Ярослав Астахов

Лезвие осознания

Долгие удары молотом утомили меня, и вот, я задремал, вглядываясь в огонь, присев у моего горна.

И пелена сновидения начала уже ткаться перед глазами…

Вдруг ясный стальной удар – пришедший, как удар колокола – разъял сон.

Я встал и оглянулся вокруг. Я увидел: все в кузнице оставалось таково в точности, каким я его оставил. Темная наковальня… молот, к ней прислонившийся… и наискось лежащий на ней клинок, вот только что мной оконченный.

Какие странные блики, вдруг я заметил, отбрасывает на его сталь прядающий огонь!

Вдруг сердце заспешило у меня так, что я невольно положил руку себе на грудь.

И капельки холодного пота – немыслимая вещь в кузнице – выступили у меня на висках.

Я вспомнил.

Я сделал много мечей. И ратники похваляли моих детей, и мы распили с ними не один кубок. А это что-нибудь значит, когда бывалые гридни приходят поговорить с оружейником. Рассказать, почему они до сих пор говорят и ходят.

Но тот, который заказал мне сей меч, не был воином. Иное было у него ремесло: колдун.

И меч сей нужен был ему для колдовских целей.

И приказал он выбить на клинке руны, сообщающие мечу особую, непосюстороннюю силу.

И я нанес эти знаки… И вот, я вспомнил: колдун предостерегал меня. Говорил: насади рукоять – немедленно. В то самое же мгновение, как только будет рожден клинок, имеющий начертание. Потому что иначе сила меча проснется, не ожидая, пока его возьмут в руку. Ведь руны означают имя меча. И оно – Осознание. И знай: он обоюдоостр, меч именем Осознание. Он делается слугою, когда управлен в ножны и рукоять. Но бойся – говорил мне колдун – лезвия Осознания!

Я вспомнил предостережение слишком поздно. Ведь я не сотворил этого – не насадил рукоять немедленно на клинок! И вот он смотрит мне теперь в глаза – голый шип… Шип?! А я ведь оставлял клинок острием к себе, как разогнулся и пошел отдохнуть – присесть на деревянный чурбак.

Я понял, почему произошел звон.

Я вскрикнул и отшатнулся! – прозвенев снова, лезвие поднялось в воздух.

И замерло в свете горна. Не двигаясь. Наклоненное под углом, чуткое. Выглядящее так, как будто оно… прислушивается.

Блистающее острие целилось в мою грудь.

И ужас, неземной и тяжелый, как лапы хищного зверя, неслышно подошедшего сзади, сдавил мне сердце. Непроизвольно я поступил также, как обыкновенно в лесу, если чувствовал, что грозит опасность: я резко свистнул. И распахнулись тут же створки окна, и в кузницу, ощеривая в прыжке пасть, метнулся сторожевой пес. И сразу я пожалел: что могут его клыки против острой, тяжелой стали? Зверь властен остановить зверя. И человека может остановить, но вот – лезвие пробудилось… и тени перед ним человек и зверь!

Клинок поднялся еще чуть выше, слегка покачиваясь. Его острие описало медленный полукруг, и при этом шип, который предназначен для рукояти, описывал, соответственно, полукруг меньший. Как если бы насажана уже была рукоять и ее держала невидимая рука – испытывая клинок на вес, проверяя правильность распределения массы.

Но нет. Мне это только представилось – невидимая рука… Мы склонны подгонять новое, вдруг открывающееся глазам, под уже известное. Или хотя бы тому подобное. Движение же клинка не было таково. Он жил… ведь он стоял в воздухе, как стоит рыба, неподвижно, в потоке. Поигрывал сам собою… Да, он… пробовал себя сам!

Пес прыгнул. Страх перед неизвестным – как странно – не удержал его. Видимо, им овладела ненависть к неизвестному – то единственное, что позволяет преодолеть сей страх. Усиливающаяся дрожь била, не отпуская ни на мгновение, мои члены. Я видел происходящее совершающимся донельзя медленно. И острота зрения возросла вдруг так, что я различал волос, плывущий в воздухе… что увидел, как разрубило его надвое в неудержимом своем стремлении острие!

Они встретились – летящее вперед тело моего пса и этот живой клинок. И тело было отброшено. И… в воздухе замерла сталь, мой зверь – еще оставался жив, но я видел, насколько непоправимо глубоко лезвие вскрыло плоть!

И это было единственное мгновение моей жизни, в которое и я тоже пережил ненависть к неизвестному. Разделил чувство, роднящее существа земли, но бывшее для меня – до сего – немыслимым.

Однако и тогда я, как помню, не до конца сроднился со всем живым. Ведь ненависть не дала безумия, краткого багрового исступления, в котором сгорает разум. Притом, что мои глаза наблюдали страдания существа, мной вскормленного. И я бы согласился с людьми, если бы способен был в этот миг думать о постороннем. С людьми, которые шептали вослед за моей спиной: «а все-таки он не наш – он кузнец…»

Безумие ведь не различает, а я вот знал, за что ненавижу меч. Нет, не за самый даже удар его, а за то, что неумело был нанесен, что не получилось у лезвия отобрать жизнь чисто, не заставляя платить страданием.

И почему-то я верил, что справедливо будет сказать про этот живой клинок: не сумел. И клеветою было бы заявить, что не захотел он.

Тяжелый предсмертный крик вышел из горла пса, и остановились глаза его, а я понял, что от бессилия кричу сам, и был не в состоянии унять вопля, покуда ни ударила распахнутая дверь в кузницу: ворвался мой подмастерье, решительный и нескладный, но много более молодой и сильный, чем я.

Грозящее острие вновь целилось в мое сердце.

Раскрыв от изумления рот, крестом перечеркнув грудь, мой ученик бросился, задрожав от ярости, на ненавистный неправильностью своей предмет. Он протянул вперед руки, желая схватить клинок, плавающий в воздухе, и сломать.

Я видел, как она выскользнула, дразня, прямо из под его пальцев, живая сталь. Коварный клинок покачивался теперь в воздухе между ним и мною, мгновение назад проскользнув у него под локтем. И подмастерье мой медленно, как это казалось мне, разворачивался к нему. Клинок поднялся чуть вверх…

Я понимал, что готовится. Глаза моего ученика пылали безумным гневом. Завершив разворот, он сделал глубокий вдох, явно собираясь вновь прыгнуть.

И в этот момент его, от плеча и до самого бедра, наискось, развалил меч.

Три страшных предмета лежали на полу около моих ног: предмет, который был зверем, и два предмета, бывшие, вот только что, человеком.

Грозящее острие вновь целилось в мою грудь.

Я сделался равнодушен. Они сгорели в этой груди, испепелив даже и самое себя, страх и ненависть. И лишь какое-то отрешенное, холодное удивление загадывало уму загадку: как это он убит, ученик? Нездешней силой разрублена его грудь, а ведь он ее, только что, защитил крестом…

Да, ужас выжег и самое себя, как встречный пожар. И канул и оставил душу мою спокойной, как пепелище… Тогда я осознал и некую еще странность. Передо мной лежали убитые; их раны были ужасны… но почему же из этих ран не пролилась кровь? Я наклонился над ними. Быть может, они не умерли? Или… может быть, они и не были никогда живы… здесь? И это только незнание мое о них – умерло?

И снова прозвенел меч.

Я вскинул на него взгляд. Как может он извлекать из воздуха этот звон? Глаза остановились на двери, теперь распахнутой. И сразу онемел ум – и остановились какие-либо вопросы. И сердце…

Женщина моя переступила порог и шла, не отрывая глаз от клинка, чтоб стать между мной и сталью.

Она дошла и остановилась посреди предметов, валявшихся на полу, не заметив их.

Она читала молитву.

Я думал, будто бы в предшествующие мгновения испытал ужас – от первого и до третьего звона стали. Но нет… ужас опрокинулся в мое сердце лишь вот теперь! Броситься на нее. Повалить на пол. Закрыть ее своим телом… Но сделать этого я не мог! – предательское, остановилось у меня в груди сердце.

Я видел, как из-за плеча ее полыхнула маленькая алая молния… и острие – точка, где сошлись лезвия – выглянуло между ее лопаток.

И снова не пролилась кровь.

Я уцепился взглядом за вздрагивающий, висящий в воздухе… высвободившийся клинок. Направленный в мою грудь. С какой-то даже отрадой впивался зрачками в блеск… впивался зрачками в блеск… впивался зрачками в блеск… чтобы не опустить глаза – на пол.

И сколько же прошло времени для меня? И мне подумалось вновь, что только вот теперь я пережил ужас.

Теперь. И не было на этот раз от него исхода! Какой же демон, хозяин какого ада заставил меня произнести в сердце моем вопрос: а если бы я знал наперед – взялся ли бы я тогда исполнять заказ? или бы я выгнал тогда колдуна, с проклятиями, из моего дома?

И вот, я различил шепот в сердце своем: не выгнал бы.

Я проклинал свое сердце. И час зачатия своего… И, в безумии, я проклинал Бога, который вкладывает в свои создания сердца чудовищ!

И вдруг я произнес громко – и неожиданно для себя – слова, глядя на приближающееся острие. И даже то не я произнес, а словно бы это Кто-то приказал сказать их моему голосу:

– Ты отобрал у меня и зверя, и человека. И самую мою душу. И даже моего Бога ты хочешь, вроде бы, у меня отнять… Ты не оставил мне здешнего ничего. И вот – я более уже не боюсь… свободы. Доверши дело!

И, только я сказал это, как сразу вдруг потерял из виду блестящее острие.

Оно неведомо куда кануло, а вот шип, что предназначен для рукояти – он оказался близко перед глазами. И в это же мгновение заскользил, стремительно ускоряясь, куда-то в сторону. Он оставался в центре моего зрения, этот шип, но словно обегал круг… огромный!

Он сокрушал стены. Легко, как вспарывает разогретый нож масло. И открывался свет…

И вот он перечеркнул свой собственный же след пустоты, сей шип – и потолок рухнул! Или, наоборот, это я, каким-то образом вознесенный вверх силою вращающегося клинка, разбился – в ослепительной огневой вспышке! – о балки свода.

* * *

Так это мне показалось. Но не было оно так. И не успело истечь мгновение, которое я принимал за вечность, а я уже это понял.

На самом деле была дорога. Петляющая. От кузницы и до церкви.

Знакомая до того, что каждый ее изгиб я даже уже и не помню, когда не знал.

И я стою на дороге. Солнце и Луна светят… Нет – я не стою, я двигаюсь по этой дороге и… тоже нет!

А было: я не стоял и не шел по этой дороге – я просто был.

Потому что эта дорога шла через бытие меня. Я был я. И я был эта дорога. И… да, я был и мой ученик! Радующийся и невредимый, он тоже был на дороге, как был и я.

Как я, но – между мною и кузницей, не изменившей свои всегдашние очертания. А между учеником и кузницей, радующийся и невредимый… мой пес. И зверь мой тоже был я!

И ученик подошел ко мне – хотя он оставался на месте – мы взялись за руки.

И прежде мы постоянно хотели с ним взяться за руки. Только раньше – не здесь – мы сделать этого не могли.

И пес мой бежал ко мне – и оставался на месте – и становился на задние лапы и клал передние мне на плечи. Так ластиться ко мне он стремился всегда и раньше. Но редко я позволял ему, ведь я знал: хозяин и повелитель его, я должен быть строг.

Но вот я обратился в другую сторону. Не оборачиваясь. Не отпуская руку ученика и продолжая все чувствовать язык пса на своем лице. И увидел: женщина моя – невредимая… радующаяся… – здесь, на этой самой дороге!

И я увидел: она… между мной и церковью. Как это я не понимал раньше? Она – между мной и церковью… потому что она есть я… и она – ближе к церкви.

Вот я иду к моей женщине – и остаюсь на месте – и уже вот… мы обнимаем друг друга! И больше никогда между нами не будет недобрых слов…

И мы смеемся друг другу. Ну, то есть, это я смеюсь над собой: как же это я сумел думать, что могут они куда-то от меня деться? Мой человек… и зверь мой… и… самое дыхание мое – мое сердце, моя душа!

Ведь это ли не есть я?!

Вот светят оба Светила, и в их едином луче я могу различать все ясно. Я вижу в их едином луче, что не уходит ничего из того, что есть.

И так оно есть всегда… Только, когда светила восходят на небе то одно, то другое, как это и бывает обычно, сущее принимает разные формы. И формы – то появляются или же исчезают, но может ли исчезнуть у меня то, что само есть я??

Тогда я различил колдуна. Как будто бы дождавшись этой мысли моей, он появился вдруг на дороге со стороны кузницы.

Вот поравнялся он с моим зверем, не предложив ему ничего. И он оставался с ним; и двинулся сквозь него дальше…

Вот – миновал он ученика, и проницая его и все-таки оставаясь с ним, и я видел: они смотрели в глаза друг другу…

И вот приблизился он ко мне. И стал рядом…

И что же это я говорю – стал рядом? Ведь рядом он был всегда, мой колдун… И это тоже был я!

Я видел, как протянул колдун руку к моей груди.

И только лишь тогда я заметил: сверкающий клинок Осознания, пронзая меня насквозь, вздрагивает у меня в груди, проницая сердце.

И, улыбаясь, колдун извлек из моего сердца заказанный им клинок. И миновал он меня, унося его. Но все-таки живая сталь Осознания оставалась в сердце.

Ибо ведь оно – сердце – оно и было рукоять заказанного меча! Этого не ведал колдун, а так оно испокон: нерукотворная рукоять объемлет этот клинок… могущественный, но рукотворный.

Блестело лезвие Осознания на его плече, и он шел…

И женщина благословила его. И он преклонил колена. И оставался с ней; и шел дальше.

А я смотрел ему вслед. И видел: какая-то темнота, как огонь, течет – встреч ему и по обе стороны от его дроги.

И странно мне это было, поскольку никакой тьмы раньше не замечал я здесь, в едином луче Светил, и даже никакой тени.

Я видел, как выгорает трава по краям дороги – там, где проходит тьма. И некоторые языки тьмы были подобны зверю, а некоторые – человеку.

Среди же этих людей, сделанных из огня тьмы, были и подобия колдуна. И были мои подобия, но было мне хорошо известно: ни эти, и никакие другие рода испепеляющих языков не есть я! Я есть и человек, и зверь; я есть я, и я есть моя душа; и я же есть мой колдун, стремящийся искать дальше. Но вот разорвал клинок, им заказанный, стены моей тюрьмы. И я знаю: испепеляющий мрак – какую бы он форму ни принимал – не есть я!

А языки темноты росли, приближаясь. И схлестывались они над его дорогой, и воздух устрашенный дрожал, как будто бы дорога эта была – раскаленный горн.

Но все-таки не останавливался колдун. И шел. И я видел: которого я называю колдун – он был уже не таков. И нес перед собой меч, удерживая его крепко, двумя руками.

И даже и не он шел, а шел через него самый путь – не важно, что там клубится по сторонам его – от кузницы и до церкви.

2005

Notes

Content

Ярослав Астахов
Лезвие осознания

Notes