Ярослав Астахов

Начало опыта

Вы спите. И вот внезапно охватывает вас ужас. Не то, чтобы его породило какое-либо из сновидений ваших. Напротив, это начинает чувствоваться угроза, пришедшая извне сна. И сновидения закручиваются вихрем кривляющихся кошмаров.

Такое может произойти, к примеру, если занимается пожар в подвале вашего дома. Вы крепко спите… но все же некий древний инстинкт подсказывает, что именно означает этот легчайший и раздражающий, тем не менее, запах гари. И вот они ведут спор: инстинкт и ваш здравый смысл. Последний властен у современного человека даже во сне – так нас выдрессировали.

И спор этот накаляется, но стороны не способны прийти к решению. А морок, между тем, длится. И близится неумолимо тот миг, когда пути к отступленью будут, уже, отрезаны…

Возможно испытать и гораздо более сильный ужас во время сна. Представьте, что окно вашей спальни взломано. И это сделано профессионально, то есть не заметно со стороны и тихо. Настолько тихо, что вы и не подумали просыпаться, ибо ничего не услышали.

И вот у вашего ложа стоит грабитель. Вы продолжаете спать, но какой-то частью души вы это все равно знаете. Есть тонкая грань сознания, которая всегда бодрствует. И вот она вам свидетельствует… она кричит об опасности! И вы бы обязательно пробудились… если бы привыкли обращать вниманье на этот крик.

Но современный грабитель-взломщик имеет дело как раз с такими, которые не привыкли. И вот он размышляет, неспешно, что в смысле его «работы» сейчас целесообразнее: просто перерезать вам горло или договориться, что вы позволите крепко себя связать, и заткнуть вам рот?

Но ужас, охвативший тяжелыми ледяными щупальцами душу Максима Елагина, спавшего на роскошном ложе, был много, много сильнее.

Он был непереносим. И тщетной была родившаяся надежда, что, как только его сознание сможет пробиться в явь – страх исчезнет. Максим еще не проснулся, но сумел вспомнить: подобного теперь не случается. Кошмары исчезали по пробуждении только раньше, в нормальной жизни.

Но эта жизнь уже давно как отошла для Максима словно бы в глубокое прошлое, сделалась нереальной.

Теперь единственный и самовластный кошмар обитал вот здесь. В чертогах, как именовал Максим это фантастическое причудливое вместилище (или все же – пространство?).

Он оказался здесь в результате идиотского безрассудства. В чертогах… абсолютно реально существовало многое из того, что может разве только нарисоваться в мечтах о какой-то необычайной, феерической жизни. В чертогах не было, кажется, только лишь одного.

Выхода.

Сон исчез.

А безудержный страх нарастал, как если бы Максиму было известно совершенно точно: нечто невообразимо жуткое совершится вот сейчас с ним, с минуты на минуту!

Или происходит уже теперь, но с кем-то другим. Рядом, вот за этой стеной, отделанной панелями дорогого резного дерева.

Из-за стены не доносилось ни звука.

И ничего – пока – не изменялось тут, в комнате.

Но тем не менее ужас прибывал, ощутимо, словно вода, рвущаяся из открытых кингстонов тонущего на глубине судна!

Еще недавно в подобные отчаянные минуты Елагин вскакивал и метался по просторному помещению. Искал несуществующий выход. Искал оружие…

Теперь он хорошо понимал, что это бессмысленно. У него было достаточно времени, чтобы убедиться: в чертогах нет ничего, что можно было бы использовать как средство самозащиты.

От изукрашенных резьбой стульев не удавалось отломать ножку. Изящный графин с вином, размерами куда больше напоминавший амфору, был прозрачен, его материалом служил, по видимости, хрусталь, но это был какой-то такой хрусталь, который нельзя разбить.

Сжимаясь в нервный комок, Елагин обегал комнату напряженным взглядом. Он был не в состоянии расслабиться, хотя и хорошо знал из опыта: в эти периоды сводящего с ума страха не появляется ничего реально опасного.

И не от кого защищать ни себя, ни женщину, имя которой не было известно ему до сих пор, хотя она разделяла с ним заключение его здесь долгое уже время.

Или это ему так казалось, что долгое. На смену времени суток в чертогах не указывало ничто.

Разбуженная половодием страха – раньше, чем он – она сидела выпрямившись напротив него на широком ложе.

Ее дыхание сбилось. Темные соски вздрагивали на колышущейся груди. Слезы не текли теперь из раскосых глаз, но тонкие пальцы рук, сцепленные, побелели меж инстинктивно скрещенными по-восточному голенями.

Японка? Китаянка? Жительница Тибета?

Елагин не силен был в антропологии. Не знал он также иностранные языки (разве только английский – поверхностно), но это знание мало бы помогло ему. Потому что женщина предпочитала молчать. Он слышал от нее лишь рыданья. Иногда, в периоды случайного и хрупкого забытья – тихий, печальный смех. И только уж совсем редко, сквозь сон, до слуха долетали гортанные восклицания, жалующиеся, приглушенные. Какие-то неведомые слова, звучавшие словно внезапное и несильное касание струны музыкального инструмента.

Особенные некие струны, кстати, были здесь где-то рядом.

Невидимые, они как будто бы стерегли всякое учащение их сердец.

Таинственные эти источники музыки никогда не спали. Вот и теперь в воздухе уже текла, разливаясь и нарастая, причудливая мелодия, сделавшаяся привычной для Максима и женщины. Неуловимо и гибко переменяющаяся на разные лады. И словно бы она обволакивала и останавливала любую мысль, укачивая в коконе звуков…

Дыхание непроизвольно выравнивалось. Елагин видел: женщину переставала бить дрожь.

Багровая глухая портьера, скрывающая окно, огромное, типа венецианского, пошла в стороны.

И сделалась видна широкая терраса балкона, выступившая далеко в текучий, сплошной туман. И где-то за его клубящейся пеленой, по видимому, светило солнце.

По-видимому. Все это представляло собою безукоризненное изображение первых лучей рассвета.

Но только вот Елагину не случалось еще заметить, чтобы они менялись – эта непроницаемая, движущаяся однообразно дымка и это слабое, как будто бы нарастающее, а на самом деле не изменяющее свою интенсивность за ней свечение.

Косая клонящаяся тень проступила и побежала, все более укрупняясь, в белом. Откуда-то из-за текучей медленной пелены опускался мост.

Стукнув, его опоры установились в пазы балкона. И в этот самый момент разбежались створки окна – стремительно и бесшумно. И ветер заиграл в комнате…

Елагин развернулся ему навстречу. Он был приятен после сгустившейся духоты – чистый, интенсивный ток воздуха. Он приходил по мосту, который представлял собой, собственно, прозрачный опускающийся рукав, крытый переход.

А если никакого балкона и подъемного моста – вовсе нет? А все это лишь загримированный под архаику ВЕНТИЛЯЦИОННЫЙ КОЛОДЕЦ? А звук стыковки с балконом, клубы невесомого пара, тень, движущаяся в пустоте – ДЕКОРАЦИЯ?

Но эта неожиданная мысль вспыхнула и погасла, затрепетав – зыбкая, какими в этой невероятной комнате оказывались все мысли.

Прохладный ветер набегал волнами. Пронизавшее туман пространство прозрачного рукава манило светом в конце – лучом, ясным и отбрасывающим четкие тени. И обещающим волю.

Максим не удержался и побежал. Порывы встречного ветра ласкали тело (в чертогах не было никакой одежды и ничего, чем оказалось возможно бы заменить ее).

Он замер перед гранитной стеною. Коридор кончился. Поток ярчайшего солнца рушился на Елагина откуда-то сверху. Стена перед его глазами была испещрена извивающимися трещинами, неровная. Она напоминала на вид и ощупь естественную скалу.

Что-то новое. Последний раз тут была массивная крепостная кладка. И лестница. Веревочная, колышущаяся под ветром… Играть в ИХ игры? Вот сяду здесь и сейчас около этого треснувшего гранита (или что он такое на самом деле) – и… И РАЗОРВУ СЕБЕ ГОРЛО.

Но также и эта мысль мелькнула и канула, позабывшись. Елагин уже лез вверх, и пальцы его рук и ног нащупывали легко удобные выемки…

Скала кончилась.

Полуденное жаркое солнце сияло в небе. Бескрайнее гречишное поле простиралось до самого горизонта.

Этого ничего нет… Неправда… Очередной мираж!

Елагин одиноко стоял на гребне стены, сложенной из бетонных блоков, идущей по краю поля. В далекой и жаркой дымке гудела автодорога. Бегущие машины казались быстро перемещающимися цветными точками. Проблескивало иногда на солнце ветровое стекло.

Обман! Здесь привыкаешь не верить своим глазам. Но ведь все-таки… может быть это ОНИ нас, наконец, действительно отпускают? Ведь могут быть и у НИХ капризы?! Я же НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЮ! А если повернусь и уйду обратно – мне будет постоянно думаться потом, что…

И Елагин прыгнул.

Небесная сияющая синева сменилась на мгновение плоской тьмой.

Затем Елагин ощутил зыбкое объятие воды и услышал падение в нее брызг, поднятых его телом. Приглушенное освещенье бассейна казалось сумраком после ослепительного дневного света.

Женщина уже была здесь. Коротко взглянув на Елагина, она отвернулась в профиль и продолжала ополаскивать пенящейся слегка водой грудь и бедра. Она попала сюда, разумеется, не как он. Просто миновала круглую дверь – особенного устройства, напоминающую морскую раковину, – которая вела сюда из просторной комнаты. (По коридору-мосту она бежала всего лишь раз. И с той поры этот путь, обманчиво обещавший освобождение, как будто бы и вовсе перестал существовать для нее.)

Женщина присела и окунулась; встала…

Геометрически правильные пересекающиеся линии на ее спине приковали взгляд, хотя Елагин видел их уже столько раз, что мог бы нарисовать по памяти. Сплетенье двух треугольников и квадрата, странные многоточия по краям… Все вместе напоминало размашистую цветную татуировку, исполненную компьютером.

Когда Елагин увидел этот узор в первый раз, он подумал, что это, надо полагать, какие-то сакральные знаки культа на ее родине. Но понял, что он ошибся, когда его взгляд упал, однажды, на отражение собственной спины в зеркальной стене бассейна. Тогда он вздрогнул. Поскольку понял, что и его тело помечено теперь почти такой же гипнотизирующей симметричной фигурой. Однако ее цвета и «многоточия» отличались…

Что это? МАРКИРОВКА?

Хрустальный мелодичный звон долетел из комнаты.

Женщина перестала плескаться и она медленно, не спеша, направилась к пологому краю. Как выбралась из воды, она вновь коротко оглянулась и встретилась с Максимом глазами. И сразу же исчезла за дверью-раковиной.

И тогда свет, неяркий и без того, уменьшился. Течение в бассейне сделалось чуть сильнее. Неуловимо изменилось и еще что-то – будто бы восприятие окружающего становилось нечетким, зыбким…

ОНИ подмешивают к воде и воздуху дурманящие составы?

Не сознавая, что делает, а просто повинуясь уже сложившейся здесь привычке Елагин тоже побрел на звон.

Массивная искрящаяся гранями резного хрусталя амфора отблескивала теперь вся алым. Она представляла собой совершенно глухой сосуд на кланяющейся подставке, высотою почти что в человеческий рост. Маленькое отверстие ближе к верхнему краю появлялось только в том случае, если амфору наклоняли. Сейчас она стояла наполненная вином доверху, о чем и возвещал звон.

Каким же образом в ней восполняется содержимое? И что оно собой представляет? Похоже, это не простое вино. Или, лучше будет сказать, не только вино. А это еще и хлеб. Потому что каким-то образом этот напиток удовлетворяет и голод.

Вся процедура успела сделаться у них, уже, ритуалом.

Он держал чаши.

Женщина прилегала телом к прозрачной выпуклости, склоняя амфору. И некоторое время стояла так, не позволяя сосуду возвратиться в стоячее положение.

Затем он отдавал ей одну из чаш, наполненных до краев.

Они садились у основания кланяющейся подставки – и они пили; и женщина смотрела на него неотрывно из-под ресниц поверх небольшого красного озерца в руках.

Потом она принимала у него опустевшую прозрачную полусферу, вкладывала в свою – и относила к нише в стене, где исчезали использованные чаши и заменялись новыми.

И всякий раз она замирала около этой ниши, склонившись, как бы случайно.

Он тихо подходил к ней; ласкал ее живот, грудь, продевая руки у ней подмышками. Через какое-то время она оборачивалась к нему; ее полуприкрытые глаза улыбались, благодарили…

Едва ли ее так радует просто секс. Она благодарна мне за возможность БЕГСТВА в любовное сновидение. Покинуть этот кошмар, неизбывный и варварски роскошный, скрывающий где-то рядом жернова смерти. Сбежать хотя бы на время… А я вот не способен забыться… ну разве только – в последний миг.

Максим лежал неподвижно, раскинувшись на широком ложе. Все тело его казалось очень тяжелым, а его мысль, напротив, была воздушной и ясной. Но тем не менее возвращалась, конечно, на тутошние круги своя.

Этот плен… Как все-таки хотелось бы знать, кто и для чего нас в нем держит. Они пытаются укачать души состоянием безразличия и расслабленности. Насколько это возможно у знающих, что они – в клетке. Решетка снабжена различными финтифлюшками-погремушками. Наверное, чтобы не очень заметно было, что это – клетка. А также здесь гигиена, питание, тонко провоцируемый моцион…

И вдруг явилась картинка из памяти Максима. Яркая – несмотря на то, что это были событии довольно-таки далекого уже прошлого.

Биологический факультет, практические занятия, группа Елагина посещает виварий для лабораторных животных.

Конечно, специфический запах. Но как тут все аккуратно. Чистые ряды клеток. Поилки, корм… Ленивые отъевшиеся зверьки.

Но вот что поразило тогда Максима. Что сделало воспоминание это ярким, не позволяя затеряться среди многих подобных. Вдруг некоторые морские свинки, одновременно в разных концах вивария, начали метаться по своим клеткам. Они все издавали пронзительный писк и они отчаянно, заполошно бились о прутья. И не возможно было не видеть, что зверьки охвачены ужасом. Елагин даже невольно поискал взглядом в помещении… скажем, крадущуюся и с горящими охотничьим азартом глазами кошку.

Но ничего подобного не было.

Старый испитой лаборант, заметив недоумение первокурсника, ухмыльнулся.

– Они всякий раз так мечутся, – произнес он, – если вон там (и палец в толстой желтой перчатке указал в стену), в лаборатории, идет острый опыт… Чу-увствуют!

Максим не испытал тогда никаких особенных эмоций, получив эту информацию. Такая уж судьба у примитивных зверушек. На то они есть лабораторные, чтобы на них проводили опыты. Елагина лишь удивило само явление: толстая стена вивария не пропускала никаких звуков – каким же образом эти зверьки догадывались…

Теперь же мысли Максима были совсем иные.

Какое право мы имеем ставить «острые» опыты? Нет, назовем вещи своими именами: почему мы со спокойной совестью прибегаем к ПЫТКАМ живых существ?

Что он представляет собой такое, этот наш произвол? Неужто право Совершенного Организма, «венца творения»? Не будет ли честнее сказать – ПРАВО СИЛЬНОГО. Все так просто: на этой планете нет более могущественных видов существ, чем мы. И вот поэтому мы считаем: нам все позволено.

Мы рассуждаем приблизительно так. Я узнаю, как мне лечить мое сердце, вскрыв тысячи сердец существ соответствующего строения, но… «примитивных». Ну то есть более слабых. Ведь мы забыли, что сказано: какою мерой ты меряешь – такою будет отмерено и тебе. Хотим победить болезни, а они множатся… Не потому ли современный человек болеет чаще зверей, что это плата за боль, какую он причиняет сам? Мы видим нашим болезням тысячи причин, а она одна и простая: так совершается Высшая Справедливость.

Максим не выбрал путь научной карьеры. Окончив университет, он просто преподавал в школе. И нынешнее положение его не могло быть, следовательно, «воздаянием по делам его».

Но ведь и заманившие меня в сверкающую небесную ловушку – не Господь Судящий! Не Бог и даже не боги. А… да просто какие-нибудь очередные «венцы»! Творения, совершившегося на какой-нибудь там проксима-кассиопее. И нет им до того дела, чтобы меня судить, и чтобы отмерять мне тою или иной мерой. Они всего-то осуществляют на практике СВОЕ несомненное право сильного! («Во имя и на благо», конечно.)

И снова память показала Елагину картинку, теперь недавнюю.

Жаркий полдень. Звенящая насекомыми просека в июльском лесу. Безоблачное яркое небо… и в этом небе медленно снижается диск, сверкающий ослепительно и бесшумный.

Какой огромный… какое совершенство форм, и какая мощь!

И младшенькая поднялась из травы и замерла в восхищении, выпустив из рук бабочку. И – тревожные, расширившиеся от ужасного предчувствия глаза жены. Крик ее: «Нет! Не надо, Максим! НЕ НАДО!!!»

Но он бежит.

Сначала – потому что ему так хочется посмотреть посадку этого дива, о которых только читал, не веря. Потом – потому что он… не может уже перестать бежать! И он бежит совершенно помимо воли. И вот он уже бежит… по воздуху.

Так что его теперь ждет?

Зажимы, приспособленные для фиксации человека? Премудрые наточенные ланцеты со встроенным управлением? Электроды, вживленные в его внутренние органы?

Возможно и такое, конечно. Но это – вряд ли.

Столь развитые «собратья» успели уже, надо думать, расшифровать структуру живого тела вдоль, поперек и вглубь. К тому же ведь оно может быть у них вообще… другое.

Так чем же может он интересовать их в качестве объекта для опытов? Чем?.. Наверное, уж если этим венцам остается еще хоть что-нибудь изучать, так это… ДУША. Неосязаемая и незримая сущность, которая представляет собой наиболее загадочное во всей Вселенной. Как и наиболее уязвимое.

Да!

Скорее всего вот именно в этом дело.

Душевное равновесие. Перед венцами эта проблема должна стоять очень остро. Мир внутренний ведь хрупок и уязвим. Стремительные перемены во внешнем нередко создают напряжения, которые способны повергнуть внутренний мир в упадок, сотрясти до сокровенных основ. А иногда и вовсе разрушить. Особенно, если перемены это необратимые и всеобщие. Какие принято называть грохочущим и веселым словом ПРОГРЕСС… Душевное равновесие расшатывается слишком бурно развертывающимся прогрессом даже у нас, людей. Какие же тогда проблемы должны возникать у них– в результате их головокружительного технологического прогресса?

Они должны быть бичом их мира, эти проблемы. Являть собою хроническое их социальное бедствие. Ставить ребром вопрос, который постоянно требует неотложных и тщательно продуманных действий. А это значит – и постоянных исследований, экспериментов.

И в том числе – «острых» опытов.

Кто представляет собою идеальный для них объект?

Конечно, братья по разуму. Меньшие, разумеется.

(Элементарно, Ватсон.)

Елагин лежал, не двигаясь. Его глаза были устремлены в расписной сводчатый потолок, но едва ли он в этот миг что-то видел.

Он чувствовал, он был уверен вполне, что рассуждения его правильны. Что он понял, где он сейчас находится и в каком качестве.

Итак, за стеной чертогов (он улыбнулся) располагается нечто гораздо более страшное, чем все то, что помещало туда его воображение, распаляемое ощущеньем опасности.

За этой перегородкой… ЛАБОРАТОРИЯ. Где ставят «острые» опыты. И не на телах, а на душах. И души, попадающие в эти невообразимые эксперименты… кричат. И этот крик слышен сердцем. Слышен обитателям человеческого ВИВАРИЯ при этой дьявольской лаборатории, находящимся пока «вне опыта»…

Да, вот что представляет оно собою – то, что время от времени как бы накатывает сквозь стену. Это волна отчаяния подопытных, на которых венцы совершенствуют свое знание.

Шок осознания истины был огромен. Елагин погрузился в себя, в океан отчаяния, потеряв контакт с окружающим.

Наверное, он именно поэтому далеко не сразу заметил, что в комнате присутствует новый звук. Такой, которого ему не доводилось еще отмечать в чертогах. Вибрирующее потрескивание. Оно доносилось откуда-то слева и потому Елагин осторожно перекатился на бок…

Женщина спала очень крепко.

Иначе бы она обязательно проснулась.

Она кричала бы и билась, наверное, если бы обнаружила, что сейчас происходит с ней.

Из темной деревянной панели над ложем выходил шнур.

Его не существовало здесь еще несколько мгновений назад. А также, не существовало отверстия, через которое подобный шнур мог бы быть введен в комнату.

Он был белесый и толстый. И вот – он двигался… шевелился, свободно и произвольно развертываясь во всяческих направлениях. Когда ему случалось перегнуться наиболее круто, усиливался электрический треск – тот звук, что и отвлек собою внимание Максима от созерцания пространства догадок.

Шевелящийся шнур был подобен слепой змее. Но действия, производимые им, отнюдь не казались слепы. Они являли, напротив, полное впечатление программируемой микронной точности. Шнур методически опутывал тело женщины. Накручивался на него виток за витком, с однообразной последовательностию скрадывая, все более, живые изгибы плоти.

Текучая белесая змея, на глазах Елагина, уверенно плела торжествующий, глухой кокон. Колени… бедра… и, вот теперь, уже живот женщины – последовательно исчезли на глазах у Максима под этот витой покров.

И тонкая паутина разрядов статического электричества секла воздух.

Схватить бы и разорвать – вот сейчас – коварнуюмеханическую змею! Конечно, она есть зло! Не для того же она пришла, чтобы передать привет от своих создателей. Она приползла убить. Или же, скорее, обречь на худшее, чем любая смерть, которую только можно себе представить. Так ВЫРВЕМ ЭТО ЗЛО С КОРНЕМ!!!

И вдруг Максим осознал, внезапно, что он НЕ МОЖЕТ И ШЕВЕЛЬНУТЬСЯ.

Он был искусственно обездвижен. По-видимому, с помощью какого-то излучения, блокирующего нервные центры. Парализован. Точнее – нет, Елагин ощутил над собою действие той же силы, какая сделала его не способным перестать бежать в тот момент, когда его поймала сверкающая тарелка.

Потрескивая, текучий кокон добрался до шеи женщины. Скрыл нижнюю часть ее лица… лоб… и волосы. И завершился подобием круглой шапочки на ее макушке.

Разрядный треск участился и перешел в ровный высокий гул. А после того и в свист – резкий, воспринимаемый на пределе слуха. Пронизывающий, как лютый холод.

И в это же мгновение статические разряды, окружившие кокон, слились в сияние. На ложе рядом с Максимом лежало будто бы белое веретено огня. И вот, оно внезапно все вдруг поднялось в воздух, почти на метр, и медленно поплыло к темнеющей панели резного дерева. К месту, откуда выходил шнур.

Сейчас навстречу этому кокону распахнется какой-нибудь потайной люк, подумал тогда Максим. И приготовился внутренне – если к нему вернется способность двигаться – прыгнуть и проскочить вослед.

Но ничего подобного не произошло. Светящееся веретено просто кануло на его глазах в стену, как будто в воду. Через мгновение Максим бессмысленно колотил кулаками по непроницаемой сплошной панели, изображающей темный бук.

…Раскинув широко отбитые руки Елагин лежал на ложе. Сознание было ясным, как никогда еще с момента его пленения. Максим хорошо представлял себе то дальнейшее, что его здесь ждет.

Ему достаточно дали времени, чтобы привыкнуть к женщине. Не полюбить, конечно, как он любит жену, но – сблизиться… настолько, чтобы узнавать уже сердцем ощущения ее сердца.

И вот они ее забрали в лабораторию.

И теперь, когда Елагина пронижет опять волна отчаяния и боли, которая приходит из-за стены… все это будет для него иначе уже! Потому что воображение нарисует ему не просто страдания каких-то неизвестных людей. Ведь чувствовать, что рядом с тобой терзают кого-то, а ты не в силах помочь – это жутко, конечно, но это все-таки выносимо. Но ежели тебе прекрасно известно…

Песни никаких струн уже не погрузят затем опять в отупляющий вязкий омрак!

Но ведь они стремятся поддерживать у своих подопытных душевное равновесие до начала эксперимента.

Почему же они позволили мне увидеть, как они ее забирают? Что это?

Небрежность содержателя человеческого вивария или это…

НАЧАЛО ОПЫТА.

1999 (редакция 21.12.2007)

Notes

Content

Ярослав Астахов
Начало опыта

Notes