Дин Кунц

Безжалостный

Герде, за всё

«Из пустяков складывается жизнь».

Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд»

«Идея ясна. Речь идет о свете и тьме, и каждый должен выбрать свою сторону».

Г. К. Честертон

«Люди трагичны… Люди смешны… Всяк человек велик, когда теряет жизнь; и всяк смешон, когда теряет шляпу».

Г. К. Честертон «Чарлз Диккенс»

Часть 1

Пенни Бум говорит: «Плюнь и разотри»

Глава 1

Одно я знаю наверняка: могу корчиться от смеха даже с приставленным к голове пистолетом. С какой стороны эта удивительная склонность к веселью характеризует меня – вопрос открытый. Вам придется делать вывод самим.

Начиная с одной ночи, мне тогда исполнилось шесть, и последующие двадцать семь лет удача неотрывно сопровождала меня. Ангел-хранитель, приглядывающий за мной, превосходно справлялся с порученным ему делом.

За блестящее управление моей жизнью этого самого ангела (давайте назовем его Ральф), возможно, наградили отпуском. А может, перевели к другому человеку. Что-то определенно случилось с ним на какой-то период времени по ходу моего тридцать четвертого года жизни, когда на нас опустилась тьма.

А вот в те дни, когда Ральф прилежно выполнял свои обязанности, я (в двадцать четыре года) познакомился и начал ухаживать за двадцатитрехлетней Пенни Бум.

До этого такие красавицы, как Пенни, смотрели сквозь меня. Нет, иногда я удостаивался их взгляда, похоже, напоминал нечто такое, что они видели в книге об экзотических грибах, но никак не ожидали (и не хотели) встретить в реальной жизни.

С ее умом, остроумием и благородством она просто не могла тратить время на такого парня, как я, вот мне и оставалось только одно – предположить, что какая-то сверхъестественная сила уговорила Пенни стать моей женой. Мысленным взором я видел Ральфа, который, стоя на коленях у кровати спящей Пенни, шептал: «Он создан для тебя, он создан для тебя. И пусть эта идея кажется совершенно абсурдной, он действительно создан для тебя».

Мы прожили три года, прежде чем она родила Майло, которому повезло и в том, что ему достались синие глаза и черные волосы матери.

Мы намеревались назвать нашего сына Александер. Мать Пенни, Клотильда (в свидетельстве о рождении – Нэнси), пригрозила, что вышибет себе мозги, если мы не назовем его Майло.

Отец Пенни, Гримбальд (родители дали ему имя Ларри), однозначно заявил, что не будет мыть пол после ее самоубийства, а у нас с Пенни не хватило бы духа, чтобы сделать это самим. Так что Александер стал Майло.

Мне сказали, что фамилия семьи, действительно, Бум и они ведут свой род от голландских купцов. Когда я спрашиваю, чем именно торговали их далекие предки, Гримбальд становится серьезным и уклоняется от прямого ответа, а Клотильда прикидывается глухой.

Я – Каллен Гринвич. Фамилия моя звучит так же, как название города в Коннектикуте. С самого детства люди в большинстве своем зовут меня Кабби.

Когда я начал встречаться с Пенни, ее мать попыталась называть меня Гильдебрандом, но я этого не потерпел.

Гильдебранд – германское имя, и означает боевой факел или боевой меч. Клотильда обожает такие имена, но сделала исключение для нашего сына, когда заявила, что готова пойти на самоуничтожение, если мы не дадим ему имя, означающее любимый и милый.

Наш друг и акушер, доктор Джубал Фрост, который принимал Майло, клянется, что мальчик не кричал при рождении и появился на свет с улыбкой. Более того, Джубал клянется, что наш малыш что-то напевал себе под нос уже в родовой палате.

Я присутствовал при рождении Майло, но не помню его пения, потому что лишился чувств. И Пенни тоже не помнит, хотя и оставалась в сознании: ее отвлекло послеродовое кровотечение, из-за которого я и грохнулся в обморок.

Я не сомневаюсь в правдивости истории Джубала Фроста, потому что с тех пор Майло всегда удивлял нас. Получил прозвище Спуки[1], и не без причины.

На свой третий день рождения Майло заявил: «Мы должны спасти собачку».

Мы с Пенни подумали, что он разыгрывает какую-то ситуацию, увиденную по телевизору, но потом поняли, что дело серьезное: наш дошкольник действительно собрался в спасательную экспедицию. Залез на стул в кухне, снял с гвоздика автомобильные ключи и поспешил в гараж, чтобы незамедлительно отправиться на поиски попавшей в беду псины.

Ключи мы у него забрали, и больше часа он ходил за нами и канючил: «Мы должны спасти собачку». Наконец, чтобы не сойти с ума, мы решили отвезти сына в зоомагазин и переключить его собачий энтузиазм на песчанку, черепаху или их обеих.

– Мы почти приехали к собачке, – услышали мы по пути, а еще через полквартала он указал на щит с надписью: «СОБАЧИЙ ПРИЮТ». Мы ошиблись, предположив, что его внимание привлек силуэт немецкой овчарки, а не слова на щите. – Нам сюда, папуля.

В клетках сидели десятки брошенных собак, но Майло решительно зашагал по центральному ряду и остановился посередине.

– Вот она.

В клетке сидела двухлетняя собака весом в пятьдесят фунтов, помесь австралийской овчарки непонятно с кем, лохматая, черно-белая, с одним синим и другим серым глазом. Колли тут и не пахло, но Майло назвал ее Лесси[2].

Мы с Пенни влюбились в собаку, как только увидели ее. В результате одна песчанка и одна черепаха не обрели в тот день новых хозяев.

В последующие три года мы ни разу не слышали, чтобы собака гавкнула. Даже задавались вопросом, а подаст ли голос наша Лесси, следуя примеру ее знаменитой тезки, если Майло упадет в заброшенный колодец или окажется в горящем сарае, или вместо этого она попытается дать нам знать о бедственном положении мальчика средствами пантомимы.

Пока Майло не исполнилось шесть, а Лесси – пять, не только беда, но даже достаточно серьезные проблемы обходили нашу семью стороной. Все переменилось с публикацией моего шестого романа, который назывался «Джаз ясного дня».

Первые мои пять романов стали бестселлерами. Молодец, ангел Ральф.

Пенни Бум, само собой, та самая Пенни Бум, известная автор и иллюстратор детских книг. Это прекрасные, веселые книги.

Если на то пошло, я влюбился в Пенни не из-за ее ослепляющей красоты, не из-за острого ума, не из-за доброго сердца. Меня сразило наповал ее чувство юмора. Если бы она когда-нибудь потеряла свое чувство юмора, мне пришлось бы ее бросить. А потом я наложил бы на себя руки, потому что не смог бы без нее жить.

В свидетельстве о рождении записано, что ее зовут Брунхильда, что означает «вооруженная для боя». К пяти годам она настояла на том, чтобы ее звали Пенни.

К тому моменту, когда началась Ваксская мировая война, так мы стали ее называть, Пенни, Майло, Лесси и я жили в южной Калифорнии, в красивом каменном оштукатуренном доме под сенью величественных финиковых пальм. Из наших окон не открывался вид на океан, но мы в нем и не нуждались, потому что нам хватало друг друга и наших книг.

Насмотревшись фильмов про Бэтмена, мы знали, что по миру бродит Зло с большой буквы, но никак не ожидали, что оно внезапно, без всякого предупреждения, обратит внимание на наш счастливый дом. И уж представить себе не могли, что Зло притянет к нам написанная мною книга.

При выходе каждого из прежних романов я отправлялся в рекламный тур по двадцати большим городам. На шестом уговорил издателя избавить меня от этого длительного и утомительного ритуала.

Вот почему в день появления книги на прилавках, во вторник, в начале ноября, я поднялся в три часа утра, чтобы сварить кофе и пройти в свой кабинет на первом этаже. Небритому, в пижаме, мне предстояло дать по телефону тридцать радиоинтервью, расписанных по минутам с четырех до половины десятого утра, начиная с утренних программ на Восточном побережье.

Ведущие радио, как бесед со слушателями, как и музыкальных программ, берут интервью лучше, чем их коллеги с телевидения. Редко встретишь телевизионного интервьюера, который читал твою книгу, а вот на радио – это обычное дело.

Радиоведущие умнее, веселее и зачастую скромнее. Я не знаю, чем вызвано последнее, возможно, связано с узнаваемостью телевизионщиков, спасибо постоянному появлению на экране, которое раздувает самомнение. А уж оно легко переходит в спесивость.

Проведя пять часов на телефоне, я положил трубку с таким чувством, что меня вытошнит, если я еще раз произнесу слова «Джаз ясного дня». И я легко мог представить себе, что буду и дальше писать книги, но не разрешу их публикацию до моей смерти, если от меня снова потребуют участия в их продвижении на рынок.

Если вы никогда не привлекали к себе внимание общественности, не впаривали свою работу, в полной мере уподобляясь зазывале ярмарочного «Шоу уродов», заявление о публикации-только-после-смерти может показаться вам перебором. Но самопопуляризация вытягивает из души что-то очень важное, и требуются недели, чтобы окончательно оклематься и решить, что любить себя вновь – это даже правильно.

Единственную опасность при схеме «писать, но не публиковать» представлял собой мой литературный агент, Хадсон (Хад) Джеклайт. Не получая комиссионных, он бы подождал, пока я закончу три романа, а потом убил бы меня, чтобы выставить рукописи на продажу.

И если я действительно хорошо знал Хада (а я думал, что знаю), он не стал бы договариваться о выстреле в затылок. Нет, постарался бы, чтобы я умер после долгих мучений, а тело мое расчленили и малой скоростью разослали в разные части страны. Тогда один из его клиентов, специализирующийся на документальных расследованиях, смог бы написать леденящую душу книгу о моем убийстве.

Если бы ни один издатель не согласился платить большой задаток за книгу о нераскрытом убийстве, Хад нашел бы, кого подставить. Скорее всего, Пенни, Майло или Лесси.

Короче, после тридцатого радиоинтервью я поднялся со стула и, преисполненный отвращения к себе, направился на кухню. Собирался съесть завтрак, до такой степени противоречащий нормам здорового образа жизни, что вина за рекордное повышение уровня холестерина затмила бы собой мрачные мысли, вызванные самопопуляризацией.

Пенни, на нее я всегда мог положиться, как на себя, перенесла свой завтрак на более позднее время, чтобы поесть со мной и выслушать все невероятно остроумные реплики, которыми я, к сожалению, не воспользовался по ходу этих тридцати интервью. На фоне моих встрепанных волос, небритого лица и мятой пижамы она, в накрахмаленной белой блузке и лимонно-желтых слаксах, смотрелась чистенькой и аккуратненькой, а ее кожа, как обычно, словно светилась изнутри.

Когда я вошел, она ставила на стол оладьи с черникой.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – доверительно сообщил я ей. – Мне хочется облить тебя кленовым сиропом и съесть живой.

– Людоедство – это преступление, – предупредил меня Майло.

– Не во всем мире, – возразил я. – Есть места, где это вопрос кулинарных предпочтений.

– Это преступление, – настаивал он.

На шестом году жизни Майло решил, что будет делать карьеру в правоохранительных органах. Сказал, что слишком много людей нарушают законы и миром правят бандиты. И он, когда вырастет, что-нибудь с этим сделает.

Многие дети хотят быть полицейскими. Но Майло собирался стать директором ФБР и министром обороны, чтобы иметь возможность воздавать по заслугам злодеям, как внутри страны, так и за ее пределами.

Пока же, в преддверье Ваксской мировой войны, Майло подкладывали на стул толстую подушку, потому что ростом для своего возраста он не вышел. Синие буквы на его белой футболке складывались в слово «COURAGE»[3].

Позже это слово на его груди стало восприниматься как предзнаменование.

Давно позавтракав, мой сын, в глазах которого светился ум, допивал стакан шоколадного молока и читал комикс. Читать он уже мог на уровне, требуемом для поступления в колледж, хотя своими интересами отличался как от шестилеток, так и от студентов.

– Что это за мусор? – спросил я, указав на комикс.

– Достоевский, – ответил он.

Взглянув на обложку, я в удивлении спросил: «Как им удалось ужать «Преступление и наказание» до размеров комикса?»

– Это комплект из тридцати шести двойных журналов, – ответила Пенни. – Он сейчас на номере семь.

Я вернул комикс Майло.

– Может, вопрос следовало сформулировать иначе… Почему они решили ужать «Преступление и наказание» до размеров комикса?

– Раскольников – совершенно запутавшийся человек, – с серьезным видом сообщил мне Майло, постучав пальцем по иллюстрированной классике.

– Считай, что нас двое.

Я сел за стол, взял мягкую пластмассовую бутылку с жидким маслом, начал щедро выдавливать его на оладьи.

– Пытаешься похоронить стыд от самопопуляризации под холестериновой виной? – спросила Пенни.

– Именно.

Лесси внимательно наблюдала, как я размазываю масло по оладьям. Ей не разрешено сидеть с нами за столом. Но она отказывается целиком и полностью жить на собачьем уровне, вот почему имеет право сидеть на стуле, в четырех футах от стола, все видеть и во время трапез ощущать себя членом семьи.

Собака она милая, но вот выражение ее морды зачастую прочитать на удивление трудно. Морда у нее – что лицо у профессионального игрока в покер. Она не пускает слюни. И раньше редко пускала. Не одержима едой, как большинство собак.

Вот и сегодня она склонила голову и изучала меня, точно так же, как антрополог изучает представителя первобытного племени, выполняющего какой-то загадочный ритуал.

Может, ее потрясла моя способность пользоваться таким сложным устройством, как мягкая пластиковая бутылка, из которой содержимое выдавливается через отверстие, закрывающееся откидываемой крышкой. Действительно, по части инструментов и машин репутация у меня не очень.

К примеру, мне больше не разрешают менять спустившее колесо. Если такое случается, я должен позвонить в автомобильный клуб, а по прибытии механиков отойти в сторону и ждать, пока они закончат работу.

Я не буду объяснять, в чем причина подобного, потому что история эта не особенно интересная. А кроме того, когда я доберусь до той части, где речь пойдет об обезьяне, одетой в униформу оркестранта, вы подумаете, что я все это выдумал, хотя мой страховой агент может подтвердить – это чистая правда от первого до последнего слова.

Бог одарил меня писательским талантом. Он не подумал, что мне также понадобятся навыки по ремонту реактивного двигателя или строительству атомного реактора. Кто я такой, чтобы ставить под сомнение замысел Божий? Хотя… приятно, конечно, хоть раз взять в руки и использовать по назначению молоток или отвертку, избежав при этом последующего визита в травмопункт.

Так или иначе, едва я поднес ко рту первый кусок промасленной оладьи, зазвонил телефон.

– Третья линия, – прокомментировала Пенни.

Третья линия – мой деловой номер, который знают только мои редакторы, издатели, агенты и адвокаты.

Я положил вилку с наколотым куском, встал и сдернул трубку настенного телефона на четвертом звонке, прежде чем звонящего переключили на голосовую почту.

– Кабби, ты прелесть, – звонила Оливия Косима, мой редактор. – Я слышала от пиарщиков, что радиоинтервью получились просто блестящие.

– Если блестящие означает, что выставлял я себя на посмешище реже, чем сам ожидал, тогда их можно так назвать.

– Каждому писателю время от времени приходится выставлять себя на посмешище, дорогой. Но ты уникален, потому что не показал себя полным идиотом.

– Я над этим работаю.

– Послушай, дорогой. Я только что отправила тебе по мейлу три главные рецензии, которые появились этим утром. Первой прочитай ту, что написал Ширман Ваксс.

У меня перехватило дыхание. Ваксс рецензировал книги в ведущей общенациональной газете. Его боялись, а потому уважали. Ни один из моих прежних романов он не рецензировал.

Эту газету я не выписывал, а потому не читал рецензий Ваксса. И тем не менее знал, что в этой стране он самый влиятельный литературный критик.

– И? – спросил я.

– Почему бы тебе сначала не прочитать рецензию? А потом мы поговорим.

– Хорошо.

– Он отдает предпочтение занудному минимализму, Кабби. И в твоем романе ему не нравится именно все то, что обожают читатели. Такая рецензия только увеличивает продажи.

Я отвернулся от телефона. Пенни сидела за столом и держала вилку и нож так, будто это не столовые приборы, а смертоносное оружие. Прослушав мою часть разговора с редактором, она почувствовала угрозу благополучию нашей семьи и вооружилась для боя, как Брунхильда, каковой она когда-то была.

– Что? – спросила она.

– Мою книгу отрецензировал Ширман Ваксс.

– Это все?

– Она ему не понравилась.

– Да что тебе до этого г… гавика, – она глянула на Майло, прежде чем закончить фразу, и заменила ругательство придуманным на ходу словом. А потом еще дальше ушла от ругательства. – Летающего гавика.

– Летающий гавик – это кто? – спросил Майло.

– Что-то вроде белки, – ответил я, зная, что мой необычайно одаренный сын биологией не интересуется.

– Я думаю, что книга потрясающая, а более искреннего критика у тебя нет и никогда не будет.

– Да, но тысяч двести человек читают его рецензии.

– Никто не читает его рецензии, за исключением придурковатых любителей обидных фраз, не имеющих никакого отношения к содержанию книги.

– То есть у него есть крылья? – спросил Майло.

Я повернулся к нему.

– У кого есть крылья?

– У летающего гавика.

– Нет. У него воздушные мешки.

– Сделай себе одолжение, не читай эту рецензию, – посоветовала Пенни.

– Если я не прочту, то не узнаю, что он написал.

– Именно об этом я и толкую.

– Что значит воздушные мешки? – спросил Майло.

– Надуваемые полости под кожей.

– Какая-нибудь рецензия, хорошая или плохая, меняла твой стиль?

– Разумеется, нет. Я же не флюгер.

– Вот и от прочтения этой пользы не будет никакой.

– Так он не летает, – указал Майло. – Он… должно быть… просто плывет по воздуху.

– Он может летать, – настаивал я.

– Но с воздушными мешками, без крыльев… это белка-дирижабль.

– Дирижабли летают, – возразил я. – У них есть двигатель и большой пропеллер, расположенный позади пассажирской гондолы.

Майло сразу нашел слабину в моей аргументации.

– У белок таких двигателей нет.

– Нет, но, надув воздушные мешки, гавик очень быстро перебирает лапками, как пловец, и толкает себя вперед.

Морда Лесси оставалась бесстрастной, словно у профессионального игрока в покер, но я знал, что мои доводы касательно летающего гавика ее не убедили.

Впрочем, не купился и Майло.

– Мамик, он опять это делает. Папуля врет.

– Он не врет, – заверила его Пенни. – Упражняет сильное и гибкое писательское воображение.

– Да? И чем же это отличается от лжи?

В ожидании ответа Лесси наклонилась вперед и повернула голову к своей хозяйке.

– Ложь причиняет людям боль, – объяснила Пенни. – Воображение добавляет в жизнь веселья.

– Вот и сейчас воображение рисует мне такую веселую картину – Ширмана Ваксса атакует заболевший бешенством летающий гавик и убивает его.

– Плюнь и разотри, – посоветовала Пенни.

– Я сказал Оливии, что позвоню ей, когда прочитаю рецензию.

– Не читай, – настаивала Пенни.

– Я обещал Оливии, что позвоню ей.

Жуя оладью, Пенни печально покачала головой.

– Я уже большой мальчик, – напомнил я ей. – Рецензия меня не сломает. Я должен ее прочитать. Не волнуйся… мы над ней еще посмеемся.

Я вернулся в кабинет и включил компьютер.

Не стал читать письмо и рецензии на экране, сразу их распечатал.

Первой прочитал рецензию из «Ю-эс-эй тудей», потом – из «Вашингтон пост». Обе восторженные, что укрепило мой дух.

С профессиональной отстраненностью я прочитал рецензию Ширмана Ваксса.

Этого сифилитического борова.

Глава 2

В Нью-Йорке Оливия Косима, мой редактор, не пошла на ленч, дожидаясь моего звонка.

Я сидел на вращающемся стуле, положив голые ноги на стол.

– Оливия, этот Ваксс даже не понимает, что моя книга – в какой-то степени юмористический роман.

– Нет, дорогой, не понимает. И ты должен его за это благодарить. Если бы он осознал, что книга забавная, то написал бы, что юмористический роман тебе создать не удалось.

– Он думает, что хорошая метафора – «тяжеловесная проза».

– Он – продукт современного университетского литературоведения, Кабби. Фигуры речи там полагают подавляющими.

– Подавляющими? И кого они подавляют?

– Тех, кто их не понимает.

– И что… я должен писать так, чтобы радовать безграмотных?

– Он так вопрос не ставит, дорогой.

Глядя на свои босые ноги, я решил, что пальцы у меня уродливые. И если что-то побудило Пенни выйти за меня, так точно не они.

– Но, Оливия, в рецензии полно ошибок… в описании персонажей, в поворотах сюжета. Я насчитал одиннадцать. Он называет мою главную героиню Джойс, тогда как ее имя – Джудит.

– Эту ошибку мы все пропустили, дорогой.

– Пропустили?

– В сопроводительном письме, которое отсылалось с экземпляром книги для рецензентов, ее ошибочно назвали Джойс.

– Я читал черновик письма. И одобрил его.

– Да, дорогой. Я тоже. Вероятно, шесть человек прочитали и одобрили черновик, и мы все пропустили эту Джойс. Такое случается.

Я покраснел от стыда. Унижения. Допущенного непрофессионализма.

Но тут же меня осенило.

– Подожди, подожди. Он же рецензировал книгу, а не сопроводительное письмо, которое получил вместе с ней. В книге-то Джудит.

– Ты знаешь английского писателя Джеймса Балларда?

– Да, разумеется. Пишет блестяще.

– Он рецензировал книги для… думаю, лондонской «Таймс». И через годы после того, как перестал рецензировать, признался, что писал только хорошие рецензии на те книги, которые не успевал прочитать. Если бы все демонстрировали такое благородство.

Какое-то время я переваривал ее слова.

– Ты хочешь сказать, что Ширман Ваксс мог даже не прочитать «Джаз ясного дня»?

– Иногда ты так наивен, что мне хочется ущипнуть тебя за пухлую розовую щечку. Дорогой, я уверена, он разве что ее пролистал, хотя, возможно, один из его помощников прочитал книгу.

– Но это же… это же… нечестно.

– Ты очень легко поднимался к вершине, Кабби. Твоя первая книга стала бестселлером. Ты не понимаешь, что в нашем литературном мире есть несколько восхитительных маленьких островков, но плавают они в океане дерьма.

Подъем моих стоп уродливостью не уступал пальцам. Я опустил ноги, спрятал под стулом.

– С синтаксисом у него нелады.

– Да, – согласилась Оливия. – Я частенько прохожусь красным карандашом по его рецензиям.

– Ты хоть раз посылала ему правленую?

– Я еще не выжила из ума.

– Анонимно, разумеется.

– Меня устраивает мое лицо, каким я вижу его в зеркале.

– Как же он может считаться главным критиком этой страны?

– Его уважают в литературном мире.

– Почему?

– Он злобен и жесток. Люди его боятся.

– Страх – это не уважение.

– В нашем мире эти понятия очень близки.

– Оливия, что мне делать?

– Делать? Ничего. Ты всегда получал девяносто процентов хороших рецензий, и точно так же все будет и сейчас. Это хорошая книга. Она будет продаваться.

– Но это отвратительно. Такая несправедливость.

– Несправедливость в данном случае – гипербола, Кабби. Тебя же не отправляют в Гулаг.

– И все равно раздражает.

Она помолчала.

– Ты же не думаешь ответить ему, Кабби? Этим ты допустишь ужасную ошибку.

– Я знаю.

– Ты будешь выглядеть, как оправдывающийся сосунок.

– Просто он наделал столько ошибок. И не в ладах с синтаксисом. Я, действительно, мог бы выпотрошить его.

– Дорогой, его нельзя выпотрошить, потому что у него нет внутренностей. Он – ходячая прямая кишка. Если ты попытаешься вскрыть его, так только перемажешься в дерьме, которое из него полезет.

* * *

К тому времени, когда я вернулся на кухню, Майло и Лесси уже ушли, а Пенни закончила завтрак. Стояла у раковины и ополаскивала тарелку, прежде чем поставить ее в посудомоечную машину.

Остывшие и поблескивающие жидким маслом оладьи выглядели так же неаппетитно, как и сдутые воздушные мешки летающего гавика. Есть давно уже расхотелось, и я решил пропустить завтрак.

– Так ты прочитал рецензию? – Пенни повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем.

– Но он не читал мою книгу. Может, пролистал ее. Многое неправильно понял.

– И что думает Оливия?

– Говорит, что он – ходячая прямая кишка.

– Ты не должен думать о нем, Кабби. Но, раз уж он пробрался тебе в голову, спусти его.

– Обязательно.

Она меня обняла.

– Ты милый, талантливый, и я тебя люблю.

– Только не смотри на мои стопы, – предупредил я, крепко обнимая ее.

– А что не так с твоими стопами?

– Все. Нельзя мне ходить босиком. Давай пообедаем в «Рокси», отметим публикацию книги.

– Вот теперь ты мне нравишься. Чуть-чуть сошел с пути истинного, но теперь вернулся на него.

– Может, и вернулся.

– Плюнь и разотри. Помнишь, что говорил Гилберт?

Она восхищалась творчеством ныне покойного английского писателя Гилберта Кийта Честертона, и ее стараниями я тоже стал его верным поклонником.

– «Вред человеку может принести только то, чего он боится», – процитировала она. – У тебя нет оснований бояться такой гниды, как Ширман Ваксс.

– Если бы я побрился, почистил зубы и от меня не пахло кофейным перегаром, я бы так крепко тебя поцеловал.

Она зажала мою нижнюю губу большим и указательным пальцем и промурлыкала: «Я буду под рукой, когда ты все это проделаешь».

В коридоре первого этажа, направляясь к лестнице, я проходил мимо открытой двери своего кабинета и увидел Майло и Лесси, сидящих бок о бок на моем вращающемся стуле, положив на него диванную подушку. Сюжет для Нормана Рокуэлла[4] двадцать первого века: мальчик и его собака плывут по волнам Интернета.

Встав за креслом, я увидел на экране вид с воздуха на дом с оранжевой крышей, расположенный у моря.

– Это что? – спросил я.

– Гугл-Земля[5], – ответил Майло. – Я прогуглил этого парня, где он живет.

– Какого парня?

– Этого Ваксса.

В шесть лет мои технические достижения сводились к помощи моему другу Неду Лафферману в строительстве ракеты, двигателями которой служили петарды, украденные Недом у старшего брата (тот приберегал их для фейерверка Четвертого июля). Нед лишился мизинца на левой руке, меня отвезли в больницу с ожогом носа второй степени. Возникали опасения, что у меня больше не вырастут брови, но они выросли.

Майло кликнул мышкой, и аэрофотоснимок участка Ваксса сменился видом его дома с улицы.

Кремовые стены, терракотовые наличники, красивый, уютный дом, какие часто встречаются на средиземноморском побережье Испании. Две сорокафутовые магнолии укрывали кронами лужайку перед домом, красные бугенвиллеи оплетали стены, отделявшие участок Ваксса от соседних.

– Я думал, он живет в Нью-Йорке.

– Нет, в Лагуна-Бич.

В отсутствие пробок нас разделяли двадцать минут езды.

В век электронной почты Ваксс мог жить так же далеко от издателя, как и я, и тем не менее успевать к сроку сдачи материала. Тот факт, что мы практически соседи, конечно же, удивлял, но речь, безусловно, шла о чистом совпадении.

Тем не менее то ли включилась интуиция, то ли дало о себе знать воображение, и по моей спине пробежал холодок предчувствия дурного: не к добру такая вот близость критика, ох, не к добру.

– Ты прочитал рецензию? – спросил я Майло.

– Нет. Мама же сказала – плюнь и разотри. В этом она разбирается.

– В чем?

– Почти во всем.

– Если ты не прочитал рецензию, зачем ты прогуглил его?

– Идея Лесси.

Собака повернула голову, посмотрела на меня снизу вверх.

– Ширман Ваксс – погавка, – сообщил мне Майло.

– Может, это и правда, но говорить так нехорошо. – Я почесывал собаку за ухом.

– Это сказал не я. – Маленькие пальчика Майло заметались между клавиатурой и мышкой. Он вывел на экран онлайновую энциклопедию, открыл биографическую страничку Ширмана Ваксса.

Наклонившись над сыном, я прочитал вслух первое предложение:

– «Ширман Торндайк Ваксс, известный критик, лауреат нескольких литературных премий и автор трех невероятно популярных среди студентов учебников по писательскому мастерству, в какой-то степени погавка…»

– Видишь?

– Это ошибка, – объяснил я. – Они имели в виду – «загадка».

– Загадка?

– Ну да, что-то таинственное, ставящее в тупик.

– Понятно. Как бабушка Клотильда.

– «Ваксс отклоняет почетные докторские степени и другие награды, требующие его присутствия на пубичном мероприятии».

– Что такое «пубичное мероприятие»? – спросил Майло.

– Тут должно быть «публичном», – я скользил взглядом по экрану. – Получается, есть только одна фотография Ваксса.

– Он очень, очень старый.

– Правда? И сколько ему?

– Он родился в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, – ответил Майло.

– Скорее в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом.

– В бумажных энциклопедиях тоже много ошибок?

– Нет.

– Можем мы купить бумажную энциклопедию?

– Само собой.

– Так когда мы разберемся с Вакссом? – спросил Майло.

– Что значит… разберемся?

– Месть, – ответил Майло, и Лесси тихонько зарычала. – Когда мы заставим его пожалеть о том, что он попер на тебя, отец?

Устыдившись того, что Майло так легко распознал кипевшую во мне злость, которая и подвигла его на разговоры о мести, я вышел из-за стула, шагнул к столу, мышкой убрал с экрана энциклопедию.

– В мести хорошего мало, Майло. – Я выключил компьютер. – А кроме того, мистер Ваксс делает всего лишь то, за что ему платят.

– И за что ему платят?

– Его дело – прочитать книгу и сообщить своим читателям, понравилась она ему или нет.

– Его читатели сами не могут прочитать книгу?

– Могут, но люди они занятые, книг выходит много, вот они и доверяют его мнению.

– А почему они доверяют его мнению?

– Понятия не имею.

На моем столе зазвонил телефон. Третья линия.

Сняв трубку и ответив, я услышал голос моего литературного агента.

– Рецензия Ваксса. Это круто. Ты своего добился, Кабстер.

– Что значит, добился? Хад, он меня выпорол.

Майло закатил глаза и прошептал Лесси:

– Это гудельник.

Хад не понимает детей, вот и думает, что они от него в восторге, когда он щиплет их за нос (уши, подбородок) и при этом имитирует паровозный гудок.

– Неважно, – отмахнулся Хад. – Это рецензия Ваксса. Ты своего добился. Он воспринимает тебя серьезно. Это большой успех.

Нарушая присущее ей молчание, Лесси глухо зарычала, глядя на трубку в моей руке.

– Хад, судя по всему, он даже не прочитал книгу.

– Неважно. Это статус. Статус продается. Теперь ты – автор Ваксса. Это прорыв.

Хотя Хад прикидывается, будто читает каждый мой роман, я знаю, что он не открывал ни одного. Хвалит их, не упоминая ни сюжета, ни персонажей.

Иногда он наобум вытаскивает страницу из рукописи и начинает восторгаться предложением или абзацем. Зачитывает их вслух по телефону, будто моя проза может зазвучать свежее и ярче в обрамлении его комплиментов. Да только голосом он ближе не к актеру шекспировского театра, а к аукционисту, продающему крупный рогатый скот.

– Автор Ваксса! Горжусь тобой, Кабмен. Сегодня празднуем. Ты это заслужил.

– Нечего тут праздновать, Хад.

– Возьми бутылку хорошего вина. За мой счет. Сохрани чек. Я оплачу.

– Даже Лесси думает, что эта рецензия требует мести, а не празднества.

– Бутылку за сто долларов. Или за восемьдесят. Хорошее вино можно купить и за шестьдесят. Подожди. Ты сказал, мести?

– Сказал Майло, а Лесси согласилась. Я объяснил, что идея эта не из лучших.

– Не реагируй на Ваксса.

– Не буду.

– Не реагируй, Кабмен.

– Не буду. Я же сказал, не буду.

– Плохое решение. Очень плохое.

– Я уже от него отказался.

Майло включил компьютер и вернулся в Гугл-Землю, к аэрофотоснимку дома критика.

Сидя на моем стуле, наклонившись вперед, Лесси принюхивалась, словно даже с экрана могла уловить дьявольский запах Ваксса.

– Мысли позитивно, – наставлял меня Хад Джеклайт. – Теперь ты – автор Ваксса. Ты – состоявшийся литератор.

– Я потрясен.

– Огромный шаг вперед. Ты навеки автор Ваксса.

– Навеки?

– С этого самого момента. Он будет рецензировать каждую твою книгу. Ты привлек его взгляд. Теперь вы повязаны.

– Навеки – это так долго.

– Другие писатели готовы ради такого убить. Это признание. На самом высоком уровне.

– Я за это убивать бы не стал, – заверил я Хада.

– Потому что ты уже всего добился. Какой день! Автор Ваксса. Мой клиент. Как же хорошо! Лучше метамуцила.

Упоминание слабительного не было шуткой. Чувство юмора у Хада Джеклайта отсутствовало напрочь.

Занудный, не знающий угрызений совести, практически не читающий книг, Хад последние два десятилетия – самый успешный литературный агент этой страны. И вышесказанное в большей степени характеризует не Хада, а издательский бизнес.

– Автор Ваксса, – в который уж раз повторил Хад. – Невероятно. Потрясающе. Сукин. Ты. Сын.

– Сейчас ноябрь, – сухо ответил я, – а на душе у меня весна.

* * *

Прежде чем мы с Пенни уехали в ресторан «Рокси», мне позвонили мой издатель, издатель моих аудиокниг, агент по экранизации моих романов и трое друзей. Речь шла о рецензии Вакса. Все, пусть разными словами, повторили совет Пенни: «Плюнь и разотри».

– Видела рецензию, Кабби, – с порога сообщила мне Вивьен Норби, которая оставалась с Майло, когда мы куда-нибудь уходили. – Он – невежественный болван. Не обращай на него внимания.

– Я уже плюнул и растер, – заверил я ее.

– Если хочешь, чтобы я посидела с ним и поговорила, только попроси.

Идея мне глянулась.

– И что ты ему скажешь?

– То же самое, что говорю каждому ребенку, который слишком высокого мнения о себе. Я изложу ему правила пристойного поведения в обществе и ясно дам понять, что знаю, как добиться их выполнения.

Пятидесяти с небольшим лет, плотная, но не толстая, со стальными глазами и добрым сердцем, Вивьен уверенностью не уступала гризли, но при этом оставалась женственной. Ее муж, бывший морской пехотинец и полицейский, ныне покойный, так и не смог победить ее в армрестлинге.

Как обычно, она пришла в розовом: розовые кроссовки с желтыми шнурками, розовая юбка, розово-кремовый свитер. И в сережках: серебряные котята забирались по серебряным цепочкам.

– Я уверен, ты убедишь его покаяться.

– Ты только дай мне адрес.

– Я бы дал… да только я выбросил написанное им из головы. Плюнул и растер, – повторил я.

– Если передумаешь, сразу звони.

Закрыв за собой дверь, она взяла меня за руку, словно это был ее дом, и, как гостя, повела из прихожей в гостиную. С расправленными плечами, выпятив внушительную грудь, Вивьен напоминала ледокол, сокрушающий ледовые поля Арктики.

Тремя годами раньше она сидела с ребенком Джеймсонов на Лэмплайтер-уэй, когда двое грабителей в масках ворвались в дом. Первый незваный гость (как потом выяснилось, уволенный сотрудник Боба Джеймсона, затаивший обиду на хозяина) отделался разбитым носом, рассеченными губами, четырьмя выбитыми зубами, двумя сломанными пальцами, раздробленной коленной чашечкой и колотой раной в правой ягодице.

Вивьен сломала один ноготь.

У второго грабителя, которому досталось больше первого, развился патологический страх перед пятидесятилетними женщинами в розовом. Когда прокурор пришла в суд в шейном платке этого наводящего ужас цвета, с подсудимым случилась истерика. Он рыдал, пока санитары не унесли его на носилках.

В гостиной Вивьен отпустила меня и поставила принесенную парусиновую сумку рядом с креслом, в котором собиралась провести вечер.

– Твоя книга удивительная, Кабби. – Она получила от меня сигнальный экземпляр. – Я, возможно, не такая образованная, как этот высокомерный критик, но я распознаю правду, когда вижу ее. В твоей книге очень много правды.

– Спасибо, Вивьен.

– А где принц Майло?

– В своей комнате, собирает радиоприемник, чтобы связаться с инопланетянами.

– С машиной времени ничего не вышло?

– Пока нет.

– Лесси с ним?

– А где ей еще быть?

– Пойду пощекочу его.

– Мы с Пенни обедаем в «Рокси». Если Майло установит контакт с инопланетянами, позвони.

Я вышел из гостиной вместе с Вивьен и наблюдал, как поднимается она по лестнице, чуть уступая в величественности материнскому кораблю в «Близких контактах третьего рода».

Когда вошел на кухню, Пенни закрепляла на лицевой панели холодильника листок с клейкой полоской, где написала подробные инструкции по подогреву лазаньи, которую предстояло съесть на обед Майло.

– Вивьен взяла командование на себя, – доложил я.

– Какое счастье, что мы нашли ее. Когда Вивьен здесь, я не волнуюсь о Майло.

– Я тоже. Но тревожусь за нее. Майло опять что-то мастерит.

– С Вивьен все будет хорошо, – заверила меня Пенни. – Майло только один раз устроил взрыв, да и то случайно.

– Он может устроить и второй. И тоже случайно.

Пенни нахмурилась, в глазах читалось знакомое мне осуждение. Но она по-прежнему выглядела восхитительно, и я бы тут же съел ее живой, находись мы в стране с более терпимым отношением к каннибалам.

– Никогда. Майло учится на своих ошибках.

Следом за ней я вышел из кухни в гараж.

– Это намек на мои эксперименты с петардами?

– Сколько раз ты сжигал брови?

– Один. Еще три только опаливал.

Она посмотрела на меня поверх крыши автомобиля. Ее брови насмешливо приподнялись.

– Ты опаливал их так хорошо, что запах жженых волос окутывал всю округу.

– В любом случае такого уже пять лет не случалось.

– Как я понимаю, ждать осталось недолго, – и она опустилась на переднее пассажирское сиденье.

– Наоборот, – запротестовал я, устроившись за рулем. – Как тебе скажет любой психолог, специализирующийся на поведенческом анализе, если человек пять лет прожил, не допуская какой-то ошибки, он уже никогда ее не допустит.

– Жаль, что сейчас рядом нет такого психолога.

– Ты думаешь, он возразит мне, и напрасно. Они называют это «правилом пяти лет».

Я завел двигатель, а Пенни нажала соответствующую кнопку на пульте дистанционного управления, включив электрический привод ворот.

– Подожди, пока они полностью не поднимутся, а уж потом выезжай, – предупредила она.

– Я никогда не выезжал сквозь гаражные ворота, – напомнил я ей. – Однажды въехал в них задом, но это совсем другое.

– Возможно. Но, учитывая, что пяти лет с того случая еще не прошло, я предпочитаю не рисковать.

– Знаешь, для отпрыска родителей, которые величают себя Клотильдой и Гримбальдом, ты удивительно забавна.

– Я и должна такой быть, не так ли? Не сшиби почтовый ящик.

– Могу, если захочу.

Мы уезжали в прекрасном настроении. И предстоящий вечер обещал только хорошее: вкусную еду, вино, смех и любовь.

Вскоре, однако, Судьба подвела меня к обрыву. И я, даже увидев под ногами пропасть, тем не менее шагнул вперед. Не просто шагнул – прыгнул.

Глава 3

В ресторане «Рокси» (находится в Ньюпорт-Бич, на полуострове Бальбоа, неподалеку от одного из двух городских пирсов) приглушенный свет, уютная обстановка и отличная кухня.

В большинстве нынешних ресторанов так же шумно, как на фабрике по изготовлению цимбал и барабанов, на которую ворвались двести шимпанзе с намерением хорошенько оттянуться. В этих заведениях воздерживаются от использования шумопоглощающих материалов и устройств, утверждая, будто какофония звуков создает у посетителей ощущение, что именно здесь жизнь бьет ключом.

По правде говоря, такие рестораны привлекают посетителей, само существование которых, да еще в таком количестве, доказывает, что наша цивилизация умирает: шумные, сорящие деньгами эгоисты, которым с пеленок внушалось, что самооценка важнее знаний, что манеры и этикет – всего лишь средства подавления. Им нравятся звуки собственной похвальбы, они убеждены – чем громче они говорят, тем больше людей жаждет присоединиться к их компании.

Ресторан «Рокси» вместо всего этого предлагает спокойствие и уединенность. Иной раз шум разговоров становился громче, но никогда не отвлекал. В сочетании с позвякиванием столовых приборов и случающимися взрывами смеха эти голоса создавали ласкающую ухо музыку из новостей дня, сплетен и историй ушедших времен.

Мы с Пенни поговорили, среди прочего, об издательствах, политике, соленых огурцах, искусстве, Майло, собаках вообще, Лесси в частности, блохах, Флобере, Флориде, аллитерации, танцах на льду, Скрудже Макдаке и роли черных дыр во Вселенной.

В золотистом свете уходящего дня и мерцании свечей, горящих в ограненных чашах из стекла цвета янтаря, сияющая Пенни выглядела прекрасной королевой, а я, вероятно, напоминал Румпельштильцхена, собирающегося украсть ее еще не рожденного ребенка. Хорошо хоть, что мои уродливые стопы скрывались под носками и туфлями.

Когда мы справились с главным блюдом, но еще не приступили к десерту, Пенни пошла в туалет.

Увидев, что я сижу один, Хамал Саркисян остановился у столика, чтобы составить мне компанию.

Рокси Саркисян открыла этот ресторан пятнадцатью годами раньше и остается шеф-поваром, удостоенным многих премий. Очаровательная женщина, она редко покидает кухню.

Хамал, ее муж, идеальное «лицо заведения». Он любит людей, у него неотразимая улыбка и достаточно дипломатических навыков, чтобы успокоить и расположить к себе самого вспыльчивого клиента.

Стоя у стола, он не одарил меня своей фирменной улыбкой, наоборот, во взгляде читалась тревога.

– Все хорошо, Кабби? – спросил он.

– Потрясающий обед, – заверил я его. – Идеальный. Как и всегда.

– Ты собираешься в рекламный тур со своей новой книгой? – спросил он, по-прежнему оставаясь серьезным.

– Нет. На этот раз им придется обходиться без меня.

– Не волнуйся из-за него, из-за того, что он говорит.

– Не волноваться из-за кого? – в недоумении переспросил я.

– Он – странный человек, этот критик.

– А-а. Так ты читал рецензию Ширмана Ваксса, да?

– Только два абзаца. Потом плюнул на его колонку и перевернул страницу.

– Меня это уже не колышет. Я вычеркнул его рецензию из памяти и жизни.

– Он – странный человек. Всегда заказывает столик на имя Эдмунда Уилсона.

Я тут же оглядел зал.

– Он приходит сюда?

– На обед редко. Чаще на ленч.

– Понятно.

– Всегда один, расплачивается наличными.

– Ты уверен, что это он? Никто вроде бы не знает, как он выглядит.

– Дважды наличных ему не хватило, – объяснил Хамал. – Он воспользовался кредитной карточкой. Ширман Ваксс. Он – очень странный человек.

– Будь уверен, если бы сегодня он зарезервировал столик и я наткнулся бы на него, обошлось бы без скандала. Критика меня не цепляет.

– Если на то пошло, он зарезервировал столик на завтрашний ленч, в половине первого.

– Имеет полное право.

– Он – чертовски странный человек.

– Рецензия – это всего лишь единичное мнение.

– От него у меня даже мурашки бегут по коже, – гнул свое Хамал.

– Я уже об этом забыл. Ты знаешь, каково это. В какой-то газете ваш ресторан обругали – c’est la vie. Но вы продолжаете работать.

– Нас никто никогда не ругал.

Я уже сердился на себя за такое сравнение.

– И с какой стати? Тут все идеально.

– Ты часто получаешь плохие рецензии?

– Учет я не веду. Одна из десяти. Может, из восьми. С моей третьей книгой… каждому седьмому рецензенту она не понравилась. Я ориентируюсь не на негатив. Девяносто процентов хороших рецензий окрыляют.

– Восемьдесят шесть, – уточнил Хамал.

– Такое случилось только с третьей книгой. Некоторые критики посчитали, что я мог бы обойтись без карлика.

– Мне нравятся карлики. У меня есть кузен в Армении. Он – карлик.

– Даже если один из твоих персонажей – карлик, ты должен называть его «маленький человек». Слово «карлик» вызывает гнев некоторых критиков.

– Этот твой критик, он всегда напоминает мне моего кузена.

– Ты хочешь сказать, что Ширман Ваксс – карлик?

– Нет. Его рост пять футов и восемь дюймов. Но он коренастый.

Открылась парадная дверь, вошла компания из четырех человек, и Хамал поспешил к ним.

Мгновением позже из туалета вернулась Пенни. Села за столик.

– Я собираюсь допить это чудесное вино, прежде чем определяться с десертом.

– Кстати… Хад хочет оплатить вино, которое мы выпьем этим вечером. Просил отправить ему чек.

– Ты зря потратишься на марку.

– Он может оплатить маленькую бутылку[6]. В прошлый раз прислал нам шампанское.

– Не шампанское. Газированный сидр. И потом, с чего это у него вдруг возникло желание купить нам вино?

– Чтобы отпраздновать рецензию Ваксса.

– Этот человек туп до безобразия.

– Наверное, это ты зря. Вот невежество – это есть.

– Мне не нравится, что он лезет вон из кожи, чтобы стать и моим агентом.

– Он добивается очень выгодных условий.

– Но он ни хрена не смыслит в детских книгах.

– Что-то он знать должен. Одно время и сам был ребенком.

– Я в этом очень сомневаюсь. Однажды я что-то сказала о докторе Зюсе[7], так Хад решил, что я говорю о враче!

– Недоразумение. Он тревожился о тебе.

– Я упоминаю доктора Зюса, а у Хада каким-то образом возникает идея, будто я смертельно больна.

Защищать Хада Джеклайта – работа неблагодарная. Я сдался.

– На ленче он оказался в одном ресторане с моим редактором и спросил ее, знает ли она, сколько мне осталось жить. Этот человек – абсолютный…

– Летающий гавик? – предположил я.

– Я бы хотела, чтобы летающий гавик спикировал ему на голову и…

– Букакука? – Я тоже решил обогатить наш лексикон выдуманным словом.

– Именно, – кивнула Пенни. – Вино чудесное. Я не хочу, чтобы мы портили воспоминания о нем, убеждая Хада компенсировать потраченные деньги.

Если мне не изменяет память, за десять лет, проведенных с Пенни, я рассказывал ей все, что касалось моей повседневной жизни. И в тот момент не мог объяснить, почему не поделился почерпнутыми у Хамала сведениями о том, что Ширман Ваксс иногда посещает «Рокси». Позже я, само собой, разобрался с причиной.

– Опять думаешь о рецензии Ваксса? – спросила она.

– Нет. Не совсем. Может, чуть-чуть. В каком-то смысле.

– Плюнь и разотри.

– Так и делаю. Уже растираю.

– Нет. Ты о ней думаешь. Переключись на другое.

– На что?

– На жизнь. Отвези меня домой и устрой мне ночь любви.

– Я думал, мы собираемся заказать десерт.

– Разве я недостаточно сладка для тебя?

– Вот это то самое.

– Что?

– Похотливая улыбка, которая иной раз кривит твои губы. Мне нравится эта твоя похотливая улыбка.

– Тогда отвези меня домой и что-нибудь с этим сделай, большой мальчик.

Глава 4

Поднявшись в три утра, чтобы дать тридцать радиоинтервью, я, конечно же, без труда заснул поздним вечером того самого вторника.

И очутился в одном из снов, в которых я один и заблудился. Как правило, я попадаю в универмаг, где нет ни покупателей, ни продавцов, или в пустынный парк развлечений, или на железнодорожный вокзал, от платформ которого не отходят поезда и, соответственно, не подъезжают к ним.

На этот раз бродил по огромной, тускло освещенной библиотеке, где стеллажи с книгами поднимались высоко над головой. Проходы между ними пересекались не под прямым углом, а змеились, неожиданно вливаясь друг в друга. Так в реальной жизни одна область человеческих знаний может вдруг соприкоснуться и перейти в другую, казалось бы, совершенно с ней не связанную.

Проходы эти напоминали катакомбы, только без мумифицированных трупов. Человеческие жизни и итоги прожитого хранились здесь в виде бумажных листов, скрепленных клеем и переплетными нитями.

Как и всегда, заблудившись во сне, я ощущал тревогу, но не боялся. Шел и шел в ожидании наткнуться на что-то удивительное и благостное, хотя и не следовало сбрасывать со счетов вероятность встречи с ужасным.

Когда во сне я бродил по похожему на лабиринт железнодорожному вокзалу, тишина иной раз нарушалась звуками шагов, которые завлекали меня, прежде чем затихнуть. Я слышал далекий женский смех и спешил вслед за ним по неподвижному эскалатору.

В этой библиотеке время от времени до моих ушей долетал какой-то шелест, будто в соседнем проходе кто-то переворачивал книжную страницу. Заглянув в него, я не нашел ни библиотекаря, ни читателя.

Внезапно возникло ощущение, что мне нужно спешить. Я ускорил шаг, и проход между стеллажами вывел меня к нише, где обычно стояли кресла для читателей. Но на этот раз нишу занимала кровать, и в ней спала Пенни, одна. Моя половина оставалась застеленной, словно я и не ложился.

Встревоженный тем, что вижу жену одну, я увидел в ее одиночестве предзнаменование некоего события, которое не решался конкретизировать.

Я подошел к кровати… и проснулся в ней, рядом с Пенни, тогда как во сне моя половина кровати пустовала. Извилистые проходы между стеллажами книг исчезли, уступив место темноте и бледным прямоугольникам занавешенных окон.

Ритмичное дыхание Пенни являло собой тот якорь, за который я мог зацепиться во тьме. Но дыхание это не успокоило меня, тревога не уходила.

Чего-то я хотел (чего именно, понятия не имел), вот почему выбрался из кровати и, в пижаме и босиком, покинул спальню.

В длинную часть L-образного коридора второго этажа лунные лучи проникали через световой фонарь. Проходя мимо дважды посеребренного зеркала, я глянул на свое отражение и показался себе просвечивающим, будто призрак.

Я проснулся, но, судя по ощущениям, по-прежнему пребывал во сне. И коридор этот, пусть и в моем собственном доме, казался более зловещим, чем всеми покинутая библиотека или вокзал, где обитал ускользавший от меня смеющийся фантом.

Тревога нарастала, теперь я боялся за Майло. Быстро прошел длинной частью коридора, повернул направо, в короткую и темную.

Щель между дверью и порогом спальни Майло заполнял свет, по цвету нечто среднее между сапфирово-синим и ледово-синим, не похожий на сияние работающего телевизора, но и не предполагающий смертельной опасности.

Обычно мы стучим в дверь, прежде чем войти, но тут я открыл ее тихо… и с облегчением увидел, что Майло в полной безопасности и спит.

Реостатом он притушил лампу на прикроватном столике, и света она давала не больше свечи. Майло лежал на спине, голова приподнялась на подушке. Быстро бегающие под веками зрачки говорили о том, что мальчику что-то снится.

Лесси тоже обосновалась на кровати, положив подбородок на живот Майло. Не спала, как и положено любому охраннику, выполняющую святую миссию. Повернула глаза, чтобы посмотреть на меня, не шевельнув головой.

На U-образном столе накладывающиеся друг на друга облака света (только оттенки синего) медленно плыли по экрану монитора.

Я никогда не видел такой заставки. Поскольку компьютер Майло не имел выхода в Интернет, мальчик не мог загрузить ее из Всемирной паутины.

Интернет скорее сила зла, чем добра. Сеть предлагает худшим представителям человечества абсолютную вседозволенность и анонимность… и многочисленные занятия, к которым развивается привыкание. У детей Интернет крадет невинность и силу воли (если не вообще волю).

Если Майло хочет выйти в Интернет, он должен воспользоваться моим компьютером или Пенни. И мы установили очень надежные программы блокировки нежелательных сайтов.

Крыло стола слева от компьютера занимали схемные платы, микрочипы, все с маркировкой, в маленьких пластиковых пакетиках, раскуроченная клавиатура, раскуроченный радиоприемник, десятки загадочных для меня деталей и узлов, которые я покупал ему в «Радио-шэк»[8] и других местах, разнообразные микроинструменты.

Я не имел ни малейшего понятия, что мой мальчик мог из всего этого создавать. Однако доверял ему в том, что он будет придерживаться общепринятых правил безопасности и не сделает ничего такого, что может привести к удару током высокого напряжения, пожару в доме и транспортации в юрский период без шансов на возвращение.

В кино воспитание вундеркинда – радостное и приятное путешествие к блистательным достижениям. В реальности путешествие это еще и утомительное, а иногда и пугающее.

Полагаю, это не так, если гениальность проявляется в игре на рояле или музыкальном сочинительстве. Даже Моцарт не мог играть на рояле столь великолепно, чтобы тот взрывался и убивал стоящих вокруг шрапнелью из клавиш.

К сожалению (или к счастью, покажет время), у Майло талант к теоретической и прикладной математике, а также к теоретической и прикладной физике. Добавьте к этому глубокое интуитивное понимание природы магнитного и электромагнитного полей.

Нам об этом сказали эксперты, которые обследовали и тестировали Майло в течение двух недель. Я имею только смутное представление о значении сделанных ими выводов.

Какое-то время мы нанимали студентов-выпускников, чтобы они учили мальчика, но они только мешали его обучению. Майло – классический самоучка, целеустремленный, не требующий чьей-либо подсказки, и он уже прошел курс средней школы.

Я горжусь этим малышом, но и чуточку побаиваюсь. Учитывая умственные способности Майло, мне, скорее всего, не придется учить его такому скучному занятию, как бейсбол. Но это и хорошо, потому что я сам не преуспел ни в одном виде спорта.

На правом от компьютера крыле стола лежала большая книга, открытая на схеме какого-то устройства, включающего в себя микропроцессоры, блоки памяти, платы для подключения и многое-многое другое, не менее загадочное, связанное между собой соединительными линиями.

Если возникала необходимость микропайки, ни я, ни Майло к этому не допускались. Такая работа доверялась только Пенни. У нее, в конце концов, твердая рука художницы, эмоциональная зрелость, пока недоступная Майло, и умение обращаться с инструментами, о котором я могу только мечтать.

Постоянно изменяющаяся заставка, похожая на кипящую массу синей протоплазмы, вдруг стала зловещей, словно могла выплеснуться с экрана и заполнить спальню. Мне захотелось выключить компьютер, но я этого не сделал. Майло оставил его работающим не без причины.

Вернувшись к кровати, я какое-то время смотрел на сына в тусклом свете лампы. Прекрасное дитя.

Я очень волновался из-за него.

Он не дружил с детьми своего возраста, потому что скучал в их компании. Круг его общения составляли Пенни, Лесси, Вивьен Норби, Клотильда, Гримбальд и я.

Я надеялся, что он сумеет вести нормальный образ жизни, насколько позволят дарованные ему таланты, но чувствовал, что не смогу указать ему путь к этой самой нормальной жизни. Я хотел, чтобы моему сыну досталось много смеха и еще больше любви, чтобы он оценил красоту этого мира и присущую ему загадочность, познал радость маленьких достижений, пустячков и глупостей, всегда помнил о миллионе удивительных маленьких картинок в одной большой и был хозяином своего дара, а не его рабом. Поскольку я и представить себе не мог, каково это, быть таким одаренным мальчиком, я не годился в поводыри. И обычно дорогу нам приходилось искать вдвоем.

Я любил его достаточно сильно, чтобы уберечь от любых ужасов и умереть самому ради его спасения.

Но как бы ты ни заботился о другом человеке, не в твоих силах гарантировать ему счастливую жизнь ни любовью и деньгами, ни жертвами. Ты можешь только делать все, что в твоих силах… и молиться за него.

Я поцеловал Майло в лоб, не потревожив его сна. В порыве нежности поцеловал Лесси в голову. Ей понравилось такое проявление теплых чувств, а у меня на губах осталась шерсть.

Часы на столике у кровати показывали пять утра. Через семь с половиной часов собака будет сидеть на диване у окна гостиной, смотреть на улицу и гадать, когда же я вернусь с самым дорогим ей человеком, а мы с Майло – есть ленч в ресторане «Рокси», шпионя за знаменитым литературным критиком.

Глава 5

В десять минут первого, в разгаре ленча, посетители «Рокси» вели себя более шумно, чем за обедом, но атмосфера расслабленности оставалась, способствуя размеренной беседе.

Хамал Саркисян усадил нас за столик на двоих в глубине длинного прямоугольного зала. Для Майло положил на стул надувную подушку.

– Будешь пить вино за ленчем? – спросил Хамал мальчика.

– Стакан или два, – подтвердил Майло.

– Я тебе их подам через пятнадцать лет.

Я сказал Пенни, что мы с Майло поедем в библиотеку, в магазин электроники, чтобы купить недостающие детали для его очередного проекта, а потом в «Рокси» на ленч. Я говорил правду. Никогда не лгу Пенни.

Но не упомянул, что за ленчем собираюсь взглянуть на избегающего публичной известности Ширмана Ваксса. Опускать часть правды – тоже обман, и такой поступок заслуживает осуждения.

Не собираясь подходить к критику или заговаривать с ним, я полагал, что в этом маленьком обмане нет ничего худого. Мне не хотелось тревожить Пенни и выслушивать ее строгий наказ: «Плюнь и разотри».

Однажды я уже обманул ее, не сказав всей правды. И тогда все обстояло куда серьезнее. В самом начале наших отношений и десять последующих лет я всячески избегал упоминания об одном крайне важном событии, которое оказало ключевое влияние на мою жизнь. Боялся, что мои слова окажутся слишком тяжелой ношей для плеч Пенни и раздавят ее.

Мы с Майло приехали раньше Ваксса, то есть я мог не опасаться обвинения в предумышленном убийстве, которое мне бы обязательно предъявили, если бы я повторил ту же ошибку, что допустил с гаражными воротами: случайно въехал бы задним ходом в ресторан и раздавил сидящего за столом критика.

Выбор наблюдательного пункта мы с Хамалом обговорили утром, в телефонном разговоре, и теперь он указал на столик в центре ресторана.

– Он сядет там, у окна. Всегда читает книгу за едой. Вы его узнаете. Он – странный человек.

Ранее я нашел в Интернете единственную фотографию Ваксса, и выяснилось, что пользы от нее никакой. Очень уж размазанным получилось изображение, как на всех фотографиях снежного человека, идущего лесом или по полю.

– Кто этот странный человек? – спросил Майло после ухода Хамала.

– Один мужчина. Посетитель ресторана. Хамал думает, что он странный.

– Почему?

– У него во лбу третий глаз.

Майло фыркнул:

– Ни у кого нет во лбу третьего глаза.

– У этого парня есть. И еще в носу четыре ноздри.

– Да, – взгляд Майло стал ледяным, словно у детектива отдела расследования убийств. – И какой у него домашний любимец? Летающий гавик?

– Два. Он научил их выполнять фигуры высшего пилотажа.

Изучая меню, заказывать мы не торопились, пили лимонный ледяной чай и говорили о любимых пирожных, мультфильмах, которые показывали утром по субботам, и об инопланетянах. Никак не могли решить, с какими намерениями они прилетят на Землю: чтобы научить всему, что знают сами, или чтобы съесть нас всех. Мы поговорили о собаках вообще, о Лесси в частности, об аномалиях прохождения электрического тока через магнитное поле.

В последней части разговора я, правда, лишь мычал и фыркал, будто изображал упомянутого выше снежного человека.

Ровно в половине первого в ресторан вошел приземистый мужчина с «дипломатом» в руке. Хамал проводил его к тому самому столику у окна.

Справедливости ради следует отметить, что мужчина был не столько приземистый, как здоровенный. При широченных плечах лишнего веса у Ваксса не наблюдалось. Чувствовалось, что мышцы у него просто литые.

А такая толстая шея могла удержать и каменную голову идола из ацтекского храма. Лицу природа определенно уделила больше внимания, чем фигуре. Возможно, не природа, а высококлассный пластический хирург. Такое лицо (широкий лоб, благородный нос, волевой подбородок) вполне годилось для того, чтобы запечатлеть его на монете времен Римской империи.

И выглядел он лет на сорок, а не на сто сорок, как это утверждала онлайновая энциклопедия. Густые волосы, правда, преждевременно поседели.

На ленч он прибыл в темно-серых брюках, пепельно-сером пиджаке спортивного покроя с кожаными заплатами на локтях, белой рубашке и красном галстуке-бабочке. Отчасти выглядел коллежским профессором, отчасти – борцом рестлинга. Создавалось ощущение, что профессор и борец вошли в камеру для телепортации (как в фильме «Муха»[9]), а к концу путешествия их атомы перемешались между собой.

Из «дипломата» он достал книгу в переплете и что-то непонятное, вроде бы какое-то стальное орудие пыток. Раскрыл книгу, вставил в челюсти этого самого приспособления, которое держало ее открытой и оставляло свободными руки.

Очевидно, ленч у критика проходил по раз и навсегда заведенному порядку. Официант принес стакан белого вина, которого Ваксс не заказывал.

Тот кивнул, кажется, пробурчал пару слов, не посмотрев на официанта, который тут же отбыл.

Критик достал очки в роговой оправе, нацепил на нос, пригубил вина и сосредоточился на зажатой в стали книге.

Я не хотел, чтобы Ваксс заметил, что я таращусь на него, поэтому продолжил разговор с Майло. Смотрел главным образом на него, лишь время от времени поглядывал на критика.

И вскоре моя шпионская миссия уже представлялась мне чистым абсурдом. Да, Ширман Ваксс выглядел странно, но после того, как загадки его внешности больше не существовало, мой интерес к нему полностью пропал.

Я не собирался подходить к нему или говорить с ним. Пенни, Оливия Косима и даже Хад Джеклайт были совершенно правы, говоря, что реагировать на несправедливую рецензию – дохлое дело.

Столики между нами и критиком постепенно заполнялись, новые посетители скрыли его от нас. К тому времени, когда мы съели главное блюдо и заказали десерт, я и думать о нем забыл.

– Мне надо пописать, папа, – сказал Майло, когда мы поднялись из-за стола (я уже расплатился и дал на чай официанту).

Туалеты находились неподалеку от нашего столика, в конце короткого коридора, и, когда мы пересекали зал, я посмотрел в сторону Ваксса. Столика не разглядел, мешали сидевшие за соседними, а вот стул пустовал. Должно быть, критик уже поел и отбыл.

В сверкающем чистотой мужском туалете нас встретили одна кабинка, достаточно широкая, чтобы в нее могло въехать инвалидное кресло-каталка, два писсуара и две раковины. Ноздри щекотал запах дезинфицирующего средства с сосновой отдушкой.

Кабинку кто-то занял, а Майло не хватало росточка, чтобы воспользоваться писсуаром. После того как он расстегнул «молнию» брюк и вытащил пиписку, я обхватил руками его талию и поднял над фаянсовой чашей.

– Готов! – доложил он.

– Целься! – велел я.

– Огонь! – скомандовал он и пустил струю.

Когда Майло опорожнил мочевой пузырь как минимум наполовину, в кабинке спустили воду, и дверь открылась.

Я скосил глаза и увидел Ширмана Ваксса менее чем в шести футах от меня. Моя шея вдруг превратилась в сжатую горловину воздушного шарика, а потом, от удивления, с губ сорвалось тоненькое: «И-и-и-и».

В ресторане столик критика находился достаточно далеко от нашего, и я не смог разглядеть цвет глаз Ваксса. Теперь выяснилось, что они темно-бордовые.

Хотя потом я часто думал о том моменте, не могу сказать наверняка, то ли я от неожиданности повернулся к критику, то ли Майло извернулся в моих руках, чтобы посмотреть, что заставило меня издать такой странный звук. Подозреваю, мы оба внесли свою лепту.

И струя мальчика по высокой дуге полилась на кафельный пол.

Для человека, сложенного, как бетонный блок, Ваксс проявил удивительную прыткость. Проворно отступил назад, и его серые туфли остались абсолютно сухими.

– Извините, извините, извините, – залепетал я и вновь развернул Майло к писсуару.

Ваксс молча переступил через лужу, подошел к раковине, начал мыть руки.

– Он – маленький, – оправдывался я. – Мне приходится его поднимать.

Хотя Ваксс не отреагировал, я чувствовал (может, мне только казалось, что чувствую) спиной его взгляд: он наблюдал за мной, глядя в зеркало над раковиной.

С моими продолжающимися извинениями убежденность Ваксса в том, что я использовал Майло как водяной пистолет, могла только расти. Я это понимал, но ничего не мог с собой поделать.

– Ничего подобного раньше не случалось. Если бы он попал в вас, я бы оплатил счет химчистки.

Ваксс вытащил из контейнера бумажное полотенце.

Закончив процесс, Майло засмеялся.

– Он – хороший мальчик, – заверил я критика. – Он спас собаку от эвтаназии.

В ответ донеслось только шуршание бумаги: Ваксс вытирал руки.

Хотя по уровню знаний Майло уже мог учиться в колледже, выглядел он как шестилетка. А шестилетние мальчики начинают смеяться, если на кого-то написали или кто-то пукнул.

– Я стряхнул последнюю каплю и застегнул «молнию», папа, – отсмеявшись, доложил Майло. – Ты можешь меня опустить.

Скрип петель подсказал, что Ваксс открыл дверь в коридор.

Поставив Майло на пол, я повернулся к двери.

Оставалось надеяться, что Ваксс не узнал меня по фотографии на суперобложке.

Знаменитый критик смотрел на меня. Произнес одно слово, а потом отбыл.

Он меня узнал, двух мнений тут быть не могло.

Вытерев лужу Майло бумажными полотенцами, я вымыл руки над раковиной. Поднял Майло, чтобы он проделал то же самое.

– Почти оросил его, – заметил Майло.

– Тут нечем гордиться. Перестань смеяться.

Когда мы вернулись в ресторан, Ширман Ваксс вновь сидел за своим столиком. Официант как раз подавал ему главное блюдо.

Ваксс в нашу сторону не смотрел. Решил полностью нас игнорировать.

Когда мы проходили мимо его столика, я разглядел приспособление, в котором крепилась книга, очень хитрое, но зловещего вида. Критик словно распинал книгу… и ее автора.

Снаружи нас ждала вторая половина ноябрьского дня: теплая, безветренная, приглашающая. Чистое небо расстилалось от горизонта к горизонту – накрывающая нас сфера синего стекла, без единого облачка, птицы, самолета.

Вдоль улицы застыли деревья, неподвижные, словно искусственная листва в диораме. Ветки не шевелились, кроны не перешептывались.

Ни единого автомобиля не проезжало мимо. Кроме нас с Майло, на улице никого не было. Мы словно попали в стеклянное пресс-папье.

Мне хотелось оглянуться на ресторан, посмотреть, наблюдает ли за нами Ширман Ваксс, сидевший за столиком у окна, но я сдержался, не обернулся, вместо этого повел Майло к автомобилю.

По пути домой не переставал размышлять над единственным словом, которое промолвил критик перед тем, как выйти из мужского туалета. Не отрывая от меня ужасных темно-бордовых глаз, строгим баритоном он произнес: «Рок».

Глава 6

Ближе к вечеру, когда Пенни заканчивала иллюстрацию к своей следующей книжке, а Майло и Лесси собирали машину времени, гиперболоид или что-то другое, я сидел в кресле в моем кабинете и читал рассказ Фланнери О’Коннор «Хорошего человека найти нелегко», который мне очень нравился.

Одно из самых волнующих произведений, когда-либо написанных, рассказ этот задевает за живое при десятом прочтении так же, как и при первом. Возможно, ничего не изменится, когда я буду читать его и в двадцатый раз, но в этот день мисс О’Коннор повергла меня в больший ужас, чем всегда.

Я не понимал, почему фантомные паучки ползали по позвоночнику, почему холодели кишки и желудок, почему ладони покрылись потом, а пальцы иногда тряслись, когда я переворачивал страницу. Ранее я не испытывал ничего подобного (во всяком случае, до такой степени), читая этот рассказ или какой-нибудь другой. Позже я, само собой, разобрался с причиной.

Закончив чтение, я сидел, глядя на страницу, где слова начали расплываться перед глазами, и меня вдруг охватила тревога, не имеющая ничего общего с рассказом «Хорошего человека найти нелегко». Я сказал себе, что беспокойство это связано с моей писательской карьерой, с озабоченностью по поводу того, что Ваксс может написать в своей рецензии на мой следующий роман, а обещание разорвать его в клочья слышалось в слове «рок», произнесенном столь зловещим тоном.

Но, разумеется, и этим не представлялось возможным объяснить охватившую меня тревогу. Следующий роман я еще не закончил. До публикации оставался год. По моему требованию издатель мог не посылать книгу на рецензирование Вакссу. Мы располагали временем, чтобы разработать стратегию его нейтрализации. Нет, навалившаяся тревога предвещала какую-то другую, куда более близкую опасность.

Периферийным зрением я уловил какое-то движение. Оторвал глаза от страницы книги, повернул голову к открытой двери кабинета и увидел Ширмана Ваксса, идущего по коридору первого этажа.

Я не помню, как поднялся с кресла, как книга выпала из моих рук. Наверное, мне только показалось, что я вскочил за тысячную долю секунды.

Но, перейдя в вертикальное положение, не смог сдвинуться с места. Шок парализовал меня.

Сердце продолжало биться размеренно, словно у человека, читающего в кресле книгу. Неверие перевесило чувство опасности.

Рассказ О’Коннор зачаровал меня. Я потерял связь с реальностью, и разум, должно быть, подшутил надо мной. Вызвал в воображении несуществующего незваного гостя.

Этот фантомный Ваксс даже не посмотрел на меня, а ведь обязательно бы посмотрел, будь он из плоти и крови и пришел сюда, чтобы встретиться со мной по какой-то только ему ведомой причине. Возможно, это Пенни прошла по коридору, а богатое воображение новеллиста превратило ее в критика.

Предположение, что я мог принять изящную, стройную Пенни за бетонный блок Ширмана Ваксса, выглядело настолько абсурдным, что от недоверия к собственным органам чувств не осталось и следа. Я вырвался из транса.

Внезапно мое сердце застучало, будто копыта несущейся галопом лошади. Я поспешил к открытой двери, замер у порога, переступил его. Увидел пустой коридор.

Ваксс направлялся в глубину дома. Я прошел на кухню, ожидая, что найду его выбирающим нож с самым большим лезвием из ящика с ножами в столике у плиты.

И тут же разозлился на себя. Ширман Ваксс терпеть не мог таких мелодрам в реальной жизни. Не зря же он так едко высмеивал их в книгах.

Я не нашел критика ни на кухне, ни в примыкающей к ней маленькой гостиной. Однако одну из створок французской двери, ведущей во внутренний дворик, открыли, то есть он через нее и вышел.

Стоя на пороге, я оглядел внутренний дворик, бассейн, двор. Никаких следов Ваксса.

Мир вновь замер. Поверхность воды в бассейне гладкостью не отличалась от листа стекла.

Пока я читал, серые облака затянули небо. Они не громоздились, не налезали друг на друга, выглядели плоскими и неподвижными, как слой краски.

Поскольку мы жили в самой безопасной части городка с крайне низким уровнем преступности, то днем никогда не запирали двери, которыми пользовались чаще всего. Я дал зарок, что отныне все изменится.

Поставленный в тупик столь внезапным вторжением Ваксса, я закрыл створку французской двери, запер саму дверь на врезной замок.

Тут же осознал, что критик, возможно, не просто прошел через дом. Если он ушел через маленькую гостиную, то войти он мог где угодно… и мог причинить какой-то вред.

Занятый научными изысканиями, Майло находился в спальне в компании Лесси.

Пенни, в своей студии на втором этаже, рисовала сову с широко посаженными глазами и острым клювом, которая в ее последней книге охотилась за отрядом героических мышей.

Хотя собака не гавкнула и никто не вскрикнул от боли или ужаса, мое воображение тут же нарисовало самый невероятный сценарий, с отрубленными головами и перерезанными шеями. Наш мир, в конце концов, захлестнут насилием, и очень часто вечерние новости страшнее самого кровавого фильма.

Я поднялся на второй этаж по черной лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Глава 7

Дверь в спальню Майло я нашел открытой, мальчик сидел за столом, живой, в окружении всяких электронных штучек, в которых я разбирался меньше, чем в древних каменных плитах с вырубленными на них рунами.

Лесси устроилась на столе, наблюдая, как работает ее хозяин. Подняла голову, когда я вошел, Майло – нет.

– Ты его видел? – спросил я.

Майло, который мог одновременно заниматься разными делами, совсем как суперкомпьютер «Грей», не оторвался от своих электронных штучек, но спросил:

– Видел кого?

– Мужчину… парня в красном галстуке-бабочке. Он заходил сюда?

– Ты про мужчину с тремя глазами и четырьмя ноздрями? – уточнил Майло, давая понять, что мои шпионские игры в ресторане не составили для него тайны.

– Да, про него, – подтвердил я. – Он сюда заходил?

– Нет. Мы бы испугались, если бы зашел.

– Кричи, если увидишь его. Я сейчас вернусь.

Студия Пенни встретила меня закрытой дверью. Я ее распахнул, ворвался в студию, нашел жену за мольбертом.

Злая сова выглядела, как живая, готовая вспорхнуть с холста. Клюв она уже раскрыла, глаза жаждали крови.

В полной уверенности, что она знает причину моего появления, Пенни заговорила, прежде чем я успел раскрыть рот:

– На тебя напала кофеварка? Или ты опять включил посудомоечную машину и залил кухню?

– Серьезная проблема, – ответил я. – Майло. Пошли.

Она положила кисточку и поспешила за мной. Увидев, что Майло возится с чем-то электронным, а шерсть Лесси не стоит дыбом, облегченно выдохнула и повернулась ко мне.

– Ключевая фраза должна быть веселой. Так лучше.

– Останься с ним, подопри ручку двери этим стулом, когда я уйду.

– Что? Почему?

– Если кто-то попросит тебя открыть дверь, даже моим голосом, не делай этого.

– Кабби…

– Спроси что-то такое, о чем могу знать только я… скажем, дату нашего первого свидания. Он, возможно, не сможет имитировать мой голос… я хочу сказать, он, слава богу, не суперпреступник из комиксов… но береженого Бог бережет.

– Он кто? Да что с тобой?

– В доме чужой человек. Я думаю, он ушел, но полной уверенности нет.

Ее глаза раскрылись, словно у мыши, которую внезапно накрыла тень пикирующей совы.

– Позвони девять-один-один.

– Это не тот незваный гость.

– Других не бывает.

– А кроме того, я, возможно, его выдумал.

– Ты его видел или нет?

– Что-то я видел.

– Так позвони девять-один-один.

– Я – публичная фигура, за копами приедет пресса, начнется цирк.

– Всё лучше, чем тебя убьют.

– Со мной все будет хорошо. Подопри ручку стулом.

– Кабби…

Выйдя в короткую часть коридора второго этажа, я плотно закрыл за собой дверь. Подождал, пока не услышал, что спинка стула стукнулась об ручку двери: Пенни выполнила мое пожелание.

Я знал, что могу положиться на нее.

Здравомыслие утверждало, что известный критик и автор учебников для студентов, такой, как Ширман Ваксс, не может быть психопатом. Эксцентричным человеком – да, странным, но не одержимым мыслями об убийстве. Здравомыслие, в его прежнем значении, как это понимали до нашего просвещенного времени, верно служило мне долгие годы.

Тем не менее со стола в коридоре я схватил высокую, тяжелую вазу с плоским дном и узким горлом. Как и положено спортсмену с плоскостопием, держал ее, как держал бы теннисную ракетку, – неуклюже.

В маленький коридор, помимо комнаты Майло, выходили двери двух гостевых спален, ванной и чулана. Я открыл все двери, заглянул в них, никого не увидел.

Повернулся к длинному коридору, куда выходили двери нашей с Пенни спальни, студии Пенни и еще одной спальни, которую мы использовали, как кладовку, когда услышал донесшийся снизу, из кухни, шум. Он тут же стих, отчего тишина стала более зловещей.

Высоко подняв над головой керамическую вазу, словно участник реалити-шоу типа «Оставшийся в живых», призванный защищать свой дом тем, что подвернулось под руку, я осторожно спустился по черной лестнице.

Не обнаружил Ваксса ни на кухне, ни в маленькой гостиной. Никаких признаков беспорядка тоже не заметил.

Увидел, что дверь в коридор первого этажа закрыта. Не смог вспомнить, что закрывал ее.

Открыв дверь, увидел Ваксса в дальнем конце коридора, выходящего из моего кабинета по правую руку и пересекающего прихожую.

– Эй, – крикнул я ему, – что вы здесь делаете?!

Он не ответил, не посмотрел на меня, просто скрылся в библиотеке.

Глава 8

Я уже подумал о том, чтобы позвонить по 911, но безразличие, с которым Ширман Ваксс бродил по нашему дому, все больше тянуло на проблемы с психикой, а не на угрозу. Называя Ваксса странным, Хамал, скорее всего, указывал на его эксцентричность.

В своих рецензиях он набрасывался на людей со словами, но это не означало, что он способен на физическое насилие. Обычно все оказывалось с точностью до наоборот: те, кто усердствовал в злобной риторике, побуждающей других к совершению преступлений, были трусами и прятались за кустами.

По-прежнему вооруженный вазой, я из коридора проследовал в прихожую и в библиотеку.

В богатых городках южной Калифорнии библиотека считалась такой же необходимостью, как и кухня, символом изысканности хозяев дома. Примерно в трети библиотек книги отсутствовали напрочь.

В этих домах полки заполнялись коллекциями бронзовых или керамических статуэток. Или дивиди. Но сама комната по-прежнему именовалась библиотекой.

Еще в одной трети домов книги подбирались по качеству и цвету переплета. Они предназначались для того, чтобы подчеркнуть эрудицию хозяев дома, но попытка гостя завести разговор об одной из них приводила к тому, что хозяин или говорил о фильме, снятом по этой книге, или ретировался к бару, чтобы наполнить стакан.

В нашей библиотеке книг хватало, и прочитанных, и тех, что мы только собирались прочитать. Компанию им составляли стол, диван, два кресла, столики у стен, но не Ширман Ваксс. Вероятно, он вышел через дверь между библиотекой и гостиной.

Пройдя в гостиную, я уловил движение в столовой. Ваксс вошел в кладовую для фарфора, которая отделяла столовую от кухни, и захлопнул за собой дверь.

Я уже пересек гостиную и половину столовой, когда увидел Ваксса через окно, он вышел из дома и направлялся к его фасаду.

Я подскочил к следующему окну и постучал по стеклу, но критик не соизволил взглянуть на меня.

Я поставил вазу и вновь поспешил в гостиную. Ваксс не убегал, но шагал достаточно быстро и проходил мимо окон до того, как я успевал постучать по стеклу, чтобы привлечь его внимание.

В библиотеке, окно которой выходило на фасад, я увидел, что он пересекает лужайку, направляясь к черному «Кадиллаку Эскалада», припаркованному у тротуара.

Я бежал ко входной двери и бубнил себе под нос:

– Нет, нет, нет, нет. Ты не уедешь, не знающий синтаксиса сукин сын.

Когда выскочил на крыльцо, Ваксс уже сидел за рулем внедорожника.

И опять день замер. Неподвижный воздух сгустился, сжался под плоским свинцовым небом. В сером свете уходящего дня кроны финиковых пальм обвисли и казались выкованными из железа.

Потом я не смог вспомнить шум двигателя. Внедорожник медленно отъехал от тротуара и поплыл по улице, будто корабль-призрак, рассекающий волны незнакомого моря.

На лужайке сидела стая ворон, и они никак не отреагировали на критика, который прошел мимо них к внедорожнику. Но стоило мне спуститься с крыльца на дорожку, ведущую к тротуару, как птицы дружно поднялись в воздух, и от хлопанья крыльев у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

Надеясь догнать Ваксса, когда тот притормозит перед знаком «СТОП» на перекрестке, я выбежал на улицу. Но он проскочил перекресток, не снижая скорости, так что дальнейшее преследование потеряло всякий смысл.

Вороны каркали, поднимаясь к мрачному небу, а когда я возвращался к парадной двери, черное перышко спланировало мне на лицо.

Войдя в дом, я уловил какой-то неприятный металлический запах. В коридоре запах превратился в вонь. На кухне она только усилилась.

Духовка работала в режиме «БЫСТРОЕ ПРИГОТОВЛЕНИЕ», на максимальной мощности. Щупальца серого дыма тянулись из вентиляционных отверстий в нижней ее части.

Я наклонился, выключил ее, посмотрел в окошечко в передней панели. Что-то горело, испуская бледный дым.

Лишенное подачи кислорода, пламя быстро погасло. Я открыл дверцу, рукой разгоняя клубы дыма.

В духовке лежала серебряная рамка с фотографией семь на пять дюймов. Горела картонная подложка. Стекло треснуло, а фотография поблекла.

Эта рамка с фотографией ранее стояла в моем кабинете. И запечатлела фотография Пенни, Майло, Лесси и меня.

В мужском туалете ресторана «Рокси» Ваксс произнес слово «рок» ровным и бесстрастным голосом. Сожжение фотографии в духовке, похоже, добавляло к слову восклицательный знак.

Глава 9

Обойдя дом и проверив, что все двери и окна закрыты и заперты, включив систему охранной сигнализации, я счел достигнутый уровень безопасности достаточно высоким, чтобы оставить Майло и Лесси в его комнате, тогда как мы с Пенни собрались на военный совет за кухонным столом, на котором стояла серебряная рамка с поврежденной фотографией.

– Значит, ты знал, что Ваксс придет туда на ленч, – начала она. – Но мне ты не сказал. Почему ты мне не сказал?

– Я все время задавался этим вопросом.

– Все еще задаешься?

– Нет, теперь мне все понятно.

– Просвети меня.

– Я не хотел, чтобы ты меня отговорила.

– Ты прекрасно знал, что не стоило с ним конфликтовать.

Она не злилась, просто я ее разочаровал.

Я бы предпочел злость.

– Я с ним не конфликтовал.

– Но ведь что-то между вами произошло.

– Я просто хотел взглянуть на него. Он такой скрытный.

Она смотрела на меня так же пристально, как смотрит в прорезь прицела опытный охотник на птиц. Прямой взгляд этих синих глаз легко отделял правду от лжи. А моя решимость выдерживать этот экстраординарный взгляд позволяла мне расти над собой.

– И как он выглядит?

– Ходячий бетонный блок с седыми волосами и галстуком-бабочкой.

– Что ты ему сказал?

– Я к нему не подходил. Наблюдал за ним с безопасного расстояния. Но после ленча, когда я уже оплатил чек, Майло захотел пописать.

– Желание Майло справить малую нужду имеет отношение к истории или ты тянешь время, чтобы не рассказывать мне о столкновении с Вакссом?

– Имеет, – заверил ее я и рассказал все остальное.

Она нахмурилась.

– И Майло его не оросил?

– Нет. Капли на него не упало.

– Ваксс сказал «рок»? И что, по-твоему, это означало?

– Поначалу я подумал, что он собирается изничтожить мой следующий роман.

Пенни указала на рамку с фотографией, которые я спас от сожжения.

– И что ты думаешь теперь?

– Не знаю. Это безумие.

Какое-то время мы посидели молча.

Наступила ночь. Вероятно, темнота за окнами тревожила Пенни так же, как и меня. Она поднялась, чтобы закрыть жалюзи.

Я чуть не сказал ей, чтобы она не стояла на фоне окна, когда будет тянуть за шнур. Подсвеченная сзади, она представляла бы собой идеальную мишень.

Вместо этого встал сам и опустил жалюзи.

– Я должна съесть печенье, – заявила Пенни.

– Перед ужином? А если Майло тебя увидит?

– Он уже знает, что я – лицемерка, если дело касается печенья.

– Хорошо, я налью молока.

В минуту сомнений, в минуту стресса, в тяжелую минуту, когда явственно ощущалась надвигающаяся беда, Пенни поднимает настроение одним и тем же способом: ест печенье. Не знаю, почему она не весит пятьсот фунтов.

Она как-то сказала, что сжигает семь тысяч калорий в день только потому, что живет со мной. Я прикинулся, будто горжусь тем, что она считает меня настоящим жеребцом. Мне нравится ее смешить.

Вернувшись за стол, со стаканами холодного молока и шоколадно-ореховыми печеньями, большими, как блюдца, мы восстанавливали уверенность в себе.

– Большинство критиков – люди принципиальные, – отметила Пенни. – Они любят книги. У них есть стандарты. И люди они по природе тихие.

– Этот парень – не такой.

– Даже предвзятые и злобные, они обычно не попадают в тюрьму за преступления, связанные с насилием. Слова – их единственное оружие.

– Помнишь Джоша Макгинтри и тот журнал?

Я говорил о нашем друге и писателе. Католицизм пронизывал все его произведения.

Чуть ли не год раз в неделю он получал пропитанное злобой письмо от фанатика, ненавидящего католицизм. Не отвечал на них.

Когда на прилавках появился новый роман Джоша, этот же фанатик написал на него рецензию в национальном еженедельнике, штатным сотрудником которого он являлся. Рецензент не упомянул своего отношения к католицизму, зато безобразным образом, передергивая, высмеял и роман, и творчество Джоша.

Жена Джоша, Мэри, посоветовала: «Плюнь и разотри».

Женщины говорят «плюнь и разотри» с тех давних времен, когда люди жили в пещерах, а мужчины и тогда реагировали практически так же, как сейчас.

Вместо того чтобы плюнуть и растереть, Джош написал главному редактору еженедельника и переслал ему копии всех писем фанатика. Главный редактор встал на защиту своего сотрудника, предположив, что Джош подделал эти письма.

Окрыленный такой поддержкой, следующее письмо фанатик написал на листе с шапкой еженедельника. Даже на конверте стоял штемпель маркировальной машины[10] еженедельника.

Когда Джош скопировал и отправил главному издателю новые улики, ответа он не получил. Но годом позже, после публикации следующего романа, рецензию написал другой человек.

Эту злобную рецензию написал такой же ненавидящий католицизм фанатик, близкий друг первого фанатика, и он тоже принялся посылать письма Джошу.

Вновь Мэри посоветовала ему плюнуть и растереть. На этот раз Джош послушался, хотя с тех пор так яростно скрипел зубами во сне, что ему приходилось вставлять в рот загубник из мягкого акрила, чтобы уберечь зубы от истирания.

– Ни один из них не появлялся в доме Джоша, – ответила Пенни. – Они подтверждают мой вывод: их единственное оружие – слова.

– То есть ты не думаешь, что Ваксс вернется?

– Будь он настоящим психом, то уже пристрелил бы тебя.

– Приятно ощущать, что я еще жив.

– В любом случае копам ты сказать о нем не можешь. Я его не видела. Видел его только ты. Он будет отрицать, что побывал здесь.

– Просто… все это… какой-то бред.

– Понятно, что он – заносчивый и эксцентричный. Вот и завелся из-за каких-то твоих слов.

– Я лишь извинился за то, что Майло чуть не написал на него.

– Он что-то не так понял. И отплатил тебе. Вероятно, теперь он будет обливать грязью каждую твою новую книгу.

– Понятно, – я встретился с ней взглядом. – Ты действительно думаешь, что инцидент исчерпан?

Она замялась, потом ответила: «Да».

Ее прямой взгляд может служить детектором лжи. Если она не мигает, я знаю, что она говорит правду.

– Кабби, он думает, что ты шпионил за ним, ты нарушил его личное пространство. Вот он и нарушил твое. А теперь, милый, плюнь и разотри.

Я вздохнул:

– Так и сделаю, плюну и разотру.

Улыбка Пенни могла осветить небольшой городок.

Вдвоем мы приготовили салаты, равиоли, фрикадельки. Майло так и не узнал, что до ужина мы съели по печенью, запив его молоком. Но я уверен, что Лесси, с ее феноменальным нюхом, обнаружила правду в нашем дыхании, потому что взгляд ее разноцветных глаз трактовался однозначно: виновны.

Позже, тем же вечером, я никак не мог заснуть. Когда же мне наконец это удалось, я вновь очутился во сне, где я один и заблудился. В огромной библиотеке с извилистыми проходами.

Какое-то время я бродил по ним, в предвкушении важного открытия, пока после очередного поворота проход не привел меня к полкам, на которых стояли совсем не книги, а большие бутыли, заткнутые пробками и запечатанные сургучом. Коллекция отрубленных голов в консервирующей жидкости.

От пола до потолка мужчины и женщины смотрели на меня сквозь стеклянную стенку, с широко открытыми, уставившимися в одну точку глазами. Ни на одном лице не отражалась агония или ужас. Все они то ли чему-то удивлялись, то ли о чем-то размышляли.

Это множество бестелесных голов, погруженных в формальдегид, встревожили меня не столько по очевидным причинам, как по еще одной, которую я не мог четко сформулировать. В какой-то момент я начал осознавать, что лица мне знакомы (во всяком случае, некоторые из них), и мое сердце учащенно забилось, поскольку я понял, чьи головы вижу перед собой.

Подозревая, что дальше по проходу книг мне не найти, только все новые и новые головы в стеклянных бутылях, я повернул к настоящей библиотеке, которую покинул. Торопливо зашагал в обратном направлении, но головы не желали сменяться книгами. Первым я узнал бородатого Чарлза Диккенса, потом Трумэна Капоте, Хемингуэя, Ф. Скотта Фицджеральда, Роберта Хайнлайна, Зейна Грея, Раймонда Чандлера, создателя Тарзана – Эдгара Райса Берроуза, Вирджинию Вулф. Сомерсета Моэма, Микки Спиллейна.

Озабоченность переросла в страх: я знал, что мне встретится и моя собственная голова в такой же бутыли. И когда это произойдет, когда мой взгляд упрется в мои же мертвые глаза, я перестану существовать как во сне, так и в реальном мире, навсегда останусь отрезанной головой, утопленной в формальдегиде.

Стараясь вырваться из этого сна, я заставлял себя не смотреть на бутыли, но взгляд так и тянуло к ним. Когда погасли огни, я воспринимал темноту как благодать, пока (а я продолжал идти вперед) не услышал, как Ширман Ваксс где-то совсем рядом произнес: «Рок».

С перехваченным в горле дыханием я сел на кровати. В комнате, такой же темной, как библиотека из кошмара. На мгновение даже поверил, что Ваксс произнес это слово не во сне, а в реальном мире.

Я вдохнул, выдохнул, сориентировался, ощупав смятые простыни, уловив едва заметный запах отдушки смягчителя, услышав чуть слышное шипение теплого воздуха, подающегося по вентиляционным каналам, увидев лунный свет, который пробивался по краям тяжелых штор.

Отметил, что в спальне темнее, чем всегда. Зеленые цифры моих электронных часов не светились. Так же, как и часов, что стояли на прикроватном столике Пенни.

Не светились и числа на кнопках пульта управления охранной сигнализации, который крепился к стене, в нескольких шагах от моей половины кровати.

Более того, не светилась на пульте зеленая лампочка-индикатор, указывающая на то, что в систему подается электрический ток. Не светилась и красная, загорающаяся при установке режима «ДОМАШНИЙ», когда датчики движения в доме отключены, а датчики на дверях и окнах активированы и поднимают тревогу при попытке проникновения в дом.

Я понял, что вырубилась подача электроэнергии. Возможно, какой-то пьяница-водитель сшиб столб, что привело к обрыву проводов. Или взорвался трансформатор. Такое случалось редко, обычно быстро исправлялось, так что волноваться не имело смысла.

Но как только последние облака сна покинули мой разум, я вспомнил, что охранная система снабжена аккумулятором, который обеспечивает ее работоспособность в течение трех часов. И если подводит централизованная подача электроэнергии, то система автоматически переключается на аккумулятор, а записанный на пленку голос объявляет по всему дому об отключении электроснабжения.

Вероятно, аккумулятор сел. Записанный голос не прозвучал.

Я предупредил себя, что не стоит делать скоропалительные выводы. Совпадение редко заслуживает доверия в литературном произведении, но в реальной жизни такое случается сплошь и рядом. Поэтому инцидент на электростанции – объяснение куда более вероятное, чем возвращение критика в галстуке-бабочке.

Откуда-то из чернильной темноты Ширман Ваксс повторил: «Рок».

Глава 10

Очень хотелось верить, что из сна в библиотеке я плавно перешел в сон в темноте и еще не проснулся.

Как писатель я преуспел в обмане читателей. Мне удается убедить их, что истории, которые я им рассказываю, правдивы, как и их жизнь. Поэтому происходящее с моими героями интеллектуально и эмоционально увлекает их ничуть не меньше, чем перипетии жизни настоящих соседей. Но вот с самообманом у меня так хорошо не выходило.

Я проснулся, всё так, а Ваксс стоял, или сидел на корточках, или бродил по нашей с Пенни спальне.

Прежде всего мне захотелось закричать, как маленькой девочке. К счастью, я подавил этот импульс. Ваксс относился к критикам с крокодильими генами. И самой желанной нашел бы добычу, источающую феромоны страха.

На месте тумбочки с моей стороны кровати стоял антикварный китайский комод с многочисленными ящичками разных размеров (точно такой же стоял и по другую сторону кровати, рядом с половиной Пенни). В верхнем, ближайшем ко мне ящике я держал ручной фонарик, который ночью помогал мне найти дорогу в ванную, не включив лампу и не разбудив Пенни.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, я чуть выдвигал этот ящик, чтобы при необходимости бесшумно взять фонарик. Мастером на все руки меня не назовешь, но зато я – заботливый муж.

Вот и теперь сунул руку в выдвинутый ящик. Фонарика не обнаружил.

Я точно знал, что вечером он там лежал. Должно быть, Ваксс забрал его, прежде чем разбудить меня.

Такой же фонарик лежал и в тумбочке Пенни. Скорее всего, Ваксс конфисковал и его.

Судя по всему, он заявился в нашу спальню со своим фонариком и воспользовался им, пока мы спали. То есть добыть фонарик я мог, лишь отобрав его у Ваксса.

В полной степени осознавая, что держать пистолет в доме – мудрое решение, я им так и не обзавелся. Пенни выросла в настоящем арсенале, поэтому не имела ничего против стрелкового оружия. Но я заключил договор со смертью: никого не убивать, если и мне сохранят жизнь.

Я предположил, что Ширман Ваксс вооружен пистолетом, а также мясницким тесаком, финкой, секирой, пилой, дрелью с набором сверл и топором.

Я мог дотянуться только до пары подушек и настольной лампы.

Насколько я понимал, Пенни по-прежнему спала. И я не видел смысла в том, чтобы незамедлительно разбудить ее.

Пока Ваксс не включил свой фонарик и не выдал своего местонахождения, мы с ним были одинаково слепы. Но я знал нашу спальню гораздо лучше, чем он, поэтому полагал темноту своим союзником.

Он слышал, как я сел и ахнул, вырвавшись из сна. Но эти звуки мог издать и человек, ворочающийся на кровати в тревожном сне.

Первый «рок» долетел до моих ушей в темном проходе библиотеки из сна, и у Ваксса не могло быть полной уверенности в том, что я услышал, как он вновь произнес это слово.

Издав легкий стон, а потом пробормотав что-то бессвязное, я прикинулся, будто по-прежнему пребываю в кошмарном сне. Используя бормотание как прикрытие, поднялся с кровати и, уже замолчав, присел рядом с ней.

Задышал через рот, не издавая ни малейшего звука. А если бы решил сдвинуться с места, то не сомневался, что пижама мягкая и не выдаст меня шуршанием.

Но если незваный гость слышать меня не мог, то о себе я бы такого не сказал. Сердце мощным кулаком стучалось во все двери, вышибая ожидание цивилизованного отношения к людям и запуская внутрь страх анархии и варварского насилия.

Если Ваксс и издавал какие-то звуки, я едва ли сумел бы расслышать их из-за этого внутреннего грохота. Ритмичные волны прокачиваемой через сердце крови отдавались в ушах шумом прибоя.

И чем дольше выжидал Ваксс, прежде чем произнести следующее слово, тем больше вопросов вызывала у меня затеянная им игра. Я не сомневался: он здесь, чтобы причинить нам вред. Но, очевидно, перед этим хотел как следует напугать. Но его смелость, риск, на который он шел, выдержка подсказывали мне, что цель у него более сложная, не ограничивается только желанием нагнать на жертву страха и убить.

Прежде чем он заговорил бы вновь, а главное, прежде чем он включил бы фонарик, мне хотелось отойти от кровати. Он рассчитывал, что найдет меня там, а если бы не нашел, то луч фонарика выдал бы его местоположение – не мое, и у меня появился бы шанс застать критика врасплох, напасть сбоку или со спины, поскольку он бы полагал, что я пребываю в горизонтальном положении.

Согнувшись, босиком, медленно (от напряжения мышцы едва не сводила судорога) я, очень напоминая обезьяну, двинулся туда, где рассчитывал найти кресло. Оно стояло у стены, чуть правее того места, где полагалось мягко светиться настенному пульту управления охранной системы.

Согнув плечи, опустив руки, я приближался к креслу, бесшумно скользя по ковру кончиками пальцев. Если бы одно из колен подогнулось или какую-нибудь мышцу все-таки свела бы судорога, я смог бы не упасть, опершись на руки.

Я боялся издать хоть какой-то звук, но еще больший страх вызывало у меня возможное столкновение в Вакссом. Тогда моя стратегия потеряла бы всякий смысл, хотя я все еще мог застать его врасплох и попытаться свалить на пол и скрутить до того, как он проткнул бы меня ножом или пристрелил.

Рост у меня пять футов и восемь дюймов, физические кондиции пристойные. Но я прекрасно понимал, что Ваксс действительно крепок, как бетонный блок. И свалить его с ног – задача не из легких.

Теперь-то я отдаю себе отчет, что от отчаяния планировал сцену нашего столкновения точно так же, как писал книги. Но детективные романы – не мой жанр. Судьба поставила меня в реальную ситуацию, сопряженную с опасностью, и поскольку мне недоставало опыта крутого парня, я, полагаясь на воображение и писательское мастерство, выстраивал сюжет таким образом, чтобы главный герой, то бишь я, не погиб в самом начале повествования.

В кромешной темноте я тем не менее нашел кресло там, где и ожидал найти, укрепившись в мысли, что останусь главным героем и не превращусь в проходного персонажа, которого ждал кровавый конец если не в первой главе, то уж точно в первой части романа.

Откуда-то, более по одному слову, произнесенному критиком, я определить не смог, донеслось: «Писака».

Этим словом он оскорблял меня, выражал отношение к моему мастерству.

Первое кресло отделял от второго сервант в стиле ар-деко. Лакированное дерево холодило подушечки пальцев, когда я, все так же согнувшись, двинулся мимо него.

Наша кровать изголовьем примыкала к восточной стене. Логика подсказывала, что Ваксс должен стоять у изножия кровати, чтобы фонарик, когда он его включит, осветил бы и меня, и Пенни.

Находясь у южной стены, я надеялся добраться до западной, чтобы, без ведома Ваксса, оказаться позади него, когда он выдаст себя, направив луч фонарика на кровать.

Задавшись вопросом, а почему Ваксс быстренько не покончил с нами после того, как легко проник в дом, я остановился у второго кресла, не решаясь двинуться дальше. Начал подозревать, что упускаю какой-то важный нюанс и сложившаяся ситуация вовсе не такая, как я ее себе представляю.

Подобное случается постоянно, когда пишешь литературное произведение. Заранее встраивать сюжетные линии – потеря времени. Если даешь персонажам свободу воли, они открываются тебе совершенно по-новому, как ты и представить себе не мог, выводят историю на другой уровень, к захватывающим дух горизонтам. Персонажи определяют события, события оттеняют персонажей. Люди, которые начинали ростками, становятся бутонами, а потом и расцветают, иной раз к полному удивлению автора, точно так же, как и в реальной жизни люди часто удивляют своими намерениями и способностями.

Когда я присел на корточки у второго кресла, Ширман Ваксс оглушил меня электрическим разрядом.

Глава 11

Что-то выдвинулось из темноты, вдавилось мне в шею, под затылком: два металлических штыря, плюсовой и минусовой электроды. Прежде чем я успел отпрянуть, горячие иглы вонзились в меня по всей длине позвоночника и рассыпались по всей периферийной нервной системе, до кончиков пальцев рук и ног, до макушки.

Глаза закатились, изумленные вспыхнувшим в мозгу золото-багряным фейерверком, и я повалился на ковер, лицом вниз, дергаясь, как марионетка на ниточках, которыми прошили меня эти иглы.

Слова, что сорвались с губ, отличались от тех, которые мне хотелось произнести, превратились в набор бессвязных звуков.

Дара речи я лишился, но услышал Пенни, которая проснулась от моего вскрика.

– Кабби? – Щелчок выключателя настольной лампы. – Что происходит?

Я сопротивлялся подергиванию, но тело, пробитое разрядом высокого напряжения, отказывалось мне подчиняться. Однако я сохранял ясность мыслей и вернул контроль над языком, сумел донести до Пенни, как мне представлялось, наиболее важную мысль: «Он может видеть в темноте».

Бронзовая лампа на прикроватной тумбочке Пенни затряслась, когда она принялась вытаскивать ящики в поисках фонарика, конфискованного Вакссом.

Она издала пронзительный вскрик, так вскрикнула бы птица, пробитая в полете стрелой. Грохот падения предполагал, что она могла удариться головой.

Физические последствия электрошока быстро уходили. Подергивание сменилось нервной дрожью, и причиной, возможно, являлся не электрический разряд, а страх за Пенни.

Я сумел подняться на четвереньки, потом на колени, но мысли путались, и противопоставить Вакссу хоть какую-то оборонительную тактику я не мог.

В голове мелькнуло слово «Тазер»[11], и тут же последовал новый разряд.

С коленей я повалился на правый бок. Головой ударился об пол. Прикусил язык, ощутил вкус крови.

На мгновение подумал, что Ваксс срывает с меня пижаму, но потом понял, что руки принадлежат мне. Я пытался сжать пальцы в кулаки.

Бормоча имя Пенни, в ярости от того, что не могу защитить ее, я попытался вновь встать на колени. Постшоковые мышечные спазмы только способствовали такой смене позиции. Пощупав руками темноту, я наткнулся на кресло, опершись о него, встал.

Проклиная себя за то, что не подготовился к такому… не конкретно к столкновению с Вакссом, но к появлению смертельной опасности из ночной тьмы. Я же прекрасно знал, на какие жестокости способно человеческое сердце.

Пенни жалобно застонала, получив второй разряд «Тазера».

В ярости (я и представить себе не мог, что способен на такую) я весь подобрался. Именно ярость, а не страх прорвала дамбу адреналина, и меня наполнила невероятная сила, звериная решимость.

Пошатываясь, я двинулся туда, где, по моему предположению, могла быть Пенни.

Невидимый, как ветер (или как ветер, дающий о себе знать только внешними проявлениями), Ваксс возник слева от меня и снова разрядил «Тазер» мне в шею. Но вольты более не обжигали, наоборот, холодили, как зимний дождь.

Я ударил Ваксса, но, похоже, по касательной. Ноги подогнулись, и я знал, что второго шанса ударить его больше не будет.

И когда я попытался не распластаться на полу, удержаться на руках и коленях, он наклонился, и я получил четвертый разряд, опять в шею, в позвоночник.

Оказался на ковре, меня трясло, из желудка начала выползать змея тошноты. Рот заполнился слюной, я уже подумал, что меня сейчас вырвет.

Пятый разряд последовал до того, как сошел на нет четвертый. Я задался вопросом: свойственен ли разрядам «Тазера» кумулятивный эффект, не спалят ли они мои нервы, не вызовут ли инсульт, а с ним и смерть?

Ваксс произнес еще одно слово: «Бумагомаратель».

Какое-то время я словно плавал в черноте глубокого космоса, пол подо мной превратился в медленно вращающуюся спиральную галактику.

Чувство времени временно закоротило. Когда я понял, что могу ползти, более того, подняться на ноги, то не знал, прошла ли минута или десять после того, как я получил последний разряд.

Я удивился, что еще жив. Если, будто у кота, у меня было девять жизней, восемь я использовал в одну очень давнюю ночь.

Во рту оставался вкус крови от укушенного языка, но, когда я позвал Пенни, голос дрогнул, словно во рту и горле не просто пересохло, а они лишились всей накопленной в слизистой и мышцах влаги.

Она не ответила.

Глава 12

Ваксс, должно быть, утащил Пенни с собой, и я мог представить себе, с какой целью, но отказывался даже думать о том, к чему это могло привести.

В какой-то момент слепота стала невыносимой. Слабый лунный свет по периметру штор привел меня к окнам. Я нашел шнур, потянул на него, увидел стекло, ночь, бледную луну.

– Кабби?

То ли она лежала без сознания, когда я ее позвал, то ли мой голос звучал даже слабее, чем я думал.

После чернильной тьмы даже лунный свет сиял, как полуденное солнце, и я увидел, что она поднимается на ноги, держась за туалетный столик.

Направился к ней, онемев от радости. Ощутил ее дыхание на своей шее, грациозный изгиб спины под правой рукой, нежный запах волос. И никакая поэзия не могла выразить моих чувств.

– Слава богу, – только и произнесла она.

На прикроватных тумбочках ожили электронные часы, начали мигать, показывая, что необходимо установить точное время.

Осветился пульт охранной сигнализации. Зеленая лампочка сообщила, что питание подается как должно, красная подтвердила, что по дому мы можем передвигаться, не боясь, что поднимем тревогу.

Записанный голос, сообщающий об изменениях в условиях работы охранной системы, молчал, словно систему эту на какое-то время не выводили из строя.

Ни Пенни, ни я не произнесли: «Майло», – но мы вдвоем поспешили к его комнате, зажигая по пути все лампы. Как только моя рука легла на ручку, с другой стороны двери донеслось рычание. Лесси приветствовала нас вздыбленной шерстью и оскаленными зубами. Будто увидела перед собой не настоящих Пенни и Кабби, а их злобных двойников, и всем своим видом показывала, что бросится на нас, если мы переступим порог.

У собак есть чувство стыда, оно даже сильнее, чем у большинства нынешних людей. Пенни и сыграла на нем, наполнив голос разочарованием:

– Рычишь на меня, но не облаяла этого психа?

Лесси перестала рычать, но по-прежнему скалила зубы.

– Даже не гавкнула на этого психа? – напирала Пенни.

Собачьи губы задрожали, похоже, от смущения, и расслабились, закрыв зубы. Лесси нерешительно завиляла хвостом.

Я пришел на защиту Лесси:

– Она приготовилась защищать Майло. Хорошая девочка.

Наш мальчик лежал в постели, сладко посапывая. Он не проснулся, когда Лесси запрыгнула на кровать и свернулась рядом.

– Оставайся здесь, – прошептал я. – Я обыщу дом.

– Не один, – тоже шепотом, но безапелляционным, ответила Пенни. – Позвони копам.

– Все нормально. Он ушел. Я только хочу в этом убедиться.

– Не болтай ерунды. Позвони копам.

– И что я им скажу? Ты видела Ваксса?

– Нет, но…

– Я тоже его не видел.

Пенни сощурилась.

– Он что-то сказал. Слово.

– Три слова. Рок. Писака. Бумагомаратель.

Пенни рассердилась:

– Он назвал тебя писакой?

– Да.

– Он заслуживает долгой смерти. Значит, так… ты слышал, как он говорил в ресторане.

– Произнес только одно слово. Я не отличу его голос от других.

– Но ты знаешь, что это он.

– Улики, Пенни. Их нет.

Она указала на пару красных отметин на левой руке, похожих на два паучьих укуса.

– «Тазер».

– Этого недостаточно. Это ничто. Сколько раз он ударил тебя током?

– Дважды. А тебя?

– Пять, может, шесть.

– Я бы с удовольствием его кастрировала.

– Странно слышать такое от создательницы Пурпурного кролика.

– Позвони копам, – настаивала Пенни.

– Он скажет, что я все выдумал, чтобы отомстить ему за рецензию.

– Он не писал рецензию на мою книгу. С какой стати мне лгать?

– Ради меня. Именно это мы услышим в полиции. И ты знаешь прессу… если дать им рычаг, они с радостью опрокинут тебя на землю.

Я не мог сказать Пенни, что в моем прошлом произошло одно событие, о котором никогда ей не говорил. Если бы я выдвинул против Ваксса обвинения, а он бы все отрицал, таблоиды начали бы копать. Возможно, им бы не удалось выяснить, что случилось, когда я был еще ребенком, но мне совершенно не хотелось проверять их умение добывать нужные сведения.

– А кроме того, – добавил я, – я чувствую… он хочет, чтобы мы позвонили копам.

– Зачем ему это нужно?

– Или он хочет, чтобы мы позвонили копам, или ему без разницы, позвоним мы или нет. Все это очень странно. Я ничего ему не сделал. Здесь есть что-то такое, чего мы не понимаем.

– Я вообще ничего не понимаю, – заявила Пенни.

– Именно. Поверь мне в этом. Давай пока обойдемся без копов.

Оставив ее с Майло и собакой, я обыскал дом, никого не нашел. Не обнаружил никаких повреждений. Везде царил полный порядок. Все двери заперты, как на замки, так и на цепочки. Все окна тоже. Никаких разбитых стекол.

До Рождества оставалось еще шесть недель, и Ваксс не спускался через трубу, не выбирался через нее из дома. Все задвижки в дымоходе я нашел плотно закрытыми.

В нашей спальне я снял пижаму и быстро оделся. Взял наручные часы с туалетного столика, где их и оставлял вчера вечером. Они показывали 4:54 утра.

Поймал взглядом свое отражение в зеркале, и увиденное решительно мне не понравилось. Бледное лицо, влажное от пота, серая кожа, мешки под глазами, бескровные, плотно сжатые губы.

Когда я вернулся в комнату Майло, он по-прежнему спал.

Лесси уже переборола стыд. С кровати властно смотрела на нас, потом зевнула, всем своим видом показывая, что мы заставляем ее бодрствовать.

– Я закричу, если сейчас же не съем печенье, – шепнула мне Пенни.

Глава 13

На этот раз мы остановили свой выбор на овсяном, с изюмом и австралийским орехом.

– Хочешь молока? – спросил я.

– Нет. Я хочу что-нибудь взорвать.

– Я выпью виски. Взорвать что?

– Не пень, будь уверен.

– У нас нет пней. Только деревья.

– Скажем, отель. Этажей в двадцать.

– Это приносит удовлетворенность – взрывание отелей?

– Потом испытываешь такое расслабление.

– Тогда давай взорвем.

– Мы однажды взорвали церковь. Навеяло грусть.

– Я зол и испуган. Только грусти мне еще и не хватает.

Я сел на стул, спиной к центральной стойке, маленькими глотками пил виски, наблюдал, как Пенни кружит по кухне. Виски помогло. Успокаивало и придавало сил.

– Взрыв домов снимает стресс гораздо лучше печенья, – изрекла Пенни.

– Плюс от взрывов не потолстеешь, да и диабета не будет.

– Я думаю, может, мы допустили ошибку, не привлекая Майло.

– Я уверен, взрывать дома ему бы понравилось. Как и любому ребенку. Но как это отразится на его личностном развитии?

– На мне плохо не отразилось, так?

– Да, конечно, ты – самая милая анормальная личность из всех мне знакомых. Но если печенье перестанет оказывать на тебя нужное действие…

Гримбальд, ее отец, взрывал дома. Только в Лас-Вегасе превратил в груду бетона, железа и стекла четыре старых отеля, чтобы расчистить место для новых, бо́льших размером, более сверкающих. С пяти лет Пенни, тогда Брунхильда, ездила с ним (эти поездки прекратились только после замужества) и смотрела, как контролируемые подрывы стирали с поверхности земли огромные сооружения.

На дивиди, который показывали нам ее родители, запечатлена маленькая девочка, хлопающая в ладоши от радости, смеющаяся, строящая рожицы камере, тогда как на заднем плане рушились отели, офисные здания, многоквартирные высотные дома и стадионы. Выглядела она на этих кадрах восхитительно.

Гримбальд и Клотильда назвали этот дивиди «Воспоминания», а в качестве музыкального фона использовали песню Барбары Стрейзанд «Такими мы были» и мелодию Перри Комо «Магические мгновения». Дивиди этот мы смотрели у них каждое Рождество, и всякий раз глаза Гримбальда и Клотильды блестели от слез.

– Я кое-что узнала о себе этой ночью, – поделилась со мной Пенни.

– Хорошо. Значит, она не прошла зря.

– Я и не догадывалась, что могу до такой степени разозлиться.

Пенни бросила наполовину съеденное печенье в раковину.

– Ну и ну, – я покачал головой.

Лопаточкой она сдвинула печенье на сливное отверстие, включила холодную воду, нажала на кнопку запуска измельчителя отходов.

Через несколько мгновений стальные лезвия раздробили печенье в крошку, но Пенни не спешила вновь нажимать на кнопку. Смотрела, как вода льется сквозь вращающуюся сталь.

Я начал подозревать, что мысленно она пропускает через измельчитель Ширмана Ваксса.

Заговорил где-то через минуту, возвысив голос, перекрывая шум льющейся воды, урчание электродвигателя, посвист вращающихся лезвий.

– Ты начинаешь меня пугать.

Пенни выключила воду и измельчитель.

– Я сама себя боюсь. Как он мог видеть в темноте?

– Может быть, очки ночного видения. В инфракрасном диапазоне.

– Конечно, у всех есть под рукой пара таких очков. Как он смог взять под контроль нашу охранную систему?

– Крошка, помнишь, как мы купили автомобиль со спутниковой навигационной системой? В первый день, услышав голос женщины, которая давала мне указания, я подумал, что она говорит со мной с орбиты.

– Ладно, я обратилась не по адресу. Но ты – единственный, у кого я могу спросить.

Прежде чем я открыл рот, чтобы ответить, Пенни прижала палец к губам, предупреждая, что мне лучше помолчать.

Склонив голову, прислушалась к дому. Мне оставалось только гадать, что она услышала.

А Пенни подошла ко мне, взяла мой стакан с виски, поставила на стойку.

Вскинув брови, я безмолвно спросил: «Что такое?»

Она схватила меня за руку, увела в кладовую для продуктов, закрыла дверь, перешла на шепот:

– А если он может нас слышать?

– Как он может нас слышать?

– Может быть, поставил «жучки».

– Как он мог это сделать?

– Не знаю. Как он взял под контроль нашу охранную систему?

– Давай полностью не впадать в паранойю.

– Слишком поздно. Кабби, кто этот человек?

Стандартному ответу онлайновой энциклопедии, который только вчера представлялся более чем полным («известный критик, лауреат нескольких литературных премий и автор трех невероятно популярных среди студентов учебников по писательскому мастерству, в какой-то степени погавка…»), теперь определенно многого не хватало.

– После его вчерашней прогулки по нашему дому я сказала тебе, что все закончено, он с тобой рассчитался, – продолжила Пенни. – Получилось, что нет. И до сих пор не закончено.

– Возможно, и закончено. – Даже у человека, который смотрел на город, наполовину уничтоженный Годзиллой, голос звучал бы более уверенно.

– Чего он хочет от нас? Как ты думаешь?

– Не знаю. Не могу понять, как работает его голова.

В глазах Пенни, как и всегда, прекрасных, появился страх.

– Он хочет нас уничтожить, Кабби.

– Он не может нас уничтожить.

– Почему нет? – спросила она.

– Наши карьеры зависят от таланта и трудолюбия – не от мнения критика.

– Карьеры? Я говорю не о карьерах. О нас.

По какой-то причине (может быть, для того, чтобы не смотреть ей в глаза) я взял с полки банку с маринованной свеклой.

– Хочешь поесть свеклы? – спросила Пенни. Я вернул банку на полку, а она добавила: – Кабби, он собирается нас убить.

– Я ничего ему не сделал. Как и Майло. А ты его даже не видела.

– У него есть какая-то причина. И мне без разницы, какова она. Я просто знаю, что он собирается сделать.

Теперь я смотрел на банку со сладкой кукурузой, но брать в руки ее не стал.

– Давай будем благоразумными. Если бы он хотел убить нас, то убил бы этой ночью.

– Он – садист. Хочет помучить нас, запугать, полностью подавить нашу волю… а потом убить.

Слова, которые сорвались с губ, удивили меня самого:

– Я не притягиваю монстров.

– Кабби? Что это значит?

Я знал Пенни так хорошо, что уже по тону мог описать ее лицо: сдвинутые брови, сощуренные глаза, чуть приподнятый, словно ловящий запах нос, губы, приоткрытые в ожидании. Лицо всё тонко чувствующей женщины, которая почуяла момент откровения, возникший по ходу разговора.

– Что это значит? – повторила она.

– Думаю, мне следует извиниться, – ушел я от ответа на ее вопрос.

– Ты говоришь со мной или со сладкой кукурузой?

Я решился посмотреть на нее, что потребовало немалых усилий, учитывая фразу, которую я произнес, глядя ей в глаза:

– Я хочу сказать… извиниться перед Вакссом.

– Черта с два. Ты не сделал ничего такого, за что следует извиняться.

– За то, что поехал на ленч, чтобы посмотреть на него. – Я не мог ей все объяснить. Десять лет обманывал, не говоря всей правды, вот и сейчас не мог покаяться. Момент выдался неподходящий. – За то, что нарушил его право на уединение.

Ее глаза изумленно раскрылись.

– Это же ресторан. Не частная резиденция. Ты посмотрел на него, он разрядил в нас «Тазер».

– От извинений хуже не будет.

– Как бы не так. Извинения его не успокоят. Только побудят к более активным действиям. Любая уступка ему в радость. Извиниться перед таким человеком – все равно что подставить шею вампиру.

Пережитое мною однозначно указывало на ее правоту, но переживания эти я столько лет подавлял, вот мне и не хотелось от них отталкиваться.

– Ладно, – кивнул я. – Так что же, по-твоему, нам делать?

– Замки и сигнализация не остановили его этой ночью. Не остановят и следующей. Это место перестало быть безопасным.

– Я позвоню в компанию, которая устанавливала охранную систему, и они ее улучшат.

Пенни покачала головой.

– На это уйдет не один день. И толку от этого не будет. Он слишком умен, чтобы возможные улучшения охранной системы остановили его. Мы должны перебраться в безопасное место, где он нас не найдет.

– Мы не можем вечно бегать. У меня срок сдачи книги.

– Само собой, – кивнула она. – И мы даже не начали покупать рождественские подарки.

– Тем не менее срок у меня есть, – гнул я свое.

– Я не говорю, что мы будем бегать вечно. Просто выгадаем время для сбора информации.

– Какой информации?

– О Ширмане Вакссе. Откуда он взялся? Чем занимается? Его прошлое? Деловые партнеры?

– Он – загадка.

Она взяла с полки банку с маринованной свеклой, которая ранее заинтересовала меня.

– Сними этикетку с этой банки, и содержимое станет загадкой… но только пока ты не вскроешь банку.

– Банку я могу вскрыть, – говорил я уверенно, потому что мы давно уже прикупили электрическую открывалку, и участие человека в самом процессе сводилось только к нажатию кнопки.

– Если Ваксс кажется нам более чем странным, – продолжила Пенни, – его, скорее всего, воспринимает психом кто-то еще, возможно, многие люди, и очень вероятно, что мы сумеем найти человека, который поддержит наши обвинения в том, что Ваксс напал на нас.

Я с неохотой согласился:

– Ладно. Мы найдем безопасное место, а потом выйдем на охоту.

– По-прежнему никаких копов?

– Никаких, пока мы побольше не узнаем о Вакссе. Не хочу устраивать прессе праздник.

– Копы могут не поставить в известность прессу.

– Им придется поговорить с Вакссом. А вот он держать язык за зубами не будет. Пошли. Я помогу тебе собрать вещи.

– Я бы предпочла, чтобы ты вывел Лесси во двор. Приготовил завтрак для Майло. Просмотрел утреннюю электронную почту. Я соберу вещи после душа.

– Я не знаю, почему тот баллончик с пеной для бритья взорвался в чемодане. Я тут совершенно ни при чем.

– Никто тебя и не обвинял, милый. Просто я соберу вещи быстрее, чем ты.

– Я лишь стараюсь максимально использовать пространство. Можно взять с собой меньше чемоданов, если заполняешь каждый кубический дюйм.

Она поцеловала меня в нос и процитировала Честертона: «Муж и жена не могут жить вместе, если не считают, что их совместная жизнь – нескончаемая шутка. Каждый открывает для себя, что другой – не просто дурак, а круглый дурак».

Мы черпали силы друг в друге, но, что более важно, мы находили, что сила наша увеличивается, а любовь расцветает новыми красками от того, что мы могли смеяться над слабостями, как своими, так и другого.

Когда Пенни открыла дверь кладовой, я внезапно осознал, что по ту сторону стоит критик, вооруженный чем-то невероятно острым. Я ошибся. Мы вышли в пустую кухню.

Но предчувствие дурного, увы, меня не подвело, пусть беда случилась чуть позже. Ширман Ваксс еще сильнее напугал нас, нанеся ужасающий удар.

Глава 14

В четверг, в половине шестого утра, за полчаса до рассвета, я поднялся наверх, чтобы разбудить Майло. Он сидел за своим столом, работал на компьютере.

На спине его белой пижамы большие красные буквы складывались в слово «SEEK»[12].

Лесси стояла на высоком комоде, сверху вниз смотрела на меня.

– Каким образом она туда забралась? – спросил я.

– Обычным путем, – ответил Майло, не отрываясь от компьютера.

– И что это за путь?

– Да.

– Майло?

Он не ответил.

Хотя мальчик не прикасался к клавиатуре, по экрану бежали числа и символы. Приглядевшись, я увидел цепочки сложных математических уравнений, которые так быстро преследовали друг друга слева направо, что я ничего не мог в них разобрать.

По правде говоря, я бы ничего не разобрал, даже если бы они стояли на месте. Я радовался, что чековой книжкой, равно как и счетами, заведует Пенни.

Экран потемнел, и Майло тут же напечатал порядка тридцати чисел и символов, которые могли быть и египетскими иероглифами. После того, как закончил, запись оставалась на экране секунду-другую, потом исчезла, и по экрану вновь побежали уравнения, уже безо всякого участия Майло.

– Что происходит? – спросил я.

– Что-то, – ответил шестилетний мальчик.

– Что-то что?

– Да.

Когда мой сын вел себя наиболее загадочно, когда так глубоко уходил в себя, что напоминал аутиста, я всегда удивлялся, завороженный способностью Майло так сконцентрироваться на занимающей его проблеме.

Никогда раньше такой вот практически полный отрыв от окружающей реальности меня нисколько не тревожил. Зато сейчас атмосфера спальни Майло показалась мне такой зловещей, что волосы на затылке встали дыбом, и отнюдь не от статического электричества.

– Что-то происходит, – не отставал я. – Что-то что?

– Интересное, – последовал ответ.

На комоде Лесси помахала хвостом. Ее надежный собачий инстинкт не находил в спальне ничего опасного.

Вот и я, вероятно, реагировал не на Майло, а на недавнее нападение Ширмана Ваксса, боялся, что он может вернуться.

– Послушай, мы отправляемся в небольшое путешествие, – сообщил я мальчику.

– Путешествие, – повторил он.

– Мы хотим выехать около половины восьмого.

– Половины, – повторил Майло.

– Нам нужно быстро позавтракать, овсянкой и гренком, потом ты примешь душ в ванной нашей спальни, потому что мама будет собирать вещи и хочет, чтобы ты находился рядом.

Майло пристально вглядывался в экран.

– Эй, Спуки, ты слышал, что я сказал?

– Овсянка, гренок, находиться рядом с мамулей.

– Я покормлю Лесси и выведу ее во двор. Ты спускайся на кухню.

– Овсянка, гренок, через минуту.

Стоящая на комоде Лесси вроде бы хотела прогуляться во двор, но при этом и колебалась.

– Оттуда ей прыгать слишком высоко, – заметил я.

– Слишком высоко, – согласился Майло, не отрываясь от компьютера.

– Как же мне ее снять?

– Как-нибудь.

Из чулана, где хранилось постельное белье, я принес табуретку. Встал на нее, снял собаку с комода.

Она благодарно лизнула мой подбородок, а потом из рук спрыгнула на пол.

Внизу мне потребовалась минута, чтобы найти мерную чашку, открыть коробку с едой, набрать в чашку гранулы, высыпать в миску, а съесть их Лесси успела еще быстрее.

Во дворе, пока она справляла большую и малую нужду, я просвечивал темноту ручным фонариком, отчасти ожидая, что увижу прячущегося за деревом Ширмана Ваксса.

Когда собака покончила со своими делами, я воспользовался тем же фонариком, чтобы найти ее какашки, сунул их в один мешочек, потом первый мешочек положил во второй и бросил в мусорный контейнер, который стоял у гаража.

Как и всегда, пока я этим занимался, Лесси смотрела на меня так, будто я – самое загадочное существо, которое ей доводилось видеть… и совершенно безумное.

– Будь ты настоящей Лесси, – пробурчал я, – у тебя хватило бы ума убирать за собой какашки.

Я вымыл руки над кухонной раковиной, а когда вытирал их, прибыл Майло. Пока я намазывал гренок маслом, он насыпал две миски хлопьев.

И хотя я предпочел бы обычные пшеничные овсяным звездочкам в шоколадном молоке, ничего менять не стал, сделал вид, что согласился на смелый эксперимент.

Пока Майло не сел за стол, я и не заметил, что он принес с собой «Геймбой».

– Никаких игр за столом, – напомнил я ему.

– Я не играю, папа.

– А что еще ты можешь делаешь с «Геймбоем»?

– Кое-что.

– Дай посмотреть.

Майло повернул игровую консоль экраном ко мне. Уравнения, вроде тех, что я видел на компьютере, бежали по маленькому экрану.

– И что это? – спросил я.

– Аппарат, – в одной руке он держал «Геймбой», другой ел.

– Какой аппарат? Для чего?

– Мы увидим.

Полагаю, если бы отец Моцарта ничего не понимал в музыке, маленький гений раздражался бы, пытаясь обсудить со своим стариком музыкальные композиции… но ему бы все равно это нравилось.

Когда Майло и Лесси благополучно поднялись наверх в нашу спальню, к Пенни, я прошел в кабинет.

Собрался задернуть шторы на всех трех окнах, но уже рассвело, и я сомневался, что Ваксс по-прежнему крутится около дома.

Я включил компьютер, не сбросив на пол клавиатуру, не повредив мышку, не порвав кабель выхода в Интернет. Из-за того, что я очень уж много времени пишу, компьютер – единственная в доме машина, с которой мне удается найти общий язык.

Когда я отвечал на электронное письмо моего английского издателя, зазвонил телефон. Третья линия. Номер звонившего не высветился, но я все равно взял трубку.

– Это Кабби.

– Каллен Гринвич? – спросил мужской голос, который я не узнал.

– Да, слушаю вас.

– Многие думают, что я умер, но это не так, – говорил мужчина озабоченно, торопливо.

– Простите?

– Но многие другие мертвы. И очень часто я сожалею, что не отправился вслед за ними.

– Кто вы?

– Джон Клитрау.

Я никогда не встречался с этим человеком, даже не говорил по телефону, но мы переписывались, обменялись, возможно, десятком длинных писем. Я восхищался его романами.

Более трех лет тому назад он сказал своему издателю, что аннулирует договор на последнюю книгу. Решил, что больше писать не будет. В издательских кругах предположили, что у него смертельная болезнь, и он хочет бороться с ней, не привлекая к себе внимания. Я вновь написал ему, но он не ответил. Потом от кого-то услышал, что он вместе с семьей (женой Маргарет и двумя детьми) перебрался куда-то в Европу.

– Мне не следовало звонить вам по наземной линии. Слишком опасно для меня, возможно, и для вас. У вас есть мобильник?

Я взял его со стола.

– Да.

– Если продиктуете мне номер, я перезвоню. Так будет спокойнее для нас обоих. Кем бы он ни был, где бы он ни был, ему не удастся так легко прослушивать разговор по мобильнику. – Когда я замялся, Клитрау добавил: – Ваши метафоры совершенно не тяжеловесные.

Последняя фраза имела самое прямое отношение к рецензии Ваксса на мой роман «Джаз ясного дня».

Я продиктовал номер моего мобильника, и он, повторив его, пообещал: «Я скоро позвоню. Просто нужно перебраться в другое место. Дайте мне десять минут».

Положив трубку, и я последовал его примеру.

Уставился на экран, с трудом узнавая слова, которые только что напечатал в письме моему английскому издателю, потом поднялся, чтобы задернуть шторы на всех трех окнах.

Глава 15

Я как раз задергивал шторы на третьем окне, когда вновь раздался звонок по третьей линии. Судя по определителю, со мной желал поговорить мой литературный агент Хад Джеклайт.

Поскольку после разговора с Клитрау прошли считаные секунды, я предположил, что оба звонка связаны, и взял трубку.

– Одно слово, – Хад сразу перешел к делу. – Рассказы.

– Какие рассказы?

– Лучшие американские. Ты знаешь.

– Знаю что? – Я действительно ничего не понимал.

– Рассказы. Лучшие американские. Ежегодник.

– Конечно. Лучшие американские рассказы года. Ежегодная антология.

– Ежегодная. Каждый раз новый составитель. В следующем году – ты.

– Я не пишу рассказы.

– Тебе и не надо. Ты выбираешь. По своему усмотрению.

– Хад, у меня нет времени на чтение тысячи рассказов, из которых надо отобрать двадцать хороших.

– Найми кого-нибудь. Чтобы читать. Все так делают. А ты только представишь список.

– Это неэтично.

– Этично. Если никто не узнает.

– А кроме того, – продолжал спорить я, – составитель всегда сам пишет рассказы.

– Издатель и я. Мы – друзья. Доверься мне. Очень престижно.

– Я не хочу этим заниматься, Хад.

– Ежегодник – часть литературного процесса. Ты – автор Ваксса. Ты должен участвовать в литературном процессе. Быть его частью.

– Нет. Это не для меня.

– Для тебя.

– Не для меня.

– Для тебя. Поверь мне. Я тебя знаю.

– Не пытайся об этом договариваться, – предупредил я. – Я откажусь.

– Ты теперь на вершине. Элита.

– Нет.

– Тебя занесут в пантеон.

– Я сейчас положу трубку, Хад.

– В американский литературный пантеон.

– До свидания, Хад.

– Подожди, подожди. Забудем о рассказах. Подумай… тот великий.

Как бы ни хотелось прекратить телефонный разговор с Хадом Джеклайтом, удивление, ужас и любопытство заставляли удерживать трубку у уха.

– Какой великий? – спросил я.

– Думаю, «Великий Гэтсби».

– И что с ним?

– Кто этот парень? Автор?

– Эф Скотт Фицджеральд.

– Разве не Хемингуэй?

– Нет. Фицджеральд.

– Полагаю, ты должен знать.

– Раз уж я в элите.

– Именно. Я поговорю с ними.

– С кем?

– С распорядителями его наследства. Ты напишешь. Продолжение.

– Это нелепо.

– Ты сможешь это сделать, Кабстер. Ты – талант.

Я не мог поверить, что слышу собственный голос.

– «Великому Гэтсби» продолжение не требуется.

– Все хотят знать.

– Знать что?

– Что случилось потом. С Гэтсби.

– В конце книги он умер.

– Верни его. Найди способ.

– Я не могу его вернуть, если он мертв.

– Они всегда возвращают Дракулу.

– Дракула – вампир.

– Вот ты и нашел. Гэтсби станет вампиром.

– Не смей звонить распорядителям наследства Фицджеральда.

– Это твой звездный час, Каббо.

– Я ненавижу «Великого Гэтсби».

– Пантеон. Ты уже на пороге.

– Я вынужден закончить разговор, Хад.

– Мы должны воспользоваться моментом.

– Возможно, мы не должны.

– У меня болит живот, Хад. Надо идти.

– Болит живот? Где именно? Что у тебя болит?

– Мне надо идти. Простата донимает.

– Простата? Тебе только сорок.

– Мне тридцать четыре, Хад.

– Того хуже. Эй, это не рак? Нет?

– Нет. Просто срочно захотелось отлить.

– Слава богу. Я буду думать дальше.

– Я знаю, что будешь, Хад.

Я положил трубку.

Обычно после такого звонка Хада я бежал к Пенни, чтобы поделиться подробностями. Иногда на этом для нас обоих рабочий день и заканчивался, независимо от времени суток. Потом мы просто не могли сосредоточиться.

Хад заключал для своих клиентов чрезвычайно выгодные контракты. В этом я не мог не отдать ему должное.

И за несколько минут или даже секунд до звонка, обещанного Джоном Клитрау, я окончательно убедился в том, что давно уже подозревал: у Бога есть чувство юмора. Он ожидает, что у нас найдутся поводы для улыбки даже в самые черные дни.

Глава 16

Когда зазвонил мобильник, в голове все еще рикошетом отдавался голос Хада Джеклайта, без сомнения, уничтожая нервные клетки, точно так же, как молекулы свободных радикалов повреждают ткани тела и ускоряют процесс старения, если человек не включает в диету антиоксиданты.

– Я звоню вам с одноразового мобильника, – сообщил Джон Клитрау. – Больше ничего не решаюсь покупать на свое имя. Я выброшу его и куплю другой, как только закончу этот разговор. Скорее всего, второго уже не будет, поэтому умоляю вас, Каллен, ради бога, не записывайте меня в безумцы.

– Вы – не безумец, – ответил я. – Вы – блестящий писатель.

– За последние три года я не написал ни слова, а если в последующие пять минут вам не покажется, что я – псих, считайте, мне не удалось донести до вас катастрофичность положения, в которое вы попали.

– Мне уже приходилось иметь дело с, казалось бы, невероятными фактами, – ответил я. – Продолжайте.

– Когда в прошлый вторник появилась рецензия Ваксса на ваш новый роман, я ее не увидел. Прочитал лишь несколько часов тому назад. После чего пытался раздобыть номер вашего телефона. Надеюсь, вы не приняли его критику близко к сердцу. Это желчь и блевотина завистливого и невежественного человека, вонь которых, по его разумению, скрыта саркастическим юмором, но сарказм этот не острее кувалды, а юмор – и не юмор вовсе, а шутки интеллектуального хлыща, который всего лишь сопит, когда думает, что выдает звонкую фразу.

Инстинкт выживания подсказывал, что я должен доверять Джону Клитрау. И хотя я понимал, что мне понадобится все, что он мне выскажет (возможно, я уже знал, о чем пойдет речь), слушать ужасно не хотелось.

Вот почему, в свете недавних событий, я держался настороженно, не решился хоть каким-то боком задеть Ваксса, который мог срежиссировать этот разговор, сидеть рядом с Клитрау, слушая каждое мое слово. Паранойя, конечно, но я с этим ничего поделать не мог.

– Полагаю, он имеет право на собственное мнение, – ответил я.

– У него нет мнения, если мы говорим об объективности и анализе, – возразил Клитрау. – У него только определенная политика, даже программа действий. Но прежде всего вы не должны на него реагировать.

– Моя жена так и сказала: «Плюнь и разотри».

– Мудрая женщина. Но, возможно, и этого будет недостаточно.

– Дело в том, что полностью я ее совету не последовал.

– Господи! – выдохнул Клитрау с таким отчаянием в голосе, будто только что услышал о страшной трагедии.

Повинуясь инстинкту, я рассказал ему о ленче в ресторане «Рокси» прошлым днем и инциденте в мужском туалете.

Когда сообщил о единственном слове, которое произнес критик, Клитрау произнес его раньше меня: «Рок».

– Как вы узнали?

Он занервничал, заговорил быстрее, слова полились тревожным потоком:

– Каллен, три года я продолжал читать рецензии этого мерзавца, пропустил лишь несколько. Хвалит книги он так же безвкусно и сухо, как и ругает их. Но только на ваш «Джаз ясного дня» он набросился так же яростно, как на мою последнюю книгу, «Дарующий счастье». В обеих рецензиях он использует идентичные фразы. Он говорит о вас, как говорил обо мне, что вы «экстремист наивности» и не способны понять, что «человечество – это болезнь Земли». Он говорит о нас, что мы ошибочно верим, «будто легко быть серьезным, но трудно – веселым», а я действительно в это верю. И вера моя подкреплена тем фактом, что на каждую тысячу серьезных романов, которыми забиты магазины, можно найти только один, осмысленный и веселый, где есть чувство восторга, изумление вселенной и жизнью, убежденность, что, несмотря на злоключения существования, мы рождены для свободы, радости и смеха. Каллен, я могу привести еще полдюжины примеров сказанного им обо мне и повторенного о вас, одинаковыми словами, тем же тоном презрения, чуть ли не с ненавистью. И вот это заставило меня испугаться за вас, очень испугаться за вас и за всех, кого вы любите.

Говорил он так быстро и страстно, что я, пусть и не упускал ничего из сказанного им, не в полной степени осознал, к каким мрачным выводам подводят его слова и почему, от предложения к предложению, тревога перерастает в душевную боль.

Джон Клитрау прервался, чтобы глубоко вздохнуть, а потом продолжил, прежде чем я успел задать вопрос:

– Я отправил письмо в газету Ваксса, отреагировал на его рецензию. Без единого злого слова. Короткое и с юмором. Указал только на пару фактических ошибок, которые он допустил, пересказывая сюжет. Пять дней спустя мы с женой вечером вернулись из театра. Лорел, няня, спала на диване, дети – в своих кроватках. Но после того, как Лорел уехала, я нашел письмо, отправленное в газету Ваксса, в моем кабинете. Оригинал, который я и отправлял по почте, прибитый к моему столу ножом. С влажным от крови лезвием. В тусклом свете настольной лампы я видел нашу кошку, которая спала на диване, и только тут разглядел под ней пятно. Она не спала. И сразу же зазвонил телефон. Номер звонящего не определился, но я все равно принял звонок. Этот человек произнес только одно слово: «Рок», – и положил трубку. Я никогда не слышал его голоса, но знал, это он.

Поскольку позвонил Клитрау на мобильник, провод не привязывал меня к столу, и я поднялся со стула. Сидя, не мог глубоко вдохнуть, потому что чувствовал – пассивная поза провоцирует атаку. Полагал, что крайне важна свобода движений, готовность к отражению удара.

– Он побывал здесь, – сообщил я Клитрау, – но я не могу этого доказать.

Я описал вторжение Ваксса прошлым днем, когда он шествовал из комнаты в комнату с такой наглостью, будто находился не в частном доме, а в общественном заведении.

Душевная боль в голосе Клитрау сменилась, как мне показалось, отчаянием.

– Уезжайте из дома. Не проводите там еще одну ночь.

Шагая по кабинету, я рассказал ему о втором визите критика, о разрядах «Тазера» в ночной тьме.

– Уезжайте сейчас же. Немедленно, – молил Клитрау. – Уезжайте туда, где никогда раньше не были, где он не сможет вас найти.

– Так мы и планируем. Моя жена, наверное, уже заканчивает собирать вещи. Мы…

– Немедленно, – настаивал Клитрау. – Вы не сможете доказать, что он разрядил в вас «Тазер». Я не могу доказать, что он убил моих отца и мать, но он их убил.

Воздух, казалось, загустел, стал таким вязким, что мне пришлось остановиться.

– Я не могу доказать, что он убил Маргарет, мою жену, но этот сукин сын ее убил. Да. Именно он.

И пока Клитрау говорил, я вышел из кабинета в прихожую, откуда мог видеть коридор, в который выходили комнаты первого этажа.

– Я не могу доказать, что он убил Эмили и Сару… – На «Эмили» голос Клитрау дрогнул, а на «Саре» оборвался.

У него были две дочери. Обе моложе десяти лет.

И хотя немалая часть нынешней журналистики – чистая пропаганда, я пользуюсь различными информационными источниками, чтобы отделять факты от обмана и вымысла. Так много людей, близких к столь известному писателю, как Джон Клитрау, не могли погибнуть, не вызвав интереса какого-нибудь репортера, движимого жаждой восстановления справедливости. Но я не встречал ни одного материала об этих смертях, которые разрушили его жизнь и заставили уйти в подполье.

Если бы Ваксс побывал в нашем доме только раз, если бы не разряды «Тазера», полученные мной и Пенни, я мог бы и не поверить Клитрау. Он говорил связно, голос звучал убедительно, но такое количество трупов… и, соответственно, обвинение, что Ваксс не просто социопат, а сам дьявол во плоти… такого не встречалось даже в его романах.

Недавние события, однако, напоминали мне, что правда парадоксальна и всегда даже более удивительна, чем литература. Мы создаем литературные произведения то ли для того, чтобы отвлечься от реального мира… то ли с тем, чтобы объяснить этот мир, но не можем создать правду, которая существует независимо от нас. Правда, когда мы ее узнаем, всегда поражает нас, вот почему мы зачастую стараемся ее не признать. Мы страшимся сюрпризов, предпочитаем знакомое, уютное, не требующее каких-либо усилий, неизменное.

Я не знал Джона достаточно хорошо, чтобы остро ощутить его горе, скорбеть вместе с ним. Я общался с ним только по электронной почте, даже не видел фотографий его дочерей.

Тем не менее нарастающее предчувствие беды не только туманило разум и сжимало сердце, но и заставило сорваться с места. Я поспешил ко входной двери, выглянул через одно длинное узкое окно у двери, потом через второе – с другой стороны, ожидая увидеть черный «Кадиллак Эскалада».

Вместо жалости я ощущал сочувствие к Джону и, когда попытался выразить свои соболезнования, старался, чтобы в голосе звучало сострадание, но боюсь, получилось не очень.

Впрочем, не думаю, чтобы Джон нуждался в сострадании и сочувствии. Он потерял слишком много, чтобы его утешили чьи-либо соболезнования.

И слушал он лишь потому, что никак не мог взять себя в руки. А как только ему это удалось, прервал меня, заговорил еще быстрее, показывая, что на счету каждая секунда:

– Ресурсы у Ваксса сверхчеловеческие. Нельзя недооценивать его возможности. Он не дает прийти в себя. Возвращается и возвращается. Он не знает жалости. Убейте его, если представится случай, потому что убить его – ваш единственный шанс. И не думайте, что копы вам помогут. Происходит что-то странное, если рассказываешь копам о Вакссе. Но сейчас, ради бога, просто бегите. Выиграйте время. И как только сможете, бросьте ваш автомобиль, не пользуйтесь кредитными карточками, не давайте ему ни единого шанса найти вас. Уезжайте из своего дома. Уезжайте к чертовой матери. Уезжайте!

И он разорвал связь.

Я набрал *69, не ожидая, что мне ответят, но надеясь, что функция обратного звонка высветит номер того, кто звонил. Если бы он не выбросил этот одноразовый мобильник, заменив другим, как и обещал, я смог бы перезвонить ему позже, после того, как мы покинули бы дом.

Но Джон проявил ту самую осторожность, к которой призывал меня. Вызвонить его набором *69 не удалось, и никакого номера на дисплее моего мобильника не появилось.

Отворачиваясь от узкого окна у двери и вида на улицу, я закричал: «Пенни! Нам пора уезжать!»

Она ответила с первого этажа, из глубины дома.

Я нашел ее рядом с кухней, в прачечной, среди багажа. Пенни катила в гараж большой, на колесиках, чемодан.

Я подхватил два чемодана и последовал за ней.

– Кое-что случилось. Гораздо хуже, чем мы думали.

Она не стала терять времени, уточняя, что именно случилось, подняла чемодан и уложила в багажное отделение «Форда Эксплорер».

При кризисе она действовала скорее как Бум, чем Гринвич. Истинная дочь Гримбальда и Клотильды работала быстро и спокойно, уверенная в том, что выберется из зоны уничтожения до того, как закончится отсчет.

В багажном отделении уже лежали и другие чемоданы. С учетом тех, что оставались в прачечной, не вызывало сомнений, что багажное отделение «Эксплорера» будет загружено от пола до потолка и от одной боковой стенки до другой.

– Нам лучше путешествовать налегке, – заметил я, когда Пенни вновь направилась в прачечную. – Что все это такое?

– Вещи, – ответил Майло, материализовавшись рядом со мной, когда я укладывал два чемодана в багажное отделение.

– Какие вещи?

– Нужные вещи.

– Твои?

– Возможно, – уклончиво ответил он.

В дорогу наш мальчик надел черные кроссовки с красными шнурками, черные джинсы и черную футболку с длинными рукавами. На груди большие белые буквы складывались в слово «PURPOSE»[13].

Пенни уже вернулась, еще с одним здоровенным чемоданом на колесиках.

– Где Лесси? – спросил я, поспешив в прачечную.

– На заднем сиденье.

Я схватил два последних чемодана и понес к «Эксплореру».

– Я должна взять еще кое-что наверху, – Пенни двинулась к двери.

– Нет. Оставь.

– Не могу. Вернусь через минуту.

– Пенни, подожди…

– Ты можешь закрыть заднюю дверцу. – Она выбежала из гаража в дом.

Загрузив последний чемодан, я повернулся к Майло.

– Садись на заднее сиденье к Лесси.

– Что происходит?

– Я тебе говорил. Небольшое путешествие.

– Почему спешка?

Я захлопнул заднюю дверцу.

– Может, мы должны успеть на самолет.

– Мы должны успеть на самолет?

– Возможно, – беря пример с сына, я ответил столь же уклончиво.

– Это северное полушарие?

– Это что?

– Куда мы отправляемся.

– Какое это имеет значение? – спросил я.

– Имеет.

– Залезай на заднее сиденье, скаут.

– Я предпочел бы ехать на переднем.

– Это место твоей мамы. Она будет охранять водителя.

– У нее нет помповика.

– У тебя тоже.

– Тогда мы бросим жребий.

– Ты можешь пнуть кого-нибудь в зад? – спросил я.

– Кого?

– Все равно. На переднем сиденье мне нужен именно такой человек.

– Мама может пнуть кого угодно.

– Поэтому и залезай на заднее сиденье.

– Пожалуй, залезу.

– Вот и молодец.

– Северное полушарие – это важно.

На заднем сиденье внедорожника он выглядел таким маленьким, что я не мог не подумать об Эмили и Саре Клитрау. От мысли, что мы можем потерять Майло, нервы натянулись, как скрипичные струны.

Пенни очень уж задерживалась. Я подумал, что недостаточно четко разъяснил ей ситуацию, не убедил в необходимости скорейшего отъезда.

Ворота гаража мы не подняли. Боковая дверь оставалась запертой. Майло вроде бы ничего не угрожало. И тем не менее мне не хотелось покидать его.

Но Пенни ушла наверх одна. А с Майло осталась бы Лесси.

– Сиди в машине! – прокричал я Майло и рванул в дом.

Когда большими шагами пересекал прачечную, зазвонил телефон.

Пронзительный звонок тональностью отличался от звонка наших домашних телефонных аппаратов и мобильника, который лежал в нагрудном кармане моей рубашки.

На кухне я вновь услышал незнакомый звонок. Доносился он вроде бы из чулана, который задней стенкой примыкал к прачечной.

В чулане никакого телефона быть не могло… если только он не принадлежал прячущемуся там человеку.

Глава 17

В ближайшем углу стояла щетка. Ее я и схватил, рассудив, что жесткие щетинки при контакте с глазами могут оказаться столь же эффективными, как нож, и при этом в отличие от ножа, щетка позволяла избежать слишком уж близкого контакта с Вакссом, идти на который мне и не хотелось.

На третьем звонке я открыл дверь чулана, комнатушку длиной двенадцать и шириной пять футов, у задней стены которой стоял газовый котел. Свет кухонных флуоресцентных ламп проникал достаточно далеко, чтобы подтвердить, что в чулане никто не прячется.

Щеткой я ткнул в настенный выключатель и вошел в чулан, когда раздался четвертый звонок.

Обыкновенный газовый котел для меня – чудо техники, сложностью не уступающее «Боингу-747» и чуть менее страшный, чем атомный реактор. Моя беспомощность в отношениях с механизмами и машинами в случае газового котла усиливалась наличием напорных труб, по которым подавался газ высокого давления.

Однако даже я знал, что котел не комплектовался мобильником, приклеенным эпоксидной смолой к его поверхности. Причем раньше мобильника этого не было.

От мобильника проводки тянулись к какому-то устройству, лежащему на полу около котла. Состояло устройство из электронных часов, которые показывали правильное время, каких-то штуковин, которые я не смог бы опознать, даже если бы располагал для этого временем, с большим шматком вроде глины, в какую иногда играют дети, серой и маслянистой на вид.

На пятом звонке дисплей осветился, мобильник каким-то образом принял звонок. И тут же пошла череда сигналов, которые более всего напоминали закодированное послание.

На электронных часах время с правильного (7:03:20) переменилось на неправильное (23:57:00).

Даже я, при своем полнейшем техническом невежестве, осознал, что нам очень не поздоровится, если мы еще будем в доме в тот момент, когда эти электронные часы покажут полночь, то есть через три минуты.

Не корча из себя героя, который может размонтировать это устройство, не причинив вреда ни себе, ни другим, я попятился из чулана, отбросил щетку и помчался на черной лестнице, во весь голос зовя Пенни.

Когда поднялся наверх и ступил в короткий коридорчик, Пенни показалась из-за угла, за ним находился длинный коридор, в который выходили двери нашей спальни и ее студии. Несла большую папку для картин. В нее могли уместиться как минимум три из тех, что она сейчас рисовала для книги «На другой стороне чащи». Публикация этой книги намечалась осенью следующего года.

– Кабби, звонит телефон, но это не наш, – услышал я от нее.

В нашем доме стояли два газовых котла, по одному на каждом этаже. Открыв дверь чулана и включив свет, я увидел такой же мобильник, что и внизу, соединенный проводками с другим шматком глины. Он тоже издавал какие-то кодовые сигналы, и на электронных часах, аналогичным тем, что я видел внизу, время с правильного изменилось на 23:57:30.

Осталось две с половиной минуты, которые таяли с каждой секундой.

Несмотря на то, что детство и девичество Пенни прошло среди колоссальных взрывов, она не предприняла попытки обезвредить взрывное устройство, но выплюнула: «Ваксс», – словно проклятье, и устремилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, на кухню. Я следовал за ней по пятам, едва не наступая на пятки.

Ворвавшись из прачечной в гараж, она ударила рукой по настенной кнопке, включающей электрический привод ворот, и они начали подниматься.

Когда я садился за руль, Пенни уже прыгнула на пассажирское сиденье, бросила мне ключи от «Эксплорера», оглянулась и спросила:

– Где Майло?

Собака сидела на заднем сиденье, с ушами торчком, подобравшаяся, но мальчик исчез.

Глава 18

Крича: «Майло! Майло!» – мы выскочили из «Эксплорера, словно выброшенные неким устройством, ранее смонтированным в любимом автомобиле Джеймса Бонда.

Если мальчик находился в гараже, вероятно, его состояние не позволяло ему ответить на наш зов. Пенни принялась обыскивать гараж, заглянула под седан, стоявший рядом с «Эксплорером», а я поспешил обратно в дом.

Подумал о Джоне Клитрау. Он был главной целью Ваксса, но сначала критик уничтожил близких Джона.

Величайшее наказание для человека – не собственная смерть, а утрата тех, кого любишь. Но еще хуже утраты, должно быть, жить, осознавая, что те, кто доверял и полагался на тебя, безвременно ушли, наказанные за твои прегрешения.

Ваксс был не просто маньяком-убийцей, но и террористом. В полном смысле этого слова.

В обреченном доме, проскочив сверкающую прачечную, которой вскорости предстояло превратиться в груду обломков, уже на кухне, которая больше не могла послужить по прямому назначению, в ответ на мои отчаянные крики я услышал: «Бегу, папуля!» – и в следующее мгновение Майло появился из коридора первого этажа.

Он держал в руках любимую игрушку Лесси, которую мы по недосмотру оставили наверху: плюшевого пурпурного кролика с огромными выпученными глазами, висячими ушами и белым шаром-хвостом. Милая игрушка, пищащая при нажатии на живот, собака ее обожала, но не стоящая того, чтобы умирать ради нее.

С необычайной силой и ловкостью я подхватил Майло с пола и помчался назад, через прачечную в гараж.

– Что происходит? – смеясь и нажимая кролику на живот, спросил Майло.

– Дом вот-вот взорвется, – ответил я.

Писк кролика сориентировал Пенни. Когда мы появились в гараже, она уже стояла у распахнутой водительской дверцы «Эксплорера».

Ее глаза раскрылись даже шире, чем у пурпурного кролика.

– Нет времени пристегиваться, Кабби. Держи его на коленях!

Хотя ворота уже поднялись и выезду из гаража ничто не мешало, я порадовался тому, что машину поведет она. Два обстоятельства (у внедорожника была задняя передача, и глухая сторона гаража оставалась целой и невредимой все то время, что мы прожили в этом доме) указывали, что не стоит мне искушать судьбу и садиться за руль.

Майло хотел ехать на переднем сиденье и добился своего, пусть и разделив это место со мной. Он сидел у меня на коленях, и я обнимал его обеими руками.

– Не волнуйся, – успокоил мальчик кролика, которого прижимал к груди. – Папуля не допустит, чтобы с нами случилось что-нибудь плохое.

Гении, даже шестилетние вундеркинды, не верят, что игрушки живые. Майло говорил не с кроликом. Он успокаивал себя.

Я оставил ключ в замке зажигания. Когда Пенни повернула его, двигатель кашлянул, кашлянул, застонал.

Она посмотрела на меня, я – на нее. И без всякой телепатии прочитали мысль друг друга: Ваксс вывел из строя двигатель.

Глава 19

Этот коренастый, с галстуком-бабочкой, с кожаными заплатами на рукавах пиджака, потягивающий белое вино, много о себе возомнивший, с толстой шеей, широкозадый интеллектуальный самозванец находился в нашем доме, должно быть, с полуночи, закладывая взрывчатку и выводя из строя автомобили, прежде чем вошел в нашу спальню в начале пятого и принялся пытать нас «Тазером».

Но в этот раз мы, однако, переоценили злодейство Ваксса. С третьей попытки Пенни двигатель «Эксплорера», взревев, завелся.

Вжимаясь в спинку сиденья, упираясь ногами в пол, я прижал к себе Майло, ожидая, что мы вылетим из гаража, как снаряд – из пушечного ствола, ускоряемые взрывной волной, в окружении обломков.

Но Пенни промчала всю подъездную дорожку, чуть притормозила у выезда на улицу, повернула налево. По случаю раннего часа других машин на улице не было. Пенни проехала полквартала, прежде чем сняла ногу с педали газа и свернула к тротуару.

С того самого момента, как мы покинули гараж, я оглядывался по сторонам, ожидая увидеть Ваксса в припаркованном автомобиле или стоящим где-то на улице, откуда он мог все видеть. Но, похоже, критик отказался от места в первом ряду.

Пенни посмотрела на меня. Я кивнул. Она развернулась, и мы поехали обратно.

Наверное, повели себя, как мазохисты, но не могли поступить иначе.

Через ветровое стекло смотрели на самый первый принадлежащий нам дом. Крыша из шиферной плитки, каменные, оштукатуренные стены. Красивый и уютный.

Этот дом подарил нам много смеха и любви. Здесь мы зачали Майло. В этих стенах из пары превратились в семью, к чему мы с Пенни стремились больше всего, продолжали стремиться, никогда бы не отказались от этой цели.

Первый взрыв потряс улицу, качнул «Эксплорер», разнес один угол нашего дома, в воздух взлетели шиферные плитки, осколки стекол, куски штукатурки.

И не успели они опуститься на землю, как второй взрыв тряхнул весь дом, выбив все стекла в окнах первого этажа. Печная труба завалилась во двор, стены гаража сложились.

Взрывы, казалось, рвались и у меня внутри: рушились мои представления о месте, которое я занимал в этом мире, о социальном порядке и просто о справедливости, не оставалось камня на камне от моего видения будущего.

Третий взрыв последовал, возможно, через три секунды, не такой громкий и резкий, как первые два, но куда более разрушительный. Бухнуло так, будто сатана зажег горелку на самой большой газовой печи ада. Дом словно раздулся, приподнялся, а потом сжался, мгновенно поглощенный языками пламени, скорее синими, чем желтыми, без единого оранжевого мазка, и языки эти, длинные и ненасытные, жадно лизнули широкие кроны сорокафутовых финиковых пальм, которые росли у дома.

Прежде чем соседи высыпали на улицу, Пенни придавила педаль газа, и мы укатили прочь.

Я видел слезы, стоящие у нее в глазах, сам я, возможно, плакал и ругался про себя, но молчал, как молчала и она.

Мы проехали с квартал, прежде чем Майло, прижавшийся к моей груди, спросил дрожащим голосом:

– Мы же не сами взорвали наш дом?

– Нет, мы не взрывали, – ответил я.

– Кто его взорвал?

– Человек, с которым я обязательно об этом поговорю, – ответила Пенни.

– Очень плохой человек, – добавил я.

– Думаю, я его знаю, – сказал Майло.

– Думаю, знаешь.

– Мне, действительно, нравился наш дом, – продолжил он. – А теперь все наши вещи сгорели.

– Не все, – возразил я. – По меньшей мере, три тонны мы загрузили в «Эксплорер».

– Дом – всего лишь дом, – подала голос Пенни. – Вещи – всего лишь вещи. Главное, что мы трое по-прежнему вместе.

На заднем сиденье зарычала Лесси.

– Четверо, – поправилась Пенни. – Вчетвером мы лучше, умнее и круче, чем Ширман Ваксс. Мы это уладим, все снова пойдет, как должно.

Даже сам Ваксс не стал бы отрицать, что мы лучше его. Понятие «хорошо» Ваксс определенно не ценил.

С Майло на нашей стороне мы были и умнее критика, пусть нам недоставало коварства. Как Моцарту, Эйнштейну и другим гениям, Майло хватало ума во всем, за исключением одного, наиболее важного в текущий момент: умения выживать.

Я понятия не имел, с чего Пенни решила, что мы круче Ваксса. Но поскольку слова она на ветер не бросала, я предположил, что, по ее мнению, в нас Ваксс встретил достойных противников, какой бы абсурдной ни казалась эта идея.

Разумеется, в отличие от меня она не владела всей информацией. События развивались так быстро, что я не успел рассказать ей о Джоне Клитрау.

Наблюдая, как Пенни давит слезы и ободряюще улыбается Майло, мне ужасно не хотелось рассказывать ей об убийстве семьи Джона. Но я лишь дважды обманывал ее сокрытием части правды, и второй мой обман (я не сказал, что Ваксс будет в ресторане «Рокси», когда мы с Майло заедем туда на ленч) привел к катастрофическим последствиям.

В 1933 году Г. К. Честертон написал: «Распад благоразумного общества начинается с дрейфа от домашнего очага и семьи. Решение – дрейф в обратном направлении».

Но меня не покидала мысль, что для возвращения в исходную точку потребуется нечто большее, чем дрейф. Я опасался, что плыть нам придется на пределе сил, со всем доступным нам упорством, и, скорее всего, исключительно против течения.

Часть 2

Я – потрошитель моих братьев

Глава 20

Многие мили уже отделяли нас от нашего горящего дома, но Пенни, хмурясь, то и дело поглядывала в зеркало заднего обзора.

– Кто-то нас преследует? – спросил я.

– Нет.

Свинцово-серое небо второй половины прошедшего дня, плоское и гладкое, как слой свежей краски, менялось. Облака скручивались, прибавляли в толщине, местами чернели, напитываясь влагой.

Пенни вновь посмотрела в зеркало заднего обзора.

– Кого-то увидела? – спросил я.

– Нет.

– Я нервничаю из-за того, что ты постоянно поглядываешь на зеркало.

– А я нервничаю, потому что ты постоянно спрашиваешь мамика, едет ли кто следом за нами, – тут же вставил Майло, который по-прежнему сидел у меня на коленях.

Тем не менее, когда она вновь посмотрела в зеркало заднего обзора, я не удержался.

– Что-то есть?

– Если я увижу что-нибудь подозрительное, сразу тебе скажу, – пообещала Пенни.

– Даже если ты думаешь, что это ничего, на самом деле это, возможно, что-то, – заявил я. – Поэтому скажи мне в любом случае, будет это что-то или ничего.

– Ну и ну, – прокомментировал Майло.

– Согласен, – кивнул я, – смысла в этом мало.

Успев покинуть наш дом за считаные секунды до взрыва, мы пребывали в состоянии шока. Но, будучи и писателями, и читателями, мы с Пенни не могли обойтись без слов, нуждались в разговоре не в меньшей степени, чем в воздухе и воде. И заставить нас замолчать, наверное, могла только смерть. Даже Майло, если не уходил с головой в тайны электромагнитного поля, любил поболтать. Вот и шок, вызванный потерей дома, не вверг нас в раздумчивое молчание. Наоборот, добавил разговорчивости.

В семье Гринвич-Бум разговор – не только средство общения, но и помощь, которую мы оказывали друг другу в излечении ссадин и ушибов, полученных за день. Мы начинали с прозаичного, плавно перетекая к абсурдному, что не должно вызывать удивления, если рассматривать наши разговоры как проявление наших принципов и жизненного опыта.

Пенни предложила остановиться в отеле, но я эту идею отверг.

– Там попросят кредитную карточку, как минимум удостоверение личности. В настоящий момент мы не хотим пользоваться кредитными карточками.

– Мы не хотим? – спросила Пенни, остановившись на красный свет. – Почему мы не хотим?

– Пока ты паковалась, мне позвонил Джон Клитрау. Дал мне несколько советов. Один – насчет кредитных карточек.

– Клитрау… писатель?

– Да. Он прочитал рецензию. У него есть опыт общения с этим… Вакссом.

– Какой опыт?

Говорить об убийстве семьи Клитрау в присутствии Майло я просто не мог.

– Джон хочет, чтобы я передал тебе, что три его любимые детские книги – это «Дамбо»[14], «Приключения Десперо» Кейт Дикамилло[15] и твоя первая книга о Пурпурном кролике.

– Это хорошо. Но ты сказал, «опыт». Что он знает о Вакссе?

– Джону особенно нравится веселая философия этих книг.

Должен сказать пару слов в защиту моей обычно сообразительной жены: в нее дважды разрядили «Тазер», несколькими минутами ранее она увидела, как взрывается ее дом, вот и очень хотела услышать, что я узнал о критике. И в таком состоянии не могла понять, что нет у меня желания говорить об этом при нашем ребенке.

Держа Майло одной рукой, я скорчил гримасу Пенни, другой рукой подергал себя за левое ухо и указал на сына.

Она посмотрела на меня так, словно я продолжал дергаться от разряда «Тазера».

– Дамбо, Десперо, Пистакио, – последним я произнес имя ее Пурпурного кролика.

Водитель, остановившийся следом за нами, нажал на клаксон, чтобы мы наконец-то заметили, что красный свет сменился зеленым.

– Боюсь, я не поняла, – призналась Пенни, проезжая перекресток. – Я думала, он звонил насчет Ваксса.

– Маленький слон, маленькая мышь и маленький кролик, – объяснил Майло с моих колен, – и у всех большие уши.

– Неужели? – удивился я. – Слушай, да. А ты совершенно прав.

– Мамик, папа пытается донести до тебя, что я маленький, но у меня большие уши, а мистер Клитрау рассказал ему что-то такое, чего мне слышать не следует.

– Так что он тебе сказал? – спросила Пенни.

Я раздраженно выдохнул.

– Вероятно, что-то кровавое, странное и пугающее, – предположил Майло. – Или что-то сексуальное. Из того, что я об этом знаю, ничего более странного даже представить себе нельзя.

– Откуда ты что-то знаешь о сексе? – спросила Пенни.

– Сопутствующая информация. Когда читаешь о чем-то другом.

– И много ты получил этой сопутствующей информации?

– Не очень. Меня это не интересует.

– И правильно.

– Скучное занятие.

– Еще более скучное, чем странное, – заверила его Пенни.

– Не так чтобы совсем скучное, – вставил я.

– Наверное, когда-нибудь я решу, что не скучное, – согласился Майло.

– Когда-нибудь, – кивнула Пенни. – Лет через десять.

– Полагаю, что через семь, – поправил мать Майло.

– После того, когда ты решишь проблему путешествий во времени, я позволю тебе ходить на свидания, – поделилась с ним Пенни.

– Я не думаю, что путешествие во времени возможно, – ответил Майло.

– Тогда я могу не волноваться о том, что у меня появится невестка с двумя кольцами в носу, проткнутым языком, семью татуировками, брильянтовыми зубами, чисто выбритой головой и соответствующим мироощущением.

– Никогда не приводи домой девушку с таким мироощущением, – посоветовал я Майло. – Твоя мать просто выбьет из нее всю эту дурь.

– Я не понимаю, почему мы не можем остановиться в отеле, – сменила тему Пенни. – Но если не можем… куда в таком случае нам ехать? Может, к моим родителям?

– Нет. Туда, где Ваксс не станет нас искать.

– Как насчет дома Марти и Селины?

Марти и Селина, наши близкие друзья, жили в какой-то миле от нас. В воскресенье они улетели в Вайоминг, ухаживать за родителями Селины, которые чуть не погибли под лавиной.

С понедельника Пенни бывала в их доме раз в день, убирала с крыльца корреспонденцию и газеты, при необходимости поливала цветы.

– Как-то не лежит душа.

– Марти и Селина возражать бы не стали.

– Я о другом. Марти и Селина – очень уж близкие друзья. Клитрау настаивал на том, что Ваксс должен потерять след.

– Но если Ваксс каким-то образом может выяснить, кто наши близкие друзья, на это ему потребуется время, много времени.

– Возможно, он уже знает, – заметил Майло.

Предположение мальчика являло собой интеллектуальный эквивалент разряда «Тазера».

Что бы ни говорил Клитрау о схожих фразах в рецензиях на «Дарующего счастье» и «Джаз ясного дня», я по-прежнему исходил из предположения, что Джон стал целью для уничтожения из-за письма в редакцию газеты, а для меня роковой стала попытка взглянуть на великого человека в ресторане «Рокси».

Атаки Ваксса на Джона и на меня выглядели бы не спонтанными, а очень даже обоснованными, стратегически и тактически, если бы мы предположили, что он готовил убийство нас и наших семей до публикации рецензий на наши романы. Действительно, вызывало серьезные сомнения, что его появление в нашем доме днем, а потом и ночью, установка взрывных устройств, нападение на нас с «Тазером» в руках являлись ответом-экспромтом на нашу встречу в мужском туалете ресторана, причем проделал он все это за какие-то четырнадцать часов с того момента, как едва не попал под струю Майло.

Я вспомнил слова Клитрау о том, что Ваксс – критик, который не выражает свое мнение, а проводит определенную политику. И для того чтобы выжить, нам следовало понять, что это за политика.

– Как насчет «Бальбоаского провала»? – спросила Пенни, когда мы выехали на Тихоокеанскую береговую автостраду.

Архитектор Марти и риэлтор Селина занимались еще и частным бизнесом. Приобретали тщательно выбранные участки земли. Сносили старые дома, строили новые, продавали их с прибылью.

Обычно они одновременно вели два проекта, случалось, и три. К счастью, они предвидели грядущий обвал рынка недвижимости. К тому моменту, когда стоимость домов начала стремительно падать, на продажу у них оставался только один дом. Поскольку находился дом на полуострове Бальбоа, продавался уже два года, и они более не рассчитывали получить прибыль, дом прозвали «Бальбоаский провал».

Перед отлетом в Вайоминг Марти и Селина оставили Пенни ключи как от своего дома, так и от Бальбоаского провала, на тот маловероятный случай, если кому-то захочется осмотреть дом. Как и все дома, оборудованные по последнему слову техники, этот показывался по предварительной договоренности и только состоятельным клиентам. Поэтому запасной ключ в тайнике на участке не хранился.

– Дельная мысль, – ответил я. – Давай поглядим, что из этого может выйти.

Глава 21

С улицы «Бальбоаский провал» выглядел стильным современным домом с облицованным известняком фасадом и двумя гаражными воротами, каждые на два автомобиля.

Электрический привод ворот приводился в действие нажатием кнопки на брелке-пульте дистанционного управления, который висел на кольце с ключами. Пенни поставила «Эксплорер» в единственную свободную ячейку, среди трех пикапов, полностью восстановленных классических моделей. Коллекция Марти уже не помещалась в гараже его собственного дома.

Из всех чемоданов, уложенных в багажное отделение «Эксплорера», мы взяли с собой только две сумки с самым необходимым для меня и Пенни и большой чемодан на колесиках. Майло настоял, что без него он никак не сможет обойтись.

Знала Пенни и код, отключающий охранную сигнализацию.

В доме Лесси первым делом пробежалась по всем комнатам, как и любая собака, попавшая в новое место.

Занимал дом двойной участок, и та стена, что выходила на бухту, представляла собой три огромных, от пола до потолка, окна. Частный пирс вел к швартовочной площадке, у которой могла разместиться как минимум шестидесятифутовая яхта.

Открывающийся из окна вид завораживал. Прогулочные яхты и катера всех размеров скользили по воде, пусть их было меньше, чем в солнечный день.

Огромная белая яхта с длиной корпуса в сто двадцать футов направлялась в Тихий океан, вызывая у меня зависть. Нет, завидовал я не богатству владельцев, а беззаботному существованию и свободе, которые предлагали им морские просторы. Не вызывало сомнений, что уж за ними-то не гоняется психопат в галстуке-бабочке или лунатик, отдающий предпочтение каким-то другим галстукам.

Поскольку пустые комнаты отталкивают, в «Бальбоаском провале» поработал профессиональный дизайнер. Покупателей это не привлекло, но уютом этот дом не уступал нашему.

После того, как Пенни, Майло и Лесси обосновались в доме, я их покинул, чтобы обналичить чек и купить одноразовый мобильник. Нам также требовалась еда и прохладительные напитки, чтобы перекантоваться хотя бы пару дней.

Конечно же, мне очень не хотелось оставлять их одних. Но Пенни убедила меня, что Ваксс никоим образом не мог узнать, куда мы поехали.

Бейсболка в достаточной степени меняет внешность, если речь идет о быстром походе по магазинам. Авторы бестселлеров не столь узнаваемы, как киноактеры. Моя самая запоминающаяся черта – волосы. В статьях обо мне добрые журналисты пишут, что они «буйные», а бойкие на язык называют их «вороньим гнездом» или «убедительным аргументом в пользу бритья головы». То есть шапка прибавляла мне анонимности.

Из дома я выехал на одном из классических пикапов Марти, «Форде» модели 1933 года с восьмицилиндровым двигателем, бирюзовом, с ярко-желтыми колесами. Если бы я не волновался о том, что моих жену и сына могут убить, то радовался бы завистливо-восхищенным взглядам, которые притягивал пикап.

В одиннадцатом часу, вернувшись в наше роскошное убежище, я обнаружил Пенни на огромной кухне, у секретера, перед включенным ноутбуком.

Дом оборудовали всем необходимым, включая домашний кинотеатр, кабельное телевидение и широкополосный Интернет. Последним Пенни и воспользовалась.

В гостиной, которая примыкала к кухне, Майло сидел на полу рядом с кофейным столиком площадью в пол-акра, на котором стоял его ноутбук и подключенные к нему периферийные устройства. Некоторые он спроектировал и собрал сам, из плат, микросхем и прочей электронной начинки, которую я ему покупал.

Выглядел он, как маленький эльф, отказавшийся от традиционной магии ради техноколдовства. Я полагал, что он не превратится в Франкенштейна-с-пальчик.

Пенни еще до моего отъезда включила один из трех холодильников, в который я и загрузил привезенные еду и питье.

– Ты знал, что Ширман Ваксс – погавка? – спросила Пенни, не отрываясь от экрана.

– Да. Майло еще позавчера сообщил мне об этом.

– Согласно тому же источнику, родился он в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году.

– Это же надо! За десять лет до изобретения Эдисоном лампочки накаливания.

– Все его рецензии за десять лет собраны в один архив. Если зачитывать их подозреваемым в терроризме, пытка будет более жестокой, чем выдергивание ногтей.

– С синтаксисом он не дружит. – Я взял стул, пододвинул к секретеру, сел рядом с Пенни.

– Отчасти. Есть и еще кое-что. Ему так нравится целовать зад. Когда читаешь, полное ощущение, будто слышишь, как чмокают губы.

– И чей зад он целует?

– Литературных корифеев и писателя, который в данный момент на гребне волны. А еще налицо кипящая ненависть, которую он маскирует под заботу о социальной эволюции.

– И что же он ненавидит?

– Все, что написано до двадцатого столетия, и большую часть написанного потом. Я еще с этим разбираюсь.

Развернув Пенни к себе, взяв за руки, понизив голос, чтобы он не долетел до ушей Майло, я пересказал ей мой телефонный разговор с Джоном Клитрау.

Прекрасные синие глаза Пенни, к оттенку которых я так и не подобрал адекватного определения, не затуманились и не потемнели, с ними не произошло ничего такого, что происходит с глазами в литературных произведениях. Но когда я рассказал об убийстве родителей Клитрау, взгляд Пенни буквально уперся в меня, и глаза стали очень уж серьезными.

Услышав об убийстве Маргарет Клитрау и ее дочерей, Пенни закрыла глаза. И, рассказывая остальное, я смотрел на бледные веки, гадая, что я увижу, когда они поднимутся: страх, отчаяние или, что куда больше подходило Пенни, железную решимость.

– Как все они умерли? – спросила она, не открывая глаз.

– Он не сказал. Я собираюсь провести расследование в Интернете.

– Ты уверен, что звонил Клитрау?

– Я никогда не слышал его голоса, но уверен, что звонил он.

– Это не мог быть Ваксс, устраивающий очередное представление?

– Нет. У Ваксса, насколько я знаю, другой голос.

Помолчав, Пенни открыла глаза, чистые, как ледниковая вода.

– Этот сукин сын не доберется до Майло.

– Он не доберется ни до кого из нас, – заверил я ее. Я понятия не имел, как мне удастся выполнить это обещание, но знал, что готов ради этого умереть.

Она крепко сжала мои руки, отпустила, повернулась к компьютеру.

– Хочу еще почитать это дерьмо. Вдруг удастся получше узнать того, кто им дрищет. А пока… включи охранную сигнализацию.

Глава 22

Из кухни я прошел в примыкающую к ней гостиную, чтобы поговорить с Майло.

В такой сумрачный день поляризованное трехслойное стекло больших окон не затемнялось. Дом смотрел на юго-восток, поэтому в солнечное утро стекло тонировалось, чтобы уменьшить поток солнечного света, а открывающийся из окон вид оставался таким же великолепным, как и в тот день, когда мы его увидели, еще во время строительства дома.

Сев на диван, глядя на Майло и его рабочий кофейный столик, я спросил:

– Все хорошо?

– По большей части.

– Но не совсем.

Он пожал плечами, но не оторвался от компьютера.

– Дом… жалко.

– Мы купим другой.

– Знаю. Но он не будет прежним.

– Он будет лучше, – пообещал я.

– Возможно. Почему нет?

На экране ноутбука «висел» трехмерный чертеж какой-то сложной установки, части которой вращались по команде Майло.

– Что это? – спросил я.

– Точно сказать не могу.

– Откуда взялось?

– Вот это я и пытаюсь понять.

– Ты думаешь, я – идиот? – спросил я после паузы.

– Нет.

– Рано или поздно каждый ребенок думает, что его отец – идиот.

Шестилетние открыто выражают теплые чувства. Подростки закрываются ото всех и демонстрируют враждебность. Двадцатилетние приходят в себя после периода подросткового гормонального безумия, но не подпускают вплотную.

Шестилетний Майло умом не уступал двадцатилетним, эмоционально находился на уровне десяти, может быть, одиннадцати лет. Выражение привязанности и любви иногда смущало его, но еще не вызывало отторжения.

– Я никогда не подумаю, что ты – идиот. – Он не отрывал глаз от экрана.

– Подожди. Сам увидишь.

– Никогда, – повторил он, пожевав нижнюю губу.

– Я люблю тебя, Майло.

Он кивнул.

– Да.

И тут я заметил, что тоже жую нижнюю губу. Сменил тему:

– Где Лесси?

Он указал на двустворчатую дверь стенного шкафа, справа от большого плазменного экрана.

– Она в шкафу?

– Да.

– Ты посадил ее туда?

– Нет.

– Твоя мать посадила ее туда?

– Нет.

– Она забралась туда сама?

– Думаю, да. Ей там нравится.

Я подошел к плазменному телевизору и открыл створки двери стенного шкафа, на которые указывал Майло.

Лесси сидела в шкафу, мордой ко мне, улыбаясь и помахивая хвостом.

– Почему она хочет сидеть в шкафу? – спросил я Майло.

– Думаю, ей не нравится эта штуковина.

– Какая штуковина?

– На экране компьютера. Я, действительно, не знаю, что это такое.

– Она прячется от штуковины в шкафу?

– Не думаю, что она прячется.

– А что она там делает?

– Вероятно, медитирует, – предположил Майло.

– Собаки не могут медитировать.

– Некоторые могут.

– Выходи оттуда, – обратился я к Лесси. – Выходи оттуда, девочка.

Она не шевельнулась.

– Ладно, – я кивнул. – Пусть остается в шкафу, но дверь я закрывать не буду.

– Как хочешь.

Прежде чем я пересек половину гостиной, меня вновь привлек потрясающий вид из окна.

Десятки бросивших якорь яхт и моторных катеров покачивались на воде. Добраться до них или вернуться на берег владельцы могли только на маленьких лодках.

За дальним берегом бухты холмы поднимались к Тихоокеанской береговой автостраде. За ней поднимались новые холмы, а над ними громоздилось небо в черных, раздувшихся, угрожающих облаках.

Никто не мог знать, где мы, но предусмотрительность (или моя паранойя) требовала, чтобы я опустил шторки в первом из двух зазоров трехслойного окна. С наступлением темноты, подсвеченные лампами, горящими в доме, мы стали бы идеальной целью для любого стрелка, устроившегося на волноломе или на одной из яхт или катеров в бухте.

За моей спиной, у плазменного телевизора, захлопнулись створки двери стенного шкафа.

Когда я оглянулся, Майло сидел за ноутбуком, но собаки я не увидел.

Глава 23

Окна кабинета выходили не на бухту, а мебель я нашел слишком уж современной. Сел на стул из стали и кожи за стол из стали и стекла, который служил как письменный.

Ранее активировал одноразовый мобильник. Он продавался с предоплаченными минутами, так что мне не пришлось ни называть свою фамилию, ни показывать кредитную карточку.

Теперь же я глубоко вдохнул и набрал номер родителей Пенни. Услышал голос Гримбальда (урожденного Ларри):

– Бум.

– Привет, Грим, это я, Кабби.

Я полагал, что грозностью голоса Гримбальд наверняка мог соперничать с викингами.

– Эй, Милашка! – он крикнул Клотильде. – Это наш любимый мальчик, знаменитый писатель.

– Я не такой знаменитый, Грим.

– Ты куда более знаменитый, чем я, несмотря на то, что я всю жизнь взрывал дома.

– Послушай, Грим, я хотел созвониться с вами до того, как вы увидите все это в новостях.

– Ты же знаешь, что мы не смотрим новости, Каб. В последний раз, когда мы смотрели новости, Милашка пристрелила телевизор. Это чертовски дорого, постоянно покупать телевизоры.

– Кто-то может их посмотреть и позвонить вам. Поэтому я хотел сказать, что мы в порядке. Пенни, Майло, я и Лесси выбрались оттуда вовремя, без царапинки.

– Выбрались откуда?

– Из нашего дома. Наш дом взорвали, Грим.

– Милашка, у них все хорошо, но их дом взорвался, – издалека донесся голос Клотильды, но слов я не разобрал. – Милашка говорит, что это не смешно, учитывая профессию твоих тестя и тещи. Что ты, черт побери, такого сделал, чтобы взорвался ваш дом?

– Ничего. Полиция, скорее всего, решит, что причиной стала утечка газа.

– Достаточно распространенная причина.

– Грим! Я хочу, чтобы вы позвонили пожарным, сказали, что услышали о взрыве, и сообщили, что нас в доме не было, что мы путешествуем по Флориде на автомобиле.

– И где вы во Флориде? Я взорвал там много чего.

– Мы не во Флориде. Я хочу, чтобы вы так им сказали… чтобы они поняли, почему нас нет на пепелище.

– Каб, ты говоришь мне, что не взрывал ваш дом, – после короткой паузы вновь заговорил Гримбальд.

– Разумеется, нет. Я же не преступник, Грим. Мошенничества со страховкой – не мой профиль.

– Я же не говорю, специально. Может быть, ты сделал что-то не так с пылесосом. Всякое бывает.

– Даже я не могу взорвать дом пылесосом.

– Вдруг ты решил пропылесосить конфорки газовой плиты, но не выключил газ…

– Мне бы и в голову не пришло пылесосить газовые конфорки.

– Это хорошо. Потому что пылесосить их нет никакой необходимости. Или у тебя возникло желание поджарить мясо на газовом гриле не во дворе, а в комнате.

Глядя на собственное отражение в стеклянной поверхности стола, я подумал, что искривившая губы легкая улыбка – весомое доказательство привязанности к моим тестю и теще, которая с годами только возрастала.

– Грим, я не взрывал наш дом. Это сделал кто-то еще, и он знал, что делает, поэтому, подозреваю, огонь был такой силы, что никаких улик не осталось, то есть все будет выглядеть, будто утечка газа.

– Ты знаешь людей, которые хотели взорвать твой дом? – В голосе слышалось изумление.

– Одного знаю.

– Кто он?

– Это долгая история, Грим, и вы даже можете подумать, что я разыгрываю вас, поэтому не хочу вникать в подробности. Времени нет, зато дел полным-полно.

– Ты в опасности, Каб? Пенни, Майло?

– Да, Грим, нам угрожает опасность.

– Тогда вы должны обратиться в полицию.

– Идея не из лучших, – ответил я. – У меня нет никаких доказательств. Копы ничем не помогут. Более того, возможно, они мне не поверят. Даже заподозрят, как и вы, что я сам взорвал собственный дом.

– Я никогда бы не подумал, что ты сделал это сознательно.

– Плюс я в некоторой степени знаменитость. Эта история будет во всех новостных выпусках, моя физиономия замелькает на кабельных каналах. Внезапно меня начнут узнавать, и тогда нам будет сложнее или вовсе невозможно перемещаться незамеченными и прятаться.

– Все так плохо, что вы должны прятаться?

– Да. И я звоню еще по одной причине… не думаю, что этот тип попытается добраться до вас, потому что вы не мои родители, а Пенни, но все-таки примите меры предосторожности.

– О нас не волнуйся, мы готовы ко всему.

– Я знаю, что готовы.

– Мы подготовились к тому, что страна развалится в тысяча девятьсот семидесятых годах, когда обезумевшее правительство допустило годовую инфляцию в семнадцать процентов и рушило экономику. Мы подготовились к тому, что эпидемия СПИДа уничтожит нашу цивилизацию. Потом – к проблеме двухтысячного года, когда компьютеры, свихнувшись, могли запустить ракеты с ядерными боеголовками. А после девять-одиннадцать мы с Милашкой точно подготовились к нашествию безумных исламистов. Слушай… это не исламисты взорвали ваш дом?

– Нет, Грим, не они.

– Ты говоришь о предосторожностях. Мы должны высматривать кого-то конкретного?

– Ему примерно сорок один год, волосы седые, рост пять футов и восемь дюймов, сложен как танк, может носить, а может и не носить галстук-бабочку.

– Если он попытается приехать сюда, с ним будет покончено. А вот вам нужно приехать и спрятаться у нас.

– Я не хочу привлекать к вам его внимание.

– Черт, так будет только лучше, Каб. Давай заманим его сюда и раздавим, как жука.

– Может, мы так и поступим, Грим. После того, как выясним, кто он такой. Когда я буду лучше знать, как к нему подступиться.

– Мне нравится твой голос, Каб. Ты настроен решительно.

– Возможно, вся моя решительность только в голосе.

– Милашка, она всегда волновалась из-за того, что при кризисе толку от тебя никакого.

– Не могу ее винить, Грим. Понимаю, откуда у нее такие мысли.

– Но я, я всегда подозревал, есть еще и другой ты, никому не ведомый, и тот ты – парень, что надо.

– Спасибо, Грим.

– Я не раз и не два говорил Милашке, что ты не такой слюнтяй, каким кажешься, потому что в твоих книгах есть крутизна.

– И вот что еще, Грим. Ты не сможешь дозвониться до меня по телефону. Я пользуюсь одноразовым мобильником, это, наверное, первый из многих, пока все не закончится. Но Пенни и я будем время от времени связываться с вами.

– Мы ваш звонок не пропустим. Постоянно будем здесь. Думаю, на какое-то время изолируемся от всех. Ты знаешь, о чем я?

– Да, знаю.

– Помнишь, что сказал Господь?

– Он много чего говорил.

– Он не хочет, чтобы мы причиняли вред невинным, но он дал нам силу, чтобы мы могли растоптать змея. Этот человек, который взорвал ваш дом, мне он представляется змеем. Как ты думаешь?

– Определенно – змей, – согласился я.

– Тогда растопчи его, не колеблясь, если представится такая возможность.

Стеклянная поверхность стола, от которой отражалось мое лицо, напоминала чуть замутненную воду, вот я и не мог понять, то ли у меня лицо набожного пилигрима, то ли только что появившегося на свет демона, еще не раскрывшего свой потенциал.

Глава 24

Оливия Косима, мой редактор в Нью-Йорке, еще не вернулась с ленча. Я оставил сообщение на автоответчике, подготовив к известию о взрыве нашего дома.

Я также надиктовал Оливии заявление для отдела отношений с общественностью, которому предстояло отвечать на вопросы прессы.

К счастью, редактор Пенни тоже отсутствовала на рабочем месте, поэтому мне не пришлось вдаваться в объяснения: все ограничилось аналогичными сообщением и заявлением, оставленными на автоответчике.

Когда я вернулся в гостиную, примыкающую к кухне, Майло оторвался от загадочного проекта, над которым работал на компьютере, и стоял у стеклянной стены, глядя на бухту.

Лесси покинула шкаф. Стояла рядом с Майло и тоже смотрела на бухту, раскинувшуюся за высоким, от пола до потолка, окном.

Никто не отреагировал, когда я предупредил, что ленч через тридцать минут. Обоих, похоже, заворожила красота бухты и холмов.

На кухне Пенни сидела перед компьютером, стоявшим на секретере.

– Я составила полный список одинаковых фраз, которые Ваксс использовал в рецензиях на ваши с Джоном Клитрау романы.

Список лежал на центральной стойке. Я взял его с черной гранитной поверхности.

– И я нашла другую рецензию, – добавила Пенни, прежде чем я начал читать. – Точно так же он набрасывался еще на одного писателя. Слова чуть другие, но не менее злобные.

– Что за писатель?

– Томас Лэндалф.

– Фамилия вроде бы знакомая. Но его книг я не читал.

– Он опубликовал свой первый роман четырнадцать месяцев тому назад. «Сокольничий и монах», – она сверилась с блокнотом. – Ваксс назвал его «триумфальным примером идиотской логики, ярким факелом младенческой ерунды, призванным служить путеводной звездой вечно юным и неизлечимо сентиментальным».

– С синтаксисом получше, чем всегда, но очень уж заверчено.

– Я задалась вопросом, написал ли Лэндалф что-то ему, и погуглила его.

Пенни повернулась, посмотрела на Майло, стоявшего у окна в гостиной, поднялась со стула, подошла ко мне. Продолжила, понизив голос:

– Одиннадцать месяцев тому назад, через три месяца после публикации книги, Лэндалф пытал и убил свою жену, пытал и убил свою трехлетнюю дочь, после чего покончил с собой.

И хотя никогда взгляд ее синих глаз не был таким пронзительным, я его выдержал.

– Вот почему фамилия показалась знакомой. Наверное, два дня об этом говорили в новостях, вот я что-то и услышал.

Из свойственной мне брезгливости у меня вошло в привычку не смотреть и не читать новости о массовых убийствах. Скорее это даже не привычка, а правило.

– Его жена, Джанетт, любила играть на пианино. Он отрезал ей уши. Потом пальцы, один за другим.

В литературных произведениях хватает колоритных монстров, заявившихся к нам из потусторонних миров, с других планет, из чьих-то лабораторий.

– Фотографии, которые он делал, пока калечил ее, доказывают, что она была жива и в сознании, когда он начал. Потом потеряла сознание и умерла от потери крови.

Вампиры, вервольфы, зомби, злобные инопланетяне, несущие смерть полтергейсты, уроды, чудовища, рожденные в лабораториях, они нереальны, они – проекции, метафоры, экстраполяции заложенного в нас.

– Сказать, что он сделал с трехлетней Мелани, язык не поворачивается. Никогда тебе об этом не скажу. Никогда. Если захочешь узнать, придется прочитать самому. Она тоже была жива, пока он это проделывал, большую часть времени.

Единственные монстры в этом мире выглядят совсем как люди, отбрасывают тени и отражаются в зеркалах, улыбаются, говорят о сострадании, убедительно льют слезы.

– Когда дочь и жена умерли, – продолжила Пенни, – он облил себя бензином и чиркнул зажигалкой.

Глядя ей в глаза, я не слышал ни ее дыхания, ни гудения включенного холодильника, ни шепота ветра за окном, словно мы ушли из реального мира, существовали только на плазменном экране, как персонажи фильма, и тот, кто смотрел этот фильм, нажал на пульте дистанционного управления кнопку «БЕЗ ЗВУКА».

– Официальное заключение полиции – два убийства и самоубийство, – подвела черту Пенни. – И что ты думаешь?

Из-за запредельного садизма этих преступлений мне хотелось верить, что власти пришли к правильному выводу, что Томас Лэндалф убил своих жену и ребенка, что монстр, который все это совершил, больше не ходит по этой земле.

Но взгляд Пенни не позволял мне уйти от правды.

– Скорее всего… это не было самоубийством, – ответил я. – И убийств было не два, а три.

– Скорее всего, – согласилась она. – И знаешь, что я думаю? Я думаю, что до этих убийств Ваксс наверняка запугивал Лэндалфа, точно так же, как нас.

– Полагаю, мысль правильная.

– Но почему после гибели его семьи копы не посмотрели в сторону Ваксса?

– По словам Клитрау, происходит что-то странное, если жалуешься копам на Ваксса, – напомнил я.

– Прочитав о случившемся с Лэндалфами, я подумала, что именно с этим нам и нужно идти к копам. Но потом осознала…

Я кивнул.

– Продолжай.

– …что мы с ним один на один. Почему он неприкасаемый? Кто он такой?

– С учетом такого садизма… действительно, задумаешься, кто он такой?

Жестокое убийство Лэндалфов требовало переосмысления восприятия и самого Ваксса, и угрозы, которую он для нас представлял. Он все более превращался в хищника, маска критика всего лишь скрывала звериную сущность.

Глава 25

За ленчем я поел, пусть и без аппетита. С историей убийства Лэндалфов, не выходившей из головы, еде вроде бы следовало казаться пресной, ан нет, я понимал, что она вкусная.

Наверное, даже в аду у осужденных на вечные муки душ бывают счастливые моменты, как напоминание, что и там не все в порядке.

После ленча, сославшись на усталость, Пенни решила прилечь. В спальню не пошла, не хотела находиться отдельно от нас, свернулась калачиком на диване в гостиной, примыкающей к кухне, лицом к бухте, надеясь, что вода и покачивающиеся яхты и катера убаюкают ее.

Майло вернулся к компьютеру и другой электронике, расставленной на кофейном столике. Сидел он спиной к бухте.

Лесси улеглась на живот рядом с ним, мордой к окнам, но голову не опускала, уши стояли торчком. Может, не могла отвести глаз от парящих морских чаек и изредка пролетающих коричневых пеликанов.

Сев за секретер, я вышел в Интернет с ноутбука Пенни. Хотелось побольше узнать о том, как погибла семья Джона Клитрау.

Я боялся, что меня вновь ждут кровавые убийства с подробностями, от которых кровь будет стынуть в жилах. Я ошибся. Обошлось без крови, но поводов для тревоги только прибавилось.

Согласно сообщениям прессы, Тони и Кора Клитрау, родители Джона, жили на берегу озера в Мичигане. Они арендовали причал в ближайшей гавани, где и держали свой «Тайм-аут», прогулочный катер модели «Блуотер-563».

Зайдя на сайт компании, я нашел фотографии катера такой модели. Двухпалубный, низко сидящий в воде, с поднятой рубкой под металлической крышей и с парусиновыми стенками. Красивый, со стремительными обводами корабль. Одна большая каюта, объединенная с камбузом, две маленькие, с ванными.

Тремя годами раньше, в конце июня, в четверг, Тони и Кора отправились на прогулку. Катер располагал всем необходимым для того, чтобы провести ночь на воде, но они сказали владельцу причала, Майклу Ханрэну, что собираются вернуться до сумерек.

Когда они не пришвартовались и вечером, Майкл особенно не встревожился. Во всяком случае, в полицию сообщать не стал. Пару раз такое уже случалось.

На следующий день, когда береговая охрана не смогла вызвать «Тайм-аут» по радио, начались поиски. В 16:10 катер нашли по сигналу транспондера. Он дрейфовал в пяти милях от берега.

Тони Клитрау сидел, привязанный к креслу в рубке, голый и мертвый. Причина смерти оставалась неясной.

Кору на катере найти не удалось.

На корме с лебедки в воду уходил туго натянутый трос. Его принялись накручивать на лебедочный барабан.

И, словно рыбу, из воды вытащили Кору. Голую, если не считать одеждой наручники. Тросом сначала обвили цепь между наручниками, а потом зацепили карабинами на талии.

Катер тащил ее по воде много миль, несомненно, ночью, когда это не могли увидеть люди с проплывающих мимо кораблей.

Коре приходилось плыть в кильватерной струе «Тайм-аута». Трос закрепили таким образом, что женщина не могла перевернуться на спину. Ее то и дело утягивало под воду, а вырываясь на поверхность, ей приходилось высоко закидывать голову, чтобы схватить ртом воздух, а не воду.

Усталость взяла верх. Пусть и не скоростной катер, «Тайм-аут» мог двигаться достаточно быстро. Тело Коры покрывали синяки. От ударов воды или от контакта с каким-то мусором, всегда плавающим на поверхности, у нее оторвало левое веко, глаза напоминали шероховатое стекло.

Степень вины Тони могла определиться по заключению коронера. Но результаты вскрытия оказались неоднозначными.

Количество алкоголя в желудке и его содержание в крови Тони предполагали, что он мог умереть от алкогольного отравления. Но, будь он до такой степени пьян, его бы в какой-то момент вырвало на палубу или на себя, чего на самом деле не произошло.

Уоррен Наулс, детектив, расследовавший убийство, не согласился с утверждением, что Клитрау убил свою жену. Наулс настаивал на том, что надрыв угла правой ноздри и синяк на щеке появились в результате сопротивления Тони, не желавшего, чтобы ему в нос вставили трубочку и через нее закачали в желудок спиртное.

По мнению судебно-медицинского эксперта, эти травмы возникли, когда Кора вырывалась из рук пьяного мужа, пытавшегося надеть на нее наручники.

Наулс также высказал предположение, что спиртное залили в Тони, чтобы скрыть истинную причину смерти. Тони мог умереть от эмболии, пузырька воздуха, который, введенный в кровь, добрался до мозга. На слушаниях детектив говорил об обнаруженном проколе вены.

Судебно-медицинский эксперт полагал, что повреждения кожи, соседствующие с предполагаемым проколом, не позволяли однозначно утверждать, что это действительно прокол.

Вину Тони доказать не удалось. Дело так и осталось открытым, главным образом благодаря усилиям детектива Наулса.

Хотя Джон Клитрау утверждал, что его жену Маргарет и их дочерей убили, я не смог найти упоминаний об их смерти, насильственной или какой другой. Если Джон сказал мне правду (а я верил, что сказал), он, вероятно, опустил некоторые подробности, объясняющие, почему об их смерти не упомянули в прессе.

Прочитав о случившемся с Тони и Корой, я еще больше разволновался. В голове замелькали возможные варианты развития событий, один мрачнее другого.

Не в силах более усидеть на месте, я поднялся из-за компьютера и подошел к стеклянной стене гостиной в надежде, что панорама бухты успокоит меня.

В отношении Пенни магия красоты сработала. Она крепко спала на диване, под серым светом беременного дождем неба.

Представьте себе, что только после смерти Коры алкоголь залили в желудок Тони, а в вену ввели воздух. Представьте себе его ужас, его душевную боль. Тони заставили вести катер, и он полностью отдавал себе отчет в том, что жена захлебывается в кильватерной волне.

Воображение может не только радовать, но и пугать, строить воздушные замки и сбрасывать в черные глубины, где умирает последняя надежда.

Оставалось много вопросов. Как Ваксс оказался на катере и как его покинул? Как сумел взять над ними вверх, как привязал Кору к лебедочному тросу?

И даже если вопросов была бы тысяча, у меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что Тони и Кору убил Ваксс, что он калечил Джанетт и Мелани Лэндалф, а Томаса, мужа и отца, заставлял на все это смотреть, прежде чем сжег его заживо.

Почерк убийцы не менялся от преступления к преступлению: необычайная жестокость, полное отсутствие жалости, стремление унизить, а не только убить, и в каждом случае – решимость заставить главную жертву стать свидетелем страданий тех, кого убивают раньше его.

В мельтешении темных крыльев огромная цапля, ростом с человека, поднялась с берега у самого дома и низко заскользила над водой, описала широкий круг между покачивающимися судами и взяла курс на материк.

Хотя мне потребовалось лишь мгновение, чтобы опознать птицу, сердце екнуло, словно я стал свидетелем чего-то мистического, увидел существо с намерениями такими же черными, как и его цвет.

С удаляющейся цапли взгляд мой сместился на стоящие на якоре суда. Такелаж яхт подрагивал под легким ветерком. На палубе одной мужчина что-то там делал. В каютах некоторых светились окна и иллюминаторы.

Радующая глаз, успокаивающая морская пастораль… и все-таки меня не отпускала тревога.

Зазвонил мобильник, не одноразовый, который я оставил на кухне, а тот, что лежал в нагрудном кармане рубашки, зарегистрированный на мое имя. По причинам, которые я полностью не понимал, Джон Клитрау предупредил, что пользоваться им нельзя. Я, однако, возил этот мобильник с собой, потому что связаться со мной Джон мог только по этому номеру, если бы вдруг решил, что ему необходимо мне что-то сказать.

Я принял звонок и услышал озабоченный голос Хада Джеклайта.

– Кабби?

– Он самый.

– Ты живой?

– Да, Хад, живой.

– Твой дом. Он взорвался. Ты знаешь?

– Знаю. Послушай, я сейчас перезвоню тебе по другой линии.

Ответа ждать не стал. Разорвал связь.

Пенни будить не хотелось, она выглядела такой умиротворенной, лежа на диване, поэтому я оставил ее с Майло и Лесси, а сам через столовую прошел в большую гостиную, где из такого же большого, от пола до потолка, окна открывался несколько иной вид на бухту.

Глава 26

Хад Джеклайт не показался мне более красноречивым и остроумным или менее абсурдным из-за того, что я говорил с ним, глядя на такую живописную и мирную бухту.

– Ты живой? Правда? – спросил он.

– Нет. Я говорю с тобой из… – я процитировал Лонгфелло, – «…великого мира света, который лежит за всеми человеческими судьбами»[16].

– Ты пугаешь меня, Каббо, – ответил он после короткой паузы.

– Я не хотел это делать, Хад. Я в порядке. Пенни, Майло и Лесси тоже. Когда дом взорвался, мы были в дороге.

– Какой дороге?

– На шоссе. Путешествовали.

– Ты был дома. Вчера.

– А теперь мы путешествуем, собираем материал для книги. Если кто-нибудь из прессы позвонит тебе, не говори с ним. Отправь в отдел по связям с общественностью моего издательства. Я оставил им заявление.

За окном, в умирающем бризе, кроны пальм чуть колыхались в сладостном предвкушении дождя. Стоящие на якоре суда покачивались на прирученных волнах. Так красиво и при этом… тревожно.

– А Пенни? – спросил он.

– Ее издателю я оставил такое же заявление.

– А как ее агент?

– Элмы не было в нашем доме, когда он взорвался, Хад. Она в Нью-Йорке.

– Я про травму. Для Пенни. Потеря дома. Заставляет женщину задуматься. Для Пенни поворотный пункт. Может, пора. Время перемен.

Хотя Хад не так давно женился уже в седьмой раз, возможно, впервые в жизни он попытался представить себе, какие мысли могут прийти в голову женщины.

Но я тут же растоптал его надежды:

– Пенни думает, что одной такой перемены, как потеря дома, ей хватит надолго.

– Она так сказала?

– Я ее процитировал.

– Что ж, я здесь. Так ей и передай. Я – здесь.

– Приятно это осознавать, Хад.

Высоко в чернеющем небе что-то разорвалось, и большие жемчужины полетели сквозь тающий свет уходящего дня, они барабанили по внутреннему дворику, рыхлили воду в бухте, отлетали от волнолома.

– Есть и светлая сторона, – заметил Хад. – Я про дом. Теперь, раз уж вы живы.

– И что это за светлая сторона?

– Человеческий интерес. Дом взорвался. Потеря. Все воспоминания. Сувениры. Сгинули. Опра захочет пригласить тебя. Каждое шоу захочет. Сочувствие – это благо. Продажи возрастут.

Мужчина, работавший на палубе яхты, поспешил вниз, когда дождевые капли уменьшились в размерах, но количество их резко возросло.

Он, действительно, что-то ремонтировал. Ничего больше.

– Хад, я не хочу, чтобы люди покупали мою книгу из жалости ко мне.

– Почему?

– Гордость не позволяет.

К началу дождя количество судов в бухте значительно уменьшилось. Оставшиеся яхты и катера тоже спешили вернуться к причалам.

– Жестокий мир, Кабару. Конкуренция. Собака грызет собаку. Ни один писатель не может позволить себе быть гордым.

Дождь придавил и легкий бриз. Все окончательно застыло, посеребренное падающей с неба водой.

– А кроме того, это грех, – продолжал Хад. – Гордость. Слишком гордый, чтобы пойти к Опре. Ты это знаешь. Разве не грех?

– Если это тщеславие, да. Если самодовольство, да, грех. Если самооценка, возможно, с оговорками. Если самоуважение – нет.

– Сложно получается.

– Как и всё.

Под дождем бухта умиротворяла еще больше. Дождь очищал мир, мир нуждался в чистке. И однако, пусть дождь добавлял блеска всем поверхностям, моя тревога нарастала.

– Элма потеряла клиента, – сменил тему Хад. – На прошлой неделе. Важного клиента.

– Кого?

– Гвинет Оппенхайм.

– Хад, она не уволила Элму. Гвинет умерла от рака в восемьдесят шесть лет.

– Все равно плохо. Терять клиентов. Дурной знак.

Причину не отпускавшей меня тревоги, возможно, следовало искать в неожиданно взлетевшей цапле. Да и телефонный разговор с Хадом Джеклайтом спокойствия не добавлял.

Я сказал ему, что Пенни требуется моя помощь, не по части агента. По другому поводу, и разорвал связь.

Сунул мобильник в карман, глядя на бухту. Покинул большую гостиную, перешел в столовую, на пару мгновений задержался у окна. Благодаря навесу стекло оставалось чистым и сухим.

Тик настила пирса, сходни и швартовочная площадка потемнели от дождя, стали чуть ли не черными. Тиковые перила выглядели так, будто их отлакировали. Или они вдруг покрылись тонким слоем льда.

На мокром флаге соседской яхты звезды смешались с полосами, вода текла по палубе.

В ближайшем канале появились три темные формы, исчезли, появились вновь: трио морских львов.

Глаза всегда видят больше, чем может воспринять мозг, и мы идем по миру, не замечая многого из того, что нас окружает. Мы хотим, чтобы мир был простым, но живем-то в восхитительно сложном и, вместо того чтобы открываться ему, воспринимаем его сквозь фильтры, благодаря которым он становится менее пугающим.

Сложность подразумевает предназначение. Мы боимся предназначения.

Я вернулся в маленькую гостиную, встал за диваном, на котором по-прежнему спала Пенни, лицом к бухте. Чем дольше ты на что-то смотришь, тем больше видишь, но это был не тот случай.

Майло сидел у кофейного столика, с головой погрузившись в свою работу.

В какой-то момент все-таки отрывался от нее, потому что в гостиной горел свет.

Хотя до наступления ночи оставалось еще часа два, низкие черные облака и дождь привели к тому, что за окнами сгустились сумерки.

Свет отражался от окон, искажая вид на бухту, сглаживая резкие углы, сливая воедино предметы, которые в действительности находились достаточно далеко друг от друга.

Из-за дивана я видел отнюдь не все, а вот для любого, кто смотрел на дом из бухты, мы были как на ладони.

Марти, архитектор и строитель, однажды рассказал мне, с избытком технических подробностей, которые, само собой, в голове не удержались, что все три слоя стекла специальным образом обработаны, ламинированы с использованием нанотехнологий, благодаря чему с двух сторон стекло покрыто особо прочной защитной пленкой. И при землетрясении не разлетится осколками и никому не нанесет травму. Более того, если безумец или взломщик-неумеха попытается проникнуть в дом, разбив окно кувалдой, у него уйдет на это никак не меньше пяти минут, и затраченные усилия, возможно, остудят его стремление убивать или грабить.

Когда первая пуля, выпущенная из винтовки под патрон большой мощности, пробила одно из окон, раздалось лишь легкое «чпок». Стекла не разлетелись вдребезги. По ним не зазмеились трещины, рисуя паутину. Если не считать обрамления коротких трещин, дырка выглядела такой же аккуратной, как просверленная высокооборотной дрелью в доске.

Я увидел фонтанчик стеклянных брызг, даже услышал «чпок», одновременно увидел дыру в стекле, услышал, как пуля во что-то ударилась, но не повернулся, чтобы посмотреть, куда она угодила.

Вместо этого схватился за спинку дивана, за которым стоял, и потянул на себя, перевернул диван, растянулся на полу, рядом с Пенни, которая, так резко разбуженная, соскользнула по спинке дивана на пол. Теперь поставленное на попа сиденье укрывало нас от стрелка.

– Стреляют, – предупредил я, и она уже все поняла, когда с моих губ срывался второй слог.

Я посмотрел на Майло, который сидел на полу у кофейного столика, в каких-то двенадцати футах от нас, увидел, что он валится на бок. На мгновение подумал, что он ранен, но отсутствие хлещущей крови говорило за то, что пуля прошла мимо.

Мальчик еще не улегся на пол, как послышался второй «чпок», и тут же, с куда более сильным грохотом, стоящий на кофейном столике ноутбук разлетелся вдребезги.

Глава 27

Я не могу вспомнить, дышал ли, как марафонец, или затаил дыхание, прибавил мне ясности ума вид Майло, находившегося в смертельной опасности, или, наоборот, с головой у меня стало совсем плохо. Я знал, страх, пусть и имел место быть, отошел на второй, а то и на третий план под напором более сильной эмоции, назовем ее ужасом. Невозможной казалась даже мысль о том, что Майло могут убить. Отчаяние захлестывало, а в такой ситуации даже самый осторожный человек теряет голову и становится безрассудным. В критической ситуации и разум, и сердце требуют действия, но ошибочно принятое решение может принести даже больше вреда, чем бездействие, вот мне и потребовалось сжать волю в кулак, чтобы заставить себя сделать паузу и подумать.

Мы находились на первом этаже, и стрелок никак не мог видеть пол гостиной под углом, расположившись выше нас. Он мог стрелять из внутреннего дворика, с пирса, с волнолома, с верхней палубы одного из судов, стоявших на якоре.

Распростершись на ковре, Майло все равно оставался целью, пусть попасть в него и стало сложнее.

Он лежал с закрытыми глазами, лицо напряглось, словно он сосредоточился на стрелке, мысленно пытаясь забросить его куда-нибудь подальше. Более не играл роли тот факт, что эмоционально и интеллектуально он оставил ровесников далеко позади. Наш маленький вундеркинд превратился в перепуганного шестилетку.

Лесси я не видел. Может, она ретировалась в стенной шкаф у плазменного телевизора.

Во внутреннем дворике никакая мебель не стояла. Обзор стрелку загораживали лишь тонкие стволы четырех пальм.

Если б Майло укрылся за мебелью, попасть в него стало бы еще труднее. Но полной безопасности ему это не гарантировало.

Хотя нас с Пенни закрывало от окна сиденье перевернутого дивана, такая защита не казалась мне очень уж надежной.

Стрелок знал, где мы прячемся. Диванное сиденье не могло остановить, возможно, не могло даже замедлить пулю при стрельбе патронами большой мощности. Если бы он быстро выпустил по дивану всю обойму, то наверняка попал бы в одного из нас, а то и в обоих.

Третий выстрел, пробитое стекло и треск дерева: пуля попала в кофейный столик, несколькими дюймами выше нашего распростертого на ковре сына. Щепки посыпались ему на голову и спину.

Кляня стрелка, Пенни поползла к Майло.

Схватив ее за щиколотку, я предупредил, что нельзя показываться из-за дивана, пусть он и являет собой столь ненадежное укрытие. Она попыталась вырваться, но я держал ее крепко, по-прежнему пытаясь найти оптимальное решение.

Мне хотелось броситься к Майло, защитить его или перенести в более безопасное место, но, если бы меня или Пенни убили, шансы Майло на выживание только бы уменьшились.

Оставаясь на полу, он ползком мог укрыться за мебелью, а потом тем же способом добраться до коридора, где стрелок уже не сумел бы его достать.

Мне требовалось привлечь его внимание, но кричать не хотелось, из опасения, что он, уже испуганный, от неожиданности поднимет голову.

Внезапно появилась Лесси. Подбежала к мальчику, встала над ним. Даже при таких обстоятельствах не гавкнула, но начала лизать левое ухо своего юного хозяина.

Майло открыл глаза, увидел Лесси, приподнялся, чтобы уложить ее на пол, вывести из-под огня.

– Нет! – Пенни вырвала ногу из моих пальцев и поползла к Майло, с твердым намерением перетащить его в безопасное место, но и сама стала удобной мишенью, буквально напрашиваясь на выстрел.

Глава 28

Пенни поначалу ползла на руках и коленях, но приподнялась, едва покинув наше ненадежное укрытие, с намерением побыстрее закрыть Майло своим телом и принять на себя предназначенную ему пулю.

На мгновение я замер.

Каждый из нас – совокупность жизненных впечатлений, не во фрейдистском смысле (мы все – их жертвы), но в том, что мы ориентируемся на пережитое, как на главный источник мудрости, если, конечно, не заблуждаемся и не живем на основе идеологии, отрицающей реальность. В переломные моменты жизни человек в здравом уме всегда полагается на уроки, полученные в прошлом.

Среди прочего мое прошлое научило меня, что сам факт моего существования – причина для изумления и признания чуда, что мы должны постоянно радоваться жизни, не зная, сколько еще нам отпущено, что вера – противоядие отчаянию, а смех – музыка веры.

Но не все уроки прошлого следует заучивать. Один эпизод моего детства показал мне, что злость всегда следует разбавлять, если не заливать юмором, и я не делал разницы между недостойной злостью и злостью праведной. Злость – мать насилия, это я знал, но не позволял себе полагать гнев (когда он – продукт чистого негодования и не замаран идеологией) отцом справедливости и необходимым ответом злу.

Странное дело, осознание этого давало о себе знать в моих книгах, но не в жизни… до появления Ширмана Ваксса.

Монстр в галстуке-бабочке стал не только моим мучителем, но и учителем. Нападением с «Тазером» и уничтожением нашего дома он пробудил во мне ту часть, которая пребывала в моральной коме. А уж выстрелы в Майло обучили меня тому, что я уже знал как писатель: гнев может вести и к решительным действиям, и к насилию.

Будь у меня оружие, я бы вышел из дома, чтобы найти того, кто стрелял сейчас из винтовки, и постарался бы убить Ваксса, прежде чем он застрелил бы меня.

Но безоружному мне не оставалось ничего другого, как поддаться желанию действовать, которое распирало мои разум и сердце, пусть действия эти и граничили с безумием. Я не мог защитить свою семью, руководствуясь здравомыслием, вот и приходилось идти на иррациональные поступки.

Как только Пенни, согнувшись, покинула укрытие, чтобы добраться до Майло, я выпрямился в полный рост, превратив себя в еще более удобную мишень. Рванул через комнату к боковой стене, у которой стоял плазменный телевизор.

И столь жарким был мой гнев, что я как минимум наполовину поверил, будто никакая пуля не сможет меня остановить, хотя и не повернулся лицом к окнам, чтобы поймать ее зубами.

Я услышал, как пробила стекло одна пуля, потом другая, и молил Бога, чтобы стреляли в меня.

Добравшись до боковой стены, я нажал на клавишу выключателя, приводящего в движение шторки, расположенные между слоями стекла. Я тревожился, что из-за повреждений стекла они за что-нибудь зацепятся и не дойдут до самого низа.

Когда же шторки двинулись вниз, я повернулся и посмотрел на Пенни и Майло.

Каким-то образом ей удалось передвинуть огромный кофейный столик, расположив его между Майло и окном, и повалить набок. Они оказались за столиком, невидимые для стрелка.

Столик сработали на совесть, из прочного дерева, но, конечно, он не мог противостоять пулям. Одна уже пробила его, но, к счастью, не задела ни мать, ни сына.

Шторки закрыли уже половину окна и продолжали опускаться, и тут мне открылась истина. В этой атаке Ваксса интересовала только одна цель – Майло.

Он мог убить меня трижды, пока я пересекал комнату на фоне окон. Но не выстрелил в меня ни разу, даже когда я застыл у стены, наблюдая, как шторки опускаются.

И когда Пенни передвигала кофейный столик, он мог без труда вышибить ей мозги. И по стоящему на боку столику, за которым спрятались она и Майло, он выстрелил только один раз по той же причине: Ваксс хотел убить не мать, а мальчика.

Шторки прошли три четверти пути.

Пенни осторожно поднялась из-за столика, но велела Майло оставаться на полу.

Как и с Джоном Клитрау и Томасом Лэндалфом, психопат собирался сначала убить тех, кого я любил больше всего, а уж последним – меня. И Ваксс установил очередность моих утрат. Майло – первый, чтобы я смог прочувствовать душевную боль Пенни, прежде чем она отправилась бы вслед за сыном.

Я подозревал, что он решил ввергнуть меня в отчаяние, полностью лишить надежды, чтобы я с благодарностью принял смерть, восприняв ее как самоубийство. Став свидетелем того, что проделывал Ваксс с его женой и дочерью, Лэндалф, скорее всего, молил того о смерти. И хотя Джон Клитрау изо всех сил старался остаться в живых, он, по его же словам, мечтал о том, чтобы присоединиться к своим близким.

Попросив о смерти, я бы отрекся от ценности жизни вообще и моей в частности, тем самым отрекаясь от ценности моих книг. Прося о смерти и получив ее, я бы подтвердил правильность всех выводов рецензии Ваксса, с которой все и началось.

Шторки закрыли все окно, до самого пола.

Прижимая к себе Майло, Пенни вышла из-за перевернутого кофейного столика. Я поспешил к ней.

Поскольку писал Ваксс плохо, я удивлялся, что он – такой влиятельный критик, держал его за эксцентричного человека. Но, как выяснилось, жизнь столкнула меня не с эксцентриком, а с демонической, безжалостной машиной смерти, и мозг Ваксса работал, как часы, с предельной точностью отсчитывая зло.

– Полиция, – выдохнула Пенни. – По крайней мере, они смогут это остановить.

– Нет, – не согласился я. – Они не успеют приехать вовремя.

Глава 29

С первой попытки Ваксс не добрался до Майло, но я прекрасно понимал, что он не уйдет, сокрушенно пожав плечами. Поэтому с минуты на минуту следовало ждать его появления в доме.

На плотно заселенных берегах бухты дома стояли чуть ли не вплотную друг к другу. В этом богатом, спокойном районе стрельба привлекла бы жителей к окнам и телефонам.

И мы бы уже слышали сирены. Но снаружи доносился только шум дождя.

– После всей этой стрельбы он должен удрать, – предположила Пенни.

– Никто ничего не слышал, – возразил я.

Гадая, что делать, куда спрятаться, я схватил Пенни за свободную руку и увлек ее и Майло на кухню, собираясь через нее пройти в коридор первого этажа.

Гром не гремел, шум дождя не мог заглушить выстрелы. И на воде всякое движение прекратилось, не фырчал ни один мотор.

То есть на винтовке стоял глушитель. И при дожде, если бы такие огромные окна разлетелись вдребезги, грохот наверняка услышали бы в соседних домах, тогда как негромкие «чпоки» остались незамеченными.

В этот сумрачный день, когда дождь еще сильнее ухудшал видимость, Ваксс, если принимал определенные меры предосторожности, готовясь стрелять в Майло, не попался бы на глаза тем, кто стоял у окна и любовался серой красотой купающейся в дожде бухты.

– Охранная система, – вспомнила Пенни. – Тревожная кнопка.

На стене кухни висела сенсорная панель «Крестрон», которая контролировала все системы жизнеобеспечения: отопление, кондиционирование воздуха, музыку, охрану.

Под моими пальцами панель засветилась. Появились иконки. Я прикоснулся к «Охране». Одни иконки сменились другими. Я прикоснулся к «Тревожной кнопке», включая охранную сигнализацию и отправляя в полицию предварительно записанное сообщение о том, что в доме возникла чрезвычайная ситуация. Ничего такого не произошло.

Ранее я включил охранную систему. Панель показывала, что система отключена.

Я попытался включить ее вновь. Но нашел, что доступ к системе заблокирован.

– Скорее в гараж. – Я отступил от панели на шаг. – Сядем в «Эксплорер» и уедем.

– Нет, – покачала головой Пенни. – Он войдет в дом через гараж, чтобы не дать нам уйти.

Я понимал, что она права.

– Парадная дверь, дверь черного хода.

– И что потом? Пешком, под дождем, с собакой?

Лесси заскулила.

Пенни схватила с секретера сумочку.

– Наверх.

– Но оттуда нет выхода, – заспорил Майло.

– Наверх, – уверенно повторила Пенни, и он ей доверился.

Когда они вышли в коридор, я заметил, что Майло несет одно из загадочных периферийных устройств собственной конструкции, ранее присоединенных к ноутбуку. Размером с хлебницу.

– Тяжело? – спросил я, следуя за ним.

– Да.

– Давай мне.

– Нет.

– Я не разобью.

– Нет.

Громкий шум в дальнем конце коридора подсказал, что Ваксс, скорее всего, вышибает дверь между гаражом и домом. Мы уже добрались до прихожей, и я не оглянулся, чтобы посмотреть, увидел ли он нас.

Пенни поднималась по лестнице, Лесси бежала впереди.

К тому времени, когда мы с Майло попали в коридор второго этажа, Пенни тихонько прикрывала одну дверь. Продвигаясь по коридору, прикрыла другую дверь. Предоставляла возможность Вакссу заглянуть за все двери, прежде чем добраться до комнаты, в которой мы действительно собирались спрятаться. Вошла Пенни в третью дверь по правую руку. Туда же нырнула и Лесси.

Пусть полной уверенности у меня не было, но вроде бы я услышал шаги поднимающегося по лестнице Ваксса. Как только мы с Майло переступили порог, Пенни закрыла дверь так же тихо, как и предыдущие, повернула барашек врезного замка.

Учитывая решительный настрой Ваксса, врезной замок, само собой, не мог его остановить.

Мы очутились в главной спальне. Стену напротив кровати выложили черным мрамором. По центру располагался роскошный камин.

На подставке стояли нержавеющие инструменты, необходимые при использовании камина. Кочерга могла бы послужить действенным оружием, если бы Ваксс пришел с игрушечным, а не настоящим пистолетом.

Из сумочки Пенни выудила связку ключей, оставленных ей Марти и Селиной. Выбрала электронный: пластиковый клин, размером с кукурузный чипс.

Где-то на втором этаже Ваксс вышиб дверь.

На лицевой стороне каминной доски вырубили цепь. С большим центральным звеном, в обе стороны от которого уходили звенья все уменьшающихся размеров.

Пенни поднесла электронный ключ к центральному звену. Запикал датчик, считывающий код, и слева от камина открылась, повернувшись на шарнирах, потайная дверь, одна из мраморных панелей. Автоматически за дверью вспыхнул свет.

Давным-давно, еще во время строительства, Марти упомянул, что в доме будет комната безопасности, но не рассказывал, где она расположена. Вероятно, перед отъездом показал ее Пенни, на случай, если в период их отсутствия может появиться потенциальный покупатель.

Еще удар, снова на втором этаже, ближе к нам.

Лесси первой проскочила порог потайной двери, уверенно, не выказав никакого удивления, словно такое было ей не в диковинку. Майло последовал за собакой.

Демонстрируя полное неуважение к чужой собственности, как, собственно, и прежде, Ваксс пнул дверь главной спальни, но она выдержала удар.

– Поторопись, – прошептала Пенни, и я нырнул в проем в мраморной стене.

За коротким коридором начиналась спиральная лестница. Стальные ступени и перила покрывала губчатая резина, чтобы обеспечить тихий спуск.

За моей спиной Ваксс вновь пнул дверь спальни.

Майло вслед за собакой уже спускался по винтовой лестнице.

Я ступил на нее, Пенни – за мной, выстрелов я не услышал в отличие от их последствий: затрещало раскалываемое в щепки дерево, заскрежетал раздираемый пулями металл. Ваксс расстреливал замок.

Пусть резина и покрывала ступени, беззвучно спускаться не удавалось. Лестница вибрировала под нашей тяжестью, и гул вибрации отдавался от стен.

Оглянувшись, я увидел идущую за мной Пенни. Потайная дверь давно закрылась. Я надеялся, что изоляция поглотит издаваемый нами шум и ворвавшийся в главную спальню Ваксс ничего не услышит.

Но даже если бы и услышал, значения это не имело. Электронный ключ достать из кармана он не мог, не знал, где находится дверь, не смог бы пробить себе путь выстрелами. Мрамор – не дерево.

Наверное, мне следовало ощутить себя в полной безопасности. Мне же казалось, что я угодил в западню.

Глава 30

Майло требовались обе руки, чтобы нести электронное устройство. Поэтому за перила он не держался. Наблюдая, как мальчик пошатывается, я тревожился, как бы он не упал. Хотя ступени покрывала губчатая резина, лестница была крутая, а детские кости так легко ломались.

– Давай понесу я, Майло, – прошептал я.

– Нет.

– Обещаю тебе, что не пущу в ход. И не включу.

– Нет.

– Я даже не знаю, что это такое.

– Я помню пылесос.

– Такое могло случиться с каждым.

– Не с каждым, – не согласился он.

– Это не моя ошибка. В пылесосе что-то сломалось.

– Кто сказал?

– Мое предположение.

– Потом Лесси несколько месяцев снились кошмары.

– Она слишком чувствительна. Ей нужно чаще смеяться.

– В любом случае ступеней больше нет.

Внизу нас ждала еще одна стальная дверь. И она открывалась электронным ключом, поднесенным к считывающему устройству.

За стальной дверью находилась сама комната безопасности, помещение площадью в четырнадцать квадратных футов, с огнестойкими стенами и потолком, телефонной линией, туалетной кабинкой, раковиной, кроватью и двумя упаковками бутылок с водой.

Я схватил трубку. Мертвая тишина.

– Мы здесь не останемся, – пояснила Пенни. – Пока он будет искать нас наверху, мы выберемся отсюда.

Еще одна стальная дверь предлагала выход из комнаты безопасности уже на первом этаже. Когда Пенни открыла ее, мы увидели глухую стену.

Как выяснилось, это была сдвижная дверь. За нею находился чулан, в котором стояла установка для фильтрации и смягчения поступающей в дом воды.

А уж из чулана мы прямиком попали в гараж, где стояли три пикапа классических моделей и наш «Эксплорер».

– Круто, – прокомментировал Майло, и я не мог с ним не согласиться.

Мальчик и собака забрались на заднее сиденье, я устроился на переднем пассажирском, Пенни села за руль. Протянула мне кольцо с ключами от дома, на котором болтался и брелок, дистанционно управляющий воротами гаража.

– Верхняя кнопка, но не нажимай, пока я не скажу, – предупредила Пенни. – Он прибежит сюда, как только услышит шум поднимающихся ворот.

Майло пристегнулся ремнем безопасности. Я велел ему крепко держать Лесси.

Пенни сняла внедорожник с ручника, прежде чем завела двигатель. Включила дворники, потом заднюю передачу и дала мне отмашку.

Я представил себе Ваксса, который рванул вниз, услышав шум пришедших в движение ворот, и подумал, что подниматься они будут вечно. Не отрывал взгляд от двери между гаражом и домом, полуоткрытой, как и оставил ее Ваксс. Он бы начал стрелять прямо с порога.

Едва ворота поднялись над крышей внедорожника, Пенни резко нажала на педаль газа. «Эксплорер» покатился к улице по короткой подъездной дорожке.

Сезон закончился, так что автомобили в этот дальний конец полуострова заезжали нечасто. Пенни рассчитывала на удачу, выехала на улицу, не снижая скорости, развернула внедорожник влево.

Если бы за рулем сидел я, выполняя тот же маневр в то же самое время, мы бы обязательно врезались в автомобиль, сбили бы скейтбордиста, инвалида в кресле-каталке, монахиню.

Когда Пенни разворачивала автомобиль, чемоданы в багажном отделении сместились и застучали по бортам и заднему борту. Застучали еще раз, когда она резко нажала на педаль тормоза, перевела ручку переключения скоростей на «Драйв» и вдавила в пол педаль газа. Но при этом в нас никто не врезался, и мы никого не сшибли.

И Ширман Ваксс так и не появился из гаража.

Колеса провернулись на мокрой мостовой, Пенни чуть ослабила давление ноги, покрышки «Эксплорера» восстановили сцепление с мостовой, и мы помчали к выезду с полуострова.

Чуть дальше на обочине стоял фиолетово-лиловый «Мазерати Квадро Порто» с включенными парковочными огнями и работающим на холостых оборотах двигателем.

Один из самых стильных автомобилей в мире, он бы привлек мое внимание при любых обстоятельствах. Но на этот раз я всмотрелся в стремительный «Мазерати» особо пристально, потому что автомобиль показался мне столь же зловещим, что и прекрасным.

Разумеется, после событий в доме все, что попадалось на глаза, вызывало у меня подозрения. Каждое дерево опасно наклонялось, грозя рухнуть на нас. За каждым темным окном кто-то стоял, наблюдая за нами. И небо выглядело угрожающим, и серые иглы дождя, и мокрый асфальт блестел, как змеиная чешуя.

Когда мы проезжали мимо «Мазерати», я с высоты пассажирского сиденья «Эксплорера» глянул на водительское окно, а человек, сидевший за рулем, посмотрел на меня.

Тяжелые, выступающие челюсти, широкий крокодилий рот, тупой нос с широченными, как пятицентовики, ноздрями, лоб питекантропа, глубоко запавшие, бледные, будто у альбиноса, глаза, – урод, каких встречаешь в горячечном сне, лицо, материализовавшееся из видений хронического алкоголика.

Глава 31

В автомобиле мы ощущали себя в большей безопасности, чем в доме. И пока мы мотались по дорогам, в угасающем свете дня, обдумывая, что делать дальше, мои мысли то и дело возвращались к этому уродливому лицу.

Пенни склонялась к тому, что дождевая вода, льющаяся по моему окну и окну «Мазерати», исказила лицо. Так что увидел я обычного человека, возможно, некрасивого, но не столь страшного, как показалось мне… и моему не в меру богатому воображению.

Ее версия не противоречила логике, и какое-то время я размышлял над ней. С учетом того, что в самое последнее время свалилось нам на голову, мир мог превратиться в сумасшедший дом, а когда разум постоянно ожидает столкновения с тем или иным новым безумием, он может углядеть угрожающее в самом прозаичном, воспринять невинную тень фантомным убийцей.

А кроме того, нас не преследовал ни «Мазерати», ни какой-либо другой автомобиль. Если такой бледноглазый людоед и существовал, мы не вызывали у него ни малейшего интереса.

Всех мальчиков интересует необычное и загадочное, и этот случай не стал исключением. Поначалу Майло задавал много вопросов о монстре-из-«Мазерати», как он назвал водителя, но вскоре вновь сосредоточился на «Геймбое», работавшем совсем не так, как полагалось игровой приставке, и на уравнениях и трехмерных чертежах, которые занимали в тот момент нашего сына.

Тревожась из-за эмоционального состояния мальчика, мы с Пенни заверили его, что обеспечим ему полную безопасность. Он, и это удивительно, похоже, не испытал психологической травмы, вызванной тем, что попал в перекрестье оптического прицела опытного стрелка.

Я безмерно любил Майло, но знал, что никогда не смогу полностью понимать его: горькая истина, как и любая другая, но тут уж я ничего поделать не мог.

Впрочем, тревог нам хватало и без водителя «Мазерати». И, наверное, прежде всего следовало ответить на вопрос, каким образом Вакссу удалось так быстро нас найти, буквально через несколько часов после того, как мы заселились в дом, выставленный на продажу Марти и Селиной.

Я уже принял как факт предположение Майло, что Ваксс мог знать наших друзей до того, как опубликовал рецензию на «Джаз ясного дня». Критик вполне мог начать собирать на нас досье и готовить нападение, когда я еще только заканчивал роман.

Ранее написанными книгами я так оскорбил его, что он признал меня заслуживающим не только разгромной рецензии, но и смерти.

Нам, конечно, повезло в том, что у нас хватало таких друзей, как Марти и Селина. Если Ваксс планировал наше убийство долгие месяцы, у него ушло немало времени на составление списка тех, с кем мы постоянно общались. И ему потребовалось бы несколько дней, чтобы узнать, у кого из наших друзей мы решили укрыться после того, как он взорвал наш дом.

Вместо этого он объявился у дома на полуострове менее чем через восемь часов, вооруженный и с четким планом атаки. Вот это указывало, что он каким-то образом сумел определить наше местонахождение.

– Клитрау настоятельно советовал тебе не пользоваться кредитными карточками, – напомнила Пенни.

– Я и не пользовался.

– А если бы и воспользовался, как об этом узнал бы Ваксс?

– Может, он – гениальный хакер. Взломал компьютер компании, выпускающей кредитные карточки, и вел мониторинг моей деятельности, чтобы определить наше местонахождение.

– Он может с легкостью нейтрализовать охранные системы, он умеет пользоваться взрывчаткой, он – хороший стрелок, и он – первоклассный хакер. Ничего себе книжный критик.

– И все-таки с синтаксисом он не в ладах, – напомнил я.

Мы избегали пустынных шоссе и открытых пространств, предпочитая держаться деловых и жилых кварталов. Большая часть округа Орандж – мегакомплекс больших городов и их пригородов, где давно уже не найти ни апельсиновых рощ, ни клубничных полей.

– В какой ты обратился банк, обналичивая чек? – спросила Пенни.

– Тот, что находился ближе всего, разумеется, на полуострове.

– Он как-то мог об этом узнать?

– Вроде бы взломать операционную систему банка сложнее, чем у компании, выпускающей кредитные карточки.

– Сложно и там, и там, но у банка защита лучше, – подтвердил Майло с заднего сиденья.

Тон Майло однозначно указывал, что он знает, о чем говорит, но опасений в том, что он мог взламывать банковские компьютеры, у нас не возникло. Наш сын родился не только вундеркиндом, но и с чувством правильного и неправильного, столь сильным, что он никогда нам не лгал. Мог отвечать уклончиво, но всегда говорил только правду.

Вот почему он мечтал о том, чтобы стать директором ФБР, а не генеральным прокурором. Принимая во внимание некоторые сомнительные личности, которые занимали последнюю должность, Майло не мог считаться достойным кандидатом.

– Джон Клитрау посоветовал мне бросить наш автомобиль, – вспомнил я. – Мы так торопились найти место, где спрятаться, вот я и подумал, что в гараже Марти…

– На нем может быть «маячок»?

– Джон только сказал, что ресурсы Ваксса кажутся сверхчеловеческими и мы не должны недооценивать его возможности.

– Ты хочешь сказать, что мы должны купить новый автомобиль?

– Информация о продаже останется. Я не знаю, как скоро она появится в базе данных департамента транспортных средств, где ее наверняка сможет найти наш суперхакер.

– Так что же нам делать? – спросила Пенни. – Украсть автомобиль?

– Это будет неправильно, – вставил Майло.

– Я шутила, дорогой, – ответила ему Пенни.

– Надеюсь на это.

Какое-то время мы ехали молча, пока вновь не заговорила Пенни:

– Майло, я хочу, чтобы ты кое-что понял.

– Что? – спросил наш мальчик.

– Если судить по нашим разговорам, может показаться, что мы с твоим отцом немного растеряны. Это не так. Мы думаем. Мы не из тех людей, которые могут безропотно стерпеть такой наезд. Моя семья взрывала дома, отели, стадионы. Будь у твоего отца семья, они бы тоже что-нибудь взрывали. Твой отец умный, энергичный, храбрый, что он доказал сегодня, доказывал всегда. Мы пытаемся понять, что происходит, и мы собираемся нанести ответный удар, мы заставим этого сукиного сына Ваксса пожалеть о том, что он сунулся в нашу жизнь.

– Месть, – это слово Майло уже произносил раньше, в своей комнате, после того, как газета опубликовала рецензию.

Теперь оно прозвучало не столь агрессивно, как тогда.

– Справедливость, – уточнила Пенни. – Назовем это справедливостью. Так или иначе, мы собираемся раздавить Ширмана Ваксса, воздать ему по справедливости.

Я уже сожалел о том, что последние десять лет не писал триллеры, потому что тогда знал бы много полезного о «маячках», электронном наблюдении, прослушивании телефонов, технике ухода от преследующих тебя психопатических книжных критиков.

В притушенном дождем предвечернем свете большинство водителей ехали с включенными фарами, навевая более радостные мысли о приближающемся Рождестве, потому что в их свете падающий дождь превращался в сверкающую мишуру, бурлящая вода в сливных канавах – в гирлянды, а лужи – в серебряные украшения, которые только и ждали, чтобы их повесили на ель.

– Хад позвонил на мой мобильник, – я вернулся к поискам факторов, которые могли помочь Вакссу обнаружить нас, – но я сразу же перезвонил ему по одноразовому мобильнику. Ваксс не мог найти нас по этому звонку, потому что уже наблюдал за нами. Он открыл огонь буквально через пару минут после того, как я закончил тот разговор.

– Я думала, ты пользуешься только одноразовым мобильником.

– Нет. Я держу при себе и старый, на случай, если Джон Клитрау захочет снова связаться со мной.

– А чего звонил Хад?

– Услышал, что наш дом взорвался. Подумал, что ты можешь бортануть Элму, перейти к другому агенту.

– На что он намекал… Элма взорвала наш дом?

– Нет. Но чувствовал, что ты можешь волноваться, раз уж у Элмы начали умирать клиенты.

– Гвинет Оппенхайм?

– Добрая карма Элмы могла отслужить свое.

– И теперь ее клиенты будут дохнуть, как мухи?

– Мне пригласить его на твои похороны? – спросил я.

– Нет, нет, только не гудельника, – донеслось с заднего сиденья, и Лесси глухо зарычала.

– Он думает, что благодаря взорванному дому я могу попасть к Опре, – я заговорил после того, как зажал нос и погудел, как паровоз.

– Что ж, большой шаг вперед в сравнении с «Танцами со звездами».

– Прошло три года, как он предложил мне поучаствовать в этом шоу, а я даже не начал брать уроки самбы. Я такой неблагодарный клиент.

– Помнишь тот обед? Я как раз закончила первую книгу о кролике. Он час спорил со мной, убеждая, что Пистакио не должен быть пурпурным.

– Он говорил, что пурпурное на книжных обложках не продается.

– Он уговаривать меня сделать его зеленым в угоду борцам за чистоту окружающей среды.

– И заменить кролика котенком, – вспомнил я. – Пистакио, зеленый котенок. Только он сказал, что Пистакио – не лучшее имя для маркетинга.

– Слушай, я это забыла. И какое имя он предложил?

– Кокос. Кокос – зеленый котенок.

– Кокос. Думаю, сработает, если целевой группой будут маленькие дети, подсевшие на кокаин[17].

– Вы думаете, как раздобыть другой автомобиль? – В голосе Майло слышалось осуждение.

– Конечно, дорогой, – ответила Пенни. – Мы можем одновременно думать о разном.

– У нас уже появились идеи, – добавил я. – Сейчас мы их тщательно взвешиваем, перед тем как вынести на общее обсуждение.

– У меня тоже есть очень хорошая идея, – поделился с нами Майло.

Мы с Пенни переглянулись.

– Да? – спросил я. – И что за идея?

– Вы, между прочим, родители. Я – всего лишь ребенок. И должен прислушиваться к вашему мнению, потому давайте сначала выслушаем ваши идеи.

– Никто не любит остряков, Майло, – строго, как и положено родителю, указал я. – Выкладывай.

Предложение у него возникло отличное. Мы решили реализовать его, не теряя времени на озвучивание и оценку наших, более сложных идей.

Глава 32

Пенни высадила меня около магазина-дискаунтера и колесила по округе, пока я покупал три плаща с капюшоном и ручные фонари с длинной ручкой. Если на «Эксплорере» и установили «маячок», мы вроде бы нигде и не останавливались.

Я ждал у магазина с покупками, внедорожник все не появлялся. К горлу подступила тошнота, нарастал страх. Наконец Пенни вернулась.

Из магазина мы поехали к церкви Святого Гаэтано, прихожанами которой являлись. Пенни свернула на дорожку, ведущую к черному ходу. Остановила внедорожник, я выскочил из кабины и торопливо выгрузил на мокрую мостовую оставшийся багаж.

Пенни уехала, я попытался открыть дверь, обнаружил, что она заперта. Обошел церковь. В длинном плаще с капюшоном выглядел монахом. Поднялся по ступеням и вошел через парадные двери.

Настоящие сумерки сменили ложные, но рабочий день закончился еще не у всех, так что до вечерней службы оставалось еще полчаса, и неф пустовал.

Справа от алтаря дверь вела в ризницу, где отец Том каждый день готовился к мессе. Другая дверь из ризницы выводила на дорожку, на которой я оставил наш багаж.

Все сумки и чемоданы я перенес в чулан у ризницы. В свое время, году в 1965-м, человек мог оставить вещи где угодно, а потом найти их нетронутыми в том же месте. В наши дни такое можно сказать только о церкви, да и то с натяжкой.

Вандалы все чаще посещают церкви, а вот воры – редко. Возможно, среднестатистический вор боится, что какой-нибудь человек, чьим мнением он дорожит, увидит его входящим в храм и придет к неправильному выводу, заключив, что он ступил на путь исправления.

Раньше, еще в машине, я написал записку большими печатными буквами и подписал ее, с тем чтобы положить на наш багаж: «ДОРОГОЙ ОТЕЦ ТОМ! Я ВСКОРЕ ВЕРНУСЬ ЗА ВСЕМ ЭТИМ. ТОГДА И ОБЪЯСНЮ!»

Я надеялся забрать чемоданы и сумки до того, как их обнаружат, чтобы обойтись без объяснений. Не знал, включает ли Ваксс в список потенциальных покойников всех, кому я о нем расскажу, вот и боялся, что над отцом Томом нависнет опасность.

Среди прочего в чулане лежали несколько рулонов бумажных полотенец. Я взял один, вышел из чулана, попятился к двери, на ходу вытирая воду, которая накапала на пол с моего плаща. Иначе кто-нибудь зашел бы в чулан за бумажными полотенцами, чтобы проделать то же самое. Покинув церковь, я бросил полотенца, использованные и нет, в ближайшую урну.

Сумерки тонули в дожде, им на смену выплывала ночь. Я направился к северо-восточному углу участка, на котором высилась церковь, где пересекались две улицы.

Подождал с минуту, оглядывая приближающиеся автомобили, пока не заметил «Эксплорер». В густом сумраке и дожде не мог разглядеть водителя.

Моргая от света фар, я внезапно понял, что внедорожник замедлит скорость, но не остановится. И когда он будет проезжать мимо, я увижу, что за рулем сидит монстр-из-«Мазерати».

Когда же «Эксплорер» остановился у тротуара, через ветровое стекло на меня смотрела Пенни, и я облегченно выдохнул.

* * *

В одних местах ночь темнее, чем в других.

В нынешнем экономическом хаосе, который вызвали политики и снова настаивают, что могут все поправить, подвергая нас все большим страданиям, очень многие малые предприятия приказали долго жить. Ранее процветающие торговые центры, которые не знали отбоя от желающих арендовать у них площади, теперь пустовали.

В «Беддлингтон-Променад» всегда хватало и продавцов, и покупателей. Когда же пузырь высоких цен на недвижимость лопнул, стоимость центра упала на сорок процентов. «Променад» начал терять арендаторов, прибыль все уменьшалась, владельцы больше не могли выплачивать проценты по кредиту и предпочли вернуть центр банку.

Поскольку располагался торговый центр в крайне удачном месте, специалист по организации розничных продаж предложил план спасения центра. Банк согласился финансировать этого нового владельца при условии, что получит долю прибыли.

Частично национализировав этот банк, как и многие другие, федеральное правительство настояло на том, чтобы проводить оценку будущих финансовых операций. «Беддлингтон-Променад» мог бы стать для банка золотой жилой, но у федеральных регулирующих органов имелся свой список инвестиций, в большей степени соответствующий интересам правящего класса.

«Беддлингтон-Променад» закрылся. Вандалы вышибли окна в большинстве из уже пустующих магазинов, и на месте стекол появились листы фанеры. Стены покрывали светящиеся граффити, напоминающие мне рисунки пещерных людей, и надписи на варварских языках.

Огромную стоянку ранее окаймляли ногоплодники, высокие, красивые деревья. С закрытием «Променада» никто не подумал о том, чтобы вырыть их (восемьдесят или сто) и продать. При отключенном поливе они засохли за одно лето.

Свернув с улицы, мы проследовали в самую темную часть ночи, и Пенни припарковалась под лишенными листвы ветвями.

Оставив «Эксплорер», с Лесси на поводке, мы прошагали два квартала до автобусной остановки.

Майло завидовал нашим черным плащам. Его ярко-желтый решительно ему не нравился.

– Я в нем выгляжу, как цыпленок.

Ранее я уже объяснил ему, что в детских размерах магазин предлагал только желтые плащи.

– Если на то пошло, ты выглядишь, словно утенок.

– Конечно же, от этого мое настроение сразу изменилось к лучшему.

– Готов спорить, если я зажму тебе нос, ты загогочешь.

– Гогочут гуси. Утки крякают.

– Давай поглядим.

Майло закрыл нос рукой.

– Мама, ты должна убедить папу сменить литературного агента.

Когда подъехал автобус, водитель не хотел впустить в салон Лесси. Но, получив стодолларовую купюру, стал более сговорчивым.

Пенни и Майло сидели бок о бок. Я – с другой стороны прохода, с мокрой собакой на коленях.

С окаймленным капюшоном личиком, Пенни выглядела точь-в-точь как Одри Хепберн в фильме про святого.

Вероятно, настроение как-то соотносилось с погодой, потому что пассажиры в большинстве своем сидели насупившись, лишь некоторые перешептывались между собой. Те, кто занимал место у окна, смотрели в ночь или в отражение своих глаз. Возникало ощущение, что направляется автобус в концентрационный лагерь.

Мы проехали четыре мили, вышли на нужной нам остановке, двинулись по перпендикулярной улице. Через два с половиной квартала свернули с тротуара на дорожку, которая привела нас к бунгало с просторным крыльцом и окошком из цветного стекла в двери. Мы позвонили заранее, так что нас ждали. Вивьен Норби открыла дверь до того, как я нажал на кнопку звонка.

В розовых кроссовках и розовом тренировочном костюме, с браслетом из розовых и синих бусин. Волосы она повязала розово-синим шарфом.

И только большой револьвер, который она держала в правой руке, розовым не был.

Глава 33

Револьвер принадлежал умершему мужу Вивьен, детективу отдела расследования убийств, но, приглашая нас в прихожую, она сказала, что умеет им пользоваться и без малейших колебаний пристрелила бы любого, кто следил бы за нами с дурными намерениями.

– За нами никто не следил, – заверил ее я. – Мы приняли необходимые меры.

Опустив руку с револьвером, нацелив его в пол, Вивьен смотрела на меня, словно мать – на сына-несмышленыша.

– Бог любит тебя, Кабби. Ты – милый человек и прекрасный писатель, но по милости природы ты – блаженная душа…

Поморщившись, я не согласился.

– Не блаженная. Веселая, по большей части веселая, но не блаженная.

– Блаженная душа, – настаивала Вивьен. – Ты – неисправимый оптимист…

– Это ты зря. – Я начал снимать плащ. – Оптимист – да, но неисправимый – уже перебор.

Ее взгляд говорил о том, что мне она готова простить все, как любящая мать – сынишке. Я даже подумал, что от избытка чувств она ущипнет меня за щеку.

– Ты – блаженная душа, неисправимый оптимист, и мы не хотим видеть тебя другим. Но раз уж ты такой, то не понимаешь, каким дьявольски умным может быть действительно злой человек. Поэтому будем предполагать, что за вами следили, пока время не докажет обратное.

– Я сказала тебе по телефону, что у нас неприятности. – Пенни хмурилась, глядя на Вивьен, которая закрывала дверь. – Но как ты узнала, что с нашими неприятностями тебе может понадобиться оружие?

– Интуиция жены копа, – ответила Вивьен. – В это утро ваш дом взрывается, огонь такой силы, что остается только пепел. В новостях сообщают, что вы во Флориде, собираете материал для книги, но я-то знаю, что вас там нет. Потом ты звонишь, стараясь не выказывать испуга, говоришь, что вам нужна помощь. Адские колокола, моя интуиция подсказала бы, что «смит-и-вессон» нужно держать наготове, даже если бы мой муж торговал цветами.

Лесси встряхнулась, брызги полетели во все стороны. Пенни вздохнула.

– Извини, мы напакостили в твоей прихожей.

– Господи, Пен, это всего лишь вода. Оставьте плащи на вешалке. Это полотенце лежит на полу, чтобы им вытерли собаку.

Пока я вытирал Лесси, Майло выбирался из ненавистного ему желтого дождевика.

– Как поживает радиоприемник для связи с инопланетянами? – спросила Вивьен.

Майло пожал плечами.

– Лучше, чем машина времени.

– Ты уже с кем-нибудь поговорил? Или, лучше сказать, с чем-нибудь?

– Нет, это совсем не устройство для межзвездной связи. Что-то другое.

– Другое?

– Да.

– Но мир этим не взорвешь, так?

– Нет. Я бы сразу перестал работать над такой конструкцией.

– Пойдемте на кухню, – предложила Вивьен. – Я вижу, вы не обедали, так что еда только пойдет вам на пользу.

– Мы не хотим доставлять вам лишние хлопоты, – попыталась отговориться Пенни.

– Я сварила суп, потушила свинину с картошкой, испекла яблочный пирог, и при этом никаких хлопот. Я всегда готовлю на четверых, а то, что сразу не съедаю, убираю в морозильную камеру.

Когда мы проходили через гостиную и столовую, я заметил, что Вивьен плотно задернула все шторы. На кухне выяснилось, что окна закрыты жалюзи. Вивьен показывала себя опытным конспиратором.

Стол она накрыла на четверых. Из стоящей на плите кастрюли с супом поднимался ароматный парок.

Вивьен положила револьвер на столик, поставила на пол миску с нарезанной кубиками отварной курятиной.

Лесси бросила на нее обожающий взгляд, а Вивьен спросила, что мы будем пить.

Заговорила вновь, открывая Майло бутылку рутбира:

– Этот критик не только полуграмотный псих, но еще и обидчивый сноб, так?

Пенни изумилась не меньше моего.

– Вив, мы же не говорили, что Ширман Ваксс – причина всех наших бед.

– Я могу сложить два и два, – ответила Вивьен. – А кроме того, вчера, задолго до того, как взорвали ваш дом, я вышла в Интернет и начала читать его рецензии.

– Почему? – полюбопытствовал я.

– Мне не понравился этот человек, потому что он обошелся с тобой злобно и несправедливо, а я стараюсь хорошо относиться к людям. Вот и попыталась дать ему шанс доказать, что он – не полный подонок. После того, как я прочитала двадцать рецензий, моя неприязнь к нему только усилилась. Я уже презирала его. Но потом я прочитала еще десять.

– Может, не стоило тебе заходить на сайт его газеты, Вив, – нахмурился я. – Не знаю, конечно, но… вдруг ему под силу проследить электронные адреса людей, которые заглядывают на его страничку, и в данный момент его особо интересуют те, кто проводит на этой страничке много времени.

– Господи! – воскликнула Пенни, взяв у Вивьен стакан молока. – Этим утром я провела в его архиве не один час, после того, как мы приехали в дом на полуострове.

– Так он найти нас не мог, – заверил я жену. – Твой электронный адрес мог привести к нашему дому, но не к компьютеру, с которого ты выходила в Сеть. – Я повернулся к Вивьен. – А какой у тебя ник?

– Я терпеть не могу людей, которые берут для Сети анонимные ники. Поэтому я и там Вив Норби.

– Возможно, этого достаточно. Если он знает, что ты сидишь с Майло, когда мы куда-либо уходим, или это выяснит, то сможет узнать твой адрес по телефонному справочнику.

– Держись подальше от сайта его газеты, – взмолилась Пенни.

– Я его не боюсь, – заявила Вивьен.

– А следовало бы, – посоветовал ей я.

– Он всего лишь наглец, выдающий себя за интеллектуала.

– Будем надеяться, что только выдает. Настоящие интеллектуалы потратили уже больше сотни лет на уничтожение цивилизации и достигли немалого прогресса.

За обедом Вивьен пожелала узнать всю историю: что Ваксс сделал с нами и какие у нас планы.

Поначалу мы исходили из принципа: чем меньше она знает, тем в большей будет безопасности, и не собирались упоминать Ваксса. Но раз уж интуиция жены копа подсказала ей, что уничтожение нашего дома – не случайность, и Ваксс как-то с этим связан, пришлось пересматривать исходное уравнение. Чем меньше она знает, тем большая ей грозит опасность, чем больше будет знать – тем большую проявит осторожность.

Добравшись до жестоких убийств близких Джона Клитрау и Томаса Лэндалфа, я замялся, подыскивая эвфемизмы и метафоры, чтобы рассказать все Вивьен, не напугав Майло.

Заметив мою заминку, Майло повернулся ко мне.

– Иногда ты забываешь, что я – ребенок, но также и не ребенок. Меня интересуют психологические отклонения, хотя и не в той степени, как многое другое. Я знаю, вокруг полно социопатов, и я знаю, что́ они иной раз вытворяют, скажем, отрубают людям головы или заталкивают в рот отрезанные гениталии.

Пенни, Вивьен и я уставились на Майло, наши вилки застыли в воздухе между тарелкой и ртом. Даже Лесси (наша хозяйка поставила ей стул, на котором она сидела, чуть в стороне от стола) смотрела на своего юного хозяина с написанным на морде замешательством.

Я посмотрел на Пенни, та пожала плечами, и мне не оставалось ничего другого, как ответить нашему сыну: «Я тебя понял, Майло», – и продолжить рассказ, ничего не опуская.

Судя по аппетиту, который демонстрировал Майло за обедом, а в конце он умял еще и полпирога, чудовищные преступления Ваксса потрясли его куда меньше, чем меня.

Разумеется, я тревожился больше Майло и потому, что у моего прошлого коготки отросли куда как более острые, и даже после долгих лет умиротворенности и счастья память могла больно ранить.

Глава 34

Вивьен обычно пользовалась «Мустангом», но и «Меркьюри Маунтинер» покойного мужа содержала в рабочем состоянии и выезжала на нем достаточно часто, чтобы масло не загустевало, а покрышки сохраняли упругость.

Мне представлялось, что она, дочь копа и жена копа, будет уговаривать нас обратиться в полицию, несмотря на отсутствие доказательств, но ничего такого Вивьен не предложила.

– Все это очень странно, – сказала она уже в гараже, отдавая нам ключи от внедорожника. – Вы это чувствуете, не так ли?

– Будь уверена, – ответил я. – От начала и до конца. О чем именно ты говоришь?

– Этот тип умен, принимает все необходимые меры, чтобы не оставлять доказательств своей вины… но при этом невероятно рискует и действует так, будто он – неприкасаемый и к нему не подступиться.

– Возможно, это всего лишь уверенность самовлюбленного психопата, – предположила Пенни.

Вивьен покачала головой.

– Я чую что-то другое. И с такой вонью я уже сталкивалась, только не могу вспомнить, где и когда. Наверное, вы поступите правильно, обратившись в полицию, лишь собрав кучу улик высотой с Майло. А то и выше.

– Почему ты так говоришь? – спросил я.

– Не знаю. Шестое чувство. Я над этим подумаю.

– Кабби считает, что Ваксс хочет, чтобы мы обратились в полицию, – вставила Пенни.

– Давайте все над этим подумаем. – Вивьен протянула мне большой револьвер. – Я дам вам и коробку с патронами.

– Оставь у себя, – я покачал головой. – Он может тебе понадобиться.

– У меня есть помповик двенадцатого калибра. Он остановит любого книжного критика, когда-либо появлявшегося на свет.

У меня чуть не вырвалось, что книжный критик – далеко не самое страшное, но я не упоминал о жуткой роже, которая глянула на меня из окна «Мазерати». И уже начал думать, что тот людоед – плод моего воображения.

– Вив, мы знаем, где взять оружие, – поддержала меня Пенни. – В любом количестве. Все у нас будет хорошо.

– Как я понимаю, вы говорите о Гримбальде и Клотильде. Будьте осторожны, когда поедете к ним. Ваксс, возможно, этого ждет.

Вивьен захотела обнять нас всех, и каждый из нас хотел обнять Вивьен, шуршание плащей эхом отдавалось от крыши, создавая ощущение, будто колония летучих мышей проснулась и отправилась в ночной полет.

Вивьен даже подняла Лесси, словно мальтийскую болонку, и, как младенца, прижала к внушительной груди.

– Вы… вы мне как семья, которой у меня никогда не было. Если с кем-то из вас что-нибудь случится, я до конца жизни больше не смогу носить розовое.

Само собой, после такого заявления мы пошли на второй круг объятий, уже более длительных. Вивьен по-прежнему держала Лесси на руках, и собака лизала наши подбородки, когда мы обнимались, зажимая ее между нами. Но в конце концов мы загрузились в «Меркьюри Маунтинер».

Нажав кнопку, включающую электрический привод гаражных ворот, Вивьен вернулась к водительскому окошку внедорожника. В глазах стояли слезы.

– Помните, если вы смените одноразовый мобильник, сразу же сообщите мне номер.

– Сообщу, – пообещал я. – Первым делом.

Утром она собиралась купить одноразовый мобильник и себе, потом позвонить и продиктовать нам номер. Мы принимали меры предосторожности, обычные для революционной ячейки.

Мы полюбили Вивьен с того самого дня, как познакомились с ней, но Пенни, Майло и я очень уж растрогались при расставании.

Задним ходом я выехал из гаража, потом тут же вернулся, опустил стекло.

– Мы хотели бы забрать Лесси.

Вивьен посмотрела на собаку, которую по-прежнему держала на руках.

– Ох, извините, – и, воспользовавшись необходимостью посадить Лесси на заднее сиденье к Майло, добавила: – Может, какое-то время тебе не надо быть таким блаженным, Кабби. И побудь просто оптимистом. Ожидай худшего и готовься к тому, чтобы встретить его во всеоружии.

Я кивнул, поднял стекло, вновь включил заднюю передачу, нажал на педаль газа.

Оставаясь в гараже, Вивьен махала нам рукой, пока мы не скрылись из виду.

Глава 35

Когда мы вернулись в церковь Святого Гаэтано, вечерняя служба уже с час как закончилась.

Я тревожился, что даже так рано, в половине восьмого, церковь могли запереть на ночь. Счастливые дни, когда храмы оставляли открытыми круглые сутки, не боясь появления вандалов, канули в Лету вместе с расклешенными синими джинсами, рубашками тай-дай[18] и психоделическими шляпами.

Я высадил Пенни у центрального входа. Дождь внезапно усилился, когда она поднималась по ступенькам. Дернула дверь. Открыто.

Пенни вошла в церковь, а я подъехал к двери черного хода. Двигатель выключать не стал. Вышел из автомобиля, поднял заднюю дверцу.

Дверь ризницы открылась. Пенни подперла ее чемоданом.

Я вошел.

– Кто-то есть в кладовой под хорами, – предупредила она. – Дверь туда открыта. Наверное, отец Том.

Моя записка лежала на прежнем месте. На пару с Пенни мы быстренько перетащили наши пожитки из чулана в багажное отделение «Маунтинера».

Я совершенно не возражал против того, чтобы избежать встречи с отцом Томом. Не хотел подвергать его опасности, но также не хотел полчаса рассказывать о том аде, с которым иной раз приходится сталкиваться на земле. И какую бы историю я ему ни поведал, обязательно пришлось бы кое-что опустить, а то и по большей части лгать. А лгать священнику совершенно не хотелось, тем более что, по моим расчетам, мне уже полагались 704 года в чистилище.

Когда все сумки и чемоданы перекочевали в багажное отделение, я решил не испытывать удачу, вытирая с пола накапавшую с плащей воду, как поступил в прошлый раз. Закрыл дверь, и мы уехали.

Направлялись мы в Бум-Мир, так назывался участок земли, принадлежащий Гримбальду и Клотильде, и от церкви путь наш лежал мимо «Беддлингтон-Променад», темного и заброшенного торгового центра, на автомобильной стоянке которого мы бросили наш «Эксплорер».

Проезжая мимо, мы без труда разглядели наш внедорожник, стоявший под ветвями засохших деревьев. Его освещали фары черного «Кадиллака Эскалада».

– Разве ты не говорил мне, что Ваксс ездит на черном…

– Да, – ответил я.

– Не привлекай внимания. Не сбавляй скорость.

– Я не сбавляю.

– Не ускоряйся.

– Я не ускоряюсь.

– Ни во что не врежься.

– Как насчет красной «Хонды»?

– Какой красной «Хонды»?

– Которая едет по соседней полосе.

– А что с ней?

– Могу я в нее врезаться?

– Не своди меня с ума, Кабби.

– Не быть блаженной душой труднее, чем я думал.

– Ты считаешь, что он нас увидел? – обеспокоилась Пенни.

– Никогда. Он не знает, на чем мы едем. Плюс дождь. И много машин. Мы – одна из рыб в косяке.

Зазвонил мой мобильник – не одноразовый.

Думая о Джоне Клитрау, ведя внедорожник одной рукой, рискуя инициировать автомобильную аварию, по количеству столкнувшихся автомобилей достойную упоминания в Книге Гиннесса, я достал мобильник из кармана и ответил на звонок.

– Писака, – голос Ширмана Ваксса.

– Обидчивый сноб, – услышал я собственный голос.

– Кто это? – в некотором недоумении переспросил он.

– А как, по-твоему, погавка?

– Считаешь себя умным и красивым?

– Если на то пошло, у меня уродливые стопы.

– Я уже нашел твой внедорожник. Скоро найду тебя.

– Давай завтра встретимся за ленчем.

– И я вырежу бьющееся сердце твоего сына.

На это у меня не нашлось хлесткой ремарки.

– Я скормлю его сердце, еще капающее кровью, твоей жене.

– С синтаксисом у тебя нелады, – промямлил я.

– А потом у тебя на глазах вырежу ее сердце.

Вновь я не нашелся с ответом.

– И скормлю его тебе.

Он оборвал связь.

Я вернул мобильник в карман. Ехал осторожно, радуясь тому, что могу крепко сжимать руль обеими руками. Иначе они бы тряслись. Какое-то время спустя искоса посмотрел на Пенни.

Насколько я мог сказать, никогда раньше белки ее глаз не казались такими большими. Они окружали синие радужки со всех сторон.

– Обидчивый сноб? Это был он?

– По голосу – похоже.

– Он нас видел. Знает, что мы проезжали мимо.

– Нет. Это чистая случайность.

– Тогда почему он позвонил?

– Обычные угрозы от психопата-убийцы.

– Обычные?

– Ты понимаешь… что… что он с нами сделает.

– И что он с нами сделает? – после паузы спросила Пенни.

Я закатил глаза, чтобы напомнить о Майло на заднем сиденьи.

– Дамбо, Десперо, Пистакио.

– Подумаешь, – отозвался из-за моей спины Майло.

– Хорошо, хорошо. Он говорит, что вырежет твое сердце и скормит твоей матери. Вы рады, что узнали об этом? Так?

– Не волнуйся, Майло. – Пенни повернулась к мальчику. – Я его есть не стану ни при каких обстоятельствах.

– Этот тип больной на всю голову.

Лесси, соглашаясь, зарычала.

Несколько кварталов мы проехали молча.

На некоторых перекрестках вода переполняла сливные канавы и заливала асфальт. Машины, идущие впереди, словно отращивали белые крылья, собираясь взлететь к облакам.

– Не все можно воспринимать как шутку, Кабби, – наконец подала голос Пенни.

– Я знаю.

– Мы попали в серьезную передрягу.

– Знаю.

– Но должна отметить…

– Что? – спросил я, когда пауза слишком уж затянулась.

Она рассмеялась.

– Обидчивый сноб.

– А что? Он вновь обозвал меня писакой.

– Он не только психопат-убийца, но еще и грубиян.

– Вот именно, – согласился я. – Я бы хотел встретиться с его матерью.

– И что ты сказал бы его матери?

– Я бы строго ее отчитал за плохое воспитание сына.

– Наш Майло никогда не грубит, – заявила Пенни.

– Потому что он должным образом воспитан.

– И только один его эксперимент закончился взрывом, – продолжила Пенни.

– Это дала о себе знать наследственность. У него же гены Бумов.

– Вот так-то лучше, – прокомментировал Майло.

– Что лучше? – спросил я.

– Вы сейчас… такие, как надо.

– И какие же?

– Не молчите в испуге. Мне это нравится.

Мне это тоже нравилось, и когда я улыбнулся Пенни, она улыбнулась в ответ.

Наверное, мы бы не улыбались, если бы знали, что одного из нас застрелят и жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 36

В восточной части округа Орандж много каньонов. Койотов, рысей, кугуаров и оленей в них больше, чем людей. Изрезавшие предгорья Санта-Аны, эти каньоны (некоторые – те же овраги, другие пошире) заросли деревьями и кустарником, являя собой прибежище для людей, которым не нравится жизнь в городах и пригородах, а также различных эксцентриков.

Покрытие узкой дороги, петляющей по склону, крошилось, словно построили ее на закате гибнущей цивилизации. Кроны гигантских калифорнийских дубов нависали над головой, стволы и ветви чернели в свете фар нашего внедорожника.

Дома отстояли далеко друг от друга даже на начальном, самом близком к цивилизации участке дороги. И расстояние между ними все увеличивалось по мере того, как мы все глубже забирались в каньон. Его название я по причинам, которые скоро станут очевидными, не назову.

С удалением от цивилизованного мира менялось восприятие. Склоны, казалось, становились круче, скалы так и грозили обрушиться на нас. И лес подступал к самой обочине, листва агрессивно шумела, будто мы миновали невидимую мембрану, оставив позади мирную природу и попав в некое место, где что-то злобное жило в кромешной тьме и теперь вот наблюдало за нами, дожидаясь удобного момента, чтобы сожрать нас.

Когда я видел среди деревьев освещенные окна, они уже не звали к себе, приглашая в гости уставших путников. Наоборот, отталкивали, советовали держаться подальше, словно в лесу стояли не дома, а скотобойни, храмы пыток, и яростно пылали печи, где плавили металл, чтобы отлить статуи чужих богов.

Двухполосное асфальтированное шоссе уходило дальше, но мы свернули на более узкую дорогу с щебеночным покрытием, которая, проплутав по лесу несколько миль, вновь выводила на асфальт. Дорогу эту, которая забиралась вверх по склону, использовали главным образом сотрудники департамента охраны лесов.

Мокрые сорняки хлестали по бортам «Маунтинера», и какое-то субтропическое растение с бледными листьями, большими, как руки, ощупало своими многочисленными ладонями боковое стекло со стороны пассажирского сиденья.

Проехав некоторое расстояние, по причинам, которые скоро станут очевидными, уточнять не буду, мы поравнялись с придорожной площадкой, где я и припарковался. Когда выключил двигатель и освещение, темнота стала кромешной, словно мы находились в доме без единого окна. Только барабанящий дождь доказывал, что мы по-прежнему под открытым небом.

Дом Бумов стоял фасадом к асфальтовому шоссе, с которого мы свернули. Но мы не собирались входить в него через парадную дверь.

– Нас съедят живьем, если мы попытаемся выйти из машины, – предрек Майло.

– Ни один кугуар не нападет на группу людей, – заверила его Пенни. – Они выслеживают дичь, которая размерами меньше их, и одиночек.

– Лесси и я – меньше, – напомнил Майло, и собака заскулила.

– Но вы не в одиночестве, – возразил я.

Майло не любил дикую природу. Он предпочитал цивилизацию со всеми ее благами, несмотря на свойственные ей выбросы углекислого газа.

Подняв капюшоны, вооруженные двумя фонариками, мы вышли в дождь, и я запер «Маунтинер».

Покинув щебеночную дорогу, мы углубились в лес, прокладывая путь по мокрой траве среди деревьев. Добрались до торчащих из травы скал. Около них, в зарослях папоротника, лежали несколько камней уникальной формы, каждый из которых весил 4,4 фунта. Но только один из них служил ключом.

Я принес камень к скалам и в свете фонаря положил на то самое место, которое указала Пенни. Мы отступили на шаг-другой, потому что каменная дверь не шевельнулась бы, если положенный на нее вес отличался бы от требуемого. Через несколько мгновений горизонтальный участок торчащей из травы скалы поднялся, поворачиваясь на невидимых шарнирах, отбросил камень-ключ и встал на попа, открыв потайной люк.

Хотя скалы казались естественными, создали их люди. Тридцатью восемью годами раньше Гримбальд, его загадочный отец, его уникальная мать, его необычный брат Ленни, его отличающийся от других брат Лэнни, его вызывающий интерес брат Лонни, его незаурядная сестра Лола и его очень странный дядя Бэшир присоединились к Клотильде и семи членам ее выдающейся семьи, чтобы построить дом, который мог послужить и убежищем в случае конца света. Такой вот свадебный подарок решили они преподнести Гримбальду и Клотильде.

Вы можете подумать об этом проекте как об амбаре для молодоженов, какие строят амиши[19], да только никто из этих людей к амишам не принадлежал, амбар они строить не собирались, использовали все достижения научно-технического прогресса, иной раз позволяли себе крепкое словцо, и большая часть строительных работ проводилась в секрете без разрешения департамента строительства. Все управлялось рычажно-шестеренчатыми механизмами, и система получилась такой сложной, что я предпочел бы умереть при Армагеддоне, но не стал бы набираться знаний, необходимых для того, чтобы поддерживать ее в рабочем состоянии и иной раз приводить в действие.

Уходящая вниз лестница вела к стандартной стальной двери. Она практически не отличалась от тех двух, которые охраняли доступ в комнату безопасности дома Марти и Селины на полуострове Бальбоа. Замочной скважины, само собой, не было: рычаги, управляющие запорным механизмом, находились под дренажной решеткой, вделанной в пол.

Прутья решетки образовывали множество квадратных отверстий со стороной в полдюйма, и лишь по углам располагались по три отверстия побольше. Если ты знал, в какие из этих отверстий нужно сунуть пальцы, то смог бы поднять решетку и получить доступ к рычагам, открывающим дверь.

Если бы сунул пальцы не в те отверстия, то не только не смог бы поднять решетку, но и остался без пальцев: решетка бы их отрезала.

К тому времени, когда наши отношения с Пенни перешли в стадию, предшествующую свадьбе, я уже познакомился с ее родственниками и чуть ли не на полном серьезе задавался вопросом, а не носит ли она разработанную ими специальную одежду, охраняющую от сексуальных хищников и позволяющую отсечь по запястья руки при попытке сунуться без приглашения в неположенное место.

Чтобы не навести на наш след Ширмана Ваксса, мы не позвонили заранее, поэтому Гримбальд и Клотильда не знали о нашем приезде. При таком раскладе, даже если бы мы сняли дренажную решетку, не потеряв ни единого пальца, и с помощью скрытых под ней рычагов открыли бы стальную, взрывоустойчивую дверь, за порогом нас могли подстерегать новые опасности. Вокруг своего бункера-убежища Бумы возвели глубоко эшелонированную оборону, так что в коридоре, который начинался за дверью, хватало смертоносных ловушек.

Рядом с дверью из стены торчала труба с крышкой-колпачком, которая крепилась к туго натянутой, проходящей по трубе цепочке. Труба (и цепочка) уходила к главной комнате бункера. Там цепочка соединялась с бронзовым молоточком, который, если дергали за цепочку, бил по бронзовому колоколу, издавая ясный, чистый звук.

Несколько раз дернув за цепочку, Пенни прозвонила свой личный код. Выждала десять минут, прозвонила вновь.

Я услышал эхо, едва донесшееся по трубе из далекой комнаты в мире Бумов.

Полминуты спустя внутри стального барьера начали поворачиваться механически управляемые шестерни, выводя засовы из дверной коробки. Дверь открылась.

Пенни первой уверенно вошла в Коридор тысячи смертей.

Глава 37

Именно так Гримбальд и Клотильда называли его – Коридор тысячи смертей, но, конечно, преувеличивали. В стенах этого коридора, длиной в четырнадцать футов, высотой в семь, чернели отверстия, расположенные хаотически и на разной высоте. В каждом находился подпружиненный стальной стержень, с одним тупым концом и вторым – острым, как заточенный карандаш. Всего сто восемьдесят смертоносных снарядов – не тысяча.

Управляемые механикой, а не электричеством, эти дротики могли вылетать по одному и десятками. Благодаря мощной пружине и острию они без труда пробили бы кевларовую броню незваного гостя.

Электрические лампочки освещали коридор. Если бы нарушилась централизованная подача электричества, в дело вступили бы аккумуляторы. Они подзаряжались Гримбальдом и Клотильдой, которые крутили педали велосипедного тренажера, приспособленного под электрогенератор.

Некоторые люди воспринимают искусство выживания как хобби, другие – как благоразумную философию. Для моих родственников со стороны жены это была религия.

Дальний конец Коридора тысячи смертей перегораживала еще одна стальная дверь, отличающаяся от первой окошком из пуленепробиваемого стекла. Через него на нас смотрело улыбающееся лицо Гримбальда.

Открыв дверь, он заполнил дверной проем от боковины до боковины, от порога до притолоки. Ростом в шесть футов и шесть дюймов, весом в двести пятьдесят фунтов, с грудью колесом, с большущей головой, на которую не так-то легко найти шляпу, и с живым, подвижным лицом, Гримбальд напоминал многих мифологических героев, и Пола Буньяна[20], и Санта-Клауса, и Зевса, и Марса, и Одина…

– Дети! – пробасил он. – Какой приятный сюрприз. Добро пожаловать в наш бункер.

Как обычно, его наряд состоял из яркой гавайской рубашки, брюк цвета хаки и кроссовок. На рубашку пошли акры материи с силуэтами множества пальм на фоне заходящего солнца, а в любой из кроссовок младенец Моисей мог бы плыть по реке, чувствуя себя в большей безопасности, чем в корзине из тростника.

По словам Майло, он боялся, что дедушка Гримбальд как-нибудь наступит на него и еще долго этого не заметит. Разве что вечером, снимая обувь, увидит, что к подошве прилип раздавленный ребенок.

Имя Гримбальд – сочетание древнегерманского слова, означающего «яростный», и древнеанглийского, означающего «смелый». Я никогда не видел тестя в ярости, хотя не мог отказать ему в смелости. И не сомневался, напади кто-нибудь на него, он пришел бы в такую ярость, что скрутил бы нападавшему голову, а потом оторвал бы ее от шеи.

Несмотря на грозную внешность и эксцентричность (а может, именно благодаря им), взрослые находили Гримбальда харизматичным, а дети – неотразимым. Майло обожал своего деда. В развевающемся желтом плаще подбежал к гиганту, позволил тому поднять его и устроился на сгибе массивной руки Гримбальда, действительно напоминая желтого цыпленка.

Поцеловавшись с внуком, Гримбальд спросил:

– У тебя опять что-нибудь взорвалось?

– Нет, деда. Я ничего не взрывал.

– Это плохо. Но не теряй надежды. Многое в мире просто просится, чтобы его взорвали, так что это всего лишь вопрос времени.

Пенни поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать отца, который наклонился, как Кинг-Конг к Фей Рей. Потом чуть распрямился и поцеловал меня в лоб, после того как я скинул с головы капюшон.

Лесси прыгала, прыгала и прыгала, требуя внимания Гримбальда, пока он в воздухе не поймал собаку за загривок, поцеловал в холодный нос и отдал Майло, с легкостью держа на руке обоих.

Мы последовали за ним, оставив позади дверь с окошком, и очутились в первой из подземных комнат, мастерской, размером двадцать на тридцать футов, где он ремонтировал механические системы бункера.

Счет инструментам шел на сотни, все отличало самое высокое качество, ни у одного не было электропривода, потому что после крушения цивилизации он и Клотильда не собирались загонять себя до смерти на велотренажере, чтобы привести в действие электродрель или циркулярную пилу.

Пересекая мастерскую, мы с Пенни сняли плащи и повесили на крючки, тогда как Майло остался в желтом дождевике.

Пока что в бункере горели электрические лампочки, но после конца света Бумы намеревались перейти на свечи. Они запасли тысячи свечей.

За мастерской находился большой склад с консервами и упаковками высушенных сублимацией продуктов, а также с бочками семян на случай, если после Армагеддона земля снова станет пригодной для ведения сельского хозяйства.

В спальне с традиционной обстановкой стены украшали большие, размером с постер, фотографии гигантских сооружений, «схваченных» в момент обрушения, яркие свидетельства катастроф, организованных за плату Гримом и Кло. Отсутствие окон добавляло этому уютному помещению толику клаустрофобии.

Они не жили в бункере двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. На поверхности высилась комфортабельная гасиенда, в которой они и проводили большую часть времени, если не улетали в далекие края со своей командой взрывников, чтобы превратить что-то большое в груду обломков. «У нас взрыв» – так они говорили. К примеру: «У нас взрыв в Далласе в следующий четверг».

Дом на земле они приобрели на вымышленное имя. Жили в нем под другим вымышленным именем. Настоящие адепты выживания смогли укрыться от всевидящего ока властей, превратиться в призраков, прежде чем окончательно уйти под землю.

Официально они проживали в небольшой квартире-офисе в Анахайме, где секретарша, внешне напоминающая актрису Джуди Денч, принимала и проверяла заказы, чтобы убедиться, что люди, которые хотели что-то взорвать, располагают необходимыми полномочиями для подписания соответствующего контракта.

Здесь, в каньоне, Грим и Кло никогда не разговаривали со своими соседями, что, впрочем, могло и не вызывать удивления, поскольку ближе всех к ним жила супружеская пара, совершенно не жаждавшая общения. После того, как эту парочку дважды против воли усаживали в летающую тарелку и увозили к далекой звезде, они прятались в каньоне от злобных инопланетян.

Хотя жили Гримбальд и Клотильда главным образом на земле, каждый месяц на два или три дня они обязательно спускались в бункер («запирались», так они это называли), готовились к концу света.

Помимо регулярного «запирания», они всегда находили поводы для экстренного (пугающее заявление безумного лидера Ирана, пугающее заявление невежественного лидера Соединенных Штатов, на текущий момент – взрыв нашего дома), я подозревал, что они предпочитают бункер залитому солнцем миру, но стесняются в этом признаться.

В самой большой комнате, гостиной, совмещенной с кухней, стояли кресла, диван, торшеры с абажурами из цветного стекла, массивный обеденный стол. Стены украшали рисунки юной Пенни (в школу она не ходила, получила домашнее образование).

Бункер располагал эффективной системой вентиляции, позволяющей разделять дым, идущий из одного источника, на семь потоков. Отводные трубы находились в разных частях леса, чтобы банды посткатастрофных варваров, или дегенераты-зомби, или чудовища, которые будут бродить по руинам мира, не смогли бы определить, откуда доносится такой вкусный запах.

Вот почему Клотильда могла пользоваться дровяной печью, на которой и готовила, когда мы прибыли в дом. В гостиной-кухне стоял густой аромат жареной картошки, лука и тушеной свинины.

– Милашка! – позвал ее Грим. – Мне не пришлось никого убивать. В звонок и на самом деле позвонили наши детки.

Клотильда Бум (урожденная Нэнси, с девичьей фамилией Фарнэм) навевала мысли об амазонках: рост шесть футов три дюйма, широкие плечи, большая грудь, сильные руки, прямой, как стальная труба, позвоночник. Густые черные волосы, без единого седого, свободно падали на плечи (обычно она заплетала их в косы и укладывала на затылке), обрамляя на удивление (такие решительные черты могли бы украсить носовую часть корабля викингов) красивое лицо.

Шнурованные сапоги достигали колен, их верхнюю часть закрывал подол юбки из грубой серой материи. Мужскую рубашку из джинсы́ она заправила под пояс с пряжкой в виде оскаленной морды змея. На шее блестел серебряный медальон, в нем она хранила клок волос из гривы лошади, насмерть затоптавшей мужчину, который попытался (но своего не добился) изнасиловать Клотильду, когда она была четырнадцатилетней девушкой-подростком.

Клотильда повернулась к нам. Ее лицо блестело от пота и светилось счастьем.

– Я поняла, что вы можете приехать сегодня, когда увидела странный рисунок прожилков на одном из листьев базилика, которые клала в суп.

Я знал Клотильду уже десять лет, но по-прежнему не мог понять, то ли она на полном серьезе верит в свои пророческие способности, то ли говорит все это в шутку. Даже Пенни, которая прожила с матерью гораздо дольше, не может остановиться на одном из вариантов. Вот и выходит, что Кло ведет какую-то озорную игру, испытывая нашу доверчивость, терпение и приверженность к здравомыслию.

Корни имени Клотильда – в древнегерманском слове, которое означает «прославившаяся в битве».

Кло обхватила Пенни, оторвала от пола, поцеловала два, три, четыре раза.

– Тыквочка, ты такая худенькая, ты не ешь, ты просто увянешь.

– Я ем хорошо и много, – заверила ее Пенни, дожидаясь, пока ее поставят на землю.

– Ты перестала есть мясо! – заявила Клотильда. – Девочка, ты стала щипать травку, как козочка!

– Нет, мама. Я бы никогда этого не сделала.

– Вегетарианство убивает, – предупредила Кло. – Жизненно необходимые органы сжимаются, мозг тупеет. Посмотри в зеркало на свои зубы. Центральные резцы, боковые резцы, клыки… все предназначено для того, чтобы пережевывать мясо. Вегетарианство – это неестественно, неправильно, мерзко.

– Я ем много мяса, – успокаивала ее Пенни. – Я ем мясо при каждой возможности. Я жить не могу без мяса.

– Часто есть мясо недостаточно, если ты ешь его маленькими порциями. – Кло наконец-то поставила мою жену на ноги.

Иногда мне просто не верилось, что у Гримбальда и Клотильды могла появиться такая миниатюрная, изящная и застенчивая дочь. Две из трех свидетельствующих об этом улик (черные волосы, унаследованные от Клотильды, и синие глаза того же оттенка, что у Гримбальда) не убеждали. Спасала третья, неопровержимая: при всей своей миниатюрности твердостью характера и непреклонностью она не отличалась от Бумов.

Клотильда подошла ко мне, как валькирия, спустившаяся с небес к умирающему воину, чтобы забрать его душу, и я чуточку испугался, что сейчас она поднимет меня и усадит на сгиб руки.

Она поцеловала меня в щеку.

– От одного твоего вида у меня поднимается настроение, Гильдебранд.

– Со мной та же история, Нэнси.

– Ах да, да, я забыла… ты предпочитаешь Кабби.

– Раз уж это мое имя. Прекрасно выглядите, Клотильда.

– Каждый вечер, перед тем как лечь спать, я кладу под подушку маленький шелковый мешочек с листьями чабреца. И ты выглядишь таким подтянутым.

– В прошлом месяце я съел лучшую часть коровы, – ответил я, чтобы доставить ей удовольствие и избежать лекции.

– У коровы нет худшей части. Все они одинаково вкусны.

Отвернувшись от меня, она шагнула к Майло, сидящему на руке деда, двумя руками обхватила голову мальчика. Говоря с ним на кельтском между поцелуями, чмокнула в лоб, глаза, нос, щеки, уголки рта и подбородок. Я верю, что таким образом она благословляла внука.

Потом выхватила Лесси из объятий мальчика. Держа собаку в вытянутых руках, радостно смеясь, закружилась на месте, в развевающейся юбке.

Если бы я сделал что-то подобное, Лесси заскулила бы от страха или, оскалив зубы, зарычала, требуя, чтобы я прекратил это безобразие. В руках Клотильды она блаженно улыбалась, а хвост мотался из стороны в сторону.

Когда собаку поставили на пол, ее шатнуло, но Клотильда на головокружение не пожаловалась, тут же вернулась к дровяной плите, прежде чем у нее что-то могло подгореть.

– Вы остаетесь на обед, – объявил Гримбальд.

– Они уже пообедали, – откликнулась Кло, прежде чем кто-то из нас успел ответить. – Я видела это в листке базилика.

– Тогда вы расскажете нам о взрыве вашего дома, пока мы будем обедать, – нашел выход из положения Гримбальд. – Какой использовался метод, как выглядел дом, когда рушился, как разлетелись обломки.

– Они приехали за оружием, – добавила Клотильда.

– Вы и это увидели в листке базилика? – спросил я.

Пенни указала на каменный пол.

– Думаю, она скажет тебе, что об этом ей поведали капли дождя, упавшие с плаща Майло.

– Совершенно верно, дорогая, – Клотильда подняла деревянную лопатку, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. – Значит… ты наконец-то признаешь, что у меня есть пусть маленький, но дар провидицы.

– Что у тебя есть, мама, так это театральный дар. Тебе нравится быть загадочной и заботливой.

– Моя дочь – скептик. Но я тоже люблю тебя, дорогая.

Наконец-то опустив Майло на пол, Гримбальд встал на колено и, помогая ему снять желтый дождевик, спросил:

– За оружием? Но я думал, Каб, что ты против оружия.

– Я не против того, чтобы оно было у других, Грим. Что же касается меня… я испытывал к нему отвращение.

– А теперь?

– Я это отвращение преодолеваю.

Глава 38

Из гостиной бункера путь в арсенал лежал через прежнюю спальню Пенни. За пятнадцать лет, прошедшие со дня ее отъезда из дома, спальня ни на йоту не изменилась, осталась точно такой же, как в детстве Пенни, проведенном ею с родителями под землей в те дни, когда они спускались в бункер.

Отчасти из сентиментальных мотивов, они не расширили арсенал за счет спальни дочери. Они также надеялись, что мы с Пенни различим признаки надвигающегося Армагеддона и присоединимся к ним в этой цитадели выживания до того, как политикан, или безумный мулла, или рехнувшийся диктатор, или группа обозленных утопистов, или просто повседневная деятельность федеральной бюрократии уничтожит цивилизацию.

Я не исключаю возможности того, что придет день, когда мы спустимся с ними под землю. Но прежде чем поселиться в бункере, я настою на том, чтобы из комнаты Пенни убрали постер обнаженного по пояс Джона Бон Джови: не хочу, чтобы он напоминал ей, что она получила гораздо меньше, чем сулили ей девичьи грезы.

Арсенал находился рядом с еще одной большой комнатой их подземного комплекса. В нем собрано самое разное оружие, не говоря уже о боеприпасах. Защитникам Аламо хватило бы их на пять лет.

Разумеется, в прошлом, когда Пенни была Брунхильдой, она росла в окружении оружия. И хотя считалась с моим мнением и дома оружия не держала, дважды в год ездила с родителями в тир, чтобы не терять навыков меткой стрельбы.

Я бы предпочел остаться на кухне с Клотильдой и Майло. Но ради защиты моей семьи, если я, действительно, хотел перебороть отвращение к оружию, мне не оставалось ничего другого, как взглянуть на него, а вскорости, похоже, даже и коснуться.

Пенни и ее отец углубились в сугубо техническую дискуссию об оружии, которое подошло бы нам больше всего. Я пытался внимательно слушать их и набираться ума, но очень скоро вообще перестал что-либо понимать. Совсем как кельтские слова, которыми Клотильда благословляла нашего сына. И вскоре им удалось сделать то, чего я и представить себе не мог: оружие стало для меня менее пугающим, зато ужасно скучным.

Я вышел из арсенала в последнюю и самую большую комнату бункера. Здесь находилось доказательство (если бы я в нем нуждался), что Грим и Кло – не безумцы, что они ничем не отличаются от других эксцентричных людей.

Под выживанием они понимали не просто сохранение собственных жизней в случае глобальной катастрофы. Они надеялись сохранить и фундаментальные труды мысли и искусства, которые дал миру Запад, общество, исходящее из того, что каждый человек рождается с чувством собственного достоинства и дарованным Богом правом быть свободным, которое никто не может отрицать или оспаривать.

Книги.

Классические произведения древнегреческой философии. Аристофан… Аристотель… Платон…

Пьесы Еврипида. Плутарх с жизнеописаниями легендарных и реальных греков и римлян. Геродот – с древней историей. Гиппократ – с медициной. Евклид и Архимед – с механикой и математикой.

Шедевры Средних веков: Данте… Чосер… Святой Фома Аквинский…

От Шекспира до «Жизни Джонсона» Босуэлла, от Диккенса до Достоевского[21].

Двадцатый век, в течение которого напечатали больше книг, чем в любом другом, представляли не больше сотни томов. Конрад, соединивший столетия «Сердцем тьмы». Беллоу… Черчилль… Оруэлл… О’Коннор… Пастернак… Во…

Они запасли по три экземпляра каждой книги. Два – в герметичной вакуумной упаковке, третий – только в суперобложке, для чтения.

Я склонен верить, что такие же библиотеки были и в других семейных бункерах, возможно, в некоторых хранились и коллекции репродукций произведений искусства, созданных до заката Запада. Когда искусство праздновало и отражало радость жизни, а не ее грехи и негативные стороны.

Иногда даже крайняя эксцентричность не есть что-то аномальное – просто необычное. Иногда это даже проявление мудрости. И все связанное с бункером Бумов, возможно, следовало воспринимать как благоразумие, а не навязчивую идею, и то, что могло выглядеть эгоистичным, на самом деле являло собой благородство.

Я вернулся в арсенал. Пенни и Гримбальд закрывали крышки двух металлических чемоданчиков размером с «дипломат», в которые уложили выбранные для нас оружие и боеприпасы.

Грим протянул мне один чемоданчик.

– Пенни научит тебя, как пользоваться предохранителем и стрелять. Если бы я верил в переселение душ, то сказал бы, что в прошлой жизни она была Энни Оукли[22].

– Моя жена – восхитительная поклонница оружия.

Грим щелкнул большим и указательным пальцем.

– Вот и хорошо! И я купил все то, о чем просил Майло.

На мгновение я подумал, что наш мальчик тоже заказал себе оружие.

– Нет, нет, – покачал головой Гримбальд. – Месяц назад он позвонил по телефону и продиктовал список электронных устройств и специальных микрочипов.

– Но я всегда сам покупаю то, что ему нужно.

Грим отвернулся от нас и двинулся в глубь арсенала. Словно Тор, забывший, куда положил последнюю связку молний.

– Этого ты бы купить не смог. Они запрещены к продаже.

– Запрещены кем?

– Государством. – Он достал из шкафа маленький чемодан. – Чтобы их купить, надо иметь связи на черном рынке.

– Почему?

Вернувшись с чемоданом, Гримбальд улыбнулся и подмигнул мне и Пенни.

– Ну, скажем так… эти вещицы имеют… военное назначение.

Мы с Пенни переглянулись, обменявшись десятью тысячами слов тревоги.

– И что, интересно, задумал наш малыш? – задал Гримбальд риторический вопрос.

– Что-то очень отличное от устройства для межзвездной связи, – ответил я. – Это все, что нам известно.

– Придет день, когда он сделает что-то особенное, – предрек Гримбальд.

– Этого-то мы и боимся, – ответил я.

Глава 39

Когда мы вернулись на кухню, Майло сидел на высоком стуле, а Клотильда, по-прежнему занятая готовкой, знакомила его со сведениями о будущем, почерпнутыми из гущи выпитого утром кофе.

После того, как Грим рассказал мальчику о чемоданчике с запрещенной электроникой, Пенни выдала свой комментарий:

– Я удивлена, что ты втянул деда в противоправное деяние.

– Да перестань, Тыквочка, – отмахнулся Гримбальд. – Я всю жизнь незаконно покупаю оружие. А это не оружие. Всего лишь маленькое одолжение моему единственному внуку.

– Не такое уж это и преступление, мамуля, – на лице Майло читалось смущение. – А кроме того, я не собираюсь делать ничего плохого.

– А что ты собираешься делать?

– Эту клевую штуковину.

– Какую штуковину?

– Такую штуковину, которую нет возможности описать.

– Нет возможности или желания?

– Это штуковина, которую надо проверить экспериментально.

– И когда мы будем ее проверять?

Мальчик пожал плечами.

– Когда-нибудь.

Клотильда предложила оставить Майло в бункере.

– Ваш дом взорвали, вам понадобилось оружие. Конечно, не наше дело влезать в то, что происходит, но у вас определенно проблемы, а здесь он будет в большей безопасности.

– Разумеется, это наше дело, мама, – ответила Пенни. – Я вкратце все рассказала папе, пока мы собирали оружие. – Она повернулась ко мне. – Может, действительно, оставить Майло здесь?

Прежде чем я успел раскрыть рот, Майло ответил шепотом, который разнесся по гостиной, как крик:

– Если вы не возьмете меня с собой, вас обоих убьют.

Взгляд его синих, словно у матери, глаз пронзал насквозь. Сначала он посмотрел на меня, потом на Пенни.

– Я вам нужен, – добавил он. – Вы еще не знаете почему, но скоро поймете.

Вновь он повернулся ко мне. Личико оставалось детским, но глаза принадлежали взрослому, который заглянул в бездну и не боялся заглянуть туда вновь.

– Я маленький, – говорил он все тем же шепотом, – я юный, но я – другой. Вы всегда уважали это мое отличие и всегда верили мне. Поверьте и теперь. Есть причина, по которой я такой, как есть, есть причина, почему я родился от вас. Всегда есть причина. Мы должны быть вместе.

В этот момент прозвище Спуки (Мороз-по-коже) подходило ему, как никогда.

– Хорошо? – спросил я Пенни.

Они кивнула:

– Хорошо.

Когда Майло улыбнулся, я нашел его улыбку заразительной.

Клотильда достала одно яйцо из корзинки, где их лежало десятка два, и бросила на пол. Какие-то мгновения изучала расплескавшиеся белок и желток, осколки скорлупы.

– Он прав. Если вы не возьмете его с собой, больше мы вас не увидим.

С высокого стула-насеста Майло обозрел разбитое яйцо, потом улыбнулся деду:

– Бабушка такая затейница.

– Не то слово, – подтвердил Гримбальд, светясь от любви к жене. – До сих пор помню, как впервые увидел ее… в лесу, на коленях, руки по локоть в туше оленя.

Девичья краска залила лицо Клотильды, когда она окунулась в это романтическое воспоминание.

– После того, как застрелишь его, лучше сразу разделать тушу, чтобы ничего не измазать дома. Но всегда есть опасность, что запах крови привлечет голодных хищников. Твой дедушка стоял в тени дерева, и, подняв голову, я подумала, что это медведь.

– Она так быстро перескочила от туши к винтовке, – припомнил Грим, – что в тот день я стал ее второй жертвой.

Оба рассмеялись, потом заговорила Клотильда:

– Он пролепетал что-то вроде: «Я вижу Диану, римскую богиню охоты и луны, здесь, при свете дня и затмевающую солнце».

– Деда действительно так сказал? – спросил Майло.

– Действительно. Поэтому я сразу поняла, что должна или застрелить его, или выйти за него замуж.

Пенни слышала эту историю несчетное количество раз, поэтому она не зачаровала ее, как Майло.

– У нас впереди долгий путь. Пожалуй, нам пора трогаться. Где Лесси?

– Вероятно, в картофельном ларе, – догадался Майло.

– Я же сказала тебе, лапочка, что ларь пуст, – напомнила ему Клотильда. – Я забыла заполнить его в прошлом месяце, а сегодня использовала последние картофелины.

– Потому-то она и забралась туда, бабуля. Прохладное, темное, спокойное место. И там так хорошо пахнет. Иногда Лесси нужны прохлада, темнота и покой.

В северо-восточном углу кухни деревянные крышки закрывали две ямы с бетонными стенами и полом, одну для картофеля, вторую – для лука.

Клотильда, Пенни и я встали у крышки, которую поднял Гримбальд.

В яме четыре на пять футов, четырьмя футами ниже, на пустых мешках из-под картошки лежала Лесси. Подняла голову на скрип петель, зевнула.

– Крышка тяжелая, – заметила Клотильда. – Как же она попала туда?

– Как обычно, – ответил я.

– И как это?

– Понятия не имею.

Глава 40

После того, как мы вышли из бункера в мир темноты, дождя и беды, дорога нам предстояла дальняя.

Время, проведенное у Бумов, придало мне сил, как физических, так и духовных, но они вновь начали уходить, как только мы продолжили путь.

Поскольку Пенни поспала пару часов в доме на полуострове, она в какой-то степени оправилась от бессонной ночи, когда Ширман Ваксс раз за разом разряжал в нас «Тазер». Предоставив мне возможность подремать, села за руль на первом участке нашей поездки на север.

На заднем сиденье, с помощью ручного фонарика, Майло изучал электронные детали и узлы, купленные Гримбальдом на черном рынке, тогда как Лесси шумно их обнюхивала. Он радостно что-то бормотал себе под нос. Возможно, слова эти предназначались и собаке.

Дворники ветрового стекла по эффективности вроде бы не уступали серебряному медальону гипнотизера. А когда мы вернулись на асфальт, шуршание шин могло бы стать снотворным.

И при более благополучных обстоятельствах мне редко удавалось заснуть в движущимся автомобиле. Возможно, движущая сила моей жизни – интерес к тому, куда я иду, не сегодня и не завтра, а вообще, каков мой конечный пункт назначения. Движение автомобиля всякий раз подогревало этот интерес, желание узнать, куда мы все же прибудем, и с каждой милей во мне росло волнение от предвкушения встречи с неведомым.

– Иногда я тревожусь из-за Майло, – обратился я к Пенни, не открывая глаз. – В бункере я осознал, что у тебя было такое же детство, как сейчас у него. Домашнее обучение. Ни друзей, ни подруг. Твой мир ограничен семьей, ты – словно в изоляторе. Каковы негативные стороны такого детства?

– Никаких, – без запинки ответила она. – Расти в любящей семье, с родителями, которым не чужды чувство юмора, здравый смысл и восхищение окружающим миром, – это не изолятор, а восхитительное убежище.

Я любил ее голос так же, как лицо. С закрытыми глазами не видел ее красоту, зато мог слышать.

– Больше, чем убежище, – продолжила Пенни. – Это храм, где ты можешь решить, кто ты, что думаешь о мире, прежде чем мир скажет тебе, кто ты и что должен думать о нем.

– У тебя был талант писать и рисовать, точно так же у Майло есть талант… к чему-то. Ты не задавалась вопросом, что с меньшей изоляцией и бо́льшим знакомством с жизнью ты бы писала и рисовала по-другому?

– Возможно, но я бы этого не хотела. К тому времени, когда я поступила в художественную школу, мне оставалось лишь улучшить технику. У меня уже сформировались взгляды на искусство, поэтому даже самые лучшие самоуверенные профессора не смогли навязать мне свои.

Какое-то время мы ехали в молчании, которое вновь нарушил я:

– Это какой-то волшебный мир. Твои старики, их образ жизни, воспитание такого чуда, как ты.

– Чудесного во мне не больше, чем в других. Вот почему весь наш мир – волшебный. В каждом младенце есть зернышко чуда… которое поливают или нет. Ребенком мне нравилось спускаться в бункер. Что-то в нем было от Толкина, дом Хоббита.

Я открыл глаза. Невысокие холмы и шестиполосное шоссе вроде бы и не ждали, когда их осветят лучи фар, а хотели раствориться в ночи, прежде чем эти лучи смогут извлечь их из темноты. Мостовая, другие автомобили, оградительные рельсы, напитывающаяся влагой земля и мы, все неслись к краю пропасти и за край.

– Семьдесят процентов заключенных выросли без отца, – продолжила она. – Мне повезло… у меня были и отец, и мать.

Когда я закрыл глаза, образ тающего мира остался со мной и унес в сон.

Во сне, опять один и потерявшийся, я шел по пустынной автостраде, проложенной среди безликих солончаков. Ни единого облачка не плыло по небу, воздух застыл, ни единой птички не кружило в вышине, белая линия не разделяла автостраду на полосы движения, и на черном асфальте выделялся лишь кровавый след, тянущийся к горизонту.

Меня разбудил звонок мобильника, которым я пользовался постоянно – не одноразового.

– Надо ли? – спросила Пенни, пока я выуживал его из нагрудного кармана.

Я замялся. Потом все-таки принял звонок.

Услышал голос Джона Клитрау – автора разруганного Вакссом романа «Дарующий счастье», писателя в бегах.

– Каллен, я должен рассказать вам о том, как погибли мои жена и дочери.

Глава 41

– Я должен рассказать, – повторил Джон Клитрау. – Должен.

Я выпрямился на переднем сиденье (после того, как заснул, чуть сполз по спинке) и увидел, что мы на пустынном участке автострады. Лишь редкие огни светились на соседствующих с ней холмах.

– Я сожалею о ваших утратах, – ответил я. – Порылся в Интернете. Знаю, что случилось с вашими родителями. Это все так… это ужасно.

Мука в его голосе едва слышалась, но все равно вызывала душевную боль. Ведь тонкое лезвие ножа тоже режет.

– Сразу после того, как мичиганская полиция позвонила мне, чтобы сообщить, что тела родителей найдены… при каких обстоятельствах и в каком состоянии… я рассказал им о Вакссе. Его рецензии, нашей убитой кошке. Они ничего не сделали, Каллен. Ничего. Почему? А потом снова позвонил Ваксс. Сказал одно слово: «Следующий?» – и положил трубку. Он – безумец… и это серьезно. Он сказал «рок», и мои родители умерли. Но кто собирался в это поверить… достаточно быстро, чтобы спасти остальных членов моей семьи? Не копы. Поэтому я взял Маргарет, двух девочек, и мы пустились в бега. Я хотел спрятать их в безопасном месте, прежде чем вновь обратиться в полицию. За нами никто не следил. Я знаю, что за нами не следили.

Я слышал, как он шумно сглотнул, потом еще раз.

Посмотрел на Пенни, она – на меня.

– Клитрау? – спросила она, и я кивнул.

– Мы проехали больше сотни миль, – продолжил он, – без какой-то определенной цели, лишь бы оказаться подальше от того места, где он мог нас найти. Это было хуже, чем страх, Каллен, не имело ничего общего с интеллектом или воображением, это был чистый ужас, идущий из подсознания. Страх можно контролировать силой воли, но тут я ничего не мог с собой поделать. А потом… отъехав на сотню миль, я почувствовал себя лучше. Да поможет мне Бог, но я почувствовал себя в безопасности.

Дождь усилился, громче забарабанил по крыше. Пенни увеличила скорость дворников, скрипя по стеклу, они быстрее забегали взад-вперед.

– Мы остановились в каком-то паршивом мотеле. В номере с двумя двуспальными кроватями. Не в таком месте, где мы привыкли останавливаться… мне казалось, что так безопаснее. Мардж и я собирались обдумать ситуацию, решить, что делать дальше. Эмили и Сара, наши девочки, шести и семи лет, не знали, что их дедушку и бабушку убили, но они все тонко чувствовали и понимали: что-то происходит…

Боль в его голосе стала острее, печали прибавилось.

– Для девочек мы с Мардж попытались все обставить так, будто отправились в отпуск. Повели в ресторан. Когда вернулись в мотель, девочки быстро заснули на одной из двуспальных кроватей, при включенном телевизоре. Мардж захотела принять горячий душ. Закрыла дверь ванной, чтобы не потревожить девочек. Я смотрел… смотрел… новости…

«Питербилт» с ревом пронесся мимо нашего «Маунтинера», на слишком большой для таких погодных условий скорости, окатил нас водой, которая не успевала стекать с мостовой. Она с грохотом обрушилась на ветровое стекло. Дворники справиться с ней не могли. Долго, слишком долго мы ехали вслепую. А впереди, скрытое водой, могло подстерегать что угодно…

– Я думал, что увижу в новостях что-нибудь о родителях, но о них ничего не сообщили. Потом… Мардж слишком уж долго пробыла в ванной. Я постучал, она не ответила, я вошел, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке, но она… ее там не было…

Пауза. Быстрое, учащенное дыхание. Но прежде чем оно еще более участилось, Джону удалось взять себя в руки.

При других обстоятельствах в такую жуткую погоду я бы предложил Пенни свернуть с автострады и подождать, пока дождь поутихнет. Но сейчас остановка глубокой ночью выглядела как приглашение в гости Смерти, вот я и предпочел, чтобы мы ехали дальше, пусть и наполовину ослепленные потоками воды.

А Джон заговорил вновь:

– Я увидел, что вода льется, дверь в душевую кабинку распахнута. Белье и халат Мардж лежали на полу. В ванной было окно с матовым стеклом. Нижнюю половинку подняли, занавеска колыхалась на ветру. Как он мог так тихо утащить ее, без борьбы? Я выглянул в окно. За мотелем начиналось поле, бесконечное поле, лишь где-то там вдали высились деревья. Светила полная луна, и никого, никого я не увидел…

Пенни прошептала мое имя, ей хотелось знать, о чем говорит Джон. Я глянул на нее, покачал головой.

Меня охватило предчувствие дурного: а вдруг она тоже исчезнет, как Маргарет Клитрау, повернет за угол, а когда секундой позже его обогну я, ее уже там не будет?

– В мотеле было три крыла. Я побежал к фасаду. В полной уверенности, что увижу, как ее заталкивают в машину. Но стояла такая тихая ночь. Я не увидел ни души. Только ночной портье сидел в своей клетушке, смотрел телевизор. Потом я увидел, что дверь в наш номер распахнута. Подумал… понял… я оставил девочек одних, и теперь их унесли, забрали у меня…

Еще один массивный трейлер начал обгонять наш «Маунтинер», его мощные фары прорезали струи дождя. Пенни ослабила давление ноги на педаль газа, чтобы грузовик быстрее проскочил мимо, и я чуть не попросил ее не снижать скорость.

– Но девочки спали, как я их и оставил. А на второй кровати… на покрывале сверкали кольца Мардж, обручальное, свадебное. Я знал, что она мертва, или я могу считать ее мертвой. Он бы не стал мучить меня кольцами, находись она где-нибудь поблизости, там, где я мог ее найти. Объяснять все это копам в незнакомом городе – пустая затея. Они бы подумали, что она ушла от меня. Возвращенные кольца это доказывали. Ни один похититель не вернул бы кольца. Ваксс похитил Мардж, он мог похитить и девочек. Я мог думать только о них…

Его голос переполняло чувство вины. Он верил, что предал Мардж. И пусть ничего такого не было и в помине, я понимал, что он будет верить в это до конца жизни.

– Успокойтесь, – предложил я. – Слишком много накопилось у вас на душе, вы можете позвонить мне позже. Не надо все и сразу.

– Нет. Я должен вам рассказать. Вы не понимаете. Я должен вам рассказать. – Он глубоко вдохнул. – Я побросал в чемоданы то немногое, что мы достали из них. Эмили и Сара так крепко спали, что едва шевельнулись, когда я перенес их в наш внедорожник и пристегнул ремнями безопасности на заднем сиденье. Когда уехал от мотеля, никто нас не преследовал. Но никто не преследовал нас и пока мы ехали от дома до мотеля, больше сотни миль…

– Кредитная карточка, – я вспомнил его предупреждение.

– Да. Я так и подумал… в мотеле я расплатился по «Америкен экспресс». Вы видите это в кино, они могут вас выследить. Но это же не ФБР. Всего лишь полоумный рецензент книг, у которого не больше ресурсов, чем у меня. Возможно, он что-то подложил в наш внедорожник…

– «Маячок», – предположил я.

– Поэтому я нашел тихий район, застроенный жилыми домами, где автомобили стояли и у тротуара, и на подъездных дорожках. Начал искать ключи за щитками, под сиденьями. Не мог поверить, что иду на такой риск. Обезумел от страха за девочек. Я украл «Крайслер ПТ Круизер». Перенес в него чемоданы, перенес девочек. Эмили начала хныкать, но я ее успокоил…

Пенни вглядывалась в залитое дождем ветровое стекло. Внезапно автомобили исчезли. В зеркалах заднего вида темнела ночь. И впереди не краснели чьи-либо задние огни. Автострада превратилась в вену в мокрой плоти ночи, и мы мчались по ней, словно пузырек воздуха, навстречу неведомой, но неизбежной гибели.

– Все это происходило на Восточном побережье, в штате Нью-Йорк, но, проехав сто миль, мы оказались в Пенсильвании. В «ПТ Круизер» я поехал на юг. Мой агент, Джерри Саймонс, жил на Манхэттене, но в округе Бакс ему принадлежал участок земли в четыре акра, где он проводил летние уик-энды. Как-то раз мы с Мардж гостили там неделю. Стоял поздний июль, и я не знал, где сейчас Джерри. Позвонил на сотовый, выяснил, что он в Нью-Йорке, придумал байку о том, что мне нужно тихое место, чтобы закончить роман. Он разрешил воспользоваться его домом. Я знал, где спрятан запасной ключ. Мы с девочками добрались туда за три часа…

Я уже прекрасно понимал, что Джон Клитрау впервые за прошедшее время, почти три года, делится воспоминаниями о происшедшем, и нужда выговориться очень остра. И вроде бы чувствовалось, что он хочет как можно скорее поделиться со мной сведениями, которые помогут мне избежать таких же утрат, какие постигли его.

Но после того, как он прибыл в тот дом в округе Бакс (естественно, в воспоминаниях), интонации изменились. Неотложность ослабла, не столь сильно ощущалось и чувство вины. Печаль перешла в леденящее кровь безразличие, голос стал унылым, лишился эмоциональной окраски.

– В ту ночь я не смог уснуть. Сидел в кресле спальни, разрываемый горем, виной и страхом. Я презирал себя, свою беспомощность. Ненависть к себе изматывала. Я заснул, когда рассвело. Проснулся и увидел, что девочек нет. Как пьяный, принялся бродить по дому, искать их. Перед тем, как найти в маленькой гостиной, примыкавшей к кухне, услышал их крики…

Безразличие в голосе Клитрау не звучало как стоицизм или подавление эмоций. Это была апатия, последняя соломинка сломала спину. Слишком много и долго он переживал и теперь лишился даже желания что-либо чувствовать.

– В гостиной Эмили и Сара, по-прежнему в пижамах, подбежали ко мне, плача, крича. Я хотел их обнять, но они оттолкнули мои руки, выбежали на кухню, начали подниматься по лестнице на второй этаж. И я увидел, что они смотрели телевизор. И я увидел на экране… мою жену, обнаженную, прикованную цепями к стене. И мужчина, его лицо скрывал капюшон… он… он… резал ее…

Пока я слушал Джона Клитрау, мобильник в моей руке стал влажным, грозя выскользнуть. Я крепче его сжал.

– Я уже не слышал криков девочек, – продолжил он. – Пошел наверх, чтобы их найти. Не нашел в спальне, где они спали, где я просидел рядом всю ночь. Не нашел в соседней комнате. Не нашел на втором этаже. На первом. Во дворе. Они исчезли. Я уже никогда их не нашел…

Внезапно мне захотелось, чтобы Пенни свернула с автострады и поехала прочь от того места, куда мы направлялись. Мы не были детективами, мы не знали, как собирать улики и выстраивать из них обвинительное заключение. А кроме того, если бы мы поехали туда, где бывал Ваксс, если бы стали ворошить прошлое, он, скорее всего, сумел бы нас найти. Тень хищника – не то место, где может спрятаться дичь.

Джон Клитрау продолжал бубнить о кошмаре, который не становился менее страшным из-за монотонности голоса:

– И я вернулся в маленькую гостиную у кухни, где на экране телевизора продолжали резать мою жену. А на полу перед телевизором лежали пижамы, в которых мои девочки выбежали из этой комнаты. Их вернули мне, так же как кольца жены. Я попытался достать дивиди из плеера, но никакого дивиди не было. Я попытался переключить канал. Она умирала на всех. И тогда что-то со мной случилось. Точно не помню, но вроде бы я разбил телевизор настольной лампой. И я знал, что Джерри держит в доме пистолет. Отправился на поиски, нашел и зарядил одним патроном. Я собирался покончить с собой…

Я уже давно ничего не говорил Джону. Мои слова не могли ничего изменить. И он не нуждался в подтверждении того, что я его слушаю.

Голос стал еще более безжизненным:

– Может, мне не хватило духа, чтобы покончить с собой, может, все эти годы я продолжал верить в святость жизни и потому не мог пойти на самоубийство. Но, главное, желание убить Ваксса перевесило желание свести счеты с жизнью. Поэтому я вставил в обойму еще девять патронов. И начал его ждать. Прошло три дня. Зазвонил телефон. Ваксс сказал одно слово: «Крыльцо». И на заднем крыльце я нашел дивиди…

То ли по выражению моего лица, то ли по моей позе Пенни поняла, что меня вот-вот парализует от ужаса. Моя левая рука, сжатая в кулак, лежала на бедре. Вот она и накрыла ее своей правой рукой.

– Целый день я не мог посмотреть этот дивиди. Потом посмотрел. Моих девочек тоже приковали к стене. Вероятно, их подробно проинструктировали, пообещали спасение за содействие, потому что они кричали и молили в камеру: «Папочка, больше не мучай нас. Папочка, пожалуйста, отпусти». А потом… а потом они… потом начался такой ужас, что я выключил телевизор. Этот дивиди был вещественным доказательством, но доказательством, возлагавшим вину на меня…

Мчась сквозь холодный дождь, сквозь черную ночь, мы неминуемо приближались к лобовому столкновению со стеной, но не из бетона, а из окаменевшей тьмы, из набравшего прочность железа зла в образе Ширмана Ваксса.

– Я не знаю, что он сделал с их останками. С той поры мне удавалось остаться в живых. Я надеялся найти его, убить. Но теперь я понимаю, что это иллюзия, Каллен. До него не добраться. Он – сама ночь…

Джон замялся и вдруг разразился депрессивной тирадой:

– Невинные умирают, зло процветает. С иезуитским умением извращать правду злобным удается изображать благородных, и люди отбрасывают здравомыслие, склоняются перед ними, становятся их рабами…

Когда-то верящий в торжество справедливости, благоразумный, Клитрау, похоже, удивился собственным гнетущим словам, глубоко вдохнул и вернулся к Вакссу:

– Он – неприкасаемый, безжалостный. Каллен, вы думаете, что сумели уйти от него. Но он не хотел, чтобы кто-то из вас умер при взрыве дома. Он хотел только отнять у вас дом. Если бы не позвонил я, если бы не сказал, что вы должны бежать оттуда, он бы позвонил сам, чтобы предупредить…

Он однозначно указывал на то, что Ваксс прослушивал мои телефоны, не только знал, что Клитрау мне позвонил, но ознакомился с содержанием нашего разговора.

– Каллен, он не хотел, чтобы кто-то из вас умер при взрыве, потому что он ломает нас по очереди, шаг за шагом, а не всех сразу. И теперь я в башне Парижа с…

Какой-то звук, жуткий и печальный, донесся до моего уха, и поначалу я подумал, что эмоции вновь захватили Клитрау и он давится горестными рыданиями.

Но мгновением позже я понял, что это скорее агония, чем душевная боль. Потому что на первый звук наложился другой, который издал не Клитрау: что-то с чавканьем вспарывалось. Я слушал, как его убивали.

Телефон выпал из руки, ударился об пол, но не отсоединился. И какие-то мгновение предсмертные хрипы Клитрау доносились издалека.

Потом я услышал, как грохнулось упавшее тело. Вероятно, голова оказалась около телефона, потому что слышал я Клитрау лучше. Он пытался то ли набрать в грудь воздух, то ли вырвать.

Я без труда представил себе, что ему перерезали горло и теперь он захлебывался собственной кровью.

Я молился за скорейший конец его страданий и при этом надеялся, что он скажет мне хоть слово, приоткроет завесу тайны.

Но в считаные секунды все стихло: Клитрау ушел из этого мира.

Раньше, когда его голос звенел от эмоций и я предложил ничего не говорить или перезвонить позже, он ответил: «Я должен вам рассказать. Вы не понимаете. Я должен вам рассказать».

Убийца не застал его врасплох во время звонка. Джон Клитрау звонил по его требованию. С приставленным к горлу ножом. Его заставили повторить историю мучительной смерти жены и дочерей. Чтобы проинформировать меня и унизить его.

Передо мной дождь бил по ветровому стеклу.

После звонков в мой дом Клитрау попал в руки Ваксса. Возможно, через несколько часов после нашего прошлого разговора. Он использовал одноразовый мобильник, но звонил по моему зарегистрированному номеру, не зная, что Ваксс уже открыл на меня охоту, и этим Клитрау подписал свой смертный приговор.

Мы проехали мимо припаркованного на обочине автомобиля. Я увидел его только мельком, но мне показалось, что это черный внедорожник. Не «Кадиллак Эскалада», конечно же, нет. Ваксс не мог быть везде и одновременно. И за нами не появились горящие фары.

Из трубки донеслись другие звуки, издаваемые уже убийцей. Он попытался поднять мобильник, но сразу не получилось. Потом послышалось тихое ровное дыхание.

Твердо решив не заговаривать первым, я слушал его, а он – меня. Моей решимости надолго не хватило, и я, пусть и знал, кто это мог быть, спросил:

– Кто здесь?

Он ответил низким, скрипучим голосом, фальшивое добродушие которого не могло скрыть угрозы:

– Привет, брат.

Этот голос не принадлежал Ширману Вакссу, если только тот не мог менять голос.

– Брат, ты меня слышишь?

– Я тебе не брат, – ответил я.

– Все люди – братья, – заверил меня голос.

– Ваксс? Это ты? Кто ты?

– Я – потрошитель моих братьев, – и засмеялся жутким, мягким смехом.

Я опустил стекло дверцы, оборвал связь и выбросил мобильник в ночь.

Глава 42

За двадцать минут до полуночи Пенни съехала с автострады на первую стоянку грузовиков, которая встретилась нам после того, как я выбросил мобильник. Из-за плохой погоды многие дальнобойщики выбились из графика, вот почему не задерживались в ресторане. И стоянка, и заправки практически пустовали.

Пенни остановилась под навесом у бензиновой колонки. Мы вышли, оставив Майло и Лесси спать на заднем сиденье. Решили, что воспользоваться кредитной карточкой неразумно. И пусть мне не хотелось оставлять Пенни одну, пришлось идти в будку и расплачиваться наличными.

За кассой сидел добродушный старичок, методично жевавший табак. Без сомнения, он знал массу занимательных историй. Такие старички – бездонный кладезь для новеллиста, но я находился не во Флориде и не собирал материал для книги.

Прикинулся, что не знаю английского, и заговорил на выдуманном мною языке, как мне представлялось, квазиславянском. Впрочем, жесты помогали больше, чем слова. Когда я вернулся к «Маунтинеру», Пенни уже вставила пистолет в горловину бака и на дисплее бежали цифры.

Вне навеса, в безветренной ночи, дождь по-прежнему лил со страшной силой, словно пытался доказать справедливость закона всемирного тяготения любому, кто в него не верил, а таких, я убежден, великое множество, потому что живем мы в век воинствующего невежества, когда все, прекрасно известное на протяжении столетий, не только ставится под подозрение, но и отбрасывается в угоду новому видению, которое несут с собой кинозвезды и славящиеся глубиной ума рок-музыканты.

Несмотря на утверждение Майло, что он и ребенок, и не ребенок, я не хотел, чтобы он услышал о жестоком убийстве Джона Клитрау или о том, что тот рассказал о судьбе жены и дочерей. Поэтому я быстро ввел Пенни в курс дела, без лишних слов, но и не упустив ничего существенного.

Хотя Пенни не сказала, что от моей истории у нее разыгрался аппетит, ее не передергивало от очень уж натуралистичных подробностей. Но она то и дело озабоченно заглядывала в окно задней дверцы «Маунтинера», за которым спал наш сын.

Она закачала в бак весь оплаченный нами бензин, поставила пистолет на колонку, но мы не сели в машину, остались стоять под навесом. В холодном воздухе дыхание паром вырывалось изо рта.

– Значит, у Ваксса есть пособник, – кивнула она. – Небось такой же псих.

– Судя по голосу, тот еще экземпляр.

– Тогда понятно, как Ваксс мог делать так много и так быстро.

– Джон Клитрау назвал его безжалостным. Проще быть безжалостным, когда тебе помогают.

– Что все это значит, Кабби? Этим утром Клитрау сказал тебе, что Ваксс не просто критик с собственным мнением, но критик с программой действий. Что это за программа?

– Я не думаю, что он знал. Просто чувствовал. Но ведь у безумца и программа действий безумная. Даже если бы мы знали его программу, то все равно не могли бы понять его, не смогли бы эффективно ему противостоять. Он по-прежнему чокнутый, а чокнутые непредсказуемы.

– Я не уверена, что он безумец.

– Осторожно, сладенькая, а не то я подумаю, что и ты не в своем уме.

– Нет, он, конечно, рехнулся, все так, но он принадлежит к элитному классу, который определяет правила культуры, в том числе и то, кто достоин кем-либо считаться, а кто – нет. Таких не запирают в палату для буйных. Такие сами носят ключи.

– Душевнобольные руководят психушкой, так?

– Ты собираешься прикинуться, будто никогда этого не замечал?

– Возникает ощущение, что ты уже готова построить собственный бункер.

– Не думай, что я не рассматривала такой вариант.

– Послушай, Пенни, мы должны изменить наши планы.

– Какие планы? Насчет Лэндалфа?

Томас Лэндалф, автор романа «Сокольничий и монах», который, по версии полиции, жестоко истязал и замучил до смерти жену и дочь, после чего покончил с собой, облившись бензином и чиркнув зажигалкой, жил и умер в маленьком городке на севере Калифорнии, у самой границы с Орегоном. Местечко это называется Смоуквилл. Туда мы и направлялись.

В нашем отчаянном положении убийство Лэндалфа и его семьи казалось единственной ниточкой, которая может привести к уликам против Ваксса. Если Лэндалфа знали и любили в Смоуквилле, местные жители не приняли бы официальную версию. Они могут знать что-то такое, что не всплыло во время следствия и не стало достоянием репортеров, что-то такое, о чем следовало знать и нам.

– Клитрау – это урок для нас, – ответил я. – Он попытался нам помочь. Помогая нам, дал шансу Вакссу добавить еще один скальп к своей коллекции. Если мы начнем наводить справки в Смоуквилле, возможно, Ваксс и его дружок, брат всего человечества, услышат об этом.

Взгляд, которым она меня одарила, я бы с радостью сфотографировал. А фотографию вставил бы в альбом самых дорогих воспоминаний.

– И что ты предлагаешь вместо этого? – спросила она. – Поехать в дом Ваксса в Лагуна-Бич, постучать в дверь, встретиться с ним лицом к лицу?

– Нет, благодарю. Я видел «Молчание ягнят». Знаю, что происходит с людьми, которые входят в дом мистера Гамба.

– Тогда каков твой план Б?

Я слушал внимательно, но не услышал ни одного произнесенного мною слова. Только пар вырывался изо рта.

– Ты хочешь отказаться от наших жизней и убегать до самой смерти, как Клитрау? – спросила она.

– Нет, нет. Я знаю, этому не бывать. Мы, Гринвичи, конечно, любим побегать, а вот Бумы – нет.

– Чертовски верно. Теперь мы тем более должны ехать в Смоуквилл.

Я стоял, глупо кивая, словно одна из сувенирных собачек с качающейся головой.

– Дискуссия закончена? – спросила Пенни.

– Что ж, поскольку у меня веских аргументов нет, я полагаю, что да.

– Хорошо. Мы в трех часах к югу от Сан-Франциско. За руль садишься ты. Теперь моя очередь вздремнуть.

Я сел за руль. Пенни – на место штурмана.

На заднем сиденье спал Майло. Лесси тоже спала, но еще и попукивала время от времени. К счастью, когда она выпускала газы, они ничем не пахли. Казалось, Лесси стремилась никого не обидеть, не лаяла, не воняла.

Я уже выезжал на автостраду, чтобы продолжить путь на север, когда Пенни подала голос:

– Эти последние слова, которые произнес Клитрау перед тем, как ему перерезали горло. Они же не имеют смысла.

– Он сказал: «И теперь я в башне Парижа с…» – после раздались эти жуткие звуки.

– В башне Парижа. Эйфелевой башне? Он звонил тебе из Парижа?

– Нет. Я так не думаю. Он говорил с приставленным к горлу ножом. Он рассказал историю, которую ему приказали рассказать, знал, что теперь его убьют… может, в голове у него заклинило, и он начал нести чушь.

– У тебя создалось ощущение, что он несет чушь?

– Нет, – признал я. – Он говорил все тем же бесстрастным голосом.

– Эта фраза что-то означает, – заявила Пенни. – Что-то означает.

Глава 43

В «Маунтинере» бодрствовал только я, поэтому не имел никакой возможности с кем-то поговорить, и барабанная дробь дождя по крыше лишь изредка нарушалась пущенным собакой «голубком».

Мысли мои то и дело возвращались к рассказу Джона Клитрау о гибели его жены и дочерей. Ваксс хотел, чтобы я услышал об этом непосредственно от обреченного на смерть писателя.

Отчасти его цель состояла в том, чтобы деморализовать меня, напугать до такой степени, чтобы страх перестал служить движущей силой, наоборот, воспрепятствовал любым активным действиям, которые я мог бы предпринять, защищая себя и свою семью.

Вспомнив, как пытался убедить Пенни не ехать в Смоуквилл, я с ужасом осознал, сколь действенной показывала себя стратегия Ваксса.

Но он стремился не только к деморализации. Прежде чем убить Джона, Ваксс хотел раздавить писателя, заставить отказаться от взгляда на жизнь, который проповедовали его книги.

Именно в этом и состояла цель программы Ваксса, причина (помимо того, что убийства доставляли ему наслаждение), по которой он хотел убить Джона, Тома Лэндалфа, меня.

Мчась сквозь ночь и дождь, я слышал, как Пенни что-то бормочет во вроде бы безмятежном сне, как Майло чуть похрапывает на заднем сиденье… и Лесси только что вновь выпустила стайку шумных, но без запаха, «голубков».

Этот прозаический момент не столько позабавил меня, как показался драгоценным, ибо показывал, сколько радости может принести этот созданный для человека мир. Никакой машинной цивилизации, как бы мы ею ни кичились, такое было не под силу.

Вот почему Ваксса и подобных ему людей следовало остановить, не позволить им добиться своих целей. Этот мир принадлежал не им. Они могли заявлять об этом, опираясь на ложь, страх, насилие. Но если бы мы позволили им победить, никакой радости в этом мире уже не осталось.

Большую часть своей жизни я придерживался договоренности, заключенной со смертью: я – человек мирный, никого не трогаю, а она не трогает меня. Но договор этот терял всякое благородство и становился постыдным, если требовал, чтобы я не защищал свою жизнь и жизнь невинных.

С наступлением зари нам было необходимо найти пустынное местечко, где Пенни могла бы научить меня азам обращения с оружием.

И при этом ей предстояло узнать, что в самом начале нашего общения я обманул ее, не сказав всей правды. Я, конечно, обманывал и себя, притворяясь, что сокрытие правды – это совсем и не ложь, тогда как ничем другим это быть не могло.

Пенни знала, что мои родители умерли, когда мне было шесть лет. Почему-то она решила, что они погибли в автомобильной аварии, а я не стал ее разубеждать.

Она знала, что после их смерти меня воспитывала мудрая и заботливая женщина, моя так и не вышедшая замуж тетя, Эдит Гринвич, которая умерла от скоротечного рака, когда мне исполнилось двадцать.

Пенни полагала, что тетя Эдит была сестрой отца, и я не стал поправлять ее и в этом.

Добрая Эдит, единственная сестра моей матери, усыновила меня, чтобы гарантировать, что на меня, когда я вырасту, не будут смотреть с жалостью или подозрительностью, как смотрели бы, останься у меня прежняя фамилия, ассоциирующаяся с ужасным и жестоким насилием.

Родственников у меня практически не было, если не считать пары троюродных сестер, с которыми я не поддерживал никаких отношений, вот Пенни и решила, что я происхожу из очень маленькой семьи, которая с каждым поколением становилась все меньше. И в этом я не стал ее поправлять.

Когда-то у меня был брат, шестью годами старше. Его звали Фелим. Имя это ирландское и означает всегда хороший. Насколько я его помню, он соответствовал своему имени, был мне добрым братом.

Моего отца звали Фаррел, имя это кельтское и означает храбрец. Мое самое живое воспоминание, связанное с ним, доказывает, что он имел полное право зваться таким именем.

Мою мать звали Кирстен, имя это образовалось из древнеанглийского слова, означающего церковь, которое, в свою очередь, трансформировалось из древнегреческого слова, означающего Бог. По прошествии двадцати восьми лет у меня в памяти остались красота ее зеленых глаз, нежность, с которой она относилась к нам с Фелимом, и звенящий, заразительный смех.

У моего отца было три брата: Юэн (Джон на валлийском языке), Кентон (от гэльского слова, означающего красивый) и Трейэрн, которого все звали Трей. На древневаллийском слово это означало крепкий, как железо.

Юэна и Кентона, старших братьев отца, я помню смутно. Оба были бизнесменами и, как и мой отец, всегда работали.

Трейэрн, самый молодой из братьев, светлые волосы стриг коротко, его лоб рассекал шрам длиной в два дюйма, изо рта плохо пахло. Я помню его налитые кровью синие глаза, всегда поджатые тонкие губы, грязь под ногтями, ледяные руки.

Все это я запомнил в тот давнишний сентябрьский день, но от более ранних встреч с ним ничего в памяти не осталось. Для меня он словно родился вновь, такой новый и необычный, и его прошлое исчезло из архивов времени. Так окрещенный взрослый человек может сказать, что крещение смыло все его грехи, правда, в тот вечер Трей окрестил себя не водой, а кровью.

Фамилию Трея, Дюран, как и у моего отца, как и у меня в том сентябре, вы, скорее всего, вспомните. Тогда она долгие недели не сходила с газетных страниц, шестидюймовыми буквами смотрела с первых полос таблоидов, раз за разом повторялась, как мантра Зла, в новостных телевизионных выпусках.

Я открыл ему дверь.

Глава 44

Мне шесть лет. Каждое утро зовет к приключениям. Каждый вечер таит в себе загадку, особенно этот, в середине сентября.

Воздух прохладный, свет резкий, но день уже катится к вечеру, солнце вроде бы начинает смягчаться, но небо по-прежнему синее, а свет – золотой и волшебный, как и по дороге из города.

Наконец сумерки начали переплавлять синеву в пурпур, все сильнее заливая им западный горизонт, и вся семья собирается в просторном деревенском доме, который купил и отреставрировал дядя Юэн.

Принадлежащие ему сорок акров на берегу реки фермой никогда не были. Землю он приобрел у правительства штата, когда оно решило продать большой участок земли, разделив на маленькие.

Закатный свет окрашивает реку красным. Небольшая зыбь и водовороты создают ощущение экзотических форм жизни, которым не терпится вырваться на поверхность.

Мой дядя купил этот дом и участок, чтобы приезжать на уик-энды. Как человек, привыкший строить долгосрочные планы, он намерен окончательно перебраться сюда через двадцать лет, когда выйдет на пенсию.

В камине гостиной бронзовые подставки для дров сделаны в виде грифонов. У них крылья, и они, кажется, летят ко мне.

Мой отец, Юэн и Кентон – владельцы нумизматической фирмы. Они покупают и продают коллекции старинных монет, а также современные золотые монеты и слитки тем, кто желает таким образом защититься от инфляции.

Не так давно братья занялись торговлей золотыми и серебряными ювелирными изделиями. Любое их начинание приносит прибыль.

Я брожу по дому, и меня зачаровывают необычные старинные часы. Корпус резной, из красного дерева. Обезьяна карабкается вверх. Ее длинные передние лапы охватывают циферблат, пальцы переплетаются над двенадцатью. Хвост обезьяны – маятник.

– Время – это обезьяна, – говорит мне дядя Юэн. – Озорная, непредсказуемая, быстрая, словно кошка, больно кусающаяся.

В шесть лет я понятия не имею, о чем он говорит, но мне нравятся и слова, и их загадочность.

Юэн, Кентон и мой отец относятся к тем людям, которые считают, что плодами успеха нужно делиться. Вся семья поднялась на их плечах. Каждый сотрудник – родственник, всем достается часть полученной прибыли.

Только Трей никак не связан с компанией. У него нет чувства ответственности, свойственного старшим братьям. А кроме того, настоящая работа Трея не интересует. И поступи такое предложение, он бы его отклонил.

Трей остается на свободе, несмотря на трения с законом. Как потом выяснится, он организовал подпольную лаборатория по производству метамфетамина[23].

Гостеприимство Юэна распространяется на всех членов семьи, за исключением Трея, которого не пригласили, и сестры моей матери, Эдит, которая живет в девятистах милях.

С учетом Юэна, его жены Норы и дочери Коллин, присутствуют тридцать девять членов семьи, считая детей.

Через час после заката неожиданно приезжает Трей. Он так отдалился от семьи, что шесть последних месяцев его никто не видел. Никто понятия не имеет о том, что ему известно об этой встрече.

Когда он стучит, я нахожусь в прихожей.

Через длинное окно (их два, с каждой стороны двери) из прозрачных панелей и матовых лун и облаков я узнаю стоящего на крыльце Трея. Он нагибается к панели из прозрачного стекла и подмигивает мне.

Я открываю ему дверь.

– Кабби, – говорит он, – вытри нос, малыш. Из него торчит сопля.

Когда я рукавом вытираю нос, он смеется, обхватывает влажной, ледяной ладонью мое лицо и отталкивает меня в сторону, так сильно, что я едва не падаю.

Закрыв дверь, он достает из-под длинного пиджака оружие – компактный автомат с коротким стволом, который может стрелять и одиночными выстрелами, и очередями.

Он хватает меня за волосы и тащит в арку между прихожей и гостиной.

Люди видят оружие и подаются назад, но не пытаются разбежаться, как будто открытая угроза насилия его предотвратит.

Гости находятся в четырех комнатах первого этажа, но дядя Юэн в гостиной, когда туда входит его сбившийся с пути истинного младший брат.

– Как дела, Юэн? – спрашивает Трей.

Юэн сохраняет хладнокровие.

– Чего ты пришел, Трей? Что тебе нужно?

– Даже не знаю, Юэн. Может быть… два миллиона золотыми монетами?

Как потом выяснится, Трей от кого-то услышал (а возможно, он все выдумал), что братья разделили золото между сейфом в магазине и секретным сейфом в новом доме Юэна.

По правде говоря, стоимость всего их золота гораздо меньше двух миллионов, и все оно хранится в магазине.

Трей заявляет, что не верит Юэну. Они начинают спорить друг с другом.

Я не могу оторвать глаз от автомата. Оружие сверкает, как что-то магическое, как меч, когда-то застывший в камне, а теперь освобожденный от него, только ясно, что магия в этом случае черная.

Однако я еще не осознаю, что оружие может быть использовано. Оно – диковина, волшебное уже одним своим видом, и нет необходимости пускать его в ход, чтобы заклинание сработало.

Поскольку по всему дому гремит музыка и гости в других комнатах увлечены разговорами, там никто и не догадывается о тихой драме, разворачивающейся в гостиной. Но в неведении им оставаться недолго, потому что Трей скоро поднимет регистр громкости.

Шестнадцатилетняя дочь Кентона, моя кузина Дейвена, стоит у кресла.

Назвав Юэна лжецом, Трей смотрит на нее.

– Эй, Дейвена, ты такая взрослая и красивая. Когда успела?

Дейвена нервно улыбается, не зная, что и сказать. Когда она улыбается, на щечках появляются ямочки. Ушки у нее аккуратные и гладкие, словно коричневое стекло.

Трей стреляет в нее дважды, и она, уже мертвой, падает через скамеечку для ног, лицом в пол, попой в воздух, юбка вскидывается, открывая трусики.

Хотя слова «достоинство» в моем словаре еще нет, я знаю, что это нехорошо. Я хочу стянуть ее юбку вниз, положить Дейвену на пол, на спину, убрать волосы с ее лица.

Странно, я не думаю, что она мертва, в тот момент не думаю. Это говорит о том, что я бунтую против неизбежности смерти.

Я не хочу, чтобы Дейвена выглядела так по-дурацки и непристойно, потому что на самом деле она умная и воспитанная. Но, как бы мне ни хотелось привести ее одежду в порядок, я не могу сдвинуться с места.

Выстрелы вызывают крики удивления в других комнатах.

Некоторые люди пытаются убежать. Но Трей пришел с двумя друзьями. Они врываются через дверь черного хода на кухне, через дверь в столовой.

Люди кричат, но сельский дом расположен слишком далеко от соседей.

Мой отец, который тоже в гостиной, должно быть, понимает, что время действенного сопротивления быстро уходит. Он хватает восемнадцатидюймовую статуэтку крестьянского мальчика и его собаки и бежит к Трею, замахиваясь статуэткой, чтобы огреть ею младшего брата, как дубинкой.

Трей стреляет ему в лицо. И стреляет еще дважды, когда отец, уже мертвый, лежит на полу.

Я все это наблюдаю, потом отворачиваюсь.

У детей есть способ справляться с психологическими травмами. Следуя ему, я говорю себе, что с отцом будет все в порядке, пока не приедет «Скорая помощь». Потом фельдшеры увезут его и кузину Дейвену в больницу, где они оживут в мгновение ока – оживут, поправятся и скоро вернутся домой.

В мгновение ока. Все хорошее случается в мгновение ока. Об этом говорит любая сказка.

Никто не убегает через окна, прежде чем трое стрелков берут дом под контроль.

Всех сгоняют в гостиную и столовую. Заставляют сесть на пол, стулья, диваны.

Трей вновь подходит к Юэну, требует показать, где сейф, в котором хранятся несуществующие золотые монеты.

Юэн предлагает отвезти Трея в городской магазин и открыть сейф, единственный, который находится там.

Трей думает, что не стоит ему уезжать от сокровищницы Мидаса, спрятанной в этом самом доме.

Я не вслушиваюсь в их спор, я еще слишком многого не понимаю, как и положено обыкновенным детям, и все же чувствую, что Трей не верит в существование сокровищницы. Он выдумал эту историю, чтобы втянуть в это дело своих дружков.

Если на то пошло, намерение у него одно – убить нас всех. Какая-то атавистическая часть моего мозга, в которой живет опыт прошлых поколений, заставляет меня признать, что двое уже мертвы и скоро будут убиты остальные.

После убийства Дейвены и моего отца мужчинам, которые пришли с Треем, терять больше нечего. Как сообщники и похитители, они уже кандидаты на смертный приговор или пожизненное заключение.

Потом полиция установит, что все трое находились под действием метамфетамина и жаждали насилия.

В раздражении Трей разбивает прикладом лицо Юэна, потом стреляет ему в живот.

К этому времени я уже не отворачиваюсь от происходящего. Я очень напуган, но по какой-то причине чувствую, что должен все видеть.

Трея больше не интересует сокровищница с монетами, которой не существует. Он – Судьба и, изображая из себя змея, который, забравшись в курятник, переползает от яйца к яйцу, он переходит от одного сидящего родственника к другому.

Приветствует каждого по имени, иногда произносит грубое слово или делает неприличное предложение, кого-то удостаивает комплимента. Независимо от того, что говорит, убивает каждого.

В том, что произошло в этом деревенском доме, я хочу отметить два необычных момента. Первый – даже после первых убийств в гостиной достаточно людей, чтобы броситься на Трея и скрутить его, прежде чем он сможет застрелить их всех, однако никто не предпринимает такой попытки. Они видят, как он убивает их одного за другим, в том порядке, в каком они сидят, кто-то плачет и молит о пощаде, кто-то тупо смотрит перед собой, но они не оказывают сопротивления.

Мы видели, как такое случалось в последовавшие за убийством семьи Дюран двадцать восемь лет, но в тот вечер – это впервые, это феномен.

Все жертвы настолько не верили в существование реального Зла, что, столкнувшись лицом к лицу с его представителем, оказались не способны признать свою ошибку?

Или они смогли узнать Зло, но не смогли поверить, что сила, противостоящая Злу, всегда наготове, чтобы помочь им вступить в борьбу и выжить?

Возможно, взращенный нарциссизм нашей эпохи лишает некоторых способности представить себе свою смерть, даже когда пуля уже вылетает из ствола.

Второй момент связан со мной: я выживаю. Как я выживаю, объяснить легко. Почему – выходит за пределы моего понимания.

После того, как я становлюсь свидетелем еще трех убийств, страх полностью покидает меня. Я знаю, что должен делать.

Я не убегаю. Не прячусь. Такие мысли не приходят в голову.

Сначала я иду к моей кузине Дейвене и расправляю ее юбку. Потом скатываю со скамеечки и укладываю на спину. Убираю волосы с ее прекрасного лица.

– Прощай, – говорю я.

Лицо моего отца разбито и завалено внутрь. На спинке стула висит шаль тети Элен. Я закрываю ею лицо отца.

– Прощай.

Трей идет по комнате, один за другим убивает людей, я иду следом, отставая на несколько смертей, делаю все, что могу, чтобы вернуть убитым толику достоинства.

Психолог может сказать, что это действия мальчика, который не отдает себе отчета в том, что делает, но это неправильно. Воздавая должное мертвым, я полностью осознаю, что делаю и где нахожусь, и знаю, что остановить убийства не в моих силах, и в этой комнате, и в соседней.

Теперь меня покидает не только страх, но и ужас, и для того, чтобы довести дело, за которое взялся, до конца, я больше не испытываю отвращения. Это члены моей семьи, и ничто в их смерти не должно вызывать у меня брезгливости, как не вызывало при жизни.

Каждому я говорю: «Прощай».

Я продолжаю свой скорбный труд, и хотя понимаю, что, наверное, наступит момент, когда я дам волю чувствам, пока я не плачу.

Кузина Карина, через неделю ей исполнилось бы двадцать лет, сидит на стуле с прямой спинкой, голова откинута к стене. Перед тем, как ее застрелили, она потеряла контроль над мочевым пузырем. Юбка намокла, чулки тоже.

Направляясь к дивану, чтобы взять лежащий на нем кашемировый шарф и укрыть колени и ноги Карины, я отступаю на шаг, пропуская одного из дружков Трея.

Бледного, усатого, с отвратительными лихорадками на губах. Он собирает женские сумочки.

И пока я прикрываю Карину шарфом («Прощай») и обхожу других жертв, чтобы понять, что я могу для них сделать, бледный мужчина с лихорадками роется в сумочках в поисках денег и забирает бумажники у мужчин.

Он не говорит со мной, я не говорю с ним.

Трей входит и обращается к своему дружку:

– Пойду посмотрю, что у них может быть наверху.

– Только быстрее, пора сваливать, – отвечает дружок. – Где Клеппер?

– В столовой, занимается тем же, что и ты.

Закончив с двадцатью мертвецами в гостиной, я иду в столовую, чтобы завершить свою миссию.

Второй дружок Трея, Клеппер, крупный бородатый мужчина. Он собрал на обеденном столе сумочки и кошельки восемнадцати человек, ставших жертвами Трея в этой комнате. Он вытаскивает деньги и то ли бормочет, то ли поет «Еще один жрет пыль», песню «Куинс», которая была хитом за пару лет до этой бойни.

Мой брат Фелим, которому двенадцать, сидит на полу в углу, прижавшись плечами к стенам. Ноги вытянуты перед ним, руки висят по бокам. Если не считать дыры в горле, он выглядит таким умиротворенным. Я не вижу, что можно для него сделать.

– Прощай, – я не шепчу, говорю в полный голос.

Вероятно, людям в столовой приказали завести руки назад и просунуть в зазоры между стойками в спинке стульев. Они не просто сидят, свешиваются со стульев. При этом зажатые между стойками руки не позволяют людям упасть на пол.

Жену моего кузена Киппа, Николу, унизили перед тем, как застрелить. Свитер задран на голову, бюстгальтер сорван.

Я такой стеснительный. Стараясь не касаться грудей, я стаскиваю свитер с ее головы, осторожно стягиваю вниз, закрывая выставленное напоказ.

Пока я борюсь со свитером, Клеппер заканчивает обыск бумажников и сумочек. Зажав деньги в кулаках, уходит в гостиную.

Он и мужчина с лихорадками на губах говорят, но меня их разговор не интересует.

На последнем стуле я нахожу свою мать.

Очень хочу что-то для нее сделать.

И через мгновение вижу, что могу. Она так гордится своими черными, блестящими волосами, но сейчас они спутаны и в беспорядке, словно кто-то схватил ее за волосы и силой заставил усесться на стул.

Среди сумочек на столе я нахожу принадлежавшую ей. Достаю расческу, возвращаюсь к матери.

Голова наклонена, подбородок упирается в грудь. Пока я раздумываю над тем, как поднять голову, чтобы расчесывать волосы стало легче, со второго этажа возвращается Трей.

Автомат, который более не кажется магическим, при нем, и я жду, чтобы посмотреть, что он будет делать.

Он пересекает комнату, направляясь ко мне, я знаю, что мне надо бы бояться, но страха нет.

Он проходит мимо меня к Николе, поднимает с пола бюстгальтер, теребит его в другой руке. Нахмурившись, смотрит на ее прикрытые груди.

Наконец отбрасывает бюстгальтер, зовет: «Клеппер», – и уходит в гостиную.

Я жду рядом с матерью, с расческой в руке.

Все трое возвращаются, чтобы посмотреть на Николу, на ее свитер, прикрывающий груди.

Подняв свой автомат, осторожно, но и достаточно быстро, Клеппер толкает вращающуюся дверь и проходит на кухню.

Мужчина с лихорадками исчезает в коридоре, Трей возвращается в гостиную.

Я жду рядом с матерью, расческа в руке.

Над головой слышатся торопливые шаги. В подвале с треском открывается дверь. Минуту или две весь дом заполнен шумом.

Трое мужчин встречаются в коридоре. Я не слышу, о чем они говорят, или заставляю себя не слышать, но, судя по тональности голосов, Трей разозлен, а остальные встревожены.

Голоса и шаги стихают. Открывается дверь, с грохотом захлопывается, я уверен, что это та самая дверь, которую я открывал Трею, между двумя узкими высокими окнами с прозрачными панелями и матовыми лунами и облаками. Через одну такую панель, из прозрачного стекла, Трей мне подмигнул.

В доме царит тишина.

Снаружи доносится гул автомобильного двигателя. Стихает и он, по мере того, как автомобиль отъезжает от дома.

Я всовываю пальцы под подбородок матери, поднимаю голову. Расчесываю ее прекрасные волосы.

Когда волосы приведены в порядок, я целую мать в щеку. Каждый вечер она подтыкает одеяло и целует меня в щеку. Каждый вечер до этого.

– Прощай.

Я опускаю ее голову. Она выглядит так, будто заснула сидя. Ушла в другое место, но по-прежнему любит меня, и, хотя я остаюсь здесь, я по-прежнему люблю ее.

Положив расческу в сумочку, я не могу представить себе, чем теперь заняться. Я сделал все, чтобы мертвые выглядели пристойно, и больше им не нужен.

Внезапно ощущаю страшную усталость. Поднимаясь на второй этаж в поисках кровати, едва не засыпаю на лестничной площадке.

Однако преодолеваю лестницу и выбираю кровать в спальне Коллин. На нее и забираюсь, не вспомнив о том, что нужно снять обувь. Моя голова касается подушки. Я слишком устал, чтобы волноваться из-за того, что меня могут отругать.

Я просыпаюсь ночью и вижу матовую луну в окне. Но она далеко за окном и настоящая.

Воспользовавшись ванной по другую сторону коридора, я возвращаюсь в спальню Коллин и стою, глядя на телефонный аппарат. Чувствую, что должен кому-то позвонить, но не знаю, кому именно.

Несколькими месяцами раньше мама помогла мне заучить наш домашний номер, все семь цифр, на случай, если я потеряюсь.

Я нахожусь в новом доме дяди Юэна, то есть не потерялся. И однако, у меня складывается впечатление, что мне тут не место, и вообще чувствую себя таким одиноким.

Решив позвонить домой, снимаю трубку. Гудка нет.

Я не боюсь. Спокойствие не покидает меня. Я иду в спальню дяди Юэна и тети Норы. Снимаю трубку с их телефонного аппарата, но гудка нет и там.

Когда начинаю спускаться по лестнице, меня охватывает ожидание какого-то большого открытия, хорошего или плохого, не знаю, но чего-то огромного. Я даже останавливаюсь на лестничной площадке, но потом продолжаю спускаться.

Дом тихий, как беззвучный сон. Никогда еще, бодрствуя, я не сталкивался с такой тишиной.

Телефонный аппарат в гостиной молчит, как и все остальные.

Стоя перед старинными часами, я прихожу к выводу, что обезьяна – не время, как говорил дядя Юэн. Вместо этого обезьяна крадет время.

Ранее мордочка зверька была озорной, ее выражение – игривым. Теперь это обезьяна из других джунглей. Она злобно ухмыляется, а в глазах я вижу угрозу, но не знаю слов, чтобы ее выразить.

Пятясь от часов, мне кажется, что я слышу доносящийся из столовой женский смех. Действительно, это заразительный смех моей матери, но на этот раз он не вызывает у меня даже улыбки.

В столовой я больше не слышу смех, и телефонного аппарата там нет.

Бронзовые грифоны по-прежнему пытаются взлететь, но поленья, которые лежали на их спинах, теперь превратились в золу и уголь.

Вновь меня окружает тишина, я не слышу ни скрипа петель открываемой двери, ни даже моих шагов, когда прохожу на кухню.

Телефонный аппарат на стене у холодильника такой же бесполезный, как и остальные.

Через окно кухни я вижу лунную ночь. Во дворе никого нет.

Все ушли.

Я брожу по дому, по первому этажу, по второму, снова по первому, чувствуя себя потерявшимся и одиноким. Дважды мне кажется, что я слышу шаги, останавливаюсь и прислушиваюсь. Но нет, ничего не слышу.

Наконец, в третий или четвертый раз захожу в кабинет дяди Юэна. Ранее телефонного аппарата здесь я не замечал.

Приложив трубку к уху, я удивляюсь, услышав гудок.

Как я потом узнал, телефонный провод у дома перерезали. Но в интересах безопасности бизнеса, поскольку некоторые финансовые переговоры приходилось вести по телефону, дядя Юэн провел в кабинет вторую телефонную линию, о которой никто не знал.

Первым делом я набираю семь цифр нашего домашнего номера, который помню наизусть. Гудки, гудки, потом включается автоответчик. Я слышу записанный голос мамы.

Я не могу представить себе, какое сообщение оставить после звукового сигнала. Но перед тем, как положить трубку, говорю: «Прощайте».

Подумав еще немного, я набираю 911.

Когда мне отвечает дежурная в управлении шерифа, я говорю: «Они все ушли, и я здесь один».

Отвечая на ее вопросы, я называю свое имя, говорю, что мне шесть лет, что я в доме Юэна Дюрана и что я здесь один с восьми часов вчерашнего вечера.

Часы на столе дяди Юэна показывают 4:32.

Еще на столе рамки с фотографиями тети Норы и кузины Коллин.

– Я немного поспал, – рассказываю я дежурной, – два или три часа, но с полуночи брожу по дому и никого не могу найти. Я не снял обувь, когда улегся на кровать Коллин, так что меня, наверное, накажут.

Она спрашивает меня, знаю ли я, куда все ушли, я отвечаю, что нет, и она обещает прислать помощника шерифа, чтобы помочь мне. Я ее благодарю, а она говорит, что бояться мне не надо. Я отвечаю, что не боюсь, просто я один.

Выйдя из дома через парадную дверь, я удивляюсь, увидев, что вся подъездная дорожка заставлена автомобилями. Более того, еще с десяток стоят в затылок друг другу на обочине шоссе.

Ночь теплая, небо звездное, пахнет скошенной травой.

Я наблюдаю, как мотыльки кружатся в мягком свете фонаря над дверью. Одна из двух лампочек перегорела. И вне дома не слышно ни звука.

Я сажусь на верхнюю ступеньку крыльца и жду.

Сначала слышу приближающийся шум автомобильного двигателя, потом вижу патрульную машину управления шерифа. Она едет без сирены, без мигалок. Сбрасывает скорость, поворачивает на подъездную дорожку, останавливается параллельно с первым из стоящих на ней автомобилей.

Помощник шерифа, который выходит из патрульной машины, напоминает мне высокого копа-мотоциклиста из телевизионного сериала «КДП»[24], и я знаю, что он мне поможет, едва увидев его.

Я поднимаюсь ему навстречу, и он говорит: «Ты, должно быть, Кабби», – и я отвечаю: «Да, сэр», – и он говорит: «Так ты здесь один», – и я отвечаю: «Да, сэр», – и он спрашивает, кому принадлежат все эти автомобили, и я отвечаю: «Моим дядьям, тетям, кузенам и кузинам, а вот тот – моего папы». Он смотрит на освещенные окна и спрашивает, где мои родители. И я отвечаю: «Они ушли, сэр». Он спрашивает, знаю ли я, куда они ушли, и я отвечаю: «Нет, сэр».

Он идет следом за мной к парадной двери, где нажимает на кнопку звонка, а когда ему не отвечают, спрашивает: «Есть кто дома?»

Я догадываюсь, что полицейские должны все делать, как это у них заведено, по своим правилам, поэтому не напоминаю ему, что я тут один.

Он просит меня показать дорогу, и я веду его через открытую дверь в дом.

Переступив порог, в прихожей, помощник шерифа говорит: «Сынок? Кабби? Подожди минутку».

Я поворачиваюсь к нему, поднимаю голову. Его лицо переменилось, и не потому, что свет в доме ярче.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Твоя обувь.

Мои кроссовки, скорее красные, чем белые, темные и влажные от крови. И на деревянном полу мои кровавые следы.

Правой рукой помощник шерифа достает револьвер, левой прижимает меня к своему боку и толкает за себя.

В три шага добирается до арки в гостиную и говорит: «Господи».

Глядя мимо него, я вижу, что все мертвы, и теперь вспоминаю, что произошло до того, как я заснул в комнате Коллин.

Очень скоро в доме много помощников шерифа и сам шериф, плюс какие-то люди в штатском, которые заняты не меньше, чем копы.

Шериф – милый человек, высокий. Пожилой и с животом, но слушает он невнимательно.

Я говорю ему, что Трей и его дружки не могли видеть меня, потому что я не боялся. Шериф говорит, что я, должно быть, где-то спрятался.

Я говорю ему, что, проснувшись на кровати Коллин, на какое-то время забыл все, что произошло. Но потому, что я не боялся, и потому, что мертвые люди не хотели меня пугать, я не мог видеть их, точно так же, как Трей не мог видеть меня.

Следствие приходит к выводу, что я расчесал волосы матери и восстановил достоинство других жертв после ухода Трея и его дружков.

Но я знаю правду. Мои воспоминания раннего детства практически полностью стерлись, а вот воспоминания того вечера и ночи, четкие и ясные, как события недельной давности.

Я знаю, как выжил. Не знаю – почему.

В ту ночь и на следующий день я не плачу. Они говорят, что я храбрый, но дело не в этом. Мне помогает великая сила, вот и выдержка у меня, что эмоциональная, что духовная, не чета той, на какую способен шестилетний ребенок. Она останется со мной, пока я не поменяю фамилию, и всю оставшуюся жизнь мне будет казаться, что я этого не заслужил.

Несколько месяцев спустя суд выносит решение на закрытом заседании, после чего я – Кабби Гринвич, живущий с тетей Эдит в новом городе.

В тот вечер наконец-то приходят горе и слезы. Убийцы в камерах, убитые – в могилах. Слезы могут смыть все, что стоит на пути надежды, а горе, которое не сломило нас, только придает нам сил.

Психологические проблемы, которые возникают у меня пару последующих лет, имеют непосредственное отношение к следующим фактам: именно я слышу стук Трея в дверь; именно я вижу его на парадном крыльце; именно мне он подмигивает через панель из прозрачного стекла, будто мы – сообщники; именно я открываю ему дверь; именно я остаюсь единственным выжившим.

Я чувствую себя ответственным и верю, вопреки логике, что никто другой не открыл бы дверь Трею.

Более того, долгое время я никому не могу открыть дверь из-за безотчетного страха, что других, таких же, как Трей и его дружки, будет притягивать ко мне, поскольку они знают, что я всегда их впущу.

Сессии с психотерапевтом результата не дают.

Моя тетя Эдит, пусть у нее нет опыта общения с детьми, обладает достаточными терпением и мудростью, чтобы объяснить мне, что вина требует проступка, а проступок – намерения. Она также воздействует на мой иррациональный страх и со временем убеждает, что нет мне нужды бояться стука или звонка в дверь. Я – не магнит для монстров.

Как и ее сестра, Эдит любит смеяться, и я усваиваю ее уроки: смех – наша броня и наш меч.

Годы спустя, когда мне двадцать, а Эдит на смертном ложе, я говорю ей то, во что верю: меня спасли в тот сентябрьский вечер не без причины. Придет день, когда меня позовут сделать что-то важное. И Провидение вверило меня ее заботам, потому что она достаточно мудрая и добрая, чтобы излечить меня и приготовить к тому деянию, которое от меня потребуется. Я говорю ей, что она – самая добрая душа, которую я встречал и еще могу встретить, что она – ангел во плоти, и я, обращаясь к Богу, до конца моей жизни буду произносить ее имя каждый вечер, перед тем как лечь спать.

Глава 45

Пенни спала, Майло спал, собака сидела, глядя в окно и периодически вздыхая, я же вел внедорожник на север по мосту «Золотые ворота». Где-то над бухтой дождь резко ослабил напор, и на северном берегу я уже смог выключить дворники.

Еще через час, около четырех утра, когда мы миновали Санта-Розу, проснулся Майло, сказал, что еще часок может потерпеть, не справляя малую нужду, и занялся своей электроникой. В какой-то момент заднее сиденье озарил необычный, светло-синий свет.

– Это что? – тихо спросил я, надеясь не разбудить Пенни.

– Штуковина, – ответил Майло так же тихо.

– Какая штуковина?

– Благодаря ей все и происходит.

– Что происходит?

Собака вздохнула, вероятно, жалея меня, Майло ответил:

– Никто бы не поверил, что такое может произойти.

– Я, может, и поверил бы. Откуда ты знаешь?

– Ох, чел, – прошептал Майло, вероятно, на него произвело впечатление что-то увиденное, – это здорово.

– У меня сильное и гибкое воображение, – напомнил я сыну.

– Не такое гибкое.

– Да перестань, скажи мне.

– Это слишком сложно, чтобы сказать.

– Я люблю сложное.

– Папа, у тебя нет необходимых научных знаний, чтобы понять.

– Если ты мне не скажешь, я включу радиоприемник.

– Так включи.

– Я найду станцию проповедника, который грозит грешникам адскими муками.

– Тогда я взорву автомобиль.

– Ты не взорвешь автомобиль.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не причинишь вреда своей матери.

– Я могу взорвать только водительское сиденье.

– Это блеф. Ты не можешь взорвать только водительское сиденье.

– Откуда ты знаешь?

– Послушай, Майло, это так скучно, час за часом вести автомобиль. Мне нужна хоть какая-то умственная стимуляция.

– Хорошо. Что было первым, курица или яйцо? Подумай об этом.

– Так нечестно. Ответа нет. Это парадокс.

– Ответ есть.

– Так скажи мне его, – потребовал я.

– Если я тебе скажу, не будет никакой умственной стимуляции.

– Я ничего не хочу знать о яйцах и курицах.

На заднем сиденье запульсировал синий свет.

– Вау, – вырвалось у Майло.

– Я хочу знать, что это за штуковина, благодаря которой это происходит.

– Происходит что? – спросил Майло.

– Кстати, – подала голос проснувшаяся Пенни, – кто из вас – гений, ай-кью которого не удается измерить?

– Наверное, Майло, – скромно ответил я.

– Судя по вашему разговору – это вряд ли.

– Ох, – вздохнул Майло.

– Она тебя уела, парень, – заметил я.

– И кто из вас ведет себя, как взрослый? – спросила Пенни.

– Думаю, Лесси, – ответил я.

– Ответ правильный, папуля. – Синий свет вновь запульсировал. – Елки-палки, – и Майло забормотал какие-то уравнения.

– Теперь он уходит в свой кокон, – вздохнул я. – Я почти расколол его, почти узнал о штуковине, благодаря которой происходит то, во что никто не может поверить, но тут проснулась ты.

– Да, конечно. Так что первичнее… курица или яйцо?

– Парадокс. Нет ответа.

– Ответ – яйцо… пора завтракать.

* * *

На еще одной стоянке для грузовиков, предварительно залив бензин в бак «Маунтинера», мы завтракали в кабинке у окна. Уже рассвело, и в золотом солнечном свете мы видели на стекле черные точки раздавленной мошкары, которые скрывала ночь.

Лесси нам пришлось оставить во внедорожнике, но припарковались мы так, чтобы видеть ее во время завтрака. Собака тоже видела нас, и в ее взгляде читалось осуждение.

Но мы вновь стали героями в ее глазах, как только принесли ей котлету от гамбургера.

Калифорния – огромный штат, крупнее большинства стран. Более восьмисот пятидесяти миль отделяли Мир Бумов в округе Орандж от Смоуквилла, и ехать нам еще предстояло, как минимум, пять часов.

Мы могли воспользоваться самолетом, но нас бы не пустили на борт с электронным оборудованием, которое вез с собой Майло, да и с Лесси могли возникнуть проблемы. Опять же, наши фамилии внесли бы в список пассажиров, и вроде бы всемогущий Ширман Ваксс получил бы его через несколько наносекунд после взлета.

Проспав перед завтраком более четыре часов, Пенни села за руль, чтобы вести внедорожник на следующем отрезке нашего путешествия.

Одежда моя измялась, я буквально чувствовал слой грязи, покрывавший тело, чесалась щетина на щеках и подбородке, от омлета с соусом чили начало жечь живот, и я знал, что при свете дня мне не уснуть. Однако сказал Пенни: «Когда автострада повернет к берегу и машин станет поменьше, разбуди меня. Мы найдем уединенное местечко, и ты поучишь меня стрелять».

Еще через полмили я уснул.

Когда Пенни разбудила меня через два с половиной часа, мы уже свернули с федеральной автострады 101. Ехали по изрезанной колеями, заросшей сорняками проселочной дороге. Солнце светило нам в задний борт. Жесткие и сухие после жаркого лета сорняки топорщились перед нами и укладывались на землю, сломанные передним бампером и раздавленные колесами. По этой дороге никто не ездил как минимум с прошлой весны.

Сквозь сосновый лес дорога спускалась к берегу. Волны набегали на узкую ленту песка. Песок переходил в широкую полосу гальки. С каждого камешка приливные волны давно уже стесали все острые углы.

Пенни припарковалась на гальке, под крутым откосом.

Когда заглушила двигатель, я повернулся к ней.

– Если ты тревожишься, что пистолет – слишком сложное для меня устройство и я отстрелю себе нос, то напрасно. Теперь все изменилось. Я справлюсь.

– Отстреленный нос я как-нибудь переживу. Главное, чтобы не повторился тот инцидент с пылесосом.

– Я серьезно, Пенни. Я справлюсь.

Она погладила меня по небритой щеке.

– Знаю, что справишься, сладенький. Ты справишься с чем угодно.

* * *

Я и представить себе не мог, что до того, как начать учиться стрелять, я должен научиться стоять. Речь шла не только о ногах. Положение тела, рук, кистей, все имело значение. В некоторых ситуациях Пенни отдавала предпочтение стойке Уивера[25], в других – «израильской» стойке[26]. Все это легче, чем научиться танцевать вальс, но сложнее, чем я ожидал.

Майло и Лесси остались в «Маунтинере». Я уверен, что Майло настолько увлекся научными изысканиями, что и не заметил, каким я выглядел посмешищем. Но всякий раз, взглянув на внедорожник, я видел, что собака наблюдала за мной и, похоже, смеялась.

В металлических чемоданчиках, которые мы привезли из Мира Бумов, лежали плечевые кобуры, чтобы носить пистолеты под пиджаком или курткой, запасные обоймы, патроны и пистолеты калибра 0,45 дюйма «Спрингфилд эрмори супер тьюнд чэмпиен», изготовленные на заказ, с корпусом из нержавеющей стали, версия «кольт коммандер».

На этом пустынном участке берега ближайший дом находился как минимум в пяти милях. И легкий ветерок, дувший с берега, уносил грохот выстрелов в море.

Первые двадцать или тридцать раз, когда я нажимал на спусковой крючок, в ушах у меня отдавались мольбы и крики жертв из того далекого сентября, такие же реальные, как выстрелы или шум прибоя у нас за спиной.

В это время года на северном берегу уже царила прохлада, но вскоре я обливался потом. Мозг – ловкач с бесконечным набором фокусов, и мой трансформировал запах пороха в зловонное дыхание Трея, каким я его ощутил в тот сентябрьский вечер.

Обучаясь стрельбе, я использовал сотню патронов калибра 0,45 дюйма с усиленным зарядом. Если бы не талант и терпеливость моего инструктора, у меня бы их ушло пятьсот. По окончании урока я, разумеется, не тянул на снайпера, но уже понимал, что такое отдача и как с ней бороться. Если бы дело дошло до стрельбы в упор с целью самозащиты, я, возможно, не показал бы себя круглым идиотом.

Мишенями нам служили растения с крупными листьями, некоторые из тех, по которым я стрелял, так и остались нетронутыми, но достаточно многие я нашинковал.

Потом Пенни показывала мне, как чистить пистолет. Мы сидели рядышком на большом валуне, торчащем из гальки в том месте, где она встречалась с песком.

Я собрался с духом и под шум прибоя заговорил:

– Ты знаешь, я никогда тебе не лгал.

– Я тоже.

– Я обманул тебя, скрыв часть правды, когда сказал, что беру Майло на ленч в «Рокси», не упомянув, что там будет Ваксс.

– Я внесла это отдельной строкой в маленькую книжицу твоих преступлений.

– Я не знал, что ты ведешь дневник моих преступлений.

– Он называется «Его проступки, и как он за них заплатит».

– Звучит как-то средневеково.

– Скорее да, чем нет. Мне бы жить в четырнадцатом столетии.

Дующий с берега ветерок не растрепывал ее волосы, наоборот, аккуратно укладывал, прибавляя Пенни красоты, будто природа видела в ней свое любимое дитя.

– Что ж, я надеюсь, в этом дневнике еще остались незаполненные страницы.

– Опять утаивание части правды или откровенная ложь?

– Первое. Случилось это очень давно, до того, как мы начали встречаться. История эта… такая мрачная, что я не хотел, чтобы она нависла над тобой, над нашей совместной жизнью. Но теперь я думаю, что мне следовало тебе все рассказать.

– Речь пойдет не о стриптизерше? Ты не свежевал ламу?

Я глубоко вдохнул, выдохнул.

– Тетя Эдит не только воспитала меня, но и усыновила. Моя первая фамилия – не Гринвич.

– Но и не Гитлер, ты не такой старый. Дюран – ничего особенного.

Если бы она меня застрелила, я бы удивился ничуть не больше.

– Откуда тебе это известно? Как давно ты знаешь?

Пенни чистила пистолет. По выражению лица чувствовалось, что занятие это ей очень нравится. Такое же удовольствие она получала, расчесывая шерсть Лесси. Сначала она ответила на второй вопрос:

– Узнала вскоре после нашей свадьбы.

На ум пришло только одно объяснение.

– Гримбальд. Он хотел выяснить все о человеке, за которого выходила замуж его дочь. Он из таких, кто знаком с частными детективами.

– Из таких? Бум? Папа тут ни при чем. Твоя тетя Эдит.

Я бы не мог удивиться сильнее, если бы, застрелив меня один раз, Пенни вновь нажала на спусковой крючок.

– Тетя Эдит умерла за четыре года до того, как мы встретились.

– Кабби, если хорошая женщина знает, что нужно сделать что-то важное, она не позволит смерти помешать ей это сделать.

Пенни определенно получала наслаждение, дразня меня, и я полагал, что это хорошо: она же не сердилась.

– Эдит подозревала, что ты постараешься оставить эти события в секрете, из чувства вины, стыда… или скромности. Она знала, что эта история показывает, каким ты был храбрым и порядочным мальчиком.

– Храбрым – нет, – не согласился я.

– Да, очень храбрым для шести лет. Она думала, что твое спасение – это чудо. По мнению твоей тети, жене следовало знать, что у ее мужа особенная судьба. Вот она все и описала в длинном письме, которое оставила своему адвокату.

– Джонсону Лерою.

– Да. По ее просьбе он не терял тебя из виду. И когда узнал о твоей женитьбе, переслал мне ее письмо.

– И ты никогда мне об этом не говорила.

– Она попросила не говорить. Хотела дать тебе шанс самому решить, когда все это рассказать, раньше или позже.

Я боялся пересказывать эти ужасные подробности. А теперь, через четырнадцать лет после смерти, тетя Эдит освободила меня от этого тяжкого труда.

– Должно быть, она была удивительной женщиной, – добавила Пенни.

Я кивнул.

– Думаю, очень походила на свою сестру. Поэтому… в каком-то смысле, в шесть лет я не полностью потерял мать.

– Я запомнила начало ее письма. «Дорогая безымянная для меня девушка! Я знаю, что у вас доброе сердце, нежная душа и веселый смех, потому что Кабби решил провести с вами всю жизнь, а Кабби ценит то, что должно цениться».

У меня перехватило дыхание, какое-то время я не мог говорить.

– Я бы хотел прочитать это письмо.

– Я сберегла его для тебя. И придет день, когда его прочитает Майло.

– Ну, не знаю…

– Разумеется, знаешь, – оборвала меня Пенни. – Майло обязательно должен его прочитать. Если это было чудо, давай не притворяться, будто мы не знаем, почему тебе спасли жизнь. Без тебя и меня не было бы Майло. И если я что-то знаю наверняка, так это одно – когда-то, каким-то образом мир станет лучшим местом благодаря Майло. Или ты так не думаешь?

Я встретился с нею взглядом. Эти глаза не лгали сами и не потерпели бы лжи.

– Думаю. Да. Думаю.

Пенни закончила чистить пистолет.

– И знаешь, в чем еще я абсолютно уверена?

– Если это опять большой сюрприз, я его не переживу.

– Я уверена, что больше у тебя не возникнет проблем ни с инструментами, ни с бытовой техникой. Не будет ни расплющенных молотком пальцев, ни пылесосных катастроф.

– Это потянет на второе чудо.

– Потому что вся твоя неуклюжесть – не более чем завуалированный предлог, позволяющий не иметь оружия и не учиться им пользоваться.

– Где ты получила диплом по психологии?

– В школе здравого смысла. Если ты мог превратить тостер в оружие массового уничтожения, никто бы не захотел, чтобы ты брался за пистолет.

– Оружие массового поражения – это чересчур.

– Ремонт кухни обошелся в три тысячи баксов. И не такой уж ты неуклюжий. Взять хотя бы твои романы. Или каков ты в постели.

– Я – не Джон Бон Джови.

– А я – не школьница со столь низкими запросами. Сегодня ты освоил первичные навыки обращения с пистолетом, и мир не перевернулся.

– День еще не закончился.

Она меня поцеловала. И какой сладкий был у нее язык.

– В одном тетя Эдит не ошиблась, – улыбнулся я. – С выбором жены я не промахнулся.

* * *

Наблюдая за мной из «Маунтинера», Лесси так много смеялась, что захотела пи-пи.

А потом Пенни с гальки вывезла нас на проселочную дорогу и на автостраду 101.

– Как прошли учебные стрельбы? – спросил Майло.

– Твоя мать все еще жива, – ответил я.

– А твои ноги?

– Я не прострелил ни одну из них.

– Триумф.

Зазвонил мой одноразовый мобильник. Вивьен Норби. Она купила такой же себе и звонила, чтобы сообщить мне номер.

– Как дела? – спросила Вивьен.

– Мы еще не съехали на твоем «Маунтинере» с откоса.

– Ты хочешь сказать, что за рулем всю дорогу сидела Пенни?

– Я больше не позволю тебе оставаться с Майло. Он попал под чье-то дурное влияние.

– Послушай, я тут покопалась в Сети, – сменила тему Вивьен, – и нашла кое-что интересное. Я не думаю, что Томас Лэндалф – единственная жертва Ваксса в Смоуквилле. Возможно, есть еще одна – Генри Кейсес, и он в каком-то смысле жив.

Глава 46

Смоуквилл выглядел так живописно, что поневоле возникало желание оглядеться в поисках гномов и эльфов, которые его построили.

Все дома на Главной улице и вообще большинство домов викторианские, и декоративных излишеств так много, что Современное движение архитекторов от злобы стирало зубы в порошок.

Городок, в котором четыре тысячи жителей, расположен у самого океана. Его западные районы – заросшие кедрами склоны, спускавшиеся к воде.

У берега высились великолепные скальные замки самых причудливых форм, и ветер, если дул с достаточной силой, звучал в них голосами печальных гобоев, заунывных волынок и губных гармошек, напоминая о далекой Ирландии.

Мы остановились в кемпинге «Уорбертон», на территории которого, в тени гигантских кедров, просторно расположились симпатичные коттеджи, построенные в 1930-х годах.

Оплата наличными вперед и номерные знаки «Маунтинера» расположили к нам клерка за регистрационной стойкой, и он не попросил у меня ни кредитной карточки, ни водительского удостоверения. Я представился Кентоном Юэном, воспользовавшись именами двух моих давно убитых дядьев.

Майло лишился одного чемодана, когда мы в спешке ретировались из дома на полуострове, но устройство размером с хлебницу осталось при нем, второй чемодан с какими-то электронными штучками тоже. Плюс он получил еще один чемодан от Гримбальда. И ему не терпелось превратить в лабораторию заставленную мебелью гостиную коттеджа.

Согласно адресу, предоставленному нам Вивьен Норби, Генри Кейсес жил так близко от кемпинга, что не имело смысла ехать туда на машине. Учитывая случившееся с ним, мы решили, что будет лучше, если я пойду к нему один.

Мы с Пенни не хотели разделяться, но теперь вооружились и уже не были такой легкой добычей. Она осталась в коттедже кемпинга с Майло и Лесси.

Генри Кейсес жил в великолепном викторианском доме с большим, широким парадным крыльцом и дверью из двух половинок с окном из цветного стекла над ней.

Два с половиной года тому назад мать Генри переехала в Смоуквилл из Атланты, чтобы вести домашнее хозяйство.

Я позвонил, и дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти. С белоснежной кожей, большими глазами, хрупкой фигурой, но сильные руки говорили о том, что она не чурается тяжелой работы, а выражение лица подсказывало, что она не отступит перед трудностями.

– Добрый день, – поздоровалась она с южным выговором.

– Миссис Кейсес?

– Мать Генри, да.

– Миссис Кейсес, меня зовут…

– Я знаю, кто вы, мистер Гринвич. Ума не приложу, почему вы здесь, но я рада встрече с вами.

Она отступила назад и пригласила меня войти.

Хотя миссис Кейсес понимала, что я надеялся повидаться с ее сыном, первым делом она пригласила меня в библиотеку, где было много книг и ни одного дивиди.

Но прежде всего внимание привлекали две картины Генри. Природа одарила его огромным талантом.

Художник-реалист с филигранной техникой, одну картину он написал яичной темперой, вторую – техникой сухая кисть[27]. Его чувство света, чистота исполнения приковывали взгляд. Влияние Эндрю Уайета[28] не вызывало сомнений, но темы картин он выбирал сам, как и замысел исполнения.

Отвернувшись от второй картины, я сразу перешел к делу:

– Миссис Кейсес, ваш сын дружил с Томасом Лэндалфом?

Она смотрела мне в глаза так же прямо, как Пении, и я видел, что она уже решила довериться мне.

– Да. Они были близкими друзьями.

– Генри верит, что Том Лэндалф убил жену и дочь, а потом облил себя бензином и поджег?

– Нет, мистер Гринвич, не верит.

– Пожалуйста, зовите меня Кабби.

– Спасибо, Кабби. Я – Арабелла. Белла для друзей.

– Не задавался ли Генри вопросом, что на него напали те самые люди, которые убили Лэндалфов?

– Он в этом уверен. Но полиция считает, что дело Лэндалфа закрыто. И в деле Генри никакого прогресса нет.

– Белла, люди, которые убили Лэндалфов и изувечили вашего сына… теперь пытаются убить мою семью и меня.

– Тогда да поможет вам Бог, Кабби. И я уверена, Генри захочет вам помочь. Полагаю, вы хотите его увидеть.

– Если этим я не очень нарушу его покой.

– Вы готовы к встрече? Знаете, что они с ним сделали?

– Да. Но я понимаю, есть разница – услышать и увидеть своими глазами.

– Разница есть, – согласилась Белла. – Запомните только, ему не нужны ни жалость, ни даже сочувствие. Особенно от человека, которым он восхищается, такого, как вы.

Я кивнул.

– Я его не оскорблю.

– Вы, возможно, слышали полицейскую версию о том, что Генри познакомился с какими-то людьми в баре для геев и куда-то уехал с ними, не подозревая, что попал в руки психопатов.

– Я такого не слышал.

– Это неправда. Генри – не гей, и изувечили его не геи. Его разбудили в этом самом доме, куда-то увезли глубокой ночью… и вернули двумя месяцами позже. Пожалуйста, подождите здесь. Я скажу, что вы пришли в гости.

Десять минут, проведенных в одиночестве. Я любовался двумя картинами.

Больше Генри Кейсес не написал ни одной. В возрасте тридцати шести лет его ослепили, закапывая в глаза кислоту. И кисти ампутировали в запястьях с хирургической точностью.

Возможно, потому, что он очень красноречиво говорил о живописи и культуре, не одобряя идеологическое искусство, ему вырезали язык и голосовые связки.

И теперь он жил, ничего не видя, ничего не чувствуя на вкус, лишенный простых средств общения, не имея возможности выплеснуть свой талант, все еще по эту сторону смерти, но, возможно, в самые тяжелые моменты думающий о том, а не сделать ли ему последние в этом мире шаги.

Глава 47

Большую гостиную на первом этаже, где раньше принимали гостей, превратили в совмещенную спальню, кабинет и мастерскую. Деревянный пол не застилал ковер.

Мольберты, кисти и краски предполагали, что Генри как-то продолжал работать, но никаких картин я не увидел.

С босыми ногами, в джинсах и фланелевой рубашке, он сидел на вращающемся стуле на колесиках у компьютера. Повернулся к нам, когда мы приблизились.

Его стеклянные глаза (на самом деле пластиковые полусферы), подсоединенные к глазным мышцам, двигались, как настоящие глаза, но он ничего не видел.

Он оставался красивым мужчиной, и ни по выражению его лица, ни по манере поведения не чувствовалось, что Генри признал себя побежденным.

Механические кисти (не протезы, напоминающие настоящие кисти, а роботизированные устройства с тремя пальцами) подсоединялись к культям и, вероятно, управлялись нервными импульсами.

Когда я говорил, что очень рад встрече с ним и восторгался картинами, которые видел в библиотеке (надеюсь, у него не возникло сомнений в моей искренности), он слушал с улыбкой.

Потом повернулся к компьютеру и клавиатуре и одним стальным пальцем начал печатать.

Наверное, я не смогу представить себе, какие титанические усилия потребовались ему, чтобы научиться находить нужные клавиши без помощи глаз и пальцев, которые чувствовали, к чему прикасаются.

Когда он закончил, я предположил, что могу подойти ближе и прочитать написанное, но, прежде чем сделал первый шаг, он нажал на еще одну клавишу, и синтезированный голос компьютера озвучил написанное: «Я – ваш преданный поклонник. Прочитал половину последней книги. Блестяще».

Белла указала на портативный сидиплеер и аудиоиздание романа «Джаз ясного дня» на столике у дивана.

Его мать уже объяснила причину моего прихода сюда. Он согласился ответить на мои вопросы, более того, ему не терпелось помочь нам.

Я рассказал ему о Ширмане Вакссе, о том, чего мы уже натерпелись от критика.

Ранее, в телефонном разговоре, Вивьен Норби назвала Ваксса не просто загадкой, а черной дырой. Проведя в Интернете многие часы, она не смогла выудить оттуда что-то такое, чего мы уже не знали.

Кем были его родители? Где он родился? Где учился? Кем работал до того, как появилась его книга о писательстве, которую многие университеты начали использовать в учебном процессе? Именно благодаря этой книге он и стал рецензентом национальной газеты. На эти и на многие другие вопросы ответов Вивьен не нашла.

В раздражении, предположив, что Ваксс написал что-то под псевдонимом, она начала поиск по «вакссизмам», любимым и уникальным фразам, которые повторялись в его книжных рецензиях, и эта ниточка привела ее к критику Расселлу Бертрану, который регулярно публиковался в самом известном арт-журнале страны.

Расселл Бертран разносил творчество некоторых художников и скульпторов так же яростно, как Ваксс – произведения некоторых писателей. В рецензиях Бертрана не только хватало вакссизмов. У него были те же проблемы с синтаксисом, что и у Ваксса.

Когда Вивьен попыталась найти биографию Бертрана, выяснилось, что о нем сведений еще меньше, чем о Вакссе. Скажем, на картах Гугла дом Бертрана не значился. Еще одна черная дыра. Или та же самая.

Тогда Вивьен занялась рецензиями Бертрана, составила список художников, на которых он набрасывался с особой злобой. Конечно же, в этом списке оказался и Генри Кейсес из Смоуквилла.

Наши успехи в расследовании приободрили Генри и Беллу, но я предупредил, что не надо питать ложных надежд. Мы еще не располагали вещественными доказательствами того, что Ваксс (он же – Расселл Бертран) совершал эти преступления.

Мои надежды, что Генри сможет описать похитителя, не оправдались. Большую часть времени, которое он провел у похитителей, он находился под действием снотворных.

Но, разговаривая со мной посредством компьютера, он потряс меня другой информацией: «Похититель был не один. За два месяца я слышал восемь… десять голосов. Может, больше».

Из этого следовало, если его слуху можно доверять, что мы столкнулись не с одним психом и не с парой психов, а с целой организацией. Верилось в это с трудом.

«И кое-что еще, – сказал компьютер. – Мама, покажи ему».

– Ты уверен, что это нужно? – спросила Белла.

Генри энергично кивнул.

– Пойдемте. – Она подвела меня к двум высоким шкафам. Из одного достала картину и показала мне.

Эта работа не отличалась утонченностью, свойственной картинам в библиотеке. Ей не хватало ясности, четкости, особой игры света и теней. Техника желала лучшего, образам не хватало завершенности, где-то нарушались пропорции. И тем не менее не вызывало сомнений, что все три картины созданы одним человеком, незаурядным и талантливым.

Я повернулся к Генри, чтобы спросить, как он это сделал, и увидел, что пальцами правой ноги он держит кисть, которой ловко манипулирует.

Его решимость и несгибаемая воля восхищали, но трагический факт оставался фактом: превосходный талант не мог в полной мере выразить видения души Генри.

– Он знает, что не сможет приблизиться к прежнему уровню, – пояснила Белла. – Ему приходится пользоваться моими глазами, моим описанием того, что получилось после очередного мазка. Лишь после этого он наносит следующий. Но он надеется, и я надеюсь, что со временем ему удадутся более четкие отображения того, что видит его разум, и это будет прекрасно. А если и не получится, бороться все равно стоит. Каждый образ, который он рисует, – плевок в лица этих мерзавцев. Но никто не должен знать об этом. Мы не хотим, чтобы они вернулись. Если Генри и найдет способ создавать достойные полотна… это будет его наследство, их покажут только после его смерти.

Ее преданность сыну производила не меньшее впечатление, чем самоотверженность Генри и его решимость дать выход своему таланту даже в столь удручающих обстоятельствах.

Белла убрала эту картину и достала другую.

– Его похитители и люди, которые занимались Генри, когда он был в сознании, скрывали лица под масками. Только один человек маской не пользовался. Генри снова и снова пытался нарисовать его лицо, но не думаю, что оно чем-то вам поможет. Сами понимаете, проблемы и с точностью, и с пропорциями. Да и лекарства, которыми его пичкали, изменяли восприятие.

Когда она повернула картину ко мне, я увидел уже знакомое лицо, пусть в жизни оно и отличалось от нарисованного Генри. Этот человек смотрел на меня из «Мазерати».

Часть 3

Зазу, кто есть кто. Здесь собака – там собака. Дум, зум, бум

Глава 48

Насколько я помню, писатели, режиссеры и создатели культов предсказывали конец света от огня или льда, падения астероида или смещения магнитного полюса Земли, причем всегда находили множество верных последователей.

Сердцем современные мужчины и женщины осознают: что-то не так с отрезком истории, который они унаследовали, и, несмотря на городские небоскребы, мощные армии и ставшую реальностью технику из научно-фантастических романов, стабильности нет никакой, а основание, на котором все зиждется, зыбкое.

Но если беда и придет, она будет концом цивилизации, а не концом света. Синее, бездонное небо, море, берег, земля, темно-зеленые хвойные деревья все это выдержат, останутся, не разделят участь человечества.

С яркой викторианской архитектурой и мирными обсаженными деревьями улицами Смоуквилл служил символом всего того, от чего отказался современный мир: уважения к традициям, которые могли бы стать нам прочным основанием; определенности нашего места во вселенной, умиротворенности души.

Огонь, лед, астероиды и перемещения полюсов – страшилки, которыми мы отвлекаем себя от действительной угрозы нашего времени. В век, когда каждый изобретает собственную истину, нет общности – только фракции. Без общности нет консенсуса, чтобы противостоять жадным, завистливым, безумеющим от власти нарциссам, которые захватывают контроль над обществом и превращают институты цивилизации в машины убийств.

Хорошего вам дня.

Вернувшись в кемпинг, я попытался поднять себе настроение. Цивилизация не собиралась рушиться. В самом худшем варианте мои мысли о надвигающейся катастрофе означали, что Пенни, Майло, Лесси и мне предстоит умереть. Вот. Маленькой поправкой я спас миллионы жизней.

Пенни задернула шторы. Подходя к дому, я заметил, что она стоит у окна, смотрит сквозь щелочку.

– Я чувствую себя мышью, – призналась она, открыв мне дверь.

– Я думаю, пообедаем мы здесь, закажем где-нибудь еду на вынос.

Она меня не услышала.

– Мы – мыши, пытающиеся добраться до другой стороны чащи, как в моей книге, а Ширман Ваксс – сова. Я знаю, что все мыши – герои, потому что они маленькие и славные, а маленьких славных злодеев просто не бывает, но вот что я должна тебе сказать, Кабби. Я хочу быть очень злобной совой, хочу спикировать на Ваксса, схватить его своим большим клювом, вспороть живот и вытащить все внутренности. Меня тошнит от того, что я – мышь.

– Так ты обо мне скучала?

– Разделяться – это ужасно. Когда ты собираешься в дом Лэндалфа?

– Через час станет темно, так что ехать сейчас смысла нет. Я хочу подождать до утра.

– Мы поедем с тобой. Мы не будем прятаться, как мыши.

– Ты все время простояла у окна?

– Не все время. Я поработала с ноутбуком, потом почувствовала клаустрофобию, потом к клаустрофобии добавилось нарушение ориентации и, наконец, тошнота. Мне, конечно, не стало так плохо, как в тот раз, когда мы застряли в лифте с Хадом Джеклайтом, но близко к тому.

Ноутбуки Пенни и Майло остались в доме на полуострове, но мой мы сберегли.

– А что ты делала с ноутбуком?

– Вышла в Интернет, посмотрела, каких еще художников невзлюбил Расселл Бертран.

– В этом коттедже есть доступ в Интернет?

– Да. На столе лежит маленькая открытка, на которой все написано. Государственная программа по обеспечению доступа в Интернет в дешевых мотелях для путешествующих бедняков. Это место не такое уж дешевое.

– Когда Майло станет директором ФБР, он сможет в этом разобраться.

– И еще, – продолжила Пенни, – Майло меня немного пугает. Он ведет себя так… странно.

– Только не Майло.

Мальчик сидел на полу, половину гостиной занимали его «игрушки». Какой-то маленький приборчик, о предназначении которого я мог только гадать, торчал из-за его правого уха, будто карандаш. На левое ухо он намотал несколько витков тонкой проволоки, но не потому, что к чему-то подключился. Просто хотел знать, где проволока, когда она может ему понадобиться.

В тот момент он работал с какими-то маленькими предметами, напоминающими стеклянные солонки и перечницы, и при этом вроде бы с кем-то разговаривал: «Да… Полагаю, что так… Что ж, для этого требуется конденсатор… Ага, понимаю… Я знаю, сколько мегагерц… Спасибо… Да, это круто…»

Я мог бы подумать, что он говорит со своей собакой, но Лесси рядом с ним не было. Не нашел я ее и в спальне.

– Майло, где Лесси? – спросил я, вернувшись в гостиную.

– Вероятно, в ящике.

– Ты посадил ее в ящик?

– Нет. Я предполагаю.

– В каком ящике? Где?

Он указал на комод. С двумя широкими нижними и тремя узкими верхними ящиками.

Выдвинув самый нижний ящик, я увидел Лесси, лежащую на спине. Задние лапы она вытянула, передние прижала к груди. Она улыбнулась, вывалила язык, хвост заметался по дну ящика.

– Как это произошло? – спросил я Пенни.

– Понятия не имею.

– Ты ее туда не клала?

– С какой стати я буду класть собаку в ящик комода?

– Похоже, ей там нравится.

– Откуда я могла знать, что ей там понравится?

– Расслабься. Ты ее туда не клала. Я тебе верю.

Я попытался уговорить Лесси вылезти из ящика, но ее там все устраивало.

– Что-то с этой собакой не так, – решила Пенни.

– Она немного эксцентрична.

– Может, я смогу выманить ее оттуда печеньем с беконом, которое она любит?

– Хорошая идея.

Оставив собаку в выдвинутом ящике, я присел на пол рядом с Майло.

Вероятно, Пенни уговорила его принять душ. Он переоделся. Ярко-красные буквы на его белой футболке складывались в слово «PERSIST»[29].

Его футболки приобретались в обычном магазине торгового центра. Время от времени он давал матери список слов, которые хотел бы носить.

Нет, это я вам объяснить не могу. И Майло не может объяснить это нам. Наши разговоры на тему слов не отличались от этого:

– Почему ты должен носить слова, Майло?

– Имена важны.

– Это не имена.

– Каждое слово – имя.

– Почему ты так решил?

– Каждое слово – предмет, действие, качество, количество, состояние…

– Но почему имена важны?

– Нет ничего более важного.

– Но почему?

– Все просто: то, что без имени, – ничто.

– Я собираюсь сходить за едой. Что тебе принести?

– Я не голоден, – Майло не отрывался от работы.

Когда мы остановились на ленч в «Макдоналдсе» в Эврике, он так увлекся уравнениями на экране своего «Геймбоя», что съел только половину чизбургера и не притронулся к картофельной соломке.

– Ты должен поесть, Майло. Я не разрешу тебе сидеть здесь и заниматься… чем бы ты ни занимался… если ты не поешь.

– Пицца, – ответил он. – Вегетарианская с большими черными оливками.

– Хорошо. – Я похлопал его по плечу. – И я обещаю, что не скажу твоей бабушке, что ты ел вегетарианскую пищу.

Майло скорчил гримаску.

– Нет. Бабушка Клотильда… она узнает по кофейной гуще или по чему-то еще.

Возвращаясь из дома Кейсеса, я видел пиццерию в квартале от кемпинга. Позвонил и оставил заказ.

Позже, когда я собрался уходить, Майло повернулся ко мне.

– Папуля, будь осторожен, очень осторожен. Поглядывай по сторонам. Наше время истекает.

Его слова встревожили Пенни.

– О чем ты? На что он должен поглядывать?

– Не волнуйся, – ответил я. – Я вернусь через десять минут.

– Только попробуй не вернуться, – Пенни возвысила голос. – Ты меня слышишь, Кабби? Только попробуй не вернуться!

Я обнял ее.

– И я тоже тебя люблю.

Глава 49

В пиццерии Смоуквилла никто не попытался меня убить.

Возвращаясь к коттеджу, уже в сумерках, я понял, почему город называется Смоуквилл[30]. При определенной разнице температур между океаном и берегом поверхность воды начинала парить, и жаждущая суша тянула туман на восток так агрессивно, что выглядел он не как туман, а как дым, подталкиваемый жаром огня. Ложный дым полз между деревьями, окутывал дома, и сумерки сгущались все быстрее.

Майло поел хорошо, но не за столом, вместе с нами. Остался на полу, не отрываясь от своего загадочного проекта. Лесси наблюдала за ним с тумбы для телевизора.

Я рассказал Пенни о Генри Кейсесе, его матери Арабелле и новом, невероятно долгом методе рисования, который он изобрел.

Пенни, как и я, изумилась портрету одного из его мучителей, в котором я сразу узнал водителя «Мазерати». Но куда больше ее встревожило другое: убежденность Генри, что его держали под замком и уродовали не один или два психопата, а целая армия.

Кисти и язык ему отрезали в операционной, под наркозом, и он получал необходимое послеоперационное лечение там, где его держали против воли. Следовательно, организация, какой бы они ни была, располагала как минимум одним квалифицированным хирургом и обученным медицинским персоналом.

Я не мог поверить, что такая большая группа, включая профессиональных медиков, собиралась вместе, чтобы помогать друг другу в секретной жизни серийных убийц. Тут было что-то другое и, похоже, куда хуже наших первоначальных предположений.

В поисках художников, на которых Ваксс набрасывался под псевдонимом Расселл Бертран, Пенни нашла еще одного, ставшего жертвой не только слов критика.

– Кливленд Прайор, живописец. Его обнаружили мертвым в мусорном контейнере. В Чикаго, где он жил.

Тело так плотно обмотали колючей проволокой, что оно казалось мумифицированным. Согласно отчету судебно-медицинского эксперта, проволоку наматывали на еще живого Прайора.

– Кливленд не знал, кто его отец, – продолжила Пенни. – Мать умерла, когда ему было девятнадцать. Неженатый, без детей, поэтому ему не довелось видеть, как мучают и убивают его близких, прежде чем Ваксс убил его самого.

Пенни также выяснила, что некоторые писатели и художники, принадлежащие к новому философскому движению, перебирались в Смоуквилл или планировали переезд сюда. Они рассчитывали создать здесь литературно-художественную колонию.

Как Генри Кейсес и Том Лэндалф, они отвергали нигилизм и утопизм нашего времени и предшествующих ему ста пятидесяти лет. Искали будущее, построенное не на идеях одного человека или одной узкой идеологии, но на столетиях традиций и мудрости, на которых выросла их цивилизация.

– Тогда понятно, почему в таком маленьком городке оказались две жертвы Ваксса, – указал я.

– Возможно, их тут больше, – Пенни нахмурилась. – И мы тоже здесь.

* * *

Улегшись в постель в девять вечера, совершенно измотанный, я проснулся в десять минут двенадцатого. Прежде чем лечь спать, мы выключили только одну из двух прикроватных ламп. Пенни крепко спала рядом со мной.

В спальне стояли две широченные кровати. Вторая пустовала.

Вспомнив двух исчезнувших дочерей Джона Клитрау, я поспешил в гостиную. Майло по-прежнему работал на полу. Сидел в окружении еще большего, чем раньше, количества всяких и разных электронных штучек.

Мой ноутбук Майло поставил на скамейку для ног и внимательно всматривался в экран, на котором сменяли друг друга загадочные и непонятные образы.

– Когда ты собираешься спать, Майло?

– Пока не собираюсь.

– Тебе нужно поспать.

– Скорее нет, чем да.

Лесси сидела под стулом с прямой спинкой. Ножки и поперечные перекладины образовали клетку. Она едва помещалась в этом ограниченном пространстве, но улыбалась и виляла хвостом.

Точно так же, как Костелло знал ответ Эббота[31], спрашивая: «Кто первый?» – я не сомневался, что услышу в ответ, когда спросил: «Ты посадил собаку под стул?»

– Нет. Она залезла туда сама.

– Там же ей неудобно.

Я поднял стул, переставил на другое место.

Лесси поднялась на четыре лапы, отряхнулась, склонив голову, посмотрела на меня, словно говоря, что я, по ее мнению, остаюсь самым забавным членом семьи.

Вглянув на экран ноутбука, я спросил: «Что это?»

– Структура, – ответил Майло.

– Есть смысл спрашивать, что это за структура?

– Нет.

Образ увеличился, словно камера наплыла на него. Так в микроскопе увеличивается исследуемый образец ткани, а потом прежний рисунок сменился новым.

– Это что?

– Более глубокая структура.

– Именно так я и подумал. Побыстрее приходи спать.

– Хорошо.

– Это искреннее хорошо?

– Хорошо.

В арке между гостиной и спальней я обернулся. Майло протянул руку к экрану, словно хотел добраться до образа более глубокой структуры и пощупать ее. Собака снова сидела под стулом и улыбалась.

* * *

Когда я проснулся в 1:22, Пенни спала рядом, а кровать Майло все так же пустовала. Я сразу увидел красные и синие всполохи и пульсации, подсвечивающие спальню, словно кто-то припарковал в гостиной патрульную машину со включенной мигалкой.

Когда прошел в гостиную, обнаружил, что потолок превращен в проекционный экран, на котором высвечиваются более сложные образы в сравнении с теми, что в прошлый раз я видел на экране ноутбука, и уже трехмерные.

Двухмерные версии тех же образов по-прежнему появлялись на экране. От компьютера провод тянулся к наспех собранному устройству, которое и проецировало на потолок трехмерное изображение.

Майло лежал на полу, среди всяких и разных электронных штучек, глядя на зрелище над головой.

Какое-то движение привлекло мое внимание к дивану. Там лежала Лесси, на спине, тоже смотрела на потолок, все четыре лапы дергались, словно она бежала по лугу. Никаких неудобств она определенно не испытывала, наоборот, восторгалась.

Я сел на пол рядом с Майло.

– Структура?

– Да. Более глубокая, чем прежде.

– Структура чего?

– Всего.

– Ты понимаешь, на что смотришь?

– Да.

Я попытался зайти с другой стороны.

– Откуда это приходит, Спуки?

– Откуда-то.

– С какого-то интернетовского сайта?

– Нет.

– С государственного компьютера, который ты взломал?

– Нет.

Я отодвинул в сторону с десяток электронных штуковин и улегся на спину рядом с сыном. С такого ракурса трехмерные образы на потолке завораживали.

– Все-таки у тебя получилось устройство для межзвездной связи? – спросил я.

– Нет.

– Да перестань, разве это не картинки с другой планеты?

– Нет.

– Тогда они из далекого будущего? Временна́я трансмиссия или что-то похожее?

– Нет.

– Ты можешь сказать что-нибудь, кроме «нет»?

– Да.

– Я просто делаю то, что написано на твоей футболке. Упорствую.

– Тебе лучше пойти спать, папа. Для тебя это может оказаться непосильным.

– Ты шутишь? Для меня это плевое дело. А потому… так чем мы тут занимаемся?

– Я учусь, – ответил Майло.

– Я тоже учусь, да?

– Я так не думаю. Тебе, действительно, лучше вернуться в постель, папа. Если и дальше будешь на это смотреть, сильно напугаешься.

– Нет, нет. Я наслаждаюсь. Ты наслаждаешься, Майло?

– Это потрясающе.

– Совсем как фейерверк, только без риска обжечь брови.

На диване лежащая на спине собака, похоже, взвизгнула от восхищения.

– Это прекрасно, – согласился с ней я. – Разве это не прекрасно?

– Это элегантно, – ответил Майло. – С двадцати семи сторон.

– Ничего более прекрасного я не видел. Ты видел что-нибудь более прекрасное, Майло?

– Это прекрасно, папуля.

– Правда? Правда, прекрасно, Майло?

– Да.

– Это так прекрасно, что становится немного зловещим.

– Закрой глаза, папа. Это добрая зловещесть, но ты к ней не готов.

– Всего лишь немного зловещее, Майло. А теперь… чуть более зловещее.

– Я предупреждал, что для тебя это станет слишком пугающим.

– Меня не так-то легко испугать, сынок. Однажды я провел три часа в кабине лифта с Хадом Джеклайтом.

– Это пугает.

– Я так боялся, что твоя мать вцепится ему в горло. Мне не хотелось, чтобы твоя мать отправилась в тюрьму. Я люблю твою мать.

– Я знаю, папуля.

– С каждой секундой это становится все более прекрасным, но и более зловещим. Я чувствую… когда всматриваюсь в это, уж не знаю, что именно, одновременно оно всматривается в меня.

– Закрой глаза, папа, а не то у тебя сильно закружится голова.

– Нет, нет, голова у меня не кружится. Это все такое странное, сложное и зловеще прекрасное. Майло, ты чувствуешь, что череп у тебя сейчас сплющится?

– Нет. Не чувствую.

– Я чувствую это давление, все равно что на корпус субмарины на глубине в сорок тысяч футов. Мой череп сейчас сплющится, и мозги полезут из ушей.

Майло ничего не сказал. На диване собака опять восхищенно взвизгнула и пукнула.

– Это что-то на потолке… оно становится пугающе, жутко прекрасным. Ужасающе прекрасным, и комната кружится перед глазами.

– Я предупреждал тебя о головокружении, папа. Если ты не закроешь глаза, тебя начнет тошнить.

– Нет, нет. Я не чувствую себя больным. Только озабоченность, знаешь ли, и тревога, может, даже чуточка ужаса. И смирение. Это так смиряет, Майло. Для меня это слишком прекрасно.

– Закрой глаза, папа.

– Эта структура, чем бы она ни была, слишком глубока для меня, Майло. В тысячу раз слишком глубока. А вот и тошнота.

Я отключился до того, как меня вырвало.

В сравнении со мной отцу Моцарта было гораздо проще.

* * *

Я проснулся в гостиной в начале пятого, и мой череп не сплющился. Более того, я чувствовал себя отдохнувшим, выспавшимся, меня не покидало ощущение, что я соприкоснулся с чем-то необыкновенным, что не опишешь словами.

В свете единственной лампы потолок вновь стал плоским и одноцветным.

Сев, я увидел, что Майло собрал всю электронику. Ни единого приборчика или устройства на полу не осталось.

В спальне Пенни спала на одной кровати, Майло и Лесси – на другой.

Я постоял, наблюдая, как все они спят.

И несмотря на то, как и почему мы попали сюда, я чувствовал, что в этот момент это то самое место, неотъемлемой частью которого мы и являлись. Мы не дрейфовали, а поднимались, поднимались к чему-то правильному и важному.

Все, что поднимается, должно сходиться в одной точке. Абсолютное слияние человека и Создателя требует наведения мостов на самом последнем этапе, в смерти. В тот момент, наблюдая, как спит моя семья, я испытывал тихую радость и совсем не думал о смерти, хотя, как вскоре выяснилось, Смерть думала обо мне.

Глава 50

В утреннем свете и безветрии туман более не имитировал дым. Влажный и холодный, он едва шевелился, лишь когда его раздвигал передний бампер «Меркьюри Маунтинера».

В багажное отделение мы загрузили все наши вещи. Хотя и заплатили за двое суток проживания в кемпинге, в коттедже ничего не оставили. Я хотел, чтобы в случае чрезвычайных обстоятельств мы могли без задержки покинуть Смоуквилл и его окрестности.

Том Лэндалф, чья первая книга появилась на прилавках четырнадцатью месяцами ранее и который умер три месяца спустя, жил вне Смоуквилла, рядом с извилистым двухполосным шоссе, находящимся в ведении штата. Дома здесь стояли далеко друг от друга, море не просматривалось даже с крыши, вокруг рос густой лес.

В Сети Пенни нашла недавнюю журнальную статью о тех событиях и их последствиях. Женщина-риелтор, с которой беседовал корреспондент, предполагала, что этот дом не будет продан еще долгие годы. Потенциальные покупатели не жаждали жить там, где жестоко убивали людей.

Дом стоял на некотором удалении от дороги. В тумане мы едва не проскочили мимо. Наше внимание привлекла только табличка «ПРОДАЕТСЯ», установленная у почтового ящика.

Я не хотел парковаться на подъездной дорожке. Если бы какой-то другой автомобиль остановился позади нас, мы бы не смогли выехать на шоссе, даже с нашим приводом на все четыре колеса.

Перед домом ни одна из узких обочин не позволяла оставить наш «Маунтинер» вне асфальтового покрытия.

Проехав на север, вниз по склону, еще около трехсот ярдов, мимо луга, укрытого одеялом тумана, и леса, справа мы увидели широкую придорожную площадку. Я смог отъехать на сорок ярдов от шоссе. С такого расстояния ни из одного проезжающего автомобиля, пусть и проезжали они нечасто, «Маунтинер» бы не заметили.

Я намеревался пойти один, но Пенни отреагировала так, будто я решил раздеться догола и войти в клетку со львами, оставив ее и Майло ягнятами на закланье.

– Я хочу только все там осмотреть, – оправдывался я. – И будет лучше, если сделаю это в одиночку. Я даже не знаю, что искать.

– И мы не знаем, что искать, – возразила она. – Но если мы втроем не знаем, что ищем, и будем искать вместе, то найдем или не найдем искомое быстрее, чем его нашел бы или не нашел бы ты один.

– Звучит так, будто сказать такое мог и я.

– Естественно. Мы слишком давно женаты.

– Послушай, Пенни, полиция там уже побывала. Если бы было что найти, они бы нашли.

– Тогда чего мы вообще приехали в Смоуквилл?

– Чтобы встретиться с местными жителями, которые знали Лэндолфа. Дом – это вторичное.

– Тогда не ходи, и мы все туда не пойдем.

Открылась задняя дверца, и мы повернулись, чтобы посмотреть на Майло.

– Я туда иду, и я собираюсь притвориться, что вы идете со мной, тогда как вы можете сидеть здесь и притворяться, что я остался с вами. В этом случае мы сможем и пойти туда вместе, и не ходить.

Велев Лесси оставаться на заднем сиденье, он вышел и захлопнул дверцу.

– Он, конечно же, унаследовал семейное упрямство Бумов.

– Ты хотел сказать, семейную целеустремленность Бумов, – уточнила Пенни.

Мы последовали его примеру, заперли «Маунтинер» и оставили Лесси его охранять. Если она хотела забраться в бардачок, то имела на это полное право.

Туман, похоже, проникал в тело и холодными языками лизал мой костный мозг.

Майло застегнул стеганую куртку. На черной, с длинными рукавами футболке, которую он надел под нее, белые буквы образовывали слово «FREEDOM»[32].

Пенни сунула руку под синий блейзер, я – под вельветовый пиджак, чтобы убедиться, что плечевые кобуры закреплены как положено и пистолеты наготове. Взяли мы и по запасной обойме.

Тем не менее я чувствовал себя мышью. Думаю, Пенни тоже.

Поскольку я не хотел, чтобы нас видели приближающимися к бывшему дому Лэндалфа, по шоссе мы не пошли.

Колонной по одному, я – первый, Майло – между нами, мы миновали лесополосу шириной ярдов в пятьдесят и вышли на луг. Пологий склон чуть поднимался к югу. Где-то там находился и нужный нам дом.

По дороге проехал автомобиль. Мы услышали шум, увидели свет фар. Туман не позволял определить тип автомобиля, марку и модель.

В сумеречном свете, под нависшими и давящими на нас ста фатомами[33] угрозы, мы зашагали по лугу. Я видел себя аквалангистом, погружающимся к затонувшему кораблю, в надежде отыскать что-то ценное.

Из тумана появился дом, красивый викторианский особняк, окруженный верандой. Гараж построили отдельно.

Я уже собрался разбить окно, но Пенни остановила меня.

– Лучше постучи.

– Если здесь кто-то и есть, так только призраки.

– На всякий случай… постучи.

Мы поднялись на крыльцо. Я нашел кнопку звонка, позвонил.

И когда уже собрался отвернуться от двери, свет вспыхнул за занавесками, закрывавшими длинные узкие окна по обе стороны двери.

Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, выглядывавший так, словно среди его предков была охотничья собака. Под большими и грустными глазами висели мешки, кожи с которых хватило бы на пару перчаток. Обвисала кожа и на челюсти, ее складки на шее и сутулая спина мужчины говорили о возрасте и усталости. Но он все равно оставался здоровяком с сильными руками. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что в драке это серьезный противник.

– Чем могу вам помочь? – спросил он.

Уверовав, что дом пуст, я не приготовил истории на случай, если кто-то откроет дверь.

И тут же услышал свой голос:

– Доброе утро, сэр. Если у вас есть время, мы бы хотели посидеть и поговорить с вами об Иисусе.

– Что же, сынок, – ответил он, – я восхищаюсь, что вы распространяете Его слово, но я хожу в одну церковь тридцать лет и не хочу ничего менять.

Я знал, что хорошие евангелисты, которые ходят от двери к двери, так легко не сдаются, но понятия не имел, что еще сказать, поэтому улыбнулся, кивнул и прошелся языком по рту, в надежде отыскать какие-нибудь слова.

– Извините, сэр, не вы ли шериф Уолберт? – прозвучал голос Пенни.

– Был им, мэм. Теперь я просто Уолберт, и зовут меня Трумэн.

– С вами они поступили неправильно, – добавила Пенни.

– Что ж, мэм, многое из того, что одни люди делают другим, неправильно, и со мной обошлись не так уж плохо, как с некоторыми.

Совершенно дезориентированный, я улыбнулся Пенни, как, по моему разумению, евангелист, который ходит от двери к двери, мог бы улыбнуться жене, когда хотел знать, а о чем она, черт побери, говорит.

Пенни повернулась ко мне.

– Мои поиски в Интернете. Мистер Уолберт был шерифом, когда Том… когда все это здесь произошло. Он едва начал расследование, как округ уволил его, сославшись на достижение им предельного возраста, шестидесяти двух лет.

– Шериф, который избирался до меня, ушел на пенсию в семьдесят два года, – пояснил Уолберт. – Об этой норме никто никогда не вспоминал. Если на то пошло, уж простите мой цинизм, я не уверен, что она существовала ранее.

Понимая, что Уолберт может стать союзником, я решил прощупать его позицию:

– Это ужасно, то, что сделал Томас Лэндалф.

– Я бы сказал, это ужасно, кто бы это ни сделал.

– Но убить жену и дочь, – в моем голосе слышалось отвращение.

– В заповедях сказано: «Не убий». И Моисей не делил убийства на категории, какие хуже других. Если вы собираетесь ходить от двери к двери со словом Иисуса, мистер Гринвич, вы должны ознакомиться с материалом.

Я поморщился, услышав свою фамилию, повернулся к Пенни.

– Это все волосы. Мне следовало надеть шляпу.

– Шериф, – она пропустила мои слова мимо ушей, – думаю, мы все знаем, что Том Лэндалф никого не убивал и не совершал самоубийства. Ваше присутствие здесь позволяет надеяться, что мы можем обменяться информацией.

– Вам лучше зайти, – Уолберт отступил на шаг.

Пенни и я сами привели Майло в дом убийств, причем не только тех, что принадлежали прошлому.

Глава 51

Мне и Пенни Трумэн Уолберт налил по кружке крепчайшего кофе.

– Я прочитал ваши книги, мистер Гринвич, потому что их рекомендовал Том, и он был прав. – Бывший шериф повернулся к Майло. – Мистер Великан, я могу предложить вам колу или апельсиновый сок.

Майло совершенно не обиделся, наоборот, новое имя ему понравилось, и он попросил сок.

– Роберта Карильо, она занимается продажей этого дома, разрешила мне пожить здесь месяц-другой, – пояснил Уолберт. – Все равно никто не спешит с покупкой. Не то чтобы я хотел здесь жить. Но, возможно, живя здесь, я что-то с чем-то свяжу или найду то, что ранее упустил. Том, Джанет, Мелани, они мне были как родные. У копа толстая шкура, но тут меня проняло.

Уолберт завтракал, когда мы приехали. И теперь стоял у раковины и половиной гренка стирал с тарелки остатки желтка.

– С самого начала я понял, что дело нечисто. Чувствовалось, что все подстроено. Улики говорили о том, что у нас три убийства, а не два убийства и самоубийство, но не прошло и пяти дней после случившегося, как меня против моей воли отправили на пенсию.

– Кто отправил?

– Ревизионная комиссия округа. Половина из них – проныры, от которых можно ждать чего угодно. Но другие-то – нормальные люди, и я удивился, что решение они приняли единогласно.

– Кто-то хотел отстранить вас от расследования, – заявила Пенни.

– Похоже на то. И этот «кто-то» заплатил немалые деньги, чтобы добиться полного единодушия комиссии, или сильно запугал хороших людей. Всматриваясь в лица членов комиссии, я понимал, что прав и в первом, и во втором. Они выглядели и забитыми, словно боялись, и самодовольными, как будто за свой испуг получили приличное вознаграждение.

– И кто теперь шериф? – спросила Пенни.

– До выборов они назначили шерифом Неда Джадда, одного из моих помощников. Нед – человек хороший, но очень уж туп. Он принял версию двух убийств и самоубийства. Теперь он избегает меня из-за стыда, хотя и не знает, что это стыд. Думает, что может поставить меня в неудобное положение.

– Вы, действительно, живете здесь в надежде, что вас что-то осенит? – спросил я, когда Уолберт поставил в раковину пустую тарелку.

– Возможно. По правде говоря, я это делаю, чтобы позлить и вывести из себя членов ревизионной комиссии округа. Если они подумают, что я что-то нарыл, один или двое захотят заехать и узнать, что именно, и, вполне вероятно, выболтают что-то важное, сами того не зная.

Зазвонили в дверь.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросила Пенни.

Уолберт нахмурился.

– Никто не приходит сюда, кроме Роберты, риелтора, но она не из тех, кто рано встает.

Пенни и я переглянулись.

– Шериф, – я взял инициативу на себя, – люди, которые убили Лэндалфов, пытались убить нас.

Уже направившись ко входной двери, он остановился и посмотрел на меня так, что напугал бы до смерти, если б я ему лгал.

– Это правда, – поддержала меня Пенни. – Они не могут знать, что мы здесь. Но, возможно, каким-то образом узнали, что мы побывали в Смоуквилле.

Вновь раздался звонок.

Уолберт указал мне на дверь в столовую.

– Идите в гостиную, откуда вы сможете меня слышать. Может, узнаете голос. Кто бы это ни был, я с ним поговорю, но в дом не пущу.

Майло стоял у окна, выходящего на заднее крыльцо. Пенни потянула его к себе, чтобы он не служил мишенью.

Уолберт коридором направился к парадной двери, а я через столовую поспешил в гостиную, встал у арки, ведущей в прихожую. Услышал, что Уолберт открывает дверь.

– Доброе утро, парни. Что я могу для вас сделать?

– Мистер Уолберт, мы представляем правопреемников Лэндалфа, и мисс Карильо не имела права разрешать вам жить здесь без нашего одобрения. Да еще без арендной платы.

– У вас есть визитные карточки?

– Моя фамилия Бут, это мистер Освальд. С нынешнего утра мисс Карильо продажей этого дома не занимается.

– Так вы адвокаты? Обычно у вас есть визитные карточки.

– Мы хотим, чтобы вы немедленно покинули этот дом.

– Если дело в арендной плате, я с радостью заплачу.

– Слишком поздно говорить об этом, – подал голос Освальд. – Вы должны уехать немедленно.

– Если вы, господа, подождете на крыльце, я позвоню Роберте, чтобы она подтвердила, что больше не занимается продажей этого дома.

Один из мужчин что-то сказал, но я не разобрал слов, потом услышал какое-то движение в прихожей. Парадная дверь закрылась.

Молчание Трумэна Уолберта предупредило меня об опасности лучше всяких слов. Молчал человек, который обычно не лез за словом в карман.

Я вытащил пистолет из плечевой кобуры, и он показался мне таким же неудобным и громоздким, как на океанском берегу, когда я впервые взял его в руки, следуя инструкциям Пенни. Нельзя думать о том, как держишь его, от мыслей пальцы теряют гибкость, кисть сама разберется, как обхватить рукоятку.

– Что за комната налево? – спросил Бут, его голос прозвучал совсем близко.

– Там кабинет.

Должно быть, они стояли у самой арки, ведущей в гостиную.

– Такому большому старому медведю, как ты, кабинет не нужен, – вставил Освальд.

Если бы я попытался переместить вес на другую ногу, подо мной могла скрипнуть половица. В гостиной свет не горел, это радовало. Свет из прихожей отбрасывал мою тень мне за спину, а не перед ними. Но я мог слышать свое дыхание, неглубокое и учащенное, а еще – собачье дыхание, и вот это не радовало. Если б они прислушались, то услышали бы его, так близко стояли, и тогда дыхание жизни тут же стало бы дыханием смерти. «Вдохни и задержи дыхание», – приказал я себе.

– Ты открываешь дверь и входишь первым, шериф, – в голосе Бута явственно слышалась угроза.

Приняв решение – действуй, без малейшего колебания. Затаив дыхание, держа пистолет обеими, вытянутыми перед собой руками, я шагнул в арку.

Трумэн Уолберт находился у распахнутой двери в кабинет, спиной ко мне. Один из мужчин, вероятно, Бут, приставил пистолет к голове шерифа. Он тоже стоял спиной ко мне.

Как и Освальд, который расположился позади Бута и Уолберта. Он держал пистолет в правой руке, большой и черный, нацеленный в пол.

В два шага я приблизился к Освальду вплотную. Позабыв все, что знал о стойке Уивера и об «израильской» стойке с несколькими ее вариациями, я вдавил ствол в затылок Освальда и выдохнул: «Брось его».

Освальд дернулся и замер, почувствовав холодное дуло «чэмпиена» калибра 0,45.

Бут оглянулся. Обритая голова, грубое лицо, узкая полоска рта, тонкий костистый нос, глаза-щелочки для монет: автомат, торгующий смертью.

Я думал, что ситуация патовая, всем придется искать выход из этого тупика, а вот Бут так не считал.

Он застрелил Трумэна Уолберта.

Стрельба по листьям на расстоянии не готовит к необходимости выстрела в упор в голову человека. Стой Освальд хотя бы в двух футах от меня, я бы, наверное, выстрелил без малейшего колебания, но мы находились так близко, что до моих ноздрей долетал запах его лосьона, и я видел родинку на его шее. Он был не просто целью, а человеком, во многом отличным от меня, но в чем-то таким же, как я. И я колебался, не решаясь поступить с ним точно так же, как Бут поступил с Уолбертом.

Будучи профессионалом, мгновенно осознавшим мою неопытность, Бут начал разворачиваться ко мне, плавно, как танцор, его пистолет двинулся в мою сторону, когда убитый шериф еще падал на колени, чтобы потом завалиться набок.

И Освальд не бросил оружие, на него не подействовало дуло моего пистолета, приставленного к его голове, тогда как я, разумеется, выполнил бы такой приказ. Мое сердце стучало, как паровой молот, кровь шумела в ушах, и я знал, что Освальд в таких ситуациях соображает быстрее меня, лучше знает, как поступить. И пока Бут готовился взять меня на мушку, Освальд тоже повернул голову, чтобы взглянуть на меня, хотя дуло моего пистолета содрало кожу на его затылке.

Бут уже развернулся на девяносто градусов, его пистолет двигался по широкой дуге. И за долю секунды до того, как я увидел бы черное отверстие по центру ствола, в прихожей прогремели два выстрела. Одна пуля попала в плечо Бута, вторая – в шею. Он начал падать, когда шериф только-только лег на пол.

В том месте, где прихожая переходила в коридор, в воздухе курился дымок, а Пенни, сжимая в руках «чэмпиен», стояла в «израильской» стойке.

Освальд уже поднимал пистолет. Стрелять в меня, себе за спину, он не собирался, слишком сложно, но явно хотел уложить Пенни, отомстив за Бута.

Я выстрелил ему в голову.

То ли Освальда отбросило от меня, то ли я в отвращении его оттолкнул, но, уже в движении, он рефлекторно выстрелил, прежде чем пистолет вывалился из его руки.

Пуля миновала Пенни, зато полетели щепки от дверной рамы.

В ушах у меня звенело, от грохота выстрелов в столь ограниченном пространстве я на какое-то время оглох, привалился к стене у арки, мне в этот момент требовалась хоть какая-то подпорка, не сводя глаз с Бута, единственного, кто мог остаться в живых, поскольку у других мужчин головы разлетелись, как брошенный на землю арбуз.

Еще один дом, полный трупов, отделенный двадцатью восемью годами от первого, один мертвый хороший человек, но также двое очень плохих, никто ни для кого не стал невидимым, больше никаких чудес, и мой договор со Смертью разорван: теперь могло произойти все, что угодно.

Никто не отменял заповедь «Не убий», но самозащита – не преступление, защита невинных – благое дело, за это дают медали. Металлический привкус наполнил рот, запах сгоревшего пороха бил в ноздри, содержимое желудка поднялось к горлу, но мне удалось подавить рвотный рефлекс.

Бут оставался лежать на полу, но Пенни, осторожно подходя к нему, по-прежнему держала пистолет обеими руками. Ударом ноги отбросила его пистолет, обошла кругом, стараясь не наступать в кровь и на ошметки мозга, убедилась, что он мертв.

Я сунул пистолет в кобуру. Рука болела.

– Оставайся на месте, Майло! – крикнула Пенни, повернувшись к коридору на кухню. – Мы в порядке. Оставайся на месте.

В ушах у меня по-прежнему звенело, но слух уже вернулся. Пенни подошла ко мне, мы обнялись.

– Все в порядке? – спросил я.

– Нет. Я не хотела этого делать, никогда.

– Убей или умри, – пробормотал я. – Ты все сделала правильно, именно то, что и должна была сделать.

– Ты тоже. Господи, я дрожу с головы до ног, с ног до головы.

– Я действовал недостаточно быстро.

– Достаточно, – не согласилась она. – Уолберта все равно бы убили, ты не мог ничего изменить. Они пришли сюда, чтобы убить его. А потом устроить засаду, чтобы убить нас.

– Каким образом они узнали, что мы придем сюда? – спросил я, понимая, что она права.

– Как эти мерзавцы все узнают? Подумаем об этом позже. Мы должны выбраться отсюда. Запри парадную дверь, задерни занавески в гостиной, чтобы через арку никто не мог увидеть прихожую. Я протру кофейные кружки на кухне, протру все, к чему мы могли прикасаться.

Она торопливо скрылась в коридоре, а я, лавируя между трупами, добрался до парадной двери, стараясь не думать о влажных ошметках на полу.

Мои мокрые от пота пальцы соскользнули с барашка врезного замка, когда я попытался повернуть его не в ту сторону. Наконец я запер дверь на замок и рукавом протер барашек, чтобы не оставлять отпечатки пальцев.

Вроде бы помнил, что Уолберт, впустив нас в дом, сам закрыл дверь. Никто из нас ручки не касался, но на всякий случай я протер и ее.

Звон в ушах стих, но я услышал другой шум, доносящийся снаружи. К дому приближался автомобиль.

Я приподнял занавеску, закрывающую одно из узких, высоких окон у двери.

На подъездной дорожке, у крыльца, стоял темно-зеленый седан, на котором, скорее всего, приехали Бут и Освальд.

Из тумана появился черный «Хаммер», такой же грозный, как боевые машины пехоты, отталкиваясь от которых его и спроектировали. Он припарковался за седаном, горой возвышаясь над ним, водитель не заглушил двигатель, не выключил фары, обычные и противотуманные.

Двери открылись, как люки космического корабля, трое мужчин спустились на землю. Даже в тумане я сумел разглядеть, что один из них – Ширман Ваксс.

Нам противостояла организация, все так, и звалась она не Национальным обществом литературных и художественных критиков.

Ваксс держал у левого уха мобильник, и за моей спиной, в одном из карманов Бута зазвучала мелодия песни Рода Стюарта «Ты думаешь, я – секси».

Я отвернулся от входной двери, пересек прихожую, лавируя между трупами, лужами крови и ошметками мозга, и поспешил на кухню, тогда как телефон Бута зазвонил вновь.

Глава 52

На кухне Пенни посудным полотенцем полировала кофейную кружку, а Майло бумажным стирал отпечатки пальцев со стакана, из которого пил сок.

Возможно, вновь дало о себе знать мое богатое воображение, но у меня сложилось ощущение, что за те несколько минут, что мы не виделись, Майло переменился, будто произошедшее в прихожей (он ничего не видел, но мог все себе представить) лишило его немалой доли наивности и стало частью жизненного опыта, который остается до конца жизни.

Когда он посмотрел на меня, в его прекрасных синих глазах появились тени, которых раньше никогда не было. Лицо побледнело, губы побледнели, руки стали молочно-белыми, словно вся кровь прилила к сердцу после потрясения, которое он испытал, стоя на кухне и слушая, как его родители убивали, чтобы не убили их.

Я хотел поднять его на руки, крепко прижать к себе, поцеловать, поговорить с ним об этом ужасном событии, но этим только гарантировал как его смерть, так и свою. Сложилась ситуация, когда мы полностью потеряли контроль над нашими жизнями.

– Ваксс здесь, – сообщил я, – и не один.

Пенни бросила полотенце, поставила кружку, вытащила пистолет, а я обнаружил, что держу пистолет в руке, хотя и не помнил, что достал его из кобуры, пока бежал по коридору.

Раздался дверной звонок.

Мобильник Бута в последний раз отыграл несколько нот «Ты думаешь, что я – секси» и перевел звонок Ваксса на голосовую почту.

Я уже открывал дверь черного хода.

– Не на юг, – предупредил я. – Они могут нас увидеть, прежде чем мы скроемся в тумане.

Я пропустил всех на заднее крыльцо, вышел последним, притворив за собой дверь.

– Прямо на восток, – продолжил я, – через двор, к лесу. Обогнем луг, добираясь до «Маунтинера».

Мы уже собрались спускаться, когда внезапный рев двигателя заставил нас замереть.

Из-за южного угла дома появился «Хаммер», большой и черный, словно катафалк, выехал на лужайку, широкие шины не проскальзывали по мокрой траве.

Вместо того чтобы повернуть направо и припарковаться у заднего крыльца, блокируя нам отход, «Хаммер» проследовал на восток. Водитель не посмотрел в нашу сторону, а потому и не увидел нас.

Огромный автомобиль исчез в утреннем тумане, лучи фар расползлись, превратившись в два пятна неземного, колдовского света.

Вероятно, он хотел припарковаться на достаточном расстоянии от дома, чтобы мы, если бы пришли, как эти типы и надеялись, решили, что дом пуст. Я не сомневался, что Бут и Освальд точно так же убрали бы с подъездной дорожки и седан, если бы приехали раньше нас.

Невидимый от дома «Хаммер» остановился. Водитель заглушил двигатель и погасил фары.

Если он собирался вернуться в дом, мы не могли идти на восток, не рискуя столкнуться с ним. Громко хлопнула водительская дверца. Он возвращался к дому на своих двоих.

Для нас оставался только один путь – на север, подальше от дома, потом на запад, через шоссе, далее на юг и, наконец, на восток, с еще одним пересечением шоссе, к «Маунтинеру».

Я указал на север, Пенни кивнула, и мы трое уже спустились вниз на одну ступеньку, когда услышали голоса: двое мужчин обходили северный угол дома, несомненно, направляясь к двери черного хода. Мы могли остаться незамеченными, лишь быстро ретировавшись на кухню.

Понятное дело, Пенни не хотелось вновь возвращаться в дом, и на мгновение она замялась. Но тут же поняла, что мы не можем даже пытаться захватить этих двоих мужчин врасплох и убить, потому что был еще водитель и четвертый мужчина у парадной двери, которых переполошили бы выстрелы. И наша удача не могла вечно оставаться с нами.

А кроме того, здесь, на открытой местности, мы не могли уберечь Майло от ответного огня.

Пересекая заднее крыльцо, я опасался, что дверь захлопнулась на собачку замка, когда я закрывал ее за собой, но обошлось. Держа Майло за руку, Пенни нырнула в дом, я последовал за ними.

И чуть не запер дверь на врезной замок. Но в последний момент оставил приоткрытой, тем самым делая вид, что мы покинули дом.

Второй этаж нас не привлек. Мы могли бы выбраться из окна на крышу крыльца и спрыгнуть на лужайку, но для того, чтобы сделать это бесшумно и с Майло, требовалось прекрасное настроение Судеб, чего в последнее время за ними не замечалось.

Когда Пенни открыла одну из дверей на кухне, я увидел пролет бетонных ступеней, круто уходящих вниз. Вот этот вариант казался наихудшим из всех возможных.

Голоса снаружи. Шаги на ступенях заднего крыльца. Подвал перестал быть одним из вариантов. Только там мы и могли спрятаться.

Следом за Майло и Пенни я переступил порог, тихонько закрыв за собой дверь.

Глава 53

В помещении, куда мы попали, не царила кромешная тьма. Бледное сияние предполагало, что часть подвала находится над землей: свет, скорее всего, проникал в подвал через несколько узких окошек у потолка.

Тем не менее темнота доминировала. Попытайся мы пройти дальше, с грохотом бы на что-нибудь наткнулись.

На верхней лестничной площадке я ощупал стену, нашел выключатель, рискнул включить свет.

Пенни и Майло уже сбегали по бетонным ступеням. Последовав за ними, я успел услышать, как на кухне раздались голоса.

Спустившись в подвал, я насчитал три окошка в северной стене и три – в южной. Ни к одной из этих стен не примыкало крыльцо. Окна, шириной в восемнадцать дюймов и высотой в фут, действительно, находились под самым потолком. Откидывались на петлях и служили для периодического проветривания подвала.

В это туманное утро они пропускали мало света, и даже Майло смог бы пролезть через одно из них, лишь проявив гибкость человека-змеи.

Флуоресцентные трубки на потолке не освещали подвал ровным светом, оставляя значительные его части в серых тенях, две мигали.

Сверху донеслись крики удивления, за которыми последовали торопливые шаги: в прихожей у двери обнаружились трупы.

Открытая дверь черного хода намекала Вакссу и прибывшим с ним любителям книг, что те, кто застрелил Бута и Освальда, покинули место преступления. Но, будучи профессионалами, они, скорее всего, обыскали бы дом, чтобы подтвердить этот вывод.

У четверых времени на обыск ушло бы не так уж и много.

Пенни открыла одну из дверей, обнаруженных нами в подвале, и включила свет. Мы увидели комнату, восемь на восемь футов, с металлической, на петлях, крышкой площадью в два квадратных фута, на одной стене. Комната эта, до газификации, служила для хранения угля. Крышка поднималась, и по желобу сверху ссыпался уголь. Стены покрывала черная пыль, в воздухе пахло антрацитом.

Ржавая крышка висела на еще более ржавых петлях. Если бы нам и удалось ее поднять, скрип разнесся бы по всему дому.

Наверху смолкли и голоса, и шаги. Начался осторожный, но быстрый обыск дома. Скорее всего, они решили начать со второго этажа.

Пенни закрыла первую дверь, когда я, повернув барашек врезного замка, открывал вторую. Лестница вела наверх. Но заканчивалась у сетчатой двери из двух половинок. Приваренные к ним скобы соединял висячий замок. Открыть его мы могли только ключом.

По этой лестнице мы покинуть дом не могли.

Когда я закрывал дверь и запирал ее на замок, Майло прошептал: «Папуля, возьми вот это».

Повернувшись, я увидел, что он протягивает мне стеклянную бутылочку высотой в четыре дюйма, с серебряной крышкой, правда, без дырок.

– Это что?

– Раньше была солонкой.

– А теперь?

– Штуковина, которая кое-что делает. Не пытайся снять крышку, она приклеена намертво. Держи в кармане. Не потеряй ее, не потеряй, не потеряй.

От восточной стены донесся театральный шепот Пенни: «Кабби, сюда».

Она стояла перед старым угольным котлом, который давно не использовался, но оставался на месте. То ли потому, что демонтаж этого железного чудовища отнял бы слишком много времени и сил, то ли кто-то решил, что он представляет собой историческую ценность.

Слева от угольного котла стоял современный газовый, размером поменьше, но тоже достаточно внушительный. Справа размещался бак горячей воды на сто галлонов и установка для смягчения воды с большим баком каменной соли.

– Освещение здесь слабое. Не так-то легко заметить, что между оборудованием и стеной зазор в два фута, – сказала Пенни.

Одна из двух ближайших флуоресцентных трубок постоянно мигала, еще сильнее ухудшая видимость, потому что из-за стробоскопического эффекта перед глазами все дрожало.

– Другого места, где мы можем спрятаться, нет. – В этот момент Майло достал из кармана стеганой куртки вторую стеклянную солонку и протянул ей. – Спуки, это что?

– Квантовая электродинамическая штуковина.

– Залезайте за старый котел, – вмешался я. – Внизу есть еще один выключатель, я должен выключить свет.

Пересекая подвал, я услышал шепот Майло: «Не пытайся снять крышку, она приклеена намертво. Держи в кармане. Не потеряй ее, не потеряй, не потеряй».

В темноте я вернулся к Пенни и Майло. По северной стене добрался до северо-восточного угла, потом двигался вдоль восточной, пока не наткнулся на бак с каменной солью и установку для смягчения воды. Обнаружил, что места за ними предостаточно, и начал протискивался вперед, пока не оказался за водяным баком в сто галлонов.

– Вы здесь? – прошептал я.

– Здесь, – ответила Пенни из-за угольного котла.

Когда я устраивался удобнее, спиной прижался к стене, коленями уперся в подставку, на который стоял водяной бак, до меня донесся шепот Майло: «Папуля, что ты сделал со штуковиной?»

– Какой штуковиной? Ах да, квантовая термоядерная солонка.

– Квантовая электродинамическая, – поправил он меня.

– Она в правом кармане моих брюк.

– Не потеряй ее.

– А если она разобьется?

– Она не разобьется.

– Она же стеклянная.

– Нет. Теперь – нет.

– Ш-ш-ш, – оборвала нас Пенни.

С минуту мы посидели молча.

– Как мне ее использовать? – спросил я.

– Никак.

– Но что она делает?

– Кое-что.

– Автоматически?

– Контроллер у меня.

Чувствуя, что Пенни сейчас снова зашикает, я замолчал.

Чем дольше мы ждали в темноте, тем сильнее крепла моя уверенность в том, что мы допустили ошибку, спрятавшись здесь.

Я держал в руке пистолет и не сомневался, что Пенни держит свой, но все равно чувствовал себя беспомощным, загнанным в ловушку.

Если бы я озвучил сомнения, Пенни спросила бы, а какой у меня план Б. У меня его не было. Так что рот я не открыл.

Зажегся свет.

Глава 54

Склонив голову вправо, я мог оглядывать подвал через узкую щель между старым угольным котлом и баком горячей воды.

Правее меня Пенни и Майло растворились в густой тени.

Поскольку подвал практически пустовал (ряд колонн плюс несколько поставленных друг на друга коробок), мужчина появился у двери в угольное хранилище буквально через полминуты после того, как вспыхнули флуоресцентные трубки.

С такого расстояния и в мерцающем свете я не мог как следует его разглядеть. Но если говорить о внешности общими категориями, скажем, сравнивая с давно ушедшими звездами кино, то Лона Чейни-младшего он напоминал больше, чем Белу Лугоши или Бориса Карлоффа, и, конечно, рядом не стоял с Кэри Грантом.

В руке, само собой, он держал пистолет. У меня сложилось ощущение, что теперь все, кого бы я ни встретил, будут с пистолетом, даже если бы я дожил до ста лет.

Он открыл дверь в угольное хранилище и, как это делают в фильмах, вошел быстро и пригнувшись, вытянув перед собой правую руку с пистолетом, а левой мгновенно нащупал выключатель.

Убедившись, что комната, где когда-то держали уголь, пуста, он выключил там свет и вышел, определенно более расслабленный, чем в момент, когда спустился в подвал. Для себя он уже решил, что те, кто убил Бута и Освальда, покинули дом. Я наклонился левее, чтобы следить за ним уже через щелку между баком с горячей водой и установкой для смягчения воды. Он осторожно подошел к двери на лестницу, повернул барашек замка. Открыл дверь, посмотрел на ступени, на обе половинки проволочной двери, сцепленные висячим замком.

– Брок? – позвал кто-то из дальнего конца подвала.

– Здесь, – ответил наш охотник, закрывая дверь на лестницу.

Вновь сместившись вправо, я увидел, что Брок стоит лицом к лицу с Ширманом Вакссом перед дверью в угольное хранилище.

Ваксс сменил пиджак спортивного покроя с кожаными заплатами на локтях на светло-коричневый вязаный джемпер, а вот красный галстук-бабочку оставил.

– Два четких полных отпечатка кроссовки, один – частичный, в холле, – сообщил Броку Ваксс. – Маленький размер, форма… это женщина.

– Какая женщина?

– Должно быть, жена Гринвича, эта Бум.

– Они уже побывали здесь?

– И ушли. Три кружки на кухне. Одна с теплым кофе.

– Теплым?

– Более чем. Две другие чистые, одна сухая, на влажном посудном полотенце, вторая вымытая, но еще мокрая. Думаю, они пили кофе с Уолбертом, когда Ринк и Шукер при-ехали, чтобы прикончить его, а после того, что случилось, стерли отпечатки пальцев и смылись. На столе еще чистый стакан, так что, возможно, с ними их странный маленький Эйнштейн. И на полу несколько капель апельсинового сока.

– Ваксс, ты говоришь мне, что авторша детских книжек уложила Ринка и Шукера?

– Или она, или Гринвич, или они сделали это вместе.

Вероятно, Бута и Освальда на самом деле звали Ринк и Шукер.

– Да какие писатели могли справиться с Ринком и Шукером? Мы разбирались с ними, как… как…

– Горячий нож разбирается с маслом, – подсказал Ваксс, направляясь к лестнице.

Брок последовал за ним.

– Слушай, я уже знаю писателей, забавляться с ними – милое дело, делай с ними что хочешь, они не дадут сдачи.

– На ее следах тончайшая пленка крови, – сменил тему Ваксс. – Сохнуть ей – пять минут, но они еще влажные. Так что они ускользнули через дверь черного хода, едва мы подъехали к дому.

Разбирать их слова становилось все труднее, поэтому я поднялся за баком горячей воды, двинулся вдоль стены, мимо установки для смягчения воды и бака с каменной солью.

– Кабби, нет! – прошептала Пенни из-за угольного котла.

Я хотел услышать как можно больше. Видел, что Ваксс и Брок, спинами ко мне, отшагали уже половину подвала. Понимая, что они увидели бы меня, если б повернулись, я спрятался за одной из поддерживающих потолок колонн.

– Где их автомобиль? – спросил Брок. – Или они добирались сюда без автомобиля?

Я переместился за поставленные одну на другую коробки.

– Они приехали на автомобиле, – уверенно ответил Ваксс. – Оставили неподалеку, а к дому пришли пешком. Как только я понял, что следы влажные, так сразу позвонил шерифу, чтобы он установил блокпосты между этим домом и Смоуквиллом и на юге, у Титус-Спрингс. Между городками только семь миль шоссе.

Они уже добрались до лестницы. Я рискнул и двинулся следом.

– То есть они в ловушке?

– Будь уверен.

Я спрятался за другими коробками, тоже поставленными одна на другую.

– Они опережают нас на четыре минуты, этого недостаточно. Дорога перекрыта, и мы навалимся с двух сторон.

– Только наши люди или шерифа тоже?

– Шериф занимается блокпостами только потому, что может сделать это быстрее нас. Остальное – не его дело. Убили наших людей. Никто безнаказанно не убивает наших людей. Теперь это война.

– И сколько домов на этих семи милях?

– Порядка двадцати. Мы обыщем их все.

Они уже поднимались по лестнице, голоса затихали.

– Как насчет боковых дорог?

– С твердым покрытием нет ни одной. А все проселочные – тупиковые.

Я поспешил к лестнице, следя за тем, чтобы не попасться им на глаза, если бы они обернулись.

– Любой автомобиль, кроме наших, будет останавливаться, – продолжил Ваксс.

– А как насчет Ринка и двух других?

– Мы вывезем их позже, дом сожжем, чтобы это выглядело так, будто хулиганили подростки. Сейчас нам нужны все люди, чтобы найти их.

Я начал подниматься по лестнице, чтобы лучше их слышать.

– Все равно позабавимся с ними… или шлепнем на месте? – спросил Брок.

– Нам они нужны живые, – Ваксс вышел на кухню. – Они очень заинтересовали Зазу.

Брок поднялся на верхнюю ступеньку. Когда он выключил свет, я, уже в темноте, поспешил к закрывающейся за Броком двери и услышал его ответ:

– Зазу? Они станут мечтать о том, чтобы мы пытали их и сожгли.

Дверь закрылась, но через мгновение я уже очутился рядом с ней, прислушиваясь.

– В Эврике у меня стоит самолет, чтобы отвезти их на юг, – сказал Ваксс.

– Туман скоро поднимется, – заметил Брок. – Это нам поможет.

Дверь открылась… закрылась, а в промежутке я услышал гул мощного двигателя, приближающийся к дому.

Предположив, что Ваксс и Брок вышли на заднее крыльцо, я приоткрыл дверь на пару дюймов и оглядел кухню.

Через окна увидел их на заднем крыльце. В компании еще одного мужчины.

С востока, из тумана, появился «Хаммер». Остановился на лужайке у самого крыльца. Мужчины загрузились в салон, и здоровенный автомобиль уехал.

Когда я включил свет в подвале, Пенни и Майло стояли у лестницы.

– Вы слышали? – спросил я.

– Все, пока они не вышли на кухню и не закрыли дверь, – ответила Пенни.

– Когда нас поймают, то отвезут в Эврику, где ждет самолет, чтобы отправить на юг, – сообщил я им, пока они поднимались по лестнице.

– Куда на юг?

– Больше я ничего не знаю.

– Ты услышал что-нибудь еще о Зазу? – спросила Пенни, уже на кухне.

– Нет, и не уверен, что хочу услышать что-то еще. В любом случае им нас не поймать. – Я наклонился и поднял Майло на руки. – Спуки, мы с тобой сейчас пройдем через столовую и гостиную в прихожую, где поднимемся на второй этаж. Пока не поднимемся, я хочу, чтобы ты не открывал глаз.

– Ничего со мной не случится, папуля.

– Закрой глаза.

– Они – всего лишь мертвые люди.

– Если ты не будешь держать глаза закрытыми, я выброшу эту термоядерную солонку.

– Нет, не выбрасывай. Судя по тому, как все складывается, они очень, очень нам понадобятся.

– Тогда не открывай глаз.

– Хорошо.

– Зачем вам подниматься наверх? – спросила Пенни.

– Есть у меня одно дело. Как и у тебя, только внизу. Пошарь в карманах пиджаков и брюк Ринка и Шукера.

– Черт.

– Тебе это понравится больше, чем то, чем я буду заниматься наверху. Нам нужны их удостоверения личности, все документы, которые ты найдешь. И автомобильные ключи.

– Деваться некуда, я же дала обет слушаться мужа своего.

– Самое интересное только начинается. – Я торопливо поцеловал ее. – Встретимся в прихожей через три минуты. Мы должны пошевеливаться.

Она выдернула из контейнера у мойки рулон бумажных полотенец и сказала себе: «Пластиковые мешки для мусора», – после чего начала выдвигать ящики.

– Закрой глаза, – напомнил я Майло.

Глава 55

Сидя у меня на руках, Майло уткнулся лицом мне в шею. Я положил одну руку ему на затылок и прижал к себе. Если б он открыл глаза, я бы почувствовал, как ресницы двигаются по коже.

Столовая, гостиная, лавирование между трупами, лестница, наконец, второй этаж.

– Готово, скаут.

Майло открыл глаза и поднял голову.

– И что мы будем делать наверху?

– Копировать Брюса Уиллиса.

– «Крепкий орешек»!

– Более позднего Брюса Уиллиса.

Я опустил Майло на пол, и вместе мы нашли спальню, которую облюбовал Трумэн Уолберт.

В примыкающей к ней ванной я обследовал все полки и ящики, пока не нашел бритвенные принадлежности. Учитывая отвисшую кожу на челюсти и глубокие складки на лице, я сомневался, чтобы он пользовался безопасной бритвой, и, к своему облегчению, нашел электрическую, которая могла ускорить мою работу.

Используя триммер для подравнивая висков, начал срезать волосы надо лбом, на макушке, на затылке.

– Экстрим, – прокомментировал Майло, глядя, как мои вьющиеся локоны падают на пол.

– А если я скажу, что теперь твоя очередь?

– Тогда мне придется вырубить тебя.

– Полностью вырубить?

– Я бы не получил от этого удовольствия.

– Приятно это слышать.

– Но мужчина должен делать то, что должен делать мужчина, – добавил Майло.

Когда на голове осталась только короткая щетина, я переключился на обычную головку для бритья и скоренько ее убрал.

– Как я выгляжу? – спросил я.

– Гладким.

– Воспринимаю это как комплимент. Пошли.

Майло указал на волосы, которые лежали на полу, словно дохлые крысы.

– Разве мы не должны прибраться?

– Мы – беженцы в отчаянном положении. Живем по правилам, которые сами и устанавливаем.

– Клево.

На верхней лестничной площадке я поднял его на руки и велел закрыть глаза до дальнейшего указания. Спустился с ним в прихожую.

Пенни разложила вокруг трупов зеленые пластиковые мешки для мусора, чтобы больше не наступать в кровь. Такого не показывали в рекламных роликах, а зря: подчеркивалась многофункциональность товара, которая ограничивалась только воображением потребителя.

Свою добычу Пенни собрала в мешок из белого пластика, меньших размеров.

Я подумал о дружках Трея, собиравших сумочки и бумажники в сельском доме дяди Юэна двадцатью восемью годами раньше, и, будь у меня время, задумался бы над тем, как странно повторяются некоторые жизненные ситуации.

Увидев меня, Пенни поморщилась.

– Ох, нет. Где твои роскошные волосы?

– Ползают по полу в ванной. Как выяснилось, они могут жить собственной жизнью. Автомобильные ключи?

Она выудила их из белого пластикового мешка.

– Отвези нас к Лесси, пока я позвоню.

Выйдя из дома, я присмотрелся к темно-зеленому седану, на котором прибыли Ринк и Шукер.

– Выглядит как стандартный, выданный каким-нибудь федеральным ведомством.

В левом нижнем углу ветрового стекла мы увидели наклейку, квадрат со стороной в три дюйма. Приклеили ее изнутри, лицевой поверхностью наружу, чтобы полицейские сканеры могли считать с нее необходимую информацию. Вдоль нижнего торца, на манер штрих-кода, проставили номер наклейки и дату выдачи.

По центру наклейки белел круг, в котором располагался некий символ: три мускулистых красных руки расходились из центра, где соединялись плечами, в разные стороны, образуя подобие колеса; каждая рука согнута в локте, пальцы сжаты в кулак.

– Это же трискелион[34], – пояснила Пенни. – Как я понимаю, три руки символизируют власть, красное говорит, что власть эта будет утверждаться силой, а колесо обещает непрерывное движение к намеченной цели.

– Так ты думаешь, что они не работают на Бюро добрых услуг.

– Боюсь, что нет.

Я усадил Майло на заднее сиденье, а сам сел рядом с Пенни, когда она уже завела двигатель.

– Нам придется бросить «Маунтинер». Помимо Лесси, какие вещи нам абсолютно необходимо взять с собой?

– Один чемодан, – ответила Пенни. – Я управлюсь за десять секунд.

– Майло? – спросил я.

– Чемодан со специальным оборудованием, который дал мне деда. Я еще не использовал большей части.

– А как насчет той «хлебницы», которую ты не дал мне нести в доме на полуострове?

– Да, конечно. Обязательно. Она совершенно необходима.

– Я говорил тебе, что ты можешь открыть глаза?

– Я предположил, что могу, как только мы вышли на крыльцо.

– Мой маленький Эйнштейн.

– «Странный маленький Эйнштейн», так он меня назвал, – вспомнил Майло. – Если он хочет узнать, кто из нас странный, ему достаточно взглянуть в зеркало.

Пока Пенни выезжала на шоссе, я набрал на одноразовом мобильнике номер одноразового мобильника Вивьен Норби, моля Бога, чтобы она откликнулась.

– Кабби? – ответила Вивьен, поскольку этот номер был только у меня.

– Вив, ты уж извини, но плохиши скоро доберутся до твоего «Маунтинера».

– У вас все в порядке? – озабоченно спросила она.

– Я теперь лысый, но в остальном у нас все хорошо.

– Помнишь, я говорила тебе, что-то здесь не так, про вонь, с которой мне уже приходилось сталкиваться?

– Да. Конечно. Я помню этот вонючий разговор.

– Что ж, все очень похоже на случившееся двадцатью пятью годами раньше. Уилфред работал тогда у шефа полиции, который забрал у него расследование одного убийства под надуманным предлогом.

Вивьен говорила про своего покойного мужа, бывшего морского десантника и детектива. Имя Уилфред образовалось из двух древнеанглийских слов willa и frith, которые вместе означали стремление к миру.

– Как выяснилось, чиф и с полдесятка его старших офицеров были куплены. Работали на наркоторговцев, которые и совершили то убийство. Вонь эта – коррупция в верхних эшелонах власти, Кабби. Ты имеешь дело не с каким-то психом, Кабби. Все гораздо хуже.

– Мы на одной волне, Вив. Послушай, как только плохиши найдут «Маунтинер», они выйдут на тебя, а узнав, что ты – сиделка Майло, поймут, что внедорожник дала нам ты.

– Пусть только попытаются узнать что-либо от меня.

– Я не хочу, чтобы они пытались. Вив, они очень уж быстро вышли на нас в Смоуквилле. Возможно, твои поиски по Генри Кейсесу и другим художникам включили какую-то тревожную сигнализацию, так или иначе встроенную в сайт.

– Не нравятся мне эти сучьи дети.

– Я тоже их не жалую, но дело в другом. Возможно, они уже поняли, что ты нам помогаешь, и могут заявиться в любую минуту.

– Я найду, чем их встретить, – ответила Вивьен.

– Вив, мне очень жаль, но, думаю, тебе нужно уехать как можно быстрее. Возьми только то, что тебе дорого как память, то, что тебе не хотелось бы потерять. Поезжай в банк, сними максимум наличных денег и готовься к большим переменам.

– Как же мне хочется, чтобы рядом был Уилфред.

– Поезжай в офис «Бум демолишн» в Анахайме. Секретаршу зовут Голда Чененна, выглядит она, как Джуди Денч. Скажи ей, что тебе нужно поговорить с Гримбальдом, скажи Гримбальду, что я просил спрятать тебя в бункере.

– Каком бункере?

– Он знает. Вив, я говорю серьезно. Время сейчас очень дорого.

– Как и всегда. Я уже собираюсь. Поцелуй за меня принца Майло, – и она оборвала связь.

Пенни съехала с шоссе на площадку, где мы оставили «Маунтинер», по-прежнему скрытый туманом.

– А если они там нас ждут? – вдруг встревожилась она.

– Тогда с нами покончено.

Глава 56

«Меркьюри Маунтинер» материализовался из тумана, словно машина времени, возвращающаяся из благоразумного прошлого в безумное настоящее. И никто из сотрудников Бюро добрых услуг за внедорожником не прятался.

Пенни выключила фары седана, но не двигатель.

– И что ты собираешься делать?

– Давай перегрузим все, что нам нужно, из «Маунтинера», и я тебе расскажу.

Лесси очень обрадовалась, когда увидела нас. Облизала меня так же энергично, как Майло и Пенни. Но, подозреваю, ей очень хотелось лизнуть мою выбритую голову.

Пенни уже собралась положить чемодан в багажник, но я ее остановил.

– Все на пол у заднего сиденья.

После того, как мы перенесли то немногое, что хотели взять с собой, из внедорожника в седан, я начал раскладывать на капоте седана добычу Пенни из карманов Ринка и Шукера.

В бумажнике каждого я нашел водительское удостоверение на его имя. Плюс еще одно, с фотографией владельца бумажника. Ринк на втором удостоверении стал Олдоисом Липменом, Шукер – Фрейзером Парсоном.

– Ничего подозрительного в этом нет, – заметил я.

– Нет, нет, ничего, – согласилась со мной Пенни. – Бедняги страдали синдромом раздвоения личности.

– Дайте взглянуть, – попросил Майло. Я протянул ему все четыре удостоверения. – Когда я стану директором ФБР, парни вроде этих узнают, что такое справедливость.

И Ринк, и Шукер держали в бумажнике по ламинированной карточке с фотографией, именем и фамилией и трискелионом, таким же, как на ветровом стекле. Карточку Ринка я сунул в нагрудный карман рубашки.

У каждого Пенни нашла еще по одному бумажнику, тонкому, кожаному, без внутренних отделений. К одной стороне бумажника крепился жетон, за второй, с прозрачным пластиковым окошком, лежало удостоверение с фотографией, именем и фамилией, идентифицирующее его обладателя как агента Управления национальной безопасности.

– Думаешь, они настоящие? – спросила Пенни.

– Я уже не знаю, что в этом мире настоящее, за исключением тебя, Майло и меня.

– И Лесси, – добавил Майло.

– Она выглядит, как собака, и ведет себя соответственно, – признал я. – Но иногда я совсем не уверен, собака ли она.

Застывшее море тумана внезапно пришло в движение, и не потому, что поднялся ветер. Просто баланс температур между сушей и океаном вновь нарушился, как это случилось прошлым вечером, когда я возвращался из пиццерии к нашему коттеджу в кемпинге.

Туман поплыл из леса, через придорожную площадку, на которой мы стояли, на запад. И, набрав скорость, он вновь больше напоминал дым, а не туман. Весь мир, казалось, дымился, словно где-то ярко пылал невидимый нам огонь.

– Думаю, туман нам помогает. – Я начал сбрасывать все в белый пластиковый мешок. – Так что лучше уехать до того, как он рассеется. Помни – Ваксс сказал Броку, что любой автомобиль, принадлежащий не им, будет остановлен, не только на блокпостах, но и там, где они его увидят.

– Но у нас один из их седанов, с трискелионом на ветровом стекле.

– Они ищут Каллена Гринвича, писателя, но у него пышная шевелюра, а у меня волос нет вовсе. Они ищут мужчину, женщину и ребенка, путешествующих вместе, а я буду ехать один.

– Один? – переспросила Пенни. – А где будут женщина и ребенок?

– И собака? – добавил Майло.

– Вы будете ехать в багажнике, – ответил я. – Потеха, не правда ли?

Глава 57

С площадки, где мы оставили «Маунтинер», я повернул на север, подальше от дома Лэндалфа и Смоуквилла.

Вскоре я увидел щит-указатель «ТИТУС-СПРИНГС – 4 МИЛИ». Ваксс говорил Броку, что блокпост будет выставлен с этой стороны Титус-Спрингса.

Я не проехал и четверти мили, как заскучал по Пенни, Майло и Лесси. Очень мне хотелось, чтобы за руль сел кто-то другой, а я смог отправиться в багажник, к моей семье.

Дорога мерно поднималась и опускалась, и в какой-нибудь другой момент могла навеять мысли о гармонии, но теперь предвещала дурное, грозила бедой, как установленные в шахтах ракеты. Всякая необычная тень вызывала мрачные мысли, несущийся на запад туман говорил о быстро надвигающемся хаосе, приглушенный утренний свет никак не хотел прибавить в яркости. Кедры и сосны высились с обеих сторон дороги, словно армии, ожидающие только зова трубы, чтобы схлестнуться в эпической битве.

Низкое, глухое рычание за спиной заставило мгновенно (и иррационально) вспомнить уродливое лицо человека с картины Генри Кейсеса, но, обернувшись в тревоге, я обнаружил на заднем сиденье только нашу Лесси.

Я улыбнулся, сказал: «Хорошая девочка», – и вновь сосредоточился на дороге, прежде чем до меня дошло: появление Лесси на заднем сиденье столь же удивительно, как появление там монстра из «Мазерати».

Всего лишь двумя минутами ранее я опустил собаку в багажник седана. И захлопнул крышку.

Конечно, мне могло только привидеться ее невозможное освобождение. Я вновь обернулся. Лесси мне улыбнулась.

Я так сильно подорвал доверие к собственным органам чувств, что пятью секундами позже, решив еще раз проверить присутствие собаки на заднем сиденье, я чуть наклонил зеркало заднего обзора, ожидая, что плод моего воображения в нем не отразится. Лесси чуть склонила голову, безмятежно глядя на меня.

Она не выпрыгнула из багажника перед тем, как я захлопнул крышку. Я мог поклясться в этом своей жизнью.

За моей спиной Лесси вновь глухо зарычала.

В шесть лет меня спасло чудо, вот я и сделал два вывода. Первый: отказ принять этот феномен как реальность – циничный скептицизм, недостойный меня. Второй: юному Майло придется кое-что объяснять.

Суша так быстро гнала туман к океану, что я уже мог видеть гораздо дальше, чем на площадке у шоссе.

В низине, в которую я спускался, слева от шоссе фары подсветили редеющий туман, и с узкой проселочной дороги на асфальт выехал внедорожник. Он начал подниматься по склону мне навстречу. Когда он приблизился, я понял, что это «Эксплорер».

Понятное дело, водитель заинтересовался мною. Он ехал все ближе к разделительной линии, в итоге даже залез на пару дюймов на мою полосу движения.

Подозревая, что в команде Ваксса существуют некие протоколы, необходимые для того, чтобы при встрече агенты могли узнавать друг друга, я тоже держался рядом с разделительной линией, снизил скорость, опустил стекло водительской дверцы.

В нижнем углу ветрового стекла «Эксплорера», на стороне водителя, я заметил квадратную наклейку, размерами, похоже, не отличающуюся от той, что украшала ветровое стекло моего седана, но разглядеть, что на ней, поначалу я не смог. А вот когда мы совсем сблизились, увидел красный трискелион, три сжатых в кулак руки, образующие руль.

Водитель «Эксплорера» тоже опустил стекло в своей дверце и, когда мы проезжали мимо друг друга, поднял левую руку с оттопыренным вверх большим пальцем.

Его голова-чурбан очень даже подходила для того, чтобы разбивать об нее доски на соревнованиях десантников, а мощные челюсти говорили о том, что вытаскивать гвозди зубами для него – сущий пустяк. Добавьте к этому нос боксера, пропускавшего слишком много ударов, и глаза гремучей змеи. Второй мужчина, развалившийся на пассажирском сиденье, не так уж отличался от водителя.

После короткого колебания левой рукой я повторил жест водителя «Эксплорера» и, когда мы разъехались, облегченно вздохнул, добавил скорости и поднял стекло.

Глянув в боковое зеркало, подумал, что «Эксплорер» остановился посреди дороги.

Изменив наклон зеркала заднего обзора, чтобы направить его на заднее окно, я убедился, что Чурбан действительно полностью остановил внедорожник. А потом включил левый поворотник, развернулся и поехал следом за мной.

Что в моем поведении показалось ему подозрительным? Может, не следовало мне поднимать левую руку с оттопыренным пальцем, может, он ждал, что я сложу в кольцо большой и указательный палец, помашу мизинцем или выставлю вверх средний палец?

Я старался изо всех сил, чтобы не впасть в ступор от злобности обожателей этого красного трискелиона, я пытался как-то реагировать на их безумие, но они не имели права ожидать, что я буду играть в их игру в соответствии с каким-то сводом телодвижений, жестов, рукопожатий.

Поскольку я прибавил скорость, а они остановились, чтобы сообразить, почему я не ответил на оттопыренный палец левой руки птичьим свистом, расстояние между нами составило сто ярдов. Теперь же оно начало быстро сокращаться.

Если б я попытался удрать, они бы поняли, что я – не из тех, кто поклоняется установленному в их дурдоме алтарю, и тогда мне не удастся миновать блокпост живым.

Пистолет у меня был, так что я мог дать им бой, но с двумя я бы точно не справился и никак не мог выпустить из багажника Пенни Оукли, чтобы она помогла мне защитить наш маленький кусочек американской мечты.

Несмотря на мой знаменитый оптимизм, я осознал, что шансов у нас нет. Рычание Лесси на заднем сиденье вроде бы подтверждало мой вывод, и я услышал, как вновь и вновь повторяю ругательный синоним слова «какашки».

Водитель «Эксплорера» сократил разделяющее нас расстояние до пятидесяти ярдов, а я все искал подходящую стратегию. Пятьдесят ярдов сжались до сорока… тридцати… двадцати. Десяти.

И тут произошло необъяснимое, но весьма желанное событие.

В зеркале заднего обзора я увидел, как едущий следом «Эксплорер» резко свернул влево, на полосу встречного движения, словно пытался избежать столкновения, скажем, с лосем, хотя ни лося, ни вообще какого-то препятствия на разделяющих нас считаных ярдах не возникло.

Рискуя врезаться в деревья, которые росли у самой дороги, водитель резко затормозил и вывернул руль вправо. Учитывая, что ехал он быстро, когда первый раз внезапно сменил курс, да и находились мы на спуске, этот маневр оказался слишком уж рискованным. «Эксплорер» опасно наклонился на левый борт, пересекая шоссе уже к моей полосе движения.

«Эксплорер» съехал с асфальта именно там, где начиналась насыпь, водитель снова резко взял влево, поехал вдоль склона, левыми колесами по обочине, правыми – по склону, опасно накренившись. Водитель изо всех сил пытался удержать внедорожник на шоссе, ему это удалось, но потом вдруг вновь резко повернул к полосе встречного движения. Создавалось ощущение, что водитель, ранее трезвый, как стеклышко, за какие-то мгновения нализался до чертиков, а может, по какой-то гнусной причине, они перевозили пчелиный улей, и пчелы, внезапно разъярившись, принялись безжалостно жалить Чурбана и его напарника.

Завороженный этим зрелищем, я едва не совершил роковую ошибку. Переводя взгляд с дороги на зеркало заднего обзора и обратно, я придавил педаль тормоза и чуть сбросил скорость, чтобы компенсировать недостаток внимания к дороге.

Чурбан опять сильно вывернул руль вправо, но при этом нажал на педаль газа, тогда как хотел затормозить. Героический «Эксплорер» наклонился очень уж сильно, повалился на левый борт, а потом совершил замечательный кувырок на 360 градусов.

Мы по-прежнему ехали вниз по склону, гравитация не думала ослаблять свою хватку, и в итоге «Эксплорер» не потерял скорости, переворачиваясь, он настигал меня так же быстро, как раньше, когда катился на всех четырех колесах.

Я, возможно, закричал, точно не помню, но бросил седан вправо, на обочину, где хватило места только двум (правым) колесам.

Этого, правда, оказалось достаточно. «Эксплорер», совершая второй кувырок на 360 градусов, проскочил мимо и тут же пошел на третий.

Я затормозил, остановился и, как зачарованный, смотрел за все новыми кувырками внедорожника, который по ходу начал разваливаться. Наконец его вынесло на обочину, он отрикошетил от одного дерева, отлетел от другого, словно мать-природа решила сыграть с ним в китайский бильярд.

К тому времени, когда «Эксплорер» наконец замер, водитель и пассажир, скорее всего, умерли, а если нет, то ни одному из них не удалось бы потанцевать на Рождество.

Полагаю, добрый самаритянин поспешил бы к месту катастрофы и постарался помочь выжившим, если б такие нашлись.

Но, подумав о том, что сделали эти люди с семьями Лэндалфа и Клитрау (и собирались сделать с моей), я обнаружил, что проезжаю мимо искореженного «Эксплорера» с чистой совестью. И если бы в итоге мне пришлось провести в чистилище 705 лет вместо 704… что ж, я соглашался пойти на такую жертву.

С полмили я проехал как в тумане.

И только потом осознал, что Лесси на заднем сиденье седана больше нет. В какой-то момент, пока я наблюдал за необъяснимыми маневрами «Эксплорера», она перебралась на переднее. И теперь, заняв место штурмана, с интересом смотрела на уходящее вдаль шоссе.

Глава 58

Менее чем через пять минут после того, как Чурбан и его безымянный пассажир прибыли к перламутровым воротам рая с резюме, которые наверняка заставили святого Петра вызвать сотрудников небесной службы безопасности, я поднялся на вершину очередного холма и внизу увидел блокпост из двух патрульных машин управления шерифа, которые стояли лоб в лоб, перегораживая проезжую часть.

Я, конечно, испугался, но не до такой степени, как в доме Лэндалфа, где устроили игру давай-прострелим-друг-другу-голову. За последние семьдесят два часа я столько пережил, что честно заработал скаутскую медаль за стальные нервы, и теперь, похоже, шел на вторую – за титановую выдержку.

Более того, должен признать, я гордился тем, что этот блокпост выставлен в мою честь. Всю жизнь я был хорошим мальчиком, живущим по правилам: каждое утро застилал постель, дважды в день чистил зубы, съедал положенную норму овощей… Когда стал юношей и молодым человеком, все эти девушки, которые любили плохишей (странно, но речь шла о большинстве девушек), или считали меня занудой, или вообще не замечали. Если б они могли увидеть меня теперь (бритая голова, незарегистрированный пистолет в плечевой кобуре, автомобиль, украденный у федерального агента), они бы восторгались мной, изнывали от желания, может, даже бросались в меня трусиками, словно я был рок-звездой.

По правде говоря, я оставался хорошим мальчиком, который изо всех сил старался все сделать правильно. В извращенном мире двадцать первого века власти были беспринципными бандитами, а вооруженный беглец в украденном автомобиле – добропорядочным, регулярно посещающим церковь семьянином, собаку которого звали Лесси.

Приближаясь к блокпосту, я тревожился из-за того, что собака может вызвать подозрения, но не хотел, чтобы помощники шерифа увидели, как я останавливаюсь и переношу ее в багажник. Потом я решил, что агент-садист из садистского федерального ведомства может иметь служебную собаку, чтобы та помогала ему выслеживать и мучить невинных.

Конечно, сценарий этот выглядел бы более правдоподобным, если б рядом со мной сидел доберман или немецкая овчарка, из пасти которой кровожадно капала слюна, весящая на сто футов больше, чем Лесси. Но тут уж я ничего изменить не мог, а потому, сбрасывая скорость, чтобы остановиться у блокпоста, готовился рассказать, что эта псина натренирована лучше циркового медведя и в тысячу раз опаснее.

Дежурили на блокпосту четыре помощника шерифа. Бравые, решительные и, похоже, в своем уме. Двое пили кофе, привалившись к багажнику патрульной машины, и о чем-то болтали.

Раньше, в подвале дома Лэндалфа, Ширман Ваксс сказал Броку, что все люди нужны ему для поисков нашего семейства, а на блокпостах будут только сотрудники управления шерифа, и впервые он не солгал, как это сделал змей в раю. Ни один громила в штатском около патрульных машин не отирался.

Я уже собрался показать удостоверение и жетон Ринка, прикрыв пальцем фотографию, но помощник шерифа, который внимательно следил за моим приближением, среагировал на наклейку на ветровом стекле и знаком руки предложил мне проезжать без остановки.

В этом месте правая обочина была достаточно широкой, и я смог объехать патрульные машины, как только оба помощники шерифа, которые пили кофе, любезно отошли, освобождая мне путь. Я чуть не выставил из окна левый кулак с оттопыренным пальцем, но потом решил, что за это могу нарваться на пулю. Поэтому проехал мимо с каменной физиономией, проигнорировав их. Федеральному копу сам Бог велел презирать копов из далекой глубинки. Да и как еще можно относиться к провинциалам?

Футах в восьмидесяти от блокпоста по асфальту шагал мужчина. Даже со спины я узнал Ширмана Ваксса. Впереди, за парой пиний, виднелась зона отдыха с усыпанной гравием площадкой для парковки и островком зеленой травы с двумя столиками. На гравии стоял черный «Хаммер».

Ваксс, судя по всему, только что переговорил с помощниками шерифа. Если бы я подъехал к блокпосту на пару минут раньше, Ваксс мог бы узнать Лесси. И тогда Майло, Пенни и я отправились бы в камеру пыток.

Поначалу у меня возникло желание размазать его по асфальту, а потом вдавить в пол педаль газа и умчаться в туманное утро, надеясь, что инопланетяне утащат нас к далекой звезде до того, как одна из патрульных машин управления настигнет наш седан.

Подавив этот импульс, я остановился на более рискованном решении. Как только Ваксс открыл водительскую дверцу и забрался в «Хаммер», я тоже заехал на площадку отдыха и остановился в двадцати футах дальше, где пинии частично скрывали меня от дежуривших на блокпосту помощников шерифов.

Я видел силуэт Ваксса на водительском сиденье. В «Хаммере» он сидел один, отправив остальных людей, с которыми приезжал в дом Лэндалфа, на наши поиски.

В ту ночь, когда Трей Дюран убил всю мою семью, а меня судьба уберегла от смерти, мне было шесть лет. Теперь уже мне предстояло спасти или потерять шестилетнего Майло, приговоренного к смерти Ширманом Вакссом. Интуиция направила нас на север. Мы, скорее, не убегали от Ваксса, а поехали туда в поисках сведений, которые могли усилить нашу позицию. И так уж вышло, что теперь Ваксс мог попасть в мои руки таким же непостижимым образом, как когда-то я сам ускользнул из рук Трея.

Лесси свернулась клубочком на переднем сиденье, решив вздремнуть. Я вышел из машины, вытирая лицо одной рукой, словно устал от долгих часов, отданных чудовищным преступлениям, которые людям с красным трискелионом полагалось совершать в течение каждого рабочего дня. Повернувшись спиной к «Хаммеру», я вскинул руки, потянулся и наконец двинулся к багажнику.

Едва поднял крышку, Пенни бессвязно затараторила: «Лесси… она была здесь… крышка закрылась… дышала в темноте… она… и вдруг…»

– Потом, потом, потом. – Я взял ее за руку, помогая выбраться из багажника. – Пригнись, используй поднятую крышку как прикрытие. Ваксс сидит в «Хаммере» в двадцати футах от нас.

Майло выпрыгнул из багажника, будто подброшенный пружиной, и присел на гравии рядом с матерью.

Менее чем в двадцать секунд я объяснил им, что мы сейчас сделаем.

– Клево, – оценил мой план Майло.

– Господи, – вырвалось у Пенни. Оставив крышку багажника в вертикальном положении, я вышел из-за седана и направился к «Хаммеру».

Глава 59

Я подходил к огромному автомобилю, опустив лысую голову, будто обдумывал какую-то проблему. Вытащил пистолет из плечевой кобуры, лишь когда взялся за ручку и рывком распахнул водительскую дверцу.

Вероятно, Ваксс не следил за моим приближением, чего я, собственно, опасался. В удивлении он оторвался от «Блэкберри»[35], на дисплее которого набивал текстовое сообщение.

Я вдавил ствол «чэмпиена» ему в бок.

– Поверь мне, одно неловкое движение, и я убью тебя с превеликим удовольствием.

Он выключил «Блэкберри» и собрался положить его на щиток.

– Нет, – я протянул руку.

Когда он отдал мне «Блэкберри», я с силой швырнул коммуникатор на землю, дважды ударил каблуком, потом отбросил в сторону.

– Представь себе, что к тебе прикреплена бомба, – продолжил я, – и взрывной механизм очень чувствительный. Любое резкое движение, и ты отправишься в ад не целиком, а частями, – я отступил на шаг. – Теперь вылезай.

Он казался спокойным, но в темно-бордовых глазах кипела ярость.

Я ожидал, что он бросится на меня и попытается вырвать пистолет, но, возможно, он относился к тем парням, которые рискуют лишь после того, как подтасовали колоду.

В любой момент кто-то мог проехать мимо площадки отдыха и увидеть, как мы грабим респектабельного господина. От помощников шерифа на блокпосту нас скрывали пинии, но крик Ваксса они, конечно же, услышали бы.

– Открой заднюю дверцу, – приказал я, как только он вышел из «Хаммера».

Он открыл… и вновь удивился, когда Пенни открыла заднюю дверцу другого борта, запрыгнула на сиденье и захлопнула дверцу за собой.

Как только Пенни взяла Ваксса на прицел, я вдавил ствол ему в позвоночник.

– Она выросла с оружием. Застрелила Ринка с тридцати футов и первой же пулей пробила сонную артерию.

– У меня желания убить тебя еще больше, чем у Кабби, – предупредила Пенни. – Помни об этом, когда будешь забираться в салон.

Он уселся на заднее сиденье рядом с Пенни, и я захлопнул дверцу.

Сунул пистолет в кобуру, обошел «Хаммер», где ждали Майло и Лесси.

Открыл переднюю пассажирскую дверцу, посадил мальчика на сиденье. Лесси позволила положить себя ему на колени.

Захлопнув дверцу, я вернулся к заднему борту «Хаммера». На гравии стояли чемоданы с нашими вещами и электроникой, купленной Гримбальдом для Майло, которые мы перегрузили из «Маунтинера» в седан. Я открыл заднюю дверцу и положил их в огромное багажное отделение.

Практически пустое, потому что лежал в нем только один большой черный чемодан со стальными замками и окантовкой. Он меня заинтересовал. Сомневался я, что в нем Ваксс возит чистые рубашки и смену нижнего белья, но время познакомиться с его содержимым еще не пришло.

Мгновением позже я уже сидел за рулем. Ключ торчал в замке зажигания, и я завел двигатель.

Высокое, широченное лобовое стекло предлагало прекрасный вид. Опять же, создавалось ощущение, что я – не водитель, а пилот, короче, король дороги.

– Вы все – трупы, как Ринк и Шукер, – наконец-то подал голос Ваксс, когда мы выехали на шоссе.

– Заткнись, говнюк! – рявкнула на него Пенни. Такого не могла сказать автор «На другой стороне чащи», такого не могла сказать ни одна из мышей или сова, главные герои этой книги. Но фраза эта очень даже подходила, к примеру, Джо Пески, играющему социопата в фильме «Славные парни».

Глаза Майло стали такими же большими, словно у совы, когда он прошептал:

– Папуля, ты слышал это слово?

– Ты про заткнись? – ответил я.

* * *

Девиз Титус-Спрингс определенно гласил: «Если ты сможешь выжить здесь, то выживешь везде». Согласно щиту-указателю на въезде в город, население городка составляло 1500 человек, но, вероятно, включало и тех жителей совсем других городов, которых особо колоритные аборигены держали в подвалах. Нравились им такие вот домашние любимцы, а может, их приносили в жертву богам погоды, если давно не было дождя.

Городок служил торговым центром для окрестных еще меньших городков и жителей сельской местности, поэтому я нашел в нем даже большой магазин хозяйственных товаров, где продавалось все, что угодно, от подков до гвоздезабивных пистолетов, электропогонялок и щипцов для завивки волос, от календарей с полуодетыми женщинами до сорока видов молотков.

Магазин предлагал самые разные виды цепей. Намотанные на широкие металлические катушки, они продавались на футы. Я купил двадцать футов прочной цепи, болторез, восемь одинаковых висячих замков, кольцо широкой изоляционной ленты, ножницы, упаковку тряпок из хлопчатобумажной материи и одеяло.

На кассе стоял долговязый парень, с угрями на шее, большим адамовым яблоком, неопрятной бороденкой, желтыми зубами и глазами Чарлза Мэнсона. Пробив все мои покупки и прежде чем стукнуть по клавише «Total», он спросил: «Хотите добавить бутылочку хлороформа?»

Я несколько мгновений смотрел на него. Потом переспросил: «Что?»

– Чтобы облегчить ей жизнь, пока вы будете заковывать ее в цепи? – объяснил он, перебирая бороденку длинными, костлявыми пальцами.

На этот раз слов у меня не нашлось.

Он рассмеялся и махнул рукой.

– Извините, мистер. Не обращайте на меня внимания. В семье я – главный юморист. Если забуду про осторожность, дядя Френк снимет меня с кассы и снова отправит в грузчики.

– Понятно, – я выдавил из себя улыбку. Потом короткий смешок. – Я понимаю, цепь, замки, изоляционная лента. Очень забавно.

– Так берете хлороформ или нет? – спросил он, внезапно вновь став серьезным.

И я даже подумал, что он поставит эту самую бутылку на прилавок, если я скажу, что беру. Но я вновь рассмеялся, ответил: «Нет», – и он нажал на клавишу «Total».

* * *

Окна старой церкви забили досками, трава проросла сквозь трещины на дорожке и на ступенях.

Усыпанная гравием автомобильная стоянка находилась за церковью, невидимая с шоссе, а с другой стороны тянулись бескрайние поля.

Майло и Лесси остались на переднем сиденье, а вот взрослые вышли из «Хаммера».

Я приказал Вакссу лечь на спину, он не стал жаловаться по поводу гравия, но его глаза рассказали мне во всех подробностях, что он собирается со мной сделать, начав с того, как выдернул бы все зубы с помощью щипцов и плотницкого молотка с круглым бойком.

Я повернулся к Пенни, которая держала Ваксса на мушке.

– Если увидишь, что к нам направляется какой-то парень, даже босоногий, с торчащими зубами и с банджо, сначала пристрели его, а потом задавай вопросы.

– «Избавление»[36] снимали не здесь.

– Да? Ты просто не встречалась с племянником дяди Френка, который главный юморист в семье.

С помощью отрезка цепи и двух висящих замков я снабдил Ширмана Ваксса ножными кандалами. Теперь он мог идти маленькими шажками, но не бежать.

Затем сковал обе его руки, впереди – не сзади. Между кистями оставил целый фут цепи, чтобы он не испытывал особых неудобств, но и не получил слишком большой свободы.

Ранее я перенес наши вещи из багажника на заднее сиденье. А вот черный чемодан Ваксса теперь лежал на земле у «Хаммера».

Скованный критик поднимался не без труда. Я даже ему помог, но его взгляд подсказал, что помощь эта отольется мне дополнительными страданиями перед мучительной смертью.

Я заставил его лечь в багажное отделение «Хаммера» лицом вверх, головой к заднему сиденью.

Пенни стояла у открытой задней дверцы, нацелив пистолет на промежность Ваксса. Пока я работал, они смотрели друг другу в глаза, и никто не собирался отвести взгляд первым.

Из ковра на полу багажного отделения торчали металлические кольца, накрепко приваренные к раме.

Они предназначались для крепления крупногабаритного груза, дабы тот не смещался при транспортировке.

С помощью дополнительных отрезков цепи я закрепил к этим кольцам запястья и лодыжки Ваксса.

Как только покончил с этим, Пенни убрала пистолет, и мы открыли черный чемодан со стальными замками и окантовкой.

В алюминиевом футляре, который мы увидели в чемодане, обнаружился грозного вида пистолет с двумя запасными обоймами, глушитель и плечевая кобура.

Пенни накрутила глушитель на ствол, отошла от «Хаммера», выстрелила пару раз в забитое досками окно. Треск дерева по громкости значительно превосходил «грохот» выстрела.

– Я его беру, – изрекла Пенни.

– Вы созданы друг для друга, – кивнул я.

В чемодане мы также нашли «Тазер» и, по нашему предположению, разнообразные орудия пыток: скальпель, тиски для пальцев, щипцы, кулинарную горелку и прочие игрушки садистов, включая боксерскую капу, которая вставлялась в рот и не позволяла жертве откусить от боли язык.

Еще в одном футляре лежали ампулы с различными препаратами, шприцы, хирургическая вата, бутылочка спирта и резиновый жгут, который мог использоваться, как турникет.

Перебрав ампулы, Пенни остановила выбор на одном снотворном.

– С его помощью наше путешествие будет более приятным.

Заглянув в багажное отделение, она спросила Ваксса, какая доза для него безопасна и сколь часто ее нужно вводить.

– Вы случайно вызовете у меня эмболию, если с лекарством введете пузырек воздуха, – ответил он.

– А отцу Джона Клитрау, на том катере, ты ввел воздух специально? – полюбопытствовала Пенни.

– Вы – покойники, – огрызнулся он.

– Когда придет время тебя убить, ты не отделаешься только уколом, – пообещала ему Пенни.

Ваксс замялся, а потом назвал точную дозу.

Она забралась в багажное отделение, резиновым жгутом перетянула ему правую руку, протерла вену спиртом.

– Куда вы меня везете? – впервые в голосе Ваксса послышалась тревога.

– Домой, – ответил я, стоя у открытой задней дверцы.

– Прежде чем все зайдет… слишком далеко, есть время для того, чтобы достигнуть взаимопонимания.

– Тебя мы уже отлично понимаем, – ответил я, – а тебе нас никогда не понять.

– Но это неправильно.

– Мы живем в несправедливом мире.

– Вы совершили множество преступлений.

В моем смехе слышалось столько горечи, что я подумал, будто смеется кто-то другой.

– Выродок, – отсмеявшись, бросил я.

Его лицо вспыхнуло.

– Писака.

Пенни погрузила его в сон, к ее сожалению, не вечный.

Глава 60

Весь день мы ехали на юг, Майло и Лесси на заднем сиденье, Пенни и я – на переднем, сменяя друг друга за рулем. «Хаммер» отлично держал скорость, так что мы быстро продвигались к цели.

Ваксс лежал на спине, прикрытый одеялом до подбородка. Если не видеть цепей, создавалось полное впечатление, что он решил немного вздремнуть.

Проголодавшись, мы брали еду на вынос и ели в дороге.

Всякий раз, когда Ваксс просыпался, чтобы сказать, что мы – покойники, Пенни вводила ему очередную дозу снотворного.

Среди прочего в его карманах мы нашли ключи от дома. Висел на кольце с ключами и брелок дистанционного управления, вроде того, каким мы открыли ворота в доме на полуострове.

В бумажнике Пенни обнаружила карточку с кодами охранной сигнализации дома и телефон, по которому следовало позвонить в случае ложной тревоги.

Более интересными показались нам четыре фотографии женщины – портреты. На одной она выглядела лет на сорок с небольшим; еще две сделали десятью годами позже; на четвертой ей было за шестьдесят.

На красавицу женщина не тянула, но выглядела симпатичной. Поначалу ее лицо казалось суровым, но, глядя на фотографии достаточно долго, ты понимал, что черты лица вполне мягкие, а суровость напускная. Женщине хотелось, чтобы ее видели такой.

Волосы она зачесывала назад, собрав в пучок на затылке. Темные в сорок и пятьдесят лет, на последней фотографии они поседели.

На всех четырех фотографиях женщина плотно сжимала губы, словно кто-то пытался сунуть ей в рот ложку с горьким лекарством.

В ее синих, как и у Пенни, глазах теплота отсутствовала напрочь, они даже отливали серым. Всякий раз она смотрела в объектив с таким видом, будто терпеть не могла позировать, но я подозреваю, что фотографии практически ухватили ледяную холодность ее взгляда.

Из бумажника Пенни также выудила сложенную открытку с напечатанным текстом поздравления, озаглавленную: «МАМЕ НА ЕЕ ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЕ».

Пока я вел «Хаммер», она зачитала мне текст: «Матери жизни, матери смерти. Мать всех, от взгляда на тебя у меня перехватывает дыхание. Мать всех наших завтра, дай нам мир без печалей. Любовь – иллюзия дураков. Мудрость – сила, которая правит. Мать, соедини нас воедино. Измени этот мир ныне и навсегда».

– Не похоже на открытку от «Холлмарка», – прокомментировал я.

– Она подписана, – продолжила Пенни. – «Твой покорный сын Ширман».

– Я возможно, один раз что-то взорвал, – подал голос с заднего сиденья Майло, – но я никогда не сбрасывал на вас такую вот словесную бомбу.

– И я тебе за это признательна, Майло, – улыбнулась ему Пенни.

– Мать – женщина на всех этих фотографиях? – спросил я.

– Готова поставить на это обе почки и легкие, – ответила Пенни.

* * *

После того, как на поздний ленч мы съели чизбургеры (за рулем уже сидела Пенни), я затронул очень одну интересующую меня тему:

– Не могу сказать, почему мы боимся об этом поговорить.

– Я тоже не могу, – присоединилась ко мне Пенни.

– Я хочу сказать, среди всего ужасного, что мы узнали и увидели за последние дни или что нас заставили сделать, это не кажется таким уж пугающим.

– И однако, я так боюсь коснуться этого, что предпочла бы говорить о злодеяниях этих красноруких мерзавцев, совершенных с Генри Кейсесом, Томом Лэндалфом и остальными.

– Я понимаю, о чем ты. Я бы тоже лучше сто раз прочитал это идиотское поздравление Ваксса, чем заговорил бы об этом.

– А что такого ужасного мы можем выяснить? Какое-то время она делала что-то странное, но остается собакой.

– И очень милой собакой, – поддакнул я.

– Восхитительной собакой. Помнишь день, когда мы забрали ее из собачьего приюта? Мы влюбились в нее через минуту.

– Мгновенно, – уточнил я. – С первого взгляда.

Пенни вытерла о блейзер правую руку, потом левую, крепче взялась за руль.

– Ладно, приступим.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.

– Приступим.

Пенни обратилась к Майло:

– Сладенький, Спуки, ты помнишь момент, когда мы с Лесси находились в багажнике?

– Это необычно, ехать в багажнике, – ответил Майло, – но повторять эксперимент мне бы не хотелось.

– Я обнимала Лесси, чтобы она не волновалась, – добавила Пенни.

– Ты могла этого не делать, мамуля. Она по натуре суперспокойная собака.

– Дело в том, сладенький, что в какой-то момент Лесси лежала, прижавшись ко мне, а в следующий она… исчезла.

– В багажнике было темно, – напомнил Майло. – Ты не знаешь, может быть, она отползла в угол.

– Судя по тому, как нам было тесно в багажнике, Майло, отползти она не могла.

– А кроме того, – добавил я, – так же внезапно она появилась на заднем сиденье.

– Ты ее видел? – осторожно спросил Майло.

– Она зарычала, я оглянулся и увидел ее.

– Ты уверен, что это случилось после того, как ты уложил ее в багажник, а не раньше?

– Майло, ты и твоя мать в тот момент точно находились в багажнике. Поэтому с временно́й привязкой проблем у меня нет.

– Понимаю, – кивнул Майло.

– А кроме того, очень скоро она оказалась на переднем сиденье, рядом со мной.

– Может, ты попросил ее перебраться на переднее сиденье.

– Майло, – в унисон сказали мы с Пенни со всей доступной нам суровостью.

– Это не так просто, – ответил наш сын.

– Мы слушаем, – нарушила Пенни затянувшуюся паузу.

– Мамуля, папуля, я не хочу, чтобы вы подумали, будто я – неумеха.

– Мы не думаем, что ты – неумеха, – заверил его я.

– Пока – возможно. Но я устроил тот взрыв, а теперь вот это.

– Это что?

– Вот это с Лесси.

– И что же это с Лесси?

– Получилось вот что. Вы знаете, я занимался путешествиями во времени.

– Да, – кивнула Пенни, – и решил, что такое путешествие невозможно.

– Это случилось после того, как я сделал жилет.

– Какой жилет? – спросила Пенни.

– Временной жилет. Временной жилет для Лесси. Я пытался послать ее на одну минуту в будущее.

– Ты экспериментировал с Лесси? – В голосе Пенни слышалось очевидное осуждение.

– Она любит работать со мной. Ей это не может повредить.

– А если бы ты случайно отправил Лесси на миллион лет в будущее и мы никогда больше не увидели бы ее?

– Такого случиться не могло. Путешествие во времени невозможно.

– Ты этого не знал, когда нажимал на кнопку, – указала Пенни.

– Какую кнопку?

– Пусковую кнопку временно́го жилета собаки.

– Это была не кнопка. Ползунковый переключатель.

– Майло.

– Ладно, ладно, она не исчезла на одну минуту, а телепортировалась в другой конец моей комнаты. Я думал, что делаю временной жилет, а сделал телепортационный жилет.

Я открыл глаза.

Пенни вновь вытерла ладони о блейзер.

Я откашлялся.

– Ты не надевал этот телепортационный жилет на себя, так?

– Нет. Похоже, у телепортации есть весовой предел. Лесси это может сделать, а я на десять фунтов тяжелее, чем нужно.

– Никогда не пытайся куда-нибудь телепортироваться, – отчеканила Пенни. – Никогда!

– Майло, ты же помнишь Винсента Прайса в «Мухе»?[37]

– Такое не могло случиться в реальной жизни, только в кино, – защищался Майло.

Но тут меня осенило.

– Минуточку. Когда я клал Лесси в багажник, не было на ней никакого жилета.

– В этом-то и дело.

– Какое дело?

– Я даже предположить такое не мог.

– Майло.

– После того, как Лесси несколько раз телепортировалась в жилете, чтобы сделать это вновь, жилет ей больше не требовался.

Пенни вдруг осознала, что во время последней части нашего разговора все сильнее давит на педаль газа, и мы уже мчались по автостраде со скоростью, превышающий сто миль в час. Поэтому мягко сбросила ее до разрешенного предела.

– Давай расставим точки над i, – предложил я. – Теперь Лесси – собака, которая по собственной воле может телепортироваться куда угодно.

– Не куда угодно, – ответил Майло. – Вроде бы существует дистанционный предел. Она может телепортироваться в другой конец комнаты. Или из багажника на заднее сиденье. Или с заднего на переднее. Или в ящик комода и на тумбу для телевизора. Но расстояние не должно превышать десять, пятнадцать, возможно, двадцать футов. С места на место она перемещается мгновенно, но это короткие путешествия.

Пенни и я какое-то время молчали. В моем молчании Пенни уловила что-то необычное, поэтому спросила:

– Кабби?

– Что?

– В чем дело?

– Я думаю, она может телепортироваться дальше, чем на двадцать футов.

– И как далеко она отправлялась? Принесла тебе сувенир из Гонконга?

Я вспоминал о том, как преследующий нас «Эксплорер» резко вышел из-под контроля, словно на водителя напал рой разъяренных пчел.

– Она телепортировалась из седана в «Эксплорер», который преследовал нас. Эти парни догоняли меня, подбираясь все ближе, но внезапно собака исчезла из седана и материализовалась в «Эксплорере». Может, перед лицом водителя, потом оказалась у него на спине, на коленях его напарника, рыча, скаля зубы, кусаясь…

– Лесси никогда бы никого не укусила, – заявила Пенни.

– Никогда, – согласился Майло.

– Этих парней она могла покусать. Выглядели они, как люди, которые заслуживают укусов.

– То есть она поняла, что головорезы в «Эксплорере» – угроза для нас, и вывела их из игры… вот что ты мне говоришь? Ты говоришь мне именно это?

– Собаки тысячи лет защищают людей, у которых живут, – вставил Майло.

Лесси, соглашаясь, зарычала.

* * *

Достаточно долго мы ехали молча («Хаммер» по-прежнему вела Пенни), пока я не спросил:

– Майло?

– Да, папуля.

– Эти солонки.

– Какие солонки?

– Которые ты дал нам в подвале дома Лэндалфа.

– А-а, это уже не солонки.

– Не уверена, что я готова еще и к этому, – вмешалась в наш разговор Пенни. – Утром мы убили двух человек, потом приковали Ваксса к полу багажного отделения, узнали, что у нас телепортирующаяся собака, вот я и думаю, что для одного дня этого более чем достаточно.

Я объяснил ей свою позицию, по моему разумению, очень даже здравую:

– Чтобы избежать неприятных сюрпризов, мне бы хотелось знать, могут ли эти солонки отправить меня на Марс, или превратить в волка, или перенести в параллельный мир, где на Земле правят динозавры. Я не спрашиваю о дате моей смерти или о том, не придется ли мне до конца своих дней мучиться в тюрьме этих красноруких. Мне не нужна информация, от которой жизнь станет невыносимой. Я просто хочу знать, что делают эти солонки.

– Плюнь и разотри, – услышал я от Пенни Бум.

– Это необходимая информация, – настаивал я. – Все равно что ты ходишь с бутановой зажигалкой в кармане и не знаешь, что это такое, думаешь, а вдруг это освежитель дыхания, суешь в рот, чтобы от тебя пахло мятой, щелкаешь и опаляешь язык.

– Плюнь и разотри.

– Майло.

– Да, папуля.

– Эта солонка отправит меня на Марс?

– Это уже не солонка.

– Чем бы она теперь ни стала, она отправит меня на Марс?

– Нет, это невозможно.

– Она превратит меня в волка?

– Это глупый вопрос.

– Но она превратит меня в волка?

– Разумеется, нет.

– Она перенесет меня в параллельный мир, где Землей правят динозавры?

– Ты уж извини, папуля, но это глупо. Такое не удастся даже с перечницами.

– Так у тебя есть еще и перечницы?

– Плюнь и разотри, – ввернула Пенни.

– Давай ограничимся солонками, Спуки.

– Это все, что у нас есть, – ответил он, – только они уже не солонки, как я повторяю снова и снова.

– И для чего они нужны?

– Когда они были солонками или теперь?

– Теперь. Что они делают теперь?

– Нечто такое, что, по мнению всех, произойти не может. Чтобы понять, нужно проверить их на практике.

– Кабби, если ты не угомонишься, я начну кричать, – предупредила Пенни.

– Ты не начнешь кричать.

– Да, начну, и если я захочу перестать, действительно захочу перестать, то не смогу. Буду выкрикивать что-то вроде «бутанового освежителя дыхания», весь день, всю ночь, и тебе придется что-то сделать со мной, тебе придется отвезти меня в Титус-Спрингс и попросить придурковатого племянника этого Френка-из-хозяйственного-магазина запереть меня в своем подвале.

Внезапно до меня дошло, что я достаю Майло и Пенни точно так же, как меня частенько доставал Хад Джеклайт.

Само собой, меня охватил стыд.

– Ты права.

Она с подозрением глянула на меня.

– Да, да, – кивнул я. – Ты права, права. Иногда лучше всего плюнуть и растереть. Мы сегодня уже многое пережили, а день еще не закончился. Нам по-прежнему предстоит решить вопрос с Вакссом, и этого достаточно. Если на то пошло, более чем достаточно.

На заднем сиденье громко зевнула Лесси.

– Папуля, если бы я попытался дать научное объяснение, для тебя это прозвучало бы как галиматья.

– Я уже плюнул и растер, Майло.

– Если тебе от этого станет лучше, папуля, я могу гарантировать, что эта солонка язык тебе не обожжет.

– Приятно слышать, сынок.

– Но и дыхание она тебе не освежит.

Когда мы въехали в Большой Лос-Анджелес, день захотел двинуться в Японию, и я ему разрешил.

Через какое-то время сумерки решили последовать за днем, и я им разрешил.

Последние мои решения позволили мне немного расслабиться. Я почувствовал, что двинулся в правильном направлении, и придет день, когда я вновь смогу стать прежним Кабби, максимально реализующим свои лучшие качества, но при этом способным на что-то плюнуть и растереть.

Но на самом-то деле мы стремительно приближались к тому моменту, когда одному из нас предстояло умереть от пули, после чего наша жизнь уже не могла остаться прежней.

Глава 61

Дом Ширмана выглядел точно так же и на Картах Гугла: оштукатуренные стены, наличники, красивый испанский дом, построенный за сорокафутовыми магнолиями, кроны которых укутывали тенью лужайку перед домом. Ночью романтическая подсветка участка превращала дом в волшебный особняк.

Он оказался большего размера, чем я ожидал, и располагался на участке, площадью превышающем средние для Лагуна-Бич, что говорило о богатстве владельца. Ни Пенни, ни мне не хватило бы духа пытками добыть у Ваксса нужные нам сведения. А в его доме могли храниться записи и съемки, касающиеся преступлений как самого Ваксса, так и всей группы, выбравшей своим символом трискелион.

В какой-то момент ушедшего дня Ваксса наверняка хватились и начали искать. Но поиски, конечно же, шли в далеком северном округе. Никто не смог бы представить себе, что его похитили и везут на юг.

Тем не менее мы несколько раз объехали вокруг дома, высматривая, а не устроена ли на нас засада. Не заметили ничего подозрительного.

Ни в одном из окон не светилось ни огонька.

С помощью брелка я поднял ворота одного из двух гаражей, Пенни заехала под крышу, и я опустил ворота.

Поскольку при нашем появлении в гараже могла взвыть сирена охранной сигнализации, я готовился к тому, чтобы открыть дверь одним из ключей, найденных у Ваксса, вбежать в дом и отключить сирену с помощью кода, найденного в бумажнике. Но сирена не взвыла.

Мы втроем, плюс собака, с минуту постояли, прислушиваясь, ожидая, что кто-то выйдет из дома. Никто не вышел.

Ваксс по-прежнему спал, прикованный к «Хаммеру», и мы решили оставить его в багажном отделении на время обыска. А уж потом, найдя нужные документы или сейф, который не смогли бы открыть, вернулись бы к нему, чтобы получить ответы на интересующие нас вопросы.

Я открыл дверь из гаража в дом. Пенни и я, с пистолетами наготове, коридором провели Майло на кухню. По пути мы везде зажигали свет.

Вероятно, огромная кухня проектировалась с тем, чтобы ее часто использовали фирмы, обслуживающие торжества. Оборудование скорее соответствовало ресторану. Из нержавеющей стали изготовили не только всю технику, но и столы, буфеты и мойки. Даже возникало ощущение, что не кухня это, а секционный зал морга.

В мебели, которую мы видели, переходя из комнаты в комнату, преобладали прямые углы, в обивке – черный и серебристый цвета, на полах лежали серые ковры, картины выглядели очень уж модерновыми, будто писали их машины.

Наконец мы вошли в большую комнату, лишенную и мебели, и произведений искусства. Черный гранитный пол, серые стены, боковой свет вроде бы располагали к размышлениям, но у меня вызвали ощущение пустоты. А при склонности человека к депрессии в этом месте она развилась бы у него в мгновение ока.

Словно медитируя или пребывая в полном единении с темнотой, пока мы не разогнали ее, включив свет, посреди комнаты стояла женщина с фотографий, найденных в бумажнике Ваксса.

Выглядела она старше, чем на самом последнем снимке. Как минимум ей было лет семьдесят пять. Она оставалась интересной женщиной, только очень уж исхудала, высокая, похожая на цаплю.

Одетая в хорошо сшитый костюм (длинная черная юбка, серый пиджак, черная блузка, простенькое, но ослепительное брильянтовое колье), она определенно гордилась своей внешностью.

Не будь ее открытые глаза столь наблюдательными, я бы подумал, что она – заботливо сохраненный мумифицированный труп.

– Что вы сделали с моим Ширманом? – спросила она сильным, командным, с четкой дикцией голосом.

– Он спит, прикованный к «Хаммеру», в гараже, – ответил я.

Она переводила взгляд с пистолета на пистолет.

– Вы пришли сюда, чтобы убить меня?

– Мы пришли сюда, чтобы кое-что выяснить, – ответила Пенни. – Вы – миссис Ваксс?

– Ваксс – фамилия, которую я выбрала и сделала своей. Меня не вынудили ее носить. Я никогда не была замужем. Мне не требовался муж, чтобы иметь сына.

Она направилась к нам и чем ближе подходила, тем сильнее нервировала меня. Казалось, скользила, а не шла, словно мы имели дело с механическим роботом, а не с настоящей женщиной.

– Вы – странная женщина, – заметил Майло с детской непосредственностью.

– Что делает в моем доме это грязное животное? – брезгливо спросила миссис Ваксс.

– Лесси – не грязная, – встал на ее защиту Майло. – Она такая же чистая, как вы. И может делать то, что вам не под силу.

Лесси не унизилась до того, чтобы рычать на это пугало, но взирала на хозяйку дома с собачьим презрением.

– Прикуси язык, мальчик. Тебе следовало бы знать, с кем ты говоришь. Мое девичье имя – Зазу Вейн. В справочнике «Кто есть кто» вы найдете большую статью о моем сострадании и милосердии. Но все, что действительно важно, я сделала под именем Зазу Ваксс, и такое не по плечу целой нации таких, как вы.

– И о каких достижениях идет речь? – сухо поинтересовалась Пенни.

– Пятьдесят лет я создаю новую науку – конструирование культуры. Я формировала американскую и, следовательно, мировую культуру, потратив миллиарды долларов на пропагандистские кампании, но также, и это оказалось более эффективным, полагаясь на методы, зачастую используемые в шпионаже и в военных действиях.

– Похоже, что на это у вас уходит много времени, – предположила Пенни.

– Да, я ужасно занята, дорогая моя.

– Ближе лучше не подходить, – предупредил я, когда расстояние между Зазу и нами сократилось до десяти футов.

Она остановилась, но, казалось, вибрировала от распирающей ее энергии и, будь на то желание, преодолела бы эти десять футов одним прыжком.

– Миллиарды долларов, – повторил Майло. – Вы так богаты?

Глянув на него поверх длинного прямого носа, так птица могла бы посмотреть на жучка перед тем, как его съесть, Зазу Ваксс ответила:

– Я распоряжаюсь неограниченными ресурсами федерального казначейства.

– Звучит неплохо.

– И в отличие от глупых и пассивных разведывательных ведомств все эти годы наш бюджет никем и никогда не контролировался.

Она явно гордилась как собой, так и своими достижениями. Но я понимал, что она никогда не стала бы нам всего этого говорить, если бы не ее полная уверенность в том, что из этого дома нам живыми не выйти.

Свет вспыхнул в дальней стене этой камеры медитации, и через открывшуюся дверь в нее вошел монстр-из-«Мазерати». Нашего присутствия он не замечал, что-то бормотал себе под нос, его большие руки болтались из стороны в сторону. Ростом и фигурой он напоминал Ширмана Ваксса, но шел, волоча ноги, и я заметил, что он – горбун.

И вот, без дождя, который мешал мне разглядеть его при нашей первой встрече, я подумал, что он не столь страшен, как жалок. Наконец-то до моих ушей донеслось его бормотание, открыв испуганную душу:

– Не трогай, не трогай красивые вещи, ты их разобьешь, глупый мальчишка, неуклюжий мальчишка, не трогай красивые вещи.

– Ну! – резко бросила Зазу.

Горбун остановился, поднял голову, на жутком лице отразился страх, глаза потемнели от ужаса.

– Что ты разбил теперь? – спросила она.

Его губы шевелились, но ни одного слова с них не слетало. Наконец он смог оторвать взгляд от женщины и заметил нас.

– Зазу, им тут не место, не место, не место, – он начал заламывать руки. – Что случилось? Что не так?

Я узнал грубый голос жестокого убийцы, который перерезал горло Джону Клитрау, а по телефону назвал себя братом всего человечества.

С одной стороны, ему нравилось насилие, с другой – он, несомненно, был очень одинок, ни к кому не мог обратиться ни за советом, ни за теплым словом, что порождало неуверенность в себе и слабоволие.

– Им тут не место. У нас беда, у нас беда.

– Заткнись, или я тебя заткну! – смущенно фыркнула Зазу.

И ее смущение могло означать, что она сама удивлена нашим появлением ничуть не меньше горбуна, пусть и изо всех сил пытается это скрыть. А если мы, действительно, удивили ее, значит, она не контролирует ситуацию, пусть и хотела нас в этом убедить.

– Они заявляют, что твой отец скован и лежит в «Хаммере», который находится в гараже.

Мы с Пенни переглянулись.

– Отец? – вырвалось у нас одновременно.

– Они говорят, что он жив, – продолжила Зазу. – Возможно, лгут и в одном, и в другом, – она повернулась к нам. – У вас оружие. Вот я и должна спросить – может он сходить в гараж, чтобы удостовериться, что вы говорите правду, прежде чем мы обсудим ваши требования?

Без ключа к замкам на освобождение Ширмана ушло бы полчаса, и это при наличии соответствующих инструментов.

– Я хочу, чтобы он вернулся через две минуты, – ответил я, – или мне придется застрелить вас.

Зазу не понравились такие тикающие часы, возможно, потому, что горбуну она не доверяла, но она поняла, что лучших условий ей не выторговать.

От ее взгляда, брошенного на горбуна, тот сжался. Плечи еще больше поникли, он опустил голову, кротко глядя на нее из-под тяжелых надбровных дуг.

– Если ты хочешь, чтобы тебе разрешали делать то, что тебе так нравится, возвращайся сюда через две минуты.

– Да, Зазу. Я вернусь, вернусь, Зазу. Я понимаю. Я же всегда делаю то, что ты говоришь.

Горбун поспешил к той двери, через которую мы вошли, скрылся за ней.

Внезапно я вспомнил последние слова Клитрау: «И теперь я в башне Парижа с…»

Джон пытался предупредить, не выдавая себя, что я не должен жалеть горбатого урода, если он попадется мне на пути, и не подпускать к себе. Знаменитый роман Виктора Гюго, «Notre Dame de Paris», на английском назывался «Нотрдамский горбун», и под башней, разумеется, подразумевалась колокольня собора.

Я велел Зазу встать между нами и дверью, через которую вышел горбун.

Такие руки, с толстыми пальцами, большими костяшками, едва ли могли ловко управляться с пистолетом или автоматом, он, скорее всего, всегда выбирал нож, как в случае с Клитрау, но я решил, что такой живой щит, как Зазу, все равно не помешает.

Зазу тем временем вернулась к любимому коньку:

– Проблема с культурой в том, что она качается, как маятник, сначала под воздействием одной доктрины, потом – ей противоположной.

– То же самое происходит, когда работаешь над проблемой перемещения во времени, – ввернул Майло.

Зазу посмотрела на него так, будто собиралась плюнуть в мальчика ослепляющим ядом.

Но ей очень уж хотелось говорить о себе, вот она и не собиралась отвлекаться по пустякам.

– Цель моей жизни состоит в том, чтобы не дать маятнику качаться и направить его по арке, которую указал гениальный Руссо два столетия тому назад.

– Люди говорят, что я – тоже гений, – сообщил ей Майло.

– Ты – не тот гений, – отмахнулась Зузу.

– Поосторожнее со словами, сука, – предупредила ее Пенни.

– Руссо был безумцем, – вставил я, – и абсолютным монстром в личной жизни.

– Да, – согласилась Зазу, – можно сказать и так. Шелли, Маркс, Фрейд, Ницше, Толстой, Бертран Рассел, все они были монстрами в личной жизни, но это сущие пустяки по сравнению с их вкладом в человеческую культуру.

– Все – безумцы в той или иной степени, – настаивал я. – Гении – да, но все они несли в мир… иррациональность, хаос, обоснование массовых убийств, отчаяние.

– Не безумцы, – возразила Зазу. – Интеллектуалы. Они формируют мнение элиты правящих классов. А потом художники и писатели должны своей работой нести послание интеллектуалов в массы. Чего вы, мистер Гринвич, не делали.

Она еще с минуту продолжала разглагольствовать, и я начал понимать, что она просто выгадывает время, чтобы найти способ разобраться с нами. Мы, действительно, удивили ее, застали врасплох.

– Не принижайте творчество моего отца, – вставил Майло при первой возможности. – Он – лучший отец в мире… и о-о-очень терпеливый.

Зазу Ваксс проигнорировала Майло, обратилась ко мне:

– Вашими книгами вы толкаете маятник в другую, неправильную сторону, вот почему вас нужно сломать, заставить признать свою ересь и покаяться.

Тяжело дыша и плача, горбун вернулся. В правой руке он сжимал мясницкий тесак, с которого капала алая кровь.

Если говорить о мелодраме, лучшего просто быть не могло. Но помните, жизнь более парадоксальна и всегда необычнее, чем любая фантазия.

И без того высокая Зазу расправила плечи и подняла голову, прибавив в росте чуть ли не фут.

– Что ты сделал? Болван, мерзкий урод, что ты сделал?

– Это был мой единственный шанс, – ответил сын Ширмана. – Раньше он никогда не был беспомощным. И потом никогда не стал бы беспомощным. Это был мой единственный шанс, и я им воспользовался, воспользовался, воспользовался.

Смерть Ширмана, несомненно, разозлила Зазу, но в злости этой интеллектуальное главенствовало над эмоциональным.

– Кретин. Он был первенцем постчеловеческой расы. Так и ты, созданный из клеток его спермы, задумывался первым суперменом.

Плачущий горбун в недоумении посмотрел на нее.

– Но я – не супермен, Зазу.

– Вины Ширмана в этом не было.

– Но и моей тоже.

– По крайней мере, Ширман приложил усилия.

Зазу была такой тощей, а костюм сшили очень уж хорошо, вот я и никогда бы не подумал, что она может иметь при себе оружие. Волшебным образом в ее руке появился пистолет. Сначала она выстрелила горбуну в голову, потом – мне в грудь.

Падая, я увидел, как Пенни застрелила Зазу.

Глава 62

Лежа на правом боку на черном гранитном полу, я видел Зазу, распластавшуюся в нескольких футах от меня. Ее кровь казалась такой же черной, как и гранит, на который она вытекала.

Перед глазами быстро темнело, и когда наступила полная темнота, я услышал, как Пенни выкрикивает мое имя. Но я не мог ответить, не мог сказать, что люблю ее, или попрощаться. Я услышал ужасный крик Майло и попытался потянуться к нему, но у меня не было сил.

Вслед за зрением начал уходить и слух, и вскоре меня окружала тишина полного вакуума. Тем самым я еще на шаг отдалился от мира чувственных радостей. Я хотел еще раз услышать их голоса, их смех, но вуаль упала между мной и ними, вуаль, более непроницаемая, чем каменная стена.

Помнится, последним запахом, который я ощутил, стал запах собственной крови, сначала отталкивающий, но потом такой приятный, что тронул меня до слез.

А вот после этого начало происходить что-то странное. Сначала ко мне вернулось обоняние, потом слух, наконец зрение. Я увидел, как черная кровь Зазу вливалась в нее через раны, как Зазу встала с пола и вновь выпрямилась во весь рост. Выроненный пистолет прыгнул ей в руку.

Поскольку ранее я тоже лежал на полу, то теперь поднялся. Пули, которые пробили меня, проделали обратный путь и скрылись в стволе пистолета Зазу.

Горбун тоже ожил, он стоял, выставив перед собой, словно талисман, мясницкий тесак, с которого капала кровь. Проговорил задом наперед слова об убийстве отца, пятясь, вышел из комнаты.

Потом время вновь потекло в положенном направлении.

«Не безумцы, – возразила мне Зазу. – Интеллектуалы. Они формируют мнение элиты…»

Судя по тому, как Пенни и Майло смотрели на меня, я понял: только мы трое знаем о том, что произошло в этой комнате. Даже Лесси не имела об этом ни малейшего понятия.

Потому что Майло снабдил нас солонками, которые больше не были солонками.

«…нести послание интеллектуалов в массы. Чего вы, мистер Гринвич, не делали».

Поскольку Зазу предстояло говорить об этом еще минуту, мы располагали возможностью изменить будущее к своей выгоде.

Я побывал на грани смерти, балансировал между этим и последующим мирами, и теперь Пенни и Майло стали мне еще дороже. Мне очень хотелось броситься к ним, обнять, прижать к груди.

Мы не мешали Зазу разглагольствовать. Майло сказал: «Не принижайте творчество моего отца. Он – лучший отец в мире», – но теперь вместо «…и о-о-очень терпеливый» произнес совсем другие слова: «…и никто не сможет убить его, пока он под моей защитой».

Проигнорировав Майло, Зазу Ваксс обратилась ко мне: «Вашими книгами вы толкаете маятник в другую, неправильную сторону, вот почему вас нужно сломать, заставить признать свою ересь и покаяться».

Тяжело дыша, плача, горбун вернулся в комнату с окровавленным ножом, чтобы сообщить об убийстве Ширмана Ваксса.

Зазу распрямила плечи, вскинула голову.

– Что ты сделал? Болван, мерзкий урод, что ты сделал?

– Это был мой единственный шанс, – ответил сын Ширмана. – Раньше он никогда не был беспомощным. И потом никогда не стал бы беспомощным. Это был мой единственный шанс, и я им воспользовался, воспользовался, воспользовался.

Зазу заговорила о том, что Ширман был первенцем постчеловеческой расы.

– Папуля, – подал голос Майло, – по какой-то причине повторить дважды один момент нельзя.

– Ладно.

Зазу закончила тираду: «…задумывался первым суперменом».

Плачущий горбун в недоумении посмотрел на нее.

– Но я – не супермен, Зазу.

– Вины Ширмана в этом не было.

– Но и моей тоже.

– По крайней мере, Ширман приложил усилия.

На этот раз я был начеку и увидел, что она достает пистолет из-под прекрасно скроенного пиджака.

Она прострелила горбуну голову, а когда поворачивалась ко мне, мы с Пенни всадили в нее, наверное, с дюжину пуль.

Зазу распласталась на гранитном полу еще раз. В недоумении уставилась на нас, будто мы совершили невозможное и убили бессмертную.

– Вам не уйти, – успела прошептать она. – Нас двенадцать тысяч… в Управлении. Работа… будет продолжаться… без меня.

Я подумал, что и мы прекрасно без нее обойдемся.

Какое-то время мы с Пенни просто смотрели на Майло. Наконец он смутился, пожал плечами.

– Видите, почему так трудно все объяснить тем, кто не знает науки? Это нужно испытать на себе.

Теперь мы с Пенни какое-то время смотрели друг на друга.

– Знаешь, – наконец сказала она, – а я не вижу ничего особенного в телепортирующейся собаке. Она так же мила, как прежде, и достаточно умна, чтобы не телепортироваться в центр лесного пожара.

Зазвонил мой одноразовый мобильник. Номер знала только Вивьен Норби.

– Алло? – с легкой дрожью в голосе ответил я.

– Я пытаюсь связаться с тобой весь день, – Хад Джеклайт сразу взял быка за рога. – Большие новости.

– Хад, как ты узнал этот номер?

– От няни Майло. Пришлось на нее надавить. Крутая дама.

– Хад, я сейчас не могу говорить.

– Заключил сделку. Для тебя, Каббо.

– Я разрываю связь, Хад.

– Подожди, подожди. Не насчет «Великого Гэтсби».

– Ты все туда же?

– «Старик и море». Продолжение.

Хотя Пенни не могла слышать, что говорит Хад, она приставила пистолет к моей голове.

– Уволь его.

– Этот шедевр тоже не требует продолжения.

– В нем акула.

– И что?

– Не старик. Он не возвращается. Акула. Акула возвращается.

– Уволь его, – повторила Пенни.

Я начал смеяться.

– Это будет только первая книга. В серии. Слушаю тебя. Ты такой счастливый. Я люблю счастливых клиентов.

– Я серьезно, – Пенни по-прежнему держала пистолет у моей головы. – Уволь его немедленно, Кабби.

– Каллен Гринвич представляет, – вещал Хад. – Продолжения классических произведений. Большое литературное событие. Ты не будешь их писать. Напишет кто-то еще. Ты будешь только ставить на них свою фамилию.

Я так смеялся, что по щекам текли слезы.

– Послушай. Бен Гур. Этот гладиатор? Реинкарнированный. В профессионала рестлинга.

Я пытался ответить, но не мог. Бился в конвульсиях.

– «Зов предков». Повесть Джека Лондона. На этот раз инопланетный корабль. Подо льдом. Инопланетяне. Вселившиеся в волков.

– Ты… ты это сделай, – выдавил я из себя сквозь смех.

– Тарзан. Выросший не среди обезьян. Не в Африке. На Аляске. Среди белых медведей.

На грани истерики я передал мобильник Пенни.

Она убрала пистолет от моей головы, сохранив мне жизнь, свободной рукой взяла мобильник, строгим голосом произнесла три слова: «Хад, ты уволен», – и разорвала связь.

– Здесь мурашки бегут по коже, – признался Майло. – Можем мы отсюда уйти?

Я сунул пистолет в кобуру, подхватил сына на руки, крепко прижал к себе. Почувствовал запах его волос, гладкость кожи щек, силу ручонок, которыми он меня обнял. Ради этого стоило жить.

В гараже мы не заглянули в багажное отделение «Хаммера». Взяли наши вещи с заднего сиденья и ушли из дома.

– Может, нам стереть отпечатки пальцев? – спросила Пенни.

– Нет смысла, – отсмеявшись, ответил я. – Полиции ничего расследовать не придется. Контора Зазу обо всем позаботится.

За домом волны бились о берег. Звук этот напоминал то ли рев боевой машины, то ли смех толпы, в зависимости от того, что кому хотелось услышать.

По чистому, сияющему звездами небу плыла яркая луна.

Глава 63

Сейчас мы живем в потрясающе красивом месте, но я не стану его описывать.

У нас скромный домик, но под ним секретный бункер, на постройку которого съезжались все Бумы.

На этой же территории построен и коттедж Вивьен Норби.

Я более не обрит наголо, но и не похож на писателя, чьи фотографии украшали суперобложки моих книг. Пенни тоже сменила прическу. Внесла некоторые изменения во внешность, отчего стала еще прекраснее.

Пенни, Майло, Лэсси и я пользуемся нашими настоящими именами, лишь когда рядом никого нет, а для всего мира имена и фамилии у нас другие, выбранные после долгой дискуссии.

Серией тонких маневров с использованием зарубежных банков Гримбальд сумел вывезти все наши деньги из страны, прежде чем краснорукие сообразили, что мы не стали жертвами Ширмана и Зазу. Поскольку я написал семь бестселлеров, а книжки с Пурпурным кроликом хорошо продавались восемь лет, да еще с учетом нашей нынешней скромной жизни, мы обеспечены всем необходимым до скончания века.

Грим и Кло ушли на пенсию, более не взрывают дома и живут в своем каньоне.

Я пишу романы и складываю их в ящик комода, вместо того чтобы отсылать в издательство. Мне больше нет нужды страдать от стыда, участвуя в рекламных кампаниях собственных произведений.

Этот отчет о наших встречах с Ширманом Вакссом и его любителями книг будет опубликован фондом, учрежденным храбрыми людьми, которые верят в красоту традиций, необходимость правды и в здравомыслие человечества, пусть ему и приходится жить в мире иррациональных идеологий.

Пенни пишет книги, иллюстрирует их и тоже складывает под сукно. Мы надеемся, что наши труды когда-нибудь будут востребованы миром… и их публикация не будет сопровождаться нашей смертью.

Мы следим за новостями, насколько это возможно. Видим, как сгущается ужас, который может обрушиться на весь мир.

Несмотря на то, что мы видели и теперь знаем, мы не лишились надежды на лучшее будущее. У нас собака, которая может телепортироваться. Мы знаем, что в жизни важно, а что – нет. У нас есть сын, и он, придет срок, снабдит благоразумных людей необходимыми средствами для того, чтобы они направили на путь истинный общество, которое ныне ставит теории выше истины, а утопические мечты ценит больше, чем людей.

Ширман Ваксс не был безжалостным. Само по себе зло, возможно, безжалостно, это я вам гарантирую. Но и любовь тоже безжалостна. Дружба – безжалостная сила. Семья – безжалостная сила. Вера – безжалостная сила. Человеческая душа безжалостна, и человеческое сердце может пережить (и побороть) даже самую безжалостную силу из всех, имя которой – время.

Примечания

1

Спуки – от английского Spooky (Мороз-по-коже).

2

Лесси – самая знаменитая собака в мире. Образ Лесси был создан англо-американским писателем Эриком Найтом (1897–1943). В 1938 году он опубликовал рассказ «Лесси возвращается домой», а в 1940 г. расширил его до размера романа, который был переведен на 25 языков.

3

Courage – отвага (англ.).

4

Рокуэлл, Норман Персевел (1894–1978) – знаменитый американский художник и иллюстратор.

5

Google Планета Земля – одна из программ, которые предлагает своим пользователям компания «Гугл».

6

Маленькая бутылка (half-bottle) – 0,375 л.

7

Доктор Зюс (Сюс, Сьюс, Сьюз) – псевдоним американского писателя и художника Теодора Соиса Гайзера (1904–1991), автора более 60 детских книжек.

8

«Радио-шэк» – сеть магазинов, торгующих в том числе товарами для радиолюбителей.

9

«Муха» – научно-фантастический фильм 1958 г. (в 1986 г. на экраны вышел ремейк). В камеру телепортации случайно попадает муха, и в ходе эксперимента атомы ее и ученого перемешиваются.

10

Маркировальная (франкировальная) машина предназначена для проставления на почтовом отправлении (письме, открытке, бандероли) знака, определяющего сумму почтового сбора, заменяющего почтовую марку, оттиска календарного штемпеля, а также штемпеля с названием и адресом организации-отправителя.

11

«Тазер» – электрошоковое оружие, принцип действия которого основан на непосредственном действии электрического разряда на цель.

12

Seek – искать (англ.).

13

Purpose – цель (англ.).

14

«Дамбо – летающий слоненок» – книга Элен Эберсон (текст) и Гарольда Перла (иллюстрации), вышедшая в 1939 г., по которой Уолт Дисней снял всемирно известный мультфильм (1941).

15

Дикамилло, Катрина Элизабет (р. 1964) – американская детская писательница. Книга «Приключения Десперо» опубликована в 2003 г.

16

Поэма «К ребенку».

17

Кокос – одно из сленговых названий кокаина.

18

Рубашка (футболка, занавеска) тай-дай – выкрашенная, особым образом завязанная узлами, а потом вываренная. Пользовалась огромной популярностью среди хиппи.

19

Протестантская секта.

20

Пол Буньян – сказочный канадский лесоруб.

21

Для нас Россия вроде бы не Запад, но из Америки виднее.

22

Энни Оукли (1860–1926) – настоящее имя Фиби Энн Мозес, знаменитая американская снайперша, 17 лет выступала с цирковыми номерами.

23

Метамфетамин (на сленге: мет, meth, лед, кристалл, тина, заводка) – наркотик, еще более стимулирующий, чем амфетамин, производным которого является.

24

«КДП» – «Калифорнийский дорожный патруль», сериал телекомпании Эн-би-си (1977–1983).

25

Стойка Уивера – стойка при стрельбе из пистолета или револьвера. Впервые продемонстрирована помощником шерифа Джеком Уивером на соревнованиях полицейских в южной Калифорнии в конце 1950-х. Стрелок располагается под углом к линии огня – левое плечо вперед.

26

«Израильская» (равнобедренная) стойка – стойка при стрельбе из пистолета или револьвера. Основное отличие от стойки Уивера – стрелок стоит перпендикулярно линии огня, и его тело представляет собой бо́льшую цель.

27

Сухая кисть – технический прием, граничащий с живописью и графикой, работа жесткими кистями, слабо насыщенными масляными красками на незагрунтованной ткани или другой поверхности.

28

Уайет, Эндрю Ньюэлл (1917–2009) – американский художник-реалист, один из виднейших представителей изобразительного искусства США XX века.

29

Persist – настойчиво продолжать, упорствовать (англ.).

30

От английского слова smoke – дым.

31

Эббот и Костелло – знаменитый комедийный дуэт 1940—1950-х гг., Бад Эббот (1895–1974) и Лу Костелло (1908–1959).

32

Freedom – свобода (англ.).

33

1 фатом = 1,822 м.

34

Трискелион (от греч. – трехногий) – древний символический знак, представляющий собой три бегущих ноги, выходящие из одной точки. Символ встречается у греков, критомакедонцев, этрусков, кельтов, а также (в несколько ином виде) у древних японцев и народностей Гималаев. Один из первых солнечных символов, близкий в этом отношении к свастике (иногда трискелион называют тройной, треугольной или трехконечной свастикой). Кроме того, как символ движения солнца, показывающий три основных его положения – восход, зенит и закат, трискелион близок к триквестру. Позднее символ олицетворял «бег времени», ход истории и вращение светил. Украшает флаги острова Мэн и острова Сицилия.

35

«Блэкберри» – коммуникатор разработки канадской компании Research in Motion (RIM). Основным достоинством считается «мгновенный и защищенный» доступ к корпоративной электронной почте.

36

«Избавление» – американский триллер (1972).

37

«Муха» – американский научно-фантастический фильм (1958). Главный сюжетный ход – сбой установки телепортации, как причина случившегося с героем несчастья. Он меняется головой с мухой.

Content

Дин Кунц
Безжалостный

Часть 1 Пенни Бум говорит: «Плюнь и разотри»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть 2 Я – потрошитель моих братьев

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 3 Зазу, кто есть кто. Здесь собака – там собака. Дум, зум, бум

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Примечания