефолт. Сейчас, в 2007-м, мы переживаем последствия тяжелейшего кризиса американской ипотечной системы, и не факт, что основные беды позади; как бы не случилась великая октябрьская капиталистическая революция: в октябре объявят данные о заложенных домах и невозвращенных кредитах, и тогда может тряхануть совсем уж сильно.

А может – и не тряхануть. И в этом весь фокус.

В нашем четко расчисленном и расписанном по графам мире нет и не может быть никаких предустановленных событий. Ни дурных, ни хороших. Мы точно знаем, что было в прошлом, и подчас готовы вести себя в соответствии с этим знанием в настоящем; но в действительности никто ничего гарантировать и предугадать не может. Да, в августе 2007-го десятилетний цикл кризисов на фондовых рынках снова подтвердился; значит ли это, что он стал закономерностью и уже сейчас надо готовиться к бедам 2017-го? Вовсе нет. Хуже того, любая попытка обсчитать судьбу и прописать ей правила хорошего (читай: закономерного) поведения с неизбежностью приведет нас к полной катастрофе. Это отлично понимал Пушкин; его герой по имени Германн, которого мой компьютер упорно пытается поправить в данную минуту на привычного Германа, с одним «н» на конце, надеется утроить, усемерить капитал, стать тузом, ради этого пугает старуху до смерти и получает от ее посмертной тени тайну трех карт. Старуха не обманывает: все три названные ею карты одна за другой срывают куш. Но в конце концов сам Германн случайно обдергивается, ставит по ошибке на даму; а дама его, как помнит всякий, убита. Закономерность удачи полностью подтверждена; при этом случай – откровенно торжествует.

Примерно так ведет себя современное человечество; оно хочет полностью обезопаситься от любых случайностей, гарантировать себе сегодняшнее состояние и неостановимый прогресс. Ради этого готово на смерть чужой старухи, общение с тенями забытых предков и отказ от любых идеалов.

Западная цивилизация продолжает говорить о безусловном принципе прав человека, о свободе как естественной основе жизни – и последовательно закрывает глаза на полное личностное бесправие там, где есть финансовый или армейский интерес. Будь то Китай с его невероятным ростом и невероятным же контролем за каждым. Будь то Россия с ее жестко подавленной информационной системой и тотальными приписками на выборах. (Многие считали, что приход иностранных совладельцев в состав российских медиахолдингов переменит ситуацию; не тут-то было, зона действия общественной репутации – Запад, а за его пределами свободолюбивые корпорации находятся как бы вне зоны действия сети.) И тем более тоталитарный Пакистан или фашизоидная Эстония – имею в виду не народ, а правящую элиту этой славной страны. Распространяется влияние спецслужб; по сантиметру, по миллиметру, но личные свободы неуклонно сдают позиции всеобщему контролю, оправданному жаждой безопасности. Отказавшись некогда от религиозных ценностей веры ради светских ценностей прав человека – во имя свободы, Запад медленно и постепенно, но все же начал жертвовать свободой и правами – ради контроля и безопасности.

Россия, напротив того, честно порицает правозащитные штучки, зато хвалит православные традиции. Даже министр иностранных дел Сергей Лавров сочиняет статью, где о нашей внешней политике пишет в терминах Уварова и Горчакова, а Нагорную проповедь приравнивает к вертикали мироздания. Но если отвлечься от слов и посмотреть непредвзято на дела, станет ясно, что православие тут решительно ни при чем. Независимо от личных воззрений наших вождей, которые не обсуждаем, потому что не наше дело разбираться с их бессмертными душами. При чем – лишь паталогический страх перед любыми переменами, поскольку они рискованны; налицо тотальное неверие в возможности России развиваться. Сохранить бы то, что есть… Любой ценой.

Ценой отказа от гражданских свобод. Ценой новой гонки вооружений – не соотнесенной с реальными военными потребностями и долгосрочными экономическими возможностями; «Булава» проносится над миром, стратегические бомбардировщики готовы подняться в воздух на боевое дежурство… Ценой всеобщей подмены понятий, ценной создания фантасмагорической картины мира, в которой против русского мира направлено все и такие мощные, грозные враги, как Грузия и Балтия, спят и видят, как бы захватить нас – и переправить в лапы вашингтонского обкома. Разумеется, как тут обойтись без новых опричников по имени «наши» (словцо терминологически возникло как раз в опричных грамотах эпохи Грозного царя). Они героически защитят нашу волю; а наша воля – ни во что не верить и усердно креститься, чтобы пронесло.

Разумеется, никакого греха в том, чтобы стелить соломку, отодвигать угрозы, управлять кризисами, – нет. Никто не обязан сладострастно отдаваться катастрофе; оно, пожалуй что, и вредно – с любой точки зрения, от церковной до медицинской. Но разменивать свою свободу, данную от Бога, – свободу развиваться, свободу иметь личные убеждения, свободу приумножать таланты, свободу жить за пределом кротовьей норы – на какие бы то ни было гарантии есть предательство. По отношению к Провидению. Если вы верующий. Или к судьбе. Если вы верите в то, что не верите. Запад, перестающий печься о праве личности и передающий системы управления погоновожатым, незаметно перестает быть Западом. Россия, забывающая о Царстве Небесном ради земного покоя и позволяющая вождям присваивать то, что принадлежит исключительно Богу, – тоже не вполне Россия. Русские церкви всегда были Бог-постами, постоянным напоминанием о том, что ничего окончательного на земле нет и быть не может: процесс творения – не завершился.

Но современный мир, что западный, что восточный, предпочел обустроить себя по принципу безумного чаепития; насвинячили, запачкали чашки и ложки – пересаживаемся к следующему прибору. Заранее зная, что когда-нибудь чистые тарелочки закончатся и мы зависнем над собственной грязной посудой. Но не в состоянии предугадать, в какой именно это момент случится.

…Так будет в октябре очередное сотрясение рынков или все-таки нет?

Зачем раскрыто дело Политковской?

На неделе между 27 августа и 2 сентября. – Генпрокуратура объявила о раскрытии убийства Политковской. – Министерство обороны уволило из Вооруженных сил начштаба космодрома Плесецк Константина Чмарова, который исполнял обязанности начальника космодрома в тот день, когда пьяные офицеры избили ногами и бляхами ремней рядовых Дзгоева и Синконена; последний от побоев умер.

Три дня назад генпрокурор товарищ Чайка сообщил президенту о раскрытии дела Политковской. Вчера объявлено о задержании подозреваемых, названы их имена, нарисована схема взаимного подчинения. Сегодня двоих обвиняемых уже отпустили – не хватило улик. И нас захлестнула волна комментариев. Причем захлестнула извне, что понятно. Внутри страны жанр комментария неуклонно уступает место жанру пересказа. Лучше с одобрительной, доброй интонацией, но можно и равнодушно. Главное, без лишних умствований. Западникам же умствовать пристало; они – стараются. Но общий смысл произнесенного на разные лады и в разных вариациях сводится к одной нехитрой мысли: Чайка намекнул на Березовского, а значит, дело не раскрыто, и вообще все это полная ерунда, ибо заказано Путиным в целях борьбы с ненавистным ему олигархом. Читайте «Дейли телеграф» и «Таймс», «Нью-Йорк таймс» и заявление «Репортеров без границ» – всюду примерно одно и то же.

Попробуем пойти другим путем. В полном соответствии с правилами, которым учат на первом курсе журналистского факультета. Отделяя факты от комментариев. Вопрос: что в заявлении товарища Чайки было комментарием? Ответ: а вот про Березовского – как главного заказчика – и было. Но что же при этом было фактом? То, что обвинения предъявлены а) чеченскому семейному клану, б) подполковнику ФСБ, в) оперативникам и г) милицейскому борцу с этнической организованной преступностью, который успел убежать.

Достаточно всмотреться в этот список непредвзято, чтобы понять: не комментарий важен. А важен набор предъявленных обществу ролей. Даже если какие-то персоналии в списке арестованных и подозреваемых изменятся, даже если выяснится, что кого-то из них притянули к делу напрасно, а нужно было притянуть других – все равно: сам состав преступной группы очевиден и говорит о многом. Он говорит о том, что чеченские исполнители действовали не сами по себе, а под чутким руководством великодержавных чекистов и милицейских; что изначальное решение или, по крайней мере, оперативные планы разрабатывались и координировались людьми в погонах; что система не осталась в стороне от черной работы. Смыслом которой было не убийство конкретного человека и не месть за публикации, а уничтожение символа. Символа свободной оппозиционной журналистики. Символа, который так важен для Запада – и почти безразличен для большинства россиян. Хорошо это говорит о россиянах или плохо, но факт остается фактом: за пределами узкого правозащитного круга и обидчивых властных элит Политковская была известна мало; имя слышали, чем занимается – не интересовались.

Когда понимаешь это, становится ясным, насколько условна, наивна и (или) формальна фраза прокурора про то, что за убийством Политковской стоят те силы, которые хотели бы разрушить стабильность, вернуться к олигархической дикости и проч. Вернуться, может статься, и хотели б, но точно что ни на какую дестабилизацию они не рассчитывали и рассчитывать не могли. Смерть Политковской должна была подействовать на заграницу, там поднять волну возмущения и оставить по себе полный штиль в российской общественной атмосфере. Равно как последовавшая за нею гибель Литвиненко. Если бы, не дай бог, удалось покушение на Гайдара в Ирландии, той же осенью 2006 года, цепочка окончательно замкнулась бы; мир был бы поставлен перед фактом: российские спецслужбы руками несистемных негодяев, будь то кадыровцы или березовцы, ведут необъявленную войну против цивилизованного мира. И Путин оказался бы окончательно под колпаком.

Кто в этом мог быть заинтересован? (От фактов, описав круг, окончательно возвращаемся в сферу зыбких комментариев.) Во-первых, те внутри страны, кто хочет сохранения статус-кво любой ценой. И не желает допустить рискованных перемен. Во-вторых, те за ее пределами, кто понимает: если режим потеряет главное свое преимущество, незыблемую личную легитимность первого лица, он начнет постепенно трещать по швам. Вот вам две прорези в сочинском фотоплакате на тему преемственность власти; сами решайте, кто готов вставить в эти прорези свои приятные физиономии. И нужно понимать, что эти люди, эти силы умеют договариваться между собой, даже если друг друга люто ненавидят и готовы до и после договора вести войну на взаимное уничтожение. Так что неуместна ирония газеты «Индепендент» насчет того, что «если поверить заявлениям Чайки, значит, сотрудники российских спецслужб находятся в подчинении у Березовского»; в подчинении не в подчинении, а если нужно будет перемигнуться – перемигнутся.

Возвращаемся к фактам. Как бы ни был впоследствии использован сюжет с делом Политковской, как бы ни меняли местами фигурантов и заказчиков, как бы ни сопровождали следственные действия дымовой завесой, произошло нечто важное. То, что не произошло (пока) с делом Кавтуна и Лугового. А именно: с очевидной санкции верховной власти прокуратура должна была наглядно предъявить состав убийственной бригады, из которого сам собой проистекает вывод о серьезности борьбы, идущей внутри России. Даже если эта борьба отчасти направляется извне. Кажется, эта, говоря милицейско-уголовным языком, «предъява» и была главной целью встречи Чайки с президентом. Во время которой ритуально присутствовал Патрушев, обозначая собою покорную готовность спецслужб избавляться от «оборотней».

Городу и миру лишний раз напомнили, кто в доме хозяин и кто будет принимать последние решения. Не ФСБ. Не Березовский. Не Кадыров (который, вообще говоря, в Москве не может действовать по своему усмотрению, без прямого приказа; если его люди попробуют хозяйничать за пределами жестко обозначенной территории, ему не поздоровится, и он это отлично понимает.) А сами знаете кто.

Посмотрим, согласятся ли с этим «город и мир». В прошлом году убийствам Козлова, Политковской и Литвиненко предшествовала череда отставок в самой сердцевине силовых структур. Как-то не хочется додумывать эту мысль до конца.

Пришли за книжками

На неделе между 3 и 9 сентября. – Открытие Московской книжной ярмарки. – Смерть Лучано Паваротти.

Чуть позже я скажу про московскую книжную ярмарку; обязательно. Но сначала все же о другом. Потому что главное культурное событие сегодняшнего дня – вовсе не книжное; хотя, как ни странно, к судьбе книги в современном мире имеющее самое прямое отношение. Умер Лучано Паваротти. Завершилась целая эпоха музыкального искусства, символом которой он стал. Это была эпоха превращения, даже – прошу прощения за дурное технократическое слово – конвертации высокого искусства в массовый продукт, индустриализация культурного бутика.

Никто и никогда не сомневался в том, что Паваротти – по-настоящему великий певец, никто и никогда не испытывал иллюзий насчет того, что он – олицетворение классики, ставшей попсой. И это был не только индивидуальный выбор Паваротти, это был соблазн большой истории, на который можно было не поддаться – и уйти в глухую медийную тень, в прекрасное гетто для продвинутого меньшинства, где все свои, где творческий покой, где дух царит над материей. Но где нет соприкосновения с мощным потоком жизни, уносящимся вдаль. А можно было поддаться этому соблазну. Получить в свое распоряжение стадионы. Любовь широких народных масс и узких слоев шоуменов с их миллиардными оборотами. Возможность петь до старости, экономя голос и не вдаваясь в глубинные подробности музыкальных смыслов. Порождать десятки собственных клонов, которым в мире нетронутого высокого искусства было бы заведомо отказано в уважении; оказываться в одном ряду с талантливыми недоучками вроде Баскова. Но – сохранять у человечества иллюзию важности серьезного искусства. Напоминать о том, что есть нечто, выходящее за рамки гуттаперчевой Бритни Спирс и целлулоидной Памелы Андерсон. Хотя и быть с ними как бы в одном ряду.

Эта эпоха была порождена тотальным торжеством телевизора над человеческой историей. Став всеобщим средством сообщения, поглотив все информационные потоки, растворив в себе ход мировой политики и устройство частной человеческой жизни, телевидение претендовало на роль светского демиурга. Творца основ. Законодателя устоев. Оно мощно отодвинуло на обочину все, с чем не умело работать, и предложило считаться только с тем, что ему выгодно и удобно. Выгодно и удобно ему, чтобы его одномоментно смотрели миллионы, а во время чемпионатов мира по футболу – миллиарды. На поверхности оказались – даже если не брать политику – все буффонные, бурные проявления культуры. Не кино как таковое, а кинофестиваль, где бродят праздные толпы и мелькают кумиры. Не театр как таковой, а театральный марафон, который можно показывать не спектаклями, а уличными шествиями. Все малые сообщества людей культуры были подвергнуты молчаливому остракизму и приговорены к званию маргиналов; все крупные объединения охвачены и окучены.

Поколение Паваротти (а ему в этом году – семьдесят один) как раз и оказалось на переломе исторических путей культуры. Перед очень нехорошим выбором: налево пойдешь – тебя потеряет публика, направо пойдешь – потеряешь себя сам. Он в молодости шел по одной дороге; как следует стерев голос, пошел по другой. Таков был его компромисс с этой непонятной жизнью, такова была сделка с цивилизацией; не знаю, осознанная или нет, во всяком случае – совершенная и оформленная по всем правилам медийной вселенной.

Но вот в последние годы что-то начало незаметно, исподволь меняться. Стремление к стадионам, какое было у постаревшей тройки теноров, сохранилось; куда же ему деться, если деньги платят. Но такого буйного восторга при мысли о полуфутбольной славе крупные певцы нового поколения, кажется, уже не испытывают. Да и деньги за качественное, утонченное, глубокое, без дураков – и не для дураков – исполнение стали платить сопоставимые. Смотрим вокруг, убеждаемся, что и телевидение готовится к тяжелым для себя переменам; передача сигнала благодаря цифре и Интернету становится настолько дешевым и общедоступным делом, что в ближайшее время число телеканалов возрастет кратно, а значит, каждый из них будет бороться не за всех зрителей сразу, а только за своих, единых и неделимых. Пускай и не столь многочисленных.

Если раньше задача любого телевизионного деятеля состояла в том, чтобы захватить как можно большее число людей одномоментно, а значит, стереть вкусовые, образовательные, иные прочие различия, то теперь назревает задача противоположного свойства: охватить целиком, полностью, без остатка ту или иную конкретную аудиторию. Например, православных. Или, напротив, вольнолюбивых геев с добропорядочными лесбиянками. Или экономически грамотное меньшинство населения. Или же любителей истории. Или – путешествий. Или – науки. Или музеев. Отдельно художественных, отдельно усадебных, отдельно краеведческих. Или – конкретного вида спорта. Массовые, всеохватные телеканалы никуда не денутся. Они будут по-прежнему напоминать салат оливье: много разных ингредиентов, соединенных рекламным майонезом. Но у них не останется иного выбора, как идти по пути все большего опопсовения, площадной культуры массовых зрелищ. Без Паваротти. И даже, боюсь, без Николая Баскова, самоварно-золотого голоса России. Скорее с Кристиной Агилерой. Потому что Бритни Спирс чересчур сложна. А дробные аудитории с их разнородными запросами будут обслуживать малые каналы. Для любителей чтения. Для русских математиков, преподающих в американских университетах. Для поклонников зауми.

Маятник пошел в обратную сторону. У этого процесса есть колоссальные издержки; раскалывается единый информационный мир, исчезает эффект общего присутствия в глобальном медийном пространстве. Но есть и преимущества. Например, необязательно идти на стадион, чтобы тебя услышали. Если ты не футболист, а певец. Не хоккеист, а писатель. Малым культурным сообществам будет возвращено право на полноценное телевизионное обслуживание; занятия таким скромным делом, например, как писательство, снова станут чем-то значимым и общественно важным. А встреча с литератором будет не собранием маргиналов, а серьезным событием. Потому что аудитория в 100, 300, еще лучше в 350 человек перестанет казаться малозначащим фактом. Сколько там влезало людей в аудиторию великого Политехнического?..

Вот мы и добрались до Московской книжной ярмарки. Там недаром такое столпотворение. Там недаром – молодые красивые лица. Туда не случайно приходят успешные люди. Точка притяжения общественной энергии уже начала смещаться. Мы это пока не осознали. Но уже ощутили. Так что приятно вам почитать.

До свиданья, наш ласковый Миша

На неделе между 10 и 16 сентября. – В среду Михаил Фрадков подал прошение об отставке. Прошение с благодарностью принято. Преемником Фрадкова стал Зубков; кто такой Зубков, в момент назначения практически никто не знал.

Обозреватель может планировать что угодно. Рассказ о полном безобразии, в которое переродился конкурс на лучший памятник Борису Ельцину. Или, напротив того, похвальное слово лицейскому директору Евгению Ямбургу, который возле своей школы на юго-западе Москвы открыл отличный памятник Булату Окуджаве. Но политическая жизнь вторгается в эти планы – и мощно разрушает их. Хотя, наверное, и Ельцина, и Окуджаву мы сегодня еще помянем. Но в другой связи.

О необходимости и неизбежности отставки Михаила Фрадкова говорили все. И с нетерпением поглядывали на часы: доколе? Выборы вот-вот начнутся, раскручивать преемника – дело непростое, даже если он известен; Путину на завоевание широких народных масс когда-то дали время с августа по декабрь и с декабря по март, а сейчас уже сентябрь. Комментарии политических аналитиков напоминали брокерские ставки. Медведеву не повезло, на него почти никто не ставил, Иванов ходил в безусловных фаворитах, кому-то казалось, что будет Нарышкин, – но и те, и другие, и третьи, отойдя подальше от телекамер и микрофонов, с тоской говорили: но это же Путин. В прошлый раз гадали-гадали, кто будет премьером, и никто, ни один пикейный жилет на назвал тогда фамилии Фрадкова. Как бы и на этот раз история не повторилась…

История – повторилась. И шквал ученых объяснений, который вчера посыпался из Интернета, сегодня заполнил газеты, а завтра-послезавтра, после ответственных согласований с верховными идеологами процесса, обязательно проникнет на ТВ, не в состоянии прикрыть собою ступор, в который впали политологи. Приближенные к Кремлю. Или равноудаленные от него. Неважно. Назначение товарища Зубкова, 65 лет от роду, в прошлом директора совхоза, потом секретаря по сельскому хозяйству Ленинградского обкома, потом прогрессивного заместителя у заместителя (Путин был вице-мэром, а Зубков ему помогал), а теперь финансового разведчика и несостоявшегося сенатора от Омска, не подлежит интерпретации. Если мыслить в привычных схемах.

Значит ли это, что Иванову, Медведеву, Нарышкину (Якунину, Сечину, Собянину…) дан безусловный отбой? Возможно, да. А быть может, и нет. Неровен час, поломается ельцинская модель передачи власти, и слово «премьер» утратит смысловую связь со словом «преемник»; преемника могут пустить по партийной линии, а то и вовсе объявить в 23 часа 55 минут последнего дня подачи заявок на участие в президентских выборах. Правда, непонятно тогда, зачем было менять шило на мыло и чем ласковый ничевок Фрадков был хуже сурового имярека Зубкова. Михаил Ефимович мог спокойно посидеть до громокипящей победы «Единой России» 2 декабря с. г., поздравить Грызлова с конституционным большинством – и беспечно дождаться марта. Никакой личной неприязни к нему наш народ не испытывал; более того, брежневский стилек, умело обыгранный Фрадковым, даже был симпатичен и прекрасно оттенял андроповские склонности реального вождя.

Значит ли это, с другой стороны, что Путин все-таки решил серьезного преемника на трон не сажать, а в той или иной форме досрочно пойти на третий президентский срок? Слабый, ибо неизвестный, не имеющий самостоятельной опоры в элитах премьер – отличный повод сговориться о его избрании посредством административного ресурса и затем – о досрочной отставке. С естественно вытекающими последствиями. А если и не о досрочной, то все равно: через четыре годика Зубкову праздновать семидесятилетие, на второй срок вряд ли покусится. Может быть. Но может быть, и нет. Потому что ласковый т. Фрадков, практически ровесник т. Зубкова, политического веса не имеющий, да к тому ж по отчеству Ефимович, был столь же безопасен и сговорчив; и взял бы корону, и отдал бы ее с одинаковой готовностью и охотой.

Значит ли все это, наконец, что Зубков действительно способен быть преемником? Что старый конь глубоко не вспашет, но и борозды не испортит? А кто его знает. Мы точно знаем про него одно: что он арбатский, ибо родился в поселке Арбат; что он свердловский, потому что, как Ельцин, происходит из Свердловской области; и что он питерский, как Путин, который был его начальником по Смольному. Хороший ряд, приемлемый. Все остальное – смутно.

Ясно только, что городу и миру предложена китайская головоломка. Ажурный шар, вписанный в ажурный шар, в который вписан еще один ажурный шар, все это из цельной кости, и непонятно, как попало внутрь. Наблюдатели, второстепенные участники процесса, конкуренты, враги и друзья, иностранцы и своеродные столпились над этими шарами и гадают: эка невидаль! а что бы это значило? Тем временем неслышными шагами за их спинами проходит тот единственный, кто понимает, что происходит в реальности и есть ли в ажурной системе какой-то специальный смысл или нет вообще никакого смысла, кроме выигрыша времени и возможности уйти непобежденным.

Когда-то так, непобежденным, ушел из Кремля Борис Николаевич Ельцин. Но его коронные приемы были совершенно иными. Дерзкая смена решений, мгновенный пересмотр позиций, непредсказуемость льва, залегшего в засаду. У новой эпохи – новый стиль. Не львиный, а лисий. Махнем хвостиком влево, двинемся вправо. А вы, пожалуйста, бегите по ложному следу. Или стойте над ажурными шарами. Или пробивайтесь сквозь дымовую завесу, за которой еще одна дымовая завеса и еще одна, за которой, увы, пустота. Те, кого мучительно искали, давно уже не здесь. Единственное, что можно сказать со всей определенностью: на излете второго срока и в преддверии неведомого третьего нам опять показали, кто в доме хозяин. Показали – блестяще, по-своему безупречно. Вопрос о том, что происходит с домом, стоит ли он на твердом фундаменте или на песке; кому будут переданы ключи и будут ли они переданы; полны ли подвалы или там покати ажурным шаром; на какой именно год будет назначен капитальный ремонт и кто конкретно оплатит смету – вопрос этот излишен, ибо не имеет ответа. Смысл движения в самом движении; вектор движения – очевиден.

Что же до обещанного Булата Окуджавы, то как бы мы ни усмехались над сентиментальным и малость подростковым пафосом иных его песен, кое-что придется в памяти и обновить. Например, припев, знакомый с детства: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке».

Изделие номер два

На неделе между 17 и 23 сентября. – Общество с недоумением наблюдает за Зубковым, который неуверенно сказал, что, может быть, пойдет и в президенты – если добьется успехов на новом посту. Министр обороны Сердюков, оказавшийся зятем нового премьера и полупреемника, подал в отставку.

Как и следовало ожидать, верховный игрок переиграл всех. На то он и верховный. На его сокровенные планы никто не покушается, ибо эти планы неизвестны; никто не обсуждает судьбу страны на новом историческом повороте, никто не дискутирует о том, какой будет политика после ухода вождя; все увлеченно, с жаром говорят о пустяках. Войдет ли в новое правительство Зурабов? Выйдет ли Греф? А на кого похож месье Зубкофф – не на Воротникова ли? И что теперь будет с зятем Межуевым, то есть экс-министром обороны Сердюковым, который так нерасчетливо женился на дочке Зубкова и пал добровольной жертвой родственных связей…

Сердюкова немного жалко. Если первоверховный игрок не совершит красивый жест, не скажет ему: э, послушай, оставайся! – можно сказать, что дяденьке сломали карьеру ни на чем и низачем. Никто не может ясно сказать, перешагнет ли новое правительство мартовский рубеж 2008 года; скорее всего, нет; судя по множеству признаков, как первичных, так и глубоко вторичных, это не устойчивый кабинет, а средство коллективного предохранения. Предохранения – кого? Истинных, реальных кандидатов, исчезнувших в этой дымовой завесе и разом ставших недоступными для критики, защищенными от дополнительных интриг и полностью свободными от роковой ответственности за сложности переходного времени. Зачем же выбивать Сердюкова навылет, если все равно правительство заменят после марта? И родственных связей с главой кабинета более не будет? В общем, пострадал человек. Страдание, конечно, очищает. Но приносит с собой глубокую бессонницу и стрессы.

Впрочем, игра нынче пошла такая, что и Зубков может остаться в дамках. Даже если этого сначала не планировали. Потому что – почему бы нет? Все возможно. Если, как заметил один остроумец, вы собрали всех на партию в шашки, а стали играть в расшибалочку. Помните в детстве сражения в Чапаева? Пуляешь шашечками по доске, до первого невылета, потом в тебя пуляют; красота! И никогда заранее не знаешь, кто вылетит, а кто останется. Тут действуют законы посильнее логики. Тут, братцы вы мои, судьба.

Собственно, иронизировать можно сколько угодно, однако это совершенно бесполезно. И не дает ответа на ключевой вопрос гражданского сознания: а я-то, собственно, тут при чем?

Если мы по-прежнему внутри демократического мира, пускай со всеми возможными отклонениями и суверенностями, то потенциальный избиратель не любит, чтоб ему дурили голову. Ему, избирателю, хочется, чтобы власть ощущала свою зависимость от мнения народного, давала отчет в происходящем, отчитывалась в замыслах, избегала роковых шагов и время от времени, в срок, оговоренный конституцией, выставляла себя на тендер. Купите, пожалуйста, милые соотечественники; я хороший товар, не прогнивший; еще сгожусь. Но чтобы рядом, в соседнем торговом ряду, стояла деятельная оппозиция, не показная, настоящая; подпрыгивала бы и кричала: нет, я! нет, я! я свежее. И не издевательским голосом Жириновского, не фальцетом, а как-нибудь солидно, без прикола.

Нельзя сказать, чтобы наша власть от мнения народного решительно открещивалась; нет, она это мнение ценит и делает все, чтобы оно совпадало с ее собственным мнением. Но в том и дело, что из двух равновеликих возможностей – постепенно развивать гражданскую активность, выводя страну из политического полусна, или всячески гасить любые проявления самостоятельности, искусственно поддерживая внутренний общественный застой, без оговорок выбрана вторая. Информационное поле окучено, прополото и сжато; административный ресурс отстроен и зажат в железные тиски; зачистка партий превратилась в хирургический процесс соскабливания остатков живой ткани; возможности малейшей альтернативы (позиция «против всех») закрыты, чтобы погасить остатки интереса к выборам у тех, кто не готов подчиняться правилам суверенной матрицы. И создан своеобразный площадной постмодернизм; постмодернизм для широких народных масс. Никакие смысловые знаки вообще не имеют значения; значение имеет только желудок. А реальная политика сведена до уровня рефлекса; нужно демонстрировать демократические навыки – продемонстрируем, проведем голосования; нужно предъявить стране и миру перемены – сменим правительство, предъявим сурового дядю Зубкова, напомним об андроповской харизме. Не для того, чтобы определить направление дальнейшего пути. А для того, чтобы совершить некие пассы, из которых не проистекает ничего.

Хорошо. Допустим, мы склоняемся к монархии. Где гражданин не выборщик, а подданный. Но в монархическом (точней, самодержавном) устройстве государственной жизни есть своя железная логика; нравится она кому-то или не нравится, но суеты и публичных обманок вроде фальш-правительства, зиц-председательства она не предполагает. Если во главе страны стоит самодержец, то кого и зачем он должен прикрывать? От кого таиться за ложными, обманными, декоративными приемами? На такой сомнительный шаг государя может толкнуть исключительно личная склонность к юродству; вот наш общенародный любимец Иван Васильевич Грозный – тот мог посадить на трон Симеона Бекбулатовича, политического предшественника т. Зубкова, писать ему слезные письма, именуя себя Ивашкой. Но не для того, чтобы прикрыть от бояр и народа настоящего преемника. А для того, чтобы… не знаю для чего. Историки теряются в догадках. Скажем, для того, чтобы скоморошески продемонстрировать свою абсолютную власть. Власть поставить над собой другую власть. Само по себе разумеется, что временную.

Но ведь то, что мы наблюдаем сейчас, – не юродство. Это смутный шлейф демократических процедур, обессмысленных монархической ситуацией. Это абсолютизм, лишенный абсолютности и вынужденный прибегать к театральным приемам ради поддержания реноме, которое никого в действительности не волнует. Кажется, можно ставить диагноз. Мы попали в политическое зазеркалье. Здесь не действуют никакие твердые правила. Здесь совершается безумное чаепитие. Вопрос к самим себе: что делать? Принимать как данность и ждать развязки? Или все же идти на предстоящие выборы и упрямо, рискуя проиграть, голосовать за тех, кто хотя бы по минимуму готов продолжать иную, демократическую традицию? (По мне такая партия одна, из трех букв, первая С, вторая П, а третья сами догадайтесь.) Есть мнение, что нужно переждать; его все чаще высказывают образованные люди. По-моему, оно ошибочно. Потому что в этом смысле нас посчитали; нам создали условия, в которых проще всего отказаться от выбора и добровольно самоустраниться. Наоборот, нужно идти в декабре к избирательным урнам и упрямо, стоически выражать свое политическое мнение. Не капризничая. Не ожидая слишком много от тех, кому доверяем свой голос. Но сохраняя себе право на будущее. Потому что настоящее себя окончательно исчерпало.

Недоверительное управление

На неделе между 24 и 30 сентября. – Отставка Сердюкова отклонена. – В правительстве сменилось всего три министра. – Андрей Луговой заявил, что пойдет в парламент – вторым по спискам Жириновского; бывший второй, Митрофанов, подался в «Справедливую Россию».

Любой публицист обычно страдает скрытым параноидальным комплексом; он только тем и занимается, что всем стремится навязать свою точку зрения. Ходит за читателем, слушателем, зрителем, дергает его за фалды, крутит пуговицу, дышит в лицо: не-не, погоди, не отворачивайся, а знаешь ли ты, что…

Странно ловить себя на чувстве, что паранойя побеждена шизофренией. И твое сознание двоится. Вместо того чтобы мучить адресата навязчивой идеей, ты сидишь в уголке растерянно и думаешь: с одной стороны, с другой стороны… но ведь эти стороны не совмещаются?[12]

В начале нынешней недели мы узнали состав нового российского правительства. В очередной раз подивились умению власти наводить тень на плетень. Ругался-ругался т. Зубков на административную реформу, грозился-грозился перестроить структуру кабинета – и что же он перестроил? Еще один вице-премьер, два комитета и перераспределение финансовых полномочий между министерствами. Все это обычные технические донастройки, их запросто можно было произвести в рамках фрадковской недовертикали. При этом сами донастройки производят очень хорошее впечатление.

То, что Кудрин усилился, позволяет надеяться на то, что сезам не откроется депутатам. Ни перед выборами, ни во время оных, ни после. Кудрин денег не даст. И страну не раздует от мгновенной финансовой водянки. После которой столь же быстро наступает смерть.

Герман Греф, что называется, ушел по бизнесам; это тоже неплохо. При всем либеральном к нему уважении. Герман Оскарович давно устал от государевой службы; амбиции не позволили бы ему смириться с потерей контроля за инвестфондом в пользу министерства регионального развития. А Эльвира Набиуллина, во-первых, ничем не хуже – как талантливый администратор, масштабно мыслящий экономист. Во-вторых же, по-женски сдержана; больше не будет ежевесенних прошений о немедленной отставке; имперский размах министерства уступит место внятному управлению обозримым пределом.

Татьяна Голикова хороша и вне параллелей с Зурабовым; если же сравнить, что ждет социальное развитие при ней – с переделом страхования при нем… и не будем даже сравнивать. Человек с умом и сердцем всегда лучше человека с одним только умом. Особенно на ключевой политической должности. А министерство социального развития и медицины в патриархальной стране по имени Россия таковым является по определению. И если этого властители не понимают, им же хуже.

Дмитрий Казак, возвращенный из южной ссылки, внушает некие надежды. Нет, не на то, о чем подумал либерал. А на то, что в центре политических борений появился новый мощный противовес. Силовики ненавидят Козака; Козак ненавидит силовиков; то, что он позволял себе вслух говорить об Устинове, сравнится разве только с тем, что Устинов позволял себе вслух говорить о нем. Вот и хорошо, вот и ладненько. Тем более что козаковское министерство усилено многократно; это не жалкое позорище бывшего губернатора Яковлева, не тот позорный министерский столб, к которому Яковлев был публично привязан, чтоб жил и помнил, какие следы за ним тянутся и чем эти следы пахнут. Козак по своему чиновному весу стал административным олигархом, что хороший знак.

Это правительство, в котором перевес получили умеренные экономические реформаторы, без революционных закидонов и бюрократической привычки дрожать за кресло, а значит, ничего не делать. Тут нужно было бы сказать «правительство Зубкова»; язык не поворачивается. Потому что когда переводишь взгляд с министров на их председателя, все начинает плыть и параноидальный приступ проповедничества уступает место шизофренической исповеди на два голоса. Как в ночной сцене «Властелина колец», когда раздвоившийся Горлум ругается сам с собой.

Телевизор – то ли совершенно бесстрастно, то ли с умилением по разнарядке – показывает нам знакомые картинки. Грозный премьер отсылает товарища такого-то на Сахалин, покамест деньги не придут по назначению. Вызывает на ковер якутского начальника и приказывает утром быть в столице, как будто личное присутствие в Москве меняет что-нибудь в сравнении с селекторным совещанием. Лично контролирует надои в Пензе и сентиментально вспоминает, что в его совхозе еще при советской власти надаивали по семь тысяч литров на корову против пяти рекордных в нынешних условиях.

А дальше и вовсе происходит проекция известного сериала про Леонида Ильича Брежнева на современную жизнь. Если кто не помнит, в недавнем кино Леонид Ильич неожиданно сворачивает в поселковый магазин, покупает местной колбасы и в ужасе зовет премьера Тихонова, семидесятипятилетнего сопляка: ты чем народ кормишь? А в новостном сюжете т. Зубков столь же неожиданно забредает в лавку, лично приобретает кулечек конфет и дарит деткам в детском доме. Мало того, он интервьюирует старушек на продуктовом рынке: правильные ли цены сегодня, не снижены ли по случаю его великодержавного приезда? Снижены, батюшка, снижены – радостно закладывают директора рынка старушки. И вот, как Брежнев Тихонова, т. Зубков жучит директора рынка, объясняя ему всю неправильность происходящего. Правда, Брежнев все-таки ниже премьера не опускался; т. Зубков демократичнее. Если он решил таким образом, контрольно-закупочным, управлять российской экономикой, то впереди нас ждет беседа главы кабинета с продавцом универмага, детсадовской нянечкой и, возможно, представителем профсоюза уборщиц.

Мы долго играли в безобидную постмодернистскую игру под названием «советские знаки с отсутствующим значением». Советские вожди сошли с экрана и стали частью нашей политической жизни. Когда т. Зубков (у которого наверняка множество человеческих достоинств и который, судя по всему, ухитрился в коррупционной системе остаться честным и небогатым) сидит среди своих молодых коллег, кажется, что ты смотришь комбинированные съемки. Помните, у того же Парфенова в «Намедни – наша эра»? Щелк-щелк-щелк, и фотография из газеты «Правда» превращается в коллаж, на котором Леонида Геннадиевича приобнимает Леонид Ильич.

Как можно совместить деятельность продвинутого правительства – с традициями партхозактива? Современный образ экономического управленца – с симулякром брежневской поры? Или нам опять начнут объяснять (как это было с гимном, обращением «товарищ» в армии, а потом и с краснознаменным Фрадковым), что никакого совмещения не происходит? Ибо старые символы – всего лишь спецоперация по прикрытию серьезных преобразований жизни. Так сказать, недоверительное управление страной, не дозревшей до полного к себе уважения. Зубков – опиум для народа, а реальные реформы случатся под общим наркозом. Может быть, намерения и такие. Но почему-то раз от раза наркоз становится сильнее, бьет по мозгам гораздо жестче. И все ближе критический момент, когда из-под наркоза в обновленную жизнь уже не вынырнешь. Называется – состояние комы.

…Пожалуйста, не вынуждайте обозревателя становиться шизофреником. Паранойя, она как-то привычнее.

Памяти упущенного шанса

На неделе между 1 и 7 октября. – Дом Пашкова наконец-то открыт; читатели Ленинки с тревогой ожидают очередного переезда отдела рукописей. – На съезде «Единой России» в ответ на слезные просьбы инвалидов, трудящихся и профессоров Путин согласился возглавить список партии на выборах в Госдуму и не исключил, что может стать премьером – после исчерпания президентского мандата. При условии, что «Единая Россия» победит как следует, а президентом станет ответственный и современный человек. – Интеллектуалы поминали 85-летие «философского парохода».

Не у меня одного, у многих наблюдателей картинка недавнего партийного форума наложилась на личные воспоминания о XXVI съезде КПСС и на то, что приходилось читать о съезде победителей. Милая ткачиха, славный инвалид умоляют вождя остаться; бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации… Разумеется, любая аналогия хромает; если бы перед началом XXVI съезда могло быть назначено столь же дееспособное правительство – пускай и с т. Зубковым во главе, может, и развал СССР был бы не таким бурным и сокрушительным. Но почерк – схож. И почему-то мысли крутятся вокруг одного исторического сюжета, который прямого отношения к нашей действительности не имеет. Разве что юбилейное. 85 лет назад…

А что же было 85 лет назад?

С позднеперестроечных времен в нашем сознании отложился образ философского парохода. Будто бы осенью 1922 года Ленин посадил на один кораблик сразу всех философских вождей ненавистной ему интеллигенции – и отправил восвояси. Кажется, в Константинополь. Ну да, а куда же еще? Туда, где происходит действие к/ф «Бег».

Кораблик, несомненно, был. Назывался «Обербургомистр Хакен», отбыл из Петрограда в Штеттин 29 сентября 1922 года, 85 лет назад. По его палубе прогуливался Бердяев, тут же были философы Франк и Трубецкой (тот, который С. Е.); этот пароход с некоторой натяжкой можно назвать философским.

Но еще летом, в июне, чекисты выслали руководителей Помгола. 23 сентября поездом Москва – Рига в буржуазную Латвию отправлены были экономический мыслитель Питирим Сорокин и просто мыслитель Федор Степун. 16 ноября из Питера отчалит другой пароход, «Пруссия», и на нем окажутся Карсавин, Лосский и Лапшин. В начале 1923-го изгнаны будут Булгаковы – Сергей, будущий священник, и Валентин, директор Толстовского музея, сам толстовец. Высылали интеллектуалов из Одессы и Харькова, из Нижнего и Тифлиса…

Всего, по разным подсчетам, до 240 человек. В разное время. На пароходах и поездах. Планомерно. Методично. Как умеет только ЧК.

Философов в списках на ссылку было много. Священников тоже немало, в том числе католиков восточного обряда. Но куда больше – профессоров. Археологических и юридических. Математических и политехнических. Тех, кто мог, хотел и умел общаться с молодежью. Тех, кто в силу своего высокого профессионального статуса мог, хотел и умел говорить начальству тихое твердое «нет». Тех, у кого были убеждения, не совпадавшие с интересами власти. В том числе убеждения научные. Циников, как правило, не трогали. Пока. Их время придет попозже.

Чтобы понять истинный смысл происходившего, нужно вспомнить, что это был за год – 1922-й. НЭП начал приносить свои благие плоды; страна задышала, ожила после мертвой спячки военного коммунизма. Угроза свержения большевиков по причинам материальным, с голодухи, резко ослабла. Зато появилась другая угроза. Свержения по причинам духовным. Смысловым. Если возвращается прежняя экономическая жизнь, то почему бы не вернуться прежней политической? С правом на вольное мнение. На личный взгляд. На свободный выбор. Если можно вернуть товарно-денежные отношения, то почему бы не вернуть и свободу слова? Почему не попробовать воспитать следующее поколение студенчества в традициях русской академической среды, а не в духе воинствующего коммунизма?

На дворе – май. Ленину остается всего несколько дней до тяжелейшего апоплексического удара, после которого он, считавший себя гением власти, окажется просто тихим идиотом с выражением неизбывного страха на полудетском личике. Он, естественно, о будущем не знает, но от настоящего – в страшной тревоге. Сворачивать НЭП нельзя, оставлять все как есть невозможно; не ввести ли расстрел за инакомыслие? В конце концов останавливается на идее высылки – с учреждением расстрела за любую попытку высылаемых вернуться в страну без спросу. Спускает с цепи чекистов и в конце мая навсегда отваливается в инвалидное кресло.

Чекисты, конечно же, рады стараться. Чем мучаться здесь с непослушными интеллигентами, лучше выдавить их за границу, а там, как знать, судьба у многих не сложится, кого-то можно будет и завербовать – без особого риска и слишком сильных подозрений. Одним махом семерых убивахом.

Но самые умные, самые дальновидные понимают и другое. То, чего не понял даже Ленин. Если сейчас срезать с новой России старый интеллектуальный слой – завтра придется закрывать и нэповскую лавочку. Да, профессора и академики жирноватыми нэпманами брезгуют, а нэпманы их юридические, политехнические, биологические и тем более философские штучки в грош не ставят. Но если нет инакомыслящего общества профессионалов, способных презирать маразматическую власть, нет и свободных экономических отношений. Хотя бы по той причине, что, выдавливая непослушных лидеров, на их место необходимо ставить покорных мерзавцев, которые редко бывают талантливы. А ставка на посредственность в науке, печати и мировоззрении приходит в полное противоречие с политикой торговой конкуренции. Ну не бывает в жизни так, чтобы в одном месте выживали наиболее слабые, а в другом произрастали сильные. Сказав «а», нужно говорить и «б». Стерев «б», необходимо затирать и «а». Либо НЭП и хотя бы относительная воля, либо высылка профессуры – и никакого тебе НЭПа. А тоталитарный режим огосударствленной экономики.

Что, собственно говоря, и случилось. Профессуру зажали, НЭП свернули. Владельцев наиболее успешных предприятий, так и быть, поставили управлять их бывшим бизнесом. Потом отказались и от этого либеральничанья. Затем Красное Колесо пошло гулять по губерниям. И случилось то, что мы слишком хорошо знаем. И что теперь снова почему-то ставится под сомнение – как в только что вышедшем и нашумевшем желтеньком пособии Филиппова–Данилина по отечественной истории для школы, слишком откровенно поддержанном партией власти и завершающемся главой про суверенную демократию.

Авторы солидно разъясняют, что «террор был инструментом управления и составной частью стратегии ускоренной модернизации страны. Поэтому он обрушивался на все слои общества, в том числе и на правящую верхушку. Итогом „чисток“ верхушки стало формирование нового управленческого слоя, адекватного задачам модернизации в условиях дефицита ресурсов, безусловно лояльного верховной власти и безупречного с точки зрения исполнительской дисциплины. Грубо говоря, штамп перестроечного „Огонька“ о „бессмысленном зверстве“ ложен – это было осмысленное и тщательно рассчитанное зверство».

Рассчитанное-то оно рассчитанное, но «ускоренная модернизация» тут при чем? И бюрократически выверенная фраза про появление «нового управленческого слоя, адекватного задачам модернизации» звучит как прагматическая индульгенция сталинизму. Зачем понадобился бы этот слой с его «ускоренной модернизацией», если бы НЭП не прервали на полуслове? Свобода – торговая и смысловая – сделала бы все быстрее, естественнее и без тотального насилия.

Между прочим, язык повествования выдает авторов с головой; они сами принадлежат этому «новому слою», который был бы немыслим без высылки настоящей интеллектуальной элиты в роковом 1922-м. Так по-русски нельзя было говорить, пока существовала внятная языковая и умственная традиция; так стало можно говорить и думать, когда вокруг исчез тот слой, который в ответ на советские речи мог высокомерно поднять бровь и сказать: «Ступай, голубчик; вот тебе пятак на водку».

Милые бранятся

На неделе между 8 и 14 октября. – В газете «Коммерсант» опубликована концептуальная статья главы Наркоконтроля и бывшего главного чекиста Ленинграда Виктора Черкесова; Россия, говорит Черкесов, висит на чекистском крюке.

Молодежную политику в российском государстве отныне будет курировать т. Якеменко. Молодой человек в возрасте освобожденного секретаря комсомольской организации. Если кто забыл, напомним: в СССР комсомольцем можно было оставаться до 28 лет, а потом – только если ты работал штатным сотрудником комитета ВЛКСМ и руководил младшими коллегами от имени и по поручению компартии. Строгий юноша долго шел к этой важной цели; сначала завалил «Идущих вместе», потом стилизовал «Наших»; мы уже не раз дивились: какой же кадровый голод у нынешней власти, если самоочевидные ничевоки могут исполнять роль вождей-назначенцев; на этот раз поменяем интонацию с насмешливой на сочувственную.

В тяжелый исторический момент занял свое кресло т. Якеменко. Ему безысходно трудно будет выполнить ответственное поручение партии и правительства. Он должен делать вид, что занимается молодежной политикой, то есть заботится о социальной судьбе нового поколения свободных российских граждан, а на деле аккуратно перенаправлять молодежь в русло лояльной политики, вербовать адептов власти – в размен на обещания карьерного лифта. Однако ситуация – не способствует. Якеменко будет зазывать молодых сторонников в царство порядка и согласованной воли; молодые сторонники начнут крутить головами по сторонам и спрашивать: ребе! ты говоришь, что все едино, но что же видят наши очеса? Дом разделяется сам в себе; как может он устоять? Будучи людьми прагматичными, они не устрашатся реальной картины, но попросят увеличить ставки, включить в пакет оценку рисков. И проект создания лояльной молодежи может оказаться непомерно дорогим.

В самом деле. Открываем газету «Коммерсант». Читаем статью главы Наркоконтроля Виктора Черкесова «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев». Дивимся. Автор уже не первый раз взывает к первоверховной власти через средства массовой информации. Несколько лет назад он опубликовал в «Комсомольской правде» бытийственное воззвание к спецслужбам – прекратите раздрай! Но то было скорее философское послание; за раздраженным стилем автора угадывались реальные столкновения силовиков, но никаких подробностей нам не сообщали.

На этот раз посыл остался прежним: спецслужбы суть опора государства, становой хребет своеобразной русской демократии, в их единстве сила, если они позволят себе войну группировок и вовлеченность в торговые дела, пиши пропало, Россия погибнет. Я слегка утрирую; Виктор Черкесов пишет вполне искренне и серьезно, у него своя система ценностей; в отличие от якеменок, он совсем не комсомольский циник. Черкесов считает, что страна пережила в начале 90-х настоящую катастрофу; падая в пропасть, уцепилась за чекистский «крюк» и повисла на нем; в этом есть свои опасности, профессия чекиста не идеальная, но все же гибели удалось избежать. А дальше – три варианта движения: а) добровольный, быстрый подъем вверх, из чекистского корпоративизма в полноценное гражданское общество; б) достройка корпорации ради поддержания стабильности и постепенный выход из социокультурной депрессии; в) тотальная критика «чекистского крюка» и повторение судьбы СССР в итоге.

Первый вариант слишком хороший; третий чересчур опасный (Черкесов всерьез полагает, что всеобщая критика прежнего режима и стала одной из главных причин новейших российских неприятностей); второй рискованный, чреватый латиноамериканизмом, однако он оставляет некоторые шансы. При одном условии: корпорация остается корпорацией, кастой. Недоступной для разрушения извне. Но также не самоуничтожающейся изнутри. Изолированной от торговых интересов «мира сего». Такая светская церковь в погонах.

Все это, повторяю, в основе своей было уже сказано в предыдущей статье; теперь только развито, додумано и проговорено до полной ясности. Однако есть и нечто принципиально новое, чего нельзя было представить себе несколько лет назад. Раскрыты карты, названы имена и явки. Чекистская корпорация обвинена в заражении духом Мамоны; в Храм проникли торговцы, соблазнили и перекупили жрецов; началась скрытая война своих против своих же. А Следственный комитет продемонстрировал свою зависимость. От кого – не сказано. Но можно догадаться. Поскольку внятно сказано о другом. О том, что история с делом торгового дома «Три кита», которую настойчиво раскручивали люди Черкесова и которой лично вынужден был заниматься Путин, привела к ответному наезду ФСБ на генералитет Наркоконтроля. Взаимные аресты следуют один за другим; на днях захвачен один из ближайших сотрудников Черкесова, генерал Бульбов – который, судя по всему, следил за верхушкой ФСБ, включая Патрушева лично; чекистский крюк шатается и ржавеет. Страна в опасности! И форменный скандал.

Здесь не место разбирать в деталях, спорить о причинах, по которым страна повисла на «крюке» – потому ли, что падала в пропасть, или потому, что ее этим «крюком» подцепили и подвесили. Согласимся с тем, что «крюк» – имеется. Уточним, что крюк давно уже смазан скользким бюрократическим жирком и управляется якеменками. И задумаемся, чем нам грозит его исчезновение.

Тем ли, что мы обвалимся в пропасть? Или тем, что станем на твердую почву, которая давно уже образовалась под ногами, просто мы не видим, потому что вниз смотреть боимся? Я убежден, что почва – есть; более того, патологическая боязнь самостоятельного движения, своими ногами, без поддерживающего «крюка» – источник гораздо больших опасностей. Постепенно атрофируются мышцы, кровь закрывает артерии, отливает от мозгов. Страна, если ее не опустить на поверхность земли, может разучиться ходить – и думать. Более того, из висячего положения выйти вообще невозможно: можно лишь довисеться до смерти либо неожиданно рухнуть и поломать ноги.

Странно было бы отрицать самоочевидный факт: спецслужбы важны, нужны и будут всегда, пока существует дееспособное государство. Но они – службы, а не хозяева, и не могут и не должны получать неограниченные полномочия, на которые претендует любая каста, любая закрытая корпорация. Не только потому, что от этого становится нехорошо стране, но и потому, что они в таком случае перестают заниматься главным делом и перебираются на торгашескую территорию. Если Тарас Бульба не будет иметь противников, которые способны его сдержать, он неизбежно станет Янкелем. Чекисты, говоря языком Черкесова, потому и ввязываются в дело «Трех китов», что поставлены выше общества, имеют власть за пределами своих служебных полномочий, они ощущают себя не служащими, а управляющими.

Именно то, в чем Черкесов видит главное преимущество корпорации, и заключает в себе источник ее саморазрушения; не имея особых полномочий, невозможно разменивать политические преференции на торговые успехи. Были бы они горизонтально встроены в модель государственного управления, контролировались бы законом, журналистами и обществом, сдерживались бы извне и слегка придавливались бы сверху – не рисковали бы политической онкологией. А так – размножаются, как клетки, не имеющие препятствий; результат, боюсь, известен заранее.

Но поскольку медийная модель отстроена таким образом, что ничего она контролировать уже не может, то, как ни странно, некоторый шанс дают нам именно скандалы внутри корпорации. Письма Черкесова, в частности. Они служат болезненной компенсацией за полную закрытость силовой составляющей государства; они мешают корпорации достраиваться, пожирая мир вокруг себя – и самопожираясь изнутри. Пока милые бранятся, им неудобно следить за страной. И страна, быть может, успеет снять себя с крюка, как снимают наркомана с иглы.

Слова Черкесова, призванные напугать нас до смерти, на самом деле льют бальзам на сердце: «Крюк истлеет, окончательно разрушится от внутренней ржавчины».

Это как в старом анекдоте, появившемся во время перестройки. Приходит русский человек в кафе. Зовет официанта, просит: принесите кофе и газету «Правда». Официант вежливо отвечает: газета «Правда» больше не выходит. Через некоторое время посетитель опять подзывает кельнера и говорит: кофе и газету «Правда». Официант еще вежливее: газета «Правда» больше не выходит. Через пятнадцать минут история повторяется. Официант не выдерживает и раздражается: я же вам русским языком сказал: газета «Правда» больше не выходит! Клиент расплывается в счастливой улыбке и протягивает чаевые: говори, милый, говори! Звучит как музыка.

Соль, спички и мыло

На неделе между 15 и 21 октября. – Власти Грузии объявили о раскрытии заговора, который по заказу Москвы готовили бывший министр обороны Ираклий Окруашвили и олигарх-березовец Бадри Патаркацишвили. – В Тегеране прошла встреча глав прикаспийских государств с участием России. – Российская сборная по футболу обыграла англичан. – Путин не просто возглавил список «Единой России», но возглавил его единолично; тройки нет, есть туз. – Рост цен на продовольствие (хлеб, молоко) никак не удается остановить.

Вчера вечером идти по Москве было страшно и весело. Толпы пьяненьких юношей фланировали по центру, шутковали с милицией; милиция охотно откликалась. По бульварному кольцу гарцевали машины; из окон торчали российские флаги. Победа! Невероятная, неожиданная победа. Сделали. Самих англичан. Хиддинк – настоящий патриот.

В правительственной ложе стадиона в это время обнимались премьер Зубков и человек, похожий на первого вице-премьера Сергея Иванова. Главного начальника на трибунах не было. И это, с политической точки зрения, правильно. Шансов на выигрыш было немного; закладываться на чудеса неверно, ассоциироваться с поражением нельзя, а победа все равно оказалась общей. В той системе управления, которая отстроена у нас (и в большинстве стран Каспийского региона, в пул которых мы окончательно вошли в Иране), личная популярность вождя – основной капитал. Им нельзя рисковать, ведя игру на повышение. Эта игра в любую секунду может окончиться коррекцией, а то и черным понедельником. А всеобщий эквивалент успеха не имеет права обесцениться. По крайней мере, в одночасье.

Этот капитал и так пришлось в пожарном порядке заложить в опекунский совет; выяснилось, что партия власти медленно теряет выборные позиции, а впереди неизбежный рост цен на хлеб, подсолнечное масло, молочные продукты и, возможно, сахар. Только личный, безусловный и всеобщий авторитет президента мог возместить потери: ничего не оставалось, как закрыть партийную амбразуру, взять роль локомотива на себя. Со всеми очевидными плюсами. Мгновенным ростом партийного рейтинга, почти гарантированной победой с результатом, близким к конституционному, и полной поддержкой финансовых рынков, для которых преемственность власти – залог дальнейшего движения вверх. Но также с некоторыми минусами. Пока неявными, однако сулящими серьезные риски в будущем.

Что за риски? Во-первых – и совсем не в-главных, лидер потерял позицию «над схваткой»; если потом начнутся неудачи, провалы и сбои (без чего невозможна ежедневная политическая жизнь), трудно будет отделить его харизму от шлейфа негативных народных эмоций. Как это блестяще удавалось сделать и после «Курска», и после Беслана, и после монетизации льгот. Между тем, харизма эта до сих пор служила главным равновесом, источником всеобщего баланса, была связующим звеном стабилизации.

Во-вторых (и это важнее), в результате рокировочки у элит появится соблазн рассматривать голосование 2 декабря как референдум; если «Единой России» и впрямь удастся получить конституционное большинство, это будет означать, что вопрос о взломе основного закона решен. Если не де-юре, то де-факто. И неважно, какая конкретная схема будет выбрана для производства реального взлома; он произойдет. Что мгновенно перенаправит в зону риска еще один невероятный козырь нынешнего президента: его безусловную легитимность в глазах мирового сообщества. Собственно, это и есть две части основного капитала: неоспоримый авторитет – для своего народа, безупречная легитимность – для западных лидеров.

Но есть и третье. Это самое существенное. Не было вариантов, при которых Путин в марте 2008-го терял статус ключевой фигуры. Нравится это кому-то или нет. Тут нечего обсуждать; это медицинский факт. Однако ж имелась развилка. Попробовать создать российский аналог китайского Дэн Сяопина, исполнить роль морального вождя, правящего, но не управляющего, наделенного неформальными полномочиями, которые важнее формальных. Или повторить судьбу большинства соседей. По Каспийскому союзу. И не только. То есть не выпускать рычаги управления, сохранять власть как таковую, неважно, в каких юридических формах. Называйте это третьим сроком, бессрочным правлением, деспотией (в старом, не кромешном смысле), десакрализованной монархией; подберите какие угодно умные слова и ученые определения, суть не поменяется. Режим персональной власти, сохраняемой до тех пор, пока руки способны держать штурвал.

В чем, собственно, риск? Тут придется снова рассуждать бюрократически. Во-первых, во-вторых, в-третьих. И даже, что интереснее, в-четвертых.

Во-первых, ясно, что мировая история ускорилась. Если действовать в ее пределах, то долгосрочные модели работать не будут. Россия на обочину уйти не может, а режим персональной власти предполагает малоподвижность политической системы. Возникнут диспропорции; пока личная популярность зашкаливает за все мыслимые пределы, ею можно склеивать внутренние трещины, удерживать их от разрастания. Но популярность – товар опасный, сегодня торгуется с премией, завтра никто не берет и с дисконтом. И что тогда? Опыт соседей показывает: приходится использовать мягкую силу. Потом не очень мягкую. А затем и жесткую. См. пример Назарбаева, чтобы не брать – Лукашенко.

Во-вторых, единоличное и долговременное лидерство предполагает наличие цели, а цель нуждается в подпитке большими идеями. Цель временного управляющего – удвоение ВВП к окончанию последнего срока; годится. Но для того, чтобы исполнить роль единоличного отца нации, надо предложить идеологию, способную объединить страну. Имеется ли такая идеология, которая сегодня может связать всю Россию, напитать ее простыми, общедоступными смыслами? Кроме всеобщего национализма, которого власть по здравомыслию своему опасается, и правильно делает?

В-третьих, уже сейчас вертикальная система дает очевидные сбои; на седьмом году неуклонных успехов, когда миллиардеры множатся как грибы, мы не в состоянии решить простую рыночную проблему регулирования сельхозрынка. Цены – на хлеб и молоко – растут, пока их в приказном порядке не подмораживают. И снова устами Зубкова несем ахинею про масонский заговор производителей, который надо карать по всей строгости закона. Сговор, несомненно, есть; но как ему не быть, если созданы условия для сговора? Созданы не производителями, а неработающей моделью управления, в которой только один человек может упреждать кризисы, раздавая божественные команды. А все остальные ждут, пока скомандуют. Или не скомандуют. Потому что на всех одного не хватит. Если так пойдет, и мыло пропадет с прилавков; придется отправить на мыло футбольных судей. Если вдруг кому-то проиграем в следующих играх.

В-четвертых, силовая составляющая власти уже сейчас устами несчастного Черкесова пытается пробормотать идею единоличного контроля за насилием. Со всеми вытекающими последствиями. Путин упорно сохраняет сдержки и противовесы, которые компенсируют отсутствие общественного контроля за силовиками; корпорация при этом трещит по швам и видит выход в обновлении сталинского принципа лично карающей власти. Ты царь – ты и казни. А то мы не сможем удержать страну, как баранью тушу на чекистском крюке. Что же будет после окончательного оформления новой модели, в которой все по определению замкнуто на одного-единственного человека?

Одни (кто любит) уверяют, что этот человек – не подведет. Другие (кто напротив) всячески пугают. Но ведь проблема не в отдельном человеке. Проблема в системе. Которая располагает – или нет. Вполне возможно, что проскочим. Что не соблазнимся. Что удержим. И все же гарантий никто нам не даст. Стабильность снова в зоне турбулентности. Просьба пристегнуть ремни.

Как мать говорю, как женщина

На неделе между 22 и 28 октября. – Подписано соглашение о замораживании цен на социально значимые продукты. – Путина слезно просят остаться.

Четыре художественных академика написали письмо. Академик Церетели. Академик Салахов. Академик Чаркин. И примкнувший к ним Никита Михалков. Тоже в некотором смысле академик. От имени 65 000 «художников, живописцев, скульпторов, графиков, мастеров декоративно-прикладного, театрально-декорационного, народного искусства» они обращаются к президенту с просьбой остаться на следующий срок.

Интернет полон ядовитых комментариев; веселые обслуживатели власти пытаются превратить неловкость в хохму, сочиняют песенки на мотив гурченковских «Пяти минут»: «Третий срок, третий срок! Обнимитесь те, кто в ссоре»…

А что же именно нас в этом письме смущает?

Сама по себе мысль о возможности/необходимости сохранения действующего президента вопреки конституционной норме? Но в конце концов, люди имеют полное право выбрать между конституцией и политической целесообразностью; если более 75 процентов современников поддержат подписантов и примут на себя полную историческую ответственность за неизбежные катастрофические следствия такого решения, норма будет внутренне отменена. Останется лишь закрепить внутреннюю отмену внешним вердиктом. И ждать результата. Который не замедлит. Со всеми прелестями неуверенной в себе деспотии, компенсирующей эту неуверенность тотальными методами управления. Как было сказано в предсмертной записке Афанасия Фета, который собирался покончить с собой, но не успел, поскольку умер на пути к ножу: Осознанно иду к неизбежному.

Может быть, смущает странное братание патриотичного Никиты Михалкова с Зурабом Церетели, чье чугунолитейное производство к традициям отечественной культуры не имеет ни малейшего отношения? А имеет отношение исключительно к деньгам? Но в конце концов, Михалков всегда умел так полюбить любую власть, что ради этой вечной любви не зазорно пожертвовать боярской брезгливостью и вступить во временный союз с кем угодно. Что же до вопроса про деньги, то его лучше вслух не задавать; характерен апокриф насчет фотографии, якобы висящей в кабинете у Никиты Сергеевича: в обнимку с любимым вождем и размашистой надписью: «За все в жизни нужно платить, Никита!» Такие апокрифы случайно не рождаются; в них сгущается общее представление о данном человеке, о его жизненных принципах.

Смущает даже не стилистика послания, его откровенная торопливость на грани с халтурной небрежностью. Ну да, написано все это левой ногой и перед отправкою в печать никем вообще не вычитано; подписи поставили не глядя. Иначе как объяснить издевательский синтаксис первого же пассажа? Авторы послания хотят сказать Избраннику: мы обращаемся к Тебе, Великий, от имени 65 000 мастеров (далее по списку), чтобы ты правил без ограничений срока; а говорят: «Российская академия художеств еще раз обращается к Вам с просьбой, чтобы Вы остались на своем посту на следующий срок, выражая мнение всего художественного сообщества России». Получается, что Избранник будет править, «выражая мнение художественного сообщества». Хорошенькое сулят ему президентство…

А далее следуют повторы и тавтологии, которые, видимо, призваны указать на душевное волнение авторов. «Для нас жизненно важно, что и после 2008 года Вы продолжите осуществлять свою выверенную и благотворную политику, что позволит сохранить позитивное направление государственной политики». Осуществление политики позволит сохранить направление политики. Русского языка я очень даже чувствую. И все-таки даже на это можно закрыть глаза. Ну торопились люди, боялись не поспеть к сроку – третьему, четвертому, пятому; с кем не бывает.

Смущают не сами по себе чересчур узнаваемые обороты: «проводимая вами мудрая государственная политика», «талант государственного деятеля», опять «политическая мудрость»… Куда хуже другое. То, что в конце письма поставлена приписка: «От имени всех представителей творческих профессий в России». И значит, мы не можем, не имеем права сказать: это проблема 65 000 мастеров декоративно-прикладного искусства, как им реагировать на обращение; согласны они с тем, что за них расписались, или нет. Расписались за нас; отмолчаться не удастся; нужно либо дезавуировать заявление, сделанное от нашего имени вопреки нашей воле, либо внутренне к нему присоединиться. И потом уже не обижаться на то, что нас опять «посчитали».

Самое страшное в том моменте истории, который мы переживаем, – это даже не соблазн третьего срока, взлома Конституции и последующего ужесточения режима; самое страшное – что нас втягивают в массовую безответственность. Она же безответность. На поверхности информационного потока, заполненного дистиллированными нечистотами, остается все меньше непотопляемых авторитетов, имеющих возможность прилюдно высказываться – во всеуслышание; они не стесняются в действиях и, глубоко презирая свой собственный народ, отказывая ему в самой возможности осмысленного выбора и действия, публично инсценируют «Бориса Годунова». Помните сцену на Девичьем поле? Когда толпа бухается на колени и шепчется: «О чем там плачут? / А как нам знать? То ведают бояре, / Не нам чета»; баба бросает ребенка оземь, чтобы тот плакал погромче, а ее соседи мажут глаза слюнею и луком; под общее рыдание раздается коллективный возглас: «Венец за ним! он царь! он согласился!/ Борис наш царь! да здравствует Борис!»

Еще раз: проблемы, с которыми мы столкнемся – не сразу, но очень скоро, – если схема внеконституционного третьего срока реализуется, ни в какое сравнение не идут с теми проблемами, которые обнаружились уже сейчас. Произошла не просто неряшливая узурпация общего мнения; все куда опаснее: нас приучают к другому способу общественного мышления и публичного высказывания. Все отсылки к советскому опыту в данном случае ошибочны; это опыт азиатских деспотий, окружающих нас по всему каспийскому периметру. Это стилистика (пока не практика) туркменбашизма. Несколько лет назад три или четыре российских поэта обратились к Туркменбаши с просьбой поддержать их перевод «Рухнаме» и антологии туркменской поэзии, дать денег. Стиль был примерно такой же; неряшливый, витиеватый, лизоблюдский. Поэтов заклеймили презрением; они оправдывались: ну мы же пишем чужому дикарю, у них такие нравы, по-другому они не поймут, а деньги очень нужны, не сердитесь. Теперь такие стилистические обертоны становятся возможны внутри России; власть еще не решила для себя, в каком направлении ей мутировать – или развиваться; художники подсказывают – в каком. Они готовят отечеству дурную судьбу; будем надеяться, отечество само разберется, какую судьбу для себя выбрать.

Два тупика двойного счета

На неделе между 29 октября и 4 ноября. – В Тбилиси проходят массовые выступления оппозиции против режима Саакашвили.

Какое счастье – не участвовать в политике. Не иметь конкретных интересов. Не учитывать какие-то расклады. Смотреть на жизнь без косоглазия. Оценивать ее на основании простых и единых принципов. Без постыдных оговорок и полной путаницы в мыслях. Если ты (не дай бог!) коммунист – сочувствовать левым идеям и требовать справедливости любой ценой. Если правый либерал – исходить из того, что идеал ответственной свободы безусловен. Если истинный националист – мечтать о крепости по имени Россия, к которой никто никогда не подступится, из которой никто никогда не уйдет. Если просто здравый наблюдатель – сверять реальную картинку с теми представлениями о должном, которые носишь в себе.

При таком подходе происходящее в Грузии сегодня – и страшно, и логично в одно и то же время. И во многом предопределено. Когда свергают прогнивший режим (имеется в виду эпоха Шеварднадзе), повязанный клановыми обязательствами, утерявший контроль за Батуми, проигравший в Осетии и Абхазии, то революционный поток неизбежно должен зародиться извне, в центре союзной силы, потому что в центре собственной слабости возможен лишь полный коллапс. Может, внешнее управление и очень плохо, но внутренняя гниль еще страшнее; управление когда-нибудь можно будет и перехватить, а своя гангрена прямиком ведет к гарантированной смерти.

Другое дело, что на гребне такого потока (берущего исток в чужих горах) может оказаться только полусумасшедший. Он бесстрашен, безогляден, как был бесстрашен, безогляден ранний Саакашвили. (В отличие от Нино Буржанадзе.) Не сдерживает себя экономическими раскладами. (В отличие от слишком умного Давида Жвания.) И не считается с наличными возможностями (в отличие от Бадри Патаркацишвили). А просто ведет людей на штурм парламента, затем садится в машину и во главе возмущенной толпы мчится в отъединившийся Батуми, чтобы скинуть с трона тамошнего всесильного жулика, вернуть элитам порт, а народу – иллюзию восстанавливаемого единства доселе только распадавшейся страны.

Впоследствии все преимущества такого лидера оборачиваются сплошными недостатками, чтобы не сказать – убийственными для страны проблемами. Безоглядность превращается в безответственность, бесстрашие в бесчеловечность, лидерский инстинкт – в жестокую страсть вождизма, вера в свою звезду становится особой формой мании величия. Все это заложено в проекте; все это цена вопроса; все это произошло с Саакашвили. Даже странно, что бунт против него вспыхнул так поздно.

Самое двусмысленное положение в такой ситуации – у тех, кто когда-то помогал писать необходимому безумцу сценарий прихода к власти, давал гарантии и наделял международной легитимностью. У его американских кураторов. Скинуть Саакашвили со счетов? Нельзя; другие забоятся; понадобится где-нибудь еще поддержать порыв навстречу Америке, а потенциальный агент влияния припомнит: этого же сдали? Где гарантии, что и нас не сдадут? Не обращать внимания вовсе? Тоже невозможно; мировое сообщество и так клянет американскую лживость; американцам постоянно пеняют за то, что провозглашают принципы свободы, а кровавые игры своих союзников терпят. Пример Первеза Мушаррафа всем наука. Приходится петлять, выкручиваться и, пряча глаза, отвираться.

Но гораздо хуже положение тех, кто Америку профессионально критикует, вашингтонский обком проклинает, Саакашвили ненавидит, а вынужден при этом хвалить его врагов, которых вчера поносил последними словами. То есть российских привластных экспертов. Когда события в Тбилиси приобрели трагический размах, на российские экраны вылезли штатные толкователи политических сновидений. И обратили свой праведный гнев – кто на «Мишико» (наверное, так звучит презрительней), кто на революцию роз, а кто – и вовсе бесстрашно – прямо на Госдеп США. Ибо, говорили они, Америка уклончиво определила происходящее в сегодняшней Грузии как «превышение» необходимых мер защиты правопорядка и не стала вмешиваться в ход событий. Вот если бы такие меры применили Каримов, Лукашенко, Назарбаев (в подтексте читалось – и наши герои), их бы припечатали к позорному столбу. Политика двойных стандартов! И происки западных спецслужб.

Чтобы все звучало еще убедительней, ведущие официальных новостей ссылались на жесткие оценки, данные Саакашвили крупными правозащитными центрами, и возмущались полным отключением оппозиционных телеканалов «Кахетия» и «Имедия».

И совершенно не замечали, что попадают в смысловую ловушку, которую себе же и расставили. Если вы действительно за полную свободу выражения несогласных мнений, почему вас так заботят возможные оценки Лукашенко, Назарбаева, Каримова? Если вы так верите в право народов сметать исчерпавшие себя и свой ресурс правительства, зачем так яростно разгоняете марши несогласных и взращиваете потенциальных боевиков в недрах движения «Наши»? На случай, если придется громить народные толпы изнутри них самих? Если вы признаете вердикты «Международной амнистии», что же так ругаетесь на них же, когда речь заходит о младшем Кадырове? Если вы считаете Америку арбитром и уверены, что она должна – по праву – вмешиваться в ход событий на площади Руставели, почему вы отрицаете за ней такое право во всех остальных случаях? А если не считаете, что же вас так волнует ее двусмысленная реакция?

Да, совершенно двусмысленная. Но не двусмысленней, чем ваша. Сегодня у вас Хаиндрава хороший, потому что он ругает «Мишико». А помните ли, каким он был для вас, когда враждовал с российскими миротворцами? Хорошо хоть насчет Окруашвили вовремя сообразили, сдали чуть-чуть назад; а то ведь, когда несчастного отморозка арестовал режим, опорой и соавтором которого он был, на день, на два Окруашвили был превращен едва ли не в героя демократии.

Более того. Прячась за словесными вывертами антигрузинских комментариев, вы довираетесь до полной правды о самих себе. Когда вы говорите, что ни одно правительство просто так не даст серьезных денег на общественные институты, вы разоблачаете сами себя. Потому что заранее признаете по факту: мы будем деньги давать не просто так. Мы не верим в благотворительность без политической отработки. Мы не признаем, что может быть заинтересованность в обществе как таковом. Только в подотчетном и зависимом.

Очень приятно: царь

На неделе между 12 и 18 ноября. – На сайте «Единой России» опубликован знаковый проект преобразования России; автор – координатор «ЕР» по национальной политике Абдул-Хаким Султыгов предлагает: созвать Гражданский собор и избрать Путина Национальным Лидером. – В Москву из Швейцарии вернулся досрочно освобожденный Валерий Калоев; он был приговорен к восьми годам лишения свободы за убийство авиадиспетчера, повинного в гибели осетинских детей.

Государь Иоанн Васильевич в фильме «Иван Васильевич меняет профессию» был самовластен. А управдом, перенесенный машиной времени в прошлое и заместивший государя на его царском посту, был сентиментален и чуть глуповат. Он здоровался с простыми гражданами демократично: «Очень приятно, царь». И протягивал руку. Не для поцелуя.

Национальный лидер, избираемый Гражданским собором, в изображении видного теоретика государственной жизни Султыгова очень похож на этого киношного царя. Потому что он, национальный лидер, перенесет во постиндустриальные времена нравы и обычаи восточной старины, применит их к сиюминутным обстоятельствам. Не принято сейчас созывать земские соборы? Ну что же; мы их не станем созывать; назовем собор Гражданским. Не проходит нынче коронация, избрание династии на трон? Не будет коронации; не нужно нам штатной должности государя; просто конкретного человека наделим пожизненно монаршими полномочиями. Без перемены Конституции. По народным понятиям, которые выше элитарных законов. Как это было с каудильо Франко. Получится такой симпатичный, полновластный Нацлид, который будет править, но не управлять. Современный костюм, бритая борода, однако на челе его отблеск короны, в левой руке – настоящий царский посох, правая протянута навстречу – не для поцелуя, а для обычного европейского рукопожатия. «Очень приятно, царь».

Казалось бы, на ретроспекции Султыгова, похожие по стилю на картинки «Ночного дозора», можно не обращать внимания. Слишком они пародийны, слишком комичны, чтобы стать хотя бы подобием правды. Зачем же их запустили? Да выборы, понимаете ли; надо воздух сотрясать, соблазнять малых сил намеками на царскую перспективу для возлюбленного вождя; быдло-с, что с него взять. Мы же ж понимаем, что это пародия, причем целебная; Султыгов пародирует Симеона Бекбулатовича, состоявшего шутом гороховым при государе Иоанне Грозном; значит, и перспектива получить на троне Грозного тоже заранее пародируется; а что смешно, то, как известно, уже и не страшно. Это нам еще академик Дмитрий Сергеевич Лихачев объяснял. Или Лотман по телевизору. Кто именно, мы забыли. Но идею помним. Прикол это, ясно?

Ясно. Но как-то так складывается наша самоновейшая история, что многие невероятные повороты в политике начинались с пародийного прикола. Можно себе представить, как хохотали сценаристы съезда «Единой России», который только что издевательски стилизовал последние собрания КПСС: умоляющая ткачиха, плачущая сватья баба Бабариха, убежденный инвалид, выезжающий к трибуне на коляске… Во прикол! А результат, между тем – налицо.

Что же до султыговских пародий, то условия для их проекции на реальную жизнь, для телепортации комических образов в пространство действительной жизни – имеются. И верхушечные, и низовые. Наверху слишком много людей и, что важнее, группировок, у которых имеется один-единственный шанс удержаться у власти – превратив страну в подобие индейского племени, а лидера переодев Чингачгуком; главное, чтобы перьев было побольше. Внизу и впрямь немало тех, кто повернут лицом назад, для кого любое вольное ответственное будущее хуже сладкой мифологической смерти. Нравы постепенно мягчеют, это правда; формируется ядро гражданского общества из активного меньшинства, не заинтересованного в революциях и потрясениях, но не допускающего мысли о возможной лукашенизации страны; и все-таки болезненное состояние умов – очевидно.

Достаточно было посмотреть на то, как освещалось возвращение Калоева из швейцарской тюрьмы. Корреспонденты ведь чуткие люди, слушаются не только своего начальства, но и зрителя; что у зрителя на уме, то у корреспондента зачастую на языке. Калоев был героем дня. В прямом смысле слова – героем. Между тем человек этот стал жертвой роковых обстоятельств, жертвой, осознанно породившей новые жертвы; соблюдя средневековую традицию личной мести, он переступил через границы сегодняшней цивилизации; его горе глубоко и неизбывно, он должен вызывать сочувствие, сострадание, трагическую симпатию; он же вызывал восторг. И даже вынужден был скромно объяснять восхищенной девушке из «Наших», прославившей подвиг настоящего мужчины, что он вовсе не бог, а совсем обычный человек, как все вы. Чуть было не сказал – любой на моем месте поступил бы так же.

И такая серьезная реакция масс настораживает больше, чем пародийные проекты доброхотов. Если соблюдение законов кровной мести вопреки закону и основам цивилизации порождает не только волну приязни (тут ничего не попишешь; эмоции могут захлестывать кого угодно; кто знает, сколько западных обывателей втайне признали высшую правоту Калоева), но и желание открыто, не стесняясь, эту приязнь выражать, значит, наши ценностные ориентиры – в прошлом. Там, где пребывают государь Иоанн Васильевич и друг его Симеон Бекбулатович. Там, где держава и скипетр, а не там, где пиджак и запонки. Так что невозможное – возможно.

Тем более что уже сегодня открылся съезд движения «За Путина»; полумонархические митинги, которые давно уже переименованы в «путинги», завершились, начался процесс формализации проекта. Эстафету эксцентричного Султыгова подхватит лощеный и солидный адвокат Астахов – вот и начало перемен, вот и переход хода. Пародист вызвал огонь на себя, выжал из либеральной публики смешки, как выжимают слезу в мелодраме. Теперь прагматик может смешков не бояться, потому что все уже отсмеялись.

Что тут сказать? Да ничего. Разве что в очередной раз напомнить про Пушкина. Который лучше нас понимал и устройство русской истории, и тайные стремления народа, и последствия этих стремлений. В сказке о рыбаке, старухе и золотой рыбке рассказана была пугающая, вечная история. О том, как старуха сначала вышла из рыбачьих жен в столбовые дворянки. Случайно, не закономерно, чудесным образом – из ниоткуда. Затем о том, как ей захотелось стать царицей; и ведь стала, вот что важно. Потом (в черновиках эта главка сохранилась) решила быть римскою папою. Тут уж вовсе не было у нее никаких шансов, даже гипотетических, сплошной прикол; однако же и это удалось. А в конце концов старухе помстилось, будто можно стать владычицей морскою. Управлять тайными законами природы. Быть хозяйкой над чудесной рыбкой. Чем кончилось, всякий помнит.

…А пред нею разбитое корыто.

Может, несмотря на соблазнительные предпосылки и осуществимость полностью неосуществимого, остановимся заранее? На столбовом дворянстве? Не будем делать следующий шаг? А то ведь окажемся с носом. Между тем, разбитое корыто после царского дворца и после Ватикана – совсем не то же самое, что разбитое корыто по привычному ходу жизни, само по себе.

P. S. Для справки. Несчастный Симеон Бекбулатович, отхохмивший на троне положенный срок, был обобран царем и выслан; окончил дни свои слепым и нищим, в глухой деревне, заслуженно забытый всеми.

Се ля «Жизнь»

На неделе между 19 и 25 ноября. – Путин жестко выступил перед сторонниками в Лужниках. – Чем ближе неизбежная победа «Единой России», которой Путин подарил ресурс своей популярности, тем напряженнее общественная атмосфера. В ход идут доводы, которые политики стараются не использовать – до последнего.

Нормальные люди, которые думают про все серьезное, таких изданий не читают. Боюсь, и не догадываются об их существовании. У них перед глазами – красивая, гламурная картинка сегодняшнего телевизора; нравится она или не нравится, другой вопрос, но нет сомнений: за пределы приличий она не выходит.

Солидный выпускник высшей школы КГБ СССР, бывший адвокат Гусинского и опытный переключатель рычажков лояльности Павел Астахов, сияя, уверяет публику, что прививка у страны от культа личности есть, поэтому культ вождя можно бесстрашно вводить. У Астахова всегда красивые костюмы: полосатые, яркие.

Еще более солидный бонвиван, покровитель топ-моделей и талантливый киношный режиссер Федор Бондарчук объясняет многотысячной толпе, почему российское искусство поддержит партию власти и план Владимира Путина. У Бондарчука особенный стиль, более спортивный, современный. Без галстука.

Сам Путин – отдохнувший, похорошевший, весь в черном, сияет по центру сочного кадра, в котором голливудский стиль примирен с рифеншталевским кадром; он четко, энергично и почти вдохновенно обещает своим бесчисленным сторонникам пять лет подъема, если будет победа на выборах. Агрессивно, с каким-то очень уж непутинским надрывом формулирует принцип новой политики: по мере укрепления государства российского классовая борьба олигархов будет лишь усиливаться. Но тут же снова повторяет: в течение нескольких месяцев власть поменяется полностью. В его простой, доступной, но образованной речи аудиторию коробит только слово «шакалят»: это про тех, кто «шакалит» у иностранных посольств чужеземные гранты. Однако же находится простое объяснение: пацанское слово адресовано другой публике; она тоже должна ощутить: здесь свои. А по-другому просто не поймет.

И это правда. И про аудиторию. И про то, что по-другому не поймет.

Но бывают обратные случаи. Когда образованных, обеспеченных, состоявшихся оставляют побоку и направляют главный посыл в гущу народных масс. Имя им легион. Невежественные. Принимающие решения на уровне подсознания. С их подсознанием и работают газеты, которые приличный человек и в руки не возьмет. А циничный – охотно использует.

В последнем выпуске газеты «Жизнь» (объявленный тираж почти 2 000 000 экземпляров) помещен весьма характерный разворот.

По верху полосы идет аршинным шрифтом шапка: ПРЕЗИДЕНТА БЛАГОСЛОВИЛ ВО ВЛАСТЬ ВЕЛИКИЙ СТАРЕЦ ИОАНН. Чуть ниже трехаршинным – развитие темы: КРЕСТНЫЙ ПУТЬ ПУТИНА. Карта России с монаршим гербом по центру и четырьмя алеющими квадратиками по сторонам света: икона Тихвинской Божией Матери оберегает рубежи России с Севера; Смоленская – от нашествия с Запада; Владимирская – с Востока; а с Юга – Казанская. Еще одна иллюстрация, размером в полполосы: Президент с обнаженным сексуальным торсом (специально для неудовлетворенных женщин), с крестиком (для православных), охотничьим ножом (для тех же женщин, но также мужчин), в пятнистых штанах (для военных). Подпись: «Президент России Владимир Путин не снимает свой нательный крест».

Еще картинки: в цвете воспроизведены иконы, только что упомянутые всуе; они похожи скорей на игральные карты; про каждую рассказано подробно, особенно подчеркнуто, что две из них вернулись на родину во время нынешнего царствования. А в подвальной части полосы – малюсенький очерк про то, как старец Иоанн Крестьянкин благословил вождя на власть. С ласковым портретом старца, разумеется. И, для непонятливых, толкование астролога, что же вся эта мистика значит с точки зрения удачного расположения звезд.

А если уж вы совсем несообразительны, если и астролог вам не указ, то переверните несколько страничек и прочитайте установочную полосную статью штатного толкователя политических снов под названием «Отец народа». Там вам расскажут, кто такой национальный лидер. Какими сакральными свойствами он должен обладать; какие царские знаки ему присущи; какая заоблачность взгляда. «Лидер нации… может понять непостижимую для средних умов вещь, что лучше пожертвовать сегодня пятьюстами жизнями, чем пятьюстами тысячами завтра». А пожертвовать, видимо, придется. Не потому, что обостряется классовая борьба с олигархами (для «Жизни» слишком сложный мотив), а потому, что американские хищники бродят вокруг территории России, скалят зубы. «Западные спецслужбы, видя, как Путин держит удар за ударом, идут на все новые и новые хитрости. Лишь бы взорвать внутреннюю ситуацию».

Если бы этот маниакально-депрессивный психоз был только частным делом «Жизни», можно было бы закрыть глаза, произнести: «Свят! свят! свят!» – и отложить вердикт до Страшного суда. Но это не психоз; это хуже: провокация психоза. Те, кто форматировал заказ на публикацию (а в том, что разнарядка имелась, какие сомнения?) продолжают окучивать все слои и сословия, апеллируя либо к разуму, либо к инстинкту. В данном случае инстинктивное уважение к церковной традиции, предписанное традиционной культурой, спокойно конвертировано в магический пасс. В подсознании должны закрепиться простые, доступные вещи: Путин – вождь, избранный от века, ведомый Роком, Судьбой, и ведущий за собою нацию, на «Жизнь» и на «Смерть».

Где-то мы это уже читали, причем не про Путина. И даже не про Сталина. А про другого известного человека. Недаром в Интернете бродит пародийная картинка: «W. Putin. Mein Plan». Он выстроил крест защиты по краям страны; образ этого оберега спроецировался на его нательный крестик; он спаситель с маленькой буквы, куда же без него?

По-моему, все это богохульство. Использование священных символов для подлых целей. Откровенная демонстрация: черта не боимся, в Бога не верим, ни перед чем не остановимся, потому что нет ничего святого, кроме власти и денег. Те, кто форматировал публикацию и давал разнарядку, прекрасно понимают, что вынули последний козырь. Но, может быть, не сознают, что наконец-то сбросили маску. Решились на прямое издевательство над церковью в расчете, что она – смолчит. Особенно после недавнего возращения некоторых святынь из музеев Кремля.

Или все-таки я заблуждаюсь? И это не богохульство? Не попирание святынь? Это не хуже – в разы – самых грубых экспонатов выставки «Осторожно, религия»? Уж не говорю о почти невинном поцелуе голубых милиционеров. Очень хотелось бы услышать суждение от тех священников и богословов, чье мнение стало общественно значимым и вызывает заслуженный отклик не только в церковной среде. Диакона Андрея Кураева. Отца Владимира Вигилянского. Отца Димитрия Смирнова. Отца Максима Козлова. А может быть, и иерархи наберутся смелости?[13]

Подчеркиваю: речь сейчас не о том, хорош или плох президент. Не о том, что лучше для страны: его уход или его сохранение. У каждого есть право на позицию; политическое предпочтение – вне понятий святости и греха. Но речь не о том, сохранится ли президент. А о том, сохранимся ли мы – и сохраним ли какие-то высшие принципы. Соблюдем ли границы допустимого. Речь о невозможности разыгрывать церковную карту в ближайших политических целях. Потому что цели скоро сменятся, а церковь останется. И главное, она – не карта. Странно, что об этом приходится так долго говорить.

Культура: пространство свободы

На неделе между 26 ноября и 2 декабря. – Путин в Красноярске сказал, что думает о «Единой России»: много примазавшихся, структура бюрократическая, но лучше все равно ничего нет. – Малоизвестный предприниматель Олег Шварцман в интервью «Коммерсанту» с гордостью рассказал о «плане Сечина» по бархатной национализации среднего бизнеса под контролем силовиков. – В Москве тем временем проходила ярмарка интеллектуальной литературы.

Три года назад Путин произнес слова, способные сегодня стать паролем: прекратите истерику! Все, что мы видим вокруг, что слышим и уже почти обоняем, – истероидно; хочется спросить: если все так хорошо, то почему же все так плохо? Кажется, нас загоняют в какой-то странный кинотеатр повторного документального фильма: то процесс Промпартии покажут, то вождя народов, который говорит об усилении классовой борьбы по мере укрепления социализма, но все чаще, чаще, чаще крутят Лени Рифеншталь с ее «Триумфом воли». Эти старые картинки наложены на реалии сегодняшнего дня. Вы думали, нацизм уже исторически невозможен? А он вполне себе актуален – по крайней мере стилистически и пропагандистски. Вы считали, что игра с тоталитаризмом отыграна? Так нет же, послевоенные лозунги лихо рифмуются с началом XXI века…

Верховная истерика, охватившая широкие номенклатурные массы, как некий психический грипп, неизбежно заразила бы и нас, если бы вокруг не расцветало другое пространство. В которое не нужно уходить, потому что мы его не покидали. Это пространство культуры. Я имею в виду не филармонические концерты (хотя их – тоже). Не драматические театры как таковые. Не кино – в отдельности. Не книжные магазины – обособленно. Я имею в виду всю совокупную среду неполитического обитания. От публичных лекций до клубных споров. От чтения до общения. Мы это пространство, повторю, не покидали, но чувствовали: оно пока не восстановилось после периода самораспада. Несколько лет назад стало ясно: санация началась. Сегодня очевидно: процесс набрал обороты, включился на полную мощь.

В эти дни в Москве проходит очередная книжная ярмарка «Non/fiction». Народу – не протолкнуться. Молодежь – повсюду. Если целыми днями гулять по ярмарке и совершенно не смотреть телевизор, можно подумать, что мы живем в сверхсовременном обществе. Развитом, спокойном, уверенном в себе, устремленном в будущее, равным по статусу самым развитым странам. Если смотреть телевизор и не ходить по ярмарке, можно решить, что ты в консервной банке, в албанском доте, а вокруг враги, враги, враги; всюду рыщут иностранные спецслужбы, правозащитники шакалят по посольствам, а олигархи спят и видят, как бы поскорей сгубить великий русский народ; торжествуют образы отсталости, как будто мы в Нигерии, Замбии, на самый худой конец, в Венесуэле. Если же наблюдать и за тем, и за другим, за веселой и развитой жизнью умственной культуры – и за массовым российским телевизором, возникает опасное состояние раздвоенного сознания.

Что-то тут явная неправда. Либо мы свободные и состоявшиеся, либо мы рабы своих страхов. Либо мы преодолели комплексы провинциальной неполноценности и говорим с мировой культурой на равных, либо мы сползаем на обочину мира, на коленях молим батюшку-царя и готовы отстреливаться до последнего патрона. Если патроны эти подвезут.

Есть опасная точка зрения: культура расцветает лишь тогда, когда сгущается атмосфера эпохи; как только становится невыносимо жить в истории, люди возвращаются к культуре, воспринимая ее в качестве суррогата и замены ужасающей действительности. Это роковая ошибка, подмена тезиса. Обновленная культура и новая политика начинают свой параллельный путь в одной точке, точке кризиса. Экономического, духовного. После революции 1917 года. После развала СССР. Они набирают силы, накапливают мощь, говоря экономически, копят ресурсы. И накапливают их – практически одновременно. В тот самый момент, когда национальная культура встает на ноги, начинает дышать полной грудью, государство тоже чувствует в себе силы, возможности и желание подмять страну, а порою и мир. И тут происходит наложение двух логик: логики роста и логики выживания. Людям неуютно в государстве, и они думают, что прячутся в культуру. А на самом деле она просто доросла до них, они – до нее.

Дальше следует развилка. Либо государство, следуя инстинкту самосохранения, немного отступает и под воздействием внешних обстоятельств начинает сдерживать себя, либо оно старается все подмять – и подминает вместе с перспективой. После чего неизбежен новый кризис и новый путь навстречу новой развилке.

Так вот, что касается России образца 2007 года. Очень важно понимать: мы никуда сейчас не прячемся от жизни. Культура для нас – не замена истории, не боковое ответвление жизни, не анклав и не пещера вроде пермского укрывища, куда недавно спрятались сектанты, ожидающие близкого конца света. Культура – это закономерная часть исторического процесса и, если хотите, один из ее ключевых центров. Да, она слишком хрупка, чтобы ее нельзя было раздавить чекистским сапогом; она слишком зависима от условий обитания, чтобы государство не могло при желании ей помешать развиваться. Но смысловые решения принимаются – здесь. Будущее определяется – здесь. И прошлое сохраняется именно в ее пределах. И культурное пространство обладает способностью постепенно разрастаться и восстанавливать силы, даже после того как его, казалось бы, вытоптали до основания.

То, что мы наблюдаем сегодня, и есть медленное самовосстановление культуры. Понимаемой не как набор разрозненных искусств, а как средоточие осмысленной жизни. Самовосстанавливается и российское общество; из мозаичного состояния оно переходит в мягкую объединительную стадию. Вопрос в одном: рухнет ли наше истероидное государство под собственной тяжестью при полной атрофии мышц, либо, на что надежд все меньше, начнет внутренние преобразования, поучится у русской культуры и российского общества искусству собственного переобустройства.

Ярмарка интеллектуальной литературы открылась 28 ноября, закроется вечером 2 декабря. Так что лозунг дня: вплоть до 2 декабря – все на выборы хорошей книги. После которых, утром 3-го, никто не заподозрит нас в фальсификации.

Бяка-закаляка

На неделе между 3 и 9 декабря. – В стране состоялись выборы в Думу. Прошли четыре партии; «Единая Россия» получила 67 с лишним процентов голосов – меньше, чем получил Путин лично на вторых президентских выборах.

После объявления результатов думских выборов гарант Конституции прилюдно выдохнул с облегчением: теперь-то он уверен, что никакие потрясения России не грозят, народ не поддержит внешний слом системы. В подтексте читалось: ну вот, могу и уходить.

Но система, окружающая гаранта, почему-то успокаиваться не спешит; ощущение катастрофизма остается. Оно сформировалось не сегодня; не сегодня, видимо, и разрешится. По мере приближения 2 декабря, как по мере приближения судного дня, в верхах нарастала паника. Чем яснее становилось, что партия власти получит в Думе абсолютное большинство, а проигрывающая оппозиция не сможет вывести людей на улицы, чтобы оспорить грязноватый результат, тем очевидней было: всюду липкий страх. Страх – чего? Страх – перед кем? Перед коварным Западом, который спит и видит, как бы свергнуть путинский режим? Перед затаившимися олигархами, которые плетут коварный заговор, чтобы лишить нас самого святого? Но ведь о наших правителях можно сказать что угодно, кроме того, что они дураки. Они – совсем не дураки. Лучше нас знают, что беглые олигархи рады бы посчитаться, да ручки коротки.

Чем же был порожден этот нарастающий испуг в преддверии неизбежной победы?

Возможно, тем, что был растрачен последний запас политических сил, вскрыт стабфонд легитимности, началась электоральная инфляция. Путин, спасая тонущую партию, закачал в нее свою популярность – и второй раз прием уже не сработает. А жизнь в 2007-м не закончится. И, по секрету скажем, в 2008-м – тоже. Мама, мама, что мы будем делать, когда придут морозы-холода? Так хочется стабильности, уверенности в завтрашнем дне… И как же можно отпустить Путина в самостоятельное плавание, если никаких гарантий спокойного существования он на самом деле не оставил? Если нет самодостаточных государственных институций, а есть один-единственный институт по имени В. В. Путин?

Или паника подпитывалась предчувствием того, что будущая победа более чем условна? Так оно и вышло. Победил Путин, а «Единая Россия» – проиграла. При условии жестокого административного диктата, при невероятных преференциях на местах, она смикшировала путинский результат; за него лично на последних выборах проголосовало на 7 миллионов граждан больше, чем за него безлично – в качестве бренда «Единой России». Прикормленные волхвы могут сколько угодно лукавить, объясняя, что голоса мироновцев надо обязательно прибавить к грызловским, и тогда получится искомое путинское число. Мы-то понимаем, что сено нельзя приплюсовать к корове.

Или просто повторилась вечная история Чуковского? Девочка рисует бяку-закаляку, сама начинает верить в ее реальность, приходит в ужас и пускается в слезы? Но тогда дело вовсе плохо; оппоненты режима смотрят на него куда оптимистичнее, чем режим на себя самого. Оппоненты закладываются на долгое существование в замороженном обществе, под неформальной властью каудильо, и если надеются на реванш, то в очень отдаленной перспективе. Когда, возможно, и в них нужда уже отпадет: придут другие времена, взойдут другие имена. А надежный режим всерьез готовится к скоропостижной разморозке, не зная, кто и когда нажмет на роковую кнопку «Выкл.».

Вообще говоря, это сеанс коллективного саморазоблачения. Подсознательные страхи вылезают наружу, если вытесненная совесть пребывает в неизлечимом разладе с собой; если система психической самонастройки расшатана постоянной необходимостью врать, красть, мстить, отжимать и завинчивать гайки. Особенно если резьба уже свинчена, а гаек почему-то не хватает: кто-то погрел на гайках руки. Причем – из своих, чужие не были допущены. Тогда начинает мерещиться ужас: призраки несуществующих угроз самозарождаются в воспаленном сознании и проецируются в окружающее пространство. Так страдающие белой горячкой начинают крушить все вокруг, чтобы избавить себя от внешней опасности, а опасность между тем подстерегает их изнутри.

В политике, как в медицине, враждебные воздействия извне не так страшны, как загнанные комплексы. Внешние воздействия расшатывают временную систему и формируют другую, в размен. Не всегда лучшую, но, по крайней мере, не позволяющую государственному телу рухнуть. Когда же риск внешних воздействий сведен к нулю, внутренние комплексы обретают двойную силу. И радостно подтачивают тело. Не позволяя обществу подготовиться к системному кризису. Не допуская создания запасных плацдармов. Стоит одинокое дерево в открытом поле, на котором выкорчевано все; стоит, становится трухлявым; попадает молния, и тут же приходит конец: обуглившаяся головешка посреди торжествующей и беззащитной пустоты.

Постоянная борьба – естественное сопровождение истории. Пока борьба происходит в конкурентном политическом мире, густонаселенном, противоречивом, вероятность полного самоуничтожения страны низка. Когда же этот мир превращен в пустыню, очищенную от микробов – и от жизни, то борьба перемещается в саму систему. Что мы, собственно, и наблюдаем.

То вдруг запахнет гарью; Черкесова вытащат за вихор из-под чекистского ковра, устроят нагоняй, чтобы не жег понапрасну спички в опасном месте, – и тут же повысят в звании, назначат главой Государственного антинаркотического комитета: не обижайся, парень, мы шутя. А генерал Бульбов – сидит.

То вдруг полыхнет в деньгохранилище; силовики начнут сжимать огневое кольцо вокруг министра финансов Кудрина. А замминистра Сторчак – сидит.

То Шварцкопф расскажет «Коммерсанту», как рейдерски захватывает бизнесы под господина Сечина; и ясно, что юноше пообещали хороший заказ, если он поможет кудринскому клану отомстить. А потом оставляют и без бывших покровителей, и без обещанного заказа. То Генпрокуратура отменит постановление Следкома о несчастном Сторчаке, то Следственный комитет отменит решение прокуратуры… Война всех против всех. На фоне торжества административной демократии.

Одно хорошо – городу и миру показали: нет прямой и гарантированной связи между личной свободой и налаженным бытом, между независимостью и обеспеченностью; утешаться мыслью о всесильных законах вольного рынка, который сам собою обеспечит нам реальную демократию, больше не приходится. Ничто не делается само собой. И раз в четыре года тоже не делается. Надо работать. Изо дня в день. Над страной, над ее настоящим. В противном случае будущее покажет нам ту самую «государственную дулю», которую, по счастливой оговорке Юрия Лужкова, сформирует «Единая Россия».

Лужков, конечно же, поправился. Сказал: да нет же, Государственную думу! Но осадок остался.

Каудильо ВВП

На неделе между 10 и 16 декабря. – Путин назвал Медведева. Медведев назвал Путина.

У чекистов собственная гордость и собственное понимание общей цели. Политика для них – не вольная игра общественных страстей, а холодно спланированная спецоперация; где-то в тайных бумагах уже четко прописан финал, определены этапы, посчитаны средства. Но чтобы враг не догадался, не смог предупредить удар, нужна дозированная информация, она же информационное прикрытие, система ложных ходов, обманок, лисьих уловок: бежим налево, хвостиком машем направо.

Так была организована думская кампания, так будет строиться президентская. По дороге ко второму декабря как следует пугнули сопредельный мир. Нагнали страху на родимых либералов. Помахали в воздухе красным флагом с черными разводами, намекнули на свастику. После этого предъявили симпатичного Медведева, и публика вздохнула облегченно: кажется, сажать не будут. Вопрос о том, как нам быть с демократией, что делать с существующей Системой, не возник; меньшинство запугивали с таким превышением необходимой обороны, так сжимали в мертвой хватке, что любое отступление, хотя бы на полшага, любое понижение давления, хоть на пол-атмосферы, вызывало чувство благодарности и успокоения. Преемнику на следующий же день пришлось прогнуться и гарантировать Системе: он ни на что всерьез не претендует, принимает правила игры, предложит Путину стать премьером и готов рассчитаться на первый-второй. То есть быть младшим и вторым при старшем – и первом. Но даже это не сломало впечатления; лучше уж такая неустойчивая, переходная система, чем тоталитарный монолит.

В полной мере разделяя общие пристрастия умеренных либералов, ничего не имея против преемника лично и даже сочувствуя ему, все же не могу не спросить: а это будет переход откуда – и куда? Из эпохи монолита в эпоху постепенного высвобождения? Или никуда из ниоткуда? Тогда это не переход, а снова бесконечное балансирование над полной бессмыслицей чекистской политики, неважно, мягкая она или жесткая. Если мы готовы медленно, без потрясений двигаться вперед, к ответственной свободе граждан, то – давайте. В потрясениях никто не заинтересован, ни мы, ни вы. Да, на этом неспешном пути нас ждут испытания и противоречия; нам будут ставить подножки; нам придется падать; но мы научимся вставать, отряхиваться и возобновлять движение. Если же это будет еще одна дымовая завеса для пролонгации самодостаточного чекизма, то увольте. Не потому, что спецслужбы плохи сами по себе. А потому, что они сами по себе не бывают. Не их это дело, политика. Не их это тема – мера нашей свободы. Их тема – мера нашей безопасности. Как мы ее понимаем. А не как им заблагорассудится.

За те семь лет, что погоновожатые находятся у власти, процесс размывания общественных смыслов достиг катастрофического масштаба. Игра в бесконечные бирюльки ради удержания власти как таковой, в подмены, замены, подставы и шлейфы уже привела к тому, что страна расфокусирована и держится на внешних ненадежных скрепах. Но и внутренние скрепы не скрепляют; Система, железно подмявшая под себя почти все дееспособные структуры, все инструменты влияния, от телевидения до кино, ничего не в состоянии предложить самой себе – в качестве лекарства от самораспада. Самая жесткая, самая беззастенчивая выборная кампания за всю новейшую историю России, с контролем за подчиненными, с отзвонами начальству о голосовании, с людьми в штатском, накручивавшими счетчики, не дала желаемого результата. Путин обреченно отдал «Единой России» свой главный политический капитал, безусловную личную популярность; помогло, да не слишком – и больше не сработает. У Системы теперь только два реальных пути. Либо медленный демонтаж, без угрозы самообрушения, либо свинчивание металлическими швилерами, прободение и умерщвление всего живого. Она сама, изнутри себя самой, принять решение не готова; ей все мстится, что можно обогнуть и переждать, что не нужно самоопределяться, не требуется заново искать смыслы существования России в истории; достаточно прикрыться масками, спрятаться за спины Преемника и Контролера; авось и проскочим.

Не проскочим. Все разговоры о том, что Путин станет каудильо и подобно Франко из временных премьеров перейдет в пожизненные вожди, упираются в простое возражение. Не о том, что время нацлидов прошло, что это загробные тени исчезнувших политических предков, полная двусмысленность. В конце концов, никто не доказал, что прошлое не возвращается, а чужое не может стать своим. Проблема в другом. Полумистический статус каудильо (в гораздо большей степени, чем статус фюрера или вождя) должен быть обоснован не ближайшей, краткосрочной целью удержания стабильности; не откровенным ужасом при мысли, что институты рухнут, если каудильо уйдет из власти, поскольку государство не создано, а общество подавлено. Этот статус должен быть обоснован ценностно; каудильо остается навсегда не потому, что без него посыпется Система, а потому, что он олицетворяет собою цель национального движения, связан с массовой верой в избранность народа, в историческое предназначение нации. А какими такими ценностями, какой картиной мира, каким представлением общества о самом себе, о смысле своего земного существования и сущности небесного предназначения мы готовимся обосновать избрание вождя?

Перед преемником стоит сложнейшая задача. Проявить слабость, чтобы Система не смяла. Проявить силу, чтобы Система не обвалилась, а сама себя неспешно развинтила, и страна собрала бы ее – заново, в другом порядке, в другом соотношении, соподчинении частей. Спецслужбы внизу, где им положено быть – и где они справляются с поставленной задачей, за что страна им благодарна, уважает, чтит. Политика в сердцевине, потому что она важнейший инструмент демократической перенастройки жизни. Культура, образование – вровень с экономикой. Потому что от них зависит будущее. Хватит сил на это? Войдет в историю. Не хватит? Все мы из истории выйдем. Никому, ни одной стране не дана охранная грамота исторического существования; либо каждый день мы трудимся над собой, либо кто-то измывается над нами.

Версия «Time»

На неделе между 17 и 23 декабря. – Путин назван человеком года.

Накануне Съезда Победителей, назвавшего Медведева преемником, а Путина – при нем – премьером, журналисты «Time» объявили русского царя человеком года. Да, сказали они, его не назовешь хорошим парнем, он не уважает свободу прессы, не допускает производства инакомыслия в промышленных масштабах, только в диетических дозах, но зато обеспечил стабильность, а это то, что русским надо.

Само по себе решение – что обсуждать? Решили себе и решили. По целому ряду критериев Путин и вправду главный человек уходящего года. Пока Буш увязал в Ираке, мучался с Ираном и остужал перегретые рынки, Саркози воевал с железнодорожниками и разводился с любимой стервой, Гордон Браун расхлебывал овсяную кашку, заваренную Тони Блэром, а Мушарраф то вводил чрезвычайное положение, то отменял его, – Путин ерундой не занимался. Он отдавал приказы по церквям: объединяйтесь; и они объединялись, забыв о взаимных проклятиях и подозрениях в сотрудничестве с КГБ. Он лично выдавал ярлыки на княжение партиям: ты будешь править, ты – подгавкивать, а ты ступай отсюда, не нужна. Он одиноко возвышался над страной, и страна влюблено трепетала. А может быть, смотрела в другую сторону; во всяком случае, не плакала.

Так запутать боярские кланы, так загипнотизировать электорат, так удивить наблюдателей очередной конфигурацией по принципу народной сказки – «старший прячется за младшего, а с младшего и спроса нет» – и выстроить над пропастью во лжи роскошный замок из видений и иллюзий никто бы не смог. Ни один реальный претендент на звание человека года – 2007. Разве что Джоан Роулинг, чей повзрослевший Гарри Поттер все больше походит на Путина, грустного победителя злых волшебников и разрушителя инородных чар. Но даже она проиграла. Куда ее фантазиям тягаться с образным мышлением ВВП.

Так что обсуждаем не решение как таковое, обсуждаем мотивы его принятия. Вновь и вновь, как на заевшей пластинке (интересно, что в пространстве цифрового мира будет аналогом царапаной пластинки? цифра ведь аналога не признает) или во время буддийской мантры, повторяется сквозной мотив: россииненужнасвобода, россииненужнасвобода, россииненужнасвобода. Ненужнаненужнаненужна!!!

И ничто не сможет их вышибить седла, ничто не вынудит отказаться от доктрины Кондолизы Райс/ Владислава Суркова, которые едины во взаимной нелюбви и во взаимном недоверии к возможностям самодостаточной, саморазвивающейся России. Только царская палка, только хомут и шоры могут удержать сто сорок миллионов дикарей в настоящей узде, избавить сопредельные страны от вечной угрозы, даровать европейцам мир и безопасность. Те самые мир и безопасность, которые, как сказано в Писании, станут предвестьем Антихриста и лозунгом последних времен. Все побоку. Даже то, что нынешний лауреат, Vladimir Vladimirovitch Putin, в благодарственном интервью воздает хвалу Горбачеву и Ельцину за то, что решились сломать изжившую себя авторитарную систему («сам бы я так не смог»), а Ельцину еще особо – за то, что дал стране свободу. Для западных журналистов это дань ритуалу: русский лидер обращается к англоязычной аудитории, должен произнести что-нибудь демократическое. Поставить вешку.

Между тем они – сознавая это или нет – загоняют героя в очевидную смысловую ловушку. Он дает интервью по-английски, по-русски оно не выходит, а лишь пересказано всеми и повсюду; при этом о «господине Каспарове» отзывается презрительно: когда того задержали в аэропорту, он обращался к журналистам по-английски[14]. О чем это говорит? О том, что «господин Каспаров» не интересуется общественным мнением на родине, он апеллирует к Западу, а значит, служит не родной стране, а чужим правительствам.

Можно я обойду эту двусмысленную ситуацию молчанием? А скажу о другом? В ловушку «таймовцы» загнали и самих себя. Они формулируют: Путин стал человеком года по версии журнала «Time». Имеется в виду – всего лишь с нашей точки зрения. Но в нашем стабильном, подотчетном, безвольном, неуютном мире слова подчиняются общему правилу и послушно меняют оттенки смыслов. Как хамелеоны. В нормальной языковой ситуации слово «версия» звучит нейтрально, почти как «мнение»; есть версия – значит, имеется мнение. Одно из многих. Не претендующее ни на что. Когда же политика выворачивает слова наизнанку и слова покорно, как народ, порождающий их, выворачиваются в нужную сторону, происходят вещи удивительные. «Есть мнение», – произносит товарищ Сталин. И все понимают: вердикт. Между прочим, товарищ Сталин тоже дважды становился человеком года по версии «Time». И эта версия была единственно возможной, истинной и безусловной. Как мнение, которое – есть.

Так вот, в контексте возлюбленной российской несвободы, обеспеченной надежными чекистами, слово «версия» значит «разработка». Легенда, которой прикрывают правду, маска, под которой скрывают лицо. На маску надета еще одна маска, легендой прикрыта легенда, и еще, и еще раз, чтобы никто и никогда не вспомнил, как же там оно, на самом деле. И если бы все это касалось одного-единственного персонажа, бог бы с ним; в конце концов, видали мы персонажей и похуже, а степень отмороженности силовиков и степень реальной угрозы тандему Медведева–Путина такова, что этот тандем, вполне возможно, нам придется поддерживать, чем дальше, тем яснее сознавая, что связка, среди прочего, понадобилась им, чтобы не имело смысла убирать – каждого – по отдельности. Что бы ни стряслось, власть останется за ними; значит, выстроена дополнительная линия защиты. Но есть вещи поважнее отдельных судеб. Истина, прошу прощения за неприличное слово. Родина: опять же приношу свои искренние извинения, плохо воспитан. Общественная мораль, которая, как верно замечает президент в своем победительном интервью журналу «Time», имеет религиозную природу и вероучительное происхождение. Политика шлейфов, легенд и версий, может статься, позволяет балансировать на краю, но разрушает веру в ценности, которые выше, чем деньги и благополучие. Наносит ущерб стране. Ее будущему. Ее настоящему.

Кстати (хотя, конечно же, очень некстати), на этой неделе сошлись два крайне неприятных факта. Журналистка другого «Time», не того, западного, который продвигает версии, а московского «The New Times», г-жа Морарь, была не допущена на российскую территорию и отправлена домой, в Молдавию. Чтобы не писала о роли денег в мистических прозрениях кремлевских царелюбцев. А Манана Асламазян, которой вроде бы давались монаршие гарантии безопасности, должна быть объявлена в международный розыск. Дело не в том, какие журналисты Морарь и Асламазян. Неважно, кто и как относится к их конкретным работам. Важно, что они мешают легендарному мироощущению. На их примере вновь показывают остальным: версии давайте, версии. Не надо пытаться промыть информацию, даже альтернативных легенд – не надо. Одну, пжалста. Какую – скажем. Такая вот политическая морарь.

В этой ситуации остается одно. Тихо и упрямо повторять, не перекрикивая общий гул, но заставляя утихнуть сторонние звуки, пока страна и мир не расслышат:

России нужна свобода.

России нужна свобода.

России нужна свобода.

России нужна свобода.

России нужна свобода.

И – по новому кругу.

Примечание. Текст просуществовал в официальном пространстве около получаса; затем его пришлось переместить в ЖЖ, на блог arkhangelsky.

Преждевременное смыслоизвержение

На неделе между 24 и 30 декабря. – Год завершается; каркас идеологии предъявлен.

И все-таки это случилось. Единственно верный учебник новейшей российской истории, под редакцией товарища Филиппова вчера получил разрешительный гриф и будет обкатан в нескольких регионах. После чего, сомнений никаких, получит гриф рекомендательный. Чтобы через год-другой отправить в политическую тень все остальные школьные учебники русской истории XX века. Которые все же останутся. Но главным образом – для виду, для прикрытия, на обочине учебной практики. Потому что предлагают разные трактовки, умеренно демократические, неумеренно консервативные, а то и вовсе равняются на обезличенную фактологию, но объединяются одним. Тем, что не дают истолкования событий изнутри сознания вождей. Не рассказывают нам о том, как видят историю (и себя в истории) они.

Сама датировка «Новейшей российской истории» символична, идеологична и отмечена пропагандистской четкостью. 1945—2007. Единственная безусловная, всеобщая дата советской истории, одинаково святая для православного и мусульманина, иудея и буддиста, красного и белого, коричневого и никакого. И – финальная, пиковая дата второго срока. На которую ложится купольный отблеск великой общенациональной Победы.

Подготовка к этому торжеству началась давно, и первый выстрел произвел не Путин, а Касьянов. Который тогда вовсе не предполагал, что станет либеральным оппозиционером, а собирался быть вменяемым чиновником, который верой-правдой служит новой власти. Касьянову на стол услужливой рукой подсунули цитатник из учебников истории; про кого там только не было, в цитатах! Про великого и ужасного Примакова. Про смешного и тоже великого Черномырдина. Даже про киндерсюрприза Киреенко – было. А про Касьянова – ноль информации. Михаил Михайлович наживку заглотил, устроил публичный разнос нерадивым педагогам: как же так! какой истории мы учим наших деток! И вообще, не слишком ли много разных учебников, за которыми не уследишь? Может быть, пора произвести усушку и утряску? И сократить официальный перечень рекомендованных учебников до трех обозримых комплектов?

Три комплекта, три комплекта, три комплекта! – радостно вскричали все швамбраны. Три комплекта – разве это плохо? И подконтрольно, и рыночно, и удобно: переходя из школы в школу, тем более переезжая из региона в регион, дети не будут теряться, смущаясь разнородностью программ. Но было ясно: это только первый шаг, и доброхотные защитники решения обдернутся, дама их будет бита. Тогда в «Известиях» я написал, что кем-то поставлена цель: расчистить площадку для учебной пирамиды, чтобы у подножия ее имелись варианты разночтений, но вершина выделялась бы однозначно. Причем идеология здесь будет неотделима от бизнеса: тот, кто станет единственно правильным, получит все тиражные привилегии – вместе со своим издателем и покровителем.

Поначалу показалось, что прогноз ошибочен. О трех комплектах как-то быстро позабыли, просто резко усложнили процедуру грифования. Но это было не отменой, это было всего лишь отсрочкой. Инициаторы, запланировавшие переход на единый отцентрованный учебник, не спешили; они умны, у них стальные нервы. Обождали немного и повторили удачный ход. Спустя три года, по четко отработанной на премьер-министре схеме, на стол верховному правителю был положен листочек с очередной цитатой. Били жестко, по больному месту: учебник для 10 класса под редакцией учителя Долуцкого предлагал учащимся вопросы про Чечню, сочувственные выдержки из пацифизмов Явлинского и предлагал определиться: с кем вы, будущие граждане России? Реакция была предсказуема: монарший гнев. За гневом последовал вердикт образовательного министерства: товарищ Долуцкий, отдай разрешительный гриф! Не отдам, капризничал Долуцкий. Тогда мы сами заберем. И забрали.

После чего педагогической общественности стало ясно: школьная история больше не будет учебной наукой с повышенным содержанием идеологии, каковой она является по определению. А будет исключительно орудием формовки, пропагандой истинного восприятия. И контуры, границы этой схемы можно было предсказать заранее. Потому что правильный учебник станет прямой, аккуратной проекцией консенсусного мнения начальства. Сегодняшний правящий класс в массе своей убежден, что никакого тоталитаризма вообще не бывает, что бы там ни написала Ханна Арендт. А бывает конкретный фашизм – и конкретный опыт построения великой советской державы, распад которой – главная геополитическая катастрофа XX века. Да, были отступления от правил, да, Сталин далеко не во всем был прав, но сравнивать его жестокость с фюрерской – неверно; он строил, а не разрушал; упрекать за соучастие в предвоенном переделе мира – грех смертельный, поскольку пакт Молотова–Риббентропа был всего лишь техническим следствием Мюнхенского сговора и т. д. Что же до 1990-х, то это труднейшее время было не расплатой за грехи страны под руководством террористической организации НКВД и ее мирной фракции, ВКП(б) и началом мучительных преобразований, плодами которых мы сполна воспользовались в последние семь с половиной лет. Нет, это было смутное время, скрытая форма иностранной интервенции, которой противостоять смогли немногие, органы безопасности – прежде всего. (Читай статью Черкесова.) А нулевые годы стали временем постепенного торжества суверенной демократии.

Вот такой учебник нам и нужен.

Выход его сопровождался грамотной операцией «прикрытие». Она же дымовая завеса. Летом все, захлебываясь, обсуждали желтое пособие для учителей, которое (вопреки формальной логике) вышло в массовый тираж гораздо раньше, чем пособляемый учебник. Либералы, включая автора этой книги, попались на удочку; раздался шум и гам, все сосредоточились на «сталинской» главе, откровенно провокационной. Слегка прошлись по «суверенной демократии». И – выпустили пар, позволили организаторам сослаться на поправки: вчера министр Фурсенко ехидно замечал: критики учебника его не читали; главы про хорошего Сталина тут нет, а суверенная демократия слегка поджата. В сравнении с пособием. Вот и хорошо, вот и славно. О чем шуметь? К чему возмущаться?

А ведь проблема не только в том, что оценки сомнительны. Проблема в том, во-первых, что в области идеологической торжествует минус-конкуренция. Готовясь жить в свободном мире, мы своих детей вгоняем в однозначный ступор, ранжируем сознание, кроим его по готовому лекалу. И во-вторых, проблема в том, что современность вообще не подлежит изучению в школе – в качестве завершенной истории. Мы внутри процесса, зависим от хода вещей, ход вещей зависит от нас, а история начинается там, где завершается наша возможность вмешаться в текущее время. Мы ничего не можем поправить в решении Ельцина передать бразды правления молодому назначенцу Путину. А в судьбе Путина и в своей судьбе – потенциально можем. Значит, 31 декабря 1999 года и есть в самом прямом смысле финальная точка, рубеж, который отделяет совершившуюся историю от совершающейся жизни. Школьный учебник должен подробно рассказать об этом эпизоде, а дальше – лишь беглый перечень событий, без оценок и без комментариев, ни за, ни против, никаких итогов. Только будущее определит, как следует оценивать Беслан и арест Ходорковского, что есть суверенная демократия: победительная идеология, о которой обязательно нужно писать главу, или политическое недоразумение, обросшее подробностями; я сейчас не иронизирую. Если же это правило нарушено, происходит преждевременное смыслоизвержение; результат нехорош.

Учебник не может быть единственно верным. Он не может подминать историю под сиюминутные нужды. В этом – главная проблема. В этом – беда. А не только в идеях Филиппова. Если бы единственно верный учебник был написан не им, а тем же Долуцким, он лучше бы от этого не стал. В данном случае дело не в авторах; в данном случае дело – в подходах.

Примечание. Один из читателей ЖЖ (ник Reply Link) прислал мне интересную ссылку на слова одного из соавторов учебника, теоретика суверенной демократии Данилина, известного пользователям ЖЖ под ником leteha: «Ну что же, раз пошла такая пьянка… Я действительно написал шестую главу для „Новейшей истории России 1945—2006 гг. Книга для учителя“… На мой взгляд, написана хорошо и качественно. Вы сколько угодно можете поливать меня грязью, а также исходить желчью, но учить детей вы будете по тем книгам, которые вам дадут, и так, как нужно России. Те же благоглупости, которые есть в ваших куцых головешках с козлиными бороденками, из вас либо выветрятся, либо вы сами выветритесь из преподавания. Позволить, чтобы историю России преподавал русофоб, говнюк или попросту аморальный тип, нельзя. Так что от скверны надо очищаться. А если не получается, то очищать насильно».

Ответ, по-моему, саморазоблачительный. Советские предшественники Филиппова–Данилина так откровенно своих заказчиков не сдавали, виляли: мы за научную истину… мы за правду истории. А здесь – откровенно. Что дадим, то и съедите. Неужели и вправду – съедим?..

2008

Новогодние гадания

Неделя между 30 декабря и 6 января прошла в сущей праздности. Оставалось только гадать: что же случится, когда история выйдет из спячки?

Конечно же, рано. Надо подождать Крещения. А все равно любопытно. Какие трамплины, какие ухабы заготовил нам предстоящий год. В каких сетях запутаемся, по каким тропинкам уйдем от погони, чем сердце успокоится. Но гадать бесполезно: случайностей не просчитаешь; поступим по-другому. Пожелаем сами себе – чего бы мы хотели от этого года. После чего наложим полученный образ своей социальной мечты на естественный исторический фон: что нам сулят реальные расклады с предпосылками; разница потенциалов скажет о многом. Кроме того, что будет на самом деле: Провидение, как нас учили, не арифметика.

Итак, начнем, пожалуй.

Иллюзии давно уже исчезли; существующий режим не будет развивать страну по современным открытым моделям, хотя и втаскивать ее в полномасштабный тоталитаризм не намерен. Он исходит из того, что Россия не предназначена для демократии, а более всего предрасположена к бюрократическому силовому управлению. С повышенной ролью спецслужб и подконтрольных финансовых кланов, ослабленной ролью суда и самостоятельного общества, прямым подчинением регионов Москве, врастанием государства в частные корпорации, попытками использовать церковь для оправдания внутренней политики, решительно нецерковной, и механизмами ручного управления государством.

При этом спецслужбы тоже не чувствуют себя до конца раскрепощенными; им не дают развернуться во всю организационную мощь. На всякий НАК[15] имеется ГАК[16], на Следственный комитет найдется Генпрокуратура – и наоборот. Жесточайшим образом разгромлены экономически состоятельные оппоненты; причем посажены и выдавлены за границу не только лидеры и полувожди, но и люди, просто попавшие под колеса истории, обычные сотрудники, помощники, клиенты; бизнесу показана кузькина мать. Но при этом заложники, сидящие в тюрьме, теперь имеются и у каждого из правящих кланов: сидят и чекисты, которые пасли «Три кита», и генерал Бульбов, следивший за чекистами, и замминистра финансов Сторчак. Регионы, во главе которых стоят неизбранные назначенцы, управляются гораздо хуже, чем регионы, в которых переназначены губернаторы, успевшие когда-то победить на выборах; достигло пика социальное напряжение в некоторых городах и краях, например в благословенном Сочи – из-за отбираемой земли.

До сих пор ситуация напоминала Южную Корею времен военной диктатуры – экономический подъем на фоне политического угасания, образование чоболов, то есть вросших в государство крупных частных компаний; в последний год она напоминает Южную Корею накануне студенческих бунтов. Но без бунтующих студентов и без дееспособной оппозиции. Это нужно ясно сознавать: нынешняя оппозиция – несостоятельна. Она, конечно же, искусственно маргинализована, превращена в художественную самодеятельность; и все-таки дело не только во власти. Оппозиция либо слишком устала сама от себя; так долго работать на самовоспроизводство лидеров, на несменеяемость вождей ни один Кремль себе не позволяет; либо она преждевременна, чересчур петушится, исходит юношеским задором площадного бунта, хотя на площади никто не собирается. А если соберутся, то совсем не те. И не затем.

При таком раскладе пожелать себе хотелось бы добровольного демонтажа системы. Верхушечного. Слишком медленного. Но неуклонного. Постепенного нарастания общественных свобод. Восстановления российского суда в его небасманных правах. Перемены медийных правил. Роста местного самоуправления. А после долгой, долгой подготовки – роспуска и пересоздания милиции, которую уже излечить невозможно. С другими людьми и задачами.

Этот процесс может быть только верхушечным. Цивилизованных сил, способных запустить его снизу, сегодня мы не имеем. Зато имеем людей внутри системы, способных цинично взвесить шансы за и против, понять, что в нынешнем виде существующей системе уже не удержаться. Она рухнет. Не под давлением врагов (враги обессилены), а под собственной неконструктивной тяжестью. В условиях последовательного измельчания опор. В последние три-четыре года изо всех щелей полезли ничевоки, ничтожества разместились на всех управленческих уровнях; вполне дееспособным – по штатному составу – правительством руководит символ нашего мельчающего времени, т. Зубков. Этого и в страшном сне себе нельзя было представить; со времен Николая Александровича Тихонова таких полустертых фигур в премьерском кресле мы не видали. Хотя Касьянов был помельче Черномырдина, а Фрадков заметно уступал Касьянову.

Вот на это бы и заложиться. На инстинкт самосохранения власти. Заложиться не потому, что испытываем к нынешней власти симпатию. А потому, что ее слишком быстрый, слишком безудержный крах самым болезненным образом заденет и нас. Если ей суждено не демонтироваться, а обвалиться, обвал придется на нас. А на кого же еще?

Другое дело – спокойный взгляд на реальность. А она такова, что вместо старой неустойчивой системы власть затеяла строительство новой, еще более зыбкой. Преемник – кто бы им ни стал – политически должен быть обесточен. Чтобы не соблазнился желанием выйти из-под контроля. Для этого имеется конституционное большинство в Государственной думе; оно присмотрит. Но кто сказал, что большинство само не может заразиться манией величия, не вообразит, что все ему позволено? На этот случай имеется премьер. Который лично обеспечил большинству его конституционное превосходство; стоит большинству забыться и пойти на новые выборы без воли утвержденного им премьера, как оно перестанет быть большинством. Во всяком случае, подавляющим. В свою очередь, новый президент ограниченного действия и законодательно неполноценный, но всевластный премьер на пару образуют оборонительную конструкцию, называется тянитолкай. Сзади незаметно не подберешься. Правда, и с места не сдвинешься.

Итак, имеем: президента, поставленного под присмотр как бы лояльной ему Думы. За которой, в свою очередь, присмотрит формально подотчетный ему премьер. А вместе они, президент с премьером, спина к спине гарантируют друг другу безопасность – перед лицом расстрельных друзей из силового блока.

В таких условиях движение практически исключено. В таких условиях предписано стояние. Не противо-стояние, а просто – стояние. Отсутствие движения. Все слишком плотно пригнано, все чересчур взаимообусловлено. Но ведь и постоять на месте не удастся. История ускорилась невероятно; все устойчивое в ней предельно неустойчиво, а все подвижное стабильно. Значит, и эта конфигурация не последняя. Значит, и ее придется видоизменять. Потому что интерес заставит; а для правящих кланов интерес гораздо действеннее идеала.

Во всяком случае, мы будем жить и действовать; мы окажемся свидетелями, а может быть, участниками сложных и рискованных поворотов сюжета; шанс на выход из противоречия имеется. Небольшой. Но все-таки еще реальный.

Немецкая песня на русский мотив

На неделе между 7 и 13 января больших событий тоже не было. Появилась возможность поисториософствовать.

В журнале «Наше наследие», выпуск 79—80, помещена изумительная, трагическая и трогательная публикация, подготовленная Е. Матвеевой и А. Аземшей. Из разряда тех крохотных частных историй, которые и формируют представление об истории – великой. И непонятно каким образом говорят с нами – о нашем собственном времени. Хотя ни малейшего намека на него не содержат и содержать не могут.

Фотограф журнала «Старые годы» Анатолий Дитрих снимал в начале XX века усадьбу князей Шелешпанских, Солигаличского уезда Костромской губернии. Усадьба, как положено, полузаброшенная; сплошной «Вишневый сад». Герб на фронтоне осыпается; ступени выщерблены; по левую руку – строгий лев с широким носом, по правую – пустое основание, на котором вместо льва подремывает жирный сельский кот. Мощные лопухи в разрушенной оранжерее; роскошная античная ротонда, чудом сохранившая белизну…

Дитрих с немецко-русской основательностью выполнял редакционное задание, а по вечерам записывал в дневник свои невеселые впечатления.

«Ходил с керосиновой лампой по нетронутой ремонтом анфиладе. В одном зале стены расписаны, однако большая часть холстов с росписями исчезла или безнадежно испорчена. В других – выгоревшие штофные обои с темными прямоугольниками на тех местах, где когда-то висели картины. Разномастная мебель, колышущиеся от сквозняка пыльные портьеры, на затоптанном наборном паркете осыпи потолочной алебастровой лепнины, тусклые остатки позолоты на карнизе. Обломки, обрывки чьей-то прошедшей жизни. Щемящая картина запустения. Мертвый, опустелый дом. Я и сам ощущал себя здесь призраком. Неожиданно в лампу ударилась большая ночная бабочка. Она билась о стекло, притягиваемая огнем, и огромная ее тень металась по стене и трепетала».

Холсты и росписи нашлись – во флигеле, на первом этаже, свернутые рулонами внутрь красочным слоем, пожухшие. Дитрих протер их, из-под пыли и грязи проступила теплая текстура дерева и яркие краски. Между нарисованных груш, яблок и слив, сыплющихся из рога изобилия, он обнаружил редьку, а между бабочек, слетевшихся на фруктовое пиршество, – разъевшихся навозных мух. Странная фантазия. Дитрих детально обснял все картины, поскольку знал: они обречены; новый хозяин, костромской Лопахин, начал уже полную перестройку устаревшего имения. Картины скоро исчезнут. А фотографические карточки – останутся; техника нового века позволяет быстро и надежно запечатлеть исчезающий образ.

«Проявишь пластинку, и вдруг оказывается, что кто-то из толпы тебя заметил и с любопытством уставился в камеру, а потом смотрит на тебя с фотографии. Взгляд из другой эпохи, и я встречаюсь с этим взглядом через столетие! Взгляд из минувшего времени, через века».

Фотографии картин воспроизведены в журнале. Одна изображает регулярный сад; на взгорье – беседка, та самая, с легкими колоннами, тяжелой лирой и белокрылым ангелочком; чуть левей и повыше церквушка; рядом с известковым сфинксом на мостике стоит раздумчивый барин. Ножки скрещены, вид романтический; рядом собачка. Собачки и на следующем холсте. По кромке переднего плана, как зоологический орнамент по ковру, пропущена стайка борзых; они бегут за доезжачим, по-армейски одинаково вскидывая лапы; у них протяжные носы, параллельно вытянутые хвосты, одинаково ужатые животики… На третьем кобель, прижимая уши и слегка подражая волку, рвет мохнатое кабанье ухо; клыки кабана загибаются бивнями, и он улыбается, как слоник из детской сказки. По верху картины вьется надпись: Боец Пылай в лихом деле.

Собаки тут вообще – почти повсюду. Неизвестный в княжеском шлафроке сидит у летнего раскрытого окна; прическа в стиле вей ветерок, с начесом, массивный картофельный нос, распущенные губы сластолюбца; вдали, на горизонте – гончая. Горизонт не очень получился; кажется, что собака ссохлась и ее пожелтелая мумия стоит на барском подоконнике. А псовая сука Алмазка от Опромста и Наградки смотрится, напротив, гигантом; художник вновь не рассчитал пропорций: сука громадна, а беседка с ангелом и лирой – не больше наперстка.

На картине, предназначенной для росписи гостиной (разумеется, тоже античной), над кубком грустит курносый кентавр; на груди кентавра православный крестик; издалека надвигается гончая; хочет тяпнуть, подобравшись сзади. На портрете фавна и вакханки во время праздника Диониса в деревне Смородниково скуластый фавн размышляет, кто же это наставил ему рога, а нагая вакханка, нос пимпочкой, пальчики сосисками, измученно смотрит вдаль: сраму-то не оберешься…

Имеется автопортрет художника. С перевязанным глазом. Похож на Ван Гога с отрезанным ухом. И взгляд такой же, диковатый. Фавнов и кентавров он не приукрашивал, зато себе польстил: нарисовал изящно, благородно…

Тут же, в старой бельевой корзине, Дитрих обнаружил самосшитые тетради управляющего, Карла Ивановича Майера. Местами подкисшие от вечной сырости; бумага простая, толстая и рыхлая, без филиграни, почерк по-немецки ровный, тоже без малейших загибов и скосов, зато конец страниц означен вавилоном[17], а к подписи Майер приделан залихватский параф[18]. Дитрих сделал выписки из Майера; два русских немца аукнулись – через столетие.

Майер подсчитывал деньги, ужасался неизбежной катастрофе, описывал сценки. Среди прочих героев его записок – живописец Филофей Сорокин, горький пьяница, дурила, фанфарон и слегка психопат, как положено художнику из дворовых.

«Зашел к Фильке с Осипом с целью сделать внушение. Сидят рады-радешеньки, и не диво, графина с четыре настойки осадили. Осип говорит: „Постигаем науку живописи и к успеху близки“. Филька жмурится от удовольствия, как кот, которого гладят по месту, одолеваемому блохами. Не конфузится. Для верности глаза, говорит, только рюмочку и выпил. На стулике едва сидит, а под глазом синица наливается. Вот она, верность глаза-то, в дверь не попасть, косяк помешал».

Ворчит старик наедине с тетрадкой; старость не радость, деревня гуляет, а барин бездельник и мот. «Мокро на дворе. Третий уж день кашель и лом в костях; уселся дома с моими средствами: с горчицею, бузиною и Alantwurzel[19]; надобно, чтоб Марфа грудную траву принесла. Стар становлюсь, заботы гнетут, и на душе покоя нет; унылый дух сушит кости, радостное сердце благотворно, как врачество».

Давая описания сорокинских картин, Карл Иванович рачительно подсчитывал потери: «Картина являла некий город у подножия горы Вулкан (15 аршин холста). Филька весьма искусно все изобразил на двух филенках, даже овечек на лугах нарисовал (еще 20 аршин тонкого холста). Ажитация была велика. Угощались без меры». Фейерверки считал рублями: «Раз хлопнул – четвертак, хлопнул другой – полтина; дохлопаемся, что в брюхе хлопать зачнет. Не время фейерверки жечь, прибыток с убытком на одном смычке ходит».

А деревенские нравы описывал с каким-то мрачным стоическим юмором:

«Осип привез Филофею из города круглую шляпу перлового цвета. Тот не нарадуется, пошел фасонить к людской, шляпу на голове несет, как поднос, уронить боится; народ собрался, дивится эдакой невидали. А тут Наська рыжая случись, Ивана Рябова внучка, бойкая такая девчонка, огонь. „Давай, – говорит, – насцу“. Филофей сдуру снял шляпу и подает: „На“. Думал, она и прикоснуться забоится к такой диковине, а Наська хвать ее под подол, ноги раскорячила да и как сцыканет. Народ покатился».

Писал Карл Иванович Майер и про собак. Собаки были княжьей страстью. Награждай, Угар, Злорад, Терзай, Вьюга, Злюка. Набат, Зажига, Добывай, Шумило, Гудок, Докука – его любимцы и герои.

«Марта 17 дня по затмении месяца поутру иней и мрачное небо с последующей ясностью… Князь смотрел портрет Вьюги и остался недоволен. „Я ему, дураку, суку велел срисовать, а не Ваньку. У Вьюги щипец ангельский, а у Ваньки – харя! На нее любоваться?“»

Ванька – это борзятник; на картине он показан крупным планом, сука написана снизу, помельче; Вьюга смотрит куда-то вверх и вбок, не на хозяина, а в вечность…

Самый страшный день в истории имения – когда погибшего Карая с охоты привезли на телеге.

«День серый, с неба сыплется мокрая пыль, изгарь. Хоронили Карая. Велено памятник ставить. Собака была – слов нет, но ведь собака. Во что нам сей монумент обойдется? Расчесть надо. Не есть ли сей монумент собаке памятник человеческому тщеславию и мотовству?»

Памятник все же поставили; на постаменте высекли трагическую надпись, в духе гробниц вавилонских:

«Я, Карай, сын благородных родителей Вьюги и Поражая, покоюсь на сем месте. Моя жизнь была недолгой, но счастливой; слава же моя есть и будет вне сравнений. Не было мне равных в искусстве доставать зверя. Все возносили мне хвалы за способность брать матерого волка с первой угонки и сразу по месту. Смерть моя жестоко опечалила уезд и всю губернию».

Спустя неделю – еще одно собачее несчастье, в имении ближайшего соседа.

«На двор Лагунова забежала борзая собака соседа и бросилась на домашнюю. Чужую убили. Через три дня Лагунов пил чай на террасе; на двор въехал соседский доезжачий и, не снимая шапки, говорит, что барин прислал сказать, что ты убил у него собаку, за это он сегодня сжег у тебя мельницу и в ней мельника с семьей, так что: ты миру просишь или продолжать станешь? Просили миру. Съехались с охотами и псарями в поле, на ничьей земле праздновали мир три дня».

Люди не в счет; собаки – в цене; но никаких пояснений, ноль эмоций; железобетонный был старик – до изобретения железного бетона… Зато последняя запись в тетради как бы пропитана слезами; суховатый, ворчливый Майер вглядывается в будущее, ужасается, оплакивает имение – и с ним оплакивает самого себя. Так и видно, как сидит он перед темным окошком, керосиновая лампа смутно отражается в стекле, а может быть, не лампа, а лучина; пахнет горелой щепой; близоруко нависая над бумагой, Майер думает о близкой нищете, о дальней смерти и жестоко устроенной жизни. Не крал, радел о княжеских деньгах, и что его за это ожидает?

«С перепрыской дождя ноченька, непогодлива. Сон нейдет, что будешь делать: встал, думал, выпью рюмочку рейнского, сердце щемить перестанет, мысли горькие уйдут, да и сон придет. Как на грех попался на глаза журнал, что князь выписал, об извлечении доходов с имения без отягощения крестьян и вредных следствий; тут и лоскутки сна исчезли. Так ли хозяйствовать в журналах учат, как у нас дело идет? Ведь сквозь пальцы имение уходит. Люди куда? Куда мне на старости лет? Денег не нажито, об себе не радел. Это ли не вредные следствия!

Горько будет, коли вновь вместо спокойной старости испытать придется лишения, бывшие в годах юношества».

Что с ним дальше приключилось, неизвестно; Дитрих следов не нашел. Память о Карле Ивановиче Майере в имении не сохранилась. Сохранилась только память о борзых; на месте собачьего кладбища почему-то хорошо росли грибы; деревенские девчонки так и говорили: пошли собирать на собаках…

В дневнике Анатолия Дитриха аккуратно проставлены даты.Июль 1914 года. Он успевает записать, что началась война России – с немцами. Еще месяц – и Август Четырнадцатого. За ним одна революция. Другая. Советы. Перестройка. Мы.

Послевкусие от пустоты

На неделе между 14 и 20 января. – Две главные интриги: начался исход из прокремлевских молодежных движений и продолжился конфликт вокруг отделений Британского совета.

Сначала о партийной молодежи.

Первой начала осыпаться «Молодая гвардия»; уже в конце декабря из нее побежали номенклатурные лидеры, громко хлопая дверью и делая заявления, которые не каждый отмороженный либерал себе позволит. Про то, что выборы, на которых они подыгрывали власти, превратились в полный фарс, в стране воцаряется авторитаризм и проч. каспаровская ересь. «Наши» все еще держатся в рамках политического приличия, хотя Якеменку давно уже пересадили в маленькое кресло полуминистра по делам молодежи, а комиссары соскакивают при первой возможности – на любые теплые места. Про «Местных» вообще ничего не слышно; они сползают в историческое небытие смиренно и без жалоб.

Теперь о зловредных британцах.

В прошлом году от Британского совета, который много лет работает в России, обучает языку и посредничает в гуманитарных программах, потребовали закрыть отделения в Питере и Екатеринбурге. Закрыться нужно было с 1 января 2008 года; наступил январь – отделения продолжили работу. Ссылаясь на консульский статус. И непонятно, как быть; к привычному ОМОНу не прибегнешь: это прямая война. И не отрубишь от эфирного вещания, как отрубали русскую службу Би-би-си: у наших владельцев частот почему-то вдруг возникали технические помехи или менялись производственные планы. Можно лишь устроить битву визовых титанов. И взаимно препятствовать чиновникам летать по маршруту Лондон – Москва – Лондон.

Вообще-то и молодежные организации имеются повсюду, и отделения Британского совета действуют повсеместно. Но, с одной стороны, нигде в свободном мире молодежки не содержатся властью – для власти; с другой, непроясненность венских соглашений, на которые ссылается отечественный МИД, не исключает деятельности отделений Британского совета на территории России. А только требует совместной работы – над их прояснением. И всем участникам событий предельно ясно: дело не в Совете как таковом. И то, что происходит сейчас вокруг него, связано с исходом из кремлевских молодежек напрямую. Хотя по видимости – противоположно.

Ситуацию можно описать предельно просто: послевкусие от пустоты.

Последние два-три года массовое сознание насыщали мифологией угрозы, рисовали картинку России, искусственно ослабляемой извне и подточенной изнутри жаждой олигархического реванша; сойдясь в пятую колонну, внешние враги и внутренние предатели готовятся к силовому перехвату власти под предлогом выборов – по образцу украинских оранжистов или грузинских «розовых» борцов. Вместо реальных проблем – и в собственных границах, и за их пределами – стране предлагали стандартный набор страшилок, главный ужас которых заключался именно в том, что они уводят в сторону, подталкивают к ложным решениям, не позволяют отвечать на истинные вызовы. Которые есть. И со стороны экономического Запада. И со стороны политического Востока. И из сердцевины похмельно уснувшего социума. Да хотя бы со стороны той же Англии, которой хватает ума и такта ставить кадровых разведчиков на роль кураторов общественных проектов в России. (История со шпионским камнем не скоро забудется.)

Вместо того чтобы тратить силы на создание будущего, на запуск социальных лифтов для нового поколения (которое гораздо лучше образовано и гораздо хуже устроено в профессии), выбрасывали деньги и энергию на порождение химер. Молодежные организации были нужны не для того, чтобы работать с генерацией 20-летних, а для того, чтоб в случае чего было кому защитить во время массовых волнений. Внутри завихряющейся бессмыслицы прятались отряды потенциальных боевиков, готовых выйти на бой с олигархическим врагом – под прикрытием лояльной толпы. Создавался эффект задымления общественной среды, формировалась обманка.

Что же до Британского совета, то он пал жертвой другой игры – затеянной по тем же правилам. Кто-то должен был олицетворять собою западное коварство; англичане были назначены на эту роль. Почему они – остается догадываться. То ли потому, что никогда не выдают политических беженцев, даже если те проходят по уголовным статьям. То ли потому, что перехватили летнюю Олимпиаду. То ли потому, что не поняли шутку с Литвиненко и восприняли ее не как семейную разборку между своими, а как ядерный теракт с живым человеком в роли боеголовки. То ли потому, что традиция давняя: еще на излете брежневских времен мы обвально и взаимно высылали дипломатов и разведчиков. Как бы то ни было, но Британский совет стал символом символа; Англия олицетворяла Запад, Совет – Англию. Как же было его не закрыть в ожидании грядущего переворота?

Но в том и дело, что реальный, не мифологизированный Британский совет в той же мере был рассадником оранжевой революции, в какой настоящие, не сочиненные пиарщиками «Наши» были защитниками от нее. И то и другое – равновеликая чушь; теперь это стало ясно даже тем политикам, которые уверовали в собственные страхи, а теперь облегченно вздохнули и подвели итог: 2 декабря нам показало, что общество зрелое и никакие силовые перехваты власти невозможны. И все. После этого молодежные организации сами собой обессмыслились. Зачем на них тратить деньги, обещать карьерный рост, сулить преобразование в партию, если партия у нас уже есть, кадровой чистки не будет, а деньги – самим пригодятся? Остается мирно пригасить. С некоторыми неизбежными издержками. В виде молодой обманутой номенклатуры. Которая обижена. И затаится.

Что же до Британского совета, то его надуманная проблема тоже снята результатами парламентских выборов. Если кто-то всерьез полагал, что англичане готовят системный заговор, то пришла пора расслабиться. Заговора то ли не было, то ли он так бездарно осуществлялся, что никаких последствий не имел. Сергей Лавров честно отрабатывает номер, остроумно шутит насчет колониальных привычек британцев; но видно же, видно: скучно ему! ерунда это все. В отличие от Лаврова, серьезные парни не шутят; они готовятся системно побеседовать с сотрудниками Британского совета, имеющими российские паспорта: ребята, вы не правы, подумайте о патриотизме и карьере; для серьезных парней происходящее – подарок: можно обновить советский опыт профилактической работы с гражданами. И эту ситуацию, в отличие от молодежной, не пригасишь, она порождена в одну эпоху, расхлебывать последствия приходится в другую; тем не менее машина запущена, и отступать никто не собирается. Британцы будут хамить и провоцировать; мы будем нервничать и отвечать сверх меры; а реальная жизнь будет ставить перед нами сложные вопросы, на которые мы отвечать не будем. Потому что некогда: делом заняты; контора пишет!

Как говорили в детстве наши бедные мамы: ребята, хватит биться, покажите, кто из вас умнее. Кто выйдет из надоевшей драки первым?

Задачник для преемника

На неделе между 21 и 27 января. – Продолжаются совместные поездки уходящего кремлевского хозяина и восходящей политической звезды. Сначала была болгарская столица. Теперь российская глубинка. Медведев держится все уверенней; с него, как шелуха, спадает показная неловкость, неуклюжесть, неуверенность.

Странным был путь Медведева во власть; чтобы победить, приходилось открещиваться от победы: власти не хочу, быть вождем не способен, оставьте меня в покое, на вторых ролях. Зато Сергею Иванову, который не умел надежно скрыть свое желание поцарствовать, теперь приходится платить по счетам: он вчера вынужден был публично каяться через разнос нерадивых подчиненных; система ГЛОНАСС, торжественно представленная Путину на излете ушедшего года, так и не заработала в полную силу. Что же до Медведева, то народ безмолвствует и счастлив; уже более чем 80 процентам населения преемник нравится, а 60 процентов готовы были бы за него проголосовать в ближайшее воскресенье.

И мы хотели бы – молчать и радоваться, а потом пойти и подарить свой голос. Потому что хочется труда со всеми сообща и заодно с правопорядком. Но, наученные горьким опытом самообманов, мы ведем себя предельно осторожно. Просто констатируем: нам снова выпал шанс спокойно и без потрясений развернуть политику из сферы топора и мясорубки в область современной гуманной жизни. Общество немного успокоилось, отдохнуло от громокипящей эпохи перемен; у государства накопились средства; есть вменяемый претендент и понимание части элит, что больше невозможно откладывать решение скопившихся проблем, делая вид: все прекрасно и стабильно, в лучшем виде.

Если этот шанс не использовать, оставить все как есть, то результат известен заранее. И примерные сроки его достижения. Тучное семилетие завершилось. Впереди семь лет тощих. Для обеспеченных – время бесконечных колебаний рынков и заведомо непредсказуемых нефтяных торгов. Для бедных – время роста цен на самое необходимое, включая хлеб и молоко. Не потому что кто-то хочет нажиться, а потому что хлеб и молоко дорожают в мире. Равно как бензин. Даже в ситуации благополучия вожди не могли удержать под контролем спецслужбы; чего ждать от нелегких времен? Оставить все как есть – подписать себе смертный приговор; зачистка лобного места начнется поближе к зиме, а приведен он будет в исполнение через год-полтора. Война всех против всех. Ропот недовольства, переходящий в рык. Мгновенный переброс от народной любви ко всеобщей ненависти. Прокрут телевизионной мантры: всехорошовсехорошовсехорошо – уже не поможет. И чтобы избежать окончательного краха, придется от системы сдержек и противовесов переходить к системе управляемого насилия, сосредоточенного в одних руках. Руки не дрогнут, если будет надо. Модель тянитолкая, который всем хорош, но неподвижен, будет заменена на модель китовраса, который движется, но только по прямой, сметая все на своем пути.

Руки, повторяю, не дрогнут. Но желания их особо марать ни у кого сегодня нет. По крайней мере, у тех, кто распоряжается публичной властью. Поэтому гораздо вероятней, что преемнику придется принимать решения. Не подмораживать реальность, а менять. Не балансировать на краю, а идти вперед – по опасной кромке. Рискуя всякий миг сорваться. Не дойти. Не успеть.

Задача перед ним стоит почти неразрешимая. Аккуратно провести реформы в самых болезненных, массовых сферах: пенсионной, жилищной, военной. На фоне растущих цен. После топорно осуществленной монетизации. Одновременно – не сразу, неспешно, но неуклонно – ослаблять жим силового государства, которое готово задушить в своих объятиях медленно оживающее общество. При всем при том не очень-то обидеть и силовиков. А кроме этого – погасить бессмысленные конфликты с Западом, порожденные после 2004 года. Распустить на все четыре стороны молодежных боевиков – не вытолкнув их при этом в обиженную оппозицию. Привести в порядок политическую оптику, избавиться от косоглазия, переменить патологическую картину мира, в котором у гигантской России грозные враги масштаба Грузии с Эстонией и нежные друзья наподобие Венесуэлы и Ирана. Подготовиться к переходу в цифровую эпоху, когда станет технически невозможным сегодняшний примитивный контроль за идеологией и психологией через телеглаз Большого Брата. Обратить активность образованного, успешного меньшинства на общую пользу страны. Встретиться лицом к лицу с нарастающим этническим национализмом и проскочить между двумя равновеликими опасностями – попыткой подавить неподавляемую энергию этнического чувства и готовностью разжигать ее пламень в надежде, что – используем. Развернуть потоки молодых талантов, утекающих из страны за рубеж. И самое существенное – дать отечеству чувство полноценности, очищенное от комплекса величия.

Одному человеку такая задача не по силам. Даже если спина к спине за ним – любимец народа Путин. И Дума не будет мешать. И силовики смирятся. Такая задача неисполнима в рамках отстроенной системы всеобщих подмен и политики цинизма под прикрытием демонстративной веры. Такая задача может быть – в принципе – решена только в условиях взаимного доверия государственников и свободолюбцев, умеренных националистов и западников. Доверия – не значит согласия. Доверия – значит готовности совместно обсуждать проблемы, договариваться о мере допустимых компромиссов – ради общего отечества. Страны.

Это невозможно? Похоже на лубочное изображение политического рая, когда агнцы будут мирно пастись с волками, а жертва обнимется с убийцей сына своего? Но, во-первых, мы не пробовали ощутить себя общенациональным единством, внутри которого естественно происходит борьба противоположностей. А во-вторых, если не вернуть себе чувство общей страны, если не вступить в диалог разнородных сил – ради ее саморазвития, нам не справиться со сгущением сегодняшних проблем. Нам – всем, а не только им, которые наверху. Так случается в истории: чтобы решить задачу, которая кажется нерешаемой, нужно сделать ее попутной. То есть поставить перед собой еще более сложную, еще более масштабную задачу. И ответить на совсем простой вопрос. Что мы выберем: непредсказуемое будущее или прошлое, чересчур предсказуемое?

Вертикаль сласти

На неделе между 28 января и 3 февраля. – Молодежные организации кремлевского круга подвергнуты жестокой реорганизации.

И все-таки это случилось. «Наших» больше нет. Есть – региональные осколки прежнего единства, есть обещание создать новые молодежные сети со старым советским закалом, вроде военизированного ДОСААФа, есть – распихивание самых старательных комиссаров по условно-теплым местам, причем с неясными перспективами на будущее; нет самой организации как незыблемого целого. Дымовая пушка отключилась, завеса рассеялась, пшик. А вы тут зачем собрались? Расходитесь.

Ни одному врагу не приходило в голову, что проблему всеохватного проекта одноразового использования можно решить незатейливо; все гадали: что же дальше, куда девать толпу ненужных мальчиков и девочек, использованных в операции «прикрытие»; выяснилось – никого девать не нужно, можно просто сделать тете ручкой. Мальчики и девочки придут, почешут затылки и в прострации разбредутся по домам, размышляя: что же дальше? где же блага? Так обманутые вкладчики середины 90-х обольщались грандиозными процентами, стояли в очередь на сдачу кровных средств, а потом однажды приходили к офисам роскошных пирамид – и встречали суровых охранников. (Впрочем, и теперь приходят; первая в XXI столетии грандиозная пирамида по имени «Рубин» рухнула только что.)

А не насторожатся ли другие? Не учтут ли опыт своих несчастливых соседей? Не задумаются ли о своей судьбе? О том, что и другие массовые инструментальные объединения могут вдруг исчерпать свой механический потенциал – и с ними церемониться не станут? Вопрос не имеет смысла. Никто не переносит на себя чужую неудачу; любой человек убежден: ну меня-то пронесет, ведь я умнее, осторожнее, удачливее. И до поры до времени – действительно проносит. Как на перегретом фондовом рынке. Есть в современной экономике теория «боґльшего дурака». Все видят: надувается пузырь. Понимают: рано или поздно лопнет. Говорят: лишь дурак пойдет на это. Но заработать можно, и неплохо; так что все равно идут. Как дураки. Потому что уверены: за ними пойдут еще боґльшие дураки. Которые не дадут пропасть. Все хорошо, удачно, благополучно, играет бравурная музыка, очередь к богатству движется, ты предвкушаешь победу; но вот внезапно музыка стихает, толпа успевших к раздаче улетучивается, и ты понимаешь, кто именно – боґльший дурак. Ты. Так что никаких угроз номенклатурного бунта; инструментарии всех уровней – соединяйтесь. Рассыхаются одни конструкции, на их месте строятся другие; пока не пропадете.

«Наших» подряжали на бутафорскую борьбу с несуществующей оранжевой угрозой. Как только нужда в разговорах о ней прекратилась, кончились осмысленные деньги на бессмысленную болтовню. Но уже намечается новый сюжетец; во время думской кампании он был обозначен, но остался без развития; теперь пришла пора его развивать и накачивать образы, как цыгане накачали деду Щукарю старую клячу, чтобы бока округлились. Опытные пиротехники готовят свои бутафорские пушки, прочищают их под новый дымовой заряд. Чем дальше, тем чаще звучат рассуждения о том, что подлый Запад нам готовит новые геополитические испытания: и экономические, и экологические. Зачем? А для того, чтоб нас завоевать, под предлогом демократизации. То есть внутренняя революция, заказанная извне, не случилась; теперь возникла новая угроза, гораздо более ужасная: угроза внешней интервенции.

Один за другим демонстрируются документальные фильмы, в которых нам разъясняют на разных примерах, что предстоит большая война за ресурсы. Нострадамус предсказал затопление Европы; оно случится, как только над Парижем планеты выстроятся в крест; но планеты уже выстроились, в 1999-м, и как раз поэтому НАТО решило бомбить Югославию. Какая связь? Ну как же. Предстоит расселить до 200 000 000 затопленных европейцев; Сербия гористая, холмистая, будет возвышаться над водой, туда и направим богатую, сильную, военизированную европейскую расу. Не хватит места – есть Россия. Между прочим, первой утонет Англия; оттого-то Лондон так себя и ведет по отношению к Москве. Я не утрирую, именно так и говорится.

А спустя неделю на экране возникает статусный иеромонах, архимандрит Тихон (Шевкунов), так гордящийся причастностью к элите, и на протяжении часа рассказывает, что прекрасная православная Византия погибла не из-за того, что Господь взвесил ее на весах и нашел слишком легкой: Текел! Мене! Фарес! – а из-за беглых олигархов, интеллигентов и пьяниц-царей, которые не распечатали стабилизационный фонд, чтобы поддержать традиционную армию. В итоге рассохлась бюрократическая империя, в которой было много недостатков, но имелась надежная вертикаль власти; реформа армии не состоялась, от призывной ушли, к профессиональной не пришли; коварный Запад расшатал устои – и бросил к ногам развратных турок.

Я, опять же, не утрирую. Я смягчаю. Терминология монашеского рассказа о Византии и вечной угрозе самобытной стабильности со стороны сатанинской Европы – гораздо более газетная, один в один отчетно-выборный доклад о положении момента в заштатной партийной ячейке. При этом автор и ведущий вдруг записывает молитву «Царю Небесный» – в виде стендапа с проходом; и не знаешь, что тебя в этот момент задевает больше: то, как ужасна нескрываемая профанация, или то, как прекрасны слова, наконец-то составленные не сценаристом…

Это – прямое продолжение процесса, о котором мы писали в декабре 2007-го, в связи с газетой «Жизнь»: церковные святыни, образы и чувства использованы как мистическое оправдание сиюминутных интересов; они, как бисер, брошены под ноги – и на роли свиней тут назначены зрители, которых авторы глубоко и нескрываемо презирают. Пипл хавает. Ноу-хау придумали те самые беглые олигархи гражданской наружности. Теперь опыт олигархов используется отцами архимандритами, окромя их священного сана.

Если предчувствие нас не обманывает и спущен прямой заказ на формирование нового массового комплекса, готовности к большой войне из-за глобальных климатических процессов, комплекса, с помощью которого можно оправдывать любые внутренние действия, – то все описанное выше только ягодки. Цветочки будут впереди. И проект Суверенного Интернета, который, по слухам, уже бродит коридорами Думы, начнет осуществляться – несмотря на немыслимые затраты, которых хватило бы на дотации сельскому хозяйству и медицине. И появятся новые масштабные пустышки, в которые запишут добровольцев. А политику окончательно превратят в медийное подобие дешевого шоу – тем более что новые пропагандисты власти, из следующего поколения, имеют колоссальный опыт шоуменства.

Между тем шоу-бизнес давно уже освоил те законы, которые товарищ батюшка описывает как законы православной Византии. В бизнесе, производящем всяческие телесно-душевные сласти, давно уже выстроена жесточайшая вертикаль власти; что скажет Алла Пугачева, то и будет. Там есть свои группы поддержки и борьбы с подрывной деятельностью конкурентов: клакеры. Там есть стабилизационный фонд для войны с противником. Там есть состояние вечной войны и развит еще один комплекс. Комплекс неполноценности по отношению к проклятым западным компаниям. Которые ну никак не ценят и не признают. Но с которыми невозможно не считаться.

Одно утешает. Страна все менее похожа на скотный двор; число людей, которые даже под дулом автомата не станут употреблять жвачку, нарастает в прогрессии; если не применять реальную силу, маразм не пройдет. А заменять бутафорский дым на веселящий газ пока никто не собирается.

С чего начать

На неделе между 4 и 10 февраля. – По соглашению с правительством производители продовольствия продолжили заморозку цен; рано или поздно это приведет к скачкообразному росту. – Под давлением общества смертельно больной вице-президент «ЮКОСа» Василий Алексанян был переведен из СИЗО в гражданскую клинику; правда, посажен на реальную цепь, чтобы не сбежал.

В Дели – туман и пыль, подсвеченные незаметным солнцем. Плоский город закручен в спирали; все движется кругами, от разворота к развороту, от кольца к кольцу. Чтобы доехать до прямой цели, нужно продвигаться кругообразно. Автомобилисты, моторизованные рикши и рикши велосипедные, мотоциклисты и владельцы мотороллеров огибают гигантские воронки старых крепостей; кольцами заверчены бескрайние коридоры в отелях; посетители Делийской книжной ярмарки (Россия тут сегодня главный гость) закольцованы бесконечным пространством, из которого так трудно найти выход. Тем не менее выход есть.

Что поражает тут больше всего?

Смесь роевого начала с отчаянным индивидуализмом. От постоянного мельтешения рябит в глазах; тут понимаешь, что такое перенаселение. Люди держатся кучками, и чем откровеннее бедность, тем плотнее кучность. Но и в круговращении множества маленьких толп, заворачивающихся воронками, каждый остается сам по себе; как говорил Махатма Ганди, каждый идет в одиночку. Ты сообщаешься с множеством встречных и при этом предоставлен сам себе. Полная, предельная, последовательная свобода. Хочешь (можешь) стать богатым – исполать, никто не осудит. Не хочешь (не можешь), спи в палатке на обочине – не помешают. У каждого индуса своя судьба, у каждого племени свой язык, у каждого сословия своя цель; разнородную, многоверующую нацию объединяет лишь миф о едином отце государства, Махатме Ганди, общий примитивный английский – и общее жизнеощущение. Равнодушное и добросердечное; мы одинаково свободны; важен ты и важен твой бог, а все остальное не важно.

Единственное исключение из правил – дети. Их по возможности (не всех) проталкивают в завтрашний день, готовят к новой жизни. Самое популярное чтение – детские книги. Самый большой раздел на ярмарке – детский. Да, за воротами кишат нищие мальчики и девочки, юные уродцы передвигаются по-обезьяньи всеми четырьмя конечностями; что с этим делать, никто не знает; но те, кому чуть больше повезет, даже из очень бедных семей, прочтут эти книги, выучатся, попробуют вписаться в мировое настоящее. В это трудно поверить, глядя на хаос, грязь, прокаженность и гной; как возможен прорыв – в хаотичной, до предела запущенной стране, где толпы бездельников делят одну работу на десятерых? И тем не менее – смотря с чем сравнивать. С сегодняшней Америкой или со вчерашней Индией. Про Америку лучше забыть, но во вчерашней Индии неприкасаемые не могли попасть в парламент; счет своеродных миллионеров не шел на сотни миллионов, и десятки сверкающих «бентли» не кучковались возле «Шератона»; тут не было многочисленных букеровских лауреатов и повсеместно известных математиков; экономика не росла на десятки процентов. Доисторический фон равнодушной, жизнерадостной, необидчивой нищеты остался; появилась перспектива будущего.

Это я к тому, что если бы индусы исходили из обычной логики – вот расклад политических сил, вот экономические условия, вот человеческий ресурс, а вот предельно косная традиция, – они бы никогда не поднялись из вечной, привычной грязи. Хорошо: не поднялись, а только лишь приподнялись; лиха беда начало. Историческая нация (разрозненная, повторяюсь) в лице своего жизнедеятельного меньшинства повторила подвиг барона Мюнхгаузена: схватила себя за волосы и потянула вверх из болота. Между прочим, не по-европейски, не по-американски – сохраняя особенности и своеобразие, не изменяя прошлому, но изменяя жизнь вокруг себя. Один изменил, другой, сотый, миллионный; появились островки финансовой, интеллектуальной жизни; чтобы состояться, теперь необязательно перемещаться в Лондон или Нью-Йорк, можно просто поехать, научиться и вернуться. А потом опять уехать. И опять вернуться. И остаться самым настоящим индусом. Индийским националистом, спокойно прописанном в глобальном мире.

Почему бы и нам не ввести внутренний запрет на любимую русскую песню: толку нет и не будет, плетью обуха не перешибешь, где угодно, только не в России. Иначе и будет – где угодно. Разумеется, трезвый взгляд на вещи, неприукрашенный образ родимой жизни предполагают некоторую толику ужаса; важно лишь, чтобы этот ужас не вел к параличу, а побуждал к работе – в тех исторических рамках, которые существуют сегодня. Систематическая работа не в русском характере? А что – в индийском она разве есть? Тем не менее как-то постепенно складывается новая привычка. Не у всех. Но у многих. Глаза боятся – руки делают. Или это не русская пословица?

В ожидании деда Мазая

На неделе между 11 и 17 февраля. – Путин неожиданно выступил перед Госсоветом со стратегией развития, самая яркая часть которой была обращена в прошлое и вновь показывала городу и миру, как плохо, страшно было в 90-е, в каком чудовищном состоянии находилась страна в момент передачи власти, а значит, как много сделано за эти годы, чтобы минувшее не повторилось. Вчера он дал прощальную пресс-конференцию, подводя итоги семилетия тучного, а на самом деле говорил о будущем.

После двух перекрестных выступлений, о прошлом в рамках стратегии и о будущем в рамках отчета, символически закончилась эра ВВП и начался медведевский период; недаром сразу же после этого Медведев в Красноярске обнародовал свои идеи на ближайшие четыре года. Новое кино готовится к запуску, прежнее отснято, спасибо, все свободны. Планируется ли к производству «Путин. Эпизод второй» – еще увидим; сейчас же будем говорить о том, что есть, а не о том, что будет.

Когда нынешний президент ходил в преемниках, у него было множество проблем: и внутренний террор, и война в Чечне, и неостывшее раздражение масс. А главное – отсутствовала собственная команда, полная кадровая повязанность. Слева – Касьянов, за спиной – Волошин, справа – Чубайс. У Путина было одно-единственное преимущество: ему не помешали избираться легитимно, даже втолкнули в полноценный избирательный процесс. Да, помогали ресурсом, да, накачивали средствами; и все же – он прошел сквозь реальный выбор, заручился поддержкой народа. Закрепился на этой точке, затаился, дождался момента – и переверстал ситуацию под себя.

У президента завтрашнего проблем гораздо меньше. Чечня у Кадырова на аренде, а с Кадыровым не забалуешь – пока он сам не решил забаловать; массы вроде бы успокоились; Чубайс занимается энергетической продразверсткой и раньше осени не освободится; есть накопленный суровым Кудриным запас необходимых средств… и так далее. Только опять, как это было у предшественника, нет обособленной команды и простора для самостоятельных действий. А самое существенное, нет и в ближайшее время не будет возможности стать полноценно, беспримесно легитимным. То есть автономным. То есть независимым от окружения.

Из выборного процесса на взлете выбиты все оппоненты, неподотчетные властной системе. Не из страха конкуренции; какая уж тут конкуренция со стороны М. М. Касьянова… Но сделано все, чтобы явка была пониже, пониже, вес неизбежной победы поменьше, поменьше, а иностранные наблюдатели со свойственной им бюрократической дурью наступили бы на выставленные грабли и отказались бы наблюдать. То есть подтверждать законность предстоящего избрания – извне. Против преемника выставлены: клоун гражданской наружности, престарелый коммунист и молодой кучерявый масон. Выборы по приколу, гениальное политтехнологическое изобретение.

В результате все слова, инициативы, намерения преемника изначально помещены в карикатурную рамку. Как эту рамку разорвать – и вырваться на волю, никто не знает. А впереди – ракеты, перенацеленные на Украину, и неизбежные следствия косовского маразма; на роковую ошибку Америки и Евросоюза, создающих предельно опасный прецедент, мы ответим чередою встречных глупостей; и после этого, говоря образным языком наших вождей, размазывай сопли по бумажкам, не размазывай, а считаться с внешнеполитическими реалиями придется. Медведевский лозунг, провозглашенный в Красноярске: свобода есть условие саморазвития, нам нужны неподконтрольные СМИ и независимый суд, – сам собой наложится на фон практической политики и символических жестов, лишится изначального посыла и будет тоже – спародирован. Враги существующей власти обесточены, но друзья – не дремлют, и ни один противник не смог бы действовать злей, чем они.

Что из этого следует? Во-первых, что преемнику – не скучно. Если он политик по призванию, то попробует найти выход из полностью безвыходного положения. Соблюдя договоренности с вождями и элитами, сумеет развернуть ситуацию – на себя, обыграет собственное окружение по очкам, без нокаутов. И, значит, раскроет свой силовой потенциал. Если же он политик по должности, стало быть, согласится стать жертвой неблагоприятных обстоятельств. И просто выполнит роль верного союзника, отправленного на добровольное заклание. Во время неизбежного кризиса – ценового, банковского, структурного – начнет проводить болезненные реформы, которые не проводились все эти семь лет. От жилищной до судебной. И падет жертвой народных эмоций. То и другое равно возможно, то и другое в истории не раз случалось, то и другое – развилка; а если есть развилка, значит, есть и шанс.

Невозможно закладываться на то, что этот шанс осуществится. И нельзя признавать поражение до начала сражения. Значит, нужно рассчитывать на собственные силы. Делать то, что делаем, отказываясь от философии радостного пораженчества. Кто может писать – пишет. Кто может снимать – снимает. Кто может думать – думает. Кто может учить детей и студентов – учит. И все вместе – наотрез отказываемся от бесполезного скепсиса: а зачем суетиться, если все равно ничего не выйдет?

Впрочем, есть еще более глупое занятие – сидеть по кочкам, как зайцы в ожидании деда Мазая. Справится? не справится? приплывет? не приплывет? Если встреча и случится, то на твердой почве, куда меньшинство само должно добраться. Не обращая внимания на риски и не считаясь с неблагоприятными обстоятельствами. Если мы ждем от преемника, что будет найден выход из безвыходного положения, почему не обращаем это требование к самим себе? Почему не прыгаем в холодную воду – и не работаем лапками, лапками? Чтобы поскорей доплыть.

Ретрокафе «Дежавю»

На неделе между 18 и 24 февраля. – Косово объявило о независимости; создан прецедент развала государств по границам непризнанных территорий. В Москве прошел саммит стран СНГ, на котором Путин повстречался с Саакашвили; вслед за этим Тимошенко объявила, что договорилась обо всем с «Газпромом».

Приближаясь к финалу царствования, Путин закрывает часть проблем, порожденных в его правление. Точнее, тыкает монаршим пальчиком в мыльные пузыри; они лопаются – и перестают мешать обзору реальной жизни. Многие ждали, что Россия отомстит за Косово молчаливым, де-факто, признанием Осетии с Абхазией; искусственно поддерживались слухи – со ссылкой на неназванный источник в МИДе; вместо этого случилась встреча со страшным супостатом Саакашвили. Грузинского президента рисовали фосфоресцирующими красками на черном фоне – то ли владыка Мордора, то ли изверг рода человеческого: во всяком случае, грозный враг великой России, от коварных действий которого зависит наше будущее и трещит по швам настоящее. Вдруг оказалось, что это обычный сосед, из числа не самых крупных и не самых важных; пограничные и таможенные посты никому не помешают, самолеты могут летать, грузинские дети не вредят московским школам, а наше членство в ВТО никак не мешает Тбилиси. Если так дело пойдет, может, и «Боржоми» будем пить не контрабандный.

Наши отношения в последние годы были похожи на старинный тифлисский аттракцион: с обеих сторон были выставлены ограждения в виде впечатляющих картин. На одной самодеятельный художник намалевал суровые горы, всадника с ружжом и в бурке, вокруг бойцы невидимого фронта; оставлена только прорезь для настоящего лица. На другой не менее способный живописец изобразил медведя, нет, не того, партийного, а настоящего, косматого, с клыками, а рядом волки точат зубы; и тоже – на месте медвежьей морды дырка. Вставляй, дорогой, свою физию, снимок делать будем. Улыбочку! не моргаем! вылетела птичка. Птичка вылетать устала; заграждения отодвинули, все встало на свои места.

То же и с соседней Украиной. Оказывается, имелись убедительные доводы, чтобы Тимошенко согласилась и с назначенной ценой, и с существованием дополнительного долга в 4 миллиарда кубометров; как только она согласилась, из тайного пособника Америки, готового к войне с Россией, Украина превратилась, опять же, в соседа. Гораздо крупнее, гораздо важнее, гораздо сложнее, чем Грузия. Но все-таки – обычного соседа. С которым трения почти что неизбежны, но можно заходить на день рождения, а в случае чего и дочку не зазор сосватать. Увеличительные линзы сдвинуты, кривые зеркала повернуты изнанкой, картинка поскучнела, пообычнела. И слава богу. Впереди еще будут ссоры и раздоры, часть договоренностей будет обязательно нарушена, но это – не война, это нормальная жизнь.

Один вопрос: если закулисные доводы имелись, почему же они не использовались раньше? Зачем было замутнять свое информационное пространство, затягивать мифологической дымкой, искажать пропорции, делать из мышки Кота в сапогах? Зачем было искажать – нет, не российско-грузинские отношения, не украино-российские – а собственное массовое сознание, с которым потом придется работать и которое будет в ответ тормозить любые попытки внутренних перемен?

Это очень важно подчеркнуть. Проблемы со внешней политикой возникли не только по нашей вине, друзья и коллеги тоже постарались. Но, во-первых, пускай они сами с собой потом разберутся, посчитают, чем заплатят за ошибки, а мы подумаем о себе, любимых. Во-вторых, из всех возможных вариантов последние годы выбирался наихудший: расплачиваться за внешние нестыковки внутренней энергией движения в будущее, гасить конфликты по периметру границ – закачивая информационную истерику в свои пределы. Можно на прощание завязать развязанные узелки; нельзя в одночасье вычистить собственную загаженную атмосферу. И в этом одна из главных бед завершающегося периода.

Разумеется, легко сказать: да это же ненадолго, ситуация сама собой постепенно будет меняться; еще каких-нибудь лет десять, и люди перестанут заглатывать идейный яд, поставляемый в желатиновых образах современного телевидения; цифровая эпоха перераспределит соотношение потоков информации, все больше россиян станут объединяться по идейным интересам вокруг нишевых телеканалов; тотальная пропаганда обессмыслится. Так-то так, а так-то не так, как говорят в Перми, откуда я только что вернулся. (Между прочим, в Перми обнаружилась гениальная вывеска: Ретрокафе «Дежавю»; это и есть формула уходящей эпохи, когда мы запускали в оборот фантомы времен холодной войны, с их помощью описывали существующее – и силились вспомнить: где мы все это уже видели?) Найдутся новые способы впрыскивать в подкорку массам необходимые инъекции. А главное, мы живем здесь и сейчас – через десять лет появятся другие проблемы, тогда их и будем решать. А пока – разобраться бы с тем, что есть.

Вот реальный эпизод – как раз по пути в аэропорт Домодедово я разговорился с попутчиком. Он красноярец, чуть-чуть приблатненный, но при этом заочно получает второе – экономическое – образование; то есть современный, то есть кое-что понимающий, то есть не так чтобы совсем наивный. Как положено, пикируемся насчет Москвы; взаимно подшучиваем над выговором – сибирским и московским; в конце концов подбираемся к главной теме. «А ты знаешь, – говорит собеседник, – что скоро будет война?» Интересуюсь, какая война: политическая или экономическая? Думаю про себя: сейчас начнется вечная китайская песня про угрозу с Востока. «И та, и другая. Запад, он что, случайно Косово отделил? И бомбардировки Сербии устраивал? И Англия нас так морально долбит? Европу же затопит, им нужно будет переселяться: а куда? В Сербию, там горы. И к нам». И я с ужасом опознал бредовые мифологемы, запущенные документальным фильмом, не так давно показанным по федеральному каналу; мы-то над ними смеялись, а зритель – вот он, заглотил, и в нем уже проросло. «Слушай, – спрашиваю, – а ты сам в эту ахинею веришь? Что британцы будут жить на северах?» – «Ну, по телевизору говорят. Зря врать не будут».

Формула по-своему гениальная. Не в бровь, а в глаз. Зря – врать – не будут. То есть врут. Но не зря.

А может, все-таки зря? Последствия дурной пропаганды будут жить гораздо дольше, чем временные политические заторы. Обида на Лондон, не отдавший Березовского и не понявший шутки с полонием, утихнет, как перестала жечь уязвленная гордость по поводу Грузии, как постепенно остывает страх повторения украинского сценария в России; внезапно окажется, что Лондон не роет подземный ход из Бомбея в Москву, а просто упрямствует в экономических спорах, которые когда-нибудь да разрешатся. И Британский совет перестанет быть исчадием ада, а станет нормальным государственным институтом продвижения английской культуры, как новосозданный фонд «Русский мир» – отнюдь не прибежище русских шпионов. Политики сядут за круглый стол, договорятся, забудут о прошлом… Но прошлое не сможет забыть о себе самом.

Упал, отжался: доллар держит форму

На неделе между 25 февраля и 2 марта. – На этой неделе решалась судьба очередного президента. Точнее, была окончательно оформлена, поскольку она уже давно решена. И открылся список проблем, с которыми преемник будет сталкиваться ежедневно.

Это проблемы социальные – потому что общество расколото на меньшинство и большинство. Политические – потому что политика в собственном смысле кончилась. Управленческие – поскольку бюрократия, как соединительная ткань, заполнила место политики. И экономические, ибо многолетнее везение себя исчерпало, благотворные последствия мучительных реформ ельцинской эпохи выработаны до основания, что будет с нефтью и газом, никто не знает, а сопредельный мир начал расплачиваться за долгосрочную финансовую эйфорию.

Такое состояние называется похмелье. К сожалению, не только в чужом пиру.

Одна из тем, которые придется обсуждать утром 3 марта, на первой же планерке с участием новоизбранного президента (хотя и под руководством старого), это судьба чужеземной валюты. Доллар падал всю эту неделю, как стрелка барометра – к делению «низко». И пробил-таки запретную черту; на нашей памяти, в начале путинского правления, за один евро давали 86 американских центов, теперь – полтора доллара; курс опустился почти в два раза. Не понимая, что будет с деньгами по ту сторону океана, бесполезно затевать переобустройство экономики по эту. Евгений Евтушенко как-то написал: поэт в России больше, чем поэт. И был, как водится, прав. Применительно к своей эпохе. Сегодняшние поэты утратили вкус к величию; они только и делают, что бормочут: мы никому не нужны, слава богу, мы никому не нужны, оставьте нас в покое, мы никому не нужны. А доллар не стесняется, не комплексует; в теперешней России он давно уже больше, чем доллар. Не стесняется претендовать на всеобщее значение.

Когда-то Евтушенку спародировали: «Я разный, я такой многообразный, / И, разбегаясь в разные края, / Я не бегу от счастья понапрасну, / Поскольку счастье – это тоже я». Так вот, это – типичное самочувствие русского доллара. Он и символическая единица измерения (раньше говорили: кто заплатит? Пушкин? – теперь пора менять формулировку: кто заплатит? дядя Сэм?). Он и объект тайного вожделения. И субъект открытой ненависти. Источник настоящего психоза; в массовом сознании переплелись два взаимоисключающих умонастроения: доллар падает, ужасно, как будем жить; доллар падает, отлично, Америка доигралась. Доллар научил нас, что такое деньги; ежедневное столкновение с ним заставило многих разобраться в устройстве мировых финансов – и шкурой ощутить взаимосвязь политики и экономики; с ним связаны лирические переживания и эпические потрясения; его теперь упоминают к месту и не к месту – как в 80-е к месту и не к месту цитировали стихи; он уступил финансовые роли – евро; символический статус остался за ним навсегда.

Статус остался; а собственно денежный вес – выгорает. Это еще один идеологический урок, который доллар преподал российскому сознанию. Неважно, сколько весит твоя денежная единица; важно, сколько весишь ты сам – как единица мирового государственного измерения. Развеялись иллюзии, будто миром правят деньги, а не мир – деньгами; марксоидные конструкции исчезли. Если ты обладаешь реальной мощью, то можешь становиться неоплатным должником – как стала им Америка, выжигая денежное содержание валюты – в ответ на рост нефтяных издержек, исчисленных в долларах; если нефть стремится к цифре 100, то доллар опускается все ниже. Но самое забавное, что если будет надо, доллар поменяет траекторию. И, насыщаясь, тяжелея, начнет неумолимо дорожать; быть может, мы еще увидим этот фокус.

Но вот что тревожит. Отказавшись от наивного марксизма, общество в лице своих достойных представителей вполне готово впасть в противоположную крайность. И хрипловатым голосом телеведущего Леонтьева само себе объяснит: секрет американской мощи в армии, в отлаженной машине военного принуждения; и мы теперь должны потратить на ракеты все, что накопили. Дивиденды будут после, сначала – траты и затянутые пояса. Разумеется, военная энергия есть магнетическая сила, способная притягивать новые деньги, но это условие недостаточное – и во многом вторичное. Нравится нам Америка или не нравится (нынешняя – точно, что не нравится), но она сначала сосредоточилась на принципах и ценностях, потом заявила, что будет эти ценности отстаивать повсюду – и любой ценой, затем, спустя годы и годы, накачала военные мышцы, а уж только после этого начала получать какой-то профит с армейской мощи.

Какие ценности и принципы положены в основание наших военных доктрин? Быть как Америка, но только лучше? Быть как Византия, но лишь современней? Странные надежды; быть как– не удастся, надо прежде сказать самим себе – как быть. Никому не нужны улучшенные Штаты; не будет второй Византии, по крайней мере успешной и состоятельной. Мы – сами по себе, сами из себя – кто такие? От ответа на этот вопрос будет зависеть будущее не только страны, не только каждого из нас, но и маленького скромного рубля. Как от принципа прав человека, идеи личной независимости и политической свободы производен доллар с его невероятными амбициями.

Доктор Осипов: вечный сюжет

На неделе между 3 и 9 марта. – Наутро после грандиозных выборов президента маленький тарусский градоначальник по фамилии Нахров решил уволить главврача центральной районной больницы Ирину Олейникову. Без особых объяснений и формально оглашаемых причин.

История, казалось бы, банальная. По всей России градоначальники увольняют директоров – когда по самодурству, когда по делу, но тарусский сюжет – особь статья.

В високосную пятницу, 29 февраля, министр российского соцздрава Татьяна Голикова поздравила коллектив больницы с радостным событием: открылся межрайонный кардиологический центр. Вполне европейского уровня. Доступ – бесплатный. Государство не потратило на это ни копейки. Все деньги собраны благотворителями под имя известного кардиолога Максима Осипова, который три дня в неделю зарабатывает себе на жизнь в Москве, иногда – за границей, а четыре – лечит больных в Тарусе. За так называемую зарплату районного специалиста. Вместе с другим московским доктором Охотиным. При поддержке местных докторов. Под административной защитой главврача Олейниковой. Цель одна-единственная: создать в районе качественную медицину, не позволять людям умирать раньше времени только потому, что техника отстала. А потом, быть может, переехать в Тарусу с концами. Просто потому, что здесь хорошо; тут когда-то врачевал осиповский дед; и в Тарусе – отечество.

В пятницу, стало быть, федеральная власть поздравила и поблагодарила; городская – в понедельник – уволила. За то, что центр открыли вопреки судебному запрету. (Город запрещает открывать спасительное заведение; прекрасно, прекрасно!) А еще через день пошли сообщения: в Тарусе – выемка документов. Обвинение: мошенничество в особо крупных размерах, совершенное группой лиц по предварительному сговору. Что украли – непонятно. У кого – тоже. Понятно только, кому помешали воспользоваться средствами благотворителей. У Осипова в самом начале его творческого пути был забавный разговор с министром здравоохранения одной российской области, в названии первая буква К, последняя А, а в середине есть еще одно А, и Л, и У, и Г. Министр никак не мог понять, чего москвич задумал. Увести половину пожертвований? Тогда понятно; заходи, заноси, уводи. Закупить оборудование за полцены, а проставить в ведомости полную? И здесь вопросов нет; давай конверты и ставь, что хочешь. Просто так? По вере? А что такое вера? Это, что ли, когда у правящего архиерея принимают местное начальство?.. Товарищ Нахров тоже, видимо, гадал: что ж людям нужно? Не хотят объяснять по-простому, по-нашему; ссылаются на идеалы и мораль; стало быть, все желают забрать себе. Без общинного распила. Нехорошо. Кто в городе хозяин?

Теперь от конкретного тарусского сюжета перейдем к обширной исторической рамке, вне которой истинный смысл происходящего ускользает. Четыре с лишним года назад, примерно с такой же формулировкой, было запущено дело Ходорковского. У верховников тогда имелся довод – как для Страшного суда, так и для общественного мнения. Да, мы понимаем, что все не слишком-то законно, но выбор истории прост: или мы его, или он нас. Деньги «ЮКОСа» могут быть пущены на политическую борьбу – значит, их придется отобрать. Да, разлагая по пути соратников. Да, повторяя схемы залоговых аукционов; что же делать. Допустим, какая-то страшная логика в этом была. Сильно сомневаемся, однако для очистки совести – допустим. Но, независимо от политических резонов и поверх разговоров о целесообразности, делом Ходорковского был подан сигнал чиновничеству и спецслужбам: можно. Давайте, ребята. Фас.

В тот момент и зародилась вся череда последующих дел, каждое из которых по внешним масштабам было все меньше, отговорки – все слабее. Разгром «Интерньюса» и изгнание Мананы Асламазян, как матрешка, вынимаются из дела Ходорковского; единственное, что элиты могут сказать теперь в свое оправдание: а чего это она?! Из дела Асламазян произрастает преследование корреспондента «The New Times» Наталии Морарь и мелкотравчатое решение закрыть Европейский университет в Санкт-Петербурге – под предлогом нарушения пожарной безопасности; и тут уже не находится доводов вообще. Если не считать доводом лакомое историческое здание, которое так хочется прибрать к рукам. Судьба Европейского университета клонируется в историю с Тарусой. Казалось бы, совсем уже крохотную. Эхо от грандиозных конфликтов на вершинах экономической власти докатилось до скромного городка и скоро начнет стихать…

Но это – самообман. Местная власть, уменьшенная и ухудшенная копия центральной, подхватила импульс, посланный стране в 2004-м, и перезапустила его по горизонтали. Дави низовую инициативу, уничтожай бескорыстие на местах, ломай об колено при попытке низового обустройства русской жизни. Можно! нужно! сверху окрикнут, но не помешают! начинается наше время. В известном смысле происходившее в Тарусе было важнее и опаснее всего, что было до сих пор. Поскольку – показательней, типичней. Здесь нет политики, идеологии, шпионских камней, оранжевых переворотов, даже иностранной помощи. Зато здесь имеется попытка обустроить частную жизнь русской провинции по правилам и законам, которые несовместимы с царящим меркантильным, он же раболепный, духом.

А это и есть революция – мирная, тихая, благая; не предполагающая партийной борьбы и громких лозунгов, не нацеленная на перевороты, не претендующая на захват. Эта та революция, которую произвели христиане в поздней Римской империи. Они пришли и сказали: все считаются с твоими правилами, а мы не будем. Все разлагаются, а мы не станем. Не хотим. Я сильна! – говорила империя. – Ты сильна, отвечали они. – Ну и что? Я вас в клетки к зверям отправлю! – Отправляй. – В пустыню! – Хорошо. – Колесую! – И ладно. Империя наткнулась на чужую логику и рухнула.

Если у нас есть будущее, то оно заключено как раз в готовности частных людей, без надрыва и помпы, обустроить жизнь в согласии со своим настроем, а не по правилам и законам окружающего мира. Все крадут? А мы не будем. Все подчиняются железному закону цинизма? А мы не хотим. Плетью обуха не перешибешь? А мы ничего не перешибаем. Просто живем как бог на душу положил. Так приятней! Попробуйте сами.

Тарусское градоначальство инстинктивно попыталось выбить одну из двух опор нашего предстоящего самостроения, самовоссоздания. Эта опора – частная жизнь провинции, соединившаяся с общественными целями. Строительство новых общественных, политических, экономических и прочих отношений – с самого низу. С уровня муниципии. Говоря по-старинному, земства. А по-нынешнему – местного самоуправления. Вторая опора – плотные информационные сети, которые должны пронизать своеродную страну всемирным Интернетом. Где бы человек ни родился, сколько бы ни получали мама с папой, он сможет прорваться за границы своего существования, встроиться в глобальную цивилизацию на равных. В личном качестве. Не дожидаясь, пока политики дозреют, Нахрова снимут, а соседи перестанут пить.

Не будет местного самоуправления – Интернет уведет продвинутую молодежь в свои космополитические сети, как Крысолов, и человек утратит связь с почвой, историей, окружающими; он превратится в обширную колбочку с разросшимся мозгом, к которому приложено излишнее тело. Не будет массового и свободного Интернета – почва вздохнет, напитается квасом до состояния трясины и засосет очередного диссидента, а местное самоуправление мгновенно обернется местным самоуправством.

Вот почему маленькая Таруса – символ глобальных процессов. Верхушечные партии – что левые, что правые – беспомощны, от них не скоро будет что-нибудь зависеть. Крупный бизнес легко заключит аморальную сделку с государством – таким, какое есть. Нынешнее государство озабочено лишь тем, чтобы до конца сформировались те триста–четыреста, максимум тысяча семей, которые намерены аристократически владеть страной, передавая ее от поколения к поколению, от клана к клану. А это значит, что живой жизни места наверху уже не остается. Вся живая жизнь – там, в муниципиях. И в сетях.

То, что попытка разгрома тарусской больницы по времени совпала с возобновлением предательских (по отношению к судьбе России) разговоров о регулировании суверенного Интернета, – показательно. Впрочем, показательно и то, что обе темы одновременно забуксовали. Шутки с регулированием Интернета вдруг как-то стали шутить осторожней; бродячий сюжет под названием «доктор Осипов» неожиданно получил вчера счастливую развязку. Телевидение сообщило, что градоначальник Нахров уволен; главврач Олейникова пока не восстановлена, но создана комиссия, которая решит ее судьбу – надеемся, что к лучшему. Общество внезапно спохватилось – и сплотилось; в защиту тарусских докторов выступили и оппозиционные, и государственнические издания; замолчать ситуацию не удалось.

Да, случай Осипова уникален: этот врач уже слишком известен, у него есть серьезные связи, местоположение Тарусы тоже много значит. Все вполне могло сложиться по-другому: схомячили бы за милую душу. Но это все же прецедент; поглядев на Нархова, другой градоначальник задумается: стоит ли? И начнет хомячить – через раз, а не подряд. А там, глядишь, и через два. И через три. Чтобы вообще отвыкнуть от дурной привычки – через поколение.

Государевы люди

На неделе между 10 и 16 марта. – По всем каналам – ключевая культурная новость. 95-летие Сергея Михалкова.

Вновь показывают фильм Никиты Сергеевича об отце. Фильм, ласковый до жестокости: отец не любит детей… не любит стариков… не любит тех, кого демонстративно любит, – и хорошо относится к тому, с кем груб… не знает, сколько у него внуков, совершенно не интересуется правнуками… И при этом лейтмотивом повторяется: он сам как ребенок.

Возникает образ советского Питера Пэна; доживший до 95, он так и не покинул пределы детского самопоглощенного эгоизма. Этот Питер Пэн достаточно наивен, чтобы не оценивать свои поступки, а просто совершать их, подчиняясь инстинкту естественного выживания в заданных обстоятельствах. Достаточно хитер, чтобы выставлять эту самую свою наивность как щит, когда нужно прикрыться от натиска времени. Достаточно равнодушен, чтобы не вникать в детали исторической жизни, идти лишь по главному следу. И достаточно жизнелюбив, чтобы сохранять себя от ядовитых испарений власти, при которой он всегда состоит.

Когда этот фильм показывали к прошлому юбилею, Никита Сергеевич еще не снял (и даже пока не задумал) другую свою документальную работу, «55». Где будет создан другой образ. Не сановника, а вождя. Не поэта при властителе, а самого властителя. Которого выбрал Бог. Теперь же старый замысел аукнулся с новым проектом; два героя срифмовались в киношном пространстве, и проступила новая канва рассказа – о вечном, незыблемом распределении ролей. Есть люди власти, и есть люди при власти; те и другие наделены особым складом, выделены из общего ряда – и качества их неизменны. Люди власти получают внутреннее право быть царями (царями – в общефилософском смысле слова) непосредственно от Провидения; люди при власти получают свои права распоряжаться ее потоками – по воле рода, в результате генетического отбора, отсева многих поколений. Государи приходят, кто надолго, кто не очень; государевы люди остаются навсегда. Даже если кто-то из них и падет в результате опалы, род напряжется, сосредоточится и выправит положение. Не сейчас, так в следующей генерации. Не в следующей, так через одну.

Нравится нам историософия Никиты Михалкова или нет, необходимо признать: она по-своему цельная; она многое объясняет и в жизненной стратегии гимнописца, и в тактике его наследников; более того, она опирается на реальный опыт русской истории. И в ее боярском проявлении. И в ее чекистском состоянии. Когда дворянские жены и дочери тех, кого уничтожали, покорно выходили замуж за тех, кто уничтожал, а потом соединяли свои жизни с теми, кто уничтожил уничтоживших, и продолжали упорную работу по сохранению рода вопреки всему. А выходцы из государевых семей, записанных в Бархатную книгу, шутовали под обкомовские аплодисменты. Но прекрасно понимали всё. И про себя, и про обкомовских, и про то, что было, и про то, что будет. Вам нужен гимн, где главным станет Сталин? Пожалте. Ленин? Никаких проблем. Партия, сила народная? Извольте. Сплоченная Богом родная держава? Будет и она. Потому что государевы слова оформляют не ускользающие, временные смыслы, а незыблемые формы отношений. Есть вещи важнее Ленина, Сталина, партии и даже, грешным делом, Бога. Вот направляемый народ, вот направляющая сила, вот источник силы, а вот и те, кто этой силе служит. Мы.

Повторимся: Никита Сергеевич свою философию строит не на пустом месте, а на фундаменте определенного цивилизационного опыта. Как многие советские бояре, сохранявшие родовую память о бывшем – и создававшие проекты будущего на основе прошлого. Которое они считали матричным, воспроизводимым. Яркий пример – красный граф Алексей Толстой. Из военных – граф Игнатьев. И так далее. И вопрос надо ставить не так – прав ли Михалков в своих построениях. Вопрос надо ставить принципиально иначе. А стоит ли воспроизводить все эти исторические условия из одного цикла в другой, нужно ли без конца создавать предпосылки для выживания элит путем мимикрии? Или все-таки попробовать обустроить жизнь на иных началах? В которых память о боярских корнях будет только памятью, и ничем более. Не инструкцией по применению. Не прописью с оценкой политического поведения: отл.

Между прочим, на 17 марта пришелся 90-летний юбилей еще одного значимого деятеля отечественной культуры. Который не получал – и не мог получить ордена и звания при старой власти, не очень-то заинтересовал новую и совершенно позабыт – новейшей. Зовут его Григорий Померанц. Он религиозный мыслитель, философский писатель; слово «Бог» для него не элемент идейной инкрустации, не псевдоним могущественной сталинской воли, а знак умопостигаемой – и непостижимой – истины. Партию Ленина он как-то пропустил, Сталину фимиам не воскурял… И сегодня о нем – ни одного репортажа, ни одной серьезной заметки, не считая «Новой газеты» и радио «Свобода»; мимо. Может быть, стоит поработать над формированием такой системы общественных приоритетов, которая не исключит и Михалкова (человек талантливый, стихи запоминаются), но не сможет превращать обаятельный цинизм в пример для подражания? А главное, не будет предавать публичному забвению тех, кто прожил в культуре достойную жизнь – и продолжает свою тихую работу. Это ведь нужно не им; это нужно нам.

Точка невозврата

На неделе между 17 и 23 марта. – Госдума предложила признать независимость Абхазии и Осетии. – Деятельность Европейского университета возобновилась. – Но история с Тарусой продолжается.

Правду говорят или немного привирают, но когда решался вопрос об аресте Михаила Ходорковского, состоялся интересный разговор между человеком, от которого зависел окончательный вердикт, и человеком, от которого зависели многие вердикты – в недавнем историческом прошлом.

– Зачем ты это делаешь? не делай! – призывал бывший. – Ну да, он враг, борись, но не позволяй своим пересекать последнюю черту; после нее ситуация переменится настолько, что сам пожалеешь!

– Нет! – возражал ему нынешний. – Ты ничего не понимаешь; ты не в теме. Решение тяжелое и нехорошее, но деваться некуда. Взгляни в окно: видишь площадку перед Госдумой? Гостиницу «Москва» – видишь? Теперь представь, что Ходорковский скупил-таки Думу, провел в нее большинство. И блокирует все решения. То есть перехватывает власть. Тебе в девяносто третьем повезло, у тебя восставший Белый дом был как на ладони, перед ним мосты. А у меня нет точки танкового разворота.

Решение было принято; Ходорковский угодил в тюрьму, а мы, включая выносившего вердикт, попали в ловушку последствий. И пошли по узенькой дорожке в заданном направлении – навстречу басманному суду, шпионским камням, вовлечению элиты в новый передел, кратному росту коррупции и выветриванию смыслов из общественной жизни – на фоне балаганной клоунады мелкой швали вроде «Наших». Не уверен, что это очень нравится тем, кто бился лично с Ходорковским; они умны и понимают, что цена вопроса оказалась запредельной, что выбор в 2003-м совершался между точкой разворота (не танкового) и точкой невозврата (общей). Теперь мы будем долго вымывать тяжелые осадки, избавляться от массового отравления; рано или поздно – избавимся, но время, необходимое для совместной работы по обустройству нашей любимой страны, растратим.

Однако то, что было в 2003-м, происходило на самом верху. В той разреженной атмосфере, где исчезает чувство обыденной реальности, где клубятся фантомы иллюзорной власти над историей и куда никто не заставляет соваться. Не хочешь участвовать в делах элит – воздержись. Сегодня проблема выбора между точкой разворота и точкой невозврата спустилась вниз, спроецировалась на окружающую нас жизнь. Тут уж не отвертишься. Мы либо медленно, спокойно развернемся навстречу новым (они же вечные) нормам и правилам человеческого общежития, либо вернуться к надежде – не сможем. По мне, символом этой борьбы между логикой разворота и тактикой невозврата и стала ситуация в Тарусе, о которой мы уже писали, и, как выяснилось, неоправданно оптимистично.

После встречи с кардиологом Осиповым калужский губернатор заявил в эфире местного телеканала (цитирую по тексту письма, присланного на мой ЖЖ представителями тарусской общественности): «Это классический образец махровой, холодной, бесчеловечной бюрократии. По-другому я сказать не могу». Эти слова – как бальзам на патриотическое сердце. Считалось, что градоначальник Нахров поутру ушел в отставку, кардиологический центр вот-вот начнет работать, и всей России будет явлен наглядный пример: бескорыстное самоуправление сильнее, чем корыстное самоуправство. Желание общества обустраивать нормальную жизнь вопреки царящим привычкам – непобедимо. Мы хлопали в ладоши и писали жизнеутверждающие тексты. Но вскоре обнаружилось, что Нахров просто в отпуске по состоянию здоровья – и тянет время; что районное собрание под предлогом больничной истории пытается сместить своего председателя – Михаила Добрияна, который врачей поддерживал и помогал им; что докторов на полном серьезе обвиняют в работе на ЦРУ, а с бывшим главврачом воспитательно беседует районное УФСБ…

Если не углубляться в лишние детали, то схема происходящего такова: местное самоуправство дает смертный бой местному самоуправлению. Чьи интересы будет выражать и отстаивать тарусское собрание? Олигархов местного разлива или граждан? Вольного общества ответственных людей или мелких феодов, слившихся в экстазе с государством, разложивших его – под себя? От того, какие ответы будут даны на эти вопросы, напрямую зависит судьба кардиологического центра. Но, прошу прощения за пафос, от этого зависит и судьба страны.

Если в Тарусе все в конце концов отладится, это будет означать, что вся Россия за пределами заоблачной Москвы получит сигнал: последняя линия защиты здоровой жизни не проломлена, и не пытайтесь повторить эксперимент. Территории на откуп не сдаются (разве что в Чечне, и то от полной безнадеги); да, политика в ее столичных проявлениях на время умерла, но попытки помешать свободным людям улучшать устройство русской жизни, преодолевать инерцию бытового самораспада обречены. И не спрашивайте нас, почему на верхних этажах такое проходит сплошь и рядом, а вот на нижнем – не позволено. Потому и не позволено, что – нижние. На верхние никто лезть не заставляет, а с нижних согнать невозможно, некуда, касается всех.

Более того, благополучная развязка тарусского сюжета рано или поздно (скорее поздно, чем рано) аукнется и наверху; Россия подчиняется сверху вниз, но строится-то снизу вверх, и никак иначе. Роковая московская ошибка октября 2003-го аукнулась в Тарусе марта 2008-го; тарусское исправление ошибки когда-нибудь придется учесть и в московских прописях.

Но если нахровцы сегодня одолеют ситуацию, подомнут ее под себя, это станет всеобщим сигналом: фас. Стало быть, матрица неотменима. Прокрустово ложе работает в полную силу. Живая жизнь никому не нужна. Уверяю вас, сигнал воспримут, и куда охотнее, чем приказ поступать по закону и норме морали. Начнется массовая штамповка, конвейерное производство беспредела. Каток пойдет под горку – и без тормозов. Тогда у нас не остается шансов. По крайней мере, в обозримой перспективе. Будет пройден последний рубеж, наступит истинная точка невозврата.

Коли так, то происходящее сейчас в Тарусе (и только ли в Тарусе?) гораздо опасней того, что приписывали Ходорковскому в 2003-м; начался ползучий переворот феодов. Отдавая честь партийным лозунгам, приветствуя законное начальство, вылизывая шершавым языком все предназначенные для этого места, местная олигархия подминает страну под себя. А танков на все районные собрания не напасешься. Поэтому еще и еще раз: из точки невозврата есть только один путь, и лежит он через точку разворота. Путь все еще открыт. Надежда все еще имеется. Но часы тикают. Все громче. Скоро услышим звонок.

P. S. В день публикации этого текста Нахров все-таки был снят со своего поста. Доктор Олейникова снова стала главврачом. Но тем же решением Законодательного собрания был отстранен от должности председателя защищавший врачей Добриян.

Пат.

Земля и воля

На неделе между 24 и 30 марта. – Россия и Грузия восстановили воздушное сообщение. – В Сочи продолжались безуспешные протесты против отъема земли под нужды предстоящей Олимпиады. – Москва решила не отставать от Сочи.

Ходят разные слухи. Будто бы на съезде «Единой России» в середине апреля скажут смелые слова о необходимости политических послаблений. И вроде бы Явлинский из полуопалы возвращается в полуфавор; в мае он получит важный пост в правительстве; его сподвижники поднимутся по служебной лестнице… Слухи как слухи. Окажутся ложными? Не беда. Подтвердятся? Неплохо. Но в обозримом будущем ничто не переменится. Просто будут расставлены некоторые новые акценты в существующем раскладе власти. Которые – впоследствии – то ли обернутся реформами, то ли вновь останутся знаками, лишенными значений. Что на нашей памяти уже случалось. От символических намерений до реальных действий семь верст лесом; улита едет, когда-то будет, а жить нам предстоит здесь и сейчас.

Но здесь и сейчас ключевые события переместились в иную плоскость. Раньше спорили насчет верхушечного уровня. Кому удастся просочиться сквозь плотную партийную кладку? До конца ли удушат возможность публичных дискуссий? Разверстают ли крупную собственность? Вопрос теперь стоит иначе: выживет ли частный человек внутри шлакозасыпного государства? Возможна ли вольная инициатива граждан, желающих жить по собственным правилам; да, в рамках закона, но вопреки царящим нравам? Научимся ли мы объединяться – не для политической борьбы, а для самозащиты общегражданского идеала и личного интереса? Если да, то Россия заново обучится свободе и начнет строительство завтрашнего государства. С фундамента, с нулевого цикла. Государства, по определению несовершенного, но живого и дееспособного. Если нет – пиши пропало.

Переключение регистра, сверху вниз, началось с водителя Щербинского, продолжилось конфликтом в Южном Бутово, отозвалось Европейским университетом, аукнулось в истории с Тарусой. И всякий раз мы видели, как местночтимая власть, наделенная мощным инстинктом самосохранения, прицельно била в главные опоры нашего общего будущего. Уничтожала все, что угрожает ее безраздельности. Имущественные основания личной независимости. Материально подтвержденные условия свободной деятельности – на благо общества, во зло тотальному контролю, самодурству и воровству. Человеку предписано быть беззащитным перед лицом гаишного начальства; он не может отстаивать право на землю, со всем упорством просвещенного жлобства; нечего ему учить студентов за пределами официоза, да еще в таких красивых зданиях; не положено благотворить без покровительства районного вождя. Здесь и проходит нынешняя линия разлома: или торжествует современная логика, в которой власть – обслуга общественных надоб, или сохраняется система откупов. Причем на откуп отдаются не корчмы, а территории и судьбы.

На этой неделе бои неместного значения продолжались. Московская гордума, ссылаясь на сочинский прецедент, пожелала поправить Земельный кодекс. И в первом чтении одобрила желание любимого градоначальника: расширить перечень законных оснований для изъятия частных земельных участков под государственные надобы. Сейчас изъятие разрешено в исключительных случаях. Как то: строительство дорог, электростанций и объектов обороны. А предлагается считать муниципальной нуждой еще и бюджетное строительство социального жилья. Любого. Лужковитяне уверяют, что будут только расчищать промзоны, чтобы строить, строить, строить дома для нуждающихся москвичей. И мы бы рады им поверить, нарисовать картинку: замоскворецкие набережные зачищены от вредоносных предприятий; вдоль стен Кремля возводятся многоэтажки; на балконах гоняют чаи переселяемые бабушки в платочках; их старенькие дедушки вынимают из планшетов бинокли, заглядывают в окна Администрации Президента и проливают слезы умиления… Но опыт столичной жизни даром не проходит. Все мы заранее знаем, что под предлогом социального строительства будут отбирать участки под старинными домами в самом центре города. Чтобы возводить роскошный новодел. Новый столичный закон используют для захвата лакомых кусочков промышленной собственности… Раньше рейдерскую ложь прикрывали более кудрявыми словами; сегодня стесняться вовсе перестали, поскольку видят: верховное государство само не прочь разрыхлить и заболотить почву, на которой стоит обособленный от него гражданин. Пусть лучше живет и помнит: придем в любой момент и сделаем что захотим. А если будешь хорошим, то лично тебе – поможем.

И все-таки, повторимся, местный уровень сегодня важней и страшнее. То, что происходит в Сочи, – беспредел и безобразие. Грабеж средь бела дня. Ссылки на самозахват – лукавы. Если в Сочи строились прибрежные отели без разрешения – сносите. Безо всякой Олимпиады. А обычных людей с их наделами – не трогайте… Но сочинское узаконенное беззаконие хотя бы ограничено во времени: до начала Олимпиады. Московские планы отъема бессрочны. Они создают условия для вечной неуверенности собственника, подталкивают его в объятия чиновника, пахнут подношениями, страхом и покорностью. Так что если лужковский проект состоится – регионы подхватят франшизу; столицу все не любят, но ее пример другим наука.

Лужков уминает частную землю, на которой держится личная воля; тем временем федеральные партийцы утаптывают иную почву. Объявлено о планах вертикально отстроить детские организации, охватив все школы, все средние образовательные учреждения. Нет, говорят нам, мы не пионеры, мы не хотим нарушать законы и не будем откладывать партийные ячейки в детском мире. Мы всего лишь будем контролировать процесс. А осуществлять его поручим гражданину Якеменко. Который, конечно же, забыл отмороженный опыт нашизма и с чистым сердцем будет учить детишек патриотическим идеалам.

Без партийной борьбы и конкурентных выборов можно – пусть не слишком долго – продержаться. Но трудновато жить без ясного сознания, что есть вещи посильнее государства; без уверенности в том, что следующее поколение обеззаражено, освобождено от «нашего» цинизма. Если план Якеменко сойдется по контурам с планом Лужкова, то живого, вольного пространства почти не останется; слова о переменах будут проноситься вихрем над безжизненной поверхностью. И никакие планы обновления не осуществятся. Даже если им вновь присвоят имя любимого вождя.

Великое в малом

На неделе между 31 марта и 6 апреля. – Украина и Грузия не были приняты в НАТО; им обещано членство в альянсе – но в отдаленной перспективе; выступая после этого в Бухаресте, Путин утешил мировое сообщество: еще одной «мюнхенской речи» не будет, ссориться со всеми мы не собираемся, а сам он ощущает себя «дембелем». – Медведев в это время выступал в Сибири.

В начале двухтысячных была поставлена серьезная проблема: малый бизнес загнан в слишком жестокие рамки. Согласования. Согласования. Согласования. (Взятки. Взятки. Взятки.) Сам он продавить великую бюрократическую стену не в состоянии; эту брешь обязана пробить верховная власть при помощи лояльного крупного бизнеса. Сразу в нескольких продвинутых газетах, как бы случайно, появились красивые и впечатляющие схемы: малый бизнесмен и грандиозные структуры, от которых он должен получить печати с подписями; во все стороны разбегаются стрелочки; конверты и кейсы с купюрами поступают во все кабинеты… Грозно было сказано тогда: кто впредь обидит малых сих, будет иметь дело с великим беспощадным государством. Малые сии рукоплескали.

На минувшей неделе избранный, но не вступивший в должность президент (таково официальное звание Медведева) посетил Сибирь и в Тобольске провел заседание Госсовета. На котором смело и принципиально поставил проблему – все того же малого бизнеса. Слова, произнесенные Медведевым, произвели сильнейшее впечатление; давно никто не говорил с такой определенностью о необходимости снять с кормления милицию, санэпидемстанцию, пожарных и прочих самозваных контролеров, о проверках как легализованной форме грабежа.

Почему же Путину не удалось (хотя хотелось) расчистить великий завал в малой сфере, хотя денег после 2001-го стало достаточно, террор пригас, а в элитах царила атмосфера нефтяного счастья и газовой эйфории? Потому что невозможно заставить милицию скромно охранять закон, если ты отдаешь на разграбление крупнейшие корпорации, используя суд как инструмент решения сиюминутных политических проблем; трудновато отлучить санитаров от хлебных кормушек, прикармливая резвых политологов, послушных молодежных лидеров и продюсеров и так далее. Тут либо-либо. Как в анекдоте: батюшка, вы либо снимите крестик, либо наденьте трусы.

Теперь вопрос: преемнику оставлены хоть какие-то рычаги, которые можно привести в действие, чтобы разверстать ситуацию, сломать систему тотального коррупционного контроля за обществом, за деньгами, за властью? Если даже более сильному в организационном смысле, более жесткому и общепризнанному лидеру это, в общем-то, не удалось, то где гарантии, что удастся – новичку? Да, модель управления, которая очевидным образом выстраивается в течение последнего месяца, гораздо сложней и объемней, чем та, что была до сих пор; а любая сложность мешает тотальности и помогает бороться с бюрократией. Разрывы в скрепах российского общества – объективны; власти пытаются их компенсировать за счет двусоставной конструкции: те 90 000 000 населения, что смотрят Первый канал, не имеют доступа к ресурсам и не интересуются глобальным миром, должны опознавать себя и свои представления о государстве – в образе полуушедшего вождя; те 50 000 000, что живут активной жизнью, склонны к самостоятельности и будут по нарастающей осваивать целинное пространство Интернета, могут опознать своего – в преемнике. Неизбежный диалог между двумя неравномерно соподчиненными лидерами, их противоречивый союз будет словно бы символизировать собою союз двух частей российского общества; распределение полномочий между первым и вторым должно отражать соотношение реальных сил в стране. Один – опирается на значительное большинство, но занимает пост формально менее значимый; другой – опирается на ключевое меньшинство, но имеет конституционные преимущества; все это смягчает остроту противоречия и дает тот самый люфт в принятии решений, которого так не хватало до сих пор.

Но. Железобетонная система всеобщей властной коррупции отстроена, отлажена, взаимосвязана и невероятно устойчива. Она наделена мощным инстинктом самосохранения; она привыкла, что с ней считаются, что именно ее (а не раздробленные элементы общества) уравновешивает действующая власть. Она без боя не намерена сдаваться. И если даже косвенный намек на угрозу ее полноценному гарантированному существованию обернулся чередой демонстративно громких убийств, от Козлова и Политковской до Литвиненко, то чего же от нее ожидать, если приговор ей – вслух – произнесен?

Собственно, это (а не распределение полномочий, конфликт интересов и личных стратегий) будет главной проблемой наставшего времени. Сумеет ли политическая сила, получившая свои права бюрократическими методами, отвоевать у силовой бюрократии место под солнцем? Сможет ли в условиях неизбежного роста цен, шаткой мировой конъюнктуры, нарастающих экономических диспропорций – расчистить площадку под строительство будущего? Которое сосредоточено сейчас именно в малых сферах, от бизнеса до общественных инициатив, от обустройства обыденной жизни в районах до семьи. Этой силе будут охотно мешать. Изнутри. Извне. Втягивая в решение задач, не имеющих ничего общего с реальными интересами страны. Как, например, вопрос о самодеятельном признании Абхазии с Осетией. Чреватый постановкой встречного вопроса о Чечне.

Если эта новая сила сумеет справиться с напором обстоятельств, значит, она жизнеспособна. С ней можно взаимодействовать не только в Интернете. Спорить, соглашаться: то есть жить в одном историческом пространстве. И тогда мы увидим множество новых конфигураций. Ощутим энергию шагов – от умирающей политики навстречу возрождающейся жизни. Ну, а если нет… придется вновь использовать опыт выживания в неприятных условиях. Который мы долго копили. И надеялись, что не пригодится.

Плохое как хорошее

На неделе между 7 и 13 апреля. – Госдума приняла закон о попечительстве и патронате; разруганный Медведевым проект закона вообще не содержал положений, защищающих права патронатных семей; в новом виде он просто превращает патронат в подобие опеки. – До отмены соглашения о замораживании цен на социально значимые продукты остается три недели, а инфляция уже несется вскачь. Хлеб и рис дорожают везде; в развивающихся странах происходят голодные бунты.

Есть старая как мир закономерность. Когда в России все благополучно, государство распускает руки. И вместо того, чтобы работать на будущее, занимается переделом настоящего. Но как только начинаются проблемы, русская политика вздрагивает, напрягается – и начинает бить лапками.

Пока страну трясло и лихорадило, Ельцин удерживал ситуацию на грани срыва и выстраивал систему новой экономики; имея среднегодовую цену на нефть в пределах 9 долларов за баррель, он не боялся свободы и, полусрываясь в пропасть, все же тащил державу, как упирающегося коня, по краю серпантина – чтобы вывести на прямую римскую дорогу. Потом положение дел переменилось: цены на сырье стали безудержно расти, доллар падал, инфляция притихла, народ немного успокоился и был сердечно расположен к действующей власти; стране был дан невероятный шанс для прорыва. Кое-что сделано: террор подавлен, государственные институты воссозданы. Но слишком много сил ушло на выяснение суровых отношений с малозаметными соседями, на борьбу с мифической оранжевой угрозой, на разграбление награбленного и доразложение верхушечного слоя. Ссылки на то, что соседи сами хороши, что евробюрократы не умнее наших, ничего не объясняют. Да, не умнее и не лучше, да, они провоцировали и подначивали; на то она и политика, чтобы (как недавно выразился новоизбранный глава России) разводить, на то и политики (опять же, по его словам), чтобы не разводиться.

Но вот проходит верховная встреча в городе-герое Бухаресте. Сначала западные «разводящие» делают полушаг навстречу упрямой Москве и чуть-чуть отодвигают Украину с Грузией от вожделенного НАТО; именно чуть-чуть, не навсегда, на время, причем весьма короткое. Потом российский президент (уходящий) мягко и почти расслабленно, по-дембельски в его терминологии, выступает перед публикой и объясняет, что если впредь интересы России будут учитываться, может, и общественное мнение смирится с натовским существованием, перестанет так болезненно реагировать. После чего сговаривается с господином Бушем о вступлении в ВТО и окончательной отмене поправки Джексона – Вэника. Это еще не полная тишь, не итоговая благодать, но уже заметное смягчение интонаций.

Случайно ли, что внутренним фоном для этих внешних умягчений стал очередной скачок инфляции? А ведь это еще не конец; это, боюсь произнести вслух, только самое начало. Дальше на всех скоростях понесется бензин; потом, года через два, придется пережить серьезный спад рубля; а что в 2009-м учудят с долларом (стало быть, и с нефтью) побеждающие на американских выборах демократы – никому не известно. Как ни удерживай цены, как ни лавируй между интересами производителя и интересами политики, все равно придется выбирать: либо законы рынка, либо понятия бюрократии. Одолеет рынок – взвинтятся цены; победит бюрократия – исчезнет товар. А цены все равно взлетят. Хотя и позже.

И чем напряженнее пойдут дела в российской экономике, тем быстрее нам придется развязывать узелки, узлы и узлища в международной сфере; нам станет просто не до Грузии с Эстонией, а тратить деньги на борьбу с оранжевой угрозой в Киеве будет жалко. Все-таки уже не лишние. Все-таки уже – считанные. Это как в компьютере, зараженном вирусом, – чтобы не перегревался, приходится отключать навороченные устройства. И приступать к лечению Касперским.

Если мы не обманулись в ощущении, что вектор поменялся, то очень скоро выяснится, что системе безответственного балансирования, отстроенной в эти восемь лет, история прописала масло Касперского. И в условиях ухудшающейся конъюнктуры придется улучшать модели управления, сбрасывать, как мешки с песком, бюрократические навороты, отказывать силовикам в счастливом праве контролировать все и вся, потому что сила есть и доводов не надо. Более того: тотально контролировать СМИ можно лишь в благополучные эпохи, когда информация не угрожает власти; право разрешать и запрещать повышает статус идеологических контролеров, из политтехнологической обслуги превращает их в стратегов суверенной демократии, однако совершенно не имеет отношения к потоку самодеятельной жизни. Но как только возникают реальные проблемы, в том числе у господ управляющих, им приходится открывать завинченные шлюзы и снимать свинцовые пломбы; самолюбие контролеров страдает, зато подвижная система оказывается устойчивей. Как стены в кирпичном доме: если почвы надежны, можно ставить жесткую опору; если подвижны, одна стена обязательно должна «гулять». Иначе дом пойдет трещать по швам.

Другое дело, что описана нормальная политическая реакция на вызовы времени. Она ведь может оказаться и совсем другой. Вместо устойчивого колебания – неустойчивая жесткость, как в вопросе об Осетии с Абхазией; вместо лечения от вирусов – уничтожение материнской платы; вместо сброса лишнего веса – паническое желание набить корзину до отказа; вместо римской дороги – прыжок под откос. Что мы выберем? Увидим. Не в этом году, так в следующем. Не в следующем, так никогда. Потому что либо ситуация будет медленно выправляться, либо жизнь пойдет вразнос.

Время для двусмысленности вышло; придется все-таки определяться.

Давай, станичники!

На неделе между 14 и 20 апреля. – Случилось множество событий, которые по праву претендуют на то, чтобы войти в энциклопедии.

Владимир Путин возглавил партию «Единая Россия», так и не вступив в ее состав. Жириновский злобно пошутил: теперь надо распустить все партии, оставить одну «ЕР»; доля правды в этой шутке есть. Будущие энциклопедии холодно зафиксируют: 15 апреля 2008 года партийный процесс в России надолго прекратился; начался процесс внутрипартийного управления. Не в том смысле, что «ЕР» достигла сияющих вершин и остановится в развитии; наоборот: Путин будет постоянно донастраивать мощную машину для голосования; он недоволен «Единой Россией», хочет заменить мотор и, как выразился на днях один водитель столичного такси, «перешить машинке мозги». А в том смысле, что остальные легальные партии, и без того почти бесплотные, до конца превратились в бледные тени, стали партиями сопровождения, политической подтанцовкой.

Если провести их дружественное поглощение, превратить в единороссовские фракции, ничего не изменится; никто не заметит. Будет зам. вождя по народности – В. В. Жириновский. Зам. вождя по справедливости – Г. А. Зюганов. Зам. вождя по оргработе – С. М. Миронов. Зам. вождя по леволиберальной экономике – Г. А. Явлинский. И скамейка запасных заместителей во главе с Н. Ю. Белыхом. Вокруг может смело бегать оппозиция, искусно маргинализованная, от Новодворской до Лимонова и Каспарова; их даже, пожалуй что, позволят показывать по телевизору. Теперь ведь всем явлениям в политике задан необходимый масштаб, и чего опасаться малюток?

На этой же неделе мы почти признали Южную Осетию с Абхазией. Уровень российских отношений с соседними сепаратистами был поднят на недосягаемую высоту; Грузия утратила последнюю возможность для переговоров; предложить мятежникам ей просто нечего. Даже самая широкая автономия даст абхазам и осетинам несравнимо меньше, чем легализованные отношения с Россией. Правильно будет сказать, что де-факто именно сейчас Абхазия с Осетией ушли от Грузии непоправимо; исторически – навсегда. Даже если официального признания обретенного статуса им придется ждать десятилетиями и, значит, полностью зависеть от России. Что до Грузии, то она как-нибудь сама разберется со своими проблемами; вольно ей было так тянуть со сколько-нибудь серьезными предложениями, в надежде на американцев; в истории действует простой закон: кто не успел, тот опоздал. Но вот вопрос – какую цену мы заплатим за это решение? с кем еще придется нам рассориться ради того, чтобы иметь кавказские опоры? и что мы с этими опорами будем делать? За поиском ответов – или безответностью – мы будем наблюдать все ближайшие годы. И хронологическая точка долгосрочных перемен обозначена с энциклопедической четкостью: понедельник, 14 апреля 2008 года. Когда Путин сделал свое роковое заявление.

Наконец, впервые с 1975-го российский лидер побывал в гостях у полковника Каддафи. Причем обставил дело символически: встречи с мировыми лидерами у него еще будут, а вот официальный визит был последний. И вовсе не случайный. Прагматика газпромовского интереса демонстративно поставлена выше общемирового идеала; не потому что мировой идеал решительно отвергнут, а потому что давно уже ясно: окружающий мир поворчит, но поддержит. И полноценно поучаствует в полученной выгоде, воспользовавшись газовой трубой, которая пойдет из Триполи в Италию. Что и засвидетельствовала частная поездка В. В. Путина к новоизбранному итальянскому премьеру Берлускони. Во время которой он отверг волнующий нацию слух о своем разводе с Людмилой Александровной и женитьбе на Алине Кабаевой.

Будущая энциклопедия обязательно отметит: в течение трех дней уходящий лидер решительно, жестко и по-своему смело достроил систему, которая так медленно и аккуратно создавалась после декабря 2000 года, когда был возвращен советский гимн. У нас теперь те же враги, те же друзья, те же всесоюзные здравницы и та же модель партийного руководства. С одним существенным отличием: внешняя советская форма управления возвращена без внутреннего советского содержания; никто не занимался гальванизацией трупа, просто был внимательно изучен скелет большевистской власти: вот предплечье, вот позвоночник, вот тазобедренный сустав, а вот и точки их соединения. Никакой идеологической плоти. Только остов. Только схема.

Но, как нас учили в той же советской школе (учили, разумеется, по Гегелю, хотя и говорили, что по Марксу): форма есть переход содержания в форму, содержание есть переход формы в содержание.

P. S. По поводу этого текста в моем ЖЖ состоялась полемика; привожу одно интересное возражение, которое перенаправляет смысл моего высказывания в новое русло.

– alicebrown:

Кхм! О Ливии. Если бы Россия была тут первой… До нас дорожку проторили, причем европейцы, и не только на нас публично рычали, а за кулисами обнимали. Что до реинкарнации СССР, то и тут не очень получается. Скорее уж надо посмотреть в другую сторону, в сторону Южной Америки, той, что совсем на юге… На то, что там было не так уж давно, все это похоже.

– arkhangelsky:

Вы правы. Но соус под это латинское блюдо – советский, столовский. Как сейчас помню, на улице Правды, меню: «Рассольник Ленин.» (имелся в виду «Ленинградский»).

– alicebrown:

Боюсь, что соус будет а la Juan Domingo Peroґn или что-то в этом роде.

Даю маячок

На неделе между 21 и 27 апреля. – В Кремле растерянность; всем предложено определяться, с кем они: с прежним или с новым президентом. – В Алма-Ате, напротив, полное успокоение; папа Назарбаев примирился с дочкой; при этом казахское экономическое чудо откладывается на неопределенный срок.

В Алма-Ате (по-современному Алматы) проходил очередной евразийский медиафорум. «Очередной» – отдает застойной скукой. «Форум» – припахивает официозом. И все-таки прошу: не торопитесь перелистывать страницу – надеюсь, дальше будет интересней. И поближе к нашим северным равнинам.

Форум открылся торжественно. На сцену вместе вышли Президент и Дочь. Нурсултан Абишевич, как положено, был одет в строгий европейский костюм; Дарига Нурсултановна оделась не по протоколу: яркая кофточка модных салатово-лилово-белых расцветок, широкие брюки цвета морской волны. Зал наблюдал заинтересованно; в политике случайности редки, «говорящие» сменные броши г-жи Олбрайт у всех на памяти, а тут еще Восток, культура утонченного подтекста. Что-то все это значит; остается узнать, что же именно.

Назарбаев говорил мрачновато и жестко – о мире, где из-за цен на хлеб бунтуют, а из-за финансового кризиса страдают; о предстоящем испытании на климатическую прочность и о воде как факторе политики; в подтексте считывалось, что Казахстан проходит между исламом и христианством, между традицией и постмодерном, между Западом и Россией, как между Сциллой и Харибдой. В какой-то момент дочь привстала и подала отцу стакан с этой самой водой; он ответил как-то по-домашнему: угу, спасибо. И продолжил упрямый рассказ о мировой истории. После чего настала очередь Дариги; тут разъяснилось, что призван был символизировать ее весенний стиль одежды.

Речь родителя была тверда, дочерние интонации звучали подчеркнуто мягко; чем прагматичнее и рациональнее был язык мужского доклада, тем метафоричнее – образы женской речи. В апреле в Казахстане все расцветает; но вот проблема – нынешний апрель не задался, зима оказалась суровой, до последних дней лежал глубокий и высокий снег; организаторы боялись, что гостей придется встречать в холодной зимней атмосфере. Однако же природа взяла свое; сегодня яркое жаркое солнце, все зелено, а значит, опасения были напрасны, весна оказалась сильнее…

Назарбаев слушал строго и внушительно. Но в конце выступления дочери тихо кивнул, будто бы сказал: ну ладно, одобряю. И зал почувствовал, что его призвали в свидетели: может наступить какой-то сдвиг во внутренней политике; оттепель, оттепель – зашелестело по залу.

Тут необходимо кое-что напомнить. Медиафорум, эта колоссальная тусовка политиков, политологов и журналистов, от вице-президента Ирана до Примакова, Бжезинского и Михаила Леонтьева, затевался в одну эпоху казахской истории – продолжился в другую. Когда он только зарождался, его основательница Дарига Нурсултановна Назарбаева была восходящей преемницей; казалось, что история ей поручила, а монаршее происхождение позволило соединить несовместимые задачи. Номенклатурный покой и оппозиционное обновление, стабильность и модернизацию; считалось, что назарбаевская элита движется по намеченному жесткому курсу, как по прямому хайвею, но заранее строит развязку, чтобы страна смогла, когда дозреет, повернуть. Мягко. Либерально. Осторожно. Потому что есть кому поворачивать.

Потом ситуация переменилась. Партия дочери была недружественно поглощена отцовской партией; сторонники Дариги, перешедшие под покровительство Нурсултана, были вытеснены на обочину политического процесса, выведены из парламента; муж отправился послом в Австрию, где узнал о том, что обвиняется в убийстве конкурентов, – и остался политическим беженцем; Дарига теперь одна. И в жизни, и в политике, и в бизнесе.

Тем временем казахское благополучие, которое так любили ставить в пример у нас, пошатнулось; разразился системный банковский кризис; цены на недвижимость в Алма-Ате начали обваливаться, а цены на еду – расти. Единоличное правление можно себе позволить, когда все чересчур благополучно; в неустойчивые времена приходится ценить союзников и даже оппонентов, если они не хотят революции, а хотят спокойного развития. Так, видимо, можно считать сегодняшнюю сцену, мастерски разыгранную на казахском политическом театре; так, наверное, следует понимать «маячок», который дали ангажированной аудитории несентиментальный отец и волевая дочь.

Но «маячки» бывают разные. Бывают настоящие подсказки, бывают ложные ходы; случается подчас как в анекдоте про армейское занятие, которое ведет бывалый старшина. Рота, внимание! Тест на сообразительность. Кто угадает, в какой руке у меня спички? Даю маячок! (И старшина разжимает левую ладонь; здесь пусто.) Пусть казахские политологи сами объяснят сигнал, который был сегодня послан; что за ним стоит, насколько метафора оттепели наполнена реальным содержанием – им виднее. Мы же сделаем обещанный проброс в родную ситуацию, где уходящий лидер тоже охотно дает маячки, а растерянные, смутные и нервные элиты мечутся, не зная, на кого поставить, где будет настоящий центр политической тяжести и как бы им не прогадать. Чем ближе майский день нового воцарения, когда полномочия между старшим президентом и младшим перераспределятся, тем более грозовой и шаткой становится номенклатурная атмосфера. И можно было бы сказать: да нам-то что? Однако же сейсмическая зона верховного шараханья разрастается все ощутимей, толчки ощущаются уже вдали от эпицентра.

Так вот, считается, что Путин укрепился основательно; он фактически забрал себе те полномочия, которых ему недостает де-юре; за ним теперь Белый дом, полпреды и «Единая Россия» (куда Медведева сначала даже звать не собирались, Грызлов потом вынужден был извиняться). А значит, он и будет центром тяжести. И умным-хитрым нужно поспешать, определяться. Кому нырять в «Единую Россию». Кому бросаться головою вниз в правительственный омут.

Но если на секунду допустить, что вождь по-прежнему не хочет быть вождем, как не хотел им быть и до сих пор, а хочет он свободы и покоя, что с властью у него – в отличие от Назарбаева – эротических взаимоотношений нет, а есть договорные отношения, которые неплохо было бы расторгнуть, если кто-нибудь гарантирует ему пожизненную неприкосновенность? Что, если он дает не маячки, а ложные сигналы, и намерен не усилить свой потенциал, а медленно его ослабить и через год-другой уйти в надежно защищенную личную жизнь? Как все время посылал обманчивые намеки на третий срок и не мешал глуповатым сторонникам задохнуться в этой дымовой завесе. В таком случае он должен ослаблять не преемника, а собственное окружение, которое предельно опасно своим нежеланием сдвигаться на обочину истории, она же обочина финансовых потоков.

Коли так, то Путин (не считая пожизненно верных, которые теперь будут с ним до конца его дней) уводит из Кремля не свой надежный заградотряд, не опору в предстоящей борьбе с «медведевскими», а именно тех, кто готов бежать за комсомолом; тех, кто не хочет его отпускать, кто слишком жаден, чтобы не остаться с носом.

…Пока я писал этот текст, небо над сияющим Медеу затянулось; снежные вершины погрузились в тучи, воздух посерел. Тепло опять ушло. Но холод не вернулся. Как говорят метеорологи, погода в пределах многолетней климатической нормы. С небольшими отклонениями.

Гексогенно модифицированный продукт

На неделе между 28 апреля и 4 мая. – Завершилась последняя неделя полноценного правления Путина; российские миротворцы выдвинулись в Абхазию; Грузия заявила о фактической аннексии со стороны России.

Ахматова сказала о Бродском: нашему рыжему делают биографию. Судя по всему, в сегодняшнем Кремле много поклонников Анны Андреевны. Именно они устроили Медведеву прощальную гастроль – прежде чем полуотдать ему бразды правления. Среди прочего, начали ускоренно, на всех парах разгонять абхазо-осетинский сюжет, разогревать его до стадии пожара; грань малой кавказской войны еще не перейдена, но уже на расстоянии марш-броска.

Так часть олигархического окружения позднего Ельцина, в содружестве с чекистами, военными и оплаченными вождями чеченского сопротивления, на излете весны 1999-го начала провоцировать дагестанский конфликт. Чтобы обнажить все слабости и проявить недостаток воли у чересчур уклончивого переговорщика Степашина. А затем испытать на излом молодого, начинающего Путина. И Дагестаном. И взрывами домов. И гексогенно модифицированным сахаром в есенинской Рязани.

Разумеется, были тогда и другие мотивы: война уже созрела, как нарыв; лучше проткнуть его заранее, пусть гной стечет, пока заражение не переросло в гангрену. Но передел сиюминутной власти и замер серьезности намерений потенциального преемника был основной причиной. И главной целью. Путин испытание выдержал, не сломался; его пришлось признать в качестве нового хозяина.

Так и теперь – имеются соображения различного порядка. Не только относящиеся к переделу власти. Во-первых, надо поспешать, покамест Грузия не стала членом НАТО и евроатланты не взяли на себя обязанность участвовать в военных действиях на стороне обиженной грузинской власти. Во-вторых, Абхазия граничит с Краснодарским краем; все ее военные проблемы должны быть окончательно решены заранее, до сочинской Олимпиады. Чтобы та не повторила судьбу Олимпиады московской, 1980 года. В-третьих, необходимо как можно скорей обеспечить некую территориальную колбу, куда будут осторожно перелиты деньги обильного восьмилетия: их потом пропустят через сочинские счета и к очищенным источникам добавят обильные примеси.

И все-таки не только в этом дело. Но и в том, что новенький должен проставиться. Подежурить на тумбочке у дембеля. Почистить зубной щеткой гальюн. Слишком гладенько у него выходит: не успел приступить к обязанностям, а уже нацелился лететь сначала в Казахстан, потом в Китай, а затем и на японский саммит, куда уходящего вождя не позвали, хотя им долго намекали: позовите, уважьте. Что ж, пускай летит – и отбивается. Демонстрирует, на что способен. А мы тут покамест вопросики порешаем…

Люди, дерзко называющиеся элитой, в своем кругу используют терминологию подростковой зоны – и при этом мыслят в монархических категориях; этот – пацан, говорят они уважительно, а этот поступает не по-царски… Язык их – враг их, он выдает их с головой. Ведь что такое царство по-пацански? Это пугачевский дворец, обитый золотой бумагой. Кто такие истинные пацаны при государе? Это Хлопуша и Белобородов, чутко следящие за тем, чтобы Пугач не обабился, не помиловал кого-нибудь сверх меры. История для них – всего лишь испытательный полигон; тут на днях по телевизору повторяли жутковатое кино Балабанова «Жмурки» – нравы удивительно похожи.

При этом мы совсем не сочувствуем нынешней Грузии. И не жалели бы о ней, если бы России (именно России, а не пацанам) было стратегически выгодно признать сейчас Абхазию с Осетией и дать настоящий бой во имя будущего. Как необходимо было отбивать в девяносто девятом Дагестан и Чечню. По крайней мере вплоть до Терека. В истории случаются моменты, когда приходится переступать через гуманность в отношении чужих. Чтобы своим не стало хуже. Абхазия с Осетией, увы, имеют убедительные доводы в пользу своего сепаратизма. Незачем было устраивать дикарские походы из Тбилиси на Сухуми; незачем было гнобить Цхинвали; незачем было дразнить Россию, играя в чеченские игры; незачем было пятнадцать лет тянуть с идеей широчайшей автономии для непризнанных республик. Теперь – поздно. Абхазия и Южная Осетия уже сложились как полугосударства, привыкли к обособленному существованию, уравновесили запросы бандитов и военных, выцыганили российские паспорта для большинства своих граждан. И этого они уже не отдадут. Так что вопрос не в том, возвращать ли отрезанный ломоть и соединять ли его заново с краюхой; все равно уже не соединишь. Вопрос – зачем России жертвовать из-за Абхазии с Осетией своими отношениями с миром и посылать на поле боя собственных граждан. Настоящих. Соприродных. Не созданных искусственно – раздачей паспортов. Какая цель осуществится? Какое приобретение будет сделано? Приобретение – для всех, а не только для придворных пацанов? Совершенно непонятно.

Нам говорят: но мы должны ответить на Косово! Нет, не должны. На преступление преступлением не отвечают. Голосуя против передела мира, не затевают новый передел. И еще, еще раз: не платят внутренним покоем за сомнительную возможность внешнего противостояния. Да, Грузия тысячу раз неправа; Европа совершила роковую ошибку, породив косовский прецедент; но что нам до их неправоты? А если начнутся боевые действия, то мы неизбежно расплатимся. Среди прочего, очередным усилением спецслужб, поскольку в воюющей стране не принято сентиментальничать. И резким ослаблением новоизбранного президента. Который должен будет, обязан будет вести войну до победного конца. А значит, под действием гексогенно модифицированного продукта поменяет осторожно намеченный им вектор смягченной политики.

В последнее время массовую аудиторию аккуратно и последовательно приучают к тому, что руководство Абхазии и Южной Осетии – своеродное, российское. Приглашая на бесконечные круглые столы, дискуссии и презентации. Во время майских каникул Кокойты даже появился на всенародно любимой программе КВН; если ничего не путаю, Багапш там тоже как-то объявлялся. В светящемся шлейфе студенческого юмора они кажутся такими близкими, такими простыми – почти как наши губернаторы, хотя и с некоторыми особыми полномочиями… На КВН они пускай приходят. Милости просим. Но жертвовать своими детьми ради правящих кланов Цхинвали и Сухуми и ради новых отмывочных рынков для капитала русских бюрократов – мы не обязаны. Не надо путать интересы Родины – и комплексы политической неполноценности, помноженные на феерическую жадность. Тем более не нужно путать интересы любимой страны – с играми в номенклатурное пацанство.

Остается лишь надеяться (поскольку не осталось рычагов низового воздействия на верхушечную ситуацию), что два вождя, уходящий и новый, сядут рядком, поговорят мирком, решат вопрос – и совместно отодвинут «пацанов», остановив развитие опасной ситуации. Спокойно. Без истерики. По-царски.

О желании быть оптимистом

На неделе с 5 по 11 мая. – Состоялась инаугурация президента Медведева.

Инаугурация президента Медведева, состоявшаяся 7 мая, позволила телевизионщикам, истосковавшимся по масштабной красоте и полновесной режиссуре, проявить свои таланты. Разом и щедро. Продуманы монтажные ходы, любовно выстроены образы. Сквозной метафорический мотив – образ кругового исторического времени, которому подчинено пространство государственной жизни, прямое, как правда. В эту символическую квадратуру круга вписаны – и, стало быть, примирены перед лицом вечности – обе ключевые фигуры сегодняшний российской политики; величественный путь прощального кортежа и бодрое движение кортежа нового закольцованы движением часовых стрелок на Спасской башне; за полминуты до того, как распахнутся двери и железный голос возгласит: Пре-зи-дент Российской Фе-де-рации Дмитрий Ана-тольевич Мед-ведев!!! – камера ныряет за краснокирпичную кладку и показывает ход часового механизма, потом выныривает на циферблат, и от совпавших стрелок, минутной и часовой, делает мгновенный переброс на двух совпавших президентов, уходящего и восходящего…

К этой мифологической картинке ничего прибавить не возможно. Она настолько безупречна, что в какой-то момент начинает напоминать компьютерную игру формата 3D; только компьютер так вольготно работает с разнородным пространством, разворачивая его в любом направлении, показывая под любым углом, улавливая зеленоватый отсвет в сиянии золотых куполов, спускаясь вниз по направлению взгляда, которым, должно быть, ангелы взирают на нашу грешную землю… Но жизнь, в том числе политическая, это не компьютерная игра; здесь правила будут пожестче, нравы – посуровее, а повороты сюжета – острее.

И когда мы отрываем глаза от сладкого, сказочного образа Державы, в которой один не до конца ушел, а другой не до конца пришел, и всем это нравится, все довольны, – то задумываемся о реальной перспективе. О том, что нам всем предстоит пережить в ближайшие годы. Но вместо того, чтобы привычно обсуждать противоречия и сбои в устройстве политики и общем ходе государственных дел, мы думаем о том, что же хорошего может принести нам наступающее время. По крайней мере, какие шансы сулит. Со всеми неизбежными ограничениями.

Прежде всего скажем о том, что уже хорошо. Партия третьего срока проиграла, хотя и партия полноценной демократии, естественно, не победила. Никакой игры с конституционными формулировками Путин не допустил – последний шаг в направлении, которое было задано его майским посланием 2006 года – от точечного авторитаризма к авторитаризму, так сказать, ковровому – не был сделан. А это значит, что нас не будут до конца утюжить, прикрывая отступление от Конституции; нам не придется платить по счетам беззакония, им не нужно будет укреплять структуры личной безопасности, подкупать сословие визирей. И медленный, спокойный демонтаж системы, разбор оборонительных конструкций, воздвигнутых после раздербанивания «ЮКОСа» и бесланской трагедии, возможен. (Не значит, впрочем, что случится.)

Еще одно соображение. Медведев – ставленник осторожной номенклатуры, нацеленной на медленную модернизацию без потрясений и с поддержанием баланса интересов. Стало быть, ни на перестройку, ни на продолжение общественного застоя они не нацелены. Да, ситуации бывают разные, политическая дорожка может оказаться слишком узкой и чересчур извилистой, придется делать то, чего не хочется: либо лихорадочно все перестраивать, либо нырять в блаженный застой. Но главное – цели иные.

Что же до страны, то сегодня на медийной поверхности – сплошные державные радикалы, готовые подкованными сапогами затаптывать все живое и не вполне согласное; внизу, под ними – их зеркальное, уменьшенное и перевернутое отображение, маргиналы с отморозками, от большевиков-лимоновцев до правомаршевской нацшизы. Все вменяемое, спокойное и договороспособное либо сдвинуто на обочину, либо осторожно отползает в тень; и наверху, и внизу, и во власти, и в оппозиции торжествует кипящая жижа, болотное варево с привкусом серы. Осторожная расчистка завалов, не очень обидная для предшественника, но полезная для настоящего и будущего, способна привести к другому распределению ролей. Люди края не будут смыты, слишком уж тонким и липким слоем размазались они по всем высоким кабинетам, но люди нормы получают некоторую надежду на участие в общей жизни – без дополнительного риска вляпаться в политтехнолога или наступить в бомбиста.

Нет никаких иллюзий, будто бы Медведев сможет и захочет разрушить сам по себе номенклатурный принцип формирования власти; но на нет и суда нет. Мы много раз писали о том, что страна нуждается не столько в том, чтобы ее погоняли в общемировое будущее, сколько в том, чтобы ей не мешали дозреть до естественной жизни. В которой торжествует новая трудовая этика, отмирают советские привычки безответственного, мелкого и всеобщего воровства, обретается навык самостоятельного управления своей социальной судьбой, накапливается склонность к бескорыстию, которая не противоположна, а лишь параллельна умению добиваться успеха, общественного и экономического. Постепенно формируется общенациональное самосознание, гражданское чувство принадлежности судьбе России. Которое заключено не в том, чтобы с пеной у рта орать: даешь Абхазию с Осетией, а в том, чтобы четко взвешивать сегодняшние силы, копить их на будущее и не растрачивать в попытках решить неразрешимые проблемы всех соседей.

Для этого нам нужно состояние общественного мира и взвешенного компромисса разнородных сил. Политических, идеологических, социальных. Но компромисс возможен лишь на двойной основе; нельзя называть компромиссом готовность «Единой России» с высокомерным чувством победителя устраивать дискуссии внутри партийных съездов – с приглашением сторонних собеседников, а можно – только диалог на нейтральной площадке с участием всех сколько-нибудь вменяемых сил. Если такой нейтралитет будет соблюден, если постепенность перемен станет формулой движения, а не прикрытием стояния на месте, значит, желание быть оптимистом из иллюзии станет возможностью.

Отечество наше прекрасно; ему, как правило, не очень-то везет с государством, но невероятно повезло с людьми, природой и культурой. Совместная работа на Отечество, на его настоящее и будущее – работа. И неважно, чьим именем этот период потом назовут. Хоть горшком назови, только в печь не сажай.

Вместо послесловия

10 мая 2006 года Путин намекнул на возможность третьего срока. 9 мая 2008-го два президента принимали Парад Победы. Описав мифологический круг, история не вернулась в исходную точку, но и не замкнулась в безысходность. Завязался новый политический сюжет, началось новое движение в неизвестном направлении. И возникло ощущение, что мы вышли из душного кинотеатра на вольный воздух. Закончился фильм ужасов; все это время перед нами мелькали страшные рожи, лились потоки крови, шастали фОшЫсты и жЫды, по всему периметру границ взбухали грандиозные конфликты с карликовыми государствами, олигархи взлетали на метлах, Лондон готовился к потопу и хотел бомбить Россию, чтобы заселить ее холеными великобританцами; шпионили правозащитники; назревала оранжевая революция, от которой нас обороняли всяческие «Наши»… и вдруг включился свет, побежали титры, и выяснилось: это было понарошку. Если не считать двух-трех узнаваемых трупов, нескольких сотен поломанных судеб, растраченных на мнимую борьбу с несуществующей угрозой, переделенной наново собственности, уничтоженной судебной системы и доразложившейся милиции.

А на улице выяснилось, что история ушла вперед. И в плохом, и в хорошем. Страну теперь гораздо трудней донастроить до общепринятой нормы демократического общежития, чем в начале путинского правления; но ее гораздо труднее обрушить в полное ничтожество, как это могло вполне случиться. Каким будет новый период, мы не знаем. Главное, чтобы он опять не стал ми-фологическим. Чтобы решение реальных проблем не было в очередной раз прикрыто и подменено кишением мифологических кошмаров; чтобы общественные силы не распылились.

Прежнее кино окончилось. Забудьте. И нового не будет; будет – жизнь.

Приложение.

Переписка из двух углов

Одна из статей, составивших вторую часть этой книги («Се ля „Жизнь“»), имела смысловое продолжение. На этот текст, в котором говорилось об использовании сакрального в качестве политического, о полной и окончательной подмене смыслов, о возобладании мифологической пустоты над реальностью с ее немнимыми проблемами счел возможным отреагировать священник Максим Козлов. В газете «Татьянин день» (а храм Московского университета, настоятелем которого он является, посвящен св. великомученице Татьяне) был опубликован его ответ. С любезного разрешения о. Максима воспроизвожу его полностью; оговариваюсь: о. Максим не несет никакой ответственности за то, в какие – мои – контексты попадает этот – его – текст; он отвечал на конкретное высказывание и только с ним перекликается.

Дорогой Александр Николаевич! На прямое обращение надо давать прямой ответ. Признателен Вам за упоминание моего имени среди тех, кто, по Вашему мнению, должен был отозваться на сегодняшнюю ситуацию. Не случайно делаю это после того, как выборы состоялись. По двум соображениям. Первое – что бы мы ни думали о выборах и как бы священник ни декларировал частность своей позиции, неправильно было бы ему хоть и маленьким, но наличествующим своим авторитетом вступать в политическую борьбу, конкретную политическую ситуацию – пусть для небольшого количества людей. А второе соображение, которое, я думаю, нас объединяет, – все ведь и так было понятно, что до, что после. Как ни выскажись, результат был бы один и тот же.

Что сказать по поводу текущего момента общественно-политической жизни, как я его ощущаю и в связи с Вашим тоже текстом. Чтобы ответить, нужно немножко заглянуть назад. Мы ведь понимаем, что нынче – и это было особенно приметно перед этими выборами – каким-то образом изменилась атмосфера. Может быть, не столько в обществе, сколько в СМИ, политически ангажированных. Конечно, степень их заинтересованности в этой проблематике сейчас не достигает такой истеричности, как это было в период апогея демократического развития, в девяностые годы. Но градус-то определенно был повышен: наезды, декларации, нелицеприятные оценки. Все это присутствовало в сверхдостаточной мере. При этом мне кажется или все же мне хочется верить, что весь этот виртуальный мир людей церковного сознания касается в меньшей степени, чем нецерковных. Просто по своему характеру нашего пребывания в предельно стабильном институте, который довольно сложно раскачать. Человек церковный так или иначе стремится к стабильности мировоззрения или к тому, чтобы не слишком флюгерно менять свои ориентиры. В этом смысле я думаю, что для православных людей сознательных заболевание политической ангажированностью проходит в целом в более легкой форме.

Давайте еще один момент вспомним из того, что было в начале девяностых. Не знаю, как Вы, а я и многие мои друзья тогда ощущали себя между молотом и наковальней. С одной стороны, себя и многих моих друзей я отношу к убежденным антикоммунистам и в данном случае выражаю не политическую, а христианско-мировоззренческую точку зрения. По моему глубокому убеждению, коммунизм и христианство несовместимы ни в каком смысле. Конечно, нынешняя идеология КПРФ есть на декларативном уровне нечто иное и на декларативном уровне компартия более толерантна к РПЦ и Православию, чем КПСС или тем более ВКП(б) ХХ века, но тем не менее коммунизм и христианство – явления несовместимые. Поэтому никогда ностальгии по советскому прошлому, такого переживания брежневской эры, ныне пропагандируемого, как золотого века нашей молодости, у нас не было. А с другой стороны – тут мы с Вами, как я полагаю, не очень-то согласимся, для меня внутренне несомненно и то, что либерализм по внутренней своей сути христианскому мировоззрению противостоит. Утверждая релятивность ценностей, необязательность или незначимость патриотизма, пропагандируя то, что на протяжении веков в религиозном обществе было табуировано, либерализм отчетливо противопоставляет себя историческому христианству. В этом смысле мы все находились в очень сложной ситуации. Было понятно, что никак нельзя вернуться в Советский Союз, никак не хотелось вместе с Ниной Андреевой не отрекаться от принципов строителей коммунизма…

Но, с другой стороны, было и отторжение от всех этих референдумских лозунгов.

«Да-да-нет-да», «Ельцин – да», «Ваучер – да», «Гайдар – ура!», «Чубайс – ура!», как предлагали нам тогда, тоже было внутренне совершенно неприемлемо. А адекватного патриотического движения, которое могло бы консолидировать людей, не было видно вовсе. Те партии, которые называли себя христианскими, были либо карликовыми, либо не смогли заработать никакого авторитета. Да и традиции не было в России партий христианско-демократического толка, скорее это практика и традиция протестантских стран Европы, в меньшей мере католических, которые являлись наследниками того союза Церкви и государства, который имел место в XIX веке. Не было у нас подобного рода традиции. Церковь наша никогда не была в такой мере вовлечена именно в политический процесс, как инославные исповедания Запада. Может быть, потому, что до 1917 года у нас была государственная Церковь.

Еще один момент, который, кажется, нужно именно по совести отметить. То правда, что священник не должен участвовать в политической борьбе и не должен давить своим авторитетом на людей в отношении их политических взглядов. Когда меня спрашивают об этом, я просто советую поступать по внутреннему убеждению совести. Человек по совести может отказаться от участия в политическом процессе и по совести в нем участвовать. Я глубоко убежден, что мы не вправе, как священнослужители, вне зависимости от собственных воззрений, побуждать людей либо к первому, либо ко второму. Недопустимо говорить, что отказ от политической жизни есть грех перед Богом, ты должен развить себя, смотреть программу «Время», пробуждать интерес к политическим новостям. Как нельзя людей, имеющих взгляды, которые я тоже не вполне могу разделять в области экономики или конкретной политики, убеждать: нет, знаешь, от этого откажись, голосуй за другую партию. Ведь, по мысли Солженицына, наша задача – это побуждать людей вне зависимости от выбора их пути внутри этого выбора поступать не по лжи. Убежден, что это задача не только конкретных священнослужителей, но и принципиальная задача Церкви – Церкви с большой буквы. Если внутри той или иной политической силы будет больше людей, поступающих по совести, а не только по экономической прагматике или партийной логике, то в любом случае это для нашей Родины будет хорошо.

Думаю также, что активное вхождение Церкви в политический процесс возможно только в период крайних общественно-политических кризисов. Это крайнее средство, хирургическое. Его, как и шоковую терапию, нельзя принимать ежедневно, иначе к ней привыкаешь. Кризис 1993 года был особенным временем. Дай Бог, чтобы такое не повторялось в России хотя бы на нашей памяти. Похожим образом в Грузии Патриарх Илия определенным образом выразил позицию Церкви, когда нарастала гражданская конфронтация, которая могла обернуться во внутринациональный конфликт. И это понятно, ведь ситуация в стране, как, по крайней мере, кажется извне, оказалась не так далеко от открытого гражданского противостояния, и голос Церкви необходим. Но в регулярном политическом процессе законотворчества скорее это может быть экспертная оценка извне, чем нахождение внутри этого процесса. Безусловно, есть законопроекты социальной значимости или в области церковно-государственных отношений, когда странно было бы уклоняться от участия если не в разработке, то в подготовке этих законопроектов. Но это специальные области.

Теперь к тому, что было наиболее болезненным в Вашем обращении. Может быть, я пессимист или человек слишком осторожный, стремящийся не очаровываться, чтобы не разочаровываться, но мне видится сейчас в отношении власти к Церкви скорее линия на ее инструментальное использование, чем убеждение, что Церковь онтологически важна для построения нового и внутренне благополучного российского общества. Само по себе неплохо и это – искать сферы сотрудничества, исходя из прагматического отношения друг к другу. Но это неполноценно, потому что неполноценно восприятие Церкви как воспитательницы в массах патриотического мировоззрения, как социального института, который может улучшить атмосферу в местах заключения, в больницах, обеспечить более благоприятный внутренний климат, отчасти будет решать демографическую проблему и так далее, без принятия того, что Церковь – вообще – более всего Тело Господа Нашего Иисуса Христа, мистическая реальность. Если эту реальность оставить за скобками, останется немощная, не такая уж многочисленная человеческая организация. На самом деле сама власть может прийти к довольно сильному разочарованию в Церкви. Потому что в этой своей социальной ипостаси мы не чрезвычайно мощны, не слишком-то и сильны количественно воцерковленными христианами. Тут ведь по сути другое. Константин Великий когда-то в 5–7 % христиан среди моря язычников сумел увидеть субстанциональное ядро своего на новых основах создаваемого государства. Нет у меня пока убеждения, что это осознание субстанциальной важности Церкви присутствует. Повторяю: это не в упрек власти. Люди эти были воспитаны в другую эпоху – те, кто постарше, или в западных университетах – те, кто помоложе.

Нужно только нам-то понимать, что это не симфония, а некоторый тактический союз, который лучше, чем конфронтация. Лучше быть в таком союзе, чем подавляемыми тоталитарной властью, это безусловно. Просто цену этому союзу надо понимать трезво. Иногда прагматика может привести к тому, что союз распадается. Можно вспомнить слова католического кардинала, который трезво говорил о том, что политические браки грозят Церкви политическим вдовством.

И последнее соображение. Я глубоко убежден, что для самой Церкви в отношениях с государством и в общественной атмосфере являются пользой не конкретные преференции экономического плана, не почтенное председание на государственных собраниях и присутствие рядом с первыми лицами государства, не некоторый особенный статус, зафиксированный в законодательстве или выражаемый негласно в политике, а та атмосфера в обществе, которая внутренне духу христианства соответствует. И в отношении этого, мне кажется, более всего разделяемой нами совместно тревоги. Когда мы видим все больше фигур умолчания, слышим все больше прямой неправды, когда, идя по Москве в начале декабрьских дней, я вижу тысячи молодых людей, привезенных из провинции, одетых в нелепые балахоны с указанием, что «сегодня наша победа», которые сами не знают, что празднуют, но которым что-то праздновать велели… Вот эта атмосфера псевдопатриотизма, нарастающего, как кажется мне, в какой-то степени тревожнее, чем атмосфера отвержения патриотизма, которая была в начале годов девяностых. Потому что фальсификация в определенном смысле опаснее прямого противостояния. Как мог ответил, Александр Николаевич. Слово за Вами.

Прот. Максим Козлов

P. S.

Людовик де Гонзаг, прежде чем стать святым, учился в семинарии. Однажды на перемене между лекциями он вместе с сотоварищами играл в мяч во дворе семинарии. Между тем на следующем занятии им предстояло ответить на вопрос: «Что сделал бы ты, если бы узнал, что через полчаса наступит Страшный Суд?» Что это был за предмет – нравственное богословие, аскетика, гомилетика, – история умалчивает. Так или иначе, студиозусы, перебрасываясь мячом, стали обмениваться суждениями. Одни говорили, что предались бы молитве, вторые – что поспешили бы покаяться, третьи – что стали бы практиковать самобичевание. «А как поступил бы ты?»– спросили у Людовика. «Я? Я продолжал бы играть в мяч».

И все-таки oportet vivere![20]

Отец Максим писал мне: «очередь за Вами»; с некоторым опозданием, в последний день уходящего 2007 года я поместил в своем ЖЖ ответ на ответ. Который, как кажется, может стать автокомментарием к книге, в которой так много говорилось о пустом, мифологическом, подменном; о том, как нас запугивали то «страшными фошыстами», то «жуткими жыдами», а страна продолжала жить жизнью медленно нарастающего общества, мучительно сохраняла свой шанс на творческое саморазвитие и дозревала до соединения двух лишь по видимости противоположных чувств: патриотизма и свободы.

Дорогой о. Максим!

Сердечное спасибо за ответ. За то, что выбрали время среди множества Ваших весьма ответственных занятий. За глубину и спокойствие. Спасибо – и простите. За то, что я, в свою очередь, затянул паузу. Была бесконечная череда дел и поездок, а не хотелось скользить по верхам, в суете. И так в нашей (в моей по крайней мере) жизни слишком много поверхностного и пустого.

Со многим из того, что сказано Вами, я внутренне решительно согласен. Не чувствуя себя полноценным, полноправным христианином по способу жизни, я все-таки надеюсь, что вера сама по себе дает мне некоторое представление о христианском мироощущении и христианской картине жизни. Той картине, которую Вы так ярко, так ясно рисуете.

Да, христианину (как, впрочем, мусульманину и иудею – любому человеку, для которого последние, высшие ценности лежат вне – и выше – обыденной жизни) совсем необязательно заниматься политикой. И даже ею интересоваться. Можно делать это по совести, можно по совести этого не делать; спрашивать с нас будут не за это. Во всяком случае, тех, кому не был зачем-то дан изнуряющий, неразрешимый дар вникать в быстротекущее, изменчивое время.

Я очень хорошо понимаю те чувства, которые одолевали Вас в 90-е годы, когда выбирать приходилось не между правдой и кривдой, а между большой ложью – и малым двоением смысла. Которое рано или поздно ведет к раздвоению полному. Я, наверное, выбрал нечто Вам чуждое и об этом ничуть не жалею, но, повторяю, чувства – очень понятны.

Мне близко Ваше ощущение, что в отношениях между Государством и Церковью воцарилось инструментальное примирение. Я тебя не обижаю и демонстрирую решпект; помоги-ка мне вот здесь, вот тут и тут. Конечно, это лучше, чем вражда. Но гораздо хуже, чем дружественный диалог социально равновесных сил. (Я осознанно уклоняюсь от обсуждения вещей мистических, глубинных; не мой это уровень.)

Мне, как Вам, больно видеть в сегодняшнем общественном пространстве даже не откровенную ложь, а пустоту, возведенную в степень, сплошные дымовые завесы, за которыми нет ничего, кроме мертвенного желания удержать ситуацию под контролем. Любой ценой. К таким явлениям я отношу не названных Вами впрямую «Наших». Вы говорите о шествии ряженых по улицам и площадям; я бы сказал о недавней раздаче крестиков в метро. Всем желающим. Налево и направо. Так не может поступать верующий. Для него крест – святыня. Так не станет делать ответственный атеист. Он уважает чужую веру. Так не способен действовать даже богоборец; он, по крайней мере, понимает, что крест – не просто старинный символ. Так ведет себя идейный ничевок. Который в чем-то хуже богоборца. Этот эпизод, по-моему, и есть символ нынешней эпохи – эпохи оболочек отсутствующих смыслов. Эпохи, которая все чаще покушается на самое святое, чтобы и его опустошить, превратить в великое Ничто.

И тут приходит время важной оговорки. Вы, среди прочего, пишете о том, что либерализм противостоит христианству, приводите в пример 90-е годы. Если позволите, я не буду сейчас защищать либерализм, хотя и считаю себя либералом (в той же мере и по той же причине, по какой – патриотом). Только напомню о двух вещах. Во-первых, о том, что «либералы» были у власти урывками – когда страну рвало и метало; мы либерализма и не видели, а видели отчаянную попытку удержать корабль, несущийся на скалы. Современный мировой либерализм бывает очень разным; Берлускони, на которого ставят итальянские католики, – либерал, и основы европейской цивилизации с ее христоцентризмом отстаивают правые итальянские либералы; а лично верующий социалист Романо Проди – вовсе нет. Во-вторых, российские либералы образца 90-х были учениками начального класса; их никто в либералы не готовил, они учились по ходу вещей. На собственных ошибках. Попутно вытаскивая экономику из пропасти. И медленно дозревая до понимания, что этическая норма, моральный климат, базовые ценности – ключ к устроению мира; без них и рынок не рынок, и жизнь не жизнь. Могли бы дозреть быстрее? Могли бы. Но положа руку на сердце, в каких условиях они получили возможность работать? Когда каждый день на кону стояла жизнь или смерть страны; не либералы довели Россию до катастрофы, они ее из этой катастрофы выводили. Плохо, ущербно, но они свою работу сделали. Экономику построили. А что до гуманитарной атмосферы, то вопросы не к ним, а к нам. К тем, кто обязан был по долгу социального предназначения заниматься ценностями и осмыслением общественных процессов, – к интеллигенции. Которая ждала, ждала свободы, получила – и затеяла плач об утраченном материальном благополучии, забыла о смыслах и творческом долге.

Но все это – необязательное ответвление моего ответа. Прошу Вас, не берите его в голову. Отнеситесь снисходительно, как к некой констатации. Потому что, как бы ни были важны для меня идеи ответственной свободы, как бы ни был я убежден, что Россия нуждается в высвобождении народных сил, в атмосфере творчества, которая несовместима с чекистским подозрительным устройством все контролирующего государства, но для меня куда важнее другое. Нет греха и тем более нет святости в исповедании тех или иных политических взглядов, если они не связаны с откровенным унижением человека и откровенным богоборчеством (не путать со спокойным, внятным атеизмом). Это – плоскость, а не глубина, это важная часть нашего социального действия, но все же она вторична. Она – следствие, а не причина; нужно искать причину. Что же до релятивизма, то релятивизм ужасен всегда – и когда его проповедует глупый агрессивный либерал, и когда им пользуется ложный консерватор, для которого крестики – все равно что нолики.

А вот не боковое ответвление. Вот то, на чем я готов настаивать. И ради чего писал статью «Се ля „Жизнь“», на которую Вы сочли возможным ответить. Покамест отношение политиков к Церкви было собственно инструментальными, это можно (наверное, и нужно) было терпеть. Потому что политические действия не претендовали на сакральный статус, не притворялись делом веры, а были проблемой гражданского выбора и, если угодно, вкуса. Вы с содроганием вспоминаете «Да-Да-Нет-Да». Мне стилистика тоже не нравилась, но я считал (и считаю), что в заданных историей обстоятельствах только так и можно было действовать. Вполне возможно, что я заблуждаюсь. Но ошибка – это не оскорбление веры, не попирание святыни; в конце концов, если она непоправима, то в ответе за нее только я, вред причинен одной душе, моей. Но вот если бы Ельцин и его команда апеллировали тогда не к политике, не к политическим идеям, а к вере, это полностью поменяло бы ситуацию. И ответственность легла бы на всех, кто не встал и не произнес свое тихое христианское «Изыди!». Представляю себе экран телевизора в 1993-м: «ДА!» – и икона Владимирская. «ДА!» – образ Казанской, «НЕТ!» – какая-нибудь фреска Семирадского про Страшный суд и адские мучения, снова «ДА!» – и чудотворный образ Спасителя. Потом бесконечно повторяющиеся кадры: Святейший Патриарх благословляет Президента на царство (а кадры, как Вы помните, имелись). Это было бы хуже беззакония; это было бы прямое богохульство, наглое свидетельство: власть ничего не боится, ни перед чем не остановится, ей все, как теперь говорится, фиолетово.

Много чего тогда было. Было властолюбие. Царила алчность. Слишком часто встречалась глупость, облеченная полномочиями. Телевидением руководили Полторанин с Брагиным; вспомнишь – вздрогнешь. Встречалось и презрение к народу. Но такого святотатства не было. Потому что ни у кого во власти (по крайней мере, среди заметных фигур) не было чувства бытийственной пустоты, которая может сгущаться в любые лики, принимать какие угодно обличья. В том числе божественные. Да, вчерашние партийные работники стояли в храмах, как подсвечники. Но на веру как таковую – не покушались. Боялись, потому что уважали. Иерархию, конечно же, использовали, договаривались с ней по интересам, однако в святая святых не рвались. На моей памяти (ошибаюсь – поправьте) только однажды собственно религиозное начало было вовлечено в непосредственную политику – 3 октября 1993 года, когда, по слухам, Владимирскую Божию Матерь выносили из музейного пространства. Но, во-первых, Вы сами справедливо пишете, что это было особое время, та точка перелома, когда священство не может, не должно оставаться в стороне от политических конфликтов, потому что они грозят самому существованию государства и жизни нации. Во-вторых же, характерно, что это – не медийный факт, а слухи; икону выносили не для камер, не для пропаганды, а в панической надежде, что поможет. (И ведь помогла в конце концов.) Может быть, это было с их стороны суеверие. Но не было – недружественным поглощением святыни.

Эта привычка подходить к церковному – инструментально, с позиций государственной нужды, но не покушаться на святое, сохранялась почти на всем протяжении путинского правления. И мне бы в голову не пришло обращаться к Вам и другим уважаемым священникам с публичным вопросом об отношении к действиям власти; вопросом, который ставит Вас в неловкое положение и кажется отчасти провокационным, если бы это правило продолжало действовать. Повторяю, я полностью согласен с Вами в том, что человеку, облеченному высшей властью, властью крестить, исповедовать, причащать, отпевать, негоже вмешиваться в мелкие вопросы политического предпочтения. Это наша работа – тех, кого поставили у входа, выметать мусор, копаться в очень важных мелочах. Среди голосовавших за «Единую Россию» были верующие и неверующие, как были неверующие – и верующие, голосовавшие решительно против нее и всего, что с нею связано. И очень хорошо, что так. Однако же мне кажется, что во всех сферах нашей общественной жизни мы подошли к последней линии преодоления; в том числе в сфере сакральной. За этой линией – провал. Не буду мучить Вас своими тревогами насчет экономики, управления, гуманитарной области, школы и проч.; допускаю, что это мои интеллигентские фобии; русскому интеллигенту положено тревожиться по чину, маниакально-депрессивный психоз – его нормальное рабочее состояние; без толики болезненного алармизма здоровое общество обойтись не может.

А вот насчет священного готов еще раз повторить: боюсь, что дело очень плохо. И все хуже, хуже и хуже. Несмотря на видимость полного и окончательного благополучия. Несмотря на воссоединение двух ветвей русского Православия (что стало главным событием минувшего года и, может быть, всей уходящей эпохи). Мы вышли за пределы терпимой «инструментальности»; мы на этапе враждебного поглощения. Такое чувство, что опустошенная, внутренне безыдейная политика, основанная лишь на страхе перед дикой, необузданной, безответственной Россией, политика меркантилизма с мессианским уклоном, решилась превратить веру – в козырную карту и сдать ее в своей игре без правил. Не кто-то персонально – насколько было бы проще, если бы можно было указать на конкретного виновного и возгласить: ату его! – а система в целом произвела опаснейший сбой. Сакрализация политического интереса, попытка освятить церковной традицией ближайшие предвыборные цели, говорит о полной внутренней неустойчивости, об отсутствии идеи пути. Идея одна: удержать себя на срыве в пропасть. Цена неважна. За ценой не постоим.

Что за этим последует, Бог весть. Вы правы, жизнь всегда продолжается, надо возделывать свой огород, бросать свой мяч. Но не хочется повторения пройденного – в новых декорациях. Я слишком опасаюсь, что мягкий путь политического балансирования уже исчерпан. Именно потому, что в ход пущен последний, церковный, религиозный довод. И дальше должен последовать либо добровольный демонтаж модели управления, исчерпавшей свои слабые возможности. Демонтаж медленный, но последовательный. Либо такое ужесточение режима, что мы быстро забудем с Вами о слишком мелких разногласиях. Так может быть, не надо дожидаться? Может быть, пора объединяться людям нормы, пока их не сдавили люди края, неважно с какой стороны этот край, слева или справа? Я имею в виду, конечно же, не политическое объединение. Я имею в виду спокойный общественный диалог людей с различными взглядами, но с одинаковой верой в то, что ценности выше интересов. Что истина – есть. Что Россия – не пугало, не пустыня, в которой лихой человек, а живая страна, со своими путаницами, противоречиями, тяжелой инерцией привычек, но страна, способная к саморазвитию. Хорошая страна. Которую мы одинаково любим, хотя и думаем о ее настоящем и будущем по-разному. И которая совершенно не нуждается в том, чтобы святость, вера, традиция использовались не по назначению.

Вообще, мы слишком разошлись по разным адресам, слишком привыкли жить каждый в собственном кругу, где все свои и не нужно напрягаться, переводя идеи на общедоступный язык. Свои и так поймут. Надо искать друг друга, надо больше общаться, больше встречаться – лично и общественно, в любом доступном пространстве, хоть в Интернете. Надо сверять часы, не боясь разногласий. Если бы люди смыслов, люди почвы не растеряли друг друга в 90-е, если бы не перестали говорить друг с другом о самом важном – принимая разницу в подходах как данность, как неизбежность, то, может статься, и в целом ход нашей новейшей истории приобрел бы иное направление, иное измерение? И многое из того, что мы наблюдаем вокруг, было бы просто немыслимо? Может быть, и либералы были бы другими, если бы не были разомкнуты наши скрепы? Может быть, и патриоты не очутились бы в своем безвыходном гетто?.. В этом смысле для меня Ваш искренний ответ – знак некоторой общей надежды. А не только возможность понять Вашу личную логику.

Опять же, я готов предположить, что все сказанное – не более чем прекраснодушные мечтания. Но ведь, не начав, как поймешь, чем дело кончится? Во всяком случае, зла от этого не будет. А неудача – вещь не страшная. Выигрывает только тот, кто готов потерпеть поражение.

С глубоким уважением и благодарностью,

Александр Архангельский

Примечания

1

За исключением нескольких текстов второй части: «Поздно пить „Боржоми“» (он был напечатан в «Профиле»), «Гадание о прокуроре», «Союзнички» и «Покаяние. Второй заход» («Известия»). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.

2

Историю происхождения специфической «терминологии» см. ниже, во второй части книги, в тексте, давшем ей название.

3

Случай вполне реальный; произошел в Женеве на конференции «Киев и Москва на пути в Европу» (1992).

4

Недаром в нашем лексиконе появилось выражение «энергетическая сверхдержава»; правда, весной 2007-го на сессии Совета по внешней и оборонной политике министр иностранных дел РФ Сергей Лавров объяснил, что нам эту формулу «подбросили враги», и тем самым как бы отменил ее действие.

5

Об этом постоянно размышляет выдающийся российский социоэтнограф Анатолий Вишневский.

6

Если кто не помнит: «Роснефть», которая в момент ареста Ходорковского публично заявляла, что она тут ни при чем и на активы «ЮКОСа» не претендует, впоследствии, через цепочку посредников, стала обладателем и поглотителем самых лакомых кусков покойной нефтяной империи.

7

Журналист, убитый и обезглавленный на Украине, в преддверии президентских выборов; одна из записей разговоров в кабинете Кучмы будто бы указывает на «президентский» след в устранении оппозиционного журналиста.

8

Публичное объяснение Путина после краткосрочного ареста Гусинского – почему он не был в курсе дела.

9

Тоже объяснение и тоже публичное, только после ареста МБХ.

10

На телевидении используют два термина: «рейтинг» – процент посмотревших программу от общего числа телезрителей, и «доля» – процент от числа тех, кто смотрел телевизор в данный отрезок времени.

11

На всякий случай напомним: бывший вождь свободолюбивых чеченских бандитов был взорван в Катаре, и взорвавшие его люди из наших спецслужб попались.

12

Внимательные читатели с медицинским образованием объяснили автору в своих электронных откликах, что паранойя есть стадиальное проявление шизофрении и противопоставлять их неверно.

13

О единственном, зато принципиально важном ответе на этот текст см. в приложении «Переписка из двух углов».

14

В реальности речь о задержании во время Марша несогласных.

15

Национальный антитеррористический комитет; руководит т. Патрушев.

16

Государственный антинаркотический комитет; руководитель т. Черкесов.

17

Т. е. последние строки образуют нисходящий угол. – Примеч. ред.

18

Росчерк в подписи. – Примеч. ред.

19

Алантов корень – корень девятисила (нем.). – Примеч. ред.

20

Следует жить (лат.).

Content

Александр Архангельский
Страшные фОшЫсты и жуткие жЫды

Вместо предисловиЯ

Часть первая Между историей и географией

Нефть и дух: начало XX века

Дух нефти: начало века XXI

Авторитарность: слово дико, но мне ласкает слух оно

Империя после империи

Россия – существительное, русский – прилагательное

Точечный авторитаризм

На очередной развилке

Часть вторая Летопись мутного времени

2006

Упреждающая пародия

Геи и славяне

Поздно пить «Боржоми»

Сахаров

Поздний реабилитанс

Кто мы, откуда, куда и зачем

Гадание о прокуроре

Премиальные контуры сверхдержавы

Южное Бутово и Северная страна

Министерство устиции: без вина виноватые

Роснефть навынос и в розлив

От Басаева до Януковича

Всерьез и по приколу

Информационное неравенство

Союзнички

Эрмитаж: заповедь 10 прим.

Чисто не радует

Все на Митинг за смыслом жизни

Русские в Китае

Пушкин и Кондопога

Гайдар и крах империи

Не оранжевая. Не революция

Языковой национализм

Порномасштабная война

Стреляли в Политковскую, целили в Путина, попали в нас

Фальстарт

Хождение за три года

От русского марша к русской любви

Непрочитанный Солженицын

Клиника

Литвиненко: выборы начались

Конец медийной эпохи

Декабристы и Брежнев

Не надейтеся на князи

Гадание на погремушках

2007

Необходимый враг

А город подумал: ученья идут

Покаяние. Второй заход

И разошлись, как в море корабли

Карикатуры и Дарвин

Страшные Фошысты и жуткие Жыды

Читающий народ

Памяти городского головы

Что на языке, то и на уме

Баллоимитатор

Разрешение прошлого: запрещение будущего

Хунвейбины третьего срока

Их девяносто третий год

Вера и правда

Уравнение с двумя несогласными

Приношение последнему царю

Две дороги в общую бездну

Хорошо забытые слова

От авторитарности к национализму – и далее куда?

Будь готов

Одобрямс, констатамс и вопрошамс

ЕГЭ и ПРО: два слова на три буквы

Между почвой и судьбой

Лужков как наше все

Идеология и коррупция

Сочи и Путин: далее везде

Русская литература как последний рубеж

Подземный ход из Лондона в Бомбей

Поттерброд

Ни «Нашим», ни вашим

Союз Права Налево

Черногория, оставшаяся в белом

Бог-пост

Зачем раскрыто дело Политковской?

Пришли за книжками

До свиданья, наш ласковый Миша

Изделие номер два

Недоверительное управление

Памяти упущенного шанса

Милые бранятся

Соль, спички и мыло

Как мать говорю, как женщина

Два тупика двойного счета

Очень приятно: царь

Се ля «Жизнь»

Культура: пространство свободы

Бяка-закаляка

Каудильо ВВП

Версия «Time»

Преждевременное смыслоизвержение

2008

Новогодние гадания

Немецкая песня на русский мотив

Послевкусие от пустоты

Задачник для преемника

Вертикаль сласти

С чего начать

В ожидании деда Мазая

Ретрокафе «Дежавю»

Упал, отжался: доллар держит форму

Доктор Осипов: вечный сюжет

Государевы люди

Точка невозврата

Земля и воля

Великое в малом

Плохое как хорошее

Давай, станичники!

Даю маячок

Гексогенно модифицированный продукт

О желании быть оптимистом

Вместо послесловия

Приложение. Переписка из двух углов

Примечания