Ярослав Астахов

Месть изгоняющему

Уверовавшие будут изгонять бесов,

брать змей – и не повредят им.

Евангелие от Марка, 16:17,18

Благослови же делать, как делал Ты:

дай мужество изгонять бесов.

Молитва Меркнущего Терновника

Как если бы взорвался снаряд. Чего там – авиационный фугас. Причем не где-нибудь за окном… а прямо в животе Веспова, внизу, слева.

Такой была эта боль.

Она швырнула Арсения из сна в явь. И вот он теперь сидел, вздрагивающий и бледный, вцепившись в простыни.

В ушах у него все еще звучал собственный его вопль…

Арсений Веспов, человек без определенных занятий. Это – официально.

Арсений, изгоняющий бесов. Избавивший, милостию Всевышнего, сотни душ. Достигший, восходя по ступеням русского Посвящения, степени Меркнущего Терновника. Встречающейся не особенно часто даже и среди тех, которые могли бы хвалиться немалым опытом. Это – по сути дела.

Арсений перевидал их, возможно, не меньше тысячи. В одном человеке обыкновенно гнездилось несколько. И покидали жертву свою они с великою неохотой – сопротивлялись отчаянно, изрыгали проклятия, источали яд… Последний из одержащих редко не пытался хитрить: притаивался и делал вид, что будто бы одержимый освобожден уже полностью и бесов никаких больше нет. И были эти потуги у духов ада однообразными до наивности.

Как именно было дело шесть месяцев назад? – спрашивал себя Веспов, пока пил воду и тонкое стекло стакана в его дрожащей руке стукалось о его зубы. Шесть месяцев – инкубационный период…

И вот он вспомнил.

…Последний демон отделился от ее плоского, искажаемого безумием лица, как воздушный шар, поднявшийся со дна озера сквозь его поверхность. Исчадие преисподней зависло над остановленным, с черными трепещущими тенями, серым лицом. И медленно повернуло в сторону Арсения рыбью, с выпученными неподвижно глазами, голову. И сонно раскрылась пасть – не очень-то и большая, беззубая, напоминающая провал в пустоту кротовьей норы.

И демон выдохнул на Арсения медленное клубящееся, флюоресцирующее и перетекающее, живое облако.

А изгоняющий был измотан к этому времени поединками с четырьмя предшественниками последнего. А этот был именно последний, как ведал Веспов по верным, давно ему открывшимся признакам. И вот, наверное, именно поэтому изгоняющий допустил ошибку – расслабился. Он оказался полностью не готов. Он даже и не предвосхитил такую возможность: увидеть облако. И Арсений, вместо того, чтоб действовать, заворожено смотрел его прихотливые переливы, как будто бы любуясь диковиной.

Полупрозрачное и текучее, и такое мягкое – на вид – облако ударило в живот и грудь Веспова словно гранитный вал. Конечно же, это именно и был он – знаменитый плевок диавола, о котором его неустанно предупреждал Учитель. Отрава, месть изгоняемого, опаснейшая из всех напастей, какие только может испытать на себе практикующий экзорсист.

И вот, Арсений упал, бесчувственный, около ножек этой ветхой кушетки, на которой была распростерта женщина, освобожденная только что. И не омылся водою на семи травах, не выпил, совершая крестное знамение, святой воды, когда его привел в сознание ее муж… А следовало бы! Очень, очень следовало бы так сделать. Немедленно по близком знакомстве с плевком диавола. Но изгоняющий был как выжатый. Он полностью отупел от жестокой усталости напряженных дней. И он – ни о чем не вспомнил. Не только, что немедленно сразу после, но даже и вообще…

Мы грешные, как и все, – говорил, бывало, учитель Веспова. – Мы в состоянии ошибиться… но помните: изгоняющий – в точности, как сапер – ошибается один раз!

Исторгнутые демоны мстят; отрава, что изрыгают некоторые из них, содержит эмбрионы хлума и сарги. Сие есть преисподние существа иного порядка, чем те, которые стремятся своей волевой энергией одержать людей. Для хлума, сарги и некоторых других человек скорей инкубатор (как в американском фильме «Чужие», – усмехнулся тогда учитель, рассказывая).

Хлум вызревает медленно. Почти что не сокращая, даже, срок пребывания на земле носителя своего. Но человек становится безразличным и тусклым. И у него выпадают волосы. И он перестает различать цвета.

Иное дело сарга. Его вынашивание откликается в тебе болью. Приступы ее коротки, как удар штыка, но почти что невыносимы. Нередко получивший в тело саргу помирает на третий или четвертый приступ, не выдержав такой боли. А демону безразлично. Он может перескочить в любого, кто окажется рядом с умершим, и дозреть в нем. Затем он разрывает изнутри носителя своего и проваливается в один из Нижних Миров. И там из него вырастает неописуемое чудовище, творящее уже такие зло и кошмар, о которых, милостью Божией, даже невозможно помыслить здесь, на земле…

Как я об этом расскажу Дайне? – думал Арсений. А с губ сорвалось само. И Дайна только стала тогда белее лицом и спросила:

– Хлум это… или сарга?

– Сарга.

Он мог бы и солгать, в принципе. Он мог бы и вообще ничего Дайне не говорить. Но между этими двумя людьми так уж повелось изначала, что не было у них друг с другом ни в чем никакой неправды. И очень они дорожили этим. И просто не могли уже ни о чем говорить иначе, нежели как оно вправду есть.

…Итак, ты носитель сарги, – мысленно произнес изгоняющий, глядя в зеркало. И отвернулся. И обхватил голову руками. – За что? Почему не с кем-то другим?! Я послужу инкубатором для уродливой потусторонней твари. Меня зароют в землю и позабудут… За что?!

Арсений запрокинул голову вверх и отнял от глаз ладони. Промысел или случай, но вышло так, что перед его потерявшимся, тусклым, почти уже как неживым взором оказался иконостас. И встретились глаза изгоняющего с устремленным во глубину их взглядом одного из святых. Арсений созерцал печальное лицо Государя, пронзительное в своем спокойствии. Тогда невольно вдруг припомнились слова песни, которую поет праведница земли русской:

Дай ему власть победить

полчища тьмы!

И вслед перед мысленным взором Веспова прошло все, что испытал русский царь… и как при этом держался.

Арсений отошел от иконостаса и зеркала и упал в свое любимое кресло, скрипнувшее истертой кожей. Он здесь обыкновенно обдумывал сложные ситуации, искал выход…

Ну, нет уж! – усмехнулся он зло через минутки три. – Пусть эта чертова мерзость и свила себе гнездо в моей плоти, но до моей души когтям ее не добраться! Я посвященный Меркнущего Терновника. Изгоняющий. И даже если суждено мне будет умереть, я умру таким же, как жил!

Придвинув кресло к столу, Арсений чертил на листе бумаги замысловатые загогулинки, обдумывая свой план.

…Оно напоминало корабль, обветренное серое здание в неприятных разводах. Точнее – давно и прочно севший на мель океанский лайнер. Обшарпанные седые стены и подслеповатые окна составляли резкий контраст ухоженному и ярко зеленевшему около них газону.

Арсений умел неплохо ориентироваться не только в потусторонних мирах, но также и в мире сем. Поэтому через пятнадцать уже минут он сидел в кабинете одного из капитанов этого корабля, и основательный хозяин кратко и точно, квалифицированно отвечал на вопросы гостя. Сей капитан был обладатель имени-отчества очень запоминающихся, ибо такие точно изобразили в своем романе незабвенные Ильф и Петров: Гелла Гивиевич.

– Очередь ко мне ты сам понимаешь сейчас какая, – произносил Гелла, глядя на украшающую стену кабинета его изысканную картину. – Но я тебя положу, конечно, без всякой очереди. Но только, ты же ведь и сам понимаешь, тут и на без очереди есть очередь. Поэтому я тебя на следующей неделе резать не смогу. А то, ты знаешь, меня тут самого начнут резать. Но только совсем не так, как я режу. Гораздо хуже. (И капитан Гелла усмехнулся, показывая изгоняющему сплоченный ряд золотых коронок.) Не обессудь. А вот недельки через полторы-две…

Чем больше изгоняющий слушал речь, тем четче он понимал, что здесь – вот в этом, конкретно, месте – план его не сработает. И даже не потому, что эта проволочка во времени могла оказаться роковой. И не потому также, что Веспов усомнился в профессионализме работавшей тут команды – таких сомнений у изгоняющего не возникло. Но… в этом заведении, в ауре его не хватало чего-то главного. Чего-то, что могло бы послужить Веспову точкой опоры в критическую минуту.

Арсений встал и произнес на прощание:

– Спасибо. Хорошо. Я подумаю.

Но четкое решение обозначилось у него в сознании уже до того момента, как он затворил за собою дверь.

Арсений Веспов попал в автомобильную пробку и вынужден был попусту тратить время. Бездействие угнетало. Тогда изгоняющий нашарил в бардачке старую, потертую по бокам кассету.

Учитель Веспова не любил, когда его слова записывали на пленку. Считал, что диктофон есть уступка лени вместо того, чтобы тренировать умение схватывать сразу суть. Но изгоняющий упросил Учителя позволить ему сделать несколько записей. Этот голос – всегда спокойный и твердый – дарил ощущение уверенности: победа будет достигнута, какою бы безнадежной ситуация ни казалось.

Арсений утопил кассету с записью в деку.

– Немногие слыхали о нас, – говорил Учитель, – но, вероятно, вовсе никто не знает, как мы живем… и отчего умираем. Официальная церковь полагает нас презренными колдунами. Или же – в лучшем случае – самозванцами, которые отбивают хлеб у настоящих рукоположенных. И если нас хоронят на православном кладбище – а не за оградой его – то мы должны воспринимать это как большую милость… Да, нашей жизни и нашей смерти едва ли кто позавидует. Но, тем ни менее, мы не должны допустить, чтобы на земле пресеклось наше древнее ремесло. Потому что официальная церковь одна не справится. Тому есть много причин… Когда последний изгоняющий исчезнет с лица земли – мир этот наполнится бесноватыми, пускающими изо рта пену и готовыми раздирать друг друга на части. Страстям не станет предела. И возгорится темный огонь… и отравит реки, как сказано. И этот мир потеряет свое лицо. И уподобится преисподним юдолям, которые лежат ниже… Поэтому: да не будет!.. да сохраняется на земле наше древнее ремесло!

Арсений припарковал свой немолодой уже «Форд» в неприметном сквере, который нашел по карте. Вход в здание украшали редкие тоненькие колонны. Овальная клумба с осенними цветами окружала статую святого Пантелеимона Целителя. Святой приоткрывал свой ларец, приготовляя другой рукой лжицу для целебного снадобья. Взгляд наклоненной каменной головы его был, казалось, одновременно рассеян и предельно сосредоточен, какой бывает у человека, вглядывающегося умом в тайну.

Сей медицинский центр был гораздо менее «раскручен», чем тот, здание которого напоминало обшарпанный океанский лайнер. Однако из этой хирургической школы восходили настоящие звезды. Как утверждали знающие, некоторые традиции учреждения были переняты и сохраняемы бережно с дореволюционных еще времен.

– Я вас положу в понедельник и прооперирую через два дня, – говорил Веспову доктор медицинских наук Андреев, усталый человек с проседью на висках, с внимательными глазами, держащийся с естественным достоинством опыта, позволяющего спасать жизни. – Раньше не получается никак… Тут у меня еще конференция во вторник… Впрочем, вы загляните завтра. Я постараюсь как-то выкроить время… Но, предупреждаю, это будет разве если что чудо.

И чудо произошло. Андреев госпитализировал Веспова на следующий же день. И операцию назначил на понедельник.

Арсений поднимался по лестнице на указанный этаж и поглядывал в окна, выходившие во двор здания. Двор представлял собой круглое замкнутое пространство. Это был новый корпус, и спроектирован он был весьма добротно. Арсений даже порадовался, что не все, верно, разворовали во времена повальной приватизации, на медицину еще выделяются в его стране какие-то средства.

По верхним этажам корпуса шли пояса из сплошных балконов, которые позволяли прогуливаться, обходя все внутреннее пространство.

А это вот уже глупость, подумал Веспов. Учитывая беспощадность болезни, с которой здесь лежат люди, не трудно себе представить, какой соблазн у них явится, когда они начнут совершать прогулки на такой высоте…

Неистовый и внезапный удар оглушающей боли опрокинул Веспова на лестничную площадку. Арсений понял, что происходит с ним, только уже после того, как начал кричать. Тогда он замолчал и услышал – потому что слух его обострился от этой неимоверной боли, – как тонко звенит стекло в раме окна площадки, срезонировавшее от крика.

По-видимому, поведенье такого рода не могло никого поразить особенно в этом здании. Когда к Арсению возвратилась способность воспринимать, он понял, что его ведут под руки, и около него трое. Монахиня в черной пелерине и в мантии, с морщинистым и добрым лицом и глазами, как родники. Юный санитар, не достигший двадцати лет, и он был весь поглощен помощью Арсению, но на него смотрел как-то восторженно и безлично: как не на конкретного человека, а на Доброе Дело, которое санитар свершает во славу Божию. И был еще какой-то бойкий старичок из больных, о котором Веспову подумалось отчего-то: «георгиевский кавалер»…

Соседей по палате оказалось у Арсения двое. Майор в отставке, ни на минуту не умолкающий, неистощимый на анекдоты и плоские прибаутки.

А ведь ему, наверное, просто страшно умолкнуть… – вдруг догадался Веспов. – Страшно перестать говорить – с кем бы ни было и о чем угодно – и вдруг остаться наедине с мыслями о своей судьбе.

Другой был бригадир монтажников по высотным конструкциям. И говорил очень мало, напротив, лишь редкими междометиями поддерживая разговор.

Когда монтажнику звонила дочь по мобильному, на это время он становился, впрочем, помногословнее. Расспрашивал про ее дела, советовал и передавал приветы… В ответ же на те вопросы, которые были, наверное, про его состояние, – ограничивался общими фразами, что у него все нормально, все очень хорошо, очень… Но этого человека на самом деле терзала боль! Арсений различал это по изменению выражений его лица. Однако пожилой высотник искусно лгал своей дочери, не желая ее печалить.

Арсений испытал уважение к нему, поняв это. И, совершая безмолвную молитву с просьбою облегчить страдания товарищам по несчастью, невольно более обращался чувством именно к этому старику.

Когда дом скорби уснул, изгоняющий, лежа на своей койке и глядя в неподвижную темноту, вновь мыслями сосредоточился на своем плане. В праве ли он подвергать риску жизни хирургов? Людей, которым он ведь даже не имеет возможности объяснить, что их ждет! (Подобная попытка привела бы немедленно лишь к тому, что Веспов оказался бы госпитализирован в заведении… немного иного профиля.) Быть может, правильнее было бы смириться и просто ожидать смерти?

Нет, отвечал Арсений своим сомнениям. Ни при котором способе смерти носителя сарги невозможно полностью гарантировать, что демонический зародыш не соприкоснется затем еще с каким-либо человеком, ни о чем не подозревающем. Хирурги при операции хотя бы есть весе внимание, а вот человек случайный…

Но, главное, с помощью хирургической операции Веспов надеялся получить возможность применения своего опыта против демона. И опыт ведь был немалый!.. Скальпель хирурга поможет изгоняющему добраться до засевшего в теле его врага, сойтись с ним лицом к лицу. И Веспов постарается тогда уничтожить зародыш демона, попробует не позволить ему созреть и превратиться в жуткий конвейер зла, работающий в иных мирах…

Как посвященный степени Меркнущего Терновника, Арсений владел искусством покидать свое тело. У него был приличный опыт астральных выходов. А препараты анестезиологов, надеялся изгоняющий, будут скорей способствовать, нежели препятствовать отделению тонкого от плотного…

Конечно, в этой ситуации оставалось много заранее неясного. Очень много. И не было никакой возможности исключить появление неприятных сюрпризов. И все-таки Арсений знал, чувствовал, что если у него вообще есть какой-то шанс, то он – вот именно в осуществлении этого его плана. Коль скоро эмбрион сарги окажется извлечен из тела его, и Арсений сам будет в это время пребывать вне тела, – тогда, опираясь на силу Честного и Животворящего Креста Господня…

– Поехали! – произнес Грицко, ассистент, после того как Арсению сделали успокаивающий укол, от которого он не смог уговорить, чтоб его избавили. Сознание Изгоняющего слегка туманилось, когда его укладывали на каталку, но это не волновало: так будет легче покинуть плотное тело перед тем, как подействует наркоз, а в этом и состоял план.

Арсений был раздет и его накрывали зелеными стерильными операционными простынями. Над хирургическим столом сияла бестеневая лампа…

– Все чудненько! – произнес Андреев, доктор медицинских наук, профессор, старший хирург. – Приступаем. Снимите только с больного крест! Цепочка может помешать нам. Анюта будет подавать инструмент и зацепится, или там еще что…

– Ни в коем случае! Нет!

Арсений смог приподнялся чуточку на столе, неимоверным усилием разрывая морок в сознании, продираясь как будто бы из другого мира.

– Пожалуйста! Оставьте на моем теле крест! Это моя последняя надежда! Без этого все бессмысленно! Я прошу вас…

– Спокойнее, брат, спокойнее, – равнодушно бубнил хирург, совершая стандартные приготовления. Андреев давно привык не обращать внимания на истерики, нередкие со стороны больных перед операцией, сосредотачиваясь на предстоящей работе скальпелем. – Не надо быть таким суеверным. Бог ведь всегда с тобой… Бог с нами, все будет хорошо…

Профессор выразительно мигнул, покосившись, анестезиологу: чего медлишь? Коли, мол, ему поскорей по полной, чтоб отключился. Не видишь – нервничает больной, мешает нам всем готовиться.

Арсений почувствовал укол в область позвоночника. Это врачи лишали чувствительности его спинной мозг. И сразу же затем еще – в руку, увеличивающий дозу снотворного… Это был конец! Ведь крест с Арсения обязательно теперь снимут, а без креста он не сможет противостать нечисти, спора которой находится в его теле.

Новокаин отключал нервные корешки позвоночного канала и они гасли, как линия фонарей… Накатывала какая-то бездна снизу, притягивая… Последним усилием гаснущего сознания Изгоняющий отделил, все-таки,

(я должен хотя бы видеть – пусть даже не смогу действовать!)

астральное свое тело.

Разверзшаяся внизу бездна перестала притягивать и она исчезла… Арсений всплыл и завис, бессмысленно созерцая пыль, скопившуюся у несущей консоли бестеневой лампы.

Он видел тело свое, лежащее на операционном столе. Андреева, сосредоточено и уверенно производящего по нему глубокий надрез. Грицко и старшую операционную сестру, внимательно наблюдающих.

– У нас прекра-асно получится, – бормотал профессор. – А на томограф наплевать можете. У нас на компьютерной томографии олух царя небесного сидит. Гнать его надо в шею. А мы сейчас увидим кла-ассическую…

Профессор вздрогнул. Операционная рана начала вдруг стремительно расти, расшириваясь под руками столь быстро, что доктор отшатнулся от стола и уронил скальпель, зазвеневший тонко и долго о плитки пола.

Грицко, стоявший по другую сторону, тоже отступил невольно на шаг и замер, не отрывая от операционного поля округлившихся глаз. Сестра вскрикнула.

Анестезиолог, привлеченный столь странным поведением коллег, оторвался от приборов и, напротив, – приблизился и заглянул в рану. Затем откачнулся мягко и повалился набок, лишившись чувств.

Вот и тебе перепало немного анестезии, – мысленно улыбнулся Веспов, паря над собственным телом. – Не удивительно: представляю, что значит увидать этакое впервой!

Операционная сестра отступала к выходу, пятясь, мелко крестясь…

Андреев произнес грязное ругательство.

Скальпель ассистента Грицко дрожал, отражая трепещущий яркий блик.

Из раны восходил черный лоснящийся пузырь… и в этом пузыре отражались, вздрагивая, огни бестеневой лампы.

Арсений был единственным из присутствующих, кто понимал, что именно происходит. Спора сарги, встревоженная уколом скальпеля, – трансформировалась, приобретая вид некоего гриба, черного гигантского дождевика… и гриб рос, перетекая бугристо внутри себя и напоминая миниатюрный ядерный взрыв, невероятно замедленный.

Гриб выпростался из тела Веспова и повис, и медленно дрейфовал в воздухе, подобный теперь по форме какому-то зловещему монгольфье… Кровь Арсения, скопившаяся на споре, капала на кафель операционной. И это рождало звук, как если бы по ее полу цокали какие-то маленькие копытца.

Спора сарги отплывала от стола наискось, изменяя форму. Она уменьшалась и, кажется, утрачивала постепенно летучесть, приобретая плотность, все более превосходящую таковую воздуха. Ее снижение к полу завершилось падением и к этому времени спора успела уже уменьшиться до размера теннисного мяча. И черный мячик заскакал по стерильным плиткам. Остановился и успокоился, уменьшившись и еще, и сплюснувшись. Спора напоминала теперь широкое ребристое колесо игрушечного автомобиля (возьми меня! поверти в руках…).

Веспов знал, какая именно судьба ожидает этого незадачливого, что подберет «колесико». Арсений запланировал покинуть физическое тело свое в момент операции именно для того, чтобы…

Но и сарга понимал, конечно, что существуют вещи, способные воспрепятствовать беспроблемному вызреванию его споры. Встреча с изгоняющим, например. Поэтому и сарга не преминул выйти из плотного своего тела – то есть из вот этой самой споры – и встал над ней… Приветливый привратник для простаков. Стремительный убийца для всякого, кто попытается помешать… Сарга ждал.

Довольно странное зрелище, надо сказать, представляло собою это недоношенное зло в астральном теле своем. Как будто плотный пульсирующий кокон, витой из колючей проволоки… фасеточные глаза по сторонам раздувающегося верхнего выступа… многосуставные щетинистые лапы, подергивающиеся непрестанно, напоминающие конечности насекомого.

И вот он заметил Веспова. И сразу же безошибочно почувствовал изгоняющего – смертельного своего врага. Наверное, это был какой-то безусловный рефлекс, врожденный инфернальный инстинкт…

Сарга извлек из-за спины изогнутое оружие (ну прямо половина государственного герба приснопамятного Союза Советских… – подумалось почему-то Веспову) и закрутил им над собой в воздухе. Сарга угрожал изгоняющему мечом, напоминающим одновременно и зазубренный крючковатый серп, и уродливый ятаган.

Окно операционной вылетело, задетое острием крутящегося серпа. Взор хирургов, растерянный и вопрошающий, – немедленно приковался, конечно же, к осиротевшей раме. По полу потянул сквозняк… Никто не видел саргу и его оружие, разумеется. Также точно, как не могли они видеть и Веспова в тонком теле, парящего над столом.

Старшая операционная сестра, приостановившаяся было, развернулась и выбежала в дверь с долгим воплем. Ее не остановил и не возвратил гневный возглас профессора Андреева:

– Куда?! Стоять!! Операция!..

Сарга крутил в этот миг уродливое лезвие свистящим винтом, наступая на Изгоняющего, который был… безоружен. Ведь перед операцией с Веспова сняли крест. А только сила надетого на тебе креста принимает форму меча, когда ты выходишь в астральный мир.

Лезвие серпа рассекло консоль – и бестеневая лампа обрушилась, испустив сноп искр, чудом не задев тело, распростертое на столе. Автоматически включилось аварийное освещение и залило тусклым красноватым светом пространство операционной.

Враги застыли, глядя неотрывно каждый в глаза другому, как будто в детской игре «мигни» (мигнуть, впрочем, сарга не смог бы даже и при желании, потому что у твари не было вовсе век)…

Арсений был безоружен… Демон взмахнул мечом – и опрокинулся хромированный столик на колесах, рассыпав по стерильному кафелю инструменты. Веспов успел переместиться в воздухе так, чтобы избежать удара. Демон перекинул меч в левую.

– Полетай!.. Ты обезоружен, я вижу. С тела, которое ты оставил, но которое – пока – все еще твое, сняли крест. Поэтому я теперь достану тебя всегда, как только по-настоящему захочу. Дарю тебе последние несколько минут. В течение их ты можешь насладиться созерцанием вида собственных внутренностей. Они – последнее, что ты видишь здесь. А там – я заверяют тебя – все уже надлежащим образом приготовлено для встречи героя. Все, изгнанные тобою, очень хорошо тебя помнят и они собрались на праздник. О, как они хотят отомстить!..

Вдруг Веспов увидел Дайну. Боковым зрением. Она проступила из воздуха справа от него. Коленопреклоненная. Неподвижная.

На ней был белый плащ изгоняющего. Ее глаза были закрыты и губы у нее шевелились: Дайна совершала молитву. А руки у нее были согнуты в локтях и повернуты ладонями вверх.

И на ладонях у нее лежал меч!

И Арсений вспомнил: она звонила ему, она настойчиво у него выспрашивала – когда, на который именно час назначена операция? Дайна хотела знать. Для того, чтобы молиться за него в этот час. Быть с ним. И она молилась. Она была с Изгоняющим здесь, сейчас… вне тела своего и вдали от любых сомнений… Такая сила в молитве. Такая воля в молитве русского человека, сосредоточенной во единое острие!

Душа ее была с Арсением здесь, а на теле Дайны был крест. И сила его преобразовалась в меч. И Дайна принесла этот меч на ладонях Веспову.

Арсений рассмеялся и протянул руку, чтобы взять меч. Едва ли даже он сейчас особенно удивился. Арсению казалось теперь, что ведь он изначально знал, что так все оно и будет. Она же не могла оставить его… нет, она не могла!

Сарга издал дикий вопль досады и гнева. Он распластался в воздухе и нанес удар, пытаясь отрубить Изгоняющему руку, тянущуюся к рукояти меча. Но демон опоздал: зазубрина серповидного клинка снесла лишь половину фаланги безымянного пальца Веспова.

Арсений не уронил меч. И даже не почувствовал, почти, боли. Он перекувырнулся в воздухе и сам теперь изготовился для удара. И демон отскочил прочь и сжался, топорща иглы, переливающиеся тусклым железным блеском. Он стал как будто бы меньше. Сарга излучал поток ненависти, страха и злобы, его трясло…

– Знаешь, бес, – проговорил изгоняющий, улыбнувшись. – Мужу, которого не оставила жена в несчастье… такому мужу, ты знаешь, очень везет в бою.

Сарга ответил на эту реплику серией лихорадочных слепых выпадов. Специалисты меча Востока назвали бы подобный прием, наверное «иглами дикобраза». С Арсением он оказался не особенно эффективен. Изгоняющий уклонялся легко, почти что шутя, или же отбивал, хотя и не без труда, летящий на него тяжкий серп.

Уверенность Арсения крепла. Сейчас – и это хорошо понимал изгоняющий – энергию сарги утраивают его досада, злоба и страх. Но именно они же вскоре заставят его совершить ошибку. (Практика экзорсизма предоставила Веспову возможность весьма хорошо изучить психологию преисподних тварей: у них боевой задор тверд, лишь если на стороне их явное преимущество, или покуда надеются они взять с налету или врасплох.)

Арсений опрокинулся набок, проводя косой рубящий, нацелившись по суставчатым ногам демона. Сарга успел подскочить и воспарил к потолку операционной, напоминая снизу огромного раскорячившегося паука. При этом демон вознес над головой клинок двумя лапами, намереваясь изо всех сил обрушить на Арсения его сверху – прием, известный у средневековых рыцарей как «удар орла». Но изгоняющий вышел из-под него скользящим и непредсказуемой траектории движением падающего листа – пребывание в астральном теле имело и свои преимущества.

Меч этой твари медлителен, – отметил он для себя с удовлетворением. – Не знаю, как в преисподней, где протекает ее основная жизнь, – а здесь и вне плотного тела я точно лучший боец!

И Веспов наносил удар за ударом, и сарга отступал, успевая едва парировать. Внезапно из всего тела демона – словно бы из каждой поры его – заструился дым. Широкая и черная клякса непроницаемого тумана растопырилась перед Весповым и сарга сокрылся за нею весь, как это делает океанская каракатица. Затем дым начал рассеиваться и Арсений увидел, что враг его отплывает в далекий правый верхний угол операционной, пятясь и с опаскою выставив перед собой меч. Сарга был явно измотан и стремился выиграть время, чтобы восстановить силы.

И вдруг Арсений увидел, что меч в руках у демона дрогнул. Сарга весь изогнулся дугою и отчаянно вертел головой. С его фасеточными глазами что-то творилось… что-то такое, что явно ему не нравилось!

И тут Арсений услышал крик Дайны:

– Рази! Скорее! В самое его сердце, если вообще оно есть у этой твари! Пока он тебя не видит…

Арсений понял тогда, что именно произошло. Сарга ретировался в тот самый угол, где в воздухе на коленях стояла Дайна, совершая молитву. Она заметила приближение демона и прянула вперед и впилась ногтями в его глаза, охватив страшную шипастую голову руками сзади. (Ох, Дайна, Дайна… я знаю, ты хотела как лучше!)

А в следующий миг все понял также сарга. Лишаясь нескольких фасеток своих стрекозиных глаз – он обретал вдруг победу, почти уже им упущенную. У порождения преисподней вновь появился шанс – и оно немедленно им воспользовалось. Молниеносный разворот – и демон оказался уже лицом к лицу с Дайной. Сарга приставил меч лезвием к ее горлу. И обернулся к Арсению, косясь и выпуская из щелей четырехчелюстной и беззубой пасти пузырящуюся слюну:

– Бросай меч!

Арсений был опрокинут внутренне. Он впал в какое-то странное оцепенение и он сделался, как будто, тупым… Столь резок был контраст меж ощущением победы, которую предвосхищал только что, и тем, что выпадало ему и Дайне теперь. (Я ничего не умею! Мне никогда не дорасти до Учителя! Я неудачник и те, кто со мной – страдают…)

– Брось меч, я тебе сказал! А то сейчас я перережу ей горло. А это ведь не ее тело – это ее душа, и значит ей грозит… смерть вторая! Об этой смерти сказано в Откровении Иоанна – священная для тебя книга, не так ли? – ты должен верить. Одно скользящее движение моего клинка – и ее душа отправится в такой Лабиринт, из которого вообще нет возврата… но где зато, странствуя, можно повстречать такие кошмары, каких еще не знали рожденные на земле – ни живые, ни мертвые… БРОСАЙ МЕЧ!

И пальцы руки Арсения разжались сами собою.

– Все, что угодно, бес. Я не пожертвую женой своей никогда, потому что мой Бог – Любовь! Ты видишь: я бросил меч.

Клинок Арсения лязгнул о плитки пола. Хирурги не увидали падения меча, разумеется, но они услышали звук. И вздрогнули от него, и одновременно повернули головы в направлении, откуда раздался звон.

И Веспову было ясно: стоящие посреди разгромленной операционной чувствовали, что рядом с ними шел бой – противоборство каких-то сил. И пусть они не могли понимать – каких, что именно происходит, но постигали накал сражения тем глубинным инстинктом, который врожден мужчинам.

У изгоняющего вдруг родилась надежда, немыслимая почти. Он только что бросил меч, он выполнил требование врага, но, в сердце своем, конечно, еще не сдался. Он сконцентрировал энергию мысли, стараясь передать ею ассистенту Грицко – как если бы через молнию – посыл к действию.

Арсений уповал при этом на то, что пребывает сейчас вне тела физического, а значит – подобен призраку. Ведь к мысленному приказу призрака, бесплотного духа – обыкновенно бывают люди куда чувствительнее, чем к таковому же от себе подобных!

Грицко вдруг хищно пригнулся. И он перехватил скальпель, который все еще сжимал в пальцах, острием вниз: наподобие того, как вор держит финку. Неузнаваемый теперь ассистент закричал и прыгнул – и скальпель его вонзился в черную спору сарги, лежавшую на полу операционной.

И за единое мгновение тогда произошло многое.

Повылетели стекла в операционном этаже корпуса.

Вдруг лопнула труба теплопровода, что проходил около, и к небу поднялся султан пара.

Сиреневые огненные шары разлетелись в четырех направленьях от того места, где только что на кафельном полу был черный тор споры. И эти молнии продырявили стены комнаты, даже и не обрушив их – такова была сконцентрированная в них сила!

Один из фиолетовых шаров разорвался в воздухе прямо перед фасадом здания, и в свете ослепительной вспышки случайному прохожему показалось, что каменный Пантелеимон усмехнулся и грозно просверкнул взор его пред тем, как снова опустил его святой в свой ларец, полный целебных снадобий…

Арсения отбросило в какую-то бездну и его сознанье там померкло… но перед этим изгоняющий успел видеть: около горла Дайны нет больше клинка сарги.

– Как ваше самочувствие? – произнес Андреев, стараясь сохранять свой обычный вид профессора на обходе, то есть – уверенный, доброжелательный и чуть важный.

– Нор… мально, – еле разлепил губы Веспов. И постарался изобразить пальцами правой знак: все о’кей! И в этот миг обнаружил, что у него не хватает половины фаланги на безымянном.

Невольная гримаса боли не ускользнула от глаз хирурга, и тут же эти глаза вдруг сделались немного растерянными и без вины виноватыми.

– Это… – Андреев кашлянул, – почему-то бестеневая лампа упала во время операции… наверное, она задела, и вот – фаланга вашего безымянного пальца… Проверка крепления оборудования не проводилась уже сто лет… Вы можете, конечно же, подать в суд на клинику…

– Я знаю кое-что о суде, – произнес Арсений. – В Евангелии от Иоанна сказано: «слушающий слово Мое на суд не приходит». И… думается, что речено это обо всех добрых людях, которые исполняют свой долг, не обращая внимания ни на какие помехи. То есть вот о таких, как вы. И как другие работающие здесь, кого я успел узнать.

Тогда из-за спины профессора выступил, вдруг, ассистент Грицко. И он склонился над хитрою металлической койкой, на которой был простерт Веспов, и бережно пожал искалеченную его руку. При этом ординатор и студент-практикант, стоящие чуть поодаль, иронично переглянулись: ведь вот! – чего только отошедший после операции больной не городит!

– Я, знаете ли, формально даже как бы не христианин… – кашлянув, начал задумчиво говорить Андреев, – но, тем не менее…

– Вы – христианин, – с улыбкою произнесла Дайна, входя в палату.

20.10.2005 (редакция 29.12.2007)

Notes

Content

Ярослав Астахов
Месть изгоняющему

Notes