Константин Крылов

Поведение

ЧАСТЬ I. ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Предлагаемая книга подготовлена на основе лекционного цикла, прочитанного авторами в 1995–1996 гг. для ограниченной аудитории. Поскольку некоторые из затронутых в лекциях вопросов в настоящее время стали предметом общественного интереса, мы сочли возможным предпринять издание текста лекций.

Книга посвящена вопросам, обычно относимым к области социологии, а именно человеческому поведению. Излагаются основы формальной теории поведения как особой дисциплины, предполагающей определенный подход к своему предмету. На этой основе строится теория нормы и формальная этика. Кроме того, дается историческая интерпретация отдельных положений теории, представляющая самостоятельный интерес.

Изложение рассчитано на неспециалистов. Для понимания текста не требуется ничего, кроме внимания и здравого смысла, в том числе справочная литература или специальное образование. Все вопросы, которые авторы хотели изложить, изложены здесь полностью. По этим причинам мы не использовали ссылочный аппарат, тем более, что его подготовка сильно усложнила бы ситуацию с изданием, и ничего не дала бы в принципиальном плане.

К сожалению, авторы не имели возможности переработать текст. Он публикуется "как есть", с минимальными исправлениями.

БЛАГОДАРНОСТИ

Авторы выражают свою признательность Алексееву М.Ю., Волкову В.А., Кондратьевой Н.С., Кравченко В.П., Малашкину А.С., Малашкину В.С., Прокопишиной Н.А., Шалимовой Н.В. и Шинкареву А.Д. за участие, содействие и помощь. Моя особая благодарность — А.А. Орлову, моему другу и оппоненту, без участия которого не было бы этой книги.

Поведение

Поведение — это все то, что человек делает или не делает намеренно. Таким образом, поведение — это совокупность актов действия и бездействия, совершаемых человеком.

Намеренным можно считать любое действие, которое человек мог бы не совершать, или совершить его иначе.

Намеренное бездействие тоже следует считать элементом поведением. Человек, который кого-то ждет, может при этом просто сидеть на стуле; но это намеренное бездействие, поскольку он мог бы встать и уйти. Такого рода целенаправленное воздержание от каких-то действий можно считать своего рода "отрицательным действием".

Простые и сложные действия

Простыми следует считать действия, которые можно только довести до конца или прервать, но нельзя выполнить иначе.

Это не значит, что простые действия являются какими-то "элементарными процессами", наподобие сокращения отдельной мышцы. Простое действие может быть очень сложным процессом, состоящим из множества разнообразных актов. Главным является то, что все эти акты не контролируются человеком.

Простым действием является, например, выстрел: каков бы ни был процесс, происходящий внутри ружья, человек может или нажать на курок, или не нажимать на него. После нажатия на курок остается только ждать результата: мы не можем остановить запущенный механизм выстрела. Разумеется, мы можем прервать это действие, выронив ружье или направив его в другую сторону — но сам механизм выстрела для нас недоступен.

Таким образом, понятие "простого действия" относительно, и зависит от способности человека к пониманию смысла своих действий и контролю над ними. Если человек умеет делать что-то только одним способом, то данное действие является для него простым. Например, когда человек делает шаг, сокращается множество мышц, но для человека есть только один выбор — шагнуть или не шагнуть.

Сложные действия — это упорядоченные последовательности простых действий.

Условия совершения действия

Для того, чтобы совершить какое-либо действие, человек должен, как минимум, мочь (быть в силах) его совершить, и уметь это делать. Для того, чтобы ходить, плавать, играть в шахматы, решать математические задачи, или вообще что бы то ни было делать, человек должен иметь физические или умственные силы для этого, и, кроме того, уметь совершать определенные действия в определенной последовательности. В дальнейшем мы будем говорить только о тех действиях, которые по силам любому здоровому взрослому человеку. Что касается умения их совершать (то есть обладания соответствующей моделью поведения), то оно не может считаться чем-то данным заранее. Люди обучаются различным вариантам поведения в тех или иных ситуациях на протяжении всей своей жизни.

Поведение и понимание

Для того, чтобы научиться какому-то действию, совершенно не обязательно понимать, что, как, и зачем это делается. Большая часть поведенческих навыков усваивается людьми без размышлений. Люди, однако, способны анализировать свое (и чужое поведение), тем самым создавая для себя возможность управления им.

Мышление такого рода — это особая деятельность, которую можно охарактеризовать как восприятие собственных действий. Его результатом является понимание.

Понимание связано с тем, что в сознании появляется новый элемент. Понимание — это различение, разделение сознания, появление двух разных объектов мышления там, где был один[1] или вообще ничего не было (в таком случае речь идет об отличении объекта мышления от нейтрального "фона"). С точки зрения анализа поведения, понимание является способностью различить в действии, которое раньше казалось простым, отдельные элементы. В таком случае это действие становится сложным, и, как правило, появляется возможность совершать его разными способами.

Это не значит, что действия, которые мы назвали простыми, являются чем-то непонятным. Напротив, они воспринимаются человеком как нечто до такой степени понятное и "само собой разумеющееся", что он не различает их сложной структуры.[2]

Поведение как последовательность действий сводится к тому, что заведомо понятные вещи соединяются в определенную последовательность и реализуются в виде действий. Поведение — это соединение. Любое поведение переживается примерно так: "Сначала надо сделать вот это, потом вот это, после этого вон то, и если сделать все это вместе и в нужной последовательности, то получится все как надо". Короче говоря, понимание — это деление ("/"), поведение — это соединение или сложение ("+").

Отношение поведения к мотивам и результатам действий

Необходимо различать поведение и его результаты. Человек совершает намереннные действия, и это является его поведением. То, что с ним при этом происходит — это уже не поведение, а его результаты, зачастую с поведением не связанные. Допустим, человек переходил улицу и попал в автокатастрофу. То, что в результате этого он скончался, является, если угодно, фактом биографии, но никак не его поведением. Это с ним случилось, произошло — но не он это сделал. Но точно так же, если человек пытался повеситься и повесился, его смерть тем не менее не относится к его поведению. У него получилось, а могло и не получиться. Скажем, веревка могла оборваться. Сказанное касается и всех остальных человеческих дел. Мы можем пытаться что-то сделать, но что в результате этого выходит — другой вопрос (если угодно, фактографический или исторический).

С другой стороны, к поведению как таковому не относятся человеческие мотивы и побуждения. Человек под влиянием каких-то эмоций ведет себя определенным образом, но мог бы вести себя иначе, будь он другим человеком или окажись в другой ситуации, или прийти ему в голову мысль, до которой он (случайно) не додумался в данный момент. Некоторые виды поведения могут вообще не сопровождаться какими-либо эмоциями: человек просто делает то, что полагается в данной ситуации — как, например, в случае профессионального поведения (на рабочем месте).

Итак, поведение — это нечто среднее между эмоциями и побуждениями (предметом психологии) и тем, что получилось (что относится уже к области фактов). Поэтому мы часто определяем поведение в терминах психологии или истории. "Он испугался" — это психологическое суждение. "Он ничего не добился" — это описание фактического положения дел. Но, например, утверждение "Он действовал правильно" — это не оценка намерений человека (они могут быть любыми) или результатов его поведения (даже «правильные» действия могут в некоторых обстоятельствах привести к нежелательным результатам). Это характеристика поведения как такового.

Поведение является чем-то вполне самостоятельным и несводимым ни к переживаниям, ни к своим результатам и последствиям действий; это нечто среднее между «хотелось» и "получилось".

На вопрос: "почему (этот) человек себя так ведет" можно дать три ответа. Первый ответ — "потому что ему хочется это сделать". Это относится к области мотивов или психологических побуждений. Для того, чтобы выяснить это, надо заниматься психологией данного индивида. Второй возможный ответ — "потому что он пытается добиться таких-то результатов". Это относится к области фактического положения дел. Для этого надо исследовать конкретную ситуацию и попытаться выяснить, чего же именно он добивается.

Следует заметить, что все эти выяснения могут ничего не дать: человек может иногда что-то делать не потому, что ему это нравится (это может быть совершенно не так), но и не потому, что он чего-то ждет от своих действий (в некоторых случаях даже и не ждет от них ничего хорошего или полезного для себя).

Но существует третий вариант ответа: человек что-то делает, потому что он умеет это делать. Он может делать что-то только потому, что иначе не умеет.[3]

Более того, большая часть наших поступков совершается только по этой причине. Сознательные решения принимаются людьми крайне редко. Глупость или отсутствие инициативы здесь не при чем. Просто для того, чтобы что-то решить, надо выбрать один из нескольких вариантов поведения, а для этого нужно как минимум уметь поступать по-разному. Очень часто мы владеем только одним вариантом поведения (в данной ситуации); еще чаще мы знакомы с несколькими, но только одним владеем более-менее сносно. И мы поступаем не так, как нам хочется, и не так, как нам выгодно, а как умеем, пусть это даже бывает невыгодно и неприятно. И это вполне объяснимо. Мы можем поступить не так, как нам хочется (пусть даже испытывая страдания). Мы можем поступить не так, как следует (пусть даже безрезультатно). Но мы не можем действовать так, как мы не умеем действовать, как не может играть на скрипке или водить машину тот, кто этому не учился.

Как правило, человек делает то, что умеет делать лучше всего. Это вполне достаточная причина для объяснения подавляющего большинства наших поступков в личной, профессиональной или общественной жизни.

Поведение вырабатывается на протяжении жизни. В некоторых случаях речь идет о сознательном обучении или самообучении человека определенному поведению, в других — о полусознательном подражании или даже о случайном образовании модели поведения. В некоторых случаях мы сами себе придумываем схемы поведения. Но изучать поведение можно и помимо этого, не интересуясь, где, как и от кого человек ему научился.

Противоречия между поведением и мотивами действий

Следует иметь в виду, что законы поведения и законы мышления не совпадают. Люди ведут себя не так, как мыслят. Более того, в некоторых отношениях законы мышления прямо противоречат законам поведения. Например, с точки зрения мышления человек относится к самому себе по-другому, чем к остальным людям: свои дела для него важны, а чужие нет, свои интересы для него близки, а чужие враждебны, себе он прощает все, а другим ничего, и так далее. Требуется усилие, чтобы "посмотреть на себя объективно", со стороны. Но в то же самое время человек ведет себя по отношению к себе обычно так же, как и к остальным, а именно — так, как умеет. Если ему, к примеру, надо заставить себя что-то делать, он, как правило, действует так же, как если бы он заставлял другого человека: если он склонен уговаривать других, он уговаривает и себя, если привык орать — орет и на себя мысленно. И никакого противоречия тут нет: он, может, и хотел бы обращаться с собой иначе, чем с другими, но он не умеет этого делать. Более того, при попытке обращаться с собой иначе, чем с другими (или с другими иначе, чем с собой), у него может вообще ничего не получиться, поскольку он не умеет вести себя иначе.

Общество: функциональное определение

Общество, с точки зрения его членов — это прежде всего возможность совместной деятельности людей, или координации их поведения.

Люди, которые могут наблюдать друг за другом, видеть и слышать друг друга, даже касаться друг друга (например, в переполненном автобусе), тем самым еще не составляют никакого общества. В таких случаях говорят, что между ними "нет никаких отношений".

Далее, они могут думать друг о друге, иметь какие-то мнения друг о друге но и это не позволяет их считать обществом. (Что бы ни думали друг о друге люди в автобусе, это остается их личным делом.)

Наконец, люди могут воздействовать друг на друга (например, толкаться) — но, тем не менее, нельзя сказать, что тем самым они составляют общество: это не те отношения, которые мы называем общественными.

Но, предположим, что в переполненном салоне автобуса кому-то надо выйти. Ему придется обратиться к другим людям: чтобы он мог пройти к выходу, они должны его пропустить. Это действие, которое можно выполнить только сообща. И вот тут, пусть даже на короткое время, между людьми возникают общественные отношения.

"Совместными действиями" можно считать всё, что предполагает координацию поведения хотя бы нескольких человек. При этом, как уже было сказано, намеренное бездействие тоже считается частью поведения. При совместной деятельности часто возникают ситуации, когда воздержание от действий со стороны одних людей является условием успешной деятельности других, и наоборот — действия одних людей могут препятствовать действиям других. Например, если человек чем-то занят, а окружающие просто не мешают ему (например, не шумят, не заходят в его комнату), то это следует понимать как пример координации поведения.

Общество: субстанциональное определение

Выше было приведено функциональное определение общества, а именно — утверждение о том, что оно делает, причем при взгляде изнутри, с точки зрения находящихся в нем людей. Но общество можно рассматривать и извне, задаваясь вопросом о том, что оно есть "по своей сути" — или, более точно, из чего оно состоит, какими существенными свойствами обладает, и как устроено.

Устройство общества будет рассматриваться ниже. Тем не менее следует ответить на вопрос, из чего оно состоит. Кажется совершенно очевидным, что общество состоит из людей, как дом — из кирпичей, а тело — из мяса и костей. Тем не менее и это неверно, хотя бы потому, что какие-то люди могут покинуть общество, да в конце концов и покидают его через известный промежуток времени (поскольку все люди смертны), а общество останется тем же самым. И, наоборот, все люди могут оставаться в обществе (иногда даже на тех же самых местах) но общество станет другим (как, например, в периоды переустройства).

Из этого следует, что общество не состоит из людей. Оно не состоит даже из отношений между ними. Общество — это сила, которая соединяет людей вместе. Можно сказать, что общество состоит из этой силы. Что касается членов общества, то они не являются, строго говоря, его частями, в том же самом смысле, в котором кирпичи являются частями стены. Их можно, скорее, сравнить с намагниченными кусочками железа, которые притягиваются друг к другу и отталкиваются друг от друга, образуя сложные узоры. Все они находятся в общем магнитном поле, пусть даже и создаваемом ими самими.

Множественность обществ и время их существования

Можно ли в рамках подобных определений говорить о разных обществах? — Да, можно; например, две группы людей, не ведущих и не могущих вести никакой совместной деятельности, принадлежат к разным обществам.

Что касается времени существования каждого общества, оно может быть любым. По сложившейся традиции словом «общество» называют в основном те образования, которые существуют достаточно долго (скажем, столетия). Но это условие совершенно произвольно; мы будем считать обществом все объединения людей, которые обеспечивают возможность совместной деятельности и координации поведения людей, и в которых поддерживаются общественные отношения.

Общественные отношения

Под общественными отношениями (или общественными связями) можно понимать все то, что позволяет людям осуществлять те или иные совместные действия, или координировать свое поведение. С точки зрения отдельного человека система общественных отношений, в которую он включен — это его готовность (согласие) или неготовность (несогласие) делать (в настоящем или будущем) те или иные дела совместно с другими людьми.

Участники общественных отношений

Участниками общественных отношений являются люди. При этом предполагается, что они способны управлять своим поведением, в частности — устанавливать и прекращать отношения между собой по своей собственной воле,[4] то есть могут принимать решения о том, "с кем иметь дело".

Следует иметь в виду, что совместные действия далеко не всегда предполагают, что все их участники находятся в одном месте, и действуют в одно и то же время. Например, строительство собора может продолжаться многие годы. Архитектор, проектировавший здание, мог заняться совершенно другими делами, или даже умереть. Тем не менее люди, реализующие его планы, действуют совместно с ним, — а, значит, между ними существуют отношения. Другой пример: муж и жена, оказавшиеся в разных городах, и не имеющие возможности общаться друг с другом, тем не менее остаются между собой в супружеских отношениях, что подразумевает сложную совместную деятельность (например, муж покупает жене заказанные ею вещи, жена стирает его белье, и т. д. и т. п.).

Поведение и общественные отношения

Совместные действия, совершаемые членами общества, чрезвычайно разнообразны. Подавляющее большинство этих действий необходимы для поддержания жизни и благосостояния людей, и не являются «социальными». Общество сделало эти действия возможными, но не более того: совместное вскапывание огорода или работа на конвейере могут и не нести в себе никакого «социального» смысла.

Некоторые действия, однако, направленны не только на внешние объекты, но и на само общество, то есть затрагивают саму возможность совместной деятельности. Такие действия имеют «социальный» смысл. Так, передача за столом солонки является одновременно и прагматическим действием (соль нужна, чтобы посолить пищу), и социальным действием (подтверждающим "хорошие отношения" в семье). Кроме того, существуют и "чисто социальные" действия, не имеющие никакого прагматического смысла (например, приветствие при встрече). В дальнейшем мы будем игнорировать прагматическую сторону человеческого поведения, сосредоточившись только на ее социальном смысле.

Если рассматривать общество в те моменты, когда его структура не меняется ("синхронно"), то можно видеть, что социальное поведение людей сводится всего лишь к двум основным вариантам: поддержанию отношений с другими людьми, и уклонению от отношений с ними.

Важно отметить, что уклонение от отношений выражается в действиях, равно как и участие. Под уклонением здесь понимается не пассивность, а сопротивление, оказываемое человеком при попытке привлечь его к участию в отношениях, в которые он вступать не хочет. Оно, разумеется, может быть активным (когда, например, человек говорит «нет» или демонстративно отворачивается в ответ на какое-то предложение), или пассивным (он просто игнорирует то, что ему говорят), но в данном случае это неважно.

Если рассматривать моменты изменения структуры общества ("диахронно"), то картина усложняется: социальное поведение людей в таком случае включает в себя установление отношений и их разрыв. Такими действиями являются, например, знакомство или ссора. Это действия, так сказать, "второго порядка" по отношению к тем, о которых уже говорилось — то есть к поддержанию отношений и уклонению от отношений.

Односторонние и двусторонние действия

Все действия, совершаемые людьми, можно разделить на односторонние (асимметричные) и двусторонние (симметричные).

Односторонними (асимметричными) можно назвать действия, которые человек совершает (по отношению к другим людям или вещам) один, не нуждаясь в постороннем содействии.

Двусторонние (симметричные) действия, напротив, таковы, что они не могут быть совершены без помощи и участия других людей.[5]

Типы общественных отношений

Поскольку общественные отношения поддерживают возможность тех или иных действий, то, казалось бы, логично предположить, что существуют односторонние и двусторонние общественные отношения.

Ситуация, однако, несколько сложнее. Представим себе, что два человека несут бревно, но только один определяет, куда именно его нести: он молча идет в определенную сторону, а второй просто следует за ним. Здесь совместная по сути деятельность предполагает — в качестве непременного условия — определенные односторонние действия. Нести бревно могут только двое; но выбирать направление должен кто-то один, иначе возникнет известная ситуация из басни про лебедя, рака и щуку. Значит, существуют какие-то общественные отношения, которые делают возможной подобную сложную деятельность — то есть позволяют одновременно реализовываться и односторонним, и двусторонним действиям.

С другой стороны, существуют ситуации, когда люди совершают действия определенного типа (допустим, асимметричные) и при этом уклоняются или сопротивляются попыткам вовлечь их в действия другого типа (допустим, симметричные). Человек, говорящий "я сам", когда ему предлагают помощь, ведет себя именно таким образом. Он не просто делает что-то сам; он активно сопротивляется попыткам других людей поучаствовать в его делах.

В общем случае, существуют всего четыре альтернативы: человек может поддерживать оба типа действий (симметричные и асимметричные), поддерживать один из них и уклоняться от другого, или уклоняться от обоих. Соответственно, можно ввести четыре типа общественных отношений.

С этого момента в дальнейших рассуждениях будут использоваться условные обозначения. Обозначим двусторонние (симметричные) действия символом P, а односторонние — S. Если речь идет об уклонении от соответствующих действий, имеет смысл обозначить это знаком отрицания (в виде черточки над буквой). Так, уклонение от односторонних отношений будем обозначать через ^S, а от двусторонних — через ^P.

Таким образом, все общественные отношения можно классифицировать так:

Отношения собственности

Когда мы говорим о собственности на что-то, или обладании чем-то, мы часто подразумеваем под ними какие-то особые отношения между человеком и вещами. Но это неправильно. Отношения собственности — это отношения между человеком и другими людьми. Нельзя даже сказать, что это отношения между людьми по поводу вещей. Как и во всех остальных случаях, это отношения по поводу действий (в том числе, разумеется, и действий над вещами).

Отношения собственности сводятся к тому, что человек не позволяет другим людям участвовать в своих действиях (допустим, над какой-то вещью), причем все остальные считаются с этим. Ребенок, прижимающий к себе игрушку со словами "это моё!", утверждает свое право собственности на данную вещь. В данном случае слово «моё» означает просто "не смейте это трогать". Точно так же можно сказать "это моя мысль", утверждая свое право собственности на нематериальный объект. Наконец, никакого объекта собственности может и не быть. Человек может сказать "это моё дело", имея в виду только то, что он намерен заниматься им сам, и только сам, без постороннего вмешательства. Таким образом, отношения собственности могут вообще не иметь в виду никакие предметы собственности, будь то материальные объекты или что-то другое.

Отношения собственности устанавливаются в результате особых действий "второго порядка". В данном случае их можно назвать присвоением. Разумеется, попытка установить подобные отношения может быть и неудачной (например, окружающие могут и не посчитаться с претензиями индивида на единоличное обладание какой-то вещью, или его исключительным правом заниматься каким-то делом).

Описанные отношения подразумевают участие в односторонних отношениях и уклонение от двусторонних, то есть описываются формулой ^P S.

Отношения принадлежности или участия

Отношения принадлежности (к чему-то, общему для нескольких людей, — например, к коллективу, группе и т. п.), иногда называемые еще отношениями включенности, участия или членства, являются своего рода противоположностью отношений собственности. Они сводятся к тому, что человек совершает определенные действия только совместно с другими людьми, но не сам по себе.

Примерами таких отношений являются семейные, дружеские, и прочие групповые связи между людьми. Именно этот класс отношений объединяет людей, позволяя им создавать разного рода коллективы.

Подобного типа отношения можно еще назвать отношениями типа "часть/целое", где целым является коллектив.

Эти отношения подразумевают участие в двусторонних отношениях и уклонение от односторонних, то есть описываются формулой P^S.

Понятия коллектива и общности

Выше было сказано, что общество нельзя рассматривать как нечто, состоящее из людей. Тем не менее существуют социальные объекты, состоящие их людей как из частей. Их можно называть группами, коллективами, и т. д. и т. п.

Коллектив — это множество людей, связанных между собой отношениями принадлежности (к данному коллективу), то есть отношениями типа P^S. Разумеется, в коллективе людей могут связывать и другие отношения, но отношение принадлежности является необходимым условием пребывания человека в коллективе.

Таким образом, всякий реальный коллектив состоит из людей, у которых есть какое-то общее дело.

При этом совершенно необязательно предполагать, что каждый человек в коллективе должен обязательно поддерживать личные отношения со всеми остальными его членами.[6]

Промежуточным образованием между «обществом» и «коллективом» является то, что мы сочли возможным назвать словом «общность». Общность — это совокупность людей, косвенно связанных друг с другом односторонними отношениями по поводу одних и тех же объектов или действий. Общностью, например, можно назвать какое-нибудь поселение, в котором все люди живут за счет натурального хозяйства и не имеют общих занятий, но соблюдают нормы общежития (например, не нарушают границ чужих участков). Общностью можно назвать и жителей одного дома в крупном городе, где каждый ходит на свою работу и не общается с другими жильцами — однако, не выкидывает мусор на лестничную клетку и не досаждает соседям ночным шумом.

Властные отношения

Этот тип отношений заслуживает особого внимания, поскольку его часто смешивают с отношениями собственности. Это не вполне верно. Властные отношения действительно предполагают асимметричные (односторонние) отношения между управляющим и управляемыми. Но столь же верно и то, что они включают в себя и симметричные (двусторонние) отношения между ними.

Тот, кто управляет неким коллективом, или имеет власть в этом коллективе, сам является частью этого коллектива. Управляющая система всегда является частью управляемой системы. Власть можно определить как ситуацию, когда человек обладает тем, частью (или участником) чего является он сам. Такого человека можно рассматривать как своего рода «собственника» того коллектива, в который включен он сам.

Поясним это подробнее. Что, собственно, вообще заставляет того, кто управляет чем-то, действовать в интересах (или, как минимум, считаясь с интересами) управляемого? Только то, что он сам — часть того, чем он управляет.[7]

Отношения собственности и участия — это отношения между людьми по поводу совершаемых ими действий. То же самое верно и для властных отношений. Управляют, собственно, не людьми, а действиями людей.

Специфика властных отношений определяется тем, что на управление можно смотреть с двух разных точек зрения, и обе являются правильными. С одной стороны, управление какой-то деятельностью является частью той деятельности, которой управляют. Если какой-то коллектив людей что-то делает совместно (скажем, строит дом), то человек, распоряжающийся строительством, безусловно, участвует в строительстве дома. С другой стороны, он не позволяет вмешиваться в свои действия управляемым: его распоряжения должны ими просто выполняться.

Властные отношения основаны на участии в односторонних и двусторонних отношениях одновременно, то есть описываются формулой P S.

Независимость

Тип отношений, которые можно назвать изолирующими, или отношениями независимости, основаны на сознательном уклонении индивида как от односторонних, так и от двусторонних отношений, и описывается формулой ^P^S.

Эти отношения по своему смыслу противоположны властным. По сути дела это отказ индивида совершать какие-то действия как самому, так и совместно с кем-либо, причем все остальные считаются с этим. О человеке, который установил подобные отношения с другими людьми по поводу каких-то действий, мы говорим, что он свободен от этих действий (например, от определенных обязанностей). Как и в предыдущих случаях, свобода — это свобода от необходимости совершать какие-то действия; свобода — это свобода чего-то не делать.

Следует иметь в виду, что независимость — это именно особый тип общественных отношений, а не отсутствие таковых. Жить в обществе и быть свободным от общества возможно, — если общество признает за индивидом подобное право. Свобода — нечто, существующее только внутри общества, равно как и власть. Вне общества эти понятия просто теряют всякий смысл: свобода — это свобода от определенных отношений с другими людьми, а где нет других людей, там нет и свободы (как, впрочем, и несвободы).[8]

Человек как участник общественных отношений

Выше уже было сказано, какими свойствами должны обладать возможные участники общественных отношений. Далее были описаны сами отношения. Они были введены именно как отношения между людьми для координации совместного поведения. Возникает, однако, вопрос: как человек может относиться к самому себе (если, повторяем, речь идет только об отношениях, описанных выше?)

На первый взгляд, ответ на подобный вопрос очевиден. Так как речь идет об общественных отношениях, то отдельный человек вступает в них только в тех случаях, когда он взаимодействует с другими людьми. Вне общества, наедине с собой, он ни в каких общественных отношениях не участвует.

Но так ли это? Общественные отношения порождаются необходимостью координации совместной деятельности. Но и в полном одиночестве человеку приходится координировать свое поведение. Пытаясь совместить разные дела, или удерживая себя от какого-то действия, или создавая себе условия для успешной деятельности, и в прочих подобных случаях, человек вступает с самим собой в те же самые отношения, в которые он вступает с другими людьми.

Таким образом, отдельного человека, даже в случае его изоляции от других людей, не всегда можно рассматривать как находящегося вне общества. Как правило, он находится в обществе самого себя.

В таком случае можно прибегнуть к рекурсивному описанию — то есть определить свойства объекта через его отношение к самому себе. Такое описание не сводится к порочному кругу: фактически, речь идет всего лишь о том, что данный объект обладает определенным свойством, пусть даже и проявляющимся прежде всего для самого этого объекта.[9]

Остается определить, как именно человек относится к себе. Поскольку ему приходится координировать свою собственную деятельность (то есть увязывать одни свои дела с другими), то можно сказать, что он управляет своим поведением.

Итак, мы считаем «человеком» существо, управляющее само собой, то есть могущее быть определенным отношением вида x = PS(x).

Если следовать этому определению, то получается, что человек является частью самого себя и владеет собой.

Первое будем считать очевидным. Куда интереснее второе обстоятельство — что человек является своей (же) собственностью. Это значит, что сила, соединяющая людей вместе, соединяет и все то, что составляет человека, причем несимметричным образом: в человеке есть нечто (являющееся, разумеется, самим человеком), владеющее всем остальным (то есть опять-таки самим человеком).

Это странное свойство "обладания собой", самообладания (из которого тут же логически следует и власть над самим собой) делает человека очень своеобразным существом. Кажется, что в нем самом объединены «обладатель» и «обладаемое», причем объединены до неразличимости. Тем не менее эти две стороны человека все время пытаются как-то различить. Управляющую человеком сторону его существа обычно называют «душой» или "разумным началом", или как-то иначе. Тем самым, конечно, не дается никакого определения «разума» или «души». Здесь только указывается на то, в каком отношении «душа» относится к человеку в целом: она им обладает, и, как следствие, управляет им.

Разумеется, самообладание и власть над собой нисколько не исключают того факта, что человек, как правило, подвластен далеко не только себе самому, но и многому другому (прежде всего другим людям). Но сколь бы зависимым и слабым не был бы данный человек, он является человеком только потому, что (в принципе) способен управлять самим собой. «Неуправляемый» (самим собой) человек невменяем, то есть не может быть участником общественных отношений.[10] Как говорят в таких случаях, он "не в себе". Все "чисто человеческие" свойства определяются через человеческую способность управлять собой. Так называемая свобода воли в конечном итоге сводится к тому же самому — способности управлять собой.

Животные не обладают такой способностью, поскольку лишены «самообладания». Они не управляют своим поведением. Это не значит, что они управляются кем-то или чем-то извне. Они управляемы собственными инстинктами, которые не являются частью их самих. Это, скорее, видовые признаки. Если «управлять» — значит "определять поведение", то можно сказать, что животными «управляют» их виды. Но отдельные люди, в отличие от отдельных коров и лошадей, способны управлять собой сами. Отдельный человек с точки зрения природы — это индивид, имеющий некоторые свойства вида.

В этом смысле само обозначение человека как «индивида» этимологически не вполне правильно. Латинское слово individuum означает буквально неделимый, «атомарный», лишенный внутренних различий. Но именно эти различия внутри человеческого сознания и делают возможным самообладание, а, следовательно, и власть над самим собой. Можно говорить не о неделимости, а об отделенности человека — то есть о внутренних различиях, позволяющих сознанию управлять собой, и его отделенности от вида, "отдельности".

Следует, однако, иметь в виду, что полное самообладание в принципе невозможно. Чем более дифференцировано, раздельно внутри себя сознание человека, тем большей власти над собой он может достичь. Но эта власть никогда не может быть полной: какие-то части сознания (прежде всего управляющие человеком) сами оказываются неуправляемыми. В этом смысле человек — это всегда только более или менее человек, человек "в какой-то мере". Никакой человек не может полностью овладеть свойствами вида, хотя эти свойства в той или иной мере концентрируются в отдельном человеке.

Видовую компоненту индивида сейчас принято (опять-таки неправильно) называть «индивидуальностью», понимая ее как уникальность и неповторимость отдельного человека. За этим термином стоит представление о человечестве как о виде живых существ, чьи особи очень сильно различаются между собой — в отличие от почти неотличимых друг от друга львов, тигров и дождевых червей. На самом деле в человеке сравнительно сильна не индивидуальная, а именно видовая характеристика. Отдельный человек является "своим собственным обществом" и, в какой-то мере, своим собственным видом.

Если при этом вспомнить субстанциональное определение общества как силы, соединяющей людей вместе, то об отдельном человеке можно сказать, что та же самая сила действует и внутри него.

Восприятие индивидами общественных отношений: четыре смысла слова "своё"

Люди не только участвуют в общественных отношниях; они еще и осознают это. Кроме того, общественные отношения являются предметом чувств и переживаний вовлеченных в них людей; не будет ошибкой сказать, что общественные отношения волнуют людей едва ли не больше, чем все остальное. В наши задачи не входит рассмотрение эмоций, порождаемых социальной активностью людей; это задача психологии. Тем не менее следует указать, каким образом люди обычно осознают и выражают свою вовлеченность в общественные отношения.

Социальное поведение, в основе своей общее для всех людей, выражается в словах и понятиях, ясных и очевидных для всех людей без исключения.

Наблюдение показывает, что все четыре типа общественных отношений выражаются в большинстве языков мира общим понятием "своё".

Своим человек может называть, во-первых, то, что принадлежит ему (вещь, территорию, ребенка, место за столом, профессию, должность, и так далее). Это понимание «своего» в смысле «собственности», то есть отношения, описываемого формулой ^P S.

Кроме того, своим человек может называть то, к чему принадлежит он сам (семью, народ, организацию, партию, поколение, что угодно). В первом случае можно говорить о собственности, во втором — о принадлежности или причастности. Ясно, что смысл слова «своё» здесь меняется: когда кто-то говорит "это моя вещь", это значит совсем не то же самое, что и "мой народ". Здесь речь идет не об имуществе, но, напротив, о принадлежности к некоторой общности или коллективу.

Далее, человек может называть своим то, с чем находится в отношениях власти или подчинения, то есть в отношениях типа P S. Совершенно очевидно, что выражение "мой начальник" (впрочем, как и "мой подчиненный") имеет иной смысл, чем "моя вещь" или "мои друзья".

Наконец, существует и четвертый смысл слова своё. Он проявляется, когда человек говорит про что-нибудь "это моё право". Речь не идет о какой-либо собственности, об отношениях с коллективом, или о властных отношениях. Здесь речь идет о свободах, которыми «обладает» индивид в обществе, то есть о том, что определяется как отношения типа ^P^S.

Никакого общества, члены которого не понимали бы, что такое свое и чужое, быть не может. Общество в целом, как и конкретные общности людей, как раз и представляют собой сложные сплетения своего, чужого, общего, ничейного и т. п.

Границы своего и чужого определяют границы возможного поведения. Так, разница между некоторой суммой своих денег, и точно такой же суммой чужих денег, очень велика, несмотря на то, что речь может идти об одной и той же купюре. Вся разница в том, что человек может сделать с ней. Разумеется, дальнейшее поведение может быть очень и очень разным (свои деньги можно поберечь или потратить разными способами, чужие можно, например, заработать или присвоить, и тоже очень разными способами), но все дальнейшее поведение человека определяется тем, чьи это деньги. Точно так же можно очень по-разному относиться к своей и чужой семье, но это поведение изначально задано тем, чья это семья.

Собственность и принадлежность, зависимость или независимость, могут ощущаться (то есть пониматься) человеком в большей или меньшей степени. Тем не менее, при всех разнообразных вариациях, сами понятия остаются неизменными. Они могут только накладываться друг на друга, взаимно усиливать или ослаблять друг друга, или взаимно исключать друг друга.

Основные сферы деятельности

Назовем совокупность действий, реализующих одно из указанных выше общественных отношений, сферой деятельности. Сферы деятельности состоят из моделей поведения, то есть способов реализации тех или иных общественных отношений, которые могут складываться в обществе и могут передаваться от одного человека к другому путем обучения.

Общество может рассматриваться как четыре взаимосвязанные сферы деятельности, каждая из которых влияет на другие.

Перечислим их. Во-первых, это сфера отношений собственности, куда входят и экономические отношения. Положение дел в этой сфере определяет поведение людей относительно своей собственности, всего того, чем они владеют.[11]

Во-вторых, это сфера социальных отношений, которые можно еще называть коммунальными.[12] Положение дел в этой сфере определяет поведение людей относительно различных групп и объединений, в которых они участвуют — начиная от своей семьи и вплоть до таких общностей, как "свой народ".

Именно в этой сфере протекает жизнь подавляющего большинства населения любой страны. Более того, само понятие населения или народа тесно связано именно с этой сферой.

В-третьих, это сфера властных отношений. Как уже было сказано, власть — это обладание тем целым (например, группой людей), в которое сам обладающий входит как часть. В этой сфере определяются механизмы управления, то есть деятельности по поддержанию такой ситуации.

Последнюю сферу деятельности можно назвать сферой культуры. Она образуется в результате изолирующего поведения. Практически, эта сфера связана с такими явлениями, как наука, искусство, религия — в общем, со всем тем, что называют словом "культура".

Эти утверждения могут показаться не вполне очевидными. В самом деле, какое отношение имеет изолирующее поведение, направленное на освобождение индивида от необходимости нечто делать, к тому, что мы называем культурой, особенно если ее понимать достаточно широко (то есть включать в нее все материальные и духовные достижения человечества)? — Но все "достижения культуры" (начиная от техники и кончая искусством) имеют, в конечном счете, единую цель: они позволяют достичь определенного результата, не совершая при этом тех действий, которые обычно к нему приводят. Так, например, автомобиль позволят попасть в определенное место, не идя туда пешком. Литературное произведение позволяет пережить определенные эмоции, не участвуя в событиях, которые эти эмоции обычно вызывают. Короче говоря, с помощью объектов культуры и действий с ними становится возможным избежать необходимости совершать определенные действия.

Разумеется, предлагаемые культурой заменители не идеальны. Во-первых, предлагаемая замена бывает хуже оригинала, хотя бывает и наоборот. Во-вторых, необходимость пользоваться объектами культуры (материальной или духовной) вызывает появление новых моделей поведения, зачастую более сложных, чем предшествующие.[13] Но они тоже могут вызвать желание освободиться от них.[14] Как правило, такие попытки приводят или к отказу от каких-то культурных достижений, или к "замене заменителей", то есть к дальнейшему развитию культуры.

Следует заметить, что первый выход далеко не всегда является худшим по сравнению со вторым. Культура часто делает ошибки. Иногда приходится отказываться от замены тех действий, которые крайне тягостны и вызывают желание избавиться от них, — однако заменитель оказывается еще менее приемлемым.[15]

Строение общества

Если определять общество как совокупность четырех сфер деятельности, неизбежно возникает вопрос об устройстве этой совокупности, то есть — каким образом эти сферы связаны друг с другом. Если сферы деятельности как-то соотносятся друг с другом (а это именно так), то между ними должны быть какие-то связи, различия, то есть какая-то структура. Такую структуру можно было бы изобразить в виде рисунка или диаграммы.

Прежде всего следует выяснить, какого рода отношения между сферами мы должны учитывать. Легко предположить, что разные типы общественных отношений могут зависеть друг от друга. Но легко заметить и то, что большая часть этих взаимосвязей зависит от типа общества, его истории, текущего момента, в общем — от множества случайных факторов. Заранее постулировать какие бы то ни было виды зависимости одних сфер деятельности от других нельзя.[16]

Поэтому предположим, что все четыре сферы деятельности независимы друг от друга. В таком случае общество можно условно изобразить в виде плоскости, образованной двумя координатными осями:

Исторический экскурс: традиционное общество

Изучение реальных исторических обществ удобнее всего начать с так называемых традиционных — не потому, что они примитивно устроены, а потому, что их устройство более открыто для изучения, чем устройство современного мира.

Классическим традиционным обществом было древнеиндийское общество с его кастовой системой. Оно строилось на достаточно простых и вполне рациональных принципах. Основным постулатом было утверждение, что человек может хорошо освоить поведение только одного типа, причем желательно, чтобы он вел себя таким образом всю жизнь, а его дети будут вести себя так же, как и он, поскольку научатся соответствующему поведению у него.

Утверждение о том, что человек может делать хорошо только что-нибудь одно, не является «естественным». Мы имеем дело с сознательно проводимым принципом построения общества. Это не значит, что общество не может быть построено как-то иначе.

Как известно, каждый человек в Древней Индии принадлежал к одной из четырех каст, или варн. Касты, или варны — это, собственно, сферы деятельности того или иного свойства. Они назывались: Виш, или каста собственников-вайшьев;[17] Кшатра, или каста воинов и правителей — кшатриев; Брахмана, или каста жрецов и хранителей знания — брахманов, а также каста слуг и «простолюдинов» — шудр. Человек рождался в определенной касте и от родителей усваивал соответствующие модели поведения, которые передавал потом своим детям.

Во всех четырех сферах деятельности поддерживались очень жесткие нормы поведения. Так, брахманам запрещалось иметь сколько-нибудь значительную собственность, а также участвовать во множестве занятий, разрешенных или даже обязательных для всех остальных каст. Их задачей было поддержание и воспроизведение определенных культурных явлений (например, передача знания). Главной обязанностью кшатриев было управление обществом и его защита (то есть война); основным занятием вайшьев — накопление имущества всеми доступными способами. Шудры считались услужающей кастой, и ценились низко, поскольку в древнеиндийском обществе не было особенной нужды в совершении сложных коллективных действий.[18]

При этом психологическая готовность или неготовность человека вести себя определенным заранее образом, «склонности» людей к определенному типу поведения не принимались во внимание. Считалось, что поведение не зависит от каких бы то ни было склонностей или подсознательных желаний. Поведению учатся, а хорошо научиться можно только чему-то одному, одного типа. И начинать это обучение лучше с момента рождения, с подражания родителям.

Понятно, что такая система долгое время казалась и очень устойчивой, и довольно эффективной — до тех пор, пока предположения, лежащие в ее основе, соответствовали действительности. А это имело место до тех пор, пока жизнь оставалась относительно неизменной, приращение нового знания не оказывало влияния на жизнь общества, коммерция была побочным явлением по сравнению с домоводством (натуральным хозяйством) и т. д. и т. п.

Исторический экскурс: Древний Рим

Другим примером традиционного общества можно считать систему, установившуюся в Римской империи в позднюю эпоху, когда резко возросла ценность стабильности и порядка. В этот период истории уже существовала коммерция как вполне самостоятельное явление, государство превратилось в чрезвычайно сложный механизм и т. д.

Здесь разделение общества на четыре сферы было довольно своеобразным, а именно культурно-этническим. Власть находилась в руках римлян-латинян, и из них же в основном состоял plebs, "простой народ", то есть люди, ценность которых исчерпывалась в основном их потомством. Бизнесом — а также и наукой, философией и искусством — занимались в основном греки. Эта система получила название «эллинизма» и просуществовала до конца античного периода.

Жесткого кастового деления в античном мире не существовало. Аналогичную роль играла своего рода система предрассудков, регулирующая общественное устройство зачастую эффективнее любых писаных законов. Так, например, латиняне считали занятия наукой и философией в качестве профессии чем-то лично для себя неприемлемым и даже признавали за собой отсутствие соответствующих способностей. Греки, может быть, хотели бы участвовать в управлении империей, но к реальной власти их не допускали. Так что духовная и властная сфера были достаточно четко разделены по национальному признаку. В сфере собственности дело обстояло не столь определенно. Греки удерживали в своих руках крупный бизнес, римляне зато владели достаточно большой собственностью, как правило, в виде недвижимости — хотя хозяевами были плохими, поскольку гораздо лучше умели завоевывать и управлять, чем копить, сохранять и оберегать имеющееся. Римляне хорошо умели делать только "что-то одно", а именно воевать и управлять.[19] Их поведение и все его навыки были направлены на это — что, разумеется, приводило к неадекватному поведению в других областях жизни.

ЧАСТЬ II. НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ. ЦЕННОСТИ

Нормы поведения

В современных обществах не существует четко закрепленных границ между людьми (как это было в Древней Индии). По этой причине считается, что мораль и нормы поведения должны быть одинаковы для всех людей.

Отклонения от этого правила, конечно, всеми замечаются и признаются, но считаются чем-то нежелательным, чего можно было бы избежать, будь люди лучше. На самом деле нормы и правила поведения людей, действующих в разных сферах деятельности, должны различаться, или люди не смогут вести себя адекватно. Более того, эти нормы еще и не вполне совместимы друг с другом.

Речь идет даже не о морали и этике, а о чем-то гораздо более примитивном — то есть о том, чего вообще люди ожидают друг от друга. Никто, как правило, не думает, что все люди будут вести себя по отношению к нему высокоморально. Но все ожидают, что поведение других по крайней мере разумно. Оно может быть хорошим или плохим, но не бессмысленным. В этом случае говорят, что человек ведет себя «нормально».

Итак, нормальное поведение — это поведение, соответствующее ожидаемому. В таком случае, норма — это совокупность общественных ожиданий по поводу поведения людей в той или иной сфере деятельности.

Нормы распространяются на все стороны поведения (например, существуют нормы сотрудничества, но есть и нормы ведения конфликта).

Определение нормального поведения

В общем случае, нормальным поведением в какой-либо сфере деятельности можно считать любое поведение, которое не разрушает общественных отношений, образующих данную сферу деятельности.

Так, в любом обществе порча или несанкционированное использование чужого имущества считается нарушением норм поведения, поскольку подобное поведение нарушает (и тем самым разрушает) отношения собственности, принятые в данном обществе. В то же время такие же действия по отношению к членам других обществ иногда рассматриваются как нормальные и допустимые, поскольку они не нарушают общественных отношений в данном обществе.[20]

Разумеется, такое определение может быть слишком широким: в любом конкретном обществе существует множество обязанностей и запретов, образовавшихся в силу достаточно случайных обстоятельств. Но все необходимые нормы, имеющие место в любом обществе, одинаковы, поскольку одинаково мотивированы. Совокупность подобных норм составляет то, что иногда называют "естественным правом".

Следует отметить, что нормы поведения не обязательно согласуются между собой. Часто бывает так, что поведение, не нарушающее общественных отношений в одной сфере (и в этом смысле нормальное), нарушает их в другой сфере. Противоречия между нормами поведения можно назвать общественными противоречиями. Судя по всему, они (в той или иной мере) имели место во всех известных нам обществах.

Ценности

Ценностью мы будем называть единство норм поведения, принятых в некоторой сфере деятельности. Или, по-другому: ценность есть то, чему не может противоречить ни одна из норм данной сферы.

Ценности обычно не столько понимаются, сколько переживаются людьми — как нечто, вызывающее легко узнаваемые эмоции. Наболее заметное свойство ценностей с этой точки зрения состоит в том, что они являются объектами стремлений: люди хотят, чтобы общественные отношения соответствовали этим ценностям, и не хотят противоположного.

Это не значит, что ценности являются чем-то непостижимым. Напротив, все они могут быть описаны рациональным образом, что и будет сделано ниже.

Отступление: индивидуализм и коллективизм

В дальнейшем изложении мы будем использовать слова "индивидуалистические ценности" и "коллективистские ценности". Во властной сфере и сфере коммунальных отношениях поведение человека является коллективистскими, а в сфере собственности и культурной сфере — индивидуалистическими. Соответственно, человек, чье поведение в большей мере относится к первым двум сферам деятельности, может быть назван «коллективистом», а в противоположном случае — «индивидуалистом». Кроме того, «коллективизмом» и «индивидуализмом» называют эмоциональное отношение к собственному поведению.

Здесь под «коллективизмом» понимается не столько привязанность к обществу других людей, сколько тот факт, что в некоторых ситуациях человек вообще принимает во внимание других людей, ставит свое поведение в зависимость от их поведения. Это поведение может быть нравственно осуждаемым, но оно продолжает оставаться коллективистским, пока оно ориентировано на других людей.

Индивидуализм, в свою очередь, совершенно не предполагает мизантропии, ненависти или презрения к окружающим. Человек может думать про себя, что он любит людей, и действительно их любить, но это не мешает ему оставаться индивидуалистом. Индивидуализм здесь понимается как такое поведение, при котором человек не учитывает поведение других, не считает нужным думать о них и вообще не связывает свое поведение с чужим, а действует, исходя из каких-то своих соображений. Это не значит, что он игнорирует мнения других людей, не слушает никаких советов и т. п. Индивидуалист готов прислушаться к чужому мнению — но только если оно обосновано чем-то безличным, например логикой. Но это значит, что он «слушает» не другого человека, а его логику. Чужое мнение становится значимым для него только в этом случае. Он может поступить согласно чужому мнению и по другим причинам — например, потому что его вынуждают так поступить. Но и в этом случае он считается с силой, а не с людьми. Условности и правила приличия он может тщательно соблюдать, но только потому, что не хочет неприятностей. Все это не мешает ему быть индивидуалистом.

С другой стороны, коллективист может быть куда более неудобным и неприятным человеком. Существуют многие разновидности "дурного коллективизма", чему примером может стать любая коммунальная квартира. Но когда мы видим, что человек делает что-то только потому, что другим людям (или другому человеку) это будет приятно (или неприятно), мы сталкиваемся с коллективистским поведением. Индивидуалист во всех случаях сочтет это бессмыслицей, поскольку ему действительно нет дела до других.

Основные ценности

Существует всего пять основных ценностей, четыре из которых соответствуют сферам деятельности, а одна — деятельности вообще. Соответствено, четыре ценности связаны с нормами поведения в каждой из сфер, а одна — с необходимым условием всякой деятельности вообще.

Сфера коммунальных отношений: справедливость

В сфере коммунального поведения отношения между людьми имеют первостепенное значение. Следует напомнить, что основные отношения в сфере коммунальных отношений симметричны. Понятие справедливости сводится к требованию, чтобы симметричные отношения между людьми были равносимметричными, то есть чтобы все люди могли принимать равное участие в общих делах. При этом, поскольку справедливыми или несправедливыми бывают отношения, а не действия, справедливость — это скорее равенство возможностей действовать, но отнюдь не тождественность результатов действий.

Идея справедливости не эквивалентна идее «равенства» в смысле «одинаковости». «Одинаковость», безусловно, удовлетворяет критерию симметрии, но является ее простейшим случаем, чем-то вроде "тривиального решения" в математике, к тому же оно нереализуемо и нежелательно для самих людей, даже остающихся в рамках чисто коммуниальных отношений. При более внимательном рассмотрении самой идеи справедливости она принимает формулировку "каждому свое"[21] и сводится к той мысли, что все отношения в обществе должны иметь свою обратную сторону, действие должно быть равно противодействию, и т. д. и т. п. Разумеется, отношения собственности и власти воспринимаются с этой точки зрения как нечто несправедливое само по себе (и как источник всяческих несправедливостей), и совершенно правильно, поскольку эти отношения по сути своей несимметричны.

Идея справедливости имеет смысл только по отношению ко многим людям, к коллективу. Она основана на сравнении людей. Понятие справедливости относительно одного человека не имеет смысла. (Робинзон на своем острове, пока оставался один, просто не имел возможности поступать справедливо или несправедливо). С другой стороны, эта идея не является чем-то «положительным». У справедливости нет своего содержания. Справедливость не требует, чтобы "всем было хорошо". Она требует, чтобы всем было в каком-то смысле одинаково хорошо или одинаково плохо — чаще даже последнее, поскольку это легче устроить. Главное — чтобы это было всем и одинаково (то есть симметрично). Что именно будет одинаково всем — не столь важно.[22]

Когда речь идет об "идее справедливости", может создаться впечатление, что обсуждаются теории или концепции относительно того, что такое справедливость. Такие теории действительно есть, их довольно много и они очень по-разному трактуют этот вопрос. Но мы говорим не о теориях, а о фактах поведения. В данном случае справедливость можно определить так: справедливость — это то, чего люди ждут от коммунальных отношений, от поведения других людей в данной сфере. Эти ожидания вызваны не размышлениями относительно добра и зла, а свойствами самих коммунальных отношений.

Идея справедливости заключается в том, чтобы все отношения между людьми были бы симметричны — непосредственно или "в итоге".

И еще одно. Было сказано, что идея справедливости бессодержательна. Это не попытка осудить саму эту идею. Мы не осуждаем само существование общества — а идея справедливости является естественным следствием его существования. Кроме того, она действительно необходима обществу, хотя, может быть, и не достаточна для его нормального функционирования. Справедливость, для того, чтобы она имела смысл, надо еще чем-то наполнить.

Бессодержательна эта идея вот по какой причине. Само понятие «симметрии» достаточно неопределенно. Особенно это касается сложных форм симметрии — когда не "у всех все одинаково", а "одно компенсирует другое". Возьмем, к примеру, семью. Если муж сам зарабатывает деньги, сам готовит еду и моет посуду, вообще все делает сам, а жена только живет на его средства и пользуется им как бесплатной прислугой, это никто не назовет справедливым положением вещей. Но, допустим, она сидит с грудным ребенком. Интуитивно понятно, что "одно другого стоит", и ситуация представляется более справедливой.

В реальной жизни вопрос "что чего стоит" является фундаментальной проблемой, причем именно проблемой справедливости. Это касается и цены в самом прямом, денежном смысле слова. Всем понятно, что существует понятие "справедливая цена". Кстати говоря, понятие это не из сферы собственности — полностью справедливые цены сделали бы "экономическую жизнь" совершенно невозможной.

Ситуацию, в которой отношения между людьми в большинстве случаев справедливы, можно называть по-разному, но обратную ситуацию в большинстве случаев называют неравенством (хотя это не очень точное слово).

Сфера собственности: польза

Вполне очевидно, что отношение обладания асимметрично, точнее — антисимметрично, то есть исключает симметрию. Разница между собственником и всеми остальными очень велика: он может делать со своей собственностью то, чего все остальные делать не вправе.[23]

В сфере собственности тоже существуют свои нормы отношений, и, соответственно, своя ценность. Ее можно назвать идеей пользы. Если коммунальные отношения должны быть справедливы, то отношения собственности должны быть полезны для тех, кто в них вступает (прежде всего для собственника).

Опять-таки напомним, что речь идет не о теориях. Возьмем самое примитивное понимание пользы — той пользы, которой каждый желает самому себе. Она сводится к тому, чтобы "стало лучше, чем было раньше". Под «лучшим» понимается обычно приумножение богатства, здоровья, вообще предметов обладания.

Итак, идея пользы состоит в том, что отношения собственности должны способствовать приумножению объектов собственности (как материальных, так и любых других), а не порче или уничтожению их.

Своеобразным вариантом такой ценности, как польза, является добро. Добро можно определить как "пользу для другого". "Сделать добро" значит "сделать что-то полезное для другого человека", "дать ему что-то" или "сделать что-то за него". (Кстати, само слово «добро» во многих языках первоначально имело значение «имущество», что сохранилось в русской бытовой речи до сих пор). Впрочем, слово «добро» имеет и некоторые дополнительные значения, которые будут рассмотрены ниже.

Разумеется, пользы можно желать и себе, и другим. Заметим только, что сама по себе польза (и, соответственно, добро) никак не связана со справедливостью — прежде всего потому, что не предполагает сравнения с другими людьми. Здесь человек сравнивает себя (или другого) с собой же (или с ним же), а не с другими. Идея добра, кроме того, не есть идея превосходства над другими. Человек, желающий себе добра, хочет не того, чтобы ему стало лучше, чем другим, а именно того, чтобы ему стало лучше, чем ему было раньше, или чем есть сейчас. Человек сравнивает свое положение не с другими людьми (о них он может и не думать), а со своим же прошлым (или настоящим) положением.

Особенно это заметно, когда пользу приносят не себе, а другому — скажем, своему ребенку или любимой женщине. В таких случаях добро делают несмотря на то, справедливо это или нет. "Я подарил любимой норковую шубу, потому что хотел видеть ее счастливой", говорит вор, укравший эту вещь. Сделал ли он добро? Объективно говоря, да. Ей он безусловно хотел "сделать добро", неважно за чей счет. В менее драматичной ситуации отец, желая помочь сыну, устраивает его в престижный вуз "по блату", хотя по отношению ко всем остальным поступающим это крайне несправедливо. Он просто не думает о них.

Следует заметить, что идея пользы не только асимметрична, но и асинхронна. Она предполагает сравнение двух разных моментов времени (прошлого и настоящего, или настоящего и будущего). "Сделать что-то хорошее" всегда значит "сделать лучше, чем было".

Польза — не более содержательная идея, нежели справедливость. Как уже было сказано, желать добра (себе или другому) значит желать обладания чем-то, чего сейчас не имеется. «Лучше» здесь понимается именно в этом смысле. Но представления о том, что именно следует иметь и стоит ли иметь это вообще, в самой идее пользы нет. Эти представления должны взяться откуда-то еще. На бытовом уровне все просто: «лучше» для себя означает "как мне хочется", или "как я считаю полезным для себя", а для другого — смесь "как ему хочется" (по моим представлениям) и "как ему будет лучше" (опять-таки по моим представлениям). Эти представления могут быть неправильными как в том, так и в другом случае. Представим себе две ситуации. В первой родители запретили ребенку есть шоколад, потому что у него от шоколада сыпь на коже. Любящая бабушка тайком дает внуку шоколадную конфету, потому что внук ее выпросил у нее. Сделала ли бабушка добро? Да, — по своим представлениям. Возьмем другой, противоположный случай. Дочка хочет выйти замуж, а мать ей запрещает это, поскольку считает молодого человека неподходящей парой. Мать при этом говорит: "Я делаю это для твоего же блага". Более того, она действительно так думает. Делает ли она добро? Да, — по своим представлениям. Права ли она в своих представлениях? И если да, то в каком смысле?

Нормы поведения возникают, когда пустые понятия пользы и справедливости начинают чем-то наполняться. Общественная (но бессодержательная) идея справедливости и индивидуальная (но опять-таки бессодержательная) идея пользы должны превратиться в свод представлений о том, что чего стоит (справедливость) и что вообще имеет стоимость (польза). Эти представления меняются от общества к обществу и являются в значительной мере исторически обусловленными.

Общество, в котором большинство отношений между людьми полезны, обычно считает себя процветающим (или хотя бы стремящимся к процветанию). В противоположной ситуации отношения между людьми становятся разрушительными, или истощающими общество в целом.

Властная сфера: превосходство

Отдельной проблемой является совмещение пользы и справедливости. Как уже было сказано, полезное — не обязательно справедливо, а справедливость сама по себе не связана с пользой.

Более того, простейшие формы пользы и справедливости просто отрицают друг друга. Нет ничего более справедливого (и менее полезного), чем большое кладбище. Но предельное пожелание добра ("пусть все будет, как ты хочешь"), если бы оно осуществилось, привело бы к крайней несправедливости (в конце концов, Нерон и Калигула именно "делали что хотели", и не следует думать, что другие на их месте не захотели бы чего-то подобного).

Тем не менее существует ценность, некоторым образом сводящая вместе пользу и справедливость. Интересно, что она не похожа ни на ту, ни на другую. Это идея превосходства, доминирующая в сфере властных отношений.

Ее двойственная природа тесно связана с двойственной природой власти — как обладания тем, частью чего является сам обладающий, то есть отношения PS. Если справедливость — ценность общественная, а польза — индивидуалистическая, то превосходство некоторым образом является и тем, и другим. Вспомним определение справедливости — "пусть всем будет одинаково", и определение пользы (или добра) — "пусть мне (или кому-то) будет лучше".

Превосходство можно определить так: "пусть мне (или кому-то) будет лучше, чем всем остальным", что обычно звучит как "Я лучше (сильнее, могущественней, значительней) других".

Это определение, опять-таки, бессодержательно. Здесь ничего не говорится о том, что такое "лучше".[24]

Несовместимость справедливости и превосходства всегда волновала людей, пытающихся прийти к какой-то непротиворечивой жизненной позиции. При более-менее последовательном рассмотрении вопроса каждый раз получалось, что желание превосходства нелепо и бессмысленно, если мерять это желание критериями пользы или справедливости. На этом месте возникали целые философские системы и научные теории, сочинялись гипотезы об "инстинкте власти", о "воле к власти", якобы врожденной для человека и вообще для всех живых существ. Лев Гумилев в своих книгах называл то же самое явление «пассионарностью» и определял его как нечто противоположное "здоровым инстинктам" человека, в том числе и инстинкту выживания. Задолго до этого Ницше различал "волю к жизни", основанную на инстинкте самосохранения, и "волю к власти", которая (и только она одна!) может подвигать на действия против этого инстинкта.

Идея превосходства наиболее сильно выражает самую суть силы, соединяющей людей. Это и неудивительно, поскольку именно властные отношения и властное поведение реализует в себе обе компоненты этой силы (P S). Тут она проявляется наиболее отчетливо. "Руководитель прежде всего объединяет людей вокруг себя", говорят о властном поведении. Но это и значит, что в его распоряжении оказывается какое-то количество силы, соединяющей людей вместе, сколько-то энергии, обычно рассеянной в обществе. Это обычно вызывается тем, что в самом обществе этой силы остается меньше. Великие вожди и императоры обычно возникают в эпохи общественного хаоса и беспорядка, когда сила, соединявшая людей в общество, казалось бы, ослабевает. Но на самом деле она никуда исчезнуть не может — она просто переходит в свободное состояние, и ей оказывается возможным завладеть. Желание иметь власть — это желание иметь эту силу в своем распоряжении, больше ничего. Это и есть превосходство. В пределе можно пожелать превосходства не над какими-то конкретными людьми, а над обществом в целом.

Превосходство — такая же бессодержательная идея, как и первые две. В ней нет никаких указаний на то, каким образом и во имя чего один человек стремится возвыситься над всеми остальными, зачем он пытается объединить их и куда он их поведет. Конкретные виды превосходства в разных культурах различаются особенно сильно.

* Кстати, это «лучше», как правило, не похоже на «лучше» с точки зрения пользы. Очень часто оно выглядит как «хуже». Для того, чтобы добиться превосходства над другими, люди пускаются в такие предприятия, на которые ни за что бы не согласились, желай они себе пользы (и только ее). Жизнь человека, стремящегося к превосходству, тяжела, и чем большего он достиг, тем, как правило, тяжелее эта жизнь.

Замечание. Добро как проявление превосходства

Одной из традиционных проблем, связанных с человеческим поведением, является "проблема благотворительности". Легко объяснить прагматическими причинами склонность человека к причинению вреда ближнему (просто во многих ситуациях это приносит пользу тому, кто это делает: отнять хлеб у голодного, чтобы съесть его самому). Труднее объяснить не столь уж редкие случаи прямо противоположного поведения (отдать свой хлеб голодному), особенно если благодарности ждать не приходится.

Тем не менее существует одна веская причина для благотворительности, а именно — достижение и демонстрация собственного превосходства. В этом смысле индейский потлач — чистое выражение такого добра-превосходства, когда раздаваемые материальные блага «впрямую» меняются на престиж.

Сфера культуры: свобода

Наконец, есть и нечто противоположное идее превосходства. Это идея свободы, возникающая в сфере культуры. Она возникает из соответствующего поведения людей и сводится к идее независимости от отношений участия, собственности и особенно власти.

Пятая ценность: жизнь

Общественные отношения возможны только в том случае, если существуют люди, вступающие в них. Поэтому само существование участников общественных отношений тоже можно определить как особую ценность.

Следует заметить, что жизнь является такой же общественной ценностью, как и все остальные, точнее говоря — их условием. Жизнь как ценность не следует смешивать с "инстинктом самосохранения", и тем более сводить первое к последнему. Не является она и предельной ценностью, "по определению" более ценной, чем все остальные. Люди могут жертвовать своей (и тем более чужой) жизнью ради реализации какой-то другой ценности.

Другие ценности

Других ценностей, связанных с поведением людей в обществе, не существует. Разумеется, такие понятия, как истина, красота, и т. п., тоже можно называть ценностями, поскольку они являются нормативными объектами. Но это не социальные ценности; они не могут рассматриваться все вместе.

Отступление: происхождение ценностей

Все четыре основные ценности имеют дочеловеческое происхождение. Они порождены обществом, а не людьми — а подобие общества существует уже у стайных животных.

Это не значит, что у собаки или крысы имеется какое-то понятие, скажем, о справедливости (или какой-либо иной ценности), но они иногда демонстрируют поведение, которое можно считать справедливым, причем с полным на то основанием. Волк, таскающий еду своей волчице, вместо того, чтобы съесть ее самому, делает ей добро. Что он при этом думает и думает ли он вообще, здесь не существенно. Тот же самый волк, дерущийся с другим волком, не будет убивать соперника после того, как тот поджал хвост. Убивать того, кто сдался и отступил, несправедливо. Что касается стремления к превосходству, тут, наверное, не надо даже приводить примеров. Большая часть времени, свободного от поисков пищи, у животных уходит на то, чтобы установить, как это называют зоологи, "порядок клевания".[25] Столь же очевидно и стремление к независимости (свободе) — достаточно попробовать запереть дикого зверя в клетку, чтобы в этом убедиться.

Иерархия ценностей и отношения сфер поведения у животных заданы биологически и зависят от видовой принадлежности. Хорошим примером может служить «кошачье» и «собачье» поведение. Все кошачьи — более или менее индивидуалисты, собачьи могут образовывать огромные стаи с очень сложной иерархией внутри них. Нельзя же сказать, будто тигр сознательно «исповедует» какие-то «ценности». Он ведет себя определенным образом, не думая о том, как называются его действия. Тем не менее его поведение вполне укладывается в определенную классификацию, ту же самую, в которую укладывается и поведение человека.

Отношения между ценностями

Все пять ценностей пытаются реализоваться в одном обществе. На практике между ними всегда есть трения, поскольку достичь реализации всех ценностей сразу обычно бывает затруднительно.

Особенно острые конфликты возникают между противоположными ценностями. Классическим примером можно считать конфликт между идеями справедливости и превосходства. Само существование власти явно противоречит идее справедливости — а, с другой стороны, власть необходима для того, чтобы в обществе была хоть какая-то справедливость. Идея превосходства и идея справедливости должны как-то совместиться. Самым простым является совмещение по схеме: "справедливость для себя, превосходство над другими". Такого рода общества нуждаются в чем-то внешнем, в каких-то врагах, которых можно превзойти. Это как-то оправдывает существование властных и силовых структур.

Существуют и много других, гораздо более сложных и изощренных вариантов решения тех же проблем. Это касается как общества в целом, так и его частей, вплоть до любого (сколь угодно маленького) устойчивого объединения людей. В любом коллективе, в любой организации, вообще везде и всюду людям приходится как-то решать все те же самые проблемы.

Иерархия ценностей

Одним из самых простых и широко распространенных способов упорядочить ценности является установление их иерархии. Это значит, что какие-то ценности считаются "более важными", нежели другие. Как правило, в результате выстраивается своего рода шкала, где какая-нибудь одна ценность выходит на первое место, далее следует другая, и так далее. Соответственно, какие-то сферы деятельности начинают считаться более важными, чем другие.

При этом большинство наиболее существенных признаков, разделяющих общество на так называемые «классы» или «страты», обычно связаны именно с господствующими ценностями. Общество, в котором какая-то одна сфера поведения доминирует, будет поддерживать преимущественно те нормы поведения, которые характерны для этой доминирующей сферы. Так оно и есть. При этом возникает своеобразная иерархия норм поведения: несмотря на то, что всеми признается необходимость и неизбежность разных способов поведения, какой-то один из них начинает считаться лучшим, наиболее достойным, а остальные — более или менее низменными и подлыми. Поскольку оценка — это некоторая идея, то ее можно навязать даже тем, кто сам ведет себя по-другому и даже не может позволить себе совершать одобряемые этой идеей поступки.

При этом ведущей ценностью может быть любая из вышеперечисленных. Какая именно из них станет главной в каждом конкретном случае, зависит от исторических причин. Нельзя сказать, что какой-то вариант имеет фундаментальные преимущества перед другими. Деление людей на «благородных» и «подлых» в военизированных обществах, одержимых идеей превосходства, ничем не лучше и не хуже деления на «богатых» и «бедных» там, где принято "наживать добро", а это, в свою очередь, не лучше и не хуже замкнутых общин, поделенные на «своих» и «чужих» (где самым лучшим признается спокойная жизнь и добрые отношения с соседями), или «свободных» и «несвободных». В самом примитивном случае (когда доминирующей ценностью признается жизнь) общество делится просто на сильных ("здоровых") и слабых.[26]

Казалось бы, при таком положении вещей могут существовать всего пять типов общественного устройства. На самом деле это не так. Даже если первая и главная ценность уже определена, очень важно, какой именно способ поведения будет признан вторым по значимости. Третье место тоже чего-то стоит, хотя оно уже и не столь существенно, как первые два. Только когда все четыре ступеньки пьедестала заняты, можно говорить о типе данного общества. Например, в упомянутом выше Средневековье вторыми по значимости ценностями были религиозные идеи, поддерживаемые тогдашними интеллектуалами.[27] Это определяло специфику средневекового мира. Если бы второе почетное место принадлежало ценностям из другой сферы, мы имели бы совершенно другое общество.[28]

Кроме того, существенно расстояние между признаваемыми ценностями. Оно не является постоянным: по мере усиления или ослабления значимости разных сфер поведения оно меняется, как расстояние между лошадьми на ипподроме. Бывает, что два "общественных идеала" идут, так сказать, корпус к корпусу, а иногда один так сильно обгоняет все остальные, что на фоне его успеха различия между ними кажутся малозначительными. В этом отношении история возвышения буржуазной этики (то есть навязывания ее всему обществу как образца) весьма примечательна. Например, в "героический период" первоначального накопления второй главной ценностью после богатства было превосходство. Когда время акул капитализма и концентрации капитала прошло и наступила пора "общества потребления", на второе место в иерархическом списке выдвинулись сфера коммунальных отношений.

Нормы отношений внутри сфер деятельности

Внутри сфер деятельности (то есть между людьми, ведущими себя одинаковым образом) существуют какие-то нормы отношений. Как правило, они гораздо более устойчивы и определенны, нежели между людьми, чьи основные интересы находятся в различных сферах деятельности.

Нормы отношений включают в себя нормы сотрудничества и нормы конфликта. В любой сфере деятельности всегда случается и то, и другое. Более того, нормы конфликта, как правило, более четко определены, поскольку конфликтов всегда больше.

Конфликтное поведение

Конфликт — это ситуация, в которой одни люди сознательно и целенаправленно пытаются нанести ущерб другим. Слово «ущерб» не является синонимом выражения "неприятные переживания". Переживает человек или нет, и что именно он переживает — это психология. Ущерб — это лишение, которое сводится к тому, что потерпевший лишается каких-то возможностей.

Четыре вида ущерба, который может быть причинен человеку в соответствующих сферах деятельности, таковы. Во-первых, человека можно лишить его собственности, или права самостоятельно заниматься какими-то делами. Все это можно выразить словом "отнять".

Во-вторых, человека можно лишить возможности участвовать в какой-то совместной деятельности, то есть быть членом некоторого коллектива или общности. Это можно выразить словом "изолировать", или, проще, "выгнать".

Далее, человека можно лишить достигнутого превосходства, что воспринимается как унижение. Наконец, его можно поставить в такие условия, когда ему придется делать что-то, чего он раньше мог не делать — что является потерей свободы.

Нужно различать ущерб и средства его нанесения. Например, убийство — не отдельный вид ущерба, а предельно сильное средство нанесения такового. Оно всегда преследует одну из упомянутых выше целей — например, завладеть собственностью человека, или удалить его из общества ("убрать").

Конфликт в сфере собственности

Очевидно, что в сфере отношений собственности основной причиной конфликта является намерение отнять. Это связано с тем, что «естественные» конфликты в этой сфере безличны, это конфликты интересов, а не людей. Наиболее приемлемым видом конфликта в сфере собственности ("нормальным положением дел") считается конкуренция.

Свободная конкуренция безлична — противники не борются друг с другом лично и непосредственно. Они могут даже не знать о существовании друг друга или не интересоваться этим. Фактически, это борьба одного результата с другим. Это напоминает спортивные состязания в беге. Бегуны — каждый на своей дорожке, и не могут мешать друг другу, толкаться или ставить подножки. Они изолированы друг от друга. Судит их третья сторона. В конце концов, возможно соревноваться даже не с другим бегуном, а с «результатом», которым мог быть достигнут год назад; это не меняет дела.

Конкуренция — это и есть ситуация, когда конкуренты не могут мешать друг другу непосредственно. Взорвать чужой завод — это уже не конкуренция, а уголовно наказуемое деяние. Короче говоря, основное правило конкуренции таково: человек может делать все что угодно со своей собственностью (в том числе задевая интересы других людей), но не может нарушать чужие права собственности.

Конфликт в сфере коммунальных отношений

Если в сфере собственности имеются конфликты интересов, а не людей, то в сфере коммунальных отношений люди могут мешать друг другу, ставить подножки и хватать за ноги, и это считается нормальным. Если продолжить спортивные сравнения, то это напоминает уже не бег, а борьбу.

В сфере коммунальных отношений тоже существуют свои нормы ведения конфликтов. Прежде всего надо иметь в виду, что в этой сфере вообще не принято чего-то достигать, добиваться и так далее. Достижение — это понятие из сфер власти и собственности. Сфера коммунальных отношений — это сфера симметричных отношений. Из всего сказанного следует, что наиболее приемлемый повод для конфликта в сфере коммунальных отношений — это не столько намерение что-то получить или сделать самому, сколько не дать этого получить или сделать другому. Это может быть желание осадить, не позволить, не дать, не пустить, не разрешить, или — если уж все вышеперечисленное не помогло — хотя бы отомстить.

Конфликты в сфере коммунальных отношений, таким образом, приводят к тому, что люди мешают друг другу делать определенные вещи.

Конфликт в сфере коммунальных отношений обычно направлен на то, чтобы поставить на место выделяющегося человека — при этом не столь важно, в какую сторону он выделяется. Человек, скверно обращающийся с окружающими, что-то выгадывающий себе за счет других, обманывающий их, не держащий своего слова и вообще как-либо нарушающий справедливость, очень быстро вызывает соответствующую реакцию окружающих, даже тех, которых лично это никак не задевает. Эта реакция может пониматься людьми по-разному. В тех случаях, когда человек выделяется нарушением нравственных норм, принятых в данном обществе, такую реакцию называют "нравственным негодованием" и признают допустимой и правильной. Но точно такая же реакция возникает вообще на все выделяющееся, даже в лучшую сторону. Талантливый, умный, сильный, способный человек вызывает в сфере коммуниальных отношений точно такую же неприязнь и желание поставить на место. Люди пытаются объяснить себе свое поведение по-разному, например, приписав выделяющемуся человеку какие-то пороки (чаще всего высокомерие), или объясняя свою неприязнь завистью, или как-нибудь еще. На самом деле это просто нормальная реакция в рамках данной сферы на явление, которое нарушает ее гармонию. Заметим, что в те моменты, когда люди начинают действовать в других сферах, отношение резко меняется — до тех пор, пока отношения снова не перейдут в социальную сферу, где все начинается сначала.

Эмоции типа "пусть не достанется ни мне, ни ему", "спалю свою хату, лишь бы соседские хоромы подпалить" и т. д. и т. п. является оборотной стороной таких хороших человеческих качеств, как стремление к справедливости и готовности идти на жертвы ради нее. По меркам сферы коммунальных отношений высокий рост и хорошее здоровье могут казаться такой же несправедливостью, как и наворованные деньги или блатные связи. И люди будут вести себя по отношению к ни в чем не повинному рослому здоровяку так же, как и к явному жулику, то есть недолюбливать и всячески стремиться унизить, нагадить, сделать пакость — в общем, чем-то компенсировать явную асимметрию. В крайнем случае — если для такого поведения совсем уж нету никаких извинительных причин — это проявится в том, что выделяющемуся человеку не простят того, что простят и извинят не выделяющемуся.

Эти свойства сферы коммунальных отношений с давних времен вызывали к себе двойственное отношение. Со времен седой древности произносились гневные слова о "низости толпы", ненавидящей все высокое. Но с того же времени именно эта самая толпа (на сей раз уважительно именуемая народом) считалась источником и эталоном нравственных норм и противопоставлялась «растленной» знати, «заевшимся» собственникам и «зазнавшимся» интеллектуалам. Все эти бессмысленные рассуждения связаны с употреблением слов типа народ или толпа. Произнося эти слова, никто не задумывается над тем, о чем он, собственно, говорит. Что такое, например, народ? Все жители данной страны? Очевидно, нет — иначе в «народ» попадает и правительство, и богатые люди, и местные интеллектуальные светила. Тогда что же? Все, кто не относится к вышеперечисленным категориям людей? Вроде бы да. Но тогда границы понятия «народ» совпадают с границами сферы коммунальных отношений, и обозначает совокупность людей, которые относятся (по своему поведению) в основном к этой сфере (нечто вроде касты шудр в Древней Индии). Но это совсем не то, что имеют в виду, когда говорят о народе как нации.[29]

Конфликт в сфере власти

Правила ведения конфликта в сфере властных отношений являются, как всегда, чем-то вроде суммы первого и второго правил. В этой сфере поведения нормальным способом ведения конфликта можно считать демонстрацию своего превосходства: сделать то, чего не делают другие. Вполне допустимым считается делать и то, чего тот же самый человек не дает делать другим.

Для конфликтов в этой сфере характерно, что в них имеет место как конкуренция, так и создание помех для чужой деятельности.

Конфликт в сфере властных отношений тесно связан с демонстрацией своего превосходства. Если в сфере коммунальных отношений "быть не таким, как все" плохо (таких людей принимают за глупцов или преступников), то в сфере власти плохо быть заурядным, "таким как все", а не значительнее других. Ограничений на демонстрацию превосходства тут нет никаких, важно только одно — превосходство должно быть подлинным.

Интересно, что те же самые люди, истово ратующие за справедливость в своей среде и не терпящие выделяющихся, внутренне убеждены, что руководители и вообще «власть» должна состоять из выдающихся личностей, круг полномочий которых должен быть очень велик (вплоть до диктаторских), и здесь чувство справедливости почему-то молчит. В голове такого человека возникает смутный образ общества, состоящего из народа, у которого ничего нет, кроме товарищества и хороших отношений, и когорты вождей, у которых нет ничего, кроме власти.

За этим скрывается интуитивное представление об обществе, в котором есть только две сферы, а именно, сферы властных и коммунальных отношений, при отсутствии отношений собственности, а также людей, свободных от общества, например, интеллектуалов. В современной социологической литературе подобный набор представлений называют "проявлением авторитарного сознания". На самом деле это вполне нормальный способ восприятия общества, хотя и слишком радикальный и неполный. Трудно доказать, что подобное общество должно быть обязательно «хуже» (или "лучше") другого столь же радикального и неполного варианта, согласно которому в обществе должны остаться только собственники и интеллектуалы, а все остальное должно ужаться до минимума или исчезнуть.

Конфликт в сфере культуры

Осталось рассмотреть конфликты в сфере культуры. Если правило ведения конфликта в сфере властных отношений получилось как своего рода сумма правил из сферы отношений собственности и сферы коммунальных отношений, то в духовной сфере это правило получается, так сказать, путем вычитания, или взаимного отрицания этих правил. В случае конфликта в сфере культуры единственно приемлемой его формой является отказ делать то, что делают другие. В случае человек говорит примерно так: "Вы как хотите, но я не буду этого делать" (слушать собеседника, подчиняться приказам, и т. д. и т. п.). Ему, разумеется, могут ответить тем же. Далее развертывается своего рода соревнование в "непослушании".[30]

ЧАСТЬ III. ЭТИКА

Этика

Когда мы говорим об этике или нравственности, мы имеем в виду ту или иную систему норм поведения, регулирующую отношение человека к обществу во всех сферах деятельности. Этика позволяет в каждой конкретной ситуации разрешать конфликты, возникающие между нормами поведения, в частности — делать выбор между ценностями.

Из этого следует, что этические нормы описываются иным образом, нежели нормы и ценности, зависящие от сферы деятельности. Они являются более общими, поскольку должны быть справедливы для всех общественных отношений.

Следует подчеркнуть независимость этики от ценностей, связанных с отношениями. Ни один человек, строго говоря, не обязан делать добро ближним (или себе). Разумеется, если человек не приносит никому никакой пользы, к нему вряд ли будут хорошо относиться, — и, тем не менее, это еще не значит, что данный человек заслуживает морального осуждения. Это касается и всех остальных ценностей. Нельзя даже сказать, что человек во всех обстоятельствах обязан быть справедливым. Командир отходящего взвода, оставляющий за собой прикрытие, поступает несправедливо по отношению к тем, кого он посылает на смерть; но это все же лучше, чем если бы погибли все вместе.

Специфика этического суждения

Прежде всего, этическое суждение имеет своим предметом не отношения человека с другими людьми, а действия человека по отношению к другим людям. Причем речь идет исключительно о действиях "второго порядка", направленных на установление или прекращение тех или иных отношений.

Нет ничего «этичного» или «неэтичного» ("хорошего" или "плохого") в том, что человек находится в тех или иных отношениях с другими людьми, каковы бы они ни были. Но действия, направленные на изменение ситуации, могут быть этически оценены. Так, нет ничего плохого (или хорошего) в том, чтобы владеть чем-то (скажем, какой-то вещью); этическое суждение касается только одного: способа ее получения (была ли она куплена или украдена).

Но и это еще не все. Этическое суждение о единичном поступке субъекта невозможно. Например, несправедливый поступок субъекта мог быть вызван несправедливостью, допущенной по отношению к нему. В таких случаях этическое осуждение субъекта считается недопустимым. Таким образом, этическое суждение предполагает оценку не одного, а по крайней мере двух разных действий, а именно — действий субъекта, направленных на других людей, и действий других людей, направленных на данного субъекта. Более того, для вынесения правильного этического суждения следует знать всю совокупность действий "второго порядка", совершенных как индивидом, так и по отношению к индивиду. Единичное действие не подлежит этической оценке. Это значит, что, рассматривая любое единичное действие, пусть даже самое предосудительное (например, кража или убийство), мы не можем сказать, этично оно или нет.

Это не противоречит тому, как мы выносим этическое суждение в реальной жизни. Говоря о том, вправе или не вправе человек совершить тот или иной поступок, мы все время ссылаемся на обстоятельства, при которых он вынужден его совершить. (Например, убийство при самообороне и тем более при защите других людей рассматривается как нормальное и даже похвальное поведение.) Не существует действий, этичных или неэтичных "по своей природе".

Все понятия, касающиеся этической оценки тех или иных действий, заранее предполагают обстоятельства, при которых они совершаются. Например, заповедь "Не убий" значит буквально "Не совершай убийства", что не эквивалентно требованию не умерщвлять других людей ни при каких обстоятельствах (например, на войне).[31]

Структура этического суждения

В общем случае, субъектами любого общественного отношения является индивид и какие-то другие люди, с которыми он находится в тех или иных отношениях (включая и самого себя). Поскольку этические суждения претендуют на всеобщность (они должны быть истинны для всех людей и любых отношений между ними), допустимо рассматривать все возможные отношения в совокупности, и говорить об отношениях между индивидом и обществом.[32]

В дальнейших рассуждениях будут использоваться условные обозначения. Так, индивид (то есть субъект этического суждения) будет обозначаться символом I, а общество — O.

Этическое суждение есть сравнение двух совокупностей действий по установлению или прекращению отношений. Индивид пытается устанавливать какие-то отношения с обществом; но и общество пытается устанавливать какие-то отношения с индивидом.

Обозначим совокупности действий по установлению или прекращению отношений между индивидом и обществом как функцию двух переменных f(I, O). Обозначим аналогичные действия общества по отношению к индивиду через f(O, I). В таком случае все этические суждения будут утверждениями относительно отношений f(I, O) и f(O, I).

Этические системы

Неэтичной (или противонравственной) можно назвать ситуацию неравенства, или неэкивалентности, f(I, O) и f(O, I). Соответственно, обратной (этичной) можно назвать ситуацию, когда эти совокупности действий каким-то образом сравнимы.

Что касается выражения "каким-то образом", оно обозначает следующее. Можно выделить четыре разных способа установления эквивалентности между f(I, O) и f(O, I). Эти четыре способа будем в дальнейшем именовать этическими системами.

1. f(I, O) = f(O, I)

2. ^f(I, O) = ^f(O, I)

3. f(O, I) = f(I, O)

4. ^f(O, I) = ^f(I, O)

Кроме того, сюда же можно отнести еще и четыре тавтологии:

f(I, O) = f(I, O)

^f(I, O) = ^f(I, O)

f(O, I) = f(O,I),

^f(O, I) = ^f(O, I)

В дальнейшем будем считать все тавтологии эквивалентными друг другу. Их можно выделить в отдельную группу.

Интерпретация смысла этих формул достаточно проста. Учитывая, что этические правила выражаются императивами (типа "я должен…"), нужно иметь в виду, что в левой части формулы всегда стоит императив. Поэтому выражение f(I, O) в левой части следует читать "я должен вести себя по отношению к другим…" Что касается правой части формулы, то в ней описываются факты. Поэтому то же самое выражение в правой части читается как "я веду себя по отношению к другим…"

Итак, все логически возможные этические системы можно интерпретировать следующим образом:

1. Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

2. Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

3. Другие должны вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к другим.

4. Другие не должны вести себя по отношению ко мне так, как я не веду себя по отношению к другим.

0. Как другие ведут себя по отношению ко мне, пусть так и дальше продолжают.

Как я веду себя по отношению к другим, так и дальше буду.

Этические системы как основы цивилизационных блоков

Не следует, однако, считать все эти правила равноценными вариантами одного и того же принципа. Разные этические правила порождают разные этические системы, которые являются основой разных цивилизаций. При этом блок цивилизаций, основанных на общем этическом фундаменте, образует некое единство, иногда не осознаваемое теми, кто находится внутри него, но зато хорошо видимое со стороны. Примерами могут служить понятия «Запада» и «Востока». Это, так сказать, блоки цивилизаций, основанных на разных этических системах (конкретно — на второй и третьей из нашего списка).

Не следует забывать о том, что так сформулированные правила, хотя и являются остовом любой этической системы, сами по себе не могут быть ориентирами для поведения человека. Роль конкретных указаний играют правила более низкого уровня, уточняющие, дополняющие, а нередко и ограничивающие действие основного правила.[33]

Для того, чтобы понять специфику конкретных этических систем, следует разобрать хотя бы наиболее очевидные следствия из указанных выше принципов.

Первая этическая система

Начнем с самого первого этического правила в нашей таблице. Оно таково:

f(I, O) = f(O, I)

Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

Другими словами:

Поступай с другими так, как они поступают с тобой.

Или:

Будь как все.

Как все, так и я.

С волками жить — по-волчьи выть.

Это еще можно назвать этикой подражания. Человек, следующий такой этической системе, просто копирует (более или менее сознательно) поведение окружающих людей, и в первую очередь — отношение к себе лично. На практике подобное поведение не всегда кажется привлекательным или даже пристойным. Если окружающие ведут себя с данным человеком «нормально», то они могут ждать от него того же самого. Но если вокруг творится какое-нибудь бесчинство, он обязательно примет в нем участие, более того — будет считать это своим долгом, поскольку самый большой грех в рамках данной этической системы — "отрыв от коллектива".

В рамках этой системы невозможны такие ситуации, чтобы один человек был прав, а остальные неправы, или один человек поступает лучше, чем все остальные. Такая ситуация кажется (и является в рамках данной системы) абсурдной, противоречием в определении.

Подражание, вообще говоря — основа всякого поведения. Человек подражает как себе (повторяя собственные действия), так и другим (научаясь). Первая этическая система является в этом отношении наиболее естественной, хотя, может быть, и не самой приятной для жизни в обществе.

Первая этическая система представляется для живущих по ней людей чем-то вечным. "Такова жизнь, так было всегда" — вот что думают те, кто живет по этим законам. В рамках этой системы безразлично, когда происходит действие — было ли оно совершено, совершается ли сейчас или только предстоит. "Он пытался меня убить, или он пытается меня убить, или он собирается меня убить, он вообще может [имеет возможность, силу или желание] меня убить — значит, и я могу [имею право] его убить": это — типичное рассуждение в рамках первой этической системы. Или, в общей форме: "Все всегда делают так, значит, и я всегда буду делать так, и раньше делал, и сейчас делаю, и в будущем буду делать".

Источником зла в данной этической системе считается непослушание, своеволие, вообще всякие проявления неподчинения обществу, понимаемые как невнимание к окружающим. Всякие проявления "своего мнения" и т. п. считаются просто проявлениями равнодушия или презрения к обществу, а отнюдь не "голосом совести". Естественно, это ни у кого не может вызвать никаких симпатий: человек, поступающий не как все, просто всех презирает и ни с кем не считается — вот вывод, которые окружающие делают тут же. "Он всех нас опозорил" — говорят о таком человеке, и стараются в лучшем случае вразумить его, а чаще — наказать, или вовсе от него избавиться.

Цивилизации, целиком основанные на первой этической системе, давно перестали доминировать на планете. Она сохраняется в рамках некоторых культур, которые можно обозначить словом "Юг".[34] Однако подобное поведение не исчезло, более того — непрерывно воспроизводится в рамках так называемых «субкультур». Достаточно понаблюдать, как устроены отношения внутри молодежной компании, банды или любого другого маргинального коллектива, чтобы увидеть первую этическую систему в действии.

Вторая этическая система

Рассмотрим второе этическое правило. Оно выглядит так:

^f(I, O) = ^f(O, I)

Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Другими словами:

Не поступай с другими так, как они не поступают с тобой.

Или:

Если никто не будет, то и я не буду.

Не делай другим того, чего ты не хочешь себе.

Не делай того, чего боишься от других.

Это — так называемое "золотое правило этики", содержащееся уже в библейской литературе, и (в разных формулировках) дошедшее до наших дней. В рамках этого правила общество ("другие") тоже признаются образцом, но не образцом для подражания, а образцом для удержания себя от каких-то поступков. Оставаясь в рамках этого правила, можно не принимать участия в том, что тебе не нравится (пусть даже все так делают), но нельзя самому делать то, чего не делают другие по отношению к тебе.

Данную этическую систему можно назвать этикой страха. Роль этических законов здесь играют прежде всего разнообразные запреты, или табу. Они, как правило, мотивированы прошлым: достаточным аргументом против совершения какого-то действия является тот факт, что раньше так не делали, или перестали делать достаточно давно. Так что можно сказать, что вторая этическая система вообще ориентирует людей на прошлое как на источник знаний и основных ценностей. В отличие от первой этической системы, в рамках которой время вообще не играет роли, здесь оно принимается во внимание. При этом высокая ценность прошлого приводит (на уровне философской рефлексии) к высокой оценке мира ("космоса") и естественного порядка вещей.

В рамках такой этической системы возможен некоторый моральный прогресс: если человеку что-то очень не нравится, он может хоть как-то повлиять на окружающих, прекратив сам так поступать. Поскольку он сам является частью общества, у других людей (придерживающихся той же этики) возникает чувство, что они ведут себя не очень хорошо (поскольку какая-то часть общества так не поступает). Если от соответствующего поведения отказываются много людей, это начинает давить на остальных еще сильнее — и так до тех пор, пока не сформируется запрет.

К сожалению, такие общества консервативны, поскольку всякое новшество (особенно новое поведение) встречается в штыки: для того, чтобы всем начать поступать по-новому, кто-то должен первым подать пример, а если больше никто так себя не ведет, поведение новатора автоматически объявляется безнравственным, особенно если это поведение касается всех, а не является его личным делом. Кроме того, количество всякого рода запретов в таком обществе неуклонно возрастает с течением времени: если кому-то однажды что-то не понравилось и он сумел каким-то способом убедить остальных избегать такого поведения, то это сохраняется надолго, если не навсегда. Если обществу все-таки необходимо изменить свое поведение, всем необходимо договориться, а это трудно, если вообще технически возможно. Так что при необходимости резко поменять поведение такого рода общество чаще всего разрушается и на его обломках создается новое, с другим поведением.

Источником зла в данной этической системе считается эгоизм, выражающийся в жадности, желании получить слишком много. Жадность, ненасытность, стремление к удовольствиям считаются наихудшими из пороков.

В рамках данной этической системы жили (и живут до сих пор) консервативные общества Востока. Эпоха, когда они доминировали, закончилась, однако они продолжают существовать, более или менее успешно приспосабливаясь к изменениям в мире.

Третья этическая система

Теперь обратимся к третьей этической системе. Она формулируется таким образом:

f(O, I) = f(I, O)

Другие должны вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к другим.

Другими словами:

Не мешай другим поступать с тобой так, как ты сам поступаешь с ними.[35]

Или:

Как я, так и все.

Живи и давай жить другим.

Не мешай.

Если тебе что-то не нравится — отвернись.

Если играл и проиграл — обижайся на себя.

Это является сутью того, что называется "либеральной системой ценностей". Именно она легла в основу жизни современной западной цивилизации. На протяжении последних веков данная этическая система (и принявшая ее цивилизация) доминируют на планете.

На первый взгляд подобная система ценностей кажется весьма снисходительной, поскольку (если быть последовательным) в рамках подобной этики можно делать все что угодно. Но тогда все остальные имеют моральное право поступить с тобой так же, как ты до этого поступил с ними.

В такого рода обществе индивид может проявлять инициативу, не опасаясь немедленного осуждения со стороны общества просто за тот факт, что он сделал что-то новое и непривычное. Более того, такого рода этика прямо поощряет соревнование и конкуренцию. Движущим механизмом всей этой системы является желание иметь больше других, опередить их, короче говоря зависть. Третью этическую систему можно назвать этикой зависти. Роль этических законов низкого уровня здесь играют разнообразные рекомендации, сулящие те или иные награды за правильное поведение, — то есть не столько кнут, сколько пряник. Это и неудивительно, поскольку в рамках подобной этики гораздо страшнее не получить чего-то желаемого, нежели лишиться чего-то уже имеющегося. (Последнее, конечно, неприятно, но такую возможность зачастую считают "оправданным риском").

Данная этическая система ориентирует людей на настоящее, происходящее сейчас. Прошлое рассматривается как "уже прошедшее" и в силу этого уже не имеющее большого значения: "вчерашний обед — это сегодняшнее дерьмо". Разумеется, мир в целом (как сумма прошлого) перестает быть образцом гармонии и становится просто источником ресурсов. Зато огромное значение приобретает человек со всеми его желаниями и прихотями, которые становятся невероятно значимыми.

Источником зла в данной этической системе считается нетерпимость, неспособность и нежелание учитывать чужое мнение, чужие желания, настроения, проблемы, считаться с ними, то есть, в общем-то, терпеть от людей то, что делаешь и сам. Жадность, корысть, эгоизм, стремление к удовольствиям, обогащению или славе, напротив, пороками не считаются, и даже приветствуются как "двигатель общественного механизма".

Понятие терпимости не подразумевает немедленного подражания другим, как в первой этической системе. Подражание — дело сугубо добровольное. Терпимость сводится не к принципу "Делай, как мы", а к "Каждый сходит с ума по-своему". Можно не присоединяться к другим, но нельзя мешать другим, что бы они ни делали.

Четвертая этическая система

Наконец, мы рассмотрим последнюю, четвертую этическую систему.

^f(O, I) = ^f(I, O)

Другие не должны вести себя по отношению ко мне так, как я не веду себя по отношению к другим.

Другими словами:

Не давай другим поступать с тобой так, как ты с ними не поступаешь.

Или:

Пусть все, но не я.

Не позволяй другим того (по отношению к себе), чего ты себе не позволяешь (считаешь невозможным) делать сам (по отношению к ним).

Не позволяй — ни себе, ни другим (по отношению к себе) делать то, что ненавидишь в себе и в других.

Данная этическая система пока не реализована в виде законченной системы, ставшей основой блока цивилизаций (наподобие трех предыдущих), хотя это вполне возможно (соответствующий цивилизационный блок можно было бы назвать "Севером"). Тем не менее некоторые ее свойства выводимы из определения.

Четвертая этическая система полностью противоположна первой по своей сути, поскольку первая гласит: будь как все. Она ориентирована на человека, который ведет себя определенным (этичным) образом несмотря на других, и очень часто вопреки другим.

Движущим механизмом данного типа этики является ненависть к злу. Таким образом, это этика ненависти и (одновременно) упрямства.

Данная этическая система ориентирована на будущее, на то, чего еще нет и что может случиться (и особенно на плохие варианты будущего) с целью предотвращения его. Подобного рода ориентация на будущее приводит (при философских обобщениях) к низкой оценке существующего мира (как сумме прошлого), равнодушному отношению к человеческим желаниям (как эфемерным, существующим только в настоящем) и высокой оценке сознания и ума.

"Если я не делаю и не собираюсь делать того-то и того-то с другими, то они не имеют никакого права так обращаться со мной" — так устроен моральный императив четвертого варианта этики. Это совершенно не означает, что, если «другим» все-таки удастся это сделать, то тем самым они дали право поступать с ними так же. Виноват прежде всего тот, кто допустил такое обращение с собой. Достаточно ясно, что в рамках данной этической системы сила является источником блага, а человек, который ничего не может, не может быть и хорошим человеком. С другой стороны, такие действия, как месть (ориентированная на прошлое), не считаются этичными. Четвертая этика исходит из того, что сделанного не вернешь. В рамках четвертой этики можно предпринимать усилия, направленные на нейтрализацию или уничтожение врагов, но только в том случае, если от них может исходить угроза в будущем.

Главным источником зла в рамках данной этической системы считается нежелание связываться со злом, потакание злу, готовность смириться с ним, потворствование ему (чем бы это не объяснялось).

Это потворствование может иметь разные источники, в том числе и личный эгоизм, а также и эгоизм коллективный. Общество как таковое для данной этической системы ничуть не лучше и не моральнее отдельного индивида. Его интересы могут быть столь же скверными (и, кстати, эгоистическими), как и интересы одного человека или группы людей.

Зло здесь понимается абстрактно, не как «вред» для индивида или общества, а как определенный принцип. Зло (в рамках данной системы взглядов) — это то, что при своей реализации стирает различие в уме между добром и злом, то есть уничтожает способность суждения. Это касается не только этического суждения, но и всякого суждения вообще. Зло противостоит не чьим-то интересам, а уму как таковому, уму как принципу. Зло — это то, что может уничтожить ум.

Аморальность как принцип

Теперь обратимся к нулевому варианту этики, то есть к ее отсутствию. Мы назвали этот вариант внеморальным, или аморальным. Он входит в общую систему этических правил в качестве "тривиального решения", и играет в ней ту же роль, что и нуль в математике.

Данный вариант может быть описан четырьмя тавтологиями, эквивалентными относительно друг друга:

f(I, O) = f(I, O)?

f(O, I) = f(O, I)?

^f(I, O) = ^f(I, O)?

^f(O, I) = ^f(I, O)

Мне нет дела до других, как и им — до меня.

Другими словами:

Как другие ведут себя по отношению ко мне, пусть так себя дальше и ведут.

Как я вел себя по отношению к другим, так я и дальше буду себя вести.

Это позиция "честного безразличия" по отношению к чужим и своим действиям. Она сводится к признанию того, что "другие действуют, как считают нужным, и я тоже действую, как считаю нужным". Обижаться не на кого, любые претензии бесполезны, удивляться нечему, и можно от кого угодно ждать чего угодно. Единственные работающие критерии — внеморальные: действия могут быть эффективными или нет, вот и все.

Такого типа человек может всю жизнь вести себя согласно нормам данного общества, но только потому, что боится наказания, исходящего от других людей или от государства. Если по какой-то причине у него нет оснований опасаться неприятностей для себя, он способен сделать все, что угодно, не испытывая при этом никаких угрызений совести: он делает то, что считает нужным, и все.

Существуют как отдельные люди, так и сообщества людей (организации или даже "народы"[36]), практикующие подобное поведение как норму. Как правило, внутри таких сообществ существует жесткая система взаимного контроля, позволяющая своевременно предотвращать случаи опасного для коллектива в целом поведения и наказывать за проступки. Внеморальность таких людей сдерживается и внешними факторами, поскольку окружающие люди, как правило, не доверяют таким людям, справедливо ожидая от них "чего угодно".

Не следует, однако, считать подобную позицию «злом». Она не противостоит этике (как, впрочем, и ее противоположности): она вообще ничему не противостоит, а просто игнорирует этические принципы. С другой стороны, эта позиция сама является принципиальной, и не является просто «слабостью». Человек, придерживающийся ее, чувствует собственную правоту, точно так же, как и придерживающийся какой-то этической системы. Более того, данная позиция требует известного самоограничения: например, человек, занимающий ее, не вправе обижаться на какие бы то ни было действия окружающих по отношению к нему, поскольку он не имеет возможности осуждать ни свое, ни чужое поведение.

Зло

Очевидно, что реальное поведение людей не может полностью соответствовать идеальной симметрии этических правил. Сплошь и рядом мы поступаем несправедливо, и это не всегда является злом. В конце концов, справедливость — только одна из ценностей, и ее достижение любой ценой не всегда приемлемо. Тем не менее этически нормальный человек, почему-либо поступающий несправедливо, чувствует свою вину и раскаивается в этом, даже если другого выбора у него не было.

Но, кроме того, имеются люди, сознательно отрицающие этические правила и следующие другим правилам, которые можно назвать "законами зла". Такие люди вызывают у окружающих ненависть и страх, вне зависимости от того, сколько реального зла они успели причинить. Это и неудивительно, поскольку понятие "плохой человек" вообще применимо только к ним. Всех остальных (в том числе и многих, совершивших в своей жизни скверные поступки) можно считать не столько дурными, сколько слабыми людьми, испугавшимися каких-то неприятностей для себя, или не сумевшими выдержать сильного искушения. Их можно презирать за это, но и только. В большинстве случаев они понимают, что поступили дурно, и стараются либо искупить вину, либо не думать о ней (последнее, разумеется, бывает чаще). Человек аморальный способен на любое действие, но по крайней мере опасается неприятностей для себя и не будет вредить окружающим без очень веских на то причин. Но "плохой человек" не просто вредит другим людям, но еще и уважает себя за это. У него имеется жизненная позиция, не всегда, правда, осознанная. Некоторые негодяи даже формулируют ее для себя в явной форме. Эти жизненные позиции антиморальны, но по-своему логичны, поскольку являются негативными вариантами этических систем, и имеют уровень общности, равный уровню общности позитивной этики. Это значит, что они поддаются описанию на том же языке, на котором формулируются этические законы.

Соответствующие правила (лучше называть их жизненными позициями) всегда антисимметричны, то есть отрицание встречается только в одной части формулы (левой или правой).

Таких формул оказывается четыре: тавтология вида f(I, O) = f(I, O) не имеет асимметричного аналога, поскольку введение отрицания в любую часть высказывания превращает его в противоречие.[37]

Рассмотрим все варианты антиморальных жизненных позиций:

^f(I, O) = f(O, I)

f(I, O) = ^f(O, I)

^f(O, I) = f(I, O)

f(O, I) = ^f(I, O)

Обман и паразитизм

^f(I, O) = f(O, I)

Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

Другими словами:

Я не буду делать для других того, что они делают для меня.

Это позиция обмана, которую еще можно назвать паразитической. Получая нечто, человек принимает это, не считая нужным за это чем-то заплатить.

Реализовываться эта жизненная позиция может по-разному, и проявляться в разных действиях — начиная от тривиальных (типа невозвращения долгов) и кончая весьма изощренными.

Эгоизм и неблагодарность, характерные для такого субъекта, растут по мере удовлетворения его аппетитов. Поведение окружающих, работающих за него, дающих ему деньги и терпящих его капризы, он склонен объяснять их обязательствами по отношению к нему (если это его родители, друзья, партнер по браку и т. п.), причем за собой он никаких обязательств не признает[38] и даже стремится свести к минимуму то малое, что ему приходится исполнять. Людей, не позволяющих себя обманывать и паразитировать на себе, такой человек может уважать и даже побаиваться, но держится от них подальше.

Как правило, такие люди в глубине души убеждены, что они выше[39] окружающих, и уже тем самым имеют особые права. Интересно, что окружающие часто соглашаются с этим. Во-первых, чужая уверенность заразительна. Во-вторых, такие люди часто бывают обаятельными, привлекают и даже завораживают. Более того, иногда они кажутся более симпатичными и приятными (на первый взгляд), чем "просто хорошие люди".[40] Это неудивительно: обаяние чаще всего сводится к тому, что человек "всем своим видом" возбуждает ожидания чего-то приятного. (В этом смысле щедрость, веселость, искренность обаятельны.) Но человек может возбуждать и ложные ожидания, в том числе и принципиально неисполнимые. И это может казаться более привлекательным, чем обычно. Другое дело, что этичные люди так себя не ведут — не потому, что сознательно воздерживаются от такого поведения, но потому что чувствуют, что этого делать нельзя. Паразит и эгоист этого не чувствуют. Очаровательный мерзавец и хладнокровная кокетка "всем своим видом" показывают, что они могли бы дать другим людям нечто совершенно потрясающее. Такое поведение воспринимается всерьез, хотя по сути дела это просто утонченная ложь. Впрочем, такие люди лживы во всем, и обычно не брезгают прямым обманом, поскольку не чувствуют при этом ни малейшей неловкости.[41]

Насилие

Перейдем ко второму варианту антиморального поведения.

f(I, O) = ^f (O, I)

Я буду вести себя по отношению к другими так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Другими словами:

Я буду делать с другими то, чего они со мной не делают (не могут или не хотят).

Если предыдущее правило — это жизненная позиция паразита, то это — кредо насильника. Такой человек не ждет, что другие сделают ему что-то хорошее: он рассчитывает, что они не смогут ему помешать сделать с ними что-то плохое. Он вполне может быть честным, поскольку склонен не обманывать и выманивать, а отнимать то, что ему нравится.

Он не считает себя лучше других. Скорее, он убежден, что другие хуже него — то есть слабее (во всех смыслах этого слова). Мораль его проста: если человек не может удержать то, что имеет, то он и недостоин это иметь. Если я могу что-то отнять у него, значит, я вправе это сделать. Все решает сила (опять же в самом широком смысле слова).

Такие люди обычно не пытаются внушить к себе симпатию — скорее, они хотят, чтобы их боялись (или, на худой конец, не связывались бы с ними). В отличие от первого случая, где основным инструментом вымогательства служит конфетка (внутри пустая), такие люди предпочитают политику кнута — начиная от демонстрации обычной бытовой наглости и кончая ломанием костей. Тем не менее слабые и завистливые иногда восхищаются подобными людьми, лебезят перед ними. Иногда возникает даже своеобразный культ бандита и насильника, прославляемого в качестве "сильной личности".

Если говорить о массовом аморальном поведении, то это поведение оккупанта. Так ведут себя люди "со стороны", пришедшие в общество извне. В более мягком варианте это позиция "завоевателя высот", пытающегося таким образом пробиться наверх.

Мы не рассматриваем остальных вариантов антиморального поведения. Антиморальные жизненные позиции связаны друг с другом гораздо теснее, нежели этические системы. По сути дела, они являются разновидностями всего двух основных форм зла: насилия и паразитизма. Эти два явления, в свою очередь, поддерживают существование друг друга: систематическое насилие приводит к паразитизму, который, в свою очередь, порождает насилие как единственную доступную форму протеста.

Этика и понятие истины

Этические системы имеют отношение не только к поведению человека в обществе. Они принимают участие в формировании ряда понятий, в том числе и самого важного из них — понятия истины.

Глубокая связь понятий истины и справедливости ощущалась людьми всегда. Лучше всего эта связь выражена в русском языке, где существует слово правда, имеющее одновременно гносеологический и этический смысл. Более того, гносеологическое значение (правда как «истина», "соответствующее действительности высказывание") само имеет этическую сторону: стремиться к правде хорошо, искажать ее — плохо.[42] (Впрочем, русский язык в этом отношении не уникален: достаточно посмотреть на параллели в европейских языках, чтобы убедиться в этом.)

"Истиной" мы называем всякое представление, мнение или высказывание, соответствующее чему-то во "внешнем мире". При этом предполагается, что в самом этом высказывании содержится исчерпывающая информация относительно того, чему оно соответствует. Короче говоря, истина — это «эквивалентность» каких-то явлений в реальном мире и какого-то содержания сознания.

Однако, сознание и реальность — слишком разные вещи, чтобы говорить о каком-то соответствии между ними. Чем бы ни было сознание, оно устроено иначе, нежели реальность. Говорить о том, что "в уме" существуют какие-то «картинки», «отображающие» реальность (правильно или неправильно) — нельзя.

В таком случае, представление о «соотвествии» приходится пересмотреть. Предположим, что содержание сознания ни в каком смысле не «эквивалентно» явлениям во внешнем мире. Достаточно предположить, что между ними есть какая-то связь, или какое-то соотношение. Так вот, эта связь может быть двусторонней: наши представления как-то соотносятся с реальностью, и реальность как-то соотносится с нашими представлениями.

Эти два соотношения можно сравнивать. В частности, они могут быть эквивалентны: наши представления относятся к реальности так же, как реальность относится к нашим представлениям. Поскольку и то, и другое — отношения между одними и теми же объектами (сознанием и реальностью), их сравнение возможно.

"Истина", в таком случае — это ситуация, при которой отношение сознания к миру и мира к сознанию одинаковы. Напротив, «ложным» можно назвать любое представление, для которого это условие не выполняется. Например, если мы считаем, что во внешнем мире нечто есть, а мир относится к нам так, будто этого нет, то из этого следует, что мы находимся в заблуждении.

Это не значит, что все «ложное» обязательно ошибочно. В мире есть много непознанного, а в сознании есть много неистинного, но и не «ошибочного», а просто не соответствующего ничему в мире — например, наши цели и идеалы.

Итак, истина — это соответствие иному, прежде всего — симметричное соответствие бытия и сознания.[43]

Как только мы заговорили о симметрии, мы обязаны ввести критерии симметричности, удостоверяющие ее наличие. Эти критерии, сформированные в рамках этики, переносятся в область познания. Остается рассмотреть, как это происходит.

В процессе познания речь идет не об отношении человека и общества, а об отношении человека и мира. Поэтому в дальнейшем изложении будет применяться константа M (лат. mundus ‘мир’ ) вместо O.

Ниже мы изложим ряд соображений о понятии истины в рамках первой, второй и третьей этической систем.

Понятие истины в рамках первой этической системы (Юг)

f(I, M) = f(M, I)

Я должен вести себя по отношению к миру так, как мир относится ко мне.

Я должен уподобиться реальности.

Это определение истины как точного подобия мира. Чем точнее это подобие, тем лучше. В рамках подобного понимания мира нет места абстрактному знанию: общие утверждения не соответствуют ничему конкретному, а потому и не могут претендовать на истинность.

В рамках подобного понимания истины самыми верными и надежными знаниями являются хорошие чувственные восприятия. Разумеется, чувства часто обманывают — поэтому их следует изощрять, усиливать и развивать. Это касается как ушей и глаз, так и интуиции.

Знание такого рода слишком конкретно, чтобы быть выразимым и описуемым. Да оно и не нуждается в описании. Это знание охотника, чующего добычу, знание крестьянина, угадывающего завтрашнюю погоду. Поскольку обстоятельства меняются слишком часто, бессмысленно пытаться описывать или передавать это знание кому-то еще. Можно только научить узнавать — что достигается прежде всего опытом.

Если говорить об истине как о симметричном соответствии реальности и сознания, то данная формула утверждает, что наилучший способ достичь этого соответствия — совпадение сознания и реальности, их соединение. Если между человеком и окружающей реальностью ничего не стоит, а его сознание полностью открыто и познает действительность "как она есть", то такая ситуация наилучшим образом обеспечивает истинность его мнений. Всякое несовпадение бытия и сознания оценивается сразу же негативно — как причина возможных ошибок при познании.

Основным принципом познания в рамках Первой этической системы выступает, таким образом, принцип аналогии. Его некорректное использование приводит к тому, что мы называем "магическим мышлением", то есть к представлению о "всеобщей взаимосвязи" явлений.

Понятие истины в рамках Второй этической системы (Восток)

^f(I, M) = ^f(M, I)

Я не должен вести себя по отношению к миру так, как мир не относится ко мне.

Я не должен противоречить реальности.

В данном случае истиной является не только то, что точно соответствует фактам, но вообще все, что не противоречит фактам. Здесь уже возникает возможность появления теоретического знания. Общие положения не являются точным описанием конкретных фактов — но они (если только они истинны) не противоречат никаким фактам. Общие утверждения даже в чем-то предпочтительнее конкретных, поскольку уменьшают вероятность ошибки: существуют такие общие суждения, против которых не поспоришь.

Появление второй этической системы сделало возможным философию и теоретическую науку (например, языкознание). Однако она не дает возможности развиваться экспериментальному естествознанию, поскольку отказывает в истинности знаниям, добытым "противоестественным путем" (то есть, например, в ходе экспериментов, последовательно нарушающих "естественный ход вещей", а не воспроизводящих его). Не допускается и перенос принципов и методов одной науки на другую.

Опыт как источник познания никоим образом не игнорируется, но имеет совершенно другой смысл, нежели в предыдущем случае. Опыт не рассматривается как нечто подтверждающее то или иное мнение: опыт может только опровергнуть его. В этом смысле мнение не должно противоречить опыту — но не обязательно прямо ему соответствовать.

Таким образом понятие истины отступает от реальности, как бы делая шаг назад. Реальность и представление больше не совпадают. Приоритет, тем не менее, на стороне реальности — представление не имеет права противоречить ей ни в чем. Реальность, однако, оставляет место для того, чего в ней самой нет (например, для общих понятий или для богословия), и соответствующие познания тоже истинны (то есть, по крайней мере, не ложны).

Понятие истины в рамках третьей этической системы (Запад)

f(M, I) = f(M, O)

Мир должен вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к нему.

Реальность должна уподобиться мне.

Здесь происходит гносеологический переворот: само понятие истины радикально меняется. Теперь «истинным» считается не только то, что соответствует фактам (такого рода рабское подражание реальности становится малоинтересным) или не противоречит им (это важнее, но все-таки еще не все), но и то, что позволяет создавать новые факты (в том числе и никогда ранее не происходившие).

Новые факты — это не более и не менее чем изменение мира. И западная цивилизация к этому действительно стремиться. Если цивилизации Юга пытались адаптироваться в рамках существующей природной среды, а цивилизации Востока — хотя бы не идти против природы, то Запад пытается покорить природу, переделать ее под собственные нужды. Рецепты этой переделки и являются научным знанием в западном смысле слова. Знание — это знание того, как вызвать некий эффект. Чем меньше шансов наблюдать этот эффект "просто так", в окружающем мире, тем ценнее это знание.

Сутью западной науки является не высокая теоретическая культура (хотя она, безусловно, имеет место), даже не математизация большинства наук (как бы ни был важен этот шаг), а экспериментальный метод. Эксперимент — отнюдь не воспроизведение природных явлений (в таком случае можно было бы ограничиться просто наблюдением таковых), но прежде всего попытка создать явления внеприродные, не встречающиеся в природе, проверить прочность "естественного порядка вещей" — с явным намерением взломать его хотя бы в одном месте, и получить знание о внеприродном.

Когда экспериментальное знание называют опытным, это означает только одно: возможность проведения успешного эксперимента (чего бы этот эксперимент не стоил). Опыт здесь понимается не как созерцательный опыт, но как опыт по преобразованию реальности. Назвать это «практическим» опытом, пожалуй, нельзя — поскольку практика тоже бывает разная. Она может даже принципиально исключать всякое преобразование мира.

В рамках данного подхода понятие истины еще больше отступает от реальности, делая второй шаг назад. Реальность и сознание здесь расходятся еще сильнее, поскольку приоритет на сей раз принадлежит сознанию: все, что оно способно непротиворечиво помыслить, может быть реализовано, даже если этого еще никогда не было в мире.

В этом смысле не стоит заблуждаться в вопросе об аналогичности восточного и западного теоретического знания. Формулы и уравнения, "описывающие реальность", описывают на самом деле то, что можно и чего нельзя сделать с реальностью, границы нашей власти над ней.

В этом смысле западная техника является наиболее адекватным выражением этого понимания истины — в то время как западная наука во многом сохраняет архаические черты. Разумеется, атомная физика, синтезирующая новые частицы, продвинулась дальше, чем, скажем, языкознание, не способное на синтез новых языков, или социология, не могущая ставить масштабные эксперименты на обществе. Тем не менее экспериментальная тенденция пробивается и в этих науках — хотя бы в форме "машинного моделирования" языка и общества.

Можно даже представить себе "Абсолютный эксперимент" (то есть научный опыт, который дал бы максимум познания о мире) как искусственно созданную ситуацию, не встречавщуюся доселе во Вселенной. Очевидно, это было бы равносильно творению нового мира — но именно таким путем можно было бы узнать о существующем мире все самое важное.

ЧАСТЬ IV. ПОЛЮДЬЕ

Проблематичность этического поведения

Говоря об этических системах, необходимо учитывать, что ни одна из них не может быть реализована вполне. Одна из причин тому — чрезвычайная сложность и хрупкость баланса ценностей в рамках каждой конкретной культуры. В совершенстве уравновесить все четыре ценности, не поступаясь при этом справедливостью и пользой, и одновременно находя место для проявлений превосходства и удовлетворения потребности в свободе, пока еще не удавалось ни одному обществу.

Причина тому не только аморальность или слабость отдельных людей (хотя таких более чем достаточно в любом обществе) и даже не так называемые "требования реальности" (которые и впрямь часто накладывают ограничения на возможность "поступать по совести"). Разумеется, в любом обществе хватает своих мерзавцев, не считающих нужным следовать какой бы то ни было этике. Еще больше встречается людей, которые признают этические правила, но время от времени отступают от них под влиянием соблазна или страха. Наконец, бывают ситуации, когда поступать нравственно оказывается не только сложным, но и опасным для общества делом. Но значимость всех этих причин на самом деле сильно преувеличена. Разговоры о всемогуществе злых людей, о человеческой слабости и греховности, равно как и о "общественной необходимости" (якобы все время толкающей только на дурные дела) ведутся отчасти потому, что люди склонны игнорировать некоторые скрытые, но очень значимые причины неэтичного поведения — особенно массового.

Эти причины скрыты в самой же этике. Напомним, как «работает» этическая система. Человек ведет себя правильно не потому, что знает соответствующую формулу (как, скажем, можно знать математическое определение прямой линии). Как правило, он чувствует, как надо поступить, несмотря на то, что зачастую даже не может объяснить, почему, собственно, это так. "Он поступил правильно" — говорят о человеке, совершивший невыгодный для себя (иногда даже для всех остальных!), но справедливый поступок. Объяснить, "зачем это надо и кому от этого будет лучше" иногда невозможно — и, однако, всем понятно, что надо было поступить именно так, а не иначе.

Однако, очень часто люди совершают явно плохие (и к тому же вредные даже для себя лично) действия, не испытывая при этом угрызений совести, более того — считают, что поступают правильно. История переполнена примерами такого поведения. Начиная от коллективной травли выдающихся людей и кончая массовым доносительством, от кухонных свар и до национальных конфликтов, люди не просто совершают множество гнусностей, но при этом еще и убеждены в своей правоте. Иногда даже имеет место своеобразный героизм, когда человек приносит вред ближним, не думая о последствиях для себя. Но самое замечательное, что при попытке выяснить, зачем он это делает, мы получаем неожиданный ответ: ради справедливости. Надо набить морду очкарику, потому что он отличник и получает пятерки. Это несправедливо. Надо плюнуть в суп соседке, потому что соседка шляется по мужикам и поздно приходит домой. Соседка никому не мешает, но надо "навести справедливость". И так далее — примеры можно умножать до бесконечности. При этом нельзя объяснить все обычной завистью. Завистник сам хочет обладать тем, что имеет другой. Но в некоторых случаях такое желание может отсутствовать. Например, женщина, плюющая в суп соседке, может и не завидовать ее образу жизни. Возможно, она ни за что не стала бы иметь дело с теми мужиками, с которыми та проводит время. Ее возмущает именно чужая "безнравственность".

Важно отметить, что дело не сводится к обычным отношениям в рамках сферы коммунальных отношений. Подобное действия совершаются (или, по крайней мере, демонстрируются соответствующие эмоции) не только и не столько по отношению к тем, с кем человек связан двусторонними отношениями, но и к совершенно посторониим людям.

Многие мыслители, замечавшие, что подобные чувства очень часто приводит ко взрыву ненависти и злобы, начинают сомневаться в пользе этики вообще. Время от времени возникают теории, гласящие, что моральные чувства — архаичные, племенные, подавляющие личность и бесполезные в современном мире. При этом, правда, оказывается, что любые попытки обойтись без этики кончаются завуалированной ссылкой на нее же. Например, многие верят, что общество может прожить без чести и достоинства, на одних "здоровых началах конкуренции". Но даже экономическая практика показывает, что обществу полезна не всякая, а только честная конкуренция. Субъективную честность пытаются, в свою очередь, заменить лояльностью, страхом перед законом. Но нарушать закон выгоднее, чем его соблюдать, а для защитников закона, лишенных совести, куда выгоднее просто захватить власть, поставив самих себя на место закона. Для того, чтобы защищать закон бескорыстно, необходимо по крайней мере желание его защищать, то есть (опять же) обостренное моральное чувство. И так далее — как ни пытайся избавиться от самого понятия этики, в конце концов она все равно оказывается необходимой, если мы только не хотим, чтобы все развалилось.

И все-таки претензии в адрес моральных чувств обоснованы. Действительно, имеется сколько угодно примеров подавления личности, беспричинной злобы, жестокости и т. п., связанных с "чувством справедливости". Но все эти претензии обращены именно к чувству, а чувство может и обмануть. К сожалению, интуитивное владение этическими правилами не спасает от искажения формулировок этих самых правил.

Это искажение формулировок может идти только в одном направлении. Поскольку справедливость симметрична, и любой человек это чувствует, этические формулы не могут «перекоситься» в сознании (стать несимметричными) без того, чтобы человек этого не заметил. Невозможно незаметно для себя отказаться от самого понятия справедливости. Разумеется, его можно сознательно отвергнуть или проигнорировать, но это нужно сделать сознательно.

Всем нам кажется, что перекос этических формул — это единственная опасность, подстерегающая человека в сфере морали. Конечно, соблазн чуть-чуть (или даже сильно) подправить весы справедливости в нужную сторону всегда есть. Эгоизм, жадность, лень и прочие общеизвестные пороки этому способствуют. Но тогда у человека имеется только один выбор — или быть сознательным эгоистом, отвергающим все моральные ценности как таковые, или непрерывно тратить усилия для убеждения самого себя в том, что его эгоизм или жадность обусловлены высшими соображениями или хотя бы имеют какое-то оправдание. И то, и другое довольно сложно. Мало кто решается стать "честным мерзавцем". Большинство предпочитает убаюкивать себя самообманом, проявляя иногда при этом чудеса изобретательности. Но, как бы ни было малопривлекательным подобное занятие, это все-таки еще не самое худшее. Этические формулы уязвимы не извне, а изнутри.

Полюдье

Это значит, что, оставаясь симметричными (то есть с виду "справедливыми"), формулы могут исказиться. Это искажение кажется на первый взгляд вполне безобидным. На словах оно выглядит так: из формулировки этического правила (например, "не относитсь к другим так, как они не относятся к тебе", убирается пара «лишних» слов. Остается: "не делай того, что другие не делают". Эта фраза кажется очень похожей на предыдущую. Более того, она не противоречит предыдущей. Она просто немножко шире по смыслу.

На самом деле разница огромна. Человек, честно живущий по канонам второй этической системы, может вызывать уважение. Но человек, вообще не делающий ничего такого, чего не делают другие (не по отношению к ним, а вообще!), просто трус, или, в лучшем случае, ретроград. Ничего «морального» в таком поведении нет. Если же такой человек еще и насаждает подобные воззрения, он становится просто опасен.

Картина становится еще более ясной, если мы перейдем от слов к формулам. Приведенный пример в таком случае выглядел бы как замена формулы ^f(I, O) = ^f(O, I) на формулу ^f(I) = ^f(O). Первая формула читается как "Я не должен относиться к другим так, как они не относятся ко мне". Вторая — "Я не должен делать того, чего другие не делают".

Замена двузначной функции на однозначную возможна для всех этических правил. При этом они (не теряя симметрии) превращаются во что-то другое, иногда очень далекое от идеалов справедливости. Самое же плохое то, что изменившиеся формулы по-прежнему кажутся выражением этических систем, поскольку они симметричны.

Нормы поведения, соответствующие этим усеченным формулам, в дальнейшем будем называть полюдьем.

Это старое русское слово первоначально означало дань, собираемую со всех. Если этичное поведение иногда называют долгом, то полюдье относится к этике как дань к долгу.

Отношение полюдья к этическим системам

Первая этическая система f(I, O) = f(O, I) ("Поступай с другими так, как они поступают с тобой"), искажаясь, приводит к формуле f(I) = f(O) ("Делай то же, что и все"). Впрочем, это не сильно расходится с самой порождающей этической системой, требующей почти того же самого.

Пример со второй этической системой мы уже рассмотрели. Заметим только, что различие здесь становится более значимым.

Третья этическая система f(O, I) = f(I, O) ("Другие должны относиться ко мне так, как я отношусь к другим") дает правило f(O) = f(I) ("Все должны делать то, что делаю я"). Это уже совсем небезобидный вывод, весьма далекий от либеральной морали, его породившей.

Наконец, четвертая этическая система ^f(O, I) = ^f(I, O) ("Другие не должны относиться ко мне так, как я не отношусь к другим") дает формулу ^f(O) = ^f(I) ("Никто не должен делать того, чего не делаю я").

Эти четыре идеи заражают сознание, подменяя собой понятия о справедливости и чести.

Достаточно очевидно, что в любом обществе имеются все четыре разновидности полюдья, но преобладает, как правило, та, которая является вырождением соответствующей этической системы.

В случае двух первых этических систем его влияние очевидно и не требует особых комментариев. Но уже по отношению к третьей этической системе полюдье становится чем-то очень непохожим на саму этику, вступая с ней в очень сложные отношения.

Напомним, что либеральная цивилизация основана на принципах невмешательства и свободы рук: f(O, I) = f(I, O) (нельзя мешать другим делать то, что ты делаешь сам по отношению к ним). Это кажется на первый взгляд очень достойной и гуманной позицией. Но третья этическая система вырождается в полюдье, действующее по принципу f(O) = f(I), то есть "Пусть все делают то же самое, что и я", "Пусть все живут так, как живу я", короче — "пусть все и везде будет как у меня".

Поведение, ориентированное на этот стандарт, широко распространено на Западе. Нет нужды говорить, что такая идея кажется весьма далекой от идеалов терпимости и гуманизма. Но либеральная мораль эту идею и не утверждает. Это ее тень, полюдье, порожденное ею и одновременно конфликтующее с ней.

Нет ничего удивительного, что один и тот же человек исповедует идеалы свободной конкуренции (требующей разнообразия), и одновременно считает себя, свои занятия, интересы и образ жизни идеалом, и возмущается тем, что другие живут не так, как он. Более того, такие люди вполне готовы навязать себя, свои мнения, свои привычки всем окружающим и с удовольствием это делают.

Именно полюдье Третьей этической системы сыграло роль морального обоснования западной экспансии. Оно вызвало к жизни агрессивность западной цивилизации по отношению к миру в целом. Либеральный Запад непрерывно и последовательно навязывает всему миру свой образ жизни, свои привычки, свои ценности (выдаваемые за "общечеловеческие"), свои гамбургеры и кока-колу, наконец. И большинство западных людей это одобряют. Им кажется, что они при этом поступают хорошо и правильно.

Классическим примером сочетания крайнего либерализма и крайней навязчивости является Америка. Одна из самых либеральных культур одновременно является самой агрессивной и нетерпимой (как внутри общества, так и вовне). Известные и неприятные свойства этой культуры — такие, как наглость, напор, безудержная реклама и самореклама, вообще манера навязывать себя всем остальным — все это совмещается с искренней верой в либеральные ценности и следованием им.

Все это можно было бы списать на «европоцентризм» или "западный шовинизм". Но шовинизм — явление временное, возникающее как реакция на национальные и социальные проблемы. Здесь же мы имеем дело с фундаментальным свойством данной цивилизации, с постоянно действующим фактором, принимающим разные формы, но неизменным по сути.

Это не значит, что этика и полюдье друг другу не мешают. Даже в первых двух цивилизационных блоках (на Юге и на Востоке) имеют место ситуации, когда этика и полюдье конфликтуют. Сила цивилизации проявляется во всемерном ограничении полюдья, пресечении соответствующего поведения. Нужно, однако, отметить, что систематические отступления от этических принципов приводят к росту полюдья. Нереализованное желание справедливости ищет выхода, и находит его в извращенной форме. Это напоминает фрейдовскую сублимацию наоборот: как неудовлетворенные "низшие желания", подавляемые контролем сознания (то есть прежде всего этикой), выходят на свет в искаженном, причудливом (а иногда и облагороженном) виде, так и неудовлетворенные "высшие желания", не найдя реализации, как бы продавливаются в глубину сознания и начинают подпитывать низменные страсти.

Подавлять этические инстинкты человека не менее (а то и более) опасно, нежели его сексуальность. Фрейд ошибался, приписывая морали и нравственности чисто «контрольную» функцию, и представляя себе этику в виде какого-то фильтра, или, точнее, стены, о которую разбиваются волны либидо. Стремление к добру и справедливости, желание жить правильно — это сильнейшие желания человека, не менее сильные, чем либидо. Если они систематически не удовлетворяется, то они принимают извращенные формы.

Полюдье и массовое поведение

Одним из бросающихся в глаза различий между этическим поведением и полюдьем состоит в том, что этика обладает гораздо меньшей мобилизующей силой, поскольку обращена к индивиду и его отношениям с его обществом. Напротив, полюдье — отличное средство для разжигания "массовых чувств". Можно сказать, не особенно преувеличивая, что моральное поведение человек демонстрирует наедине с ситуацией, а полюдье охватывает толпы.

Полюдью можно противопоставить только этику, причем именно ту, которая является образующей для данного типа полюдья. Соотношение сил между этической системой и полюдьем можно изобразить примерно так:

Из всего сказанного, однако, не следует делать вывод, что полюдье всегда и во всех случаях является только отрицательным явлением. В некоторых особых случаях вызываемые им чувства и мотивации вполне уместны. Как правило, это ситуации, требующие быстрой и массовой мобилизации — например, война. Полюдье способно временно объединить людей, противопоставив их общему врагу. Но полюдье способно и расколоть общество, особенно в периоды значительных социальных изменений.

ДОПОЛНЕНИЕ. БАЗОВЫЕ ЭМОЦИИ

ТРИ СВОЙСТВА СОЗНАНИЯ

Предварительные замечания

Несмотря на то, что теория поведения может быть изложена без каких-либо отсылок к мотивам действий, что позволяет не обсуждать психологическую проблематику, мы сочли возможным высказать некоторые соображения по этому поводу, а также затронуть ряд других вопросов, представляющих, как нам кажется, самостоятельный интерес. Все это, однако, не является необходимой частью содержания книги.

Индивид: субстанциональное определение

До сих пор мы рассматривали индивидов только с одной точки зрения: как участников общественных отношений. При этом мы не вдавались в рассмотрение одного существенного вопроса: что, собственно, позволяет индивидам жить в обществе? Иными словами — какими свойствами должен обладать индивид для того, чтобы быть способным к участию в общественных отношениях?

Для этого необходимо выполнение трех взаимосвязанных условий. Возможными участниками общественных отношений могут быть любые существа, способные воспринимать окружающий мир и воздействовать на него, осознающие свои действия, и наделенные разумом.

Восприятие и действие: "бессознательное"

Известно, что все живые существа имеют какие-то органы чувств (то есть способны воспринимать окружающий мир) и органы действий (способны воздействовать на него). Столь же очевидно, что их восприятия и их действия связаны между собой: отсутствие всякой связи между тем, что живое существо воспринимает, и тем, что оно делает, немедленно привело бы к его гибели.

Как правило, у каждого живого существа имеется система односторонних связей органов восприятия с органами действия, называемая "системой рефлексов", «реакциями», или как-то иначе. При этом живое существо вначале нечто воспринимает, потом действует определенным образом в зависимости от результатов восприятия. Так, после повышения температуры воздуха на дереве набухают почки; в ответ на запах еды у собаки выделяется слюна; и т. п.

Однако эта система связей не может называться сознанием. Скорее, это можно было бы назвать "бессознательным".[44]

Сознание

Сознание — это способность иметь представления о своем будущем, особенно о возможных последствиях своих действий. Подсолнух, поворачивающийся к свету, делает это бессознательно. Человек бессознательно отдергивает руку от горячего. Но, например, заяц, удирающий от лисы, мечется, ища кратчайший путь бегства, — то есть пытается выбрать из нескольких вариантов своего будущего поведения наилучший.

Следует иметь в виду, что сознание направлено не на всякое «будущее», а именно на свое будущее, точнее говоря — на свое будущее поведение.

Почему общественные отношения возможны только среди существ, обладающих сознанием? — Именно потому, что общество — это система отношений, а понятие «отношения» предполагает готовность к некоторому поведению в будущем. Живые существа, не обладающие сознанием, могут воздействовать друг на друга, или взаимодействать друг с другом; иногда кажется, что они препятствуют или содействуют друг другу — как, например, большое дерево, заслоняя собой свет, «мешает» расти другим деревьям, или как кишечные бактерии «способствуют» перевариванию пищи. Но подобное взаимодействие не является отношением. Дерево, заслоняющее свет, не пытается противодействовать росту побегов. Оно точно так же отбрасывало бы тень на землю, даже если бы на ней ничего не росло. Кишечные бактерии вырабатвали бы те или иные вещества вне зависимости от того, нужно это для переваривания пищи или нет. Такого рода существа действуют как автоматы, влияя друг на друга, но никак друг к другу не относясь.

Напротив, существа, воспринимающие свои действия, могут находиться в тех или иных отношениях между собой. Они способны к ожиданию чего-то в будущем — а, значит, и к тому, чтобы действовать, ожидая реакцию на свои действия. Между ними возможны отношения сотрудничества или соперничества, что приводит к появлению образований, обладающих некоторыми свойствами общества.

Разум

Разум мы рассматривали прежде всего как способность устанавливать те или иные отношения с другими людьми по своей собственной воле. В данном случае слова «разум» и "свобода воли" являются синонимами.

Проявления бессознательного в сознании: базовые эмоции

Бессознательное (то есть система связей между восприятием и действием), сознание и разум каким-то образом взаимодействуют друг с другом. Особый интерес при этом представляет взаимодействие бессознательного с сознанием.

Для того, чтобы успешно функционировать, сознание должно иметь возможность воспринимать бессознательное.[45] Бессознательное — как система автоматических реакций — пытается ответить на каждый акт восприятия каким-то действием. Сознание способно вмешиваться в этот процесс, приостанавливая некоторые автоматические реакции бессознательного: иначе оно не было бы способно к выбору вариантов поведения. Кроме того, оно способно «провоцировать» бессознательное, манипулируя системой восприятия (например, вызывая в памяти яркие воспоминания или создавая воображаемые картины).

В тех случаях, когда сознание активно, оно подавляет все бессознательные реакции, не позволяя индивиду действовать автоматически. В этом случае задержанные действия проявляются в сознании как импульсы к совершению действия, то есть как чувства и эмоции.[46]

В дальнейшем мы будем говорить только о тех эмоциях, которые связаны с основной категорией социальной жизни — а именно, с тем, что мы называем "своё".

Четыре базовые эмоции

Все значения слова «свое» были уже рассмотрены нами выше. Поэтому, не уточняя, что именно является «своим», мы будем рассматривать все возможные действия субъекта по отношению к нему. Для этого надо ответить на вопрос, что вообще можно сделать с тем, что мы называем «своим», или что с ним может произойти?

Существует три основные формы действий, которые возможно совершить по отношению к «своему». Их можно выразить словами сохранить, отнять и вернуть. Каждому из этих действий соответствует импульс, побуждающий его совершить, то есть некая эмоция. Кроме того, одной из возможных форм поведения является отказ совершать какие-либо действия, подпадающие под эти три категории, и этому отказу тоже соответствует определенный эмоциональный импульс.

Все базовые эмоции являются отрицательными: испытывать их неприятно. Это связано с тем, что они являются импульсами к совершению действия, причем совершение мотивированных ими действий (и получение результата) их прекращает. Если бы они были приятными переживаниями, человек не стремился бы избавиться от них, и задерживал бы действие, вместо того, чтобы его совершать.

Желание сохранить своё: страх

Сохранение — это поведение, направленное на то, чтобы своё осталось своим, то есть не было бы повреждено, уничтожено, или присвоено другими. Группа эмоциональных импульсов, побуждающих к подобному поведению, называется страхом. Таким образом, страх — это всегда страх перед потерей (жизни, имущества, свободы, чего угодно).

Страх всегда направлен на некоторое возможное будущее, на то, что может произойти: невозможно бояться того, что уже произошло или происходит сейчас.[47] Таким образом, будущее является универсальным объектом страха.

В социальной жизни страх всегда связан с возможными действиями — своими или чужими. Строго говоря, боятся не кого-то, а чего-то. В частности, можно бояться собственных будущих действий (например, рискованного прыжка через пропасть, или предстоящей тяжелой работы[48]).

Страх является простейшей базовой эмоцией. Для того, чтобы испытать страх, достаточно просто понимать разницу между ситуацией обладания своим и ситуацией лишения этого. При этом совершенно не предполагается какое-либо представление о «не-своём», «чужом». Для страха безразлично, будет ли «своё» просто уничтожено, или присвоено другим: главное здесь — это чувство возможного лишения.

Желание присвоить чужое: зависть

Присвоение — это поведение, направленное на то, чтобы нечто чужое (или ничьё) стало своим. Группа эмоциональных импульсов, побуждающих к подобному поведению, часто называется просто «желанием». Мы используем термин зависть, понимая его в самом широком смысле слова — как всякое желание обладать чем-то, сделать его своим (собственностью, правом, положением, чем угодно).

Зависть всегда направлена на нечто, существующее сейчас, то есть на настоящее. Разумеется, возможно испытать зависть к чему-то, имевшему место в прошлом или возможному в будущем, но для этого требуется вообразить это существующим сейчас — или вообразить себя существующим тогда. Обобщая, можно сказать, что настоящее является универсальным объектом зависти.

Зависть связана не с действиями, а с отношениями. Зависть — это всегда зависть к чему-то, причем не к действиям, а именно к отношениям (как правило, к отношениям обладания или участия).

Зависть является более сложной эмоцией, нежели страх, поскольку предполагает не только различение ситуаций обладания и лишения, но и представления о том, что обладать чем-то могут и другие (или никто), то есть представления о «чужом» (или "ничьём").

Желание вернуть своё: ненависть

Желание вернуть своё принципиально отличается от желания присвоить чужое. Оно возникает в ситуации, когда своё продолжает признаваться субъектом именно своим, а тот факт, что им обладает кто-то другой, воспринимается как помеха. С этой точки зрения объект ненависти не обладает тем, что субъект считает своим, а просто мешает субъекту обладать тем, что ему принадлежит.[49] Поэтому единственным способом вернуть себе возможность обладания своим является не "обратное присвоение" (своё не признается чужим), а уничтожение помехи, препятствующей должному отношению к своему (например, ненавидимого человека[50]). Ненависть предполагает, что "правильное положение вещей" восстановится само, как только будет убрана помеха.

Ненависть всегда направлена на прошлое. Невозможно ненавидеть кого-то или что-то за то, чего ещё не произошло. С этой точки зрения прошлое в целом является универсальным объектом ненависти.

Ненависть является личным чувством: ненавидят не что-то, а кого-то. Ненависть — это ненависть к участникам отношений.

Ненависть явлется наиболее сложной из всех базовых эмоций, поскольку предполагает понимание разницы между отношениями и их реализацией, а также зависимость отношений от действий их участников.

Безразличие к своему: скука и отчаяние

Особой формой поведения следует признать безразличие по отношению к своему. Отказ от усилий по удержанию, присвоению или возвращению своего также мотивирован эмоциональным импульсом. Соответствующую базовую эмоцию можно называть по-разному. Наиболее характерные ее формы — это скука и отчаяние.

Следует отличать безразличие от невнимания. Невнимание к чему-то может быть случайным. Безразличие — это сознательный отказ уделять внимание данному объекту. В таких случаях человек обычно говорит, что "это его не интересует". В той ситуации, когда он по какой-то причине все же вынужден направлять внимание на то, что не вызывает у него страха, зависти или ненависти, он чувствует "отсутствие интереса", то есть «скуку», "желание отвлечься".

Крайним случаем "желания отвлечься" является отчаяние. Это ситуация, когда необходимость направлять внимание на что бы то ни было настолько неприятна, что единственным выходом начинает казаться прекращение деятельности сознания, то есть его разрушение, смерть, или трансформация самой его структуры. В этом смысле отчаяние не обязательно парализует всякую деятельность человека: в некоторых случаях оно является импульсом к совершению действий, которые не способны мотивировать ни одна из перечисленных выше базовых эмоций.

Базовые эмоции и этические системы: мотивационные соответствия

Ранее мы уже упоминали о том, что существуют мотивационные соответствия между этическими системами и базовыми эмоциональными импульсами.

Имеется в виду следующее. Само по себе знание о том, как нужно себя вести, вовсе не приводит к правильному поведению. Желание быть этичным невыводимо из этики. Это значит, что существуют особые этические мотивации, которые побуждают человека вести себя "правильно".

Разумеется, этические мотивации ни в коей мере не сводимы к самим базовым эмоциям. Напротив, этические мотивации являются их отрицанием, то есть вызваны желанием избавиться от переживания базовых эмоций. Напомним, что все они являются отрицательными, а их переживание неприятно. Этичное поведение с этой точки зрения вызвано желанием избежать этих переживаний — то есть оно является своеобразной профилактикой. Это эмоции по поводу эмоций, "эмоции второго порядка".

Вообще говоря, отношение к неприятным переживанием может быть двояким: им можно поддаться (и тогда они исчерпают себя в действиях), или можно попытаться не допустить их появления. Этические мотивации относятся именно ко второй категории.

Разумеется, отдельный человек, ведущий себя сообразно этическим нормам, тем самым еще не застрахован от неприятных переживаний. Но если этим нормам следуют все, или хотя бы значительная часть людей в обществе, уровень проявлений базовых эмоций заметно снижается.

Первая этическая система направлена на преодоление скуки и отчаяния, то есть разных форм нежелания жить и действовать. Она делает это простейшим способом: советует чем-нибудь заняться, и лучше тем же самым, чем занимаются все. Люди, следующие нормам Первой этической системы, все время нуждаются в том, чтобы их как-то занимали общими делами. Именно этим объясняется их "коллективизм".

В рамках данной этической системы любые эмоции кажутся чем-то привлекательным, поскольку они отвлекают на себя внимание. Это относится и к трем базовым эмоциям, то есть страху, зависти и ненависти: они хороши уже тем, что вызывают интерес[51] и желание жить, которые являются позитивным эмоциональным результатом следования Первой этической системе. Принято, чтобы те люди, которые считаются (разумеется, в рамках данной этической системы) "достойными людьми", демонстрировали повышенный интерес к жизни, энергию и витальную силу.

Как уже говорилось, Вторая этическая система связана с базовой эмоцией страха, а мотивационным импульсом является нежелание его испытывать. Сама традиционная формулировка Второй этической системы, то есть "золотое правило" — не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе — может быть заменена на такую: не делай другим того, чего ты сам боишься.

Это значит, что всеобщее следование нормам Второй этической системы позволяет каждому человеку существенно снизить уровень опасений по поводу своей жизни, своего положения, и т. д. и т. п.

Таким образом, Вторая этическая система — это своего рода "этика осторожности". Соответственно, позитивным эмоциональным результатом следования Второй этической системе является спокойствие."Достойные люди" в рамках Второй этической системы ведут себя, как правило, подчеркнуто невозмутимо.

Для Третьей этической системы базовой эмоцией, связанной с ней, является зависть (понимаемая широко, — как "желание получить"), а мотивационным импульсом — нежелание переживать эту эмоцию. Для этого общество должно способствовать тому, чтобы каждый человека имел возможность что-нибудь получить, а для этого — хотя бы не мешать его деятельности в этом направлении. Третья этическая система учит людей не мешать друг другу добиваться своего. Ее можно переформулировать так: "не мешай другим делать то, что ты хочешь делать сам".

Третья этическая система — это "этика достижения". Позитивным эмоциональным результатом следования ей является успех. В этом случае в обязанности "достойного человека" обычно входит демонстрация своей высокой самооценки, уверенности в себе и т. п.

Четвертая этическая система связана с ненавистью. Соответственно, мотивационный импульс для ее принятия есть нежелание испытывать ненависть к кому-либо. Поскольку всякий человек, потерпевший ущерб в результате чьих-то злонамеренных действий, обречен испытывать ненависть к тому, кто их совершил, то единственный способ избежать этого — не становиться жертвой. В рамках Четвертой этической системы человек обязан защищать себя от тех действий, которые он ненавидит Соответствующее этическое правило звучит так: "Никому не позволяй делать с собой то, что ты ненавидишь". Как уже говорилось выше, основным грехом в данной этической системе считается нежелание связываться со злом, готовность смириться с ним, и тем более потворствование ему. Четвертая этическая система — это "этика предвидения и сопротивления".

ЧАСТЬ V. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ БЛОКИ

Социальные образования во властной и культурной сферах

Помимо реальных объединений людей (то есть коллективов), объединенных общим делом, и общностей, косвенным образом объединенных отношенями к собственности,[52] следует выделить еще два типа социальных образований.

Во-первых, это структуры, образованные властными отношениями. Это разного рода организации, самым известным примером каковых являются государства. Но, вообще говоря, к ним относятся все управляемые объединения людей, в которых имеют место отношения руководства и подчинения.

Во-вторых, это образования, объединяющие людей общей культурной сферой. Самым известным примером таковых являются культуры, но сюда же относятся и локальные образования, именуемые «субкультурами» или как-то еще.

Иерархия социальных объектов

Каждое социальное образование может охватывать какое-то количество людей (большее или меньшее). Самыми «узкими» являются образования, функционирующие в сфере коммунальных отношений, то есть коллективы. Коллектив не тождественен "контактной группе", но тяготеет к ней. Идеальный коллектив — это небольшая контактная группа, в которой каждый знает, что ему делать.

Более «широкими» являются общности, образованные отношениями собственности. Общность может состоять из людей, не имеющих никаких общих дел и даже не общающихся между собой (если, конечно, отношения собственности не меняются): чтобы входить в общность, вполне достаточно учитывать чужие права и интересы, и пользоваться таким же признанием своих прав со стороны других членов общности.

Властные отношения способны объединить еще большее количество людей. Так, государство (через свои органы управления) может координировать деятельность миллионов людей. Это связано со спецификой отношения P S. Власть есть обладание тем, частью чего является сам управляющий. Но из этого не следует, что «управляемое» непременно должно быть единым коллективом. Один и тот же человек может быть членом нескольких коллективов — и, тем более, один и тот же начальник может управлять несколькими коллективами подчиненных. Например, государственная власть участвует в деятельности различных объединений людей (или вмешивается в нее) "по определению".

Наконец, культуры (разумеется, не все) могут охватывать сколь угодно большое количество людей. Сам принцип отношений в этой сфере (признание права не совершать опредленные действия и поиск заменителей) настолько широк, что позволяет включить в одну культурную сферу всех, или почти всех людей.

Цивилизационные блоки

Различия в этических системах вносят дополнительные различия в человеческое общество. Как уже было сказано, этические системы являются основой существования цивилизационных блоков. Все четыре цивилизационных блока в совокупности составляют человеческую цивилизацию, — которая, впрочем, не тождественна «человечеству» в целом (поскольку не все человечество "цивилизовано").

Цивилизационные блоки состоят из коллективов, общностей, государств, культур, образующих единое целое. Удобно считать, что ядро каждого цивилизационного блока составляют государства, а также и иные организации, имеющие отношения к властной сфере. В некоторых случаях, однако, цивилизационные блоки взаимодействуют более сложным образом — например, в каком-то «пограничном» обществе одни отношения основаны на одной этической системе, а другие — на другой (особенно это касается сферы культуры). Последней границей каждого блока, однако, является сфера коммунальных отношений: по ней можно судить о том, к какому цивилизационному блоку "на самом деле" принадлежит данное общество.

В каждом цивилизационном блоке функционирует считается одна, и только одна, этическая система. Разумеется, среди жителей государств, составляющих основу каждого блока, имеются люди, придерживающиеся другой этической системы, или не принимающие вообще никакой. Главным является то, что данная этическая система является общепринятой, и все отношения между людьми, особенно официальные, устанавливаются и регулируются, исходя из нее.

Границы между блоками являются достаточно произвольными. В силу различных исторических случайностей за цивилизационными блоками закрепились «географические» названия: Юг, Восток, Запад, Север. Мы будем пользоваться этими названиями, не придавая им, однако, какого-либо значения: это просто условность, не имеющая отношения к реальному положению дел. Так, «западной» сейчас называют любую страну с определенным типом общественных отношений (в том числе Австралию или Южно-Африканскую Республику).

Кроме четырех цивилизационных блоков, существуют объединения людей, чье поведение основано на «внеморальных» принципах, и даже на принципах, противоположных этическим. Последние являются силой, противостоящей человеческой цивилизации в целом, а первые — неким промежуточным звеном между цивилизацией и ее противоположностью.

Нормы поведения в рамках этических систем

Рассмотренные выше общие нормы поведения, относящиеся к четырем сферам деятельности, являются универсальными. Однако, в каждом цивилизационном блоке существует своя специфика поведения, зависящая от принятой этической системы и соответствующего ей типа полюдья.

Нормы поведения в рамках Первой этической системы

Этическая система: f(I, O) = f(O, I)

Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

Относись к другим людям так же, как они относятся к тебе.

Полюдье: f(I) = f(O)

Будь как все.

Как все, так и я.

Поведение в рамках Первой этической системы, в общем, подчиняется принципу "Будь как все". То есть, если другие что-то делают тебе, ты должен поступать с ними так же. В дурном варианте человек вообще во всех случаях будет делать то же самое, что и все остальные (в данный момент.) Надо выть вместе со стаей. Если тебя кусают, ты должен укусить в ответ. Если тебя хвалят, ты должен ответить тем же (хочется тебе этого или нет). Если с тобой говорят, поддерживай разговор. Если все идут куда-то, иди вместе со всеми. И так далее, и так во всем.

Главной добродетелью в рамках данной этической системы является честное подражание. Возникает, правда, вопрос, откуда берутся образцы для такого подражания. Ответ ясен: из властной сферы. Некто берет на себя право инициативы — делает что-то первым, никому не подражая, а все остальные делают то же самое следом за ним. Тот, кто может так себя вести, является лидером, вождем, главарем данного сообщества людей. Управляет такой лидер не столько приказами, сколько личным примером. Если он бежит куда-то, все бегут за ним. Куда он свернет, туда и все остальные. Что он делает, то же пытаются делать и другие, и так далее. В рамках Первой этической системы приказы воспринимаются плохо, а лидер, который дает много указаний, быстро теряет авторитет, поскольку он сам не делает того, к чему принуждает других. Власть в рамках Первой этической системы всегда устроена просто.

Такое поведение возникает, скажем, в подростковых кампаниях. Стайка ребят, вьющихся вокруг заводилы, следуют именно таким моделям поведения. То же самое можно видеть в среде некоторых примитивных народов.

Не следует, однако, считать подобное поведенеие конформистским. Человек, следующий Первой этической системе, подражает другим потому, что считает подобное поведение моральным долгом. Его можно не принуждать к этому — он это делает сам, своими силами и по своей воле.

Возьмем, к примеру, такую вещь, как "национальная солидарность" у каких-нибудь горских народностей. Каждый из них по отдельности достаточно слаб и труслив. Но если их много, их поведение меняется. Они становятся беспредельно наглыми, а страх куда-то отступает. Если их надо запугать, их придется запугивать сразу всех вместе. Это тяжело, поскольку каждый из них следит за реакцией других и никогда не покажет первым, что он испугался. По идее, первым должен продемонстрировать новое поведение лидер группы: если удается повлиять на него, это автоматически влияет на всех, они теряют уверенность в себе и начинают нервничать, а то и откровенно трусить. Другое дело, что лидер старается держаться до последнего, поскольку такие эпизоды подрывают его авторитет, то есть право принимать самостоятельные решения и быть образцом для подражания.

Чем все это объясняется? Подражание друг другу (в том числе, разумеется, и поддержка друг друга в разных жизненных ситуациях) воспринимаются как нечто в высшей степени похвальное, а нежелание быть вместе со всеми — как предательство. Не стоит, однако, усматривать в этом какую-то твердость характера, несгибаемую волю и иные "свойства национального духа". Эти ошибки широко распространены среди тех, кто сталкивался с подобным поведением, но все-таки это ошибки. Например, такие люди очень часто кажутся честными, верными своему слову. Это действительно так: они честны и верны слову, но вполне могут нарушить любые клятвы и даже не вспоминать о них, если только они это сделают коллективно, все вместе. Они стыдятся только друг друга, больше никого, индивидуальной совести у них нет, и если они все вместе (всем коллективом) решат кого-то предать, чего-то не сделать и вообще совершить любую подлость, они это сделают, и никакие угрызения совести их не будут беспокоить.

Народы, имеющие в качестве основы поведения Первую этическую систему, как правило, живут, разбитые на небольшие группы или кланы, каждый со своими, отличающимися от соседей, обычаями, преданиями, а главное — авторитетами. Размер клана определяется возможностью непосредственного знакомства и контакта каждого человека с группой лидеров клана (а по возможности и со всеми остальными людьми клана), поскольку нужно все время иметь перед глазами образец для подражания. По этой причине такие народы никогда не бывают большими, поскольку они все время делятся на мелкие группы, относящиеся обычно друг к другу безразлично или (чаще) враждебно.

Разумеется, сознание представителей народа, принадлежащего цивилизационному блоку Первой этической системы, воспринимает в каком-то виде все основные ценности — разумеется, воспринимает по-своему, в своей интерпретации. Это значит, что у таких людей есть стыд, совесть, представления о добре и зле, чувство справедливости, желание превосходства над другими людьми и какие-то мечты о свободе. Остается разобрать все это по существу.

Начнем с представлений о справедливости. Первое этическое правило гласит: относись к другим так же, как они — к тебе. Из этого вытекает ряд необходимых следствий. Например: веди себя во всем так же, как остальные. Такого рода общества не поощряют оригинальности ни в чем, особенно во внешних проявлениях: необходимо даже выглядеть одинаково. Например, такого рода люди очень часто одинаково одеваются — как будто существует некая униформа или неписаная мода. Достаточно вспомнить внешний вид тех же самых горцев, чтобы убедиться в этом. Другое дело, что в современных условиях полная униформа настораживает, и ее приходится избегать по прагматическим соображениям. На худой конец, должна быть какая-нибудь деталь одежды (скажем, кепка или шляпа), играющая роль стандарта.[53]

Еще один вывод из первого этического правила: поступай с другими так, как они поступают с тобой. Это относится и к друзьям, и к врагам (из своих). Понятно, что первое порождает своеобразный культ приятельства (сводящийся обычно к демонстрации щедрости), второе — к идеям мести, нередко доходящей до мести кровной.

Польза (и добро) как ценности в рамках Первой этической системы понимаются в самом приямом смысле. "Сделать добро" (себе или другому) — значит принести пользу, материальную или какую-то другую. Если совместить представление о добре и принцип: "делай другим то же, что они тебе", получим понятие о добре, как оно функционирует в рамках Первой этической: делай другим больше, чем они сделали тебе. Например, если тебя пригласили в гости и хорошо приняли, ты сам должен пригласить этих людей к себе и принять еще лучше: это и будет значить, что ты хороший (добрый) человек. И так во всем. Это приводит к своеобразному соревнованию за право называться "самым лучшим".

Здесь важно понять, что это самое «больше» является чем-то чисто количественным, а потому не противоречит понятию "то же самое", поскольку оно — качественное. Разумеется, в рамках понятия о справедливости лучше всего воздавать абсолютно тем же самым, но (как мы уже это обсуждали) чаще всего существует набор представлений о взаимной компенсации тех или иных действий. Так что совсем не обязательно в ответ на какую-то услугу оказывать ту же самую в большем объеме (это зачастую бывает просто бессмысленно и ненужно), но ее можно чем-нибудь заменить.

Интересно, что тот же самый механизм работает и в тех случаях, когда речь идет о воздаянии за зло (понимаемое как вред). Справедливым кажется воздаяние за зло равным количеством зла, а понятие добра требует нанесения даже большего ущерба противнику. (Например, в отместку за кражу хочется убить, за убийство — истребить всю семью и т. п.) Заметим, что ничего «эгоистического» в таких желаниях нет. Это именно следствие представлений о добре и справедливости, не более того. Очень часто месть превращается в опасное и дорогостоящее занятие, требующее огромных затрат сил и времени. В фольклоре народов, живущих по Первой этической системе, всегда имеются истории о великих мстителях, потративших на это занятие всю жизнь и жестоко страдавших при этом.

Теперь о понятии превосходства. Человек, каким-либо образом его заслуживший (то есть имеющий власть или авторитет), может позволить себе инициативу, то есть имеет возможность задавать другим нормы поведения — в тех случаях, когда их еще нет. Допустим, происходит что-то новое, как на это реагировать — непонятно, и все ждут, что другой отреагирует раньше: тогда можно просто подражать его реакции. Лидер имеет право первым отреагировать на сложившуюся ситуацию. Когда никто не знает, куда идти, именно он первым поворачивает направо или налево, а остальные бегут за ним. Но в случае неудачного выбора в нем обвиняют именно того, кто его сделал первым, а не себя. В этом смысле моральная ответственность лидера за поведение группы очень велика. Сами же члены коллектива не чувствуют почти никакой моральной ответственности за то, что они делают, — пока они это делают в рамках привычного подражания друг другу (и в конечном итоге лидеру группы).

Из этого прямо следует, что представители таких народов (в каком-то смысле) безынициативны и не способны создавать ничего нового. Всякое принципиальное новшество может исходить (с их точки зрения) только от "уважаемых людей", а "уважаемые люди", имеющие право на инициативу, думают в основном о том, как бы не уронить свое положение, не потерять лицо, не ошибиться, не вызвать сомнений в своих правах — короче, они совершенно не заинтересованы в поведенческих новшествах. Если оставить такое общество в покое, оно будет существовать сколь угодно долго, совершенно не изменяясь, и даже болезненно реагируя на любые попытки что-то поменять, откуда бы они ни исходили — извне или изнутри.[54]

Такого рода неприятие чужого не всегда выглядит просто как упрямство. Как правило, общества, основанные на Первой этической системе, агрессивны, и эта агрессивность не случайна: она является следствием самой же Первой этической системы. Дело в том, что поведение (в отличии от мышления) не различает себя и других: человек может относиться к своим и к чужим совершенно по-разному (и, как правило, так и делает), но вести себя он будет по отношению к ним одинаково, если только не вспомнит, что перед ним чужие — то есть не подумает. Общество, основанное на Первой этической, в принципе не может быть терпимым ни в каком смысле — ни к своим, ни к чужим. Все, кто не подражают заданному поведению, плохи — вот его кредо. Это распространяется и на представителей других обществ. Какой-нибудь мелкий горский народец презирает земледельцев только за то, что они земледельцы и ведут другой образ жизни. Это презрение больше ничем не обоснованно: земледельцы могут иметь более высокий уровень жизни, быть более культурными, они даже, как правило, не причиняют никакого зла горцам (и даже наоборот, страдают от их набегов) — но они ведут себя не как горцы, и этим все сказано.

Именно среди народов, следующих Первой этической системе, возникает агрессивный национализм, то есть ненависть и отвращение к другим народам (даже тем, которые не сделали лично им ничего плохого). Они верят, что все, кто ведет себя иначе, чем они — дурные люди, заслуживающее презрения или ненависти. И это презрение или ненависть не остаются просто "чувствами про себя": такие народы считают себя вправе обходиться со всеми остальными как угодно, — если, конечно, на это хватает сил и позволяет обстановка.

Такое отношение к другим может показаться аморальным. На самом деле это следствие одного из видов морали. Разумеется, с позиций какой-нибудь другой этической системы подобный агрессивный национализм кажется дикостью и варварством. (Например, с позиции Второй этической системы можно, конечно, презирать других про себя, но нельзя же их грабить и убивать, пока они же не сделали тебе ничего плохого.)

С другой стороны, люди, ведущие себя в некоторых отношениях так же, как представители данного народа, могут вызвать у них нечто вроде уважения, даже если те люди причинили им зло. Сам факт подражания оценивается положительно и вызывает понимание. В этом плане поучительны истории войн, которые более развитые нации на протяжении веков вели с такими народами. Очень часто противник, демонстративно берущий на вооружение какие-то модели поведения, свойственные подобному народу, вызывал больше понимания, чем даже союзник, но действующий иначе. Не стоит, однако, обольщаться этим. Демонстративная симуляция некоторых элементов поведения, свойственных этим народам, нисколько не увеличивает взаимопонимание между ними и всеми остальными. Реальная разница в этических системах остается, и она все равно проявится в самый неожиданный и неподходящий момент.

Теперь поговорим о понятии свободы, как оно функционирует в рамках Первой этической системы. Если справедливость определяется через подражание друг другу, то свобода выглядит как право на произвол.

Это может быть выражено примерно в таких выражениях: "Делай то же, что и все — зато все остальное можно!" Это значит, что, пока ты исполняешь некоторый обязательный минимум (то есть подражаешь окружающим в некоторых важных для общества делах), ты волен делать все остальное как угодно и сколько угодно: общество этого не замечает.

Это не такая тривиальная мысль, как может показаться на первый взгляд. Существуют общества, в которых действует другое понимание этого вопроса: "Делай то, что разрешено, а все остальное делать нельзя". (Таковы, например, традиционные общества, живущие в рамках Второй этической системы.) Границы разрешенного могут быть куда шире — зато и ограда, отделяющая от запрещенного, прочнее.

Со стороны это общество кажется крайне жестким в одних отношениях и крайне свободным в других. Эта свобода выражается в виде разгула и произвола — везде, где это только можно устроить. Эта свобода включает в себя право на насилие и бесчинство, если только это насилие совершается всеми коллективно. В общем, это та самая свобода, которой могут похвалиться разбойничьи шайки: не столько «свобода», сколько «вольность». Интересно, что к области произвола относятся и взаимоотношения с властной сферой. Как уже говорилось, в обществах такого типа лидер не столько приказывает, сколько показывает личным примером, что именно нужно делать. Отчужденное «управление» с помощью приказов и распоряжений вызывает недоверие и нежелание подчиняться — так же, как и слишком значительные различия в поведении лидера и народа. В идеале этих различий вообще не должно быть. Лидер в среде подобного народа — воистину "первый среди равных". Ничего «демократического» в этом нет. Положение лидера в этом случае — это положение вожака в стае. Он имеет право задавать модели поведения, вести остальных за собой — но это только пока он постоянно демонстрирует, что является "самым-самым".

Со стороны (особенно с точки зрения представителей других цивилизационных блоков) такого рода отношения могут показаться действительно свободными. Периодически возникает увлечение образами "благородных разбойников", "вольных цыган", "маленьких, но гордых народов" и т. п. Причина тому — слабое знакомство с реальной жизнью такого рода коллективов и той жесткостью и нетерпимостью, которая существует внутри них.[55]

Общества, функционирующие в рамках Первой этической системы, можно назвать закрытыми. Они лишены механизмов саморазвития и исторической памяти. Это не значит, что они являются абсолютно неизменными. Общество может оставаться неизменным только в том случае, если оно активно сопротивляется всем изменениям, в том числе случайным и малозаметным, а для этого необходимо иметь историческую память и какой-то образ "идеального прошлого". Общества Первой этической системы могут меняться, но незаметно для себя. Такие перемены, кстати говоря, могут быть достаточно быстрыми. Но они всегда вынуждены, инерционны, — в лучшем случае они происходят как попытки приспособления к меняющейся среде. Другое дело, что именно приспосабливаться общества такого типа могут и умеют, причем даже лучше, чем другие.

В настоящее время общества, основанные на Первой этической системе, не играют сколько-нибудь заметной роли в мире. Первая этическая система остается уделом отставших в своем развитии народов, иногда — социально-этнических «низов» многонациональных обществ. Но это вовсе не означает, что "исторический проигрыш" Юга является окончательным.

Основные ценности в рамках Второй этической системы

Этическая система: ^f(I, O) = ^f(O, I)

Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Не поступай с другими так, как они не поступают с тобой.

Полюдье: ^f(I) = ^f(O).

Я не должен делать ничего такого, чего не делают другие.

Это этическое правило кажется мало отличающимся от предыдущего. Добавление в обе части формулы двух отрицаний вроде бы ничего не меняет. На самом деле разница есть, и немалая.

Именно это правило может быть сформулировано в виде "золотого правила морали": не делай другим того, чего не хочешь себе. Эту фразу, знакомую всем нам с раннего детства, сочинили на Востоке. Впрочем, в этой фразе есть одно слабое место: оно — в слове «хочешь». На самом деле имеется в виду, что нельзя делать с другими того, чего они с тобой не делают (хочешь ты этого или нет).

Вторая этическая система не требует прямо, чтобы человек был как все. Тем не менее она существенно ограничивает его оригинальность и инициативу, поскольку запрещает ему поступать иначе, чем другие. На первый взгляд может показаться, что в обоих случаях имеется в виду одно и то же. На самом деле активное требование делать то же, что и другие, является куда более жестким, чем пассивное требование не делать того, чего не делают другие, поскольку оставляет человеку возможность хотя бы не участвовать в том, что ему не нравится. Это не очень большая свобода, но это все-таки свобода.

Итак, система пассивного подражания (как еще можно было бы назвать вторую этическую систему) принципиально консервативна. Она может эволюционировать только в сторону сужения сферы допустимого поведения, отбора (из всего возможного спектра действий) наиболее приемлемых. Это значит, что культура такого общества является консервативной (то есть подавляющей свои возможности ради сохранения традиции). При этом традиционность такого общества только нарастает с течением времени, поскольку сфера допустимого поведения неуклонно сужается. Происходит это так. В начальный период существования такого рода общества можно делать многое или почти все. Некоторые люди, однако, отказываются участвовать в некоторых делах, которые им (по разным причинам) не нравятся. Такое поведение (в рамках Второй этической системы) вполне допустимо. С другой стороны, если их пример будет заразителен и достаточно много людей тоже перестанут совершать эти действия, это начинает давить на все общество в целом: согласно логике Второй этической системы, раз уж много людей не поступает каким-то образом, значит, в самих этих действиях есть что-то нехорошее и делать так не следует.

Итак, общества, основанные на Второй этической системе, не являются совершенно неизменными: если их предоставить самим себе, они медленно коллапсируют, схлопываются, ставя все более жесткие рамки человеческому поведению.

В учебниках по истории такие культуры называются "традиционными". При рассмотрении их истории очень важно не сделать одной типичной ошибки, а именно напрашивающегося предположения, что эти общества всегда были такими, какими мы их видим сейчас[56] — несвободными, замкнутыми, скованными репрессивной моралью и отягощенными множеством бессмысленных запретов и предписаний. На самом деле в период расцвета этих обществ в них имел место определенный прогресс. Особенно замечательными были те моменты в их истории, когда культура уже отфильтровала и отсекла наименее приемлемые виды поведения, но еще не сузила границы допустимого слишком сильно. Расцвет классической Индии или древней Персии приходился как раз на такие моменты.

Назвать эти общества закрытыми (как общества в рамках Первой этической системы) нельзя. Их, скорее, можно было бы определить как закрывающиеся или сжимающиеся. "Нельзя" становится со временем слишком много, и кончается это тем, что «нельзя» становится делать почти все. Таким образом, именно то, что в какой-то момент содействовало прогрессу общества (очищая его от некоторых форм поведения), в дальнейшем обрекает его на застой.

Общества, основанные на Второй этической системе, являются историческими. Происходящие события не являются просто актами приспособления к меняющейся среде — например, описанный выше "этический коллапс" происходит независимо от обстоятельств (хотя последние могут его ускорить или задержать). На Востоке существует и поддерживается память о прошлом, и возможно сравнение настоящего с ним.

Следует отметить, что консервативные настроения и даже идеализация прошлого, столь характерные для Востока, имеют совершенно иную мотивацию, нежели на Западе. Дело в том, что на Востоке они продиктованы воспоминаниями об утраченных возможностях: их общества более открыты в прошлом, нежели в настоящем, хотя и более хаотичны.[57]

В сжимающееся общество импульсы развития могут прийти только извне. Очень часто ценой за это оказывается разрушение сложившейся культуры и норм традиционной морали. Например, войны, неурожаи, какие-то несчастья, заставляющие людей думать прежде всего о выживании любой ценой, способствуют появлению и развитию новых моделей поведения. В дальнейшем это поведение проходит через фильтр этической системы, постепенно делаясь все более приемлемым и окультуренным. Примером могут послужить события, произошедшие на Востоке в XVII–XX веках в связи с агрессией европейцев. В некоторый момент истории все или почти все традиционные общества Востока были практически разрушены, или, во всяком случае, деморализованы. В наше время некоторые из этих обществ, преодолев этот кризис и усвоив (во время кризиса) некоторые новые модели поведения (частично пришедшие извне вместе с европейцами, частично же выработанные самими этими обществами), успешно встают на ноги и даже процветают (как, например, Япония или Корея). При этом они продолжают оставаться восточными обществами, со своей этической системой. На какое-то время они даже могут в чем-то обогнать или превзойти Европу или Америку, поскольку в период "золотого века" таких обществ (когда худшие варианты поведения уже отброшены, а схлопывание еще не зашло далеко) они могут быть очень эффективны. Однако этот расцвет со временем завершится так же, как и в прошлый раз — постепенным коллапсом, выход из которого может быть только кризисным.

Очевидно, что основной целью, признаваемой этими обществами, является стабильность. Прежде всего здесь имеется в виду стабильность сложившихся отношений между людьми, их ясность и определенность. Зачастую такие общества достигают в этом отношении поразительных успехов. Примером тому может послужить Китай, где в результате тысячелетнего развития была выработана очень сложная система взаимоотношений между родителями и детьми, начальством и подчиненными и т. д. и т. п. Все допустимые виды поведения были строго регламентированы, а недопустимые быстро пресекались. Только события последних двух столетий (европейская и японская оккупации и революция) смогли нарушить эту замкнутую систему. В этом отношении действия Мао во время культурной революции (как бы отвратительно они не выглядели) действительно ломали устоявшиеся нормы поведения, создавая тем самым некоторый простор для будущего — так что название "культурной революции" эти акции имели вполне законно.[58] В сочетании с европеизацией, также несущей новые модели поведения, все это предотвратило схлопывание общества и обеспечило базу для нового расцвета, который уже начинается в Китае.[59]

Развитие и дальнейшее "этическое схлопывание" обществ Второй этической системы можно было бы изобразить в виде графика:

Как и общества, существующие в рамках Первой этической системы, данные общества, естественно, не одобряют никаких новшеств, особенно в поведении. Но идеал человека в обществах первого и второго типа сильно различается. Если "самым лучшим" в обществах первого типа считается "свой парень", ничем не отличающийся от окружающих (то есть выдающаяся посредственность), делающий то, что делают все (и делающий это лучше всех), то в обществах второго типа складывается идеал праведника, то есть человека, который не делает ничего сколько-нибудь сомнительного с точки зрения общества. В идеале "абсолютный праведник" не делает вообще ничего. С точки зрения Первой этической системы такой идеал абсурден, равно как и с точки зрения третьей ("западной"). Но в рамках восточной логики это действительно идеал, к которому можно и нужно стремиться: человек, никогда никому не делающий ничего плохого.

Довольно интересным явлением в сжимающихся обществах является распространенность лицемерия. Постоянному сжатию сферы допустимого поведения противостоит "суровая правда жизни": людям часто приходится делать вещи, выходящие за (все время сужающиеся) рамки общепринятого. Это провоцирует то, что можно назвать "эффектом айсберга": некоторые способы поведения в обществе реально остаются, но как бы "уходят под воду": о них становится не принято говорить, их надлежит прятать, скрывать от посторонних глаз. В результате сильно сжавшиеся общества действительно становятся похожими на айсберг: на первый взгляд, в обществе существует всего несколько допустимых моделей поведения (верхушка айсберга), на самом же деле их гораздо больше.

Это проявляется даже в мелочах. Например, внешнее поведение людей, принявших вторую этическую систему, с нашей точки зрения кажется неискренним. Это знаменитое "восточное лицемерие" кажется нам признаком аморальности. На самом деле оно продиктовано как раз нормами морали. Идеалом внешнего поведения и хороших манер становится, таким образом, бесстрастие (или демонстративная вежливость). Это показное бесстрастие — аналог бездействия как идеала поведения. Внешне этот идеал выглядит так: всегда ровный голос, неподвижное лицо, легкая улыбка. Так, проявление сильных эмоций с точки зрения человека Второй этической системы — признак неуважения к собеседнику, то есть аморальности или слабости.

То же самое можно сказать и о знаменитой восточной скрытности. Если идеальное поведение сводится к полному бездействию, то социально приемлемым компромиссом можно считать показное бездействие, то есть сокрытие своих действий от других. Как правило, в каждом обществе такого типа существует нечто вроде перечня приемлемых для обсуждения действий. Об остальном распространяться не принято, а излишнее любопытство бывает наказуемо. "Демонстративное бездействие" весьма интересно проявляется даже в сложившихся на Востоке правилах общения. Например, "зайти по делу" на всем Востоке считается крайне неприличным. Сначала надо сделать вид, что общение вообще не преследует никаких целей, кроме приятного времяпрепровождения. То же самое (в еще большей степени) касается правил ведения дел. Европейцы очень часто принимали демонстративное бездействие за настоящую пассивность, в результате чего сложилась легенда о "восточной лени". На самом деле никакой восточной лени в природе не существует: есть желание завуалировать свои дела. Другое дело, что многие занятия, которые европейцы хотели навязать восточным людям, просто нельзя (технически невозможно) делать тайком. В результате такие занятия вызывают на Востоке глухое неприятие и не прививаются. Только отдельные восточные общества, прошедшие через кризисы, могут вместить в себя эти новшества — и в таком случае это бывает очень эффективно, как показывает опыт Юго-Восточной Азии.[60]

Народы, принявшие вторую этическую систему, могут создавать большие государства. Появление первых централизованных империй связано как раз с возникновением и развитием Второй этической системы. В рамках данной этической системы появляются и первые законы, понимаемые как ограничения, наложенные на поведение человека. Эти законы имели обычно вид «заповедей», заданных через отрицание — "Не делай того-то". Это связано прежде всего с отказом от идеологии «вождя» как "первого среди равных", принятой в обществах Юга. Напомним, что в них руководитель не столько отдает приказы, сколько подает пример: его слушаются только пока он сам является образцом для подражания. Это, во-первых, ставит жесткие ограничения на уровень централизации власти (вождя должны лично знать большинство его подданых, иначе он потеряет авторитет), и, во-вторых, ставит его права на власть в зависимость от его физических и умственных способностей (недостойный и малоуважаемый человек не сможет удержать власть). Последнее кажется на первый взгляд скорее плюсом, чем минусом. Что плохого в том, что у власти могут находиться только сильные люди, и только пока они сильны? На самом деле издержки подобной системы превышают выгоды, поскольку стабильность и преемственность власти оказывается стратегически более важным фактором, чем кратковременные выгоды от "естественного отбора" вождей, поскольку каждая новая смена власти обходится обществу, как правило, слишком дорого. Отсутствие потрясений в момент смены правителей стоит многого.[61] Но самое главное — общества Второй этической системы смогли выработать понятие управления, не сводящееся к следованию личному примеру. Авторитет власти стал основываться на других началах. Стала возможной ситуация, когда правителя не видят и не знают лично большинство подданых, и тем не менее подчиняются его приказам. Возникла иерархическая система управления, при которой приказы стали "спускаться по инстанциям". Стало возможным, наконец, делегирование полномочий, то есть временная или постоянная передача власти от одних людей другим. Все это позволило создать нечто новое и небывалое в истории, а именно централизованные государства.

Если в обществах Первой этической системы центральной фигурой является вождь, то в обществах второго типа — царь. Разница между этими фигурами огромна. Иногда она доходит до прямой противоположности. Например, в сражении вождь всегда сражается в первых рядах, воодушевляя людей личным примером. Разумеется, правитель должен сам быть воином, и не последним, а (желательно) самым лучшим и самым сильным. Царя же везут в обозе и тщательно охраняют. Он может быть старым и немощным, а с действиями на поле боя он знакомится только по донесениям. Никто и не ждет от него проявлений высокой доблести. Однако, как показала дальнейшая история, цари выигрывали сражения чаще.

Поведение в рамках Третьей этической системы

Этическая система: f(O, I) = f(I, O)

Другие должны вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к другим.

Не мешай другим поступать с тобой так, как ты сам поступаешь с ними.

Полюдье: f(O) = f(I)

Все должны делать то же самое, что делаю я. Все должны жить так, как я.

Данную этическую систему можно назвать либеральной.[62] Наиболее последовательно она реализована в культурах современного Запада, особенно в Соединенных Штатах Америки.

Прежде всего, заметим, что формула, описывающая Третью этическую систему, представляет из себя перевернутую формулу Первой этической системы. Напомним, что там речь шла о том, что каждый должен относиться к другим так, как они относятся к нему.

В рамках Третьей этической системы дело обстоит как раз наоборот. Человек свободен поступать как ему вздумается. Он не обязан подражать во всем окружающим людям, и даже может делать то, чего они не делают. Только в этой этической системе у индивида появляется право на индивидуальность, оригинальность поведения и т. д. и т. п. Человек действительно свободен. Единственное, на что он не имеет морального права — это ограничивать свободу других, то есть мешать им вести себя так же по отношению к нему самому. Это можно сформулировать так:

Не мешай другим поступать с тобой так же, как ты поступаешь с ними.

Главным здесь является требование "не мешать", "не вмешиваться", предоставить другим право на ту же свободу, которую имеет данный человек (и в том же объеме). В принципе, если человек чего-то никогда не делает с другими людьми, он вправе ожидать, что и они не будут поступать с ним таким образом; если же это все-таки произойдет, у него имеется моральное право защищаться.

Либерализм как система теоретических взглядов на человека и общество охватывает, как и все остальные этические системы, все сферы деятельности. Окончательную форму либерализм приобрел у Канта в "Критике практического разума", где соответствующая этическая система получила, наконец, точную (хотя и не для всех понятную) формулировку. Не меньшее значение имела и классическая политэкономия Адама Смита с его принципом "свободы рук" для экономической сферы.

Главным принципом либерализма можно считать принцип невмешательства, а целью развития общества — создание такой системы отношений между людьми, при которой они как можно меньше мешали бы друг другу.

Либеральная система ценностей противостоит консервативной (то есть Второй этической системе). Это связано прежде всего с тем, что они развиваются в противоположных направлениях. Как было описано выше, сфера допустимого поведения в рамках Второй этической системы постепенно сжимается, оставляя разрешенным все меньше и меньше способов делать свои дела. Напротив, либеральная система ценностей, будучи принята неким обществом, приводит к тому, что сфера допустимого все больше расширяется, разрешая сегодня то, что вчера считалось предосудительным или недопустимым.

Общества Третьей этической системы (впервые в истории человечества) открыто признают права личности на оригинальность поведения. Если в восточных обществах последовательно реализуется принцип "Нельзя делать ничего, кроме того, что можно (специально разрешено)", то в рамках либеральной цивилизации этот принцип как бы переворачивается: можно делать все, кроме того, что нельзя (специально запрещено). Разница здесь очень велика, поскольку в первом случае набор возможных моделей поведения конечен (и к тому же век от века сужается), а во втором — потенциально бесконечен, открыт для расширения.

Таким образом, либеральное общество можно назвать расширяющимся, или инфляционным.[63] Эти термины не несут никакого оценочного смысла, будь то положительного или отрицательного. Как правило, апологеты либеральной цивилизации именуют ее открытым обществом (open society), используя термин «открытость» как положительную самооценку. Критики либерального общества, напротив, склонны рассуждать об "инфляции моральных ценностей в рамках либеральной цивилизации", понимая под «инфляцией» процесс обесценивания моральных норм (то есть "падение нравов"). В принципе, и первое, и второе не вполне правильно. Как консервативное общество (восточное) нельзя именовать закрытым (closed),[64] а только сжимающимся, так и либеральное (западное) общество не является открытым, а только расширяющимся. В то же время разговоры об "инфляции морали" тоже неуместны, поскольку эта инфляция является необходимым следствием самих же моральных норм, более того — их основы, то есть этической системы.

Но, все-таки, почему сфера допустимого в обществах этого типа увеличивается? Некоторые люди по разным причинам ведут себя нетривиально. В отличие от обществ Юга и Востока, сам факт отклоняющегося поведения здесь не может осуждаться. Человек рискует только одним — что с ним самим будут поступать так же, как он поступает с другими. Если его действия окажутся неприемлемыми или опасными для окружающих, он рано или поздно сам пострадает от чего-то подобного. Но общество может благосклонно отнестись к новшествам, подхватить их и усвоить.

Вначале это приводит к быстрому росту возможностей общества. Появляются новые модели поведения, а значит — новые моды, новые занятия, новые профессии, новые изобретения и открытия. Новшество, развитие, прогресс — все эти понятия могут считаться хорошими только в либеральных обществах. При этом изначальная «зажатость» общества, суженность сферы допустимого в нем является скорее плюсом. Открывающееся общество успевает достичь больших успехов во всех сферах жизни, а остатки былых запретов и ограничений делают жизнь в данной обществе относительно приемлемой.

Дело в том, что неограниченное расширение сферы допустимого приводит к тому, что «можно» становится практически все. Общество все более снисходительно относится к вызывающему, опасному, а потом уже и преступному поведению. Предоставленное само себе, оно может просто «взорваться».

Разумеется, общество пытается удержаться от чрезмерного раздувания сферы допустимого. При этом не следует забывать, что возможные следствия такого раздувания в перспективе куда опаснее, нежели следствия сжатия сферы допустимого в традиционных обществах. Последние рискуют только остановкой в развитии и следованием слишком жестким нормам жизни. Это неприятно, но подобное «загнивающее» общество может существовать довольно долго. Либеральному обществу грозит хаос и война всех против всех. Единственный способ удерживать ситуацию в пределах допустимого — "временное" резкое сужение сферы допустимого поведения (неважно, чем это мотивировано) с последующей корректировкой сложившихся норм поведения. Лучшим поводом для этого является какой-либо серьезный кризис. До сих пор, впрочем, западные общества успешно справлялись с инфляцией этических норм.[65]

Впрочем, последнее нельзя считать строго доказанным. Запад до сих пор остается относительно молодой цивилизацией. Либеральные ценности окончательно восторжествовали там только в последние два века (по историческим меркам срок ничтожный). Поэтому не исключено, что в дальнейшем либеральная цивилизация найдет какой-то другой способ избежать взрыва. Тем не менее наболее вероятный вариант развития либеральной цивилизации должен выглядеть примерно так:

Очевидно, что западное общество является историческим. Более того, история играет в нем не меньшую, а то и большую роль, нежели на Востоке, хотя прошлое оценивается по-другому: прошлое для Запада не идеал для подражания, а нечто неразвитое, ограниченное, во всех отношениях несовершенное. Запад не подражает прошлому, а отталкивается от него.

Особый интерес представляет подчеркнутый «экономизм» западного общества, то есть особое устройство сферы собственности. «Рынок» в западном смысле слова держится не на правах покупателя приобрести то, что ему нужно, а на правах продавца выставить на продажу все, что угодно. На Западе такое право за продавцом признается, на Востоке — нет. Впрочем, на Западе это право тоже претерпело весьма длительную эволюцию, прежде чем свелось к простой формуле: если ты чем-то владеешь, ты можешь это выставить на продажу.

Эта формула является более жесткой, чем кажется на первый взгляд. Речь идет о собственности, и только о ней. В рамках подобной системы ценностей нельзя выставлять на продажу, например, свою должность, поскольку она не является твоей собственностью. Но вполне допустимо продать свою почку, поскольку твое тело признается твоей собственностью.

Споры о том, что считать собственностью человека, а что — его частью (или целым, куда входит человек), ведутся до сих пор. Например, гражданство не считается собственностью, поэтому продавать свой паспорт нельзя. Но в принципе возможно так переопределить само понятие гражданства, что это будет вполне допустимо.

Точно так же нельзя купить, скажем, услуги по управлению государством. Президента страны все-таки не нанимают, а выбирают. Но большая часть государственных чиновников уже сейчас являются наемными специалистами, продающими свой труд. В конце концов, можно так переопределить некоторые понятия, связанные с демократической процедурой, что весь государственный аппарат можно будет рассматривать как "фирму, оказывающую услуги по управлению обществом". В таком случае «народ» превращается в коллективного нанимателя, а политические силы рассматриваются как конкуренты за денежный заказ на "управление государством".

Ко всем этим темам еще придется вернуться в связи с обсуждением перспектив развития западной цивилизации.

В западном обществе сложился свой идеал человека. Если на Востоке это праведник, вызывающий восхищение своей безвредностью и строгим соблюдением существующих норм поведения, то на Западе это гений — создатель новых эффективных моделей поведения. Культ "гениальных людей" на Западе глубоко отличен от культа великих мудрецов и святых, скажем, в Индии. Последние никогда не претендовали как раз на то, на что в первую очередь претендует западный гений, а именно на оригинальность. Даже новшества они старались подать как реставрацию старого, забытого знания (напомним, что на Востоке прошлое всегда «свободнее» настоящего). Напротив, на Западе культ новизны и личной оригинальности приводит как раз к обратному, а именно попыткам выдать старое за новое.

Все это проявляется, опять-таки, даже в мелких деталях поведения. Если Восток скрытен и лицемерен, то Запад можно определить как демонстративную цивилизацию. Такие явления, как мода, реклама и т. п., могли появиться только на Западе. Особенно же интересным является следующее: как на Востоке принято нечто делать, но скрывать это, так на Западе в порядке вещей как раз противоположное. Западный человек постоянно демонстрирует множество ложных или даже, так сказать, технически невозможных, типов поведения, которые на самом деле не реализует. Это касается всех областей жизни, но в целом каждый стремится изобразить из себя более интересного (на худой конец более оригинального) человека, нежели чем он является на самом деле.

Это вызвано очень простым обстоятельством. Существуют модели поведения, с виду вполне возможные и даже в чем-то привлекательные, но на деле нереализуемые. Есть вещи, которые можно изобразить, но не реализовать на самом деле. Речь не идет о каких-то физических или интеллектуальных подвигах. Но для нормального человека практически невозможно, например, все время быть в хорошем настроении и искренне радоваться обществу окружающих (хотя со стороны такое поведение кажется вполне возможным). Тем не менее такое поведение можно изображать. Это не является подобием восточного лицемерия: восточный человек скрывает те чувства, которые у него (на самом деле) есть, а западный, наоборот, изображает те, которых у него (на самом деле) нет.

Именно возможность демонстрировать ложное поведение (на самом деле нереальное) обусловило расцвет западного искусства — в том виде, в каком оно сейчас существует. На Востоке тоже существовала литература, но не могло появиться, например, психологического романа — именно потому, что изображение реальной психологии людей малоинтересно.

Политическое развитие Запада: перспективы

Политическое развитие Запада до сих пор не завершено. Если окончательная форма политического устройства, которую выработал Восток — это великие централизованные империи, то окончательная форма политического устройства Запада — отнюдь не "национальные государства", как это иногда представляют, а то, что называется "мировой системой" или "новым мировым порядком".[66] Становление и развитие национальных государств было только одной из стадий его возникновения.

Сущность этого "мирового порядка" следует описать несколько подробнее. Легче всего это сделать, сравнив его с восточными образцами политического развития. Великие восточные империи возникали путем объединения множества мелких политических образований в одно. Сами эти политические образования (деревни, города, мелкие деспотии) при этом не исчезали: просто на них извне накладывался некий дополнительный порядок, исходящий из некоего «центра». Местные обычаи дополнялись государственными законами, местные жители вынуждены были платить дополнительные налоги, и т. п. В общем, восточные империи были действительно «надстройками» над локальными местами проживания людей.

Складывающийся сейчас западный "новый мировой порядок" возникает совершенно иным образом: не путем "объединения сверху" некоего множества, а путем растворения границ элементов этого множества; не путем введения новых, дополнительных порядков и законов, а путем уничтожения и отмены старых. Разумеется, такая отмена вызывает необходимость в некоторых новых правилах. Здесь, однако, важна последовательность — что за чем следует.

Наилучшим примером реализации идеологии "нового мирового порядка" может послужить процесс объединения Европы. Он начался не с создания неких "всеевропейских органов власти" и постепенного расширения их полномочий. Напротив, он начался с отмены некоторых законов, касающихся границ государств, таможенных правил, ограничений на перевозки товаров, и т. п. Все наднациональные органы управления в Европе слабы и еще долго останутся таковыми. Зато процесс размывания границ между государствами идет достаточно быстро. Введение общеевропейской валюты, европейского гражданства и т. п. является не началом, а результатом этих процессов.

Восточные деспотические империи стремились объединить земли вокруг центра. Западные государства не пытаются делать ничего подобного: напротив, они стремятся растворить в "общем море" все границы и пределы. На Востоке централизованная власть появляется первой и начинает постепенно распространять свое могущество, присоединяя к себе все больше и больше земель, территорий, людей. На Западе единая централизованная власть может появиться только в последний момент, после «растворения». Это процесс, идущий не сверху, а снизу — не введение дополнительных ограничений, а отмена существующих.

Не следует думать, что подобный процесс может проходить полностью безболезненно. На Востоке окраины расширяющихся империй воевали за свою независимость, поскольку империи угрожали их свободе. На Западе люди сопротивляются логике "нового мирового порядка" потому, что он угрожает их идентичности.

Человек (равно как и народ) не может быть всем и принять все. В этом смысле "новый мировой порядок", размывая все и всяческие ограничения, может стать в конечном итоге столь же малопривлекательным, как и самое жесткое подавление личности и народа. Пока, однако, дело до этого еще не дошло: Запад переживает свой подъем, и в течении достаточно долгого времени положительные стороны либеральной морали, возможно, будут перевешивать минусы.

Скорее всего, однако, "новый мировой порядок" не будет доведен до своего логического завершения, как не достиг того же в свое время Восток. Идеалом политического развития Востока могла бы быть мировая империя, огромное централизованное государство, охватывающее всю планету, с универсальной культурой и единой мировой религией. Максимум, который был реально достигнут на Востоке — это Китай, гигантское централизованное государство-цивилизация.

Идеал "нового мирового порядка" совершенно противоположный. Это не "государство Земля", а Земля без государств, без границ, с минимумом явной централизованной власти. Это прежде всего единый мировой рынок, законы функционирования которого поставлены выше любых государственных законов. Это, во-вторых, единая юридическая система, гарантирующая права рыночных субъектов. И только в-третьих это единая (но не обязательно централизованная) власть над планетой, впрочем, весьма ограниченная и имеющая не слишком большие полномочия. Скорее всего, это будет некий аморфный конгломерат различных международных организаций, поддерживающий некоторый минимальный порядок, но прежде всего не допускающий появления сколько-нибудь жестких центров власти и влияния, то есть поддерживающий мир в растворенном, «ликвидном» состоянии.

Главным, однако, является не это. Новый мировой порядок является глобальным рынком не только по форме, но и по своей сути. Он не только поддерживает (как нечто внешнее) рыночные отношения — он сам на них основан.

Это касается прежде всего тех вещей, которые мы сейчас не рассматриваем как товар. Например, в рамках логики НМП такие атрибуты личности, как гражданство, не могут быть чем-то "священным и неотъемлемым", а должны быть признаны обычной собственностью, наподобие автомобиля или пылесоса. В частности, будет легализован рынок паспортов и других гражданских документов. Гражданство той или иной страны можно будет купить.[67] То же самое коснется и любых других прав (кроме основополагающего права покупать и продавать). В рамках НМП можно будет легально приобрести за деньги не только "гражданские права", но вообще почти любые права, в том числе и право участвовать в управлении. Понятие «правительства» (в современном смысле слова) атрофируется. Будут существовать частные организации, предлагающие свои услуги по управлению (в том или ином масштабе), и допускаемые к власти через процедуру, напоминающую не столько выборы, сколько аукцион. Понятие "политической идеологии" тоже атрофируется, коль скоро политические идеи тоже станут товаром. В частности, не будет ничего удивительного в том, что одна и та же организация управляет несколькими участками земной поверхности, причем следуя при этом различным программам.

Это описание можно было бы продолжать и дальше, но следует сразу оговориться, что речь идет об идеальной схеме, которой вряд ли суждено осуществиться в реальности во всех своих деталях. Скорее всего, НМП будет представлять из себя некий ограниченный вариант "глобального рынка", неполный и непоследовательный. Как на Востоке не удалось объединить весь мир «сверху», так на Западе, скорее всего, не удастся размыть его «снизу». В первую очередь этому препятствует не сопротивление незападного мира, а национальные интересы самого Запада. Не следует думать, что полностью логичный и последовательный Новый Мировой Порядок однозначно выгоден западным государствам. Они постараются закрепить свое преимущественное положение, достигнутое в наше время, на как можно более долгий срок. Это потребует ограничения логики НМП (то есть логики Третьей этической системы) ради нелогичных (и неэтичных), но реальных интересов конкретных западных государств.

Впрочем, не следует думать, что установление НМП в полном объеме невозможно в принципе. При определенных (не очень вероятных) исторических условиях и наличии политической воли это может произойти. Один из вариантов возможного развития событий — разумеется, гипотетический — см. здесь [Ссылка на работу "Новый Мировой Порядок"].

Цивилизационный блок Четвертой этической системы

Разбирая поведение в рамках разных этик, мы не касались последнего цивилизационного блока, «Севера». Вполне возможно, что он находится в стадии формирования. Сложившийся цивилизационный блок предполагает, что все входящие в него цивилизации длительное время развивались в определенном направлении, исходя из норм и требований определенной этической системы. Для этого необходимо как минимум ее признавать, то есть понимать ее смысл, считать ее наилучшей из возможных (или хотя бы наиболее привлекательной) и пытаться выстроить все общественные отношения так, чтобы они ее утверждали (или хотя бы ей не противоречили).

Разумеется, все новые цивилизации, начиная с восточных, не могли строиться с пустого места. Долгое время целые культуры развивались, как в коконе, в чужих (зато уже готовых) формах. Особенно хорошо это заметно на примере Запада. Цивилизация, именующая себя Западом, существует довольно долго. Тем не менее основные принципы либерализма были сформулированы и приняты в качестве руководства к действию относительно недавно. В ходе утверждения этих принципов Запад пережил ряд общественных потрясений разной степени тяжести (от революций и войн до кризисов в области религии и культуры). При этом либеральные ценности все еще не реализованы полностью даже в самых «продвинутых» западных странах.

Следует отметить одно очень важное обстоятельство. Негативные следствия новых этических принципов начинают проявляться раньше, чем их позитивная сторона. Грубо говоря, полюдье возникает раньше этики. Запад начал свою экспансию (внешнюю и внутреннюю) задолго до утверждения либеральных ценностей. Можно даже сказать, что они были выработаны в результате борьбы с полюдьем.

Из этого следует, что цивилизационный блок, основанный на Четвертой этической системе, в лучшем случае находится на стадии возникновения.

Тем не менее есть основания полагать, что существует по крайней мере одна страна, способная в будущем (при благоприятных обстоятельствах) занять свое место в данном цивилизационном блоке — а именно, Россия.

Разумеется, подобное утверждение должно быть обосновано. Возможными обоснованиями суждений о принадлежности коллектива, общности, государства или целой культуры к тому или иному цивилизационному блоку могут послужить, во-первых, сведения об отношениях данного социального образования с другими, и, во-вторых, анализ норм и правил поведения внутри самого этого образования.

Очевидно, что, каковы бы ни были отношения России со всеми тремя цивилизационными блоками, существующими в настоящее время на планете, она не входит ни в один из них. Ни Юг, ни Восток, ни Запад не рассматривают Россию как «свою», а повторяющиеся попытки присоединиться к одному из них (в основном к доминирующему западному блоку) наталкиваются на внешнее и внутреннее сопротивление. То же самое можно сказать и о неоднократных попытках "обустроить Россию" путем внедрения норм и правил поведения, выработанных в иных культурах: начиная с известного момента, подобные попытки (особенно успешные) наталкивались на некое иррациональное сопротивление. Наиболее важным для нас является тот факт, что время не сглаживало, а обостряло противоречия в цивилизационной идентичности России: как известно, дело закончилось русской революцией и последующим разрывом с Западом (а также и со всеми остальными цивилизационными блоками).

В течении всей своей истории (которую лучше назвать предысторией) Россия развивалась, используя готовые формы общественного устройства, в основном выработанные на Востоке и Западе.[68] (Некогда и Запад в течении многих веков копировал Восток, пытаясь приспособить его принципы к своей реальности.[69]) В течении некоторого времени это успешно удавалось. Но по мере приближения России к критической точке (то есть к разрыву с Востоком и с Западом) моральное состояние населяющих ее людей становилось не лучше, а хуже, чем оно было раньше, поскольку усиливалось и укреплялось полюдье четвертой этической системы, притом ничем не сдерживаемое. О последствиях этого речь пойдет ниже; пока только отметим, что многие события русской истории XX века обусловлены именно этим обстоятельством.

По этой причине изложение принципов поведения, основанного на Четвертой этической системе, придется начать с ее полюдья, а именно с формулы ^f(I) = ^f(O), что читается как "Если я чего-то не делаю, пусть и другие этого не делают". Разные варианты этого утверждения хорошо известны: "Если у меня чего-то нет, пусть и у других этого не будет", "Если мне чего-то нельзя, пусть и другим это будет нельзя" и т. д. и т. п.

Подобного свойства чувства и эмоции приписываются русским очень часто, и не без оснований. Другое дело, что противопоставлять им достоинства западной этики несправедливо: полюдье можно сравнивать только с полюдьем, а полюдье Третьей этической системы выглядит, в общем, не лучше. Тем не менее долгое время единственное, что отличало Россию от Запада — это некоторые негативные стороны русской жизни. Грубо говоря, в России были заимствованные достоинства и самобытные недостатки. Последнее обстоятельство не так ужасно, как кажется на первый взгляд, поскольку по той же самой причине у нас отсутствовали многие чужие недостатки, что иногда давало повод для ложно понятой национальной гордости.[70] Тем не менее подобное положение дел с течением времени становилось все менее терпимым. Дело в том, что одной из задач любого общественного порядка является компенсация присущих данному обществу органических пороков. Как правило, они связаны с господствующей этической системой. Наиболее значимым пороком любой этики является ее собственное искажение, то есть полюдье. Общественный порядок обычно направлен на его нейтрализацию, подавление, оттеснение, в конце концов — на установление устойчивого компромисса между этическим поведением и полюдьем. Но российские общественные институты не могли этого сделать. Заимствованные частично на Западе, а иногда на Востоке, они просто не были предназначены для сдерживания негативного варианта новой, до сих пор не реализованной, этической системы. (Лекарства, лечащие чуму, не помогают от холеры.)

Это, разумеется, не означает того, что русское общество не пыталось как-то поправить дело. К сожалению, единственное средство радикально ограничить полюдье — это последовательная реализация соответствующей этической системы. Для этого требуются очень большие усилия по последовательной перестройке общества на новых принципах — а для этого, в свою очередь, требуется, чтобы эти принципы были, по крайней мере, осознаны самим обществом. Это предполагает соответствующую интеллектуальную работу. В Европе такая работа предпринималась неоднократно, и заняла в общей сложности несколько столетий. На Востоке то же самое потребовало еще большего времени.

К началу двадцатого века все средства, до сих пор сдерживающие набирающее силу полюдье, себя исчерпали. Россия вплотную подошла к точке разрыва с цивилизационными блоками Востока и Запада. Этот разрыв и произошел в 1917 году.

Исторический экскурс: русская революция

Проблемы, связанные с "эпохой социализма" в России — одни из самых тяжелых и запутанных. Можно даже утверждать, что никакая "концепция русской истории", не способная убедительно объяснить, чем был "советский строй" (не противореча при этом фактам), не может претендовать на истинность.

Существующие концепции русской революции не могут объяснить прежде всего ее результата: каким образом оказалось возможным построить социализм. Даже если несколько российских литераторов лелеяло какие-то странные и неестественные планы, непонятно, как и чем они склонили на свою сторону массы (между прочим, Маркса и Энгельса не читавшие и ничего не понимавшие в теории прибавочной стоимости). Если даже русский народ и «обманули», то каким образом? Большевики ничего и не обещали, кроме диктатуры пролетариата, всеобщей экспроприации и мировой революции — в этом смысле они были вполне честны. Если за ними пошли миллионы, то отнюдь не потому, что Ленин и Троцкий сулили им златые горы. Кроме того, не было недостатка в тех, кто эти самые златые горы действительно обещал. В России того времени не было недостатка в демократических и монархических партиях, суливших (в случае своего прихода к власти) скорое благоденствие. Большевики никогда не обещали, что все скоро станут богатыми. Они говорили прямо противоположное — что богатых вообще не будет.

Сейчас мало кто обращает внимание на то, насколько дикими и нелепыми кажутся сами эти слова при внимательном рассмотрении. В конце концов, идея, из которой следует, что богатых людей не должно быть, противоречит естественному желанию любого человека — быть богатым. Но люди этого не хотели, — а когда все-таки зарились на чужое добро, чувствовали себя предателями, ибо "не за это боролись". Как это не покажется странным, они действительно были согласны на то, чтобы все были бедными. Это самая удивительная политическая программа из всех возможных. Для сравнения представим себе, что некий кандидат в президенты какого-либо государства пообещает избирателям, что после его прихода к власти все они станут нищими. Тем не менее в 1917 году достаточно большое количество людей «проголосовало» именно за такую программу.[71]

Даже политические противники коммунистов в большинстве случаев не пытались обвинить их в вульгарном желании поживиться чужим добром (как это принято делать сейчас). Всем было понятно, что дело не в этом — или, по крайней мере, не только в этом. В конце концов, большевистское руководство могло бы поступить так же, как поступают современные российские коммерсанты — присвоив себе возможно большее количество материальных ценностей (а сделать это было вполне возможно), «верхушка» могла бы просто эмигрировать. Если бы большевики были бандой уголовников (как их сейчас принято изображать), они бы поступили именно так.

Разумеется, можно сказать, что большевиков интересовала власть ради ее самой. Эта теория, на первый взгляд более убедительная, не объясняет, ради чего они ставили какие-то странные эксперименты (типа "военного коммунизма" или последующей "коллективизации"), то и дело приводившие страну — и самих себя — к тяжелейшим кризисам. Обычное властолюбие могло бы привести к обыкновенной диктатуре, но диктаторы обычно не склонны заниматься подобными изысками. Разумеется, коммунистам нужна была власть — но не как самоцель.

Нельзя сказать и того, что большевики "хотели народу добра" (как бы ни понимать смысл этого слова) — хотя бы потому, что они были не склонны щадить ни отдельных людей, ни людей вообще. Нельзя сказать даже того, что благо коллектива они ставили выше блага отдельного человека — поскольку и ко благу отдельного человека, и ко благу коллектива они относились примерно одинаково, то есть без всякого уважения. Они мало ценили право на жизнь и личное счастье как отдельных индивидов, так и целых социальных слоев.

То же самое относится и к "стремлению к свободе". Очень часто революцию объясняли невыносимым угнетением народных масс, якобы имевшем место при царизме. Следует сразу отметить, что никакой свободы большевики даже не обещали. Они обещали диктатуру пролетариата — а это слово может означать все что угодно, но только не свободу.

Теперь мы, наконец, можем объяснить причины Октябрьской революции и последовавших за ней событий. Тогдашняя Россия была далеко не идеальным обществом, но и не самым худшим — даже по западным меркам. Русский народ никогда не отличался чрезмерным свободолюбием, и ради свободы (непонятно от чего) бунтовать бы не стал. Даже в недостатке справедливости — по европейским понятиям — российское государство упрекнуть было нельзя. Разумеется, существовало сословное неравенство, всевластие чиновников, мздоимство, взятки и многое другое. Но эти проблемы частично разрешимы путем введения обычной либеральной демократии, частично же неразрешимы вообще. В любом случае революция не является средством решения таких проблем.

Тем не менее в Росии имело место массовое разочарование в государстве как гаранте хотя бы минимальной моральности в общественных отношениях. Нарастающее напряжение между заимствованными формами общественного устройства и собственным содержанием проявлялось все сильнее и сильнее. Поэтому народ в конечном итоге не смог сопротивляться большевизму.[72]

Советский строй ("социализм") был, таким образом, попыткой реализации общественного порядка, соответствующего нормам Четвертой этической системы. Но всякий реальный общественный порядок является (прежде всего) компромиссом между этической системой и полюдьем. «Социализм» же предполагал нечто иное: компромисс между полюдьем и другой, заимствованной этической системой — хотя и на условиях, диктуемых полюдьем.

Последнее утверждение может показаться излишне категоричным, но его можно доказать. Если проанализировать все особенности советского строя за все время его существования, от политики и экономики до мелких деталей жизни, мы увидим две бросающиеся в глаза особенности:

если что-то невозможно было дать всем, то это всем запрещали;

если что-то можно было дать всем, то всех обязывали это иметь.

Эти два правила никогда не формулировались в явном виде, но выполнялись очень последовательно. Первое правило, например, объясняет очень много, казалось бы, разнородных явлений — от экономического базиса социализма (общественной собственности на средства производства) до борьбы с элитным кино и литературой, "непонятной народу".

В самом деле, частная собственность на средства производства — это как раз то самое, что по определению не может принадлежать всем. Это не касается личной собственности (сколь угодно большой). У каждого может быть зубная щетка или же дом — но не фабрика. И не потому, что фабрика стоит дороже, чем дом — а потому, что кто-то должен работать на этой фабрике. Поэтому владеть собственностью на средства производства надо было запретить всем.

В этом смысле заводы и фабрики при социализме были даже не государственными,[73] и уж тем более не «общественными», а — если выражаться точно — ничьими. Они вообще были не собственностью (чьей бы то ни было), а, так сказать, деталями ландшафта — как горы или реки. Это не мешало работать на этих фабриках и заводах, точно так же, как ничто не мешает ловить рыбу в «ничьей» реке. Не обязательно приобретать реку, чтобы ловить в ней рыбу. Государство при такой системе было даже не собственником, а чем-то вроде сторожа, присматривающего, чтобы имущество оставалось в сохранности. Люди, впрочем, чувствовали, что это ничье — и вели себя соответственно.[74]

Другой пример — с гонениями на определенные направления в искусстве — объясняется точно так же. Если нечто может быть понятно только заведомому меньшинству населения — этого не должно быть вообще. Поэтому абстракционизм или некоторые направления в киноискусстве находились под фактическим запретом почти до конца социалистической эпохи.

С другой стороны, некоторые вещи были необходимы — например, определенный уровень образования. В таком случае его пытались навязать всем. Не существовало права на всеобщее среднее образование — существовала фактическая обязанность закончить минимум восемь классов средней школы. Точно так же не существовало права на труд — была обязанность иметь место работы.[75]

Итак, мы видим, что социализм — это общество, где всем запрещают одно и то же, или навязывают одно и то же. Причем это навязывание (даже если навязывают вполне нужные вещи, типа всеобщего среднего образования) всегда действует не как право, а опять-таки как запрет.

Особенно явно эти особенности социализма проявились при взаимодействии СССР со странами "социалистического лагеря" в Восточной Европе и странами "социалистической ориентации" в третьем мире. Страны Восточного блока не использовались Советским Союзом как "порабощенные провинции". Напротив, Советский Союз содержал эти государства — часто себе в убыток. Далее, нельзя сказать, что в эти государства шла широкая экспансия русской культуры или советского образа жизни. Даже политическое партнерство зачастую было под большим вопросом. Единственное, что объединяло Союз и Восточную Европу — это социальный строй, понимаемый как система ограничений. И в СССР, и в Восточной Европе было ограничено право частной собственности и существовало централизованное планирование. И тут, и там не было свободных выборов. Короче говоря, всем были запрещены одни и те же действия — но это было обязательным условием для союзнических отношений.[76]

Итак, социализм действительно был выражением "чаяний народа" — пусть и не самых лучших. Более того, эти «чаяния» возникли задолго до революции и оказывали соответствующее влияния на русскую историю последних столетий. С другой стороны, их реализация была вполне нормальным, можно даже сказать — неизбежным явлением.[77]

Исторический экскурс: история России в XX веке

Начиная с 1917 года, Россия пережила три разных периода, сильно отличающихся друг от друга по стилю и формам жизни. Неизменным фактором оставалось полюдье Четвертой этической системы, оказывающее чрезвычайно сильное (если не определяющее) влияние как на поведение отдельных людей, так и на создаваемые ими общественные институты и государство в целом. Меняющимся фактором были заимствованные этические системы, служившие моделью для построения общественных институтов, а также оказывающие свое влияние на официальную идеологию.

Два первых периода имели примерно одинаковую продолжительность; в настоящий момент Россия находится в начале третьего периода. Вполне возможно, что он займет примерно столько же времени.[78]

Первый период советской истории (1917–1956) в настоящий момент ассоциируется в основном с "командной системой управления" в качестве основы политической и экономической системы, "марксизмом-ленинизмом" в качестве идеологии и "массовыми репрессиями" в качестве дисциплинарных мер, позволяющих поддерживать стабильность режима.

Рассуждая о т. н. «репрессиях», следует иметь в виду, что они были бы технически невозможны без массового участия и поддержки населения. Эта поддержка — хотя бы в виде лавины доносов — не могла бы, в свою очередь, иметь места без развязывания соответствующих чувств, описываемых той же самой формулой ^f(O) = ^f(I), в самой жесткой ее форме: "если кто-то отличается от меня, пусть его не будет".

Разумеется, «репрессии» были далеко не главным, и даже не самым разрушительным проявлением полюдья Четвертой этической системы. Оно оказывало всеобъемлющее влияние на советский образ жизни. При этом официальная советская идеология скорее препятствовала наиболее опасным проявлениям полюдья, нежели их поощряла.

Нельзя утверждать, что полюдье "выпустил на волю" Сталин и его сподвижники. Скорее наоборот, полюдье поддержало Сталина и дало ему власть. У него просто хватило смелости воспользоваться этим фактором, не обращая внимания на гигантские издержки. Все остальные политические силы просто не решились на это — не столько из человеколюбия, сколько из-за того, что не чувствовали в себе сил удержать разгулявшуюся стихию полюдья в каких-то рамках. Сталину, впрочем, тоже это не всегда удавалось. У него, однако, были определенные преимущества. Не последнюю роль сыграла и его национальная принадлежность.

Сталин был представителем очень древнего народа, до сих пор живущего по законам Первой этической системы.[79] Для него такие вещи, как всеобщая уравниловка, культ вождя, кровная месть и т. п. казались естественными и понятными. «Социализм» он понимал (вернее сказать, ощущал[80]) как цивилизацию Юга, то есть общество, построенное на первой этической системе (то есть на формуле f(I, O) = f(O, I), "как все, так и я"), а торжество коммунизма — как восстановление древнего Юга во всем его великолепии.[81]

Этим объясняется и его отношение к Западу: для него данный цивилизационный блок был не просто геополитическим противником, но, прежде всего, "старым врагом", некогда победившим Юг и Восток и установившим свою гегемонию на планете. «Марксизм-ленинизм» сталинского периода имел все характерные признаки реваншистской идеологии, — что кажется совершенно необъяснимым в рамках его «буквального» прочтения.

Таким образом, в начальный ("революционный") период существования советской власти поведение людей определялось в основном полюдьем Четвертой этической системы; далее оно было ограничено этикой Первой этической системы. Таким образом, «сталинизм» как стиль массового поведения определяется двумя формулами:

Главной особенностью «командной» системы управления было то, что объектом управления был прежде всего человеческий труд. Население страны рассматривалось прежде всего как "масса трудящихся", чья производительная (профессиональная, трудовая) деятельность и является тем, чем именно управляет административный аппарат. Все остальные ограничения следовали из этого. (В идеале, власть стремилась к тому, чтобы определять для каждого человека его профессию, должность и место работы.) В подобной системе управления носители верховной власти похожи на главнокомандующих во время сражения: они непосредственно распоряжаются действиями больших масс людей. Соответственно, "основным документом", удостоверяющим личность, в сталинский период был не столько общегражданский паспорт (большие группы населения паспортами не владели), сколько трудовая книжка (окончательно введенная в 1939 г.) или заменяющий ее документ.

Командная система во всех случаях предпочитала прямое направление человека на ту или иную работу. Различия в достатке и уровне жизни существовали и были довольно значительными, но они практически не использовались в качестве рычагов власти. Понятие «дохода» отсутствовало: заработок считался «содержанием», и был по сути дела просто формой выдачи продуктово-вещевого довольствия (часто заменяемого натуральным пайком). Разумеется, некоторые категории граждан жили в лучших условиях, чем другие, но это считалось "производственной необходимостью" (для специфического труда, особенно управленческого, считалось необходимым "создавать особые условия"). Трудовая дисциплина поддерживалась в основном карательными мерами. Фактически, правовая система сталинского периода знала только один вид преступления, а именно нарушение трудовой дисциплины. Уголовные и политические преступления понимались, по сути дела, так же: аполитичные разговоры и невыход на работу наказывались примерно одинаково, поскольку это были по своей сути одинаковые проступки.

При этом многие общественные институты, номинально существовавшие в СССР, были на самом деле своего рода камуфляжем. Это относится не только к регулярно проводимым процедурам типа "выборов в советские органы власти", но и, например, к налогообложению населения. Никакой налоговой службы, по сути дела, не существовало вообще: имела место система вычетов из заработка, которую легко можно было бы заменить обычным снижением заработков. При Сталине налогообложение не играло практически никакой роли в формировании доходов государства. Впрочем, почти то же самое можно было сказать и о финансовой системе вообще: деньги играли очень незначительную роль в функционировании народного хозяйства. Это касается и цен на товары: по сути дела, они были "пристойной заменой" прямого ("карточного") распределения.[82]

Командная система прошла три этапа развития, каждый из которых длился примерно 12 лет. На первом этапе (1917–1929) шел демонтаж сохранившихся институтов сословной монархии и вырабатывалась новая концепция управления. При этом люди, разрушившие прежнюю систему управления (В.И. Ленин и партия "профессиональных революционеров"), сами оказались не способны создать новую, и сошли со сцены. Им на смену пришел И. Сталин со своей "гвардией".

С 1929 г. (начало "сплошной коллективизации" сельского хозяйства) началось построение командной системы управления, в основном завершенное к моменту начала войны с Германией (1941). К этому моменту был завершен и идеологический синтез, что нашло свое выражение в идее "построения основ социализма в СССР".

Начиная с этого момента, система вошла в режим непрерывного функционирования, и, как известно, доказала свою эффективность для решения определенного класса задач. Казалось, это может продолжаться неограниченно долго. Тем не менее именно в этот период происходила постепенная «приватизация» полномочий государства по распоряжению средствами — от носителей верховной власти к крупным организациям (сначала наиболее важным министерствам). Этот процесс шел постепенно, незаметно для большинства населения страны. Но практически сразу после смерти И. Сталина началось «официальное» разрушение командной системы и становление системы "административного рынка".

Второй период советской истории (1953–1989) сейчас принято рассматривать как время неудачной попытки реформ и последующего «застоя». Прежде всего, не следует считать «хрущевские» реформы неудачными. Напротив, они были вполне успешны. Главным их результатом была идеологическая реформа, связанная с заменой Первой этической системы в качестве стабилизирующего фактора на Вторую, и превращение Советского Союза в своеобразный аналог "восточного царства".

Поведение людей в этот период можно описать формулами

Несмотря на сохранение многих внешних атрибутов прежнего режима, после 1953 г. система управления претерпела кардинальные изменения, поскольку изменился объект управления. Власть оставила попытки непосредственно управлять трудовой деятельностью населения. Вместо этого под контроль было взято потребление и доходы — то есть не работа, а зарплата. (В идеале, власть стремилась к тому, чтобы определять для каждого человека его доход, условия жизни, и ее уровень.) Роль заработка принципиально изменилась. Из "необходимого зла" он стал основным рычагом управления. (Разумеется, именно по этой причине заработок не был прямо связан с результативностью труда: это было именно средство управления, а не результат продажи труда на рынке.) Не меньшее значение придавалось и другим формам материального вознаграждения: их было много (от унаследованных от прошлого спецпайков до санаторных и туристических путевок), поскольку имело смысл разнообразить рычаги управления. Разумеется, необходимым следствием подобной системы управления было и тарифное определение цен на товары (практически не связанное с издержками их производства), что привело к глобальным искажениям структуры цен.

Жители страны стали восприниматься не столько как «трудящиеся», сколько как «население», прикрепленное к разного рода источникам благ. Соответственно, роль трудовой книжки понизилась: "главным документом" стал паспорт, точнее говоря — прописка, удостоверяющая право на жительство в определенном месте, и, соответственно, на прикрепление к тем или иным системам распределения. Интересно, что изменилось и понятие преступления: практика правоохранительных органов была переориентирована на борьбу с так называемыми нетрудовыми доходами, то есть доходами, получаемыми помимо тарифной сетки. При этом "получением нетрудовых доходов" считалась (почти что в равной степени) и кража, и приписка, и вполне честный "левый заработок".

В подобной системе управления носители верховной власти выглядят уже не как боевые генералы, но, скорее, как работники Генштаба, разрабатывающие планы военных операций. Непосредственное руководство событиями уступает место использованию косвенных методов, предполагающих некоторую самостоятельность управляемых.

Демонтаж командной системы привел к тому, что государство перестало быть "владельцем всех денег". Основными держателями финансовых средств стали крупные организации — от министерств до заводов. Соответственно, деньги стали чем-то более реальным, нежели раньше.

Система "административного рынка" тоже прошла три этапа развития, каждый из которых длился примерно те же 12 лет. На первом этапе (1953–1964) шел демонтаж сохранившихся институтов позднего сталинизма и вырабатывалась новая концепция управления. При этом люди, разрушившие прежнюю систему управления (в данном случае имеется в виду Н.С. Хрущев и команда "реформаторов"), сами оказались не способны создать новую, и сошли со сцены. Им на смену пришел Л.И. Брежнев.

С 1966 г. (Л.И. Брежнев стал Генеральным Секретарем ЦК КПСС) началось построение системы "административного рынка", завершенное принятием новой советской Конституции (1977), в которой нашел выражение новый идеологический синтез, а именно идеологема "реального (или "развитого") социализма".

Начиная с этого момента, система вошла в режим непрерывного функционирования. Казалось, это может продолжаться неограниченно долго. Тем не менее именно в этот период происходила постепенная «приватизация» полномочий организаций по распоряжению средствами — от коллегиального руководства к частным лицам (сначала конкретным руководителям предприятий промышленности и торговли, постепенно расширявшими круг своих полномочий по распоряжению деньгами). Этот процесс шел постепенно и незаметно для населения страны. Но после смерти Л.И. Брежнева и двух его преемников началось «официальное» разрушение системы "административного рынка", известное как «перестройка» и последовавший за ней "период радикальных реформ".

"Перестройка", начавшаяся в 1986 г. и приведшая к событиям 1989–1991 гг., во многом напоминает аналогичные по смыслу (хотя, может быть, и не по масштабу) события 1953 гг. Можно предположить, что дальнейшее развитие событий будет похожим: снова изменился объект управления. Далее можно прогнозировать по крайней мере две стадии: на первом этапе (1991–2000 или 2001 гг.) произойдет демонтаж сохранившихся институтов социализма и будет выработана новая концепция управления. При этом люди, разрушившие прежнюю систему управления (в данном случае имеются в виду современные нам "демократические силы"), сами окажутся не способны создать новую, и сойдут со сцены. (Если учесть, что в 2000 году ожидаются очередные президентские выборы, подобный сценарий развития событий представляется очень вероятным.) В таком случае расцвета нового порядка можно ожидать, скорее всего, около 2001–2013 гг.

Следует иметь в виду, что, несмотря на подчеркнуто «антисоветскую» фразеологию, данный период развития России остается частью послереволюционной истории, и ни в коем случае не является реставрацией дооктябрьских порядков. Его специфика связана с очередной заменой официально принятой этической системы — на сей раз на «западную», Третью этическую.

Поведение людей в этот период можно описать формулами

Основные черты этого нового порядка ясны уже сейчас. Власть отказалась как от управления человеческим трудом, так и от контроля над доходами. Люди получают возможность заниматься любыми делами, равно как и предлагать свои услуги по любой цене, приемлемой для покупателя. Главным инструментом управления государством становится бюджет. Если власти хотят добиться какого-то результата, они должны за это заплатить.

В подобной системе управления институты верховной власти играют роль, сравнимую с ролью интендантства. Интендант не руководит боевыми действиями и даже не принимает участия в разработке планов операций. Однако от того, как снабжаются войска, зависят их возможности, и в этом плане интендантство вполне способно вмешиваться в ход военных действий, распределяя необходимые для этого ресурсы.

Как известно, демонтаж системы "административного рынка" привел к тому, что основные средства постепенно концентрируются в руках частных лиц и их объединений. В настоящий момент реальными собственниками денег являются не столько частные лица, сколько разного рода их объединения (в том числе и такие, как «кланы» или "группировки"), в рамках которых права номинального владельца денег распоряжаться ими как ему угодно сильно ограничено. Однако, процесс "приватизации средств" постепенно идет, и через несколько лет основными владельцами средств станут частные лица и семьи ("households", "домохозяйства").

Последнее обстоятельство позволяет определить экономическое устройство России как некоторую разновидность «капитализма». Строго говоря, «капиталистической» можно считать такую (и только такую) экономическую систему, в которой действуют законы рыночной экономики, прежде всего механизмы саморегулирования рынка труда. Все остальное (в том числе даже характер собственности на средства производства) можно считать менее значимым.[83] В частности, для любой капиталистической экономики выполняется (в какой-то мере) закон Сэя, а он справедлив только при условии свободных и достаточно эластичных цен как на товары, так и на труд.[84] Введение свободных цен, таким образом, создало предпосылки для включения механизмов рыночной экономики. Этого, тем не менее, недостаточно. Кроме свободных цен на товарном рынке и рынке труда, необходимо, чтобы владельцами средств были в основном частные лица (или небольшие группы частных лиц), руководствующиеся в своей деятельности чисто экономическими интересами. После распада крупных «группировок» и появления достаточного числа независимых владельцев финансовых средств Россия станет «капиталистической» страной. Соответственно, основными параметрами могут стать "платежные реквизиты личности".

Все сказаное не означает, что российский «капитализм» будет тем же самым явлением, что и капитализм западный. Точно так же, это не означает, что третий послеоктябрьский период будет последним. Напротив, если данная реконструкция ситуации верна, то имеются все основания утверждать, что заимствованная Третья этическая система сыграет ту же самую роль, что и предыдущие — а именно, роль временного стабилизатора ситуации. После этого можно ожидать новых перемен, связанных с переходом к общественному строю, основанному на Четвертой этической системе. Если предположить, что продолжительность третьего послеоктябрьского периода российской истории будет такой же, как и в предыдущих случаях, то последнюю трансформацию можно ожидать в тридцатых годах XXI века.

Таблица хронологических соответствий

Первая этическая система

I. 1917

Октябрьская революция — конец самодержавия

Несколько лет гражданской войны, распад страны (далее восстановлена) Харизматический лидер (Ленин), быстро теряющий власть

! - 1922 — устранение от дел Ленина.

1922 — Сталин стал Генеральным Секретарем. 1924 — смерть Ленина.

II. 1929

Сталин, начало коллективизации

III. 1941

Начало Отечественной войны

Дальнейшее: ощущение вечности существующих порядков. Сталин кажется «вечным», а его режим — «навсегда». Руководство (а также культурная элита) страны заинтересованы новыми идеями.

Вторая этическая система

I. 1953

Смерть Сталина — конец сталинизма Несколько лет неопределенности. Харизматический лидер (Хрущев), быстро теряющий власть

II. 1965

(1964, удаление Хрущева — 1966, передача власти Брежневу), начало "застоя"

III. 1977

Новая Советская Конституция. Первый инсульт Брежнева и переход власти к Политбюро

Дальнейшее: ощущение вечности существующих порядков. "Развитой социализм" кажется «вечным», а застой — "навсегда".Руководство (а также культурная элита) страны заинтересованы новыми идеями.

Третья этическая система

I. 1989

! - 1982 — Смерть Брежнева. 1985 — начало перестройки

Конец "перестройки" — конец застоя, реальный конец "советской власти"

Несколько лет развала, начало распада СССР на независимые государства. Харизматический лидер (Горбачев), быстро теряющий власть

(1991 — Уход Горбачева, распад Союза)

II. 2001 — начало "российского капитализма"

III. 2013

Дальнейшее: возникнет ощущение вечности существующих порядков. Демократия будет казаться «вечной», а капитализм — «навсегда». Руководство (а также культурная элита) страны заинтересуются новыми идеями. (?)

Четвертая этическая система

I. 2025 — конец "российской демократии"?

II.

III.

(?)

ДОПОЛНЕНИЕ. ЭТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ И ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ОБЩЕСТВА

Собственность как объект экономических отношений

Само понятие собственности имеет место в любом обществе, поскольку порождается той же силой, которая создает само общество. Но собственность как объект экономической деятельности является более сложным образованием.

В современном юридическом понятии собственности (точнее говоря, права собственности) обычно различают три стороны: владение, пользование и распоряжение. Что касается владения, то это всего лишь возможность непосредственного воздействия на объект собственности (потрогать, ощутить). Эта сторона дела нас не интересует. Напротив, право пользования — это суть того, что мы называем собственностью, поскольку это и есть право беспрепятственно (то есть не встречая помех со стороны других людей) совершать какие-то действия с объектом собственности, в том числе и пользоваться им. Это и есть то, что мы обозначили как участие в односторонних отношениях и уклонение от двусторонних, то есть ^P S.

Но, кроме того, существует еще и третья сторона дела, а именно право распоряжения собственностью. Это возможность устанавливать и прекращать отношения собственности — например, право продать свою собственность или передать ее другому человеку. Именно это и позволяет существовать такому явлению, как экономика.

Итак, следует различать возможность распоряжаться какой-то вещью, и право пользоваться этой вещью. Эти два права отнюдь не предполагают друг друга и являются разными правами. Человек, имеющий право использовать чужую собственность, (допустим, сданную ему в аренду), не становится в силу этого ее собственником. Управляющий завода не имеет права продать этот завод. Точно так же верно и обратное: человек, владеющий какой-то собственностью, не обязательно имеет право пользоваться ей, как он хочет. Например, владелец земельного участка, не имеет права делать с ним все, что угодно (например, устраивать на нем свалку радиоактивных отходов), поскольку это (частично) не только его личная собственность. Можно даже представить себе ситуацию, когда владелец собственности имеет только одно право — продать ее. Например, средневековый (западноевропейский) феодал владел крестьянами как собственностью. Но зачастую единственное право, которое он имел — это право получать с этой собственности прибыль (в виде оброка и денежных выплат), а также продать эту собственность. Примерно в такой же ситуации находится и современный владелец акций какой-нибудь крупной кампании.

Право на обладание собственностью может признаваться за частными лицами, за их объединениями, за государством — или даже за обществом в целом. Разумеется, и частное, и общественное право на обладание собственностью могут быть ограниченными. Тем не менее собственность, как правило, является либо частной, либо общественной.[85]

Право на распоряжение собственностью тоже может признаваться либо за частными лицами и их объединениями, либо за обществом. В первом случае отдельные люди и их объединения имеют право решать, что именно они могут делать, используя ту или иную собственность в своих целях. Во втором случае они такого права не имеют, а распоряжение собственностью становится прерогативой каких-то общественных институтов (рода, племени, иногда и государства).

Форма собственности

Форма собственности — это система прав на пользование и распоряжение собственностью, то есть, кто, как, и на каких условиях может пользоваться собственностью, и кто, как, и на каких условиях — распоряжаться ею.

Цивилизационные блоки и отношения собственности

Каждый из цивилизационных блоков тяготеет к определенной модели экономических отношений, наиболее соответствующей принятой этической системе. Это касается прежде всего форм собственности.

Экономическое устройство Юга

В рамках первой этической системы собственностью, как правило, пользуется общество, и распоряжается ею тоже общество. Это не значит, что ни у кого нет ничего своего. Просто условия пользования и распоряжения собственностью в большей степени определяет коллектив, частью которого является индивид, нежели сам индивид.

Разумеется, это касается только тех вопросов, которые интересуют общество. Дикарь, живущий в одном из обществ Юга, не спрашивает у совета племени или у вождя разрешения на то, чтобы взять топор или лук со стрелами. Но когда дело касается дома или поля — все меняется. Без разрешения всех заинтересованных лиц человек ничего тут делать не может.

Общество такого типа считает себя вправе вмешиваться в личные дела (и прежде всего в дела, касающиеся собственности) настолько, насколько этого требует общественный интерес. В таком обществе передел имущества, реквизиции имущества, дележка и т. п. — норма жизни.

Такой способ ведения дел прямо следует из сути первой этической системы. Ее основной принцип — "как все, так и я". Подражание другим вменяется в обязанность каждому. Разумеется, владение и распоряжение вещами является исключительно важной формой поведения, и никакая оригинальность здесь недопустима. Частное владение собственностью просто не нужно, поскольку не существует "частных отношений" между людьми — а следовательно, нет и товарно-денежных отношений (которые предполагают частное право и многое другое). Торговля, как правило, сводится к обмену, — причем обмену, контролируемому обществом и не ориентированному на частную прибыль. Понятно, что никаких денег в западном смысле слова там нет и быть не может (хотя могут быть какие-то "заменители товара" — не столько деньги, сколько знаки, обозначающие отсутствующую вещь). Разумеется, современные общества Юга отлично знают, что такое доллары и марки, но воспринимают их опять же по-своему — как "ценные вещи".

Это состояние общества и называется у Маркса (довольно точно) "первобытным коммунизмом". Конечно, подобный порядок ведения дел в чистом виде — далекое прошлое. Современные общества, основанные на первой этической системе, адаптировались к новым условиям и успешно мимикрируют под «нормальные» (то есть западного типа) общества, формально признающие частную собственность и право свободного распоряжения ею. Но реальная ситуация внутри таких сообществ далека от официально декларируемой. Вождь и старейшины (неважно, как они теперь именуются) по-прежнему могут отобрать имущество у кого угодно, отдать его другому человеку, а также активно вмешиваться в то, каким образом человек пользуется «своим» имуществом.

Экономическое устройство Востока

"Азиатский способ производства" был и остается чем-то малопонятным не только для марксистов, но и для любой экономической теории. Причиной этого недопонимания является то обстоятельство, что на Востоке право на пользование собственностью и право на распоряжение ею различаются.

Восточные общества построены на общественном пользовании частной собственностью. Это значит, что частная собственность там существует открыто и право на нее всеми признается. Человек там вправе купить, отдать или продать собственность, и это является нормальным. Общество (и государство), однако, считают себя вправе вмешиваться в процесс использования этой собственности — причем в основном ради ограничения возможностей этого использования.

Это прямо вытекает из сути второй этической системы. Человек на Востоке более свободен, чем на Юге. Его не могут принудить отдать что-то, ему принадлежащее, или заставить его взять то, чего он брать не хочет.[86] Это создает возможность возникновения частной собственности. Более того, государство начинает охранять частную собственность и даже усматривает в этом одну из главных своих задач. Но государство и общество считают возможным решать, что человек вправе делать со своей собственностью, а что не вправе — и границы допустимого все время сужаются.

Это тоже не удивительно. Поскольку восточная этика не признает принципа невмешательства в частную жизнь других людей (все должны взаимно ограничивать друг друга), то и в вопросах распоряжения собственностью имеют место те же самые ограничения.

Это приводит к отсутствию на классическом Востоке такого явления, как хозяйственная инициатива, на котором стоит западная экономика. Владельцы мануфактур, фабрик и мастерских вынуждены заниматься традиционными производствами, опутанные многочисленными гласными и негласными запретами на те или иные действия. Цветет пышным цветом торговля, купцы богатеют, развозя товары в дальние края — но не существует понятия инвестиции. Основной и наиболее престижный вид крупной собственности — земельная, а наиболее почтенное занятие — сельское хозяйство, опять же ведущееся по традиционным рецептам. И так далее.

С другой стороны, в восточной хозяйственной практике есть и позитивные стороны. Прежде всего, экономика, хотя и находится в руках частных лиц, в то же время управляема. Это управление, связанное, как правило, с деятельностью государства, оказывается временами весьма эффективным. Грубо говоря, государство может составить нечто вроде плана (пусть даже косвенного, состоящего из ограничений) и "спустить его вниз", на выполнение. Но выполнять этот план (точнее, следовать этому плану) будут частные лица.

Именно эти свойства восточной экономической модели легли в основу нынешнего экономического возрождения ряда восточных культур, особенно на Дальнем Востоке. Разумеется, этого не произошло бы, не попади эти культуры раньше в ситуацию затяжного кризиса, когда все старые нормы жизни были подвергнуты сомнению, а сложившиеся формы хозяйствования разрушены. Следствием этого было резкое расширение списка разрешенных моделей поведения. Это позволило допустить широкомасштабные заимствования ряда западных практик и вообще легализовать многие виды деятельности, ранее осуждаемые обществом. С другой стороны, возможность управлять частной экономикой со стороны государства осталась, и позволила избежать многих неприятностей, которые "по логике вещей" обязательно должны были бы иметь место. Это влияние государства на экономическую активность частных лиц можно назвать "отрицательным планированием", поскольку оно выражалось не в виде директив, а в виде рекомендаций отрицательного характера. Например, в послевоенной Японии негласное осуждение тех, кто покупает и использует импортные товары, сыграло очень большую роль в экономическом возрождении страны, точно так же, как и негласное осуждение использования устаревших технологий (пусть даже экономически выгодных).

Этот последний пример выглядит парадоксально: именно восточная этика всегда приводила к использованию устаревших технологий. Но модернизированный Восток, осознавший, что он будет вынужден существовать в рамках Нового Мирового Порядка и смирившийся с этим фактом (то есть учитывающий доминирование логики Запада[87] в современном мире), может начать использовать свои свойства нетривиальным образом, — разрешив заимствование западных форм поведения (как источник новшеств), но пропуская их через свой этический фильтр. Это касается не только экономического поведения, но ярче всего проявляется именно в экономике. Разумеется, это означает принципиальную несамостоятельность нового Востока, его зависимость от логики западной цивилизации и созданных ею структур.[88]

Экономическое устройство Запада

Как известно, на Западе за частными лицами признается как право пользования собственностью, так и право частного распоряжения ею — вне зависимости от каких бы то ни было ограничений со стороны общества. Неэтичным считается, наоборот, вмешательство в чужие дела вообще, и в пользование собственностью — особенно. С точки зрения западного человека, то, что он делает со своими вещами — это его глубоко личное дело, принципиально не подлежащее вмешательству или хотя бы даже интересу извне. Во всех случаях, когда такое вмешательство все же необходимо,[89] оно переживается как нарушение этических норм.[90]

В западном мышлении обе стороны понятия собственности сливаются в нечто единое. Поэтому западные идеологи видят на Юге отсутствие частной собственности (и в этом они правы), а на Востоке — частичную, ограниченную частную собственность (и это тоже правильно, хотя они обращают мало внимания на то, в чем и как она ограничена). Соответственно, они понимают историю экономических формаций как постепенной процесс «приватизации» собственности, причем «первобытное» состояние они считают исходным, «восточное» — переходным этапом (правда, крайне затянувшимся), а себя — венцом и итогом всего процесса. Поскольку, кроме того, на Западе часто смешивают Юг и Восток, некоторые западные философы настаивают даже на двузначной оппозиции типа "закрытое общество (Юг + Восток) / открытое общество (Запад)".

Критики западного общества (в основном западные), отвергая подобные схемы, часто впадают в противоположную крайность — а именно, начинают отрицать само существование частной собственности на Западе, указывая, что большая часть собственности принадлежит не отдельным людям, а корпорациям и государству. На самом деле это ничего не меняет в самом понятии частной собственности — это просто ее разновидности. Более того, процесс постепенной приватизации захватывает сейчас даже то, что раньше не могло быть предметом собственности. Например, сейчас начинают говорить о рынке прав — в том числе и гражданских прав, а также и о многом другом, что еще недавно было немыслимым.

Экономическое устройство Севера

Достаточно ясно, что оставшийся (последний) вариант общественного устройства может относиться к цивилизационному блоку Севера. Он определяется как частное пользование общественной собственностью, то есть как нечто прямо противоположное практике Востока.

Прежде чем мы попытаемся дать описание данной экономической системы, следует еще раз обратить внимание на понятие общественной собственности.

Для того, чтобы это сделать корректно, напомним вкратце историю социалистической экономики в России. После победы в 1917 году большевики попытались сразу же ввести новые экономические порядки — прежде всего в области распределения готового продукта. Эти порядки получили условное название "военного коммунизма". (Сами большевики считали это настоящим коммунизмом, а дальнейший отказ от них — отступлением или даже предательством). "Военный коммунизм" целиком и полностью сводился к удовлетворению вырвавшегося на волю полюдья — прежде всего потому, что ставил во главу угла способ распределения готового (точнее, оставшегося) продукта, совершенно не касаясь вопроса о его производстве. Когда этот вопрос встал остро, решения стали искать не в будущем, а в прошлом — то есть перед умственным взором замаячил все тот же племенной строй, где все вместе делают общее дело, а слова «твое» и «мое» могут относиться разве что к личному имуществу. После некоторых колебаний верх взяла, условно говоря, "сталинская линия", сводящаяся к формуле: общинная организация производства[91] — общинное распределение готового продукта.

Интересные изменение претерпело и понятие "общественной собственности". В героический период первых годов советской власти дело понималось просто: собственность должна принадлежать тем, кто на ней работает. Это и было реальным смыслом лозунгов типа "Земля — крестьянам" и тем более "Заводы — рабочим". Такой подход отнюдь не означал, что землю (или заводы) раздадут крестьянам или рабочим в собственность, так сказать, отобрав у одних и дав другим. Большевики не собирались идти по стопам Робин Гуда и сами прекрасно понимали бессмысленность подобного передела имущества. Они имели в виду совершенно другое, а именно — отрицание самого понятия собственности и радикального упрощения всех проблем, связанных с распоряжением ею. Идея была такая: собственности не существует. Завод можно рассматривать как реку или дорогу. Река или дорога могут и не принадлежать никому конкретно. Все, кто ловят в реке рыбу или едут по дороге, пусть сами и решают, как ей пользоваться. Если кто-то хочет поработать у станка, пусть себе идет к станку. Если какая-то работа такова, что она требует коордиации усилий, нужно сесть всем вместе в кружок и поговорить, обсудить вопрос, и решить, что делать дальше.

Проблема заключается в том, что рыбаку нужна рыба, а рабочему не нужна та деталь, которую он делает. Если же дать ему право продавать эти детали, чтобы покупать себе штаны и водку, то очень скоро вновь образуется рынок и все потихоньку вернется на круги своя — то есть обратно к частной собственности.

Сталинское определение общественной собственности как собственности государственной с этими проблемами покончило. При этом надо учитывать, что слово «государственный» здесь относится не к обладанию собственностью, а к праву распоряжения ею. Государство присвоило себе право распоряжаться заводами и фабриками (точно так же, как реками и дорогами), решая, что на этих фабриках делать. Оно не извлекало прибыли от использования своего имущества[92] (такого понятия даже не существовало), не продавало его и не пыталось купить новое. Оно только распоряжалось им — для чего, собственно, и понадобились Советы, то есть административные органы власти, имеющие хозяйственные функции.

Последующая вестернизация снова сместила понятие общественной собственности — на сей раз в сторону «госсектора» по типу западного. Логичным следствием этого были крепнущие симпатии к рынку и частной собственности, поскольку государство в таком случае превращается в монополистического частного собственника.

Очевидно, что все перечисленные выше способы отношения к общественной собственности опирались на какое-то понимание, лучше сказать — толкование, самого этого понятия. Но все эти толкования понятия общественной собственности так или иначе выбрасывали что-то из самого понятия. Для начала было выброшено само слово собственность. "Военный коммунизм" предполагал полный отказ от собственности как официально признаваемой принадлежности вещи владельцу: "все ничье", и владеет имуществом тот, кто использует его — и пока он его использует. Под конец же собственность была признана — но как государственная собственность, а спутать общество с государством на практике невозможно: всем понятно, что государство и общество — совершенно разные вещи, а интересы общества и государства совпадают не так уж часто.

Попробуем, однако, рассмотреть понятие общественной собственности. Общественным можно назвать то, что принадлежит обществу. Если под обществом понимать, скажем, граждан данного государства,[93] то общественная собственность — это то, что принадлежит всем гражданам одновременно, и чем они могут распоряжаться. Это не значит, что общество может использовать эту собственность.

Но как возможно представить себе такое положение дел? Не могут же все владеть одной и той же собственностью — а всю "общественную собственность" надо считать единой, поскольку иначе (если каждый будет владеть закрепленной за ним частью) она станет (фактически) частной собственностью. Но почему, собственно, это невозможно? Если речь идет только о праве купить, продать и извлекать прибыль из собственности, то механизмы коллективного владения чем угодно давно существуют и хорошо отработаны. Крупные корпорации на Западе, например, могут на две трети принадлежать акционерам, которые, часто не имея права решать какие-либо вопросы, связанные с руководством деятельностью корпорации, имеют право покупать и продавать принадлежащие им акции, а также получать дивиденды.

Попробуем вообразить себе государство с общественной собственностью на средства производства (неважно, полной или частичной). Представим себе, что у нас имеется огромная корпорация, точнее говоря — закрытое акционерное общество, совпадающее с государством. Его совладельцами являются все граждане данного государства. Допустим, каждый гражданин такого государства автоматически считается владельцем какой-то (разумеется, очень маленькой) части всего, что это государство имеет. Соответственно, он имеет право получать часть дохода, извлекаемого при использовании этой части его собственности. Грубо говоря, при таких порядках паспорт является доходным документом, чем-то вроде акции.

Теперь посмотрим на это дело с другой позиции — а именно, со стороны тех, кто эту собственность эксплуатирует — со стороны «предпринимателя». С его точки зрения используемая им собственность арендована у граждан государства (так сказать, у общества в целом). Но это, как показывает мировой опыт, еще никому не мешало эксплуатировать собственность и извлекать из нее прибыль, поскольку одолженные на время станки и оборудование ничем не хуже своих.[94]

Но вернемся к обсуждению того, чем может быть общественная собственность. Итак, это порядок, при котором каждый гражданин государства является собственником. Частные лица, эксплуатирующие его собственность, должны выплачивать ему дивиденды как акционеру. Разумеется, среди частных лиц заметное место занимают разного рода организации (то есть обычные фирмы и корпорации, имеющие свои деньги и взятую в аренду у общества собственность), а также и государство (то есть аппарат управления) как один из самых важных и значимых собственников.[95]

Прежде чем обсуждать дальнейшее, следует ответить на главный вопрос — а зачем все это нужно? Полностью частная экономика работает неплохо, по крайней мере на Западе. Ограниченно частная экономика Востока тоже показала себя не с худшей стороны, особенно в последние годы. Стоит ли вообще говорить об общественной собственности, если единственная цивилизация, в рамках которой (до сих пор) она была уместна — Юг — весьма малопривлекательное место?

Напомним, что любой тип экономики напрямую связан с этической системой, поддерживаемой данным обществом. Не существует абстрактной "эффективной экономики" самой по себе. Экономика Запада нуждается в западном человеке, воспитанном в либеральном духе. Экономика Востока основана на восточном человеке, который является буддистом или конфуцианцем. То, что на Западе вызывает зависть и восхищение, на Востоке может вызвать недоумение, а то и презрение — и наоборот. И это отнюдь не "мелкие культурные различия", поскольку от них зависят глобальные экономические характеристики. Например, в Японии предприниматель почтительно примет совет (точнее, рекомендацию), исходящую от более уважаемого человека, и не преминет ей последовать — даже если ему это покажется невыгодным, потому что он уверен, что "старший плохого не посоветует". В Америке эффект подобного действия может быть как раз обратным.

Но даже не это является главным. Основная проблема любой экономической системы состоит отнюдь не в том, как функционирует сам экономический механизм (хотя это и важно), а в том, как его завести и как справиться с результатами его деятельности. Особенно важно последнее. Результатом работы любой экономики является разделение общества на бедных и богатых. Но такое разделение может подорвать изнутри любое общество, если не будет чем-то компенсировано.

Речь идет отнюдь не о моральном возмущении населения — оно не так опасно, как кажется, — а о гораздо более значимом факторе: любая экономика потребляет порядок и тем самым разрушает его.

Имеется в виду следующее. Для того, чтобы существовало производство и товарообмен, необходим какой-то порядок в обществе. Купец должен быть уверен, что его не ограбят на дороге. Земледелец должен быть уверен, что его посевы не вытопчут, дом не сожгут, урожай не отнимут разбойники. Тем более это верно для более сложных форм экономики. Никто не будет давать деньги в долг, если не будет способа взыскать их с неисправного должника. В общем, общественный порядок требуется для нормального функционирования сколько-нибудь сложных форм производства и торговли. Беспорядочно может происходить только грабеж.

Но, с другой стороны, при налаженном порядке ведения дел, все незаконное становится выгодным — и чем дальше, тем больше. Если все легко дают в кредит, можно одолжиться очень большой суммой, а искушение ее не вернуть возрастает по мере роста самой суммы взятых денег. Если все выпускают хорошие товары, и люди к этому привыкли, легче сбыть некачественный товар под маркой солидной фирмы. И так далее. Что касается большого бизнеса, там возможный доход от незаконных операций может быть просто огромным.

Государство вынуждено все время предпринимать усилия по наведению порядка, по защите законов и правил ведения дел. Оно расходует на это деньги, человеческие силы, и все время ищет новые способы защиты и охраны порядка.

Но все это значит, что экономика является потребителем порядка — причем порядок уничтожается при потреблении, сгорает в экономической топке, и его все время надо производить заново. Если этого не делать, экономика уничтожит сама себя.[96]

Порядок, который должен производиться, не может быть каким угодно. Само понятие «порядка» является производным от принятой в обществе этической системы. Поддерживаемый в обществе порядок должен соответствовать господствующей этической системе.

Можно просто снять проблему, как это делается на Юге: все добытое[97] бросается в общий котел, слишком богатых и слишком бедных не бывает, все уравнивается и компенсируется. Не будем разбирать подробно восточный и западный варианты поддержания порядка — они очевидны. Заметим только, что все эти способы не годятся для общества, пытающегося реализовывать четвертую этическую систему.

Порядок, реализуемый в рамках последней, требует определенной независимости каждого человека от остальных людей. Этой независимости нельзя достичь, просто разбежавшись по разным углам. Напротив, разъединенные люди быстро становятся добычей первого же попавшегося насильника — а если нет, так просто мира (природы) в целом. Единственный способ защиты своей независимости — это сила, а она в объединении людей. Смысл объединения людей вместе (в любой форме, вплоть до государства) в рамках четвертой этической системы усматривается именно в поддержании их независимости друг от друга и от мира в целом. В этом смысле четвертая этическая система радикально противостоит "племенному духу", то есть первой этической системе и ее принципам жизни.

В этом смысле коммунистическая идея "общества, свободного от эксплуатации человека человеком", вполне понятна, если речь идет об обществе, построенном на принципах и ценностях четвертой этической системы. Это не значит, что такое общество непременно будет идеальным. Скорее всего, проблем в нем будет не меньше (а то и больше), чем в других обществах. Но некоторых вещей в нем действительно не будет. В частности, в нем не должна иметь место ситуация, при которой экономический успех одних людей достигается за счет других людей. От подъема экономики должны выигрывать все; от ее развала должны страдать тоже все. Если имущество государства не приносит дохода, его следует отобрать у тех, кто им пользуется сейчас, и отдать другим претендентам. И так далее.

Разумеется, при попытке организовать экономику таким способом возникает множество проблем. Например, какая доля собственности может иметь статус «общенародной» (поскольку все остальные виды собственности, очевидно, тоже будут иметь место)? Как определять доходность государства и выплачиваемый населению дивидент? Кто имеет право это определять?

При рассмотрении всех этих вопросов мы сталкиваемся с необходимостью переосмысления ряда понятий, и прежде всего — понятия государства. В рамках той логики, которая проводится здесь, государство не является чем-то противостоящим экономическому механизму как внеэкономическая сила. Напротив, государство — то есть его аппарат (имеется в виду прежде всего исполнительная власть) — понимается прежде всего как производитель особого рода ресурса — а именно, порядка. Все остальные являются потребителями порядка, производимого государством. (Может оказаться и так, что государству совершенно необязательно иметь монополию на производство этого ресурса.) Деньги, получаемые государственными органами за поддержание порядка, должны рассматриваться как плата за оказанные услуги. (В роли заказчика здесь выступает как общество в целом, так и каждый, кто обращается к государственным органам.)

При этом государство не уничтожается, но, напротив, отделяется от аппарата управления. Основой государства оказывается общенародная собственность на страну в целом, а аппарат управления государством — только одной из действующих в обществе сил.

Подобная логика, впрочем, не соответствует Новому Мировому Порядку, который ведет к уничтожению понятия государства через его сведения к одному аппарату управления. Это действительно стирает грань между государством и большой корпорацией. Здесь же, напротив, оба понятия сохраняются, хотя и в усеченном виде. При Новом Мировом Порядке мир будет состоять из корпораций, имеющих и деньги, и собственность. В описываемом нами обществе корпорации тоже возможны, но они могут иметь только аппарат управления и деньги — вся их собственность считается арендованной за плату у страны и общества в целом.

Подводя некоторые предварительные итоги, можно предложить еще одну классификацию форм собственности.

В рамках первой этической системы собственность, в сущности, не существует, поскольку никому конкретно не принадлежит.

В рамках второй этической системы собственность принадлежит в большей степени обществу. Ею обладают частные лица, но сами эти частные лица лишены свободы распоряжения ею, то есть сами зависят от общества.

В рамках третьей этической системы собственность принадлежит в большей степени частным лицам. Они имеют право распоряжаться ею так, как сочтут нужным.

И, наконец, в рамках четвертой этической системы собственность принадлежит (в плане обладаия ею) обществу. Но само общество и его форма — государство — определяются через общенародную собственность. Общество выступает прежде всего в роли хранителя и владельца этой собственности. Так что в последнем случае можно сказать (разумеется, метафорически), что собственность принадлежит сама себе.

ЧАСТЬ VI. ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЕЕ ВРАГИ

Цивилизация

Совокупность четырех цивилизационных блоков составляет то, что можно назвать человеческой цивилизацией.

У четырех этических систем, при всех различиях между ними, есть нечто общее: каждая из них способна организовать жизнь людей, нормализовать отношения между ними и поддерживать в обществе определенный уровень взаимного доверия. Все это позволяет людям осуществлять совместную деятельность, иногда очень сложную.

Человеческое общество может достичь в своем развитии значительных успехов. Однако масштаб этих успехов предопределен одним обстоятельством: насколько сложные формы совместной деятельности возможны в данном обществе. Современная цивилизация требует для своего поддержания совместной деятельности огромных коллективов людей, а также слаженной деятельности сообществ, эффективного управления и отсутствия явных противоречий в господствующей культуре.

Необходимое условие совместной деятельности: взаимное доверие

Все это держится на очень тонкой нити: на взаимном доверии между людьми. Под словом «доверие» понимается прежде всего предсказуемость чужого поведения, и лишь во вторую очередь — наличие добрых чувств друг к другу. Два человека могут ненавидеть друг друга, но, тем не менее, доверять друг другу в определенных вопросах. Напротив, человек может не доверять близким друзьям, считая их, может быть, очень хорошими, но непредсказуемыми людьми. Доверие или недоверие — это оценки чужого поведения, а не чужих или своих чувств к другому человеку.

Основой взаимного доверия является следование этическим нормам. Разумеется, речь идет не о скрупулезном их соблюдении: это невозможно по чисто практическим причинам. Как правило, все крупные социальные образования поддерживают свои варианты этики, позволяя людям в своем поведении в той или иной мере отклоняться от строгого следования этическим нормам. Как правило, мера такого отступления диктуется обстоятельствами. Что допустимо в одних случаях, считается недопустимым в других, и так далее.

Репутация

Меру доверия, оказываемого человеку со стороны окружающих людей (в пределе — общества в целом), называют репутацией этого человека.

В точном смысле этого слова репутация человека — это набор ожиданий, которые человек вызвал в окружающих его людях. Эти ожидания зависят от априорных оценок, связанных с объективными факторами, оказывающими влияние на поведение человека (такими, как происхождение, этническая принадлежность, материальное положение, и т. п.), и от действий, совершенных в прошлом самим человеком.[98]

Репутация является оценочной характеристикой. Это значит, что она содержит не только информацию об ожидаемом поведении субъекта, но и оценку этого поведения с некоторой «общепринятой» точки зрения. Эта оценочная часть информации является чрезвычайно важной, поскольку является информацией не только об индивиде, но и об обществе, оценивающем индивида, а также (косвенно) о самооценке общества.[99]

Факторы, определяющие репутацию индивида

Репутация человека зависит от того, как общество оценивает его притязания, возможности и внутренние ограничения.

Притязания — это совокупность целей, которых человек стремится достичь, жизненных задач, которые он хотел бы решить, и т. д. и т. п. Притязания связаны с возможным будущим субъекта и определяют целевую компоненту его деятельности.

Возможности — это полезные свойства (таланты, навыки, умения, наличие материальных средств и т. п.), в общем — все то, что субъект может использовать для достижения своих целей. Уровень возможностей связан с настоящим субъекта: они определяют, чего человек достиг на данный момент и что он может сделать в ближайшем будущем.

Внутренние ограничения — это ситуации или положения, избегаемые субъектом по каким-либо причинам. Наиболее существенными считаются этические ограничения, но существуют эстетические пристрастия, психологические комплексы и многое другое, что также входит в эту категорию. Уровень ограничений задается прошлым субъекта и связан с его жизненным опытом, привычками, убеждениями, симпатиями и т. п., а также с его национальной, культурной и цивилизационной принадлежностью.

Критерии оценки репутации индивида

Полезно также описать и соответствующие критерии оценки всех этих свойств.

Уровень притязаний субъекта обычно оценивается, исходя из характера его целей, уровня инициативности, и способности к стратегическому мышлению.

Нормальными (общественно одобряемыми) целями признаются прежде всего приобретение и увеличение личного капитала, который может быть реальным (деньги, материальные ценности) или символическим (широкая известность, влияние, принадлежность к элите, власть). Позитивно оценивается и инициативность, то есть способность принимать самостоятельные решения и реализовывать их. Кроме того, признается высокая ценность стратегического мышления: человек, строящий и выполняющий планы, рассчитанные на многие годы, имеет большие притязания, нежели живущий сегодняшним днем.

Способ оценки уровня возможностей человека вполне очевиден: это просто оценка всего того, что человек знает, умеет, а также чего он достиг и чем обладает.

Что касается уровня внутренних ограничений, то здесь в первую очередь учитывается этичность его поведения.

Социально одобряемое ("позитивное") поведение

При этом общая оценка репутации человека не является суммой указанных выше оценок. Прежде всего учитывается характер корреляции между этими тремя оценками.

Остановимся на этом более подробно. Очевидно, что все три параметра изменяются с течением времени. Человек может увеличить или уменьшить уровень своих возможностей, повысить или понизить уровень своих притязаний, пересмотреть в ту или иную сторону уровень ограничений. Социально одобряемым в любом обществе является человек, в поведении которого имеет место позитивная корреляция между всеми тремя уровнями.

То есть, социально одобряемым считается такое поведение, при котором повышение уровня возможностей человека вызывает повышение его уровня притязаний и — одновременно — повышение уровня ограничений. Например, от человека, каким-то образом увеличившего свои возможности (допустим, получившего дополнительное образование), ждут, что он повысит уровень своих претензий (допустим, будет добиваться высокооплачиваемой работы или претендовать на более высокое место в общественной иерархии), но и увеличит уровень ограничений (избавится от ряда предрассудков, будет тщательнее следить за своим поведением, станет более порядочным и предсказуемым). То же самое можно сказать и о других коррелятивных рядах. Соответствующий тип поведения человека принято называть «позитивным», а самого человека — "позитивной личностью".[100]

Наиболее желательная ("позитивная") конфигурация личности с этой точки зрения выглядит так:

Соответствующий тип личности можно описать в таких выражениях:

"Чем больше я могу, тем меньше себе позволяю". Чем выше поднялся человек, тем лучше должна быть его репутация. "Что не стыдно бедному и неспособному, недопустимо для обеспеченного и талантливого". "Чем больше я могу, тем к большему стремлюсь". Чем больше возможности человека, тем масштабнее его планы. "Если у меня есть деньги, я должен их приумножить". "Чем выше я себя оцениваю, тем к большему стремлюсь". Хорошие (моральные) люди имеют право и должны доминировать в обществе. "Я достаточно порядочен, чтобы позволить себе заниматься политикой".

Некоторые варианты негативного поведения

Разумеется, так бывает не всегда. Некоторые люди, например, склонны при увеличении уровня своих возможностей снижать уровень ограничений (проще говоря, они остаются хорошими людьми, только пока слабы). Такие люди рассуждают по принципу "Если я стану богатым, буду плевать на законы", или "Гению позволено все". Существуют и другие виды негативных зависимостей (все они являются разновидностями обратных корреляций), соответствующие осуждаемым обществом типам личности.

Прогнозы поведения как отдельных людей, так и разного рода человеческих коллективов (таких, как национальные группы, социальные слои, население различных территорий) делаются, исходя из того, какие именно зависимости между указанными группами факторов являются доминирующими. Особенно важным является учет этого обстоятельства при прогнозировании процессов в социальной сфере. Дело в том, что разные типы личности реагируют на одни и те же обстоятельства совершенно по-разному.

Например, классическое[101] различие между «рыночным» и «нерыночным» типом личности состоит в том, каким образом связаны уровень возможностей человека и уровень его притязаний. Представим себе, что какой-то человек выполняет сдельную работу. Далее, предположим, что ему стали больше платить за час работы. Будет ли он в таком случае работать больше или меньше? Это зависит от типа личности. "Позитивный человек", для которого увеличение его уровня возможностей (а дополнительный доход его повышает) означает рост его притязаний, усмотрит в дополнительных деньгах возможность претендовать на большее, чем он имеет (достичь более высокого уровня жизни, получить дополнительное образование, купить дорогие вещи и т. п.). Следовательно, он будет работать больше, поскольку работать стало выгоднее. Но так поступит только человек с "позитивным мышлением". Представим себе другую конфигурацию личности, например, такую:

Это человек с ограниченными притязаниями. Такого рода человек строит какие-то планы, стремится к чему-то и т. п. только до тех пор, пока он не добьется определенного ("сносного", "приемлемого") уровня жизни и определенных возможностей. Как только они у него появляются, он снижает свою активность, перестает строить новые планы, считая, что "с него достаточно". Если он доволен своим уровнем жизни, то повышение платы за его труд приведет только к тому, что он будет меньше трудиться, получая за свой труд то же самое вознаграждение.

Есть и другие варианты негативного поведения. Например, уже упоминавшийся вариант поведения, когда при увеличении уровня возможностей снижается уровень ограничений, может привести к весьма опасному типу поведения, когда человек законопослушен и безопасен для окружающих только до тех пор, пока он достаточно беден и бесправен.

Негативное поведение, внеморальность и зло

Следует отличать "негативное поведение" от внеморальности и зла как принципиальных позиций. Люди с негативным поведением, конечно, не самые лучшие члены общества. Однако нельзя сказать, что они противопоставляют ему себя. Они позволяют себе отклоняться от принятых норм поведения, но тем самым они еще не отрицают эти нормы. Они могут существенно снизить уровень взаимного доверия в обществе, но они все-таки остаются членами общества, частью цивилизации, пусть даже худшей ее частью.

С другой стороны, люди, живущие по нормам "нулевой этической системы" (то есть внеморальные субъекты), а также те, кто принял позицию зла, вообще не принадлежат цивилизации. Их конфликт с обществом протекает на более глубоком уровне.

Внецивилизационные сообщества

Существуют сообщества людей (в том числе и этнически однородные[102]), нормы поведения которых не соответствуют ни одной из четырех этических систем, рассмотренных выше.

Главной их особенностью является то, что они не могли бы существовать вне других цивилизаций. Причиной тому является отсутствие естественного взаимного доверия между участниками этих сообществ и невозможности самостоятельно поддерживать сложные формы поведения. Предоставленные самим себе, они быстро распались бы. Но они выработали определенные способы существования за счет цивилизованного мира, что позволяет им не только уцелеть, но и (во многих случаях) извлекать из своего положения определенные преимущества.

Вопрос о характере взаимоотношений между цивилизацией и внецивилизацонными сообществами очень сложен. Нет сомнений, что достаточно часто последние просто «паразитируют» на цивилизации; но, с другой стороны, некоторые цивилизованные общества извлекают определенную пользу из таких взаимоотношений, что скорее напоминает симбиоз.

Нулевая этическая система: диаспоры

Одним из видов внецивилизационных сообществ являются те, в которых отношения между людьми строятся по нормам нулевой этической системы (то есть подобные отношения "внеморальны").

Напомним соответствующие правила поведения:

f(I, O) = f(I, O)?

f(O, I) = f(O, I)?

^f(I, O) = ^f(I, O)?

^f(O, I) = ^f(I, O)

"Мне нет дела до других, как и им — до меня. Как другие ведут себя по отношению ко мне, пусть так себя и ведут. Как я веду себя по отношению к другим, так я и дальше буду себя вести. Все действуют так, как считают нужным, и я тоже действую, как считаю нужным."

Человек, принявший подобные жизненные установки, находится, так сказать, "по ту сторону добра и зла" — точнее, он их просто не различает. Разумеется, ему доступно понимание некоторых ценностей: он хорошо знает, что такое «полезное» и «вредное», он даже может делать добро тем людям, которые ему чем-то нравятся, и при этом даже не ждет за это благодарности, поскольку не понимает, что это такое. Он не обидчив: он вполне способен договориться с человеком, который причинил ему зло, если изменились обстоятельства и ему понадобилось обратиться к этому человеку. С другой стороны, он и сам способен сделать другим людям все что угодно, если это ему в данный момент покажется выгодным. Как правило, такие люди склонны презирать окружающих за их приверженность каким-то «нелепым» этическим ограничениям (смысла которых они просто не чувствуют), а себя считать "реалистически мыслящими" людьми, адекватно воспринимающими реальность.

Очевидно, что уровень взаимного доверия между подобными людьми (если они составляют единое сообщество) будет равен нулю, поскольку каждый из них прекрасно знает, что другой может в любой момент нанести ему сколь угодно значительный ущерб. Такие люди (и такие сообщества) могут нормально существовать только среди других людей (и других народов) и за их счет - систематически эксплуатируя их доверие. С другой стороны, эти сообщества могут образовывать из себя подобия «народов», хотя эти «народы» достаточно своеобразны.

Мы говорим о так называемых "народах диаспоры". Наиболее известным народом такого типа являются евреи «классического» периода, но далеко не только они одни. Любой народ (или его часть) может попасть в подобное положение. Все "рассеянные народы" имеют между собой нечто общее, а именно общность некоторых моделей поведения. Если мы посмотрим на армянскую или итальянскую диаспору в Америке и поведение людей, принадлежащих к этим диаспорам, мы, к своему удивлению, увидим в их поведении сходство с теми же евреями: те же занятия, те же отношения с окружающим миром, те же способы бытового устройства и т. п.[103]

Следует иметь в виду, что «диаспорой» в указанном смысле слова можно назвать далеко не все национальные сообщества, волею судьбы оказавшиеся далеко от своей "исторической родины" и не желающие ассимилировать. Например, замкнутое, территориально ограниченное поселение какого-то народа на «чужой» территории вовсе не является «рассеянием». Такое сообщество может жить по законам одной из этических систем, в нем может сохраняться высокий уровень взаимного доверия, и т. п. Разумеется, между таким сообществом и окружающим миром возможны конфликты (национальные или даже межцивилизационные), но в данном случае речь идет о другом.[104] Настоящая диаспора возникает, когда составляющие ее люди переходят[105] на нулевую этическую систему, то есть начинают относиться к окружающим так, как это описано выше. Уровень взаимного доверия в таком сообществе падает, поскольку все его участники начинают понимать, что они могут ждать от окружающих буквально чего угодно. При этом сообщество или распадается, или перестраивается, приобретая характерные черты народа-диаспоры.

Отношения между народом-"хозяином" и живущим в нем народом-диаспорой обычно бывают достаточно сложные. Как уже было сказано, это полусимбиоз-полупаразитирование. Народы-диаспоры ведут себя в среде обычного народа примерно так, как микробы в теле человека. Иногда они полезны — как кишечная палочка, которая помогает переваривать пищу. Иногда они являются обычными паразитами, более или менее безвредными. В некоторых случаях они могут играть роль болезнетворных бактерий — то есть вирусов гриппа или холерных вибрионов. Один и тот же народ в разных обществах и в разное время может выступать в разном качестве: для какого-то общества эти люди играют роль кишечных палочек, для какого-то — возбудителей холеры. Более того, если само общество меняется, то могут измениться и функции народа-диаспоры: из полезного или хотя бы нейтрального он может превратиться в опасный, и наоборот. При этом сам народ-диаспора может и не изменяться: меняется общество, в котором он находится. Те действия народа-диаспоры, которые когда-то были безобидны или даже полезны, становятся разрушительными для изменившегося (или просто временно ослабевшего) общества.

Стоит обратить внимание на внутреннее устройство такого рода сообществ. Как правило, люди, входящие в них, боятся друг друга больше, чем чужих — поскольку ждут от «чужих» этически окрашенного поведения, а от «своих» чисто прагматического. Именно это обстоятельство может как разрушить подобное сообщество, так и (как это не парадоксально) сплотить его.

Дело в том, что подобные люди хорошо управляемы. Оказывая на них давление, можно не опасаться морального возмущения или желания отомстить. Напротив, они легко уступают силе, и всегда предпочитают «откупиться», если это дешевле. Политические силы, действующие в среде таких народов, состоят из людей, способных смотреть дальше других и хоть сколько-нибудь поступиться мелким своекорыстием. Как правило, они глубоко презирают "свой народ", который рассматривают в основном как орудие, с помощью которого они действуют. Для того, чтобы их сообщества не рассыпались, их управляющие структуры применяют разного рода методы давления на людей, иногда весьма изощренные. Результатом такого рода деятельности является возникновение системы взаимного давления и взаимного шантажа. В основном это давление оказывается через семейные каналы, через родственников и близких, через навязываемые долги и обязательства и т. д. и т. п. Эта система взаимного контроля может показаться со стороны проявлением "национальной солидарности", хотя это не так. Действительно, представитель такого народа будет оказывать определенные услугим «своим», даже незнакомым ему лично людям, но только потому, что он опасается нажить себе лишних врагов в своей среде. К тому же в большинстве случаев эти услуги ему лично ничего не стоят: он предпочитает оказывать их за счет окружающих.[106]

Еще раз затронем такой вопрос: может ли народ-диаспора при всех своих неприятных свойствах быть в чем-то полезен обществу, в котором он обитает? Да, иногда такое случается. Например, народ-диаспора берет на себя какие-то функции, которые в среде народа-"хозяина" считаются низменными, грязными или морально неприемлемыми. Другой случай: народ-диаспора очень эффективно действует в какой-то сфере (как правило, это торговля, финансы или что-то в этом роде), ограниченный со всех сторон жесткими рамками, и, так сказать, запряженный в телегу национальной экономики.

В связи с этим нужно отметить, что ни один народ-диаспора (в том числе и еврейский, часто обвиняемый в вынашивании далеко идущих планов) никогда не пытается захватить власть над народом-хозяином. Такого рода теории возникают постоянно, но они смешивают власть и упомянутое выше паразитирование. Власть — это принятие решений за других, а народы-диаспоры в общем равнодушны к делам других народов. Нельзя же сказать, что солитер в кишечнике человека мечтает управлять этим человеком. Он не мечтал об этом, даже если бы был разумен. Ему не нужно заставлять человека идти туда-то и делать то-то. Более того, это требует принятия решений за этого человека, и можно принять неправильное решение, лишившись источника пищи. Нет, пусть о своих делах человек думает сам. Солитера волнует только одно: возможность съедать самому большую часть пищи, которую съест человек, как бы тот ее не добыл. Примерно так же рассуждают и представители народов-диаспор, в том числе и их руководство. К тому же представители народов-диаспор просто не способны управлять обычными людьми, поведение которых они понимают слабо, поскольку оно более сложно, чем их собственное. Их мечта и конечный идеал — спокойное безбедное захребетничество, продолжающееся неопределенно долго. Эту возможность они действительно хотели бы иметь, и прилагают все усилия, чтобы достичь такого положения (то есть "сидеть на шее" у других народов).

Есть еще один вопрос, который придется упомянуть. Многие люди, сталкивающиеся с представителями народов-диаспор, склонны рассказывать о выдающемся уме и дьявольской хитрости таких людей. Стоит сказать, что такого рода выводы делаются (увы, весьма поспешно) из-за того, что поведение таких людей кажется очень эффективным: "они всего добиваются". На самом деле они "добиваются успехов" в основном потому, что их ум устроен проще, но зато они не думают об очень многих вещах, просто их не замечая. Это позволяет им в некоторых отношениях быть весьма эффективными. Кроме того, из-за того, что такие люди могут безо всяких переживаний сделать то, чего другие делать просто не захотят, они получают дополнительные преимущества. Например, ни один представитель народа-диаспоры не понимает, что такое унижение. Он может вести себя просто раболепно с нужным ему человеком, нисколько не переживая по этому поводу. С его точки зрения, это вообще не унижение, а малозначащий спектакль. При этом тот же самый человек может быть невероятно нагл и настырен, и по той же самой причине: он не чувствует никакого смущения, потому что не понимает, что это такое. Если самый дешевый способ получить то, что тебе нужно, от кого-то, это публично унизиться перед ним, то почему бы так и не поступить? Но если проще и дешевле обхамить, надавить, в конце концов обмануть того же самого человека, почему бы не сделать так? С такой позиции это чисто технический вопрос. Для того, чтобы его решить, не надобно большого ума, хотя со стороны такое поведение может казаться чуть ли не образцом сатанинской изворотливости.

Кроме всего прочего, не следует излишне демонизировать поведение "рассеянных народов". Люди такого типа действительно способны совершить любое зло (за что к ним соответствующим образом и относятся), но они, по крайней мере, не считают причинение зла другим единственным достойным способом существования. Такие люди могут быть безупречно лояльными гражданами, если только государство, в котором они проживают, будет внушать им достаточные опасения — а запугать их легко. Другое дело, что ждать от них проявлений настоящего патриотизма, чести, даже элементарной порядочности, не имеет никакого смысла.

Народ-диаспора может перестать существовать по двум причинам. Во-первых, он может ассимилировать, то есть постепенно распасться и в конце концов влиться в другие, «обычные» народы. Во-вторых (хотя это бывает значительно реже) он может принять какую-то этическую систему и стать новым народом. (В такую ситуацию попали, например, евреи в Израиле: современные израильтяне являются иным народом, нежели классические "евреи").

Варварство

Народы-диаспоры образуют нечто вроде промежуточной зоны между цивилизацией и ее противоположностью, то есть чисто паразитическими сообществами, использующими для достижения своих целей насилие и обман. Такого рода сообщества мы будем именовать варварскими, а соответствующее поведение — варварством.

Подобное словоупотребление может вызывать вопросы. Под варварством сейчас принято понимать низкий уровень развития какого-то народа или цивилизации. При этом молчаливо предполагается, что причиной варварства является задержка развития (нечто вроде того, что бывает со школьником-прогульщиком, которого оставляют на второй год). Более того, считается, что все народы когда-то были такими, какими остались и сейчас варвары, так что варварство — это наше общее прошлое. Есть, впрочем, и альтернативная точка зрения (которая, впрочем, потихоньку становится господствующей). Согласно этой последней, варварство — это не варварство, а другая культура, некий особый замкнутый мир.

Обе эти теории, при всех своих внешних различиях, исходят из одной неочевидной предпосылки. А именно, они предполагают независимость варварских культур от культур цивилизованных. Цивилизация живет сама по себе, варвары сами по себе. К тому же обе эти теории склонны в некотором смысле списывать варварство со счетов: будь оно всего лишь "низшей ступенью развития" или же самостоятельной «культурой», все равно развитие единой мировой цивилизации не оставляет ему шансов на сохранение — в первом случае вследствие "естественного просвещения", во втором — в силу культурной экспансии.

Мы, напротив, полагаем, что варварство тесно связано с цивилизацией,[107] и даже (в некотором смысле) порождается ею. Более того, варварство — вторичное (по отношению к цивилизации) явление. Кроме того, варварство вполне способно стать одной из основных исторических сил достаточно близкого будущего — и такой шанс ему предоставляет именно наступление мировой цивилизации.

Варварские сообщества следуют «антиэтическим» законам зла. В подавляющем большинстве случаев речь идет о насилии:

f(I, O) = ^f (O, I)

"Я буду вести себя по отношению к другими так, как они не ведут себя по отношению ко мне (не могут или не хотят). Я буду делать с другими то, чего они со мной не делают (не могут или не хотят)."

Говоря попросту, варвары — это люди, существующие за счет того, что они могут доставить другим неприятности. Цивилизации приходится непрерывно откупаться от них, поскольку это обычно (в каждый данный момент) кажется более простым и дешевым выходом из положения.

Варварство является принципиальной позицией. Жить за счет насилия для настоящего варвара — это нечто достойное восхищения, предмет гордости, этическая ценность. Такое отношение к жизни в среде этих сообществ разделяют все, а не только те, кто реально смог стать разбойником или убийцей. Например, любая женщина из такого сообщества гордится, что ее муж и сыновья убивают людей и приносят домой добычу, и презирает их, если они кормят семью за счет честного заработка.

Но варвары существуют за счет цивилизации не только в этом смысле. Как правило, и внутренняя структура варварского сообщества (прежде всего система управления, то есть власть) держится за счет ресурсов и средств, предоставляемых цивилизацией. Обычно варварская правящая верхушка распоряжается техническими или идеологическими ресурсами, созданными цивилизацией и принципиально недоступными для изготовления или создания в самом варварском обществе. Настоящее варварство еще не там, где все ходят с дубинами (и каждый может сделать себе такую же дубину). Настоящее варварство начинается там, где все ходят с дубинами, но вождь и его охрана носят стальное оружие (которого данный варварский народ делать не умеет), а еще лучше — с автоматами и гранатометами. Первый и главный признак развитого варварства — это использование властью (и прежде всего властью) технических средств (особенно оружия) и идеологии, произведенных в цивилизованном обществе, причем таких, которых сами варвары не способны изготовить и тем более изобрести. Наиболее характерное внешнее проявление варварства — нарочито примитивные и дикие нравы в сочетании с развитой чужой (купленной, краденой или отнятой) материальной культурой. Монгольский хан, кутающийся в китайские шелка; африканский вождь на «джипе» и с «калашниковым» на шее; пуштун со «стингером» на плече — вот это и есть варварство. Варварство выживает, борясь с цивилизацией средствами самой цивилизации.

Не менее важным моментом является заимствование (то есть кража) идеологических или религиозных концепций. Варварские вожди бывают прекрасными ораторами, умеющими произносить слова «вера», «свобода», «право», или, допустим, «шариат» — в зависимости от того, что производит впечатление на подданных и на своих противников. Варвары прекрасно умеют оправдывать варварство, причем обычно они делают это «цивилизованными» интеллектуальными средствами.

Все сказанное заставляет сделать вывод о том, что варварские культуры преступны. Так оно и есть. Варварство отличается от обычной преступности только своими масштабами. Разумеется, делишки воровских шаек или мафиози не идут ни в какое сравнение с целыми варварскими «республиками», "независимыми государствами" и т. п., но суть их деятельности та же самая.

Особый интерес представляет своеобразная красота варварства — и, соответственно, периодически вспыхивающее восхищение части цивилизованных людей варварами. Ответ довольно прост: варварство стремится выглядеть привлекательным; это часть его политики мимикрии. Нигде не уделяется столько внимания бытовой эстетике, сколько у варваров, а их вожди обычно прямо-таки утопают в экзотической роскоши.[108]

Нетрудно заметить, что проявления варварства имеют место и в рамках цивилизованных сообществ. Прежде всего, речь идет о преступности, но не только о ней. Носителями варварства могут быть коллективы или общности людей, которые внешне совершенно не производят подобного впечатления. Более того, варварское (по сути) поведение может выглядеть подчеркнуто «культурным». Все зависит от того, как при этом используется культура. В принципе, нет ничего невозможного в том, чтобы применять любые достижения цивилизации (вплоть до самых высших) точно так же, как дикарь использует автомат, — для того, чтобы угрожать другим.

Например, "русская интеллигенция" — как сообщество — демонстрирует на протяжении всей своей истории типично варварское поведение. Заметим, что речь не идет об интеллектуалах, или лицах, занятых высокоспециализированным трудом. Как известно, принадлежность человека к "русской интеллигенции" не определяется уровнем образованности, квалификации и т. п. Многие типичные интеллигенты — глубоко невежественные люди. Принадлежность к интеллигенции — это прежде всего определенная позиция.

"Русский интеллигент" — это человек, решающий свои проблемы за счет того, что он доставляет обществу неприятности, хотя и не оружием, а словами. Интеллигенция ведет себя по отношению к русскому обществу (и тем более к государству) примерно так же, как скандалист в очереди: он непрерывно оскорбляет всех присутствующих, и ждет, что его пропустят вперед просто затем, чтобы он, наконец, замолчал. "Русская интеллигенция" состоит из людей, добивающихся определенного социального статуса, материальных благ и т. п. тем же самым путем.[109] Именно такую цель имеет тотальная критика интеллигентами всех аспектов русской жизни и целенаправленное внушение русским людям чувства иррациональной вины (прежде всего перед "российским мыслящим классом",[110] а также и перед кем угодно еще). Как правило, эта «критика» использует ряд идей, созданных на Западе (например, либеральных социально-экономических теорий), причем ссылающиеся на эти идеи лица обыкновенно не понимают смысла того, о чем они говорят: это еще один случай использования орудий, созданных цивилизацией, для борьбы против цивилизации.[111] Поэтому не следует удивляться тому, что вполне конструктивные западные идеи приобретают в России некую "разрушительную силу": они используются для заведомо деструктивных целей.[112]

Примечания

1

Акт понимания переживается примерно так: "Я-то думал, что это все одно и то же, а, гляди-ка, есть разница!"

2

И полная темнота, и слишком яркий свет не позволяет ничего видеть. Так и "слишком ясное" понимание чего-то ничего не позволяет различить.

3

См. сказанное выше о простых действиях.

4

Эта способность, однако, ограничивается извне целым рядом факторов — начиная от "объективных обстоятельств", включая физическую невозможность совместной деятельности (например, различное местонахождение), а также разного рода коммуникационые барьеры (если люди говорят на разных языках), и кончая разнообразными историческими и культурными ограничениями (если они принадлежат к различным конфликтующим группам, — скажем, национальным или религиозным). Кроме того, в любом обществе имеются определенные отношения, которые практически никем не контролируются. Эти отношения, как говорится, складываются сами собой, помимо сознательных решений людей. Ниже мы рассмотрим это подробнее.

5

Классификация совместной деятельности по указанным призакам является широко распространенной и часто воспроизводится в социологической литературе. Изложение можно найти, например, у П. Сорокина ("Система социологии", Т. I, гл. 5, § 2). Однако интерпретация классифицируемого поведения сильно различается. (Ср., напр., понимание смысла односторонних и двусторонних отношений у Сорокина и здесь).

6

Коллектив — отнюдь не то же самое, что "контактная группа".

7

Хороший руководитель (как и хороший политик) вообще очень остро ощущает свою принадлежность к тому, чем он руководит или правит — хотя, в другом смысле, он этим же владеет. Из пересечения этих ощущений и возникает то, что называется "чувством ответственности".

8

Робинзон Крузо не был на своем острове более (или менее) свободен, чем в Лондоне: это понятие было вообще неприложимо к его поведению. Нельзя даже сказать, что он "мог делать все, что хотел". Например, ему хотелось поговорить с другим человеком, но он не мог осуществить подобные желания.

9

Формула вида x = f(x) вполне корректно определяет множество значений x. Фактически, рекурсивные определения являются естественным расширением (точнее, обобщением) обычных (предикаторных) определений вида x = A.

10

Данное условие можно понимать как необходимое и достаточное условие того, что мы называем вменяемостью в смысле «нормальности». Мы считаем «нормальными» всех людей, способных управлять собственным поведением. Все остальные критерии нормы (в том числе и такой, как способность и желание индивида находиться в обществе других людей) не относятся к делу. Отшельник, живущий в пустыне и не желающий видеть людей, нормален, пока он способен управлять собственным поведением (пусть даже это выражается в соблюдении поста). С другой стороны, паталогически общительный человек, неспособный прекратить собственную болтовню, может оказаться гораздо менее нормальным.

11

В настоящее время эта сфера более или менее совпадает с "экономической сферой". Но так было не всегда, поскольку не всегда товарообмен и финансы играли существенную роль в жизни людей. Собственность далеко не всегда была обязательно товаром.

12

Термин впервые использован А. Зиновьевым.

13

В этом процессе часто усматривают «суть» культуры, которая в таком случае оказывается усложением ради усложнения. На самом деле это является лишь следствием, хотя и очень значимым, человеческих попыток упростить жизнь, избавившись от необходимости совершать определенные действия.

14

Например, идти пешком медленнее и тяжелее, чем ехать в автомобиле, но пользоваться автомобилем сложнее и даже опаснее, чем идти пешком.

15

Достаточно вспомнить историю попыток тех или иных обществ избавить своих членов от физического труда. Рабство оказалось плохим заменителем; по целому ряду причин от него пришлось отказаться, хотя во многих отношениях оно было куда удобнее, чем нынешняя техника.

16

Хотя нечто подобное предполагается в разных теориях общества очень часто. Маркс, например, считал, что от сферы собственности зависят все остальные сферы деятельности, причем эта зависимость является более значимой, нежели "обратные связи" от них — к ней. Макс Вебер придерживался прямо противоположной точки зрения, постулируя большую зависимость сферы собственности от культуры. Вполне возможно, что подобные «определяющие» зависимости действительно существуют, но нет никаких оснований предполагать, что они одинаковы для любого возможного общества.

17

Вайшьи были именно собственниками, и далеко не все они занимались торговлей. Основу касты первоначально составляли богатые землевладельцы, нечто вроде «кулаков». Торговцы стали доминировать в касте несколько позже — когда роль торговли вообще возросла в связи с ростом городов и экономическим развитием общества.

18

Любопытно, что в древнеиранском обществе положение этой варны было несколько иным. Древнеиранское общество имело ту же структуру, что и древнеиндийское, но было несколько более равновесным. Оно делилось на два непроизводящих класса (жрецы и воины), и два производящих, а именно — крестьян (земледельцев и скотоводов) и ремесленников. Эти последние отличались тем, что нуждались в оплате своего труда, поскольку сами не производили пищи. Их социальный статус был, судя по всему, не столь низким, как в Индии.

19

Интересно, что этот факт был хорошо осмыслен даже в римской классической литературе. Знаменитое место в «Энеиде» Вергилия, где сравниваются (будущие) римляне и греки, кончается тем, что за греками остается сфера культуры, за римлянами же — властная: "Ты же, о римлянин, знай [только одно: ] как народами править".

20

Не следует при этом смешивать ценностные суждения (типа вышеприведенного) с этическими (которые будут подробно рассмотрены ниже).

21

Эта формулировка имеется, например, у Платона ("Государство", 433a-b). Впрочем, интерпретация, даваемая Платоном этому принципу, ошибочна: он рассматривал справедливость как ситуацию, когда каждый занимается своим делом и не вмешивается в чужие дела (433d), то есть как стабильные отношения собственности (^PS а не P^S). Надо сказать, что эта ошибка Платона.

22

Известный лозунг Французской революции "Свобода, равенство, братство или смерть!" демонстрирует это, хотя и в абсурдной форме. Смерть действительно является чем-то вполне справедливым, поскольку наступает одинаково и для всех. (Кстати, существование бессмертных людей показалось бы остальным людям верхом несправедивости, — если бы, конечно, бессмертные жили бы в одном обществе со смертными).

23

Если это не вполне так, это не вполне его собственность (что может легко ощутить всякий, берущий вещь напрокат).

24

Кстати, это «лучше», как правило, не похоже на «лучше» с точки зрения пользы. Очень часто оно выглядит как «хуже». Для того, чтобы добиться превосходства над другими, люди пускаются в такие предприятия, на которые ни за что бы не согласились, желай они себе пользы (и только ее). Жизнь человека, стремящегося к превосходству, тяжела, и чем большего он достиг, тем, как правило, тяжелее эта жизнь.

25

Термин образован в результате наблюдений над голубями. Самый сильный голубь имеет право клевать всех, а его не смеет клевать никто. Следующего по значимости может клевать только вожак, зато он отыгрывается на тех, кто слабее — и так далее до самого низа.

26

Например, средневековая Европа была иерархически организованной структурой, в которой главной ценностью признавалось превосходство, понимаемое как обладание силой и властью. Соответственно, наиболее замечательным и достойным восхищения выглядело поведение рыцаря, воина. В буржуазной Европе Нового Времени основной ценностью становится богатство (сначала, как водится, имущество, позже деньги), а образцом для подражания — делец.

27

"Главное — победа, но нельзя забывать и о спасении души".

28

Всего можно выделить сто двадцать возможных вариантов иерархии ценностей. Трудно сказать, все ли они реализуемы. Подобрать исторические примеры для многих вариантов, скорее всего, возможно.

29

Когда эти два значения слова «народ» смешиваются, возникает путаница. Классическим примером такого недоразумения являются бесконечные разговоры о врожденных свойствах русского народа. Если их послушать, то русскому народу свойственны обостренное чувство справедливости, готовность ее защищать, высокая нравственность — и, с другой стороны, безынициативность, зависть к чужому успеху, стремление "все поделить", уравниловка и т. д. и т. п. Но ведь все вышеперечисленное — свойства поведения человека в сфере коммунальных отношений, и ничего больше. Тот факт, что все это приписывается именно русским, означает лишь то, что в жизни данного народа социальная сфера играет большую роль. Это, в свою очередь, связано не с самим народом, его историей, географией или чем-нибудь еще, а просто с тем положением дел, которое имеет место в настоящий момент. Кстати говоря, стоит сфере коммунальных отношений несколько сдать позиции (скажем, возрастает влияние сферы собственности или сферы власти), как поведение тех же самых людей меняется, причем моментально. При этом сильнее всего меняется поведение как раз тех людей. от которых этого меньше всего ожидали. Причина тому проста: наиболее предсказуемыми являются как раз те люди, которые следуют правилам поведения в каждой сфере, так сказать, автоматически, не задумываясь. Но как только они оказываются в другой сфере поведения, они столь же автоматически начинают вести себя так, как там принято.

30

Несмотря на то, что непослушание — вещь, казалось бы, чисто отрицательная, оно может быть выражено в явной форме, демонстративно. Например, все соблюдают нормы вежливости относительно какого-то человека, но кто-то не здоровается с ним и не подает руки. Такое поведение выглядит весьма красноречиво.

31

При этом понятие «убийства» предполагает сложную совокупность условий. Удобнее определять не сами эти условия (предполагающиеся "известными по умолчанию"), а отклонения от них. Поэтому соответствующие формулировки звучат как "Убийство есть любое умерщвление человека человеком, кроме нижеперечисленных случаев…"

32

Разумеется, общество включает в себя и самого индивида. В этом смысле вполне возможно говорить об этических обязанностях по отношению к самому себе (как к части общества). Это верно даже в том случае, если все общество состоит из одного-единственного человека.

33

Достаточно часто реальность такова, что поступать этично в некоторых ситуациях просто невозможно, так сказать, технически. В этих случаях этика ограничивает себя на определенном уровне. Более сложным является случай, когда этические ценности (то есть ценности, основанные на понятии справедливости) приходят в противоречие с другими, не менее значимыми для людей ценностями (например, ценностями добра или свободы). Именно такого рода коллизии и являются причиной того, что одинаковые в своей основе этические системы могут оказаться сильно отличающимися друг от друга на практике.

34

Судя по всему, одним из древних центров традиционной цивилизации Юга была Африка. Но, скорее всего, контролируемый ею некогда ареал был гораздо шире — например, к Первой этической системе относится некоторые (не самые развитые) культуры Кавказа. В настоящее время идеологией, наиболее полно выражающей ценности Первой этической системы, является ислам.

35

Более известна иная формулировка того же самого правила, созданная Кантом и названная им "категорическим императивом": "Поступай с другими так, чтобы максима твоего морального поступка могла бы служить нормой всеобщего законодательства". К сожалению, у нас нет возможности подробно разобрать смысл сочинений Канта, посвященных интересующим нас проблемам; отметим только, что он адекватно сформулировал принципы, на которых основана западная цивилизация.

36

Слово «народ» может применяться по отношению к этим образованиям только в переносном смысле. Подробнее см. ниже.

37

Формулы вида  f(I, O) = f(I, O) бессмысленны в рамках нашей интерпретации, поскольку правила поведения вида "Я не делаю другим того, что делаю другим" неисполнимы практически.

38

По типу "Я не просил их, чтобы они меня рожали — пусть теперь кормят и терпят меня, раз уж им захотелось ребенка"; "Я его не люблю, это он хотел на мне жениться — пусть теперь оплачивает мои расходы" и т. п.

39

По праву рождения, образования, ума, внешности, или "просто потому, что это так" — не столь важно.

40

Именно отсюда идут представления об "особом очаровании порока".

41

Конечно, существуют и менее эстетичные варианты паразитизма такого рода. Особенно отвратительными выглядят попытки использовать хорошие чувства людей, чтобы паразитировать на них. "Вечный больной", всю жизнь умирающий от рака и потому живущий за счет семьи; "страдающая жена алкоголика", в чье положение все обязаны «входить»; "бедный родственник", камнем висящий на шее у семьи — все это разные проявления того же самого поведения.

42

Если посмотреть на антонимы слов «истина» и «правда», то истине противоположно невежество или незнание (то есть бессознательное состояние), а правде — ложь (как моральное зло, творимое сознательно).

43

Можно говорить и о других видах истины — например, отношения между реальностью и знаками (текстом).

44

Разумеется, не в психоаналитическом смысле слова.

45

С этой точки зрения сознание является частью системы органов восприятия, и его можно рассматривать как своего рода "шестое чувство", только направленное не вовне, а внутрь себя.

46

Если импульс к совершению действия немедленно реализуется, ни о каких эмоциях говорить нельзя. Эмоция — это побуждение к действию, а побуждение можно испытывать только в том случае, если действие не совершается.

47

Когда говорят о страхе перед прошлым, всегда имеется в виду страх перед повторением прошлого в будущем, или страх перед несостоявшимся вариантом прошлого, который переживается как будущее (что описывается выражениями типа "мне страшно это вспоминать, ведь я же мог погибнуть").

48

Так называемая «лень» является своеобразной разновидностью страха, обычно с примесью других базовых эмоций (чаще всего скуки или ненависти).

49

Например, тиран или диктатор вызывает ненависть не потому, что присвоил себе чужие права, но потому, что не позволяет другим обладать ими.

50

В таких случаях говорят нечто вроде "он мешает мне жить".

51

В частности, именно по этой причине таким людям часто свойственна невероятная жестокость: это их развлекает.

52

Разновидностями общностей являются и т. н. «классы».

53

Вообще говоря, везде, где в поведении работает первая этическая система или ее компоненты, обязательно возникают униформа и контроль за внешностью. (Например, в армии, где принцип "будь как все" является организующим и направляющим.)

54

Единственное, в чем люди такого типа могут вести себя неожиданно — это во взаимоотношениях с «чужими», как правило — с врагами, то есть с теми людьми, с чьим мнением считаться не приходится. Здесь они могут обнаружить недюжинную проницательность. С другой стороны, многие изменения в таком обществе также приходят извне, со стороны других обществ, где идет нормальный прогресс и появляется нечто новое. Поскольку на вызов со стороны надо чем-то отвечать (хотя бы заимствуя), приходится волей-неволей модернизироваться.

55

Впрочем, для того, чтобы понять, что это такое, достаточно присмотреться к поведению любой молодежной кампании. Отношения внутри них, как правило, построены на ценностях Первой этической системы: неважно, какое содержание вкладывается в эту форму, сама форма остается той же самой. Это не случайно. В ходе "первичной социализации" (то есть усвоения правил жизни в обществе) подросток усваивает в первую очередь самое простое — а Первая этическая система является самой простой из всех возможных. Этот этап жизни можно пройти быстро и незаметно, или задержаться на нем, и тогда возникают группы людей, какое-то время живущих в рамках данной этической системы. Со стороны эти люди могут показаться чем-то интересными — и, кстати, "более свободными", чем все остальные.

56

* А точнее — в период начала европейской экспансии, когда формировались представления о Востоке. Современные восточные общества гораздо более динамичны; о причинах этого сказано ниже.

57

Не следует прямо отождествлять открытость со «свободой». Свобода — это признаваемое за человеком право не делать некоторых вещей. Общество с большими возможностями может быть несвободным (допустим, от произвола и насилия со стороны отдельных людей, организаций или государства). Слова "большие возможности" означают только то, что во всех сферах деятельности считаются допустимыми все или почти все этически приемлемые и технически осуществимые модели поведения.

58

Следует заметить, что это не первый эпизод такого типа в истории Китая. Сам Мао считал себя преемником дела Цинь Ши Хуана, древнекитайского императора, при котором произошло почти полное разрушение древней китайской культуры. В дальнейшем новая династия Хань занялась восстановлением разрушенного при Цинь Ши Хуане, одновременно удержав многие новшества, введенные при нем. Этот период истории Китая был одним из самых значительных и продуктивных.

59

Похожую эволюцию (только более сложную) претерпела Япония на протяжении последних двух столетий. Анализировать революцию Мейдзи здесь было бы слишком сложно. Следует заметить, однако, что в настоящее время Япония почти исчерпала поведенческий ресурс и может снова попасть в ситуацию сжатия. Последнее крупное «вливание» новых моделей поведения, произошедшее после поражения во Второй Мировой войне, практически растворилось в японском обществе, а попытки создать каналы прямого заимствования моделей поведения Запада не увенчались успехом.

60

Не следует недооценивать возможности таких обществ. Они вполне могут (на какое-то время) успешно конкурировать со всем остальным миром. Но не следует и переоценивать их. В частности, вторая этическая система не позволяет этим людям самим создавать что-то новое. Отсюда их творческое бесплодие, которое рано или поздно проявляется. В частности, общества второго типа не могут поддерживать существование фундаментальной науки, хотя вполне способны заимствовать чужие достижения и даже (хотя уже с некоторым трудом) вести прикладные исследования. В этом смысле Западу нечего бояться Востока — хотя вполне возможна ситуация, когда Восток сможет достичь больших экономических успехов, чем Запад.

61

Впрочем, эту проблему смогли решить окончательно только либеральные общества Третьей этической системы.

62

Иногда ее же называют демократической, но это неправильно: «демократия» — это название политического строя, при котором орудием политических сил, борющихся за власть, является народ. Демократия в принципе может существовать в любом обществе. Либерализм же — это система ценностей, соответствующих третьей этической системе. Либеральное общество может существовать и при недемократическом режиме. Это, впрочем, не меняет того факта, что либеральные общества обычно стремятся к демократии. См. ниже.

63

От латинского inflatio (букв. "раздувание").

64

Впрочем, западная мысль склонна смешивать Юг и Восток, — и, соответственно, не видит разницы между закрытым и коллапсирующим обществами.

65

Хорошей иллюстрацией к тому, как это им удается, может послужить история подавления "молодежной революции" конца шестидесятых годов XX века. Процессы, происходившие тогда в рамках молодежной субкультуры, были вполне объяснимы, если считать их не "протестом против либеральной цивилизации" (хотя многие участники тех событий искренне считали себя революционерами, воюющими против Запада), а логичным развитием тенденций, имевших место в рамках самой западной цивилизации. Лозунги типа "Запрещено запрещать", "Да — всему!" и т. п. в сочетании с требованиями легализовать продажу и употребление наркотиков, беспорядочный секс и т. п. вполне соответствовали логике развития западной культуры. Это был закономерный результат либерального воспитания. Напротив, реакция «охранителей», апеллировавших к традиционным ценностям, была, строго говоря, «нечестной», и это было очень заметно. Временным решением проблемы было «окультуривание» новых моделей поведения, выработанных в среде хиппи и прочих "неформальных объединений", создание и культивирование внешне эффектных, но по сути безвредных развлечений (типа новых художественных и музыкальных направлений, использующих агрессивную или сексуально окрашенную символику). Тем не менее начать серьезное сужение сферы допустимого поведения удалось только в условиях кризиса (так, появление вируса AIDS позволило частично пересмотреть итоги "сексуальной революции").

66

Вообще говоря, это весьма неудачный термин. Его создатели явно стремились найти некую обтекаемую словесную формулировку, не претендующую на определенность. Его противники приняли эту формулировку, хотя и используют ее в негативном смысле — как наименование факта "господства Запада над планетой". На самом деле факт доминирования западной цивилизации и идея "нового мирового порядка" — вещи разные, хотя и тесно взаимосвязанные.

67

Понятно, что это приведет к массовой скупке паспортов благоустроенных и экономически развитых государств обеспеченными людьми со всего мира, что, в свою очередь, приведет к образованию "государств для богатых", или комфортных государств.

68

Это «комбинирование» действительно привело к тому, что в России имеются черты как восточной, так и западной цивилизации. Из этого совершенно не следует того, что Россия «соединяет» в себе Восток и Запад. Напротив, это показывает, что она не относится ни к Востоку, ни к Западу. Если даже понимать это «соединение» как географическую метафору, то она не соединяет, а скорее уж разделяет их собой. В цивилизационном плане Россия играла скорее роль изолятора, нежели проводника.

69

Достаточно посмотреть на формы государственного устройства западных стран, чтобы обратить внимание на эволюцию от "почти восточных" империй к национальным государствам, а от них — к "новому мировому порядку".

70

Традиционное выступление "квасного патриота" обычно сводится к тому, что берется какой-нибудь западный порок (скажем, западная меркантильность или что-нибудь еще в том же роде) и с торжеством утверждается отсутствие подобного порока у русских. Из этого делается вывод, что "русские лучше, чище западных людей". В ответ на это обычно указывают на какой-нибудь русский порок, отсутствующий на Западе.

71

Необходимо еще раз напомнить, что речь идет не о психологии, не о желаниях людей, но только и исключительно об их поведении. Строго говоря, мы не можем сказать, что люди хотели стать нищими. Может быть, никто, ни один человек, этого не хотел. Но они сделали то, что они сделали, потому что считали это правильным. Многие (даже абсолютное большинство) могли вспоминать старые порядки с тоской и горечью — но не считать их правильными, «законными», "такими, как надо".

72

Самым поразительным явлением было именно то, что большевикам очень слабо сопротивлялись даже те, кто имел все основания ждать от них только плохого. Очень многие люди, не переносившие на дух революции и коммунизма, тем не менее чувствовали, что "большевики в чем-то правы". Речь идет не о желаниях — подавляющее большинство нормальных людей не желает себе плохого — но о бессознательном понимании смысла происходящего.

73

Государственная собственность на Западе — это разновидность частной собственности. Ничем другим она быть и не может. Государство — это собственник в ряду прочих собственников, и даже не обязательно самый крупный.

74

Проблемы, связанные с экономическим устройством разных цивилизационных блоков, будут подробнее рассмотрены ниже.

75

Это не была "обязанность трудиться", то есть некое подобие рабского труда. Как раз заставить человека работать (то есть давать продукцию), если он этого не хотел, иногда бывало довольно сложно (даже в самые суровые времена). Имела место обязанность регулярно присутствовать на рабочем месте, но зачастую тем и ограничивалось.

76

Заметим, что подобный подход чрезвычайно стеснял советскую внешнюю политику. Запад брал себе в союзники кого угодно — вплоть до коммунистического Китая.

77

Чаадаев как-то заметил: "Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что неправы его противники". По крайней мере, это его мнение оказалось поразительно верным.

78

Все, изложенное далее, является не более чем набором гипотез, хотя и вполне вероятных. Данный материал имеет чисто иллюстративное значение и не должен рассматриваться как корректный пример анализа и прогноза исторических событий. В частности, предположение о равенстве временных интервалов не может быть доказано: мы исходим из него как из наблюдаемого факта, не давая ему никаких объяснений.

79

Вообще, Кавказ является одним из сохранившихся обломков цивилизации Юга.

80

По понятным причинам теоретические изыскания того времени, проводимые на неадекватном проблеме языке «марксизма-ленинизма», нельзя воспринимать серьезно. Пресловутый "экономический анализ" был совершенно бесполезен как теоретическая база для построения нового общества, а весь "советский марксизм" очень быстро свелся к переложению распоряжений властей на марксистский жаргон. Сталин, судя по всему, руководствовался в основном интуицией и некоторым смутным пониманием того, "как надо жить".

81

Выражаясь марксистским языком, Сталин был, так сказать, сторонником "первобытного коммунизма". Разумеется, он сам не понимал, чего именно он хочет. Он, однако, был уверен в своей правоте и чувствовал, что за ним стоит "какая-то правда". На тему архаичности сталинизма написано довольно много. Некоторые авторы даже делают вывод о существовании своего рода магической культуры, успешно замаскированной под современность. См., например, интересную книгу З. Паперного "Культура 2".

82

Следует иметь в виду, что тип социально-экономического устройства общества определяется не столько тем, в чьих руках находятся "средства производства", сколько тем, в чьих руках находятся деньги (или нечто, их заменяющее). Общество, в котором заводы и фабрики находятся исключительно в частных руках, однако государство является основным заказчиком и покупателем их продукции (в дальнейшем экспортируемой или распределяемой среди населения), будет иметь все черты «социализма». Наоборот, государство с очень мощным госсектором, существующим, однако, за счет заказов (то есть на деньги) частных лиц, останется «капиталистическим». Чисто социалистическим можно назвать общество, в котором всеми или почти всеми средствами распоряжается исключительно государство. Ниже мы рассмотрим это более подробно.

83

Например, в Германии периода 1933–1945 гг. существовала (и охранялась законом) частная собственность на средства производства, однако государство систематически вмешивалось в действия владельцев капиталов. Это позволяло осуществлять планирование экономики.

84

Как известно, неполная эластичность (в сторону уменьшения) цен на товары ("эффект храповика"), а также цены труда, является одной из причин экономических спадов в капиталистической экономике.

85

Как уже указывалось выше, государственная собственность является разновидностью собственности организаций, то есть — видом частной собственности. Она может быть продана частным лицам ("приватизирована") или выкуплена у частных лиц. Кроме того, возможно совладение частных лиц и государства (например, кампания, часть акций которой принадлежит государству). Общественная собственность не может быть никому продана, поскольку является достоянием всего общества в целом.

86

Разумеется, право собственности на Востоке нарушалось сплошь и рядом, но это были именно нарушения права, а не "нормальное состояние дел", и каждое такое нарушение приходилось как-то мотивировать. Какой-нибудь царек мог захотеть ограбить своего подданого, но для этого ему нужно было предварительно его обвинить в чем-то, казнить, и уже потом присвоить его имущество. На Юге вождь мог отобрать у любого члена клана его корову или дом просто потому, что "так надо и все так решили".

87

Речь идет о принятии именно логики современного мира, а не о том, чтобы навеки смириться с привелегированным положением конкретных западных стран. Восток может очень хорошо «устроиться» в рамках НМП — а кое в чем, как ни странно, даже лучше, чем некоторые западные страны.

88

Впрочем, это можно понимать и по-другому. Развитие Востока еще не закончено, и новые условия могут привести как раз к тому, что Восток построит еще более логичную и законченную (и в этом смысле более восточную) модель экономики, нежели сейчас, или даже в классический период. В частности, разделение двух сторон понятия собственности (и соответствующая хозяйственная практика) могут быть проведены более последовательно, чем сейчас. Другое дело, что логика НМП, скорее всего, ведет к тому, что Восток будет встроен в систему новых отношений как часть глобального рынка (пусть даже особая, выделенная часть, обладающая рядом дорыночных черт).

89

Например, неизбежные экологические ограничения на право распоряжения земельной собственностью.

90

Кроме того случая, когда удается доказать, что подобное использование личной собственности нарушает чужие права, — как, например, право всех дышать чистым воздухом (в случае запрета на строительство экологически грязного производства).

91

Особенно сельского хозяйства. Судя по всему, Сталин ожидал хозяйственного успеха коллективизации, поскольку искренне считал «колхоз» наиболее правильной и естественной формой хозяйствования. С промышленностью дело обстояло сложнее — хотя именно здесь удалось чего-то достичь.

92

Разумеется, понятия "экономического эффекта" и др. приметы "капитализма понарошку" мало-помалу входили в советскую экономическую жизнь. Но в общем целью производства была не прибыль, а государственная необходимость (а это понятие внеэкономическое).

93

Конечно, мы не хотим сказать, что общество состоит из людей. Общество — это сила, соединяющая их вместе. Тем более мы не пытаемся определить общество через понятие государства (раз уж речь пошла о "гражданах"). Но нас в данном случае интересует не столько определение общества как такового (то есть — чем «общество» отличается от всего остального). Будем считать, что это нам уже известно. Но обществ много, и необходимо как-то их разделять — поскольку понятие общественной собственности можно вводить только для конкретного общества. А одно общество отделяется от другого (помимо всего прочего) государственными границами.

94

Недооценивать собственнические инстинкты человека глупо, а желание иметь нечто свое — вполне естественно. Но это естественное желание распространяется прежде всего на недоходную, личную собственность: человек может относиться с нежностью к своему дому или огороду, но не к буровым вышкам или чему-то подобному. Более того, современный капитализм вообще основан не на чувстве собственности, а на отказе от него. Выигрывает тот, кто покупает и перепродает целые корпорации, кто вовремя избавляется от ненужного или малоприбыльного дела и берется за новое — а не тот, кто "сжился со своим бизнесом". В этом смысле нынешнее воспевание достоинств маленьких булочных, магазинчиков и ресторанчиков, владельцы которых якобы вырастут в новое поколение предпринимателей, является просто абсурдным — развитая экономика терпит существование мелких лавочников, даже находит им место в своем механизме, но отнюдь не основана на их деятельности.

95

При таких порядках государство должно само зарабатывать деньги. Прямое налогообложение граждан как источник доходов бюджета в такой ситуации является бессмысленным.

96

Именно в этом, кстати говоря, состояло главное открытие Маркса — правда, применимое только к нескольким частным случаям. Например, непременным условием эффективного функционирования (западной) экономики является свободная конкуренция. Но если конкуренцию не ограничивать, рано или поздно возникают крупные монополии, которые уничтожают свободную конкуренцию. Маркс почему-то считал, что запас порядка ограничен, а государство только распределяет его, но не производит. Если это было бы так, то, действительно, капитализм быстро кончился бы. На самом деле государство — это прежде всего производитель порядка..

97

Здесь применим именно термин "добыча". Только на Востоке появляется понятие труда, и, соответственно, результатом является не добытое, а нечто сделанное (или выращенное). И только на Западе вполне оформляется понятие "заработанного". Впрочем, это не значит, что на Юге никто не работает, равно как на Западе не бывает просто «добытого» имущества. Просто соотвествующие способы получения собственности считаются малозначимыми или малопочтенными.

98

Разумеется, сведения на эти темы могут быть неполными или противоречивыми.

99

Например, если в каком-то обществе мало людей с хорошей (по его собственным критериям) репутацией, это значит, что само общество оценивает себя достаточно низко.

100

Можно сказать, что репутация является первой производной от этих зависимостей. "Положительная репутация" — это ситуация, когда первая производная всех трех указанных зависимостей больше нуля.

101

Впервые описанное М. Вебером.

102

Их иногда называют «народами». Пользоваться подобным термином, однако, нежелательно, поскольку все, описываемое ниже, не связано с расовыми или этническими свойствами человека.

103

Евреев можно рассматривать как самый известный, можно сказать — канонический вариант диаспоры, хотя бы потому, что их сообщество существует дольше, чем все остальные сообщества того же типа, и, last not least, более известно.

Касаясь этой темы, невозможно пройти мимо проблемы антисемитизма. Мы признаем относительную правоту антисемитской мысли там, где она обращается к описанию феномена еврейства, но не считаем верными даваемые антисемитами объяснения этого феномена (будь то этнические, религиозные или политико-конспирологические). Соответственно, мы считаем ложными и выводы, а тем более рецепты решения проблемы, предлагаемые антисемитами.

104

Не следует думать, что войны, экономические или социальные катастрофы, а также массовая депортация или эмиграция населения сами по себе способны создать диаспору. Разумеется, такие события могут способствовать образованию диаспоры, но ни в коем случае не создать ее. Еврейская диаспора существовала до разгрома Иерусалимского царства, и была более многочисленной, нежели обитатели Иудеи. То же самое можно сказать и об армянской диаспоре, и обо всех остальных.

105

Мы не касаемся сложных вопросов, связанных с возможностями и причинами перехода людей из одной этической системы в другую. Известно, что это возможно.

106

Так, подобный человек, будучи работником кадровой службы в крупном учреждении, будет пристраивать на работу в это учреждение своих соплеменников: ведь ему это ничего не стоит. Но, будучи руководителем, он постарается взять себе в подчиненные отнюдь не соплеменников, а специалистов, знающих свое дело, поскольку не захочет неприятностей с начальством.

107

Еще раз напомним, что мы называем цивилизацией. Цивилизованным (в самом широком смысле слова) можно назвать общество, которое способно самостоятельно решать свои проблемы (начиная от необходимости есть три раза в день и кончая философскими и теологическими спорами). Слово самостоятельно не является синонимом выражения изолированно, или независимо от других. Любое нормальное общество торгует, воюет, спорит, обменивается идеями, вообще как-то сообщается с другими обществами. Некоторые вполне цивилизованные общества вообще не могли бы прожить и дня без контактов с внешним миром. Но это все же не значит, что данное общество решает свои проблемы за счет других.

108

Надо отметить, что массовая культура, эксплуатируя интерес к экзотике, закрепляет в общественном сознании цивилизованных людей «обаяние» варварства.

109

Это не значит, что подобная деятельность всегда безопасна. Но жизнь любых варваров вообще рискована: цивилизованные люди обычно уступают их давлению, но в некоторых случаях могут попытаться уничтожить варваров. Тем не менее варвары идут на этот риск — поскольку, как уже было сказано выше, варварство является принципиальной позицией. Варвар потерял бы самоуважение, если бы его заставили жить так, как живут цивилизованные люди. То же самое относится и к русской интеллигенции: так, простая лояльность по отношению к собственной стране (не говоря уже о патриотизме) всегда считалась в этой среде чем-то совершенно недопустимым, а непрерывное изъявление своего недовольства — обязательным.

110

Интеллегенты склонны выдавать себя за агентов модернизации (то есть «прогрессоров», «вытягивающих» Россию из "болота отсталости"). На самом деле реальные усилия по модернизации страны обычно предпринимались совершенно другими силами. Напротив, именно интеллегенция всегда критиковала любую конкретную программу модернизации (за исключением чисто разрушительных ее сторон, см. выше).

111

Русскую интеллигенцию, если ее оценивать по критериям, прилагаемым к "образованному классу" в обычном смысле этого слова, отличает поразительное творческое бесплодие именно в тех вопросах, которые, по видимости, представляют для нее наибольший интерес.

112

Политическим идеалом, осуществления которого добивается русская интеллигенция, является ситуация, при которой она (как сообщество) имела бы монополию на критику в адрес любой части общества, причем ее саму никто не имел бы права критиковать (не говоря уже о том, чтобы препятствовать ей). Разумеется, такое поведение вполне адекватно описывается формулой f(I, O) = ^f(O, I). Таким образом, интеллегенция требует для себя права на символическое насилие над обществом.

Content

Константин Крылов
Поведение

ЧАСТЬ I. ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ

ЧАСТЬ II. НОРМЫ ПОВЕДЕНИЯ. ЦЕННОСТИ

ЧАСТЬ III. ЭТИКА

ЧАСТЬ IV. ПОЛЮДЬЕ

ДОПОЛНЕНИЕ. БАЗОВЫЕ ЭМОЦИИ ТРИ СВОЙСТВА СОЗНАНИЯ

ЧАСТЬ V. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ БЛОКИ

ДОПОЛНЕНИЕ. ЭТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ И ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ОБЩЕСТВА

ЧАСТЬ VI. ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЕЕ ВРАГИ

Примечания