Теодор Фонтане

Пути-перепутья

Глава первая

В том месте, где Курфюрстендам пересекается с Курфюрстенштрассе, наискосок от Зоологического, находилось еще в середине 70-х годов большое садоводство, раскинувшееся до самых полей, и маленький, в три окна, жилой домик, который стоял посреди палисадника, шагов на сто отступя от тротуара, однако, несмотря на такое расположение и малые размеры, хорошо просматривался с улицы. Было в садоводстве еще одно строение, которое, можно сказать, являлось тут самым главным, но его, словно ширма, заслонял упомянутый домик, и лишь деревянная башенка цвета красного с зеленым, увенчанная остатками часового циферблата (самих часов давно уже в помине не было), заставляла предполагать, что за ширмой несомненно кое-что скрывается. Такое предположение время от времени подтверждалось то стаей голубей, круживших над башенкой, то - еще более убедительно - собачьим лаем. Где, собственно, сидит эта собака, оставалось загадкой, хотя находящаяся в левом углу и целый день открытая настежь калитка позволяла увидеть небольшую часть двора. Словом, утверждать, будто здесь с умыслом что-то скрывают, было бы ошибкой, и однако ж все, кто ни проходил мимо садоводства к началу нашей истории, довольствовались лишь видом маленького домика о трех окнах да фруктовых деревьев в палисаднике.

С троицы миновала неделя, настала пора ослепительно светлых, нескончаемо долгих дней. Но вот уже солнце спряталось за вильмерсдорфскую колокольню, и взамен лучей, целый день щедро заливавших землю, длинные вечерние тени легли на палисадник, чья сказочная тишина могла бы поспорить единственно с тишиной трехоконного домика, снятого под жилье фрау Нимпч и ее приемной дочерью Леной. Сама фрау Нимпч сидела, как обычно, перед большим низким очагом в первой комнате - длиной во весь фасад домика - и, сгорбившись, глядела на старый закопченный чайник, крышка у которого так и прыгала, хотя пар выбивался через носик. Руки фрау Нимпч протянула к огню и до того углубилась в свои раздумья, что даже не слышала, как распахнулась дверь из сеней и в комнату весьма шумно вошла дородная особа. Лишь когда вошедшая прокашлялась и не без сердечности окликнула свою приятельницу и соседку, другими словами - нашу фрау Нимпч, последняя оглянулась и столь же радушно, но с оттенком лукавства, отвечала:

- Как славно, милая госпожа Дёрр, что вы снова заглянули проведать меня. И не откуда-нибудь, а прямехонько из Замка. Иначе его не назовешь, недаром же у него башня есть. А теперь садитесь… Муж ваш ушел недавно, я видела. Да и как не уйти - у него нынче кегли.

Та, кого приветствовали с такой сердечностью, была женщина не просто дородная, но и весьма статная и производила впечатление существа доброго, надежного, хотя на редкость ограниченного.

Впрочем, фрау Нимпч этим явно не смущалась, она лишь повторила:

- Да, кегли, кегли. Так что я хотела сказать, дорогая госпожа Дёрр, шляпа-то у господина Дёрра - хуже некуда. Залоснилась вся, ну просто стыдобушка. Отберите ее у него, а ему подсуньте другую. Он, может, и не заметит ничего… А теперь возьмите скамеечку, садитесь да придвигайтесь поближе, дорогая госпожа Дёрр. Лена-то опять ушла со двора, сами знаете, и уж так меня подвела…

- Небось он приходил?

- Само собой. Они надумали пройтись до Вильмерсдорфа, тропинка длинная, а прохожих - ни души. Но они могут воротиться с минуты на минуту.

- Тогда я лучше уйду.

- Нет, нет, дорогая госпожа Дёрр, не уходите. Сидеть он не останется. А коли и останется, он не из таких, сами знаете.

- Еще бы не знать! Ну, а как оно все идет-то у них?

- А как оно может идти? Боюсь, она что-то забрала себе в голову, хоть и не признается в этом, или занеслась слишком высоко.

- Ах ты, господи Исусе! - воскликнула фрау Дёрр и вместо скамеечки придвинула к себе несколько более высокую табуретку.- Ах ты, господи, тогда плохо дело. Уж коли человек занесся, тогда дело кончено. Вроде как аминь в церкви. Понимаете, дорогая госпожа Нимпч, у меня ведь тоже все так было, только заноситься я ни капельки не заносилась. Вот у меня все и вышло по-другому.

Фрау Нимпч не совсем поняла, куда клонит фрау Дёрр, и та продолжала развивать свою мысль:

- Я себе ничего такого в голову не забирала, вот у меня и шло все гладко, а теперь у меня есть мой Дёрр. Не бог весть что, но зато прилично и от людей не надобно прятаться. Ради того я и в церковь с ним пошла, а не просто в магистрат. В магистрате они ведь только разговоры разговаривают.

Фрау Нимпч кивнула.

Фрау Дёрр повторила с нажимом:

- Да, да, в церковь, в Матвееву церковь, к пастору Бюкселю. Только я про другое хотела сказать, понимаете, дорогая госножа Нимпч, я была и ростом повыше, и из себя повидней, чем Лена, не сказать, что лицом красивей (поди знай, красивая ты или нет, да и вкусы у людей бывают разные), но телом дороднее, а это многим нравится. Что правда, то правда. Была я и повидней, и подородней, и мяса на мне было побольше, и вообще всем взяла,- да, взяла, ничего не скажешь,- только проста я была прямо до святости, а он-то, граф-то мой, шестой десяток разменял, а сам и того был проще, но зато весельчак и бесстыдник. И раз, и другой, и третий, тут я ему возьми да скажи: «Нет, господин граф, так у нас с вами дело не пойдет, не на таковскую напали…» Старики, они все на одну стать. Вам, дорогая госпожа Нимпч, эдакое и во сне не приснится. Прямо ужасти. А как погляжу я на Лену да на ее барона, меня стыд берет, ежели я про своего вспомню. Взять теперь нашу Лену. Конечное дело, она тоже не ангел, зато она опрятная и прилежная, порядок любит и понимает, что к чему. А как поразмыслишь, в этом-то и есть самая беда. Ежели кто порхает мотылек мотыльком, сегодня здесь, завтра там, тому все нипочем, он вроде кошки, упал на четыре лапы и дальше пошел, но такая славная девочка, которая все всерьез принимает и все из любви делает, вот это худо… а может статься, не так уж и худо, она ведь у вас приемная, не ваша родная плоть, кто знает, вдруг она принцесса или еще кто.

Услышав это предположение, фрау Нимпч покачала головой и хотела что-то возразить. Но фрау Дёрр уже поднялась с табуретки и, глядя на тропинку, доложила:

- Господи, вон они идут. И все-то он в штатском, сюртук да брюки. Да только видно птицу по полету. Ох и покраснела же она… Он уходит, нет… не уходит… обернулся. Нет, просто рукой помахал… а она шлет ему воздушный поцелуй… Вот это хорошо, вот это я люблю… Нет, мой был совсем не таков.

Фрау Дёрр говорила без умолку, покуда Лена не вошла в комнату и не поздоровалась.

Глава вторая

На другой день, поднявшись достаточно высоко, солнце вновь озарило садоводство Дёрров, а в нем - превеликое множество всяких строений, включая и Замок, который не без насмешки и лукавства поминала прошлым вечером фрау Нимпч. Ну и Замок же! В сумерки, будучи изрядных размеров, он и впрямь мог сойти за подобие замка, но нынче, в неумолимом свете дня, любой догадался бы, что все строение, расписанное доверху готическими окнами,- не более как жалкий деревянный сарай, где в верхнюю часть каждого торца вставлен решетчатый каркас с солидной кладкой из глины и соломы, и вставкам этим соответствуют две мансардных комнатки. Все же остальное - просто кирпичные сени, из которых тьма-тьмущая лестниц ведет сперва на чердак, а оттуда - на отведенную под голубей башенку. Раньше, еще до Дёрра, деревянная махина выполняла роль сарая, тут хранились жерди для подпорок, лейки, прочая утварь, возможно, и картофель, но с тех пор как столько-то лет назад садоводство приобрел нынешний его владелец, жилой дом был сдан фрау Нимпч, а расписанный готическими окнами сарай после сооружения двух вышеупомянутых комнаток переоборудован под квартиру для самого недавно овдовевшего тогда Дёрра,- переоборудование, надо сказать, более чем примитивное, и последовавшая вскоре затем вторая женитьба Дёрра не внесла в него никаких перемен. Летом этот сарай, прохладный, выложенный плиткой и почти лишенный окон, был не так уж плох, зато зимой Дерр, его жена и двадцатилетний слабоумный сын от первого брака попросту замерзли бы, не будь на другом конце двора двух больших теплиц. В этих теплицах семейство Дёрров обитало с ноября по март, но даже и в жаркую пору, когда, казалось бы, следует искать защиты от солнца, оно старалось держаться поближе к теплицам, ибо здесь все было под рукой: здесь стояли стремянки и подставки, на которых каждое утро дышали свежим воздухом цветы, вынесенные из теплиц, здесь был хлев с коровой и козой, собачья будка, здесь же начинались две унавоженные грядки спаржи - шагов в десять длиной, разделенные проходом, который вел до большого огорода, расположенного чуть поодаль. Огород не поражал ухоженностью и порядком, во-первых, потому, что сам Дёрр за порядком не гнался, а во-вторых, потому, что он питал великую слабость к курам и, ничуть не считаясь с ущербом, разрешал своим любимицам невозбранно хозяйничать в огороде. Да и то сказать, ущерб был не слишком велик, поскольку, за исключением разве спаржи, Дёрр не выращивал овощей деликатных. Он считал, что выращивать неприхотливые культуры выгодней всего, и потому сеял у себя майоран и прочие приправы, особливо - чеснок, причем насчет последнего пребывал в твердом убеждении, что коренному берлинцу потребны для счастья всего лишь три вещи, а именно: кружка пива, рюмка водки и головка чесноку. «На чесноке,- говаривал Дёрр,- пока еще никто не прогорел». Дёрр и вообще был великий оригинал, имел на все собственные взгляды и отличался завидным равнодушием к тому, что о нем говорят. Это последнее свойство нагляднее всего, проявилось во втором браке Дёрра, браке по сердечной склонности, причем немалую роль сыграло убеждение в необычайной красоте избранницы, и бывшая связь с графом не только не повредила ей в глазах Дёрра, но напротив, послужила к вящей ее славе - как лишнее доказательство неотразимости. Быть может, все вышеизложенное и дает нам право говорить об известной переоценке, но только с одной стороны: на Дёрра - если судить по внешности - природа явно поскупилась. Он был тощий, среднего роста, с пятью седыми волосками на голове - словом, один из тех, кого кладут тринадцать на дюжину, не будь у него коричневой оспины между уголком левого глаза и виском.

Оспина эта придавала его облику некоторую изысканность, по поводу чего супруга Дёрра в присущей ей непринужденной манере неоднократно высказывала вполне резонную мысль: «Морщин на нем хватает, это верно, зато с левого боку он у меня пятнистый, как яблочко».

Подмечено было до того точно, что по этому описанию всякий мог бы признать Дёрра, не ходи он с утра до вечера в полотняном картузе с огромным козырьком. Надвинутый глубоко на лоб, этот головной убор надежно скрывал как заурядные, так и неповторимые черты его физиономии.

Вот и сегодня, день спустя после беседы между фрау Дёрр и фрау Нпмпч, Дёрр стоял, надвинув картуз глубоко на глаза, перед цветочными подмостями, пристроенными к ближней теплице, и передвигал горшки с геранью и левкоями, которые были предназначены для завтрашнего рынка. Цветы эти не выращивались в горшках, их просто высаживали туда для продажи, и Дёрр с превеликим удовольствием созерцал цветочный парад, заранее торжествуя при мысли о тех «мадамочках», которые завтра явятся на рынок, непременно начнут выторговывать у него свои пять пфеннигов и все же останутся внакладе. Для Дёрра это было любимым развлечением и, по сути дела, составляло основу его духовной жизни. «Хорошая перебранка… Да коли ты и сам можешь вставить словечко…»

Так он стоял и бурчал себе под нос, когда внезапно с огорода донеслось собачье тявканье и отчаянные вопли петуха, более того - если только ему не изменил слух,- это вопил его собственный петух, его серебристоперый любимец. Устремив взоры на огород, Дёрр убедился, что стая кур разлетелась в разные стороны, что петух взлетел на сливу и оттуда действительно зовет истошным голосом на помощь, а под деревом тявкает собачонка.

- А, черт подери,- выругался Дёрр.- Это ж опять Болльманов пес… Опять через забор… ну, я ж ему…

И, оставив горшок с геранью, который он перед тем разглядывал, Дёрр помчался к собачьей будке, отстегнул замок, спустил с цепи свою собаку, и та, словно бешеная, ринулась в сад. Однако не успела она подбежать к сливе, Как «Болльманов пес» обратился в постыдное бегство - под забор и в поле. Сперва желтая собака Дёрра большими скачками следовала за ним, но дыра под забором, вполне достаточная для пинчера, оказалась для нее слишком мала и вынудила ее отказаться от дальнейшей погони. Дёрр, подоспевший с граблями в руках, тоже остался ни с чем и только переглянулся со своей собакой.

- Ну, Султан, на этот раз не вышло.

Затем сконфуженный Султан побрел в свою будку так, словно ему сделали выговор, а Дёрр долго глядел в поле, где мчался по борозде пинчер, после чего сказал:

- Я не я буду, ежели не заведу себе духовое ружье, у Мелеса куплю или еще где. А уж там втихомолку прикончу эту тварь, чтоб ни один петух о том не прокричал, даже мой собственный.

Но вышеупомянутый петух в данную минуту и не подозревал о том, что Дёрр ждет от него молчания, он горланил еще пуще, однако при этом так гордо выпячивал свою серебристую грудь, словно хотел внушить курам, что его пребывание на дереве есть не более как хитрый стратегический маневр или, скажем, мимолетный каприз.

- Вот это петух так петух. Воображает из себя невесть что. А уж напыжился, напыжился-то как,- сказал еще Дёрр, после чего вернулся к цветочным горшкам.

Глава третья

Эту сцену могла наблюдать фрау Дёрр, которая как раз срезала с грядки спаржу, и если она отнеслась к происходящему без должного взимания, то потому лишь, что подобные сцены повторялись каждый третий день. Она ни на минуту не прервала своей работы и успокоилась лишь тогда, когда даже при самом тщательном осмотре грядок нельзя было сыскать ни одной «белой верхушки». Тут она повесила корзину на руку, вложила туда нож и, гоня перед собой несколько отбившихся от наседки цыплят, медленно побрела сперва через огород по тропке между грядками, потом во двор, к подмостям, где Дёрр снова готовил цветы для завтрашнего базара.

- Ну, Зюзюшка,- приветствовал он свою лучшую половину,- вот и ты. Видела, как я? Болльманов-то пес опять к нам припожаловал. Вот повадился! Погоди, ужотко я его зажарю, какой-никакой жир в нем есть. Пусть наш Султан полакомится шкварками… Собачий жир, он, знаешь…- И Дёрр хотел подробно изложить практикуемый им с недавних пор способ лечения подагры, но заметил корзинку на руке у своей жены и, оборвав изложение, воскликнул: - А ну-ка, покажи-ка! Много собрала?

- Гляди,- ответила фрау Дёрр и протянула ему до половины наполненную корзину. Дёрр только головой покачал, пропуская между пальцами ее содержимое, потому что стебли были сплошь тоненькие, а некоторые даже искрошились.

- Ну, голубушка, ты просто не умеешь собирать спаржу.

- Собирать-то я, положим, умею. Вот колдовать я не умею, это точно.

- Не будем спорить, больше от этого все едино не станет. Только как бы нам с голоду не помереть.

- Еще чего, помереть! Брось ты свою воркотню. Спаржи сколько есть, столько и есть. Не выросла сегодня, вырастет завтра - не все ли равно? Один хороший ливень - вот как в канун троицы,- тогда увидишь. А дождь будет, помяни мое слово, от бочки с водой несет, хоть нос зажимай, и паук в угол забился. Только тебе подавай каждый день все сразу, нельзя же так.

Дёрр засмеялся.

- Ну ладно, увяжи пучки. Мелочь тоже. Можешь и сама кое-что продать.

- Да будет тебе,- перебила фрау Дёрр, привычно возмущаясь его скупостью, потом, однако ж, дернула мужа за ухо, что всегда воспринималось им как изъявление нежности, и отправилась в Замок, где, удобно разместись в сенях, хотела вязать пучки, но не успела она придвинуть поближе к порогу свою скамеечку, как услышала, что напротив Замка, в трехоконном домике, занимаемом фрау Нимпч, кто-то с грохотом распахнул окно и закрепил обе створки крючками. Затем она унидела Лену в просторном жакете с лиловыми разводами, во фризовой юбке и чепчике на пепельных волосах. Лена приветливо ей поклонилась.

Фрау Дёрр не менее приветливо ответила на поклон.

- И все-то у ней окна настежь. Молодец, Ленушка. Оно и жарко становится. Как бы грозы не было.

- Да, у матушки опять от жары голова разболелась. Лучше я здесь сзади с утюгом устроюсь. Здесь даже веселей, чем в той комнате,- там, сколько ни гляди, никого не увидишь.

- Твоя правда,- ответствовала фрау Дёрр.- Дай-кась и я поближе придвинусь к окошку. За разговорами работа быстрей спорится.

- Какая вы милая, госпожа Дёрр, только у окна ведь самый солнцепек!

- Эка беда! Принесу свой зонтик базарный, староват он, ничего не скажешь, и весь в заплатках, но дело свое делает.

И пяти минут не прошло, как добрая фрау Дёрр подтащила свою скамеечку к Лениному окну, раскрыла зонтик и уселась, да так уютно и вальяжно, словно и впрямь сидела на Жандармском рынке. Лена тем временем положила гладильную доску на два придвинутых вплотную к окну стула и стояла так близко к фрау Дёрр, что они вполне могли бы обменяться рукопожатием. Утюг сновал взад и вперед, а фрау Дёрр усердно выбирала и увязывала стебли; когда же ей случалось оторвать взгляд от работы и заглянуть в окно, она видела, как позади, за спиной Лены, попыхивает маленькая жаровня, в которой калится новая плитка для утюга.

- Лена, Лена, дай-ка мне тарелку либо миску,- сказала вдруг фрау Дёрр, и когда Лена принесла требуемое, фрау Дёрр пересыпала туда обломки спаржи, которые за работой сбрасывала в фартук.- Глядишь, на суп и наберется. Не хуже всякого другого. И кто, право, выдумал, что суп можно варить только из верхушек? Вот вздор. Как все равно с цветной капустой, подавай им цветочки, цветочки им подавай - смех, да и только. На мой взгляд, лучше кочерыжки и нет ничего, в ней вся сила. А уж сила - первое дело.

- Ах, какая вы добрая, госпожа Дёрр. А хозяин ваш что на это скажет?

- Хозяин-то? Господи, кому какое дело, что он скажет. Он всегда чего-нибудь говорит. Он хочет, чтоб я и крошку в пучок увязывала, как взаправдашние стебли, а я терпеть не могу обманывать людей, хотя на вкус, что обломок, что целый стебель - одинаковы. Но коли кто заплатил за хороший товар, пусть хороший и получает. Я прямо из себя выхожу, у человека все задаром прет из земли, а он эдакий сквалыга. Правду говорят, садовники - они все на одну стать, гребут деньги лопатой, и все им мало.

- Да,- рассмеялась Лена,- он, верно, скуповат и не без странностей. А вообще-то он человек хороший.

- Точно, Ленушка, он был бы совсем хорош, и даже скупость простить можно, скупость - она не глупость, себе добра желает, не будь он такой ласковый. Ты не поверишь, ну так и льнет ко мне, так и льнет. А взгляни ты на него: страх, да и только, обратно же, годков ему пятьдесят шесть, коли не больше. Он ведь и соврет, недорого возьмет. И ничего я с ним поделать не могу, хоть убей. Я уж и то ему про удары твержу - у того, говорю, удар, у этого удар, и людей показываю - таких, знаешь, кто ногу волочит и рот набок, а он смеется и не верит. С ним тоже может такое приключиться - знаешь, Ленушка, я голову прозакладываю, что ему этого не миновать. Не сегодня-завтра. Он, конечное дело, все мне отказал, грех пожаловаться. Ну, что будет, то и будет. Только что ж это мы все про удары толкуем, да про Дёрра, да про его кривые ноги? На свете есть и другие люди, стройные, что твоя елочка. Правду я говорю?

При этих словах Лена еще больше раскраснелась и сказала:

- А плитка-то в утюге совсем у меня остыла,- и, отойдя от гладильной доски к железной жаровне, вытряхнула в угли холодную плитку, чтобы заменить ее новой. На все это ушло не больше секунды, после чего Лена ловко подцепила крючком новую плитку, сунула ее в утюг, снова закрыла его и лишь тогда увидела, что фрау Дёрр все еще ждет ответа. Впрочем, для верности добрая женщина повторила свой вопрос и даже прибавила: «Сегодня-то он припожалует?»

- Да. Во всяком случае, обещался.

- А скажи-ка мне, Ленушка,- продолжала фрау Дёрр,- как это у вас с ним сладилось? Из матери твоей слова не вытянешь, а коли вытянешь, все равно ничего не поймешь. И все-то она утаивает, все утаивает. Расскажи уж лучше сама. Это правда, что вы познакомились в Штралау?

- Правда, госпожа Дёрр, в Штралау, на второй день пасхи, только теплынь была, прямо как на троицу, а Лине Ганзауге очень захотелось покататься на лодке, и Рудольф, Линин брат, вы его, верно, знаете, сел за руль.

- Рудольф за руль? Да он же совсем ребенок.

- Верно. Но он считал, что умеет править, как большой. Он только твердил нам: «Девочки, не ворошитесь, девочки, перестаньте дурашничать» - такие уж у него столичные словечки. А мы и не вертелись, мы же видели, что править он не силен. А потом забыли и давай налегать на весла, и дурачились мы тут, и пересмеивались с теми, кто проезжал мимо, и водой друг на друга брызгали. А в одной лодке, что плыла туда же, куда и мы, сидели два очень приличных господина, они всё нам кланялись, а мы кивали в ответ, а Лина так даже платочком им помахала, будто это ее знакомые, но никакие они не знакомые, просто ей хотелось себя показать, она же совсем молоденькая. Вот мы таким манером смеялись и шутили, а веслами только для виду помахивали; вдруг видим, со стороны Трептова прямо на нас идет пароход, понимаете, милая госпожа Дёрр, мы до смерти перепугались и кричим Рудольфу: «Сворачивай в сторону, сворачивай в сторону». А мальчишка-то еще хуже растерялся и правил так, что мы всё по кругу да по кругу. Мы как закричим, и, уж конечно, пароход наскочил бы на нас, но тут нам пришли на помощь те два господина. Взмахнули пару раз веслами и оказались рядом, один подцепил нас багром и рванул прямо на себя, а другой быстро отгреб подальше, нас только чуть накрыло волной от парохода. Капитан даже пальцем погрозил - как я ни перепугалась, а это увидела. Потом все успокоились, и минуту спустя мы прибыли в Штралау, и оба господина, наши спасители, выпрыгнули из лодки, подали нам руку, как учтивые кавалеры, и помогли выйти на берег. Мы оказались у Тюббека, в кафе на пристани, и очень застеснялись, Лина, даже всхлипывала, только один Рудольф - он вообще мальчишка наглый и заносчивый и терпеть не может военных - стоял, набычившись, будто хотел сказать: «Вот дуры, я бы и сам вас вывез не хуже ихнего».

- Точно, он и вправду наглый мальчишка, я его знаю. Но ты мне про господ, про господ расскажи. Вот ведь что главное…

- Сперва они устроили нас, потом сели за соседний столик, а сами все на нас поглядывают. Дело шло к вечеру, и часиков около семи, когда мы собрались домой, один подошел к нам и спросил, не позволим ли мы ему и его товарищу проводить нас до дому. Я рассмеялась так заносчиво и говорю: «Вы ведь спасли нас, а спасителям ни в чем не отказывают. Впрочем, советую вам хорошенько подумать, мы живем почти на другом краю земли. Это целое путешествие». А он учтиво так отвечает: «Тем лучше». Тут и второй подошел… Ах, милая госпожа Дёрр, может, и не следовало мне так вольно себя вести, но один из них очень мне понравился, а кривляться да ломаться я никогда не умела. И вот мы пустились в долгий путь, сперва по берегу Шпрее, потом вдоль канала.

- А Рудольф?

- Рудольф поплелся сзади, как посторонний, но все прекрасно видел и слышал. Впрочем, так и надо: Лине едва восемнадцать минуло, она добрая и чистая, как дитя.

- Уж прямо как дитя?

- Разумеется, госпожа Дёрр. Стоит только взглянуть на нее. Это сразу заметно.

- Чаще заметно. А когда и не заметно. И они проводили вас до дому?

- Да, госпожа Дёрр.

- А потом?

- Потом? Ну, что потом было, вы и сами знаете. На другой день, он пришел и спросил, где я. А с тех пор он бывал не раз, и я очень радуюсь, когда он приходит. Да и как не радоваться! У нас здесь порой до того тоскливо. И матушка - вы ведь знаете, госпожа Дёрр,- матушка .тоже не против, она мне даже говорит: «Доченька, это тебе не во вред. Не успеешь оглянуться, нагрянет старость».

- Да, да,- закивала фрау Дёрр,- я и сама слышала, как она про это толкует. Ее правда. Конечно, кто как смотрит, и ежели все делать по катехизису, так оно всего лучше. Уж мне можешь поверить. Но я знаю, так не всегда получается, а другие и сами того не желают. А коли кто не желает, ну тогда, стало быть, не желает, и все тут, ничего не попишешь, пусть все идет как есть, только чтоб чинно, благородно и слово держать, это уж беспременно. А что после будет, это надо перенесть и не охать и не ахать. И коли ты все это знаешь и сама себе о том твердишь, тогда и беды большой нет, беда только, когда человек заносится.

- Ах, дорогая госпожа Дёрр,- засмеялась Лена,- и надо же такое придумать. Заноситься! Да я ни чуточки не заношусь. Если я кого люблю, значит, люблю, и все тут. С меня хватит. Больше я ничего от него не хочу, совсем ничего, ну совсем. Если у меня сердце бьется и я минуты считаю до нового свидания и дождаться не могу, когда он придет, значит, я счастлива, и с меня хватит.

- Да,-заулыбалась фрау Дёрр,-твоя правда, так и след. Только скажи ты мне, Ленушка, неужто его и впрямь зовут Бото? Быть того не может, таких имен и на свете нет, не христианское это имя.

- Зовут, госпожа Дёрр, зовут.- И Лена собралась подробно объяснить, почему бывают на свете такие имена, но не успела - ей помешал лай Султана, и тотчас обе услышали, что в сени кто-то вошел. Действительно, это был почтальон, он принес два заказа Дёрру и письмо Лене.

- Господи Исусе! - воскликнула фрау Дёрр, углядев на лице почтальона крупные капли пота.- Да вы весь взмокли. Неужто на улице такая жара? А и всего-то половина десятого. Видно, письма разносить тоже не сахар.

И добрая женщина хотела принести стакан холодного молока, но почтальон поблагодарил и отказался:

- Часу нет, фрау Дёрр. Лучше в другой раз,- после чего он ушел.

Лена меж тем вскрыла письмо.

- Ну, что он пишет?

- Он придет не сегодня, а завтра. Но до завтра так долго ждать! Счастье еще, что у меня работа есть,- чем больше работы, тем лучше. А сегодня после обеда я помогу вам копать. Только чтоб Дёрра не было.

- Боже избави!

Затем женщины расстались, и Лена пошла в переднюю комнату, чтобы передать старушке спаржу, полученную в подарок от фрау Дёрр.

Глава четвертая

И вот настал другой вечер, когда обещался быть Бото. Лена ходила взад и вперед по палисаднику, а в большой комнате, как обычно, сидела у огня фрау Нимпч, вокруг которой группировалось явившееся в полном составе семейство Дёрров. Фрау Дёрр вязала на больших деревянных спицах шерстяной жакет для своего мужа, но жакет этот еще не обрел законченных форм и лежал у нее на коленях, как диковинное руно. Рядом с фрау Дёрр, положив одну на другую вытянутые ноги, безмятежно курия глиняную трубку ее супруг, а сын Дёрра прикорнул у окна в дедовском кресле, уронив на подлокотник рыжую голову. Как и всегда, он встал нынче с петухами и потом заснул от усталости. Собравшиеся тоже не разговаривали, слышалось постукивание спиц да хрупанье белочки, которая выбралась из своего домика и с любопытством глядела по сторонам. Только отблеск вечерней зари и всполохи огня в очаге озаряли комнату.

Фрау Дёрр устроилась так, что могла свободно, несмотря даже на сумерки, озирать садовую дорожку и видеть, кто идет по улице вдоль живой изгороди.

- А, вот и он! - воскликнула она.- Ну-ка, Дёрр, загаси живей трубку. Раздымился, что твоя кочегарка, весь день без передыху. Такое адское зелье не всякий вынесет.

Дёрр спокойно выслушал тираду жены, но не успела она добавить еще что-нибудь или повторить прежнее заклинание, как в комнату вошел барон. Он был явно навеселе, ибо присутствовал на распивании майского пунша, которое устраивалось по поводу какого-то клубного пари, и, протягивая руку фрау Нимпч, сказал:

- Приветствую вас, мамаша Нимпч! Рад вас видеть в добром здравии. А, и госпожа Дёрр тоже тут! И господин Дёрр, друг и благодетель! Ну, Дёрр, как вы находите эту погоду? Будто на заказ для вас и для меня тоже. У меня дома луга из каждых пяти лет четыре стоят под водой и не родят ничего, кроме лютиков. Им такая погода тоже не повредит. И нашей Лене не повредит - пусть больше бывает на воздухе, а то она бледновата, на мой взгляд.

Лена тем временем придвинула к стулу фрау Нимпч еще один. Она знала, что барон больше всего любит сидеть именно здесь. Но фрау Дёрр, пребывавшая в твердом убеждении, что барону пристало самое почетное место, поднялась, влача за собой синее руно, и крикнула пасынку:

- А ну, встань! Расселся, где не просят.

Бедный паренек спросонок испуганно вскочил с кресла и хотел уступить место барону, но тот не принял жертвы.

- Ради бога, дорогая госпожа Дёрр, не трогайте мальчика. Мне лучше сидеть на стуле, как мой друг Дёрр.

С этими словами он взял стул из рук Лены, придвинул его поближе к фрау Нимпч и сказал, усаживаясь:

- Здесь, рядышком с фрау Нимпч,- самое хорошее место. На свете нет очага, возле которого мне было бы так приятно сидеть, вечный огонь и вечное тепло. Да, матушка Нимпч, ручаюсь вам: для меня здесь самое лучшее место.

- Господи Исусе! - воскликнула старушка.- Это ж надо так сказать! Самое лучшее место! Здесь, возле старой прачки.

- Воистину так. У каждого сословия есть своя гордость. У прачек тоже. Кстати, матушка, знаете ли вы, что в Берлине жил когда-то известный поэт, который написал стихи в честь своей прачки?

- Неужто вправду?

- Очень даже вправду. Доподлинно. А знаете ли вы, как он закончил свои стихи? Он сказал, что хотел бы так же прожить свою жизнь и так же умереть, как его старая прачка. Именно так.

- Неужто вправду? - еще раз пробормотала старуха себе под нос.

- Между прочим, матушка Нимпч, чтоб не забыть: я совершенно с ним согласен и готов повторить то же самое, слово в слово. Вижу, вижу, вы улыбаетесь. Но поглядите вокруг. Как вы здесь живете? Как у Христа за пазухой. У вас есть этот домик, и этот очаг, и сад, и госпожа Дёрр. И наконец, у вас есть Лена. Верно я говорю? А кстати, где она?

Барон хотел продолжить свою речь, но в это мгновение вошла Лена, держа в руках поднос, на котором стоял графинчик с водой и яблочное вино, к которому барон питал непонятное пристрастие, объяснимое разве лишь тем, что он приписывал ему целебные свойства.

- Ах, Лена, Лена, как ты балуешь меня! Только не подавай мне это с таким торжественным видом, я же не в клубе. Поднеси мне лучше из собственных ручек, тогда оно будет во сто крат слаще. А теперь дай мне свою лапку, чтоб я мог ее погладить. Нет, нет, левую, левая ближе к сердцу. И садись сюда, между господином и госпожой Дёрр, тогда ты будешь как раз против меня, и я смогу на тебя глядеть. Я весь день с радостью ждал этого часа.

Лена рассмеялась.

- Не веришь? Могу доказать, раз я принес тебе кое-что со вчерашнего бала. А когда человек собирается что-то принести, он, конечно, радуется при мысли о тех, кому это достанется. Как по-вашему, дорогой Дёрр?

Дёрр ухмыльнулся, а фрау Дёрр ответила:

- Нашли кого спрашивать. Чтоб Дёрр принес. Да он только и горазд скряжничать. Садовники, они все такие.

Но мне страх как любопытно узнать, что это принес господин барон.

- Ладно, не буду вас мучить, не то любезная госпожа Дёрр вообразит, будто я принес золотую туфельку или еще что-нибудь из сказки, а принес я всего-навсего вот что.- И с этими словами он протянул Лене фунтик, из которого, если верить глазам, выглядывала резная бахрома хлопушек.

Так и есть, это были хлопушки, и фунтик пошел по рукам.

- А теперь кто что вытянет. Ну-ка, Лена, закрой глаза.

Фрау Дёрр пришла в неописуемый восторг, когда раздался треск, а того пуще, когда на Ленином пальце показалась капелька крови.

- Ленушка, это не больно, я знаю, это все равно как невесте палец наколоть. Знавала я одну девушку, так она нарочно себе пальцы колола, наколет и пососет, наколет и пососет, будто это бог весть какая примета.

Лена покраснела, но фрау Дёрр не унималась:

- А стишок-то, господин барон!

И барон послушно зачитал: «Кто себя в любви забудет, тот угоден богу будет».

- Господи! - всплеснула руками фрау Дёрр.- Ни дать ни взять псалом. Неужто эти стишки все такие благочестивые?

- Что вы, дорогая госпожа Дёрр,- возразил Бото.- Отнюдь не все. Давайте посмотрим, что нам с вами выпадет.- Он вытащил билетик из очередной хлопушки и прочел: «Кого стрела Амура поразит, тому, считай, и ад и рай открыт». Ну-с, госпожа Дёрр, что вы на это скажете? Уж это на псалом не похоже?

- Не похоже,- отвечала фрау Дёрр.- Ничуть не похоже. Но мне все равно не нравится… Когда я тащу билетик из хлопушки, тогда…

- Что тогда?

- Тогда незачем поминать мне про ад. Не хочу я это слышать.

- Я тоже,- засмеялась Лена.- Госпожа Дёрр права, она всегда права. Одно только верно: когда прочтешь такой стишок, можно считать, что начало положено, я хочу сказать - начало разговора, потому что начало в разговоре - это же самое трудное, все равно как в письме, а я, по совести, не могу себе представить, как это можно ни с того ни с сего завести разговор с таким множеством незнакомых дам (ведь не все же там у вас знакомые?).

- Дорогая моя Лена,- сказал Бото,- это вовсе не так трудно, как тебе кажется. Это очень даже просто. Если желаешь, я могу тут же на месте продемонстрировать образчик застольной беседы.

Фрау Дёрр и фрау Нимпч с восторгом приняли его предложение, да и Лена одобрительно кивнула.

- Итак,- продолжал барон,- представь себе, что ты молоденькая графиня. Я только что проводил тебя к столу, сел рядом, и мы успели съесть по ложке супа.

- Представила, представила. А дальше что?

- Дальше я говорю: «Любезная графиня! Если мне не изменяет память, я видел вас третьего дня возле «Флоры», вас и вашу матушку. Впрочем, это не удивительно. Погода такова, что трудно усидеть дома. На мой взгляд, ее можно смело назвать погодой для путешествий. У вас уже есть планы, я имею в виду планы на лето, любезная графиня?» Тут ты говоришь, что вы ничего еще твердо не решили, но папенька непременно хочет в Баварию, хотя ты, со своей стороны, от всей души стремишься в Саксонскую Швейцарию с крепостью Кёнигштейн и скалой Бастай.

- А я и впрямь стремлюсь.

- Вот видишь, какое удачное совпадение! Тем временем я продолжаю: «Да, графиня, наши вкусы сходятся. Я, во всяком случае, предпочитаю Саксонскую Швейцарию любому уголку земли, включая сюда настоящую Швейцарию. Нельзя все время восторгаться грандиозной природой, карабкаться на скалы и задыхаться. Зато возьмите Саксонскую Швейцарию! Божественно! Великолепно! Под боком Дрезден, через четверть, самое большее - через полчаса я там, к моим услугам картины, театр, Большой сад. А Цвингер! А Зеленый свод! Не забудьте попросить, чтобы вам показали кружку с изображением девиц и вишневую косточку, на которой уместился весь «Отче наш». Без лупы, конечно, ничего не увидишь!»

- Так вы разговариваете?

- Именно так, радость моя. А когда я отделаюсь от моей соседки слева, то есть от графини Лены, я обращусь к моей соседке справа, другими словами - к баронессе Дёрр…

Фрау Дёрр от восторга хлопнула себя по коленкам, так что получился очень звучный шлепок.

- К баронессе Дёрр, как я уже сказал. С ней я буду говорить… Постойте, о чем же я буду с ней говорить? О сморчках, к примеру.

- Боже милостивый! О сморчках? Это ж надо! Воля ваша, господин барон, только о сморчках нельзя.

- Почему ж нельзя, дорогая госпожа Дёрр? Можно и очень даже можно. Получится серьезный и поучительный разговор, и вдобавок гораздо занимательней для многих, чем вы можете себе представить. Я однажды был в Польше, в гостях у своего полкового товарища, мы с ним воевали вместе. Жил он в огромном замке с двумя толстыми башнями, в красном, ужасно старом замке, каких теперь и не найдешь. Занимал самую последнюю комнату, он был женоненавистник и потому холост…

- Да ну?

- Полы в замке были гнилые, трухлявые, и всюду, где не хватало половиц, были грядки сморчков, и я шел, шел мимо всех грядок, покуда не добрался, наконец, до его комнаты.

- Да ну? - повторила фрау Дёрр и добавила: - Сморчки сморчками, но ведь нельзя же все время толковать про сморчки.

- Все время - нет. Но часто или, по крайней мере, иногда - можно. А кроме того, не все ли равно, о чем говорить, не о сморчках, так о шампиньонах, и если нет под рукой упомянутого замка в Польше, то, на худой конец, есть кое-что помельче - замок Тегель, или поблизости деревушка Затвинкель, или Валентинсвердер. Или Италия. Или Париж. Или конка. Или: не следует ли засыпать реку Панке? Все равно. И на любую из тем можно сказать хоть несколько слов, ну, к примеру, нравится это тебе или не нравится. А уж «да» или «нет» не играет никакой роли.

- Но если приходится говорить подобный вздор,- перебила его Лена,- тогда я просто не пойму, зачем вы ходите на такие приемы?

- Да потому, что там бывают красивые дамы и красивые туалеты, а порой и взгляды, которые о многом говорят, если только умеешь читать их. Времени эти приемы много не отнимают, так что остается возможность наверстать упущенное в клубе. А в клубе - там действительно хорошо, там нет пустых разговоров, а есть практическая жизнь. Вот вчера я отнял у Питта его племенную кобылу.

- Кто это Питт?

- Просто наши прозвища, мы так называем друг друга, когда остаемся в своем кругу. Ведь и кронпринц называет свою Викторию просто Вики. Какое счастье, что есть на свете такие ласкательные прозвища! Но слушай-ка, сейчас начнется концерт в Зоологическом. Давай откроем окна, будет лучше слышно. Ага, я вижу, ты уже покачиваешь ножкой. А что, ежели нам изобразить англез или, другими словами, франсез? Нас как раз три пары: папаша Дёрр и наша дорогая госпожа Нимпч, госпожа Дёрр со мной (если меня удостоят этой чести), а Лена - с Гансом.

Фрау Дёрр согласилась без раздумий, сам Дёрр и фрау Нимпч отказались: она - потому, что слишком стара, он - потому, что не знает таких благородных танцев.

- Ладно, папаша Дёрр, но тогда вам придется отбивать такт. А ну, Лена, дай ему свой поднос и ложку. Дамы, приготовиться! Госпожа Дёрр, вашу руку. Ганс, проснись же, ну, живо, живо!

Обе пары стали в позицию, и у фрау Дёрр заметно прибавилось статности, когда ее партнер танцмейстерской скороговоркой зачастил:

- En avant deux! Pas de basque![1]

Правда, веснушчатый сын Дёрра, все еще не до конца проснувшийся, двигался механически, будто заводная кукла, зато трое остальных танцевали, как люди, которые знают и любят это дело, отчего старший Дёрр пришел в такой восторг, что вскочил с табурета и принялся барабанить по подносу вместо ложки кончиками пальцев. Даже старая фрау Нимпч, глядя на них, невольно вспомнила молодость и, не умея иначе выразить свое настроение, начала так яростно помешивать кочергой в очаге, что из углей взметнулись высокие языки пламени.

Они отплясывали, покуда не смолкла музыка. Бото отвел фрау Дёрр на прежнее место, Лена же осталась посреди комнаты, потому что ее неловкий кавалер не знал, как ему надлежит обойтись со своей дамой. Но Бото сумел использовать это обстоятельство - едва музыканты заиграли снова, он подскочил к Лене и закружился с ней в вальсе, нашептывая, что она сегодня очаровательна, еще очаровательнее, чем обычно.

Все разгорячились, а больше всех фрау Дёрр, подошедшая даже к открытому окну.

- Господи, меня прямо колотит,- вдруг сказала она.

Галантный Бото хотел тут же захлопнуть окно, но фрау Дёрр его удержала, ибо, по ее словам, если человек из благородных, он непременно любит свежий воздух, бывают даже такие благородные, у которых зимой одеяло возле губ инеем обметывает, потому что дыхание это вроде как пар, к примеру, тот, что сейчас валит из чайника. Стало быть, окна закрывать никак не след, а вот ежели бы Ленушка принесла им что-нибудь, для сугрева души, вот тогда бы…

- Ну, конечно, дорогая госпожа Дёрр. Все, что вам будет угодно. Могу приготовить чай. Могу пунш. Или - того лучше - у меня осталось немного вишневки из той, что вы подарили нам на прошлое рождество, вместе с миндальным рулетом…

Не успела фрау Дёрр решить, чему же отдать предпочтение - пуншу или чаю, как в комнате уже появилась бутылка вишневки и рюмки - большие и малые, и каждый налил себе, сколько пожелал. А Лена сняла с огня закопченный чайник и всех обнесла и долила рюмки кипятком.

- Не лей так много, Ленушка, не лей так много. Пусть неразбавленная. От воды сила убывает.

Комнату наполнил аромат вишневки и миндаля.

- Это ты хорошо придумала,- сказал Бото и пригубил свою рюмку.- Поверь слову, ни вчера на этом балу, ни тем более сегодня в клубе я не пил ничего, что пришлось бы мне так по вкусу. Твое здоровье, Лена. Но главная заслуга принадлежит нашей дорогой госпоже Дёрр. Ведь это ее «так колотило». Поэтому разрешите мне вторую здравицу: «Многая лета госпоже Дёрр!»

- Многая лета,- вразброд подхватили остальные, а Дёрр снова ударил костяшками по подносу.

Напиток, по общему мнению, получился хоть куда, гораздо благородней, чем пуншевый экстракт, который летом всегда разит прогорклым лимоном, и не диво - в продажу-то идут все больше старые бутылки, которые с самой масленицы торчат в витрине на солнцепеке. Зато вишневка - вещь полезная, она никогда не портится, а чтобы отравиться ядом горького миндаля, надо выпить бог весть сколько, уж никак не меньше целой бутылки.

Эту тираду произнесла фрау Дёрр, и старик, хорошо осведомленный о слабостях своей жены и потому опасавшийся развития темы, перебил ее справедливым замечанием, что пора, мол, и честь знать.

Бото и Лена наперебой уговаривали их посидеть еще хоть немного. Но фрау Дёрр хорошо усвоила истину: «Если хочешь верховодить, надо порой уступать в мелочах», и потому отвечала:

- Оставь, Ленушка, я его знаю, он же с курами ложится.

- Ладно,- сказал Бото.- Быть по сему. Но уж тогда мы проводим вас до самого дома.

Тут все - кроме старушки Нимпч - вышли, та лишь приветливо кивнула им вслед, а затем перебралась в кресло.

Глава пятая

Перед Замком с красно-зелёной башенкой Бото и Лена остановились и по всей форме испросили у Дёрра позволения еще с полчасика погулять в его саду, благо вечер так хорош. Дёрр буркнул в ответ, что он, мол, при всем желании, не мог бы оставить свои владения в более надежных руках, после чего молодая пара, учтиво откланявшись, пошла к саду. На дворе все спало, лишь Султан, мимо которого им пришлось идти, вдруг заскулил, и скулил до тех пор, пока Лена его не погладила. Тогда он забрался к себе в конуру.

Сад был напоен прохладой и благоуханием, потому что вдоль всей дороги, меж кустов смородины и крыжовника, цвели резеда и левкои, их нежный аромат мешался с более терпким запахом тмина. Деревья застыли как изваяния, лишь светлячки там и сям мелькали в воздухе.

Лена взяла Бото под руку, и так они дошли до самого забора, где между двух серебристых тополей стояла скамья.

- Хочешь, сядем?

- Нет,- отвечала Лена,- не сейчас,- и свернула на боковую тропку, где чуть не выше забора вымахал малинник.- Я так люблю ходить с тобой под руку. Расскажи мне что-нибудь. Только непременно что-нибудь хорошее. Или сам меня спроси.

- Ладно. Ты не против, когда я болтаю с Дёррами?

- А мне-то что?

- Забавная парочка. И при всем при том, сдается мне, счастливая. Она вертит им, как захочет, а ведь он во сто крат ее умней.

- Правда,-сказала Лена,- умней-то умней, только он еще и жадный и черствый, вот отчего он такой покладистый,- у него совесть, нечиста. А она с него глаз не спускает и терпеть не может, если он захочет кого надуть. Потому он ее побаивается и не перечит.

- И в этом весь секрет?

- Ну, быть может, и любовь тут есть, как ни странно. Я хочу сказать - с его стороны. Хоть ему пятьдесят шесть или даже поболе, он до сих пор без ума от своей жены, оттого что она такая здоровенная. Они оба делали мне престранные признания на этот счет. Скажу тебе честно: будь я мужчиной, я бы на нее не польстилась.

- Ты к ней несправедлива. Госпожа Дёрр - фигура видная.

- Верно,- рассмеялась Лена,- фигура она видная, да только фигура-то у ней незавидная. Разве ты не видишь, что у ней бедра слишком высоко посажены? Впрочем, вы, мужчины, никогда ничего такого не видите; толкуете «фигура», да «статность», да «стать», а сами и ведать не ведаете, в чем эта самая «стать» и где ее искать.

Так она болтала и поддразнивала Бото, потом вдруг остановилась и, склонясь над длинной, узкой грядкой земляники вдоль забора, поискала, нет ли там ранних ягод. Найдя, что искала, Лена прикусила стебелек самой спелой, подошла к Бото п взглянула на него.

Бото не стал мешкать, сорвал ягоду с губ, потом обнял и поцеловал Лену.

- Родная моя, это ты хорошо придумала. А теперь послушай, как скулит Султан. Он просится к тебе. Отвязать его?

- Не надо. Если он прибежит к нам, тогда ты будешь со мной только наполовину, а если ты вдобавок снова заведешь разговор о фигуре госпожи Дёрр, тогда можно считать, что тебя и вовсе со мной нет.

- Хорошо,- рассмеялся Бото.- Пусть Султан остается на привязи. Меня это устраивает. А вот о госпоже Дёрр я хотел бы еще поговорить. Она и вправду очень добрая?

- Представь себе, хотя порой она говорит престранные вещи, которые звучат как двусмысленность, да так оно, наверно, и есть. Но она о том не ведает и вообще ведет себя так, будто у ней нет никакого прошлого.

- А у нее есть прошлое?

- Есть. По крайней мере, у нее была многолетняя связь, она «с ним гуляла», по ее же выражению. Сам понимаешь, что и про эту связь, и про добрую госпожу Дёрр ходило немало кривотолков, ох, как немало, к чему она и сама нередко давала повод, только в простоте душевной никогда об этом не задумывалась и никогда ни в чем себя не укоряла. Она и вспоминает-то про это как про тягостную повинность, которую честно, отбыла - из чувства долга. Вот ты смеешься, оно и впрямь звучит странно, но иначе не скажешь. А теперь довольно про госпожу Дёрр, давай-ка лучше сядем да посидим при луне.

Луна стояла как раз над неуклюжим Замком, и в потоках серебристых лучей он выглядел еще диковиннее, чем днем. Лена показала Бото на Замок и, затянув капюшон своей мантильки, прижалась головой к его груди.

Минуты текли для нее в блаженном молчании. Лишь немного спустя, словно очнувшись от прекрасного сна, который все равно не удержать, она спросила:

- О чем ты думал? Только правду.

- О чем я думал? Знаешь, Лена, мне даже стыдно признаться, но у меня были всё такие сентиментальные мысли. Я думал о родном доме, о замке Цеден и об огородике возле замка, огород очень напоминает дёрровский, тот же салат на грядках, между грядками растут вишни, и готов побиться об заклад, там ровно столько же клеток с чижами. И грядки со спаржей так же расположены. А по огороду гулял я с матушкой, и, когда у ней бывало хорошее настроение, она давала мне нож и разрешала помочь ей. Только упаси меня бог срезать стебель длиннее или короче, чем положено. Матушка у меня быстра на расправу.

- Верю. Мне все кажется, я очень бы ее боялась.

- Боялась? Ты ее? Это как понимать?

Лена от души рассмеялась, хотя чуткое ухо могло бы уловить в этом смехе некоторую принужденность.

- Не пугайся, я вовсе не собираюсь являться пред светлые очи ее милости. Ну все равно, как если бы я сказала, что боюсь королевы. Ведь тогда тебе бы и в голову не пришло, что я намерена явиться ко двору. Словом, не пугайся, а я ни в чем тебя не виню.

- Знаю. Для этого ты слишком горда. И вообще ты у меня маленькая демократка. Из тебя каждое ласковое слово вырывать клещами надо. Разве не так? Впрочем, так или не так, попытайся нарисовать портрет моей матушки. Как она, по-твоему, выглядит?

- Как ты: высокая стройная блондинка, с голубыми глазами.

- Не попала, не попала (теперь пришел его черед смеяться). Бедная моя Ленушка! Матушка у меня маленького роста, с живыми черными глазами и с большим носом.

- Неправда. Быть того не может.

- Не может, а есть. Ты забываешь, что, кроме матери, у меня имеется отец. Но об отцах вы почему-то никогда не думаете. Вам все кажется, что женщина - это самое главное. А теперь попробуй описать мне характер моей матушки. Только точнее, чем внешность.

- Я думаю, она очень печется о счастье своих детей.

- Угадала…

- И о том, чтобы все ее дети сделали удачные, самые удачные партии - в смысле богатства. Я даже знаю, кого она присмотрела для тебя.

- Бедняжка, ты…

- Плохо же ты меня знаешь. Поверь слову, если ты мой и этот час тоже мой, с меня хватит счастья. А чем все кончится - не мое дело. Настанет день, и ты бросишь меня…

Он покачал головой.

- Не качай головой. Как я говорю, так оно и будет. Ты меня любишь, ты мне верен, или, правильнее сказать, я до того наивная и тщеславная, что вообразила, будто так оно и есть. Но однажды ты меня бросишь, это ясно как божий день. Тебе придется меня бросить. Люди говорят, что любовь слепа, но любовь еще и дальновидна и прозорлива.

- Ах, Лена, Лена, ты и не знаешь, как я тебя люблю.

- Знаю. Я знаю даже, что ты считаешь меня какой-то особенной и каждый день твердишь себе: ах, что бы ей родиться графиней! Но родиться я уже не могу, и жалеть об этом поздно. Ты любишь меня, и любовь делает тебя слабым. Тут ничего не поделаешь. Все красивые мужчины слабы, тот, кто сильней, тот ими и командует… Тот, кто сильней… Однако кто же здесь сильней? Либо твоя мать, либо людская молва, либо обстоятельства. Либо и то, и другое, и третье сразу… А теперь взгляни…

И она кивком указала в сторону Зоологического, из густолиственной тьмы которого с шипением взлетела в воздух ракета и, лопнув, рассыпалась тысячей искр. За первой ракетой последовала вторая, потом третья, и еще, и еще, они словно мчались вдогонку, одна за другой, потом все исчезло, и деревья озарились багряным и зеленым светом. Птицы завозились в клетках, затем после долгого перерыва вновь заиграла музыка.

- Знаешь, Бото, если бы я могла сейчас взять тебя за руку и прогуляться по Лестераллее так же смело, как гуляю здесь, между грядок, и могла бы сказать каждому встречному: «Пожалуйста, глядите, вот перед вами он, а вот - я, он любит меня, а я люблю его» - угадай, Бото, что бы я за это отдала? Не трудись, все равно не угадаешь. Вы знаете только самих себя, да свой клуб, да свою жизнь. Ох, уж эта мне жизнь…

- Не говори так, Лена.

- Почему не говорить? Надо уметь взглянуть в лицо правде и не обольщаться и не строить воздушных замков. Впрочем, становится свежо, да и гулянье в Зоологическом кончилось. Эту пьесу они всегда играют напоследок. Пошли, посидим у камелька, огонь еще, наверное, не погас, а старушка давно спит.

И они вновь побрели по тропинке, причем Лена чуть прильнула к его плечу. В Замке было темно и тихо, лишь Султан, высунув голову из конуры, поглядел им вслед. Но и он не шелохнулся, хотя мысли у него были самые мрачные.

Глава шестая

С того вечера миновала неделя, и повсюду, а следовательно, и на Бельвюштрассе, уже отцвели каштаны. Здесь барон Бото фон Ринекер занимал в первом этаже квартиру с двумя балконами, один - в сад, другой - на улицу. Кабинет, столовая, спальня - все это было убрано с отменным вкусом, весьма и весьма превосходящим средства барона. В столовой, например, висели два Гертелевых натюрморта, а между ними - «Медвежья охота» - очень удачная копия Рубенса, кабинет же был украшен Ахенбаховой «Бурей на море» в окружении меньших по размеру произведений кисти того же мастера. «Буря на море» досталась барону по случаю - в лотерее. Выигрыш этот, столь же ценный, сколь и красивый, сделал барона знатоком живописи, и прежде всего - рьяным поклонником Ахенбаха. Барон любил пошутить на эту тему и частенько говаривал, что лотерейное счастье, побуждавшее его ко все новым и новым приобретениям, обошлось ему в результате очень недешево, не забывая, однако, добавить, что со счастьем оно всегда так.

Перод кушеткой, скрывавшей свой плюш под персидским ковром, стоял на малахитовом столике кофейный прибор, а на самой кушетке лежали вперемежку всевозможные политические газеты, но среди них и такие, наличие которых в этом доме могло бы показаться более чем странным и находило свое объяснение разве в излюбленной поговорке барона: «Сперва шутка, потом политика». Сам барон всему на свете предпочитал так называемые перлы, то есть истории, отмеченные печатью истинной игры ума. Канарейка, чью клетку всякий раз открывали на время господского завтрака, и сегодня, как обычно, прогуливалась по руке и плечу вконец разбаловавшего ее барона а тот не только не сердился, но даже, напротив, откладывал газету в сторону, чтобы погладить свою маленькую любимицу. Если он забывал это сделать, птичка забиралась к нему на шею или в бороду и попискивала долго и надсадно, пока хозяин не заметит свою оплошность.

- Все любимицы одним миром мазаны,- говаривал барон Ринекер,- все требуют покорности и послушания.

Тут в коридоре звякнул колокольчик, и вошел слуга, неся свежую почту. Одно письмо в сером квадратном конверте с трехпфенниговой маркой было не заклеено.

- Гамбургская лотерея или новый сорт сигар,- промолвил Ринекер и отбросил в сторону конверт вместе с содержимым.- Зато это… Ага, это от Лены. Его я оставлю на закуску, если только третье, с сургучной печатью, не вправе оспаривать эту честь. Остеновский герб. Стало быть, от дядюшки Курта Антона. Что говорит нам берлинский штемпель? Что дядюшка уже здесь. Чего же дядюшка от меня хочет? Ставлю десять против одного - он хочет, чтобы я с ним пообедал, либо помог купить седло, либо сопровождал его в цирк, либо провел с ним вечер у Кролля, а всего верней, «сие надлежит сделать и того не оставлять».

Тут он взял с подоконника ножик, вскрыл конверт, надписанный рукой дядюшки Остена, и достал оттуда письмо. В письме говорилось:

«Отель «Бранденбург». Пятнадцатый номер. Дорогой Бото! Уже более часа назад, памятуя старый берлинский девиз «остерегайтесь карманных воров», я благополучно прибыл на Восточный вокзал, откуда проследовал в отель «Бранденбург», то есть на старое место, ибо настоящий консерватор консервативен даже в мелочах. Я намерен пробыть здесь всего два дня, ибо не могу дышать вашим воздухом. Да его и нет у вас. Об остальном - при встрече. Жду тебя ровно в час у Гиллера. Потом купим седло, а вечером - в цирк к Ренцу. Будь точен.

Твой старый дядя Курт Антон».

Ринекер рассмеялся.

- Так я и знал. Хотя нет, перемены есть. Раньше он любил обедать у Борхарда, теперь у Гиллера. Что ж это вы, дядюшка? Ведь настоящий консерватор консервативен даже в мелочах… А теперь твоя очередь, милая Лена… Интересно, что сказал бы дядюшка, доведись ему узнать, в каком обществе явились ко мне его распоряжения?

С этими словами он вскрыл письмо Лены и прочел:

«Вот уже целых пять дней я тебя не видела. Неужели должна пройти целая неделя? А я-то думала, ты придешь на другой день - так счастлива была я в тот вечер. И ты был такой добрый и ласковый. Мама и то меня дразнит. Она говорит: «Он больше не придет». Скажет - и как в сердце кольнет, ведь я чувствую, что рано или поздно это случится, и знаю, это может произойти в любой день. Вот и вчера мне снова об этом напомнили. Признаюсь, я несколько покривила душой, когда написала, что не видела тебя целых пять дней. Я видела тебя, видела вчера, но тайком, украдкой, на корсо. Представь себе, что и я там была, разумеется, не в первых рядах, а в боковой алее, и целый час наблюдала, как ты ездил верхом. Бог мой, до чего ж я радовалась: ведь ты был самый статный (почти такой же статный, как фрау Дёрр, которая, кстати сказать, тебе кланяеться), и я так гордилась, глядя на тебя, что даже не испытывала ревности. Впрочем, нет, один раз испытала. Кто была эта хорошенькая блондинка, у ней еще были впряжены в коляску два арабских коня, покрытые цветочной гирляндой? И всё цветы, сплошь цветы, так что ни чиренков, ни листьев не видать. Что за стилль! В жизни не видывала такой красоты. Будь я ребенком, я непременно подумала бы, что это какая-нибудь принцесса, Но теперь я знаю, что не всегда принцессы бывают самые красивые. Да, она была очень хорошенькая, и тебе она нравилась, я сразу это увидела, и ты ей тоже. А мамаша, которая сидела рядом с хорошенькой блондинкой, мамаше ты нравился и того больше. Вот это меня рассердило. Молодой я еще готова тебя уступить, если уж иначе никак нельзя, но уступать тебя старухе! И вообще чьей-то мамаше! Нет, ни за что, хватит с нее и того, что у ней есть. Теперь ты видишь, мой дорогой, что ты должен меня утешить и успокоить. Жду тебя завтра или послезавтра. Если не можешь вечером, приходи днем - хоть на одну минутку. Я так за тебя боюсь, точней сказать, за себя. Ты и сам понимаешь.

Твоя Лена».

- Твоя Лена,- повторил он еще раз, и беспокойство завладело его сердцем, потому что письмо пробудило в нем самые противоречивые чувства: любовь, тревогу, страх. Потом он перечитал письмо. В двух-трех местах, не удержавшись, подчеркнул что-то серебряным карандашиком. Не из педантизма, нет, скорее с удовольствием: «Как она хорошо пишет! Превосходный почерк и почти безупречная грамотность… Ну, подумаешь, стилль вместо стиль… Что с того? А хоть бы и Штиль. Помнится, это был грозный деятель на ниве просвещения, да я-то, слава богу, не таков. Или, скажем, «она кланяеться». Стоит ли сердиться из-за одной буквы! Бог ты мой, кто нынче смог бы написать это правильно? Из молодых графинь далеко не каждая, а про старых и говорить нечего. Да и какая в том беда? Право же, письмо это под стать самой Лене: такое же доброе, верное, надежное, а от ошибок оно, конечно, еще прелестней.

Он откинулся на стуле и закрыл ладонью глаза и лоб. «Бедная Лена, чем это кончится? Для нас обоих было бы куда лучше, не будь в этом году пасхального понедельника. К чему два праздничных дня подряд? К чему Трептов, и Штралау, и прогулки на лодках? А тут ещё дядя. Одно из двух: либо он снова прибыл послом от моей матушки, либо питает касательно меня какие-то собственные, вполне самостоятельные замыслы. Посмотрим, посмотрим. Дипломатическому притворству он не обучен, и если он даже стократно поклялся матушке молчать, рано или поздно он проговорится. Так что мы всё узнаем, хотя в искусстве интриги я от него недалеко ушел».

С этими словами он выдвинул ящик письменного стола, где, перевязанные красной ленточкой, уже лежали остальные письма Лены. После чего позвонил слуге, чтоб тот помог ему одеться.

- Так, так, Иоганн, с этим мы покончили… Не забудь только опустить жалюзи. Если кто придет и будет меня спрашивать, скажешь, что до полудня я в казармах, после часу - у Гиллера, а вечером - у Ренца. Смотри вовремя подними жалюзи, не то приходишь вечером как в парник. Свет пусть горит, только не у меня в спальне - комары в этом году будто сбесились. Все понял?

- Слушаюсь, господин барон.

Разговор этот Ринекер вел уже в коридоре, после чего без задержки проследовал в вестибюль и оттуда - в палисадник, пересекая который он мимоходом дернул за косичку тринадцатилетнюю дочь привратника, склонившуюся над коляской своего маленького братца, за что и был награжден яростным взглядом, сменившимся в минуту узнавания на самый, самый нежный.

Лишь после всего вышесказанного он отворил чугунную калитку и вышел на улицу. Здесь он попеременно взглянул из-под зеленой шапки каштана сперва на Бранденбургские ворота, потом на Зоологический, где бесшумно, словно в волшебном фонаре, двигались люди и экипажи. «Какая красота! Поистине, мы живем в самом лучшем из миров».

Глава седьмая

Разделавшись к двенадцати со служебными обязанностями по казарме, Бото направился по Унтер-ден-Линден в сторону Бранденбургских ворот с единственной целью хоть как-то занять тот час, что оставался до встречи у Гиллера. Две-три лавки, торгующие картинами, оказались как нельзя более кстати. У Лепке в витрине было выставлено несколько вещиц Освальда Ахенбаха, и среди прочих - солнечная и грязная улица в Палермо, почти обескураживающая правдивостью деталей и колорита.

«Есть такие вещи, которые ум человеческий постичь не в состоянии. Взять хотя бы тех же Ахенбахов. До недавнего времени я, кроме Андреаса, и признавать никого не желал, но поглядишь на такую картину и призадумаешься - а точно ли Освальд ему уступает? Как бы не наоборот. Пишет он красочнее и разнообразнее. Но такие мысли надо держать в тайне. Если я заявлю об этом во всеуслышание, я только без нужды собью цену своей «Бури на море».

В подобных размышлениях Бото провел несколько минут перед витриной Лепке, затем пересек Парижскую площадь и углубился в Тиргартеналлее, отходящую наискось влево от Бранденбургских ворот. Здесь он задержался перед Вольфовой «Умирающей львицей» и взглянул на часы. «Половина первого. Значит, пора»,-и, повернувшись, зашагал назад той же дорогой. Перед Редерновым дворцом он встретил лейтенанта фон Веделя из гвардейских драгун.

- Вы куда?

- В клуб. А вы?

- К Гиллеру.

- В такую рань?

- Да. Ничего не поделаешь. Я должен отзавтракать со своим старым дядюшкой, он коренной неймаркец, как раз оттуда, где расположены Бенч, Ренч и Стенч,- все сплошь рифмуется со словом ленч, хотя связи нет ни малейшей. Вообще-то он - я говорю про дядюшку - служил когда-то в вашем полку. Давно, правда, в начале сороковых годов. Барон Остен.

- Витцендорфский?

- Да, он.

- Тогда он мне знаком, не лично, правда, а по имени. Мы даже в родстве. Моя бабка - урожденная Остен. Это ведь тот, что не поладил с Бисмарком?

- Он самый. Послушайте, Ведель, идемте со мной. Клуб от вас не убежит, Питт и Серж тоже, все равно, в час вы придете или в три. Старик, до сих пор помешан на голубых драгунах, а как неймаркец он будет рад любому Веделю.

- Ладно, Ринекер. Но на вашу ответственность.

- На мою, на мою.

Меж тем они подошли к Гиллеру, где старый барон нетерпеливо выглядывал из-за стеклянной двери, ибо часы уже показывали одну минуту после часу. Однако он воздержался от попреков и заметно обрадовался, когда Бото представил: «Лейтенант фон Ведель».

- Ваш племянник, господин барон…

- Никаких извинений, господин фон Ведель, никаких. Я от души рад всякому, кто носит имя Ведель, а когда на нем такая форма - я рад вдвойне и втройне. Входите же, господа, входите же, нам надо прорваться сквозь дефиле столов и стульев и по возможности сосредоточить свои силы в тылу. Не наше это дело - тыл, но здесь, пожалуй, кстати.

Тут дядюшка прошел вперед, чтобы найти хорошие места, и, заглянув в несколько маленьких кабинетов, выбрал наконец один, побольше других, со штофными обоями под кожу, и не слишком светлый, несмотря на большое трехстворчатое окно, ибо оно выходило в узкий и тесный двор. Со стола, накрытого на четыре персоны, поспешно убрали четвертый прибор, и, покуда офицеры ставили в угол у окна саблю и палаш, дядюшка обратился к кельнеру, следовавшему в почтительном отдалении, и заказал омаров и белое бургундское. «Но какой марки, а, Бото?»

- Скажем, шабли.

- Шабли так шабли. И воды, только холодненькой, чтобы графин запотел. А теперь, господа, прошу садиться. Вы, господин Ведель,- сюда, а ты, Бото,- сюда. Ох, если б не эта проклятая жара. Воздух, друзья мои, воздух! В вашем прекрасном Берлине, который с каждым днем становится все краше (так по меньшей мере утверждают те, кто не видел ничего лучшего), итак, господа, в вашем прекрасном Берлине есть решительно все, кроме воздуха.- С этими словами дядюшка распахнул среднюю створку окна и сел как раз против нее.

Омаров еще не подали, но шабли было уже на столе. Томимый внутренним беспокойством, старый Остен взял из корзинки хлебец, быстро, но от того не менее ловко, разрезал его на косые ломтики, лишь бы чем-то занять руки. Потом он положил нож и протянул руку Веделю.

- Бесконечно обязан вам, господин фон Ведель, великолепная мысль пришла в голову Бото на несколько часов лишить клуб вашего присутствия. Встречу с носителем фамилии Ведель сразу по приезде в Берлин я позволю себе считать добрым предзнаменованием.

Тут он начал разливать вино и, все еще будучи не в силах совладать с внутренним беспокойством, велел поставить на лед бутылочку клико, затем продолжал:

- Собственно говоря, дорогой Ведель, мы с вами в родстве, на свете нет таких Веделей, с которыми мы не были бы в родстве, пусть даже самом отдаленном; как говорится, седьмая вода на киселе. Недаром у нас у всех в жилах течет неймаркская кровь. А уж когда я вижу издавна мне любезный голубой драгунский мундир, сердце у меня начинает биться вдвое быстрей. Да, господин Ведель, старая любовь не ржавеет… Однако вот и омар… Возьмите большую клешню, клешня - самое вкусное… что бишь я хотел сказать, да… старая любовь не ржавеет, и клинок тоже. Благодарение богу, добавлю я. Мы еще сподобились служить при старом Добенеке. Вот это был человек! Совершеннейшее дитя! Но, государи мои, покажите мне хоть одного, который выдержал бы взгляд старика, когда он, бывало, посмотрит в упор, ежели что не так. О, Добенек был восточный пруссак до мозга костей, выпечки тринадцатого и четырнадцатого годов. Мы боялись его, но и любили. Он был нам всем как отец. А известно ли вам, господин фон Ведель, кто у меня был ротмистром?..

Тут подали шампанское.

- Ротмистром у меня был Мантейфель, тот самый, которому мы всем обязаны, который создал нашу армию и, следовательно, нашу победу.

Фон Ведель поклонился, а Бото заметил небрежно:

- Можно сказать и так.

Это было более чем опрометчиво со стороны Бото, что и не замедлило обнаружиться, ибо старый барон, и без того подверженный приливам, побагровел вплоть до лысой макушки, а остатки кудрявых волос на его висках закрутились штопором.

- Я тебя не понимаю, Бото! Твое «можно сказать» звучит почти как «а можно и не сказать». Я даже догадываюсь, к чему ты клонишь! К тому, что некий кирасирский офицер из резерва - кстати сказать, он и в резерве-то не блистал, и меньше всего - способностью к решительным действиям,- что некий офицер Хальберштадтского полка лично штурмовал Сен-Прив и взял в окружение Седанскую группировку. Нет, Бото, расскажи это кому-нибудь другому. Твой кирасир с желтыми отворотами был просто-напросто рядовой докладчик при Потсдамском кабинете, он служил еще у старого Мединга, и старик не имел причин его хвалить, я точно знаю. За всю свою службу он только и выучился, что сочинять депеши; воздадим ему должное, депеши сочинять он умеет, писака, одним словом. Но не писакам обязана Пруссия своим величием, не писакой был герой Фербеллина, не писакой был и герой Лейтена. Может, по-твоему, Блюхер был писакой или Йорк? Вот кто сотворил Пруссию. И меня бесит этот нелепый культ…

- Но, дорогой дядюшка…

- Никаких «но», Бото! Поверь мне, такие вещи начинаешь постигать лишь с годами, и я разбираюсь в этом лучше, чем ты. Ведь как складывались обстоятельства? Он отшвырнул ногой лестницу, по которой сам же забрался наверх, он даже закрыл «Крейццейтунг», рано или поздно он нас всех погубит, он судит о нас со своей колокольни, он поливает нас грязью, а когда ему заблагорассудится, он обвиняет нас в хищениях и растратах и заточает в крепость. Да нет, какая там крепость, крепость - это для порядочных людей, а нас он заточает в работный дом, чтоб мы там щипали кудель… Воздуху, господа, побольше воздуху. Здесь у вас его совсем нет. Проклятый город!

Барон вскочил и распахнул в добавление к средней створке, уже открытой, обе боковые, отчего возникший сквозняк всколыхнул не только занавески, но и скатерть на столе. Затем он снова сел, достал кубик льда из ведерка с шампанским и провел кубиком по своему лбу.

- Ах,- продолжал он,- этот кусочек льда - самое лучшее во всем завтраке… А теперь вы, господин фон Ведель, скажите, прав я или нет? Бото,- положа руку на сердце - прав я или нет? Признаете ли вы, что, будучи представителем неймаркской знати, можно из одного только естественного возмущения накликать на себя процесс по обвинению в государственной измене! Взять такого человека… одна из лучших наших фамилий… не чета вашим Бисмаркам… их столько пало за трон и за Гогенцоллернов, что из одних погибших можно бы сформировать целую лейб-кампанию в касках, да, да, лейб-кампанию, и Бойценбургер возглавил бы ее. Вот как, государи мои! И такой фамилии нанести такое оскорбление! Вы спросите, за что? Хищение документов, выбалтывание секретов, неумение хранить служебную тайну! Вы когда-нибудь слышали подобное? Недостает лишь детоубийства и кровосмесительства, право, можно только удивляться, что не были предъявлены еще и эти обвинения. Однако вы молчите, господа! Прошу вас высказаться. Верьте слову, я могу и выслушать и понять инакомыслящих; я не похож на него, ну, господин фон Ведель, прошу, ваше мнение…

Ведель, чье смущение росло с каждой минутой, попытался найти слова успокоительные и примиряющие.

- Разумеется, господин барон, вы точно все изложили. Но - прошу прощения - когда слушалось дело, о котором вы говорите, у всех на устах была одна фраза, врезавшаяся мне в память: чтобы слабейший зарекся становиться поперек дороги сильнейшему, ибо - будь то в жизни или в политике - сила всегда возобладает над правом.

- И это не вызвало у вас возмущения?

- Отчего ж, господин барон? Отчего ж и не возмутиться, если дозволяют обстоятельства? Чтобы быть откровенным до конца: я знаю единственный случай, когда противоборство оправдано. Что не дозволено слабости, то дозволено чистоте - чистоте убеждений, незапятнанности помыслов. Чистота имеет право протестовать, она даже обязана протестовать. Но кто обладает подобной чистотой? Обладали ли ею… Впрочем, мне лучше умолкнуть, господин барон, чтобы не оскорбить ни вас, ни то семейство, о котором шла речь. Вы ведь и без меня прекрасно знаете, что он, тот, кто рискнул тягаться с сильным, не обладал чистотой помыслов. Только слабейшему не дозволено ничего, только чистому дозволено все.

- Только чистому дозволено все,- повторил барон, и лицо у него сделалось до того непроницаемо хитрое, что решительно нельзя было понять, в чем его убедили - в истинности ли этого постулата или, напротив, в его уязвимости.- Только чистому дозволено все. Глубокая мысль, я увезу ее домой. Мой пастор будет от нее в восторге, он как раз прошлой осенью затеял со мной тяжбу и потребовал у меня кусок моей земли, не ради себя, боже упаси, исключительно ради принципа и своего преемника, чьи права он не смеет ущемлять. Эдакий проныра! Хотя чистому дозволено все.

- Ты еще пойдешь ему на уступки. Я этого Шёнемана хорошо знаю по дому Селлентинов.

- Да, да, он был у них домашним учителем, часы занятий укорачивал, часы игры удлинял, на большее его тогда не хватало. А в серсо он играл, как молодой маркиз,- бывало, нехотя залюбуешься. Но вот уже семь лет он рукоположен в священнослужители и ничем не напоминает того Шёнемана, который приударял за самой госпожой Селлентин. Впрочем, надо отдать ему должное: он отменно воспитал обеих барышень, особенно - твою Кете…

Бото смущенно глянул на дядюшку, словно взывая к его скромности. Но старый барон был рад-радехонек, что так ловко подошел к щекотливой теме, и потому продолжал, все более оживляясь:

- Оставь, Бото. К чему таиться? Глупости. Ведель - наш земляк, он узнает обо всем раньше других. Да и оснований нет скрытничать. Ты, можно сказать, помолвлен, мой мальчик. И видит бог - как погляжу я на нынешних барышень,- лучшую тебе не найти. Зубы - жемчуга, смеется непрестанно, вся нить видна. Волосы - лен, создана для поцелуев! Будь я лет на тридцать моложе, уж я бы…

Ведель, заметив смущение Бото, решил протянуть ему руку помощи:

- Да, у Селлентинов все дамы отменно хороши, и матушка и дочери. Мы прошлым летом встречались в Нордернее, очаровательные девицы, но что до меня, я предпочел бы вторую…

- Вот и отлично. Не будет соперничества, и можно разом сыграть две свадьбы. Шёнеман вас и обвенчает, если только их Клукхун - он обидчив, как все старики,- не воспротивится. А уж я не только пожалую ему экипаж, я уступлю ему спорную землю, ежели мне, не далее как через год, доведется быть гостем на этой свадьбе. Вы богаты, дорогой Ведель, вас, коли можно так выразиться, не подпирает. А теперь взгляните на нашего друга Бото. Вид у него, конечно, цветущий, но вовсе не благодаря этой куче песка, на которой - за вычетом двух-трех лугов - не растет ничего, кроме сосен, и уж никак не благодаря его Озеру мурен. Озеро мурен - звучит прекрасно, я бы даже сказал - поэтически. А дальше что? Одними муренами сыт не будешь. Я знаю, ты не любишь об этом разговаривать, но уж коли мы все равно заговорили, что толку скрытничать? Итак, чем мы располагаем? Твой дедушка спустил за бесценок пастбища, а твой покойный отец - величайшего ума человек, но я не встречал никого, кто бы так скверно и - добавлю - так крупно играл в ломбер,- твой покойный отец по кусочкам распродал пятьсот моргенов пашни езерицким крестьянам, так что из хорошей земли осталась самая малость, да и тридцать тысяч талеров давно разошлись. Будь ты один, еще бы можно жить, но тебе придется делить состояние с братом, а покамест всем заправляет твоя матушка, а моя высокородная сестра. Превосходная женщина, умная, расторопная, но тоже не из бережливых. Чего ради, скажи, Бото, ты служишь в кирасирском полку и чего ради у тебя есть богатая кузина, которая только и ждет, когда ты явишься к ней и скрепишь формальной пропозицией то, о чем давным-давно, когда вы были еще детьми, столковались ваши родители? К чему долгие размышления? Ах, Бото, как бы порадовался твой старый дядюшка, который искренне желает тебе добра, если бы завтра, на обратном пути, он мог заехать к твоей матушке и сообщить ей: «Милая Жозефина, все в порядке, Бото согласен». Ну помогите же мне, Ведель. Ему пора уже расстаться с холостяцкой жизнью, не то он проживет остатки состояния или - того хуже - свяжется с какой-нибудь буржуазкой. Прав я? Разумеется. Итак, решено. Выпьем по этому поводу… Нет, нет, не надо остатков…- И он нажал кнопку звонка.- Шампанского. Лучшей марки.

Глава восьмая

В клубе об эту пору сидело два молодых офицера, из которых один, лейб-гвардейского полка, был высок ростом, строен и гладко выбрит, другой же, прибывший от пазевалькских кирасир, был несколько поменьше ростом и носил бороду, но, согласно уставу, оставлял часть подбородка чистым. Белая камчатная скатерть, на которой оба только что отзавтракали, была отогнута, и на освободившейся половине стола офицеры играли в пикет.

- Шесть козырей и кварта.

- Идет.

- А ты?

- Четырнадцать в тузах, три - в королях, три - в дамах. И ты не берешь взяток.

Он положил карты на стол и смешал их, второй начал тасовать.

- Ты слышал, что Элла выходит замуж?

- Жаль.

- Это почему же?

- Значит, она больше не сможет прыгать через обруч.

- Пустое. Чем усердней они выходят замуж, тем стройней становятся.

- Не все, не все. Много славных имен из цирковой аристократии цветут уже три-четыре поколения подряд, а это некоторым образом зависит от чередования периодов стройности и нестройности, или, если тебе угодно, назовем это чередованием фаз луны: молодой месяц, полная луна и так далее.

- Заблуждение. Error in calculo - иными словами, ошибка в расчетах. Ты упускаешь из виду усыновление. Все эти циркачи - тайные последователи Гихтеля. Они завещают, по уговору, не только состояние, но и репутацию, и самое имя. Ты думаешь, это одни и те же, а на самом деле это совсем другие. Приток свежей крови. Сними-ка… Впрочем, у меня есть еще новость. Афцелиуса берут в генштаб.

- Это какого же?

- Из улан.

- Быть не может.

- Мольтке от него без ума, к тому же, говорят, он блестяще завершил какие-то изыскания.

- Я таких не жалую. Все сплошь сиденье в библиотеках да списыванье. Кого бог не обидел разумом, тот пишет книги, как Ранке или Гумбольдт.

- Кварта. За тузы четырнадцать.

- Квинта с короля.

Покуда здесь брались взятки, из бильярдной, что по соседству, доносился стук шаров и пощелкивание легких мячиков.

Всего в двух задних комнатах клуба, выходивших торцовой стеной в солнечный и скучноватый садик, можно было насчитать человек шесть - восемь, сплошь люди молчаливые, погруженные кто больше, кто меньше в домино или в вист, среди них и два упоминавшихся ранее господина, которые за пикетом беседовали об Элле и Афцелиусе. Игра шла по крупной, и поэтому оба подняли глаза, лишь когда через арочный проем увидели в соседней комнате нового посетителя. То был Ведель.

- Ну, Ведель, если вы не принесли с собой ворох свежих новостей, мы отлучим вас от нашего общества.

- Прошу прощения, Серж, у нас ведь не было точного уговора.

- Был почти точный. Впрочем, лично я настроен сговорчиво. А уж как вы поладите с человеком, который только что проиграл сто пятьдесят очков,- дело ваше.

Говоря так, они отложили карты, и тот, кого Ведель назвал Сержем, достал свои часы новейшей марки.

- Три часа пятнадцать минут. Следовательно, кофе. Какой-то философ, а на мой взгляд это был один из самых выдающихся, сказал: в кофе лучше всего то, что его можно пить, когда угодно и где угодно. Поистине мудрые слова. Остается только выяснить, где мы будем его пить. Я предлагаю террасу - на самом солнцепеке. Чем меньше обращаешь внимания на погоду, тем лучше себя чувствуешь. Так, Пелеке, три чашки кофе. Я больше не могу слушать, как щелкают шары, это действует мне на нервы, правда, на террасе тоже шумно, но там другой шум, там вместо дурацкого щелканья мы будем наслаждаться гулом и стуком нашего подземного кегельбана и воображать, будто сидим на Этне или на Везувии. В конце концов - все наслаждения порождены исключительно нашей фантазией, у кого богаче воображение, тот больше наслаждается. Лишь воображаемое имеет цену, оно-то и есть единственная реальность.

- Серж,- перебил его другой, тот, кого ранее назвали Питтом.- Если ты примешься за свои знаменитые периоды, ты накажешь беднягу Веделя строже, чем он того заслуживает: Да и меня не грех пощадить - я как-никак в проигрыше. Ну вот, здесь мы и расположимся. За спиной - газон, сбоку - плющ, перед глазами - голая стена. Божественный приют для гвардии его величества! Так мог бы сказать старый князь Пюклер, если б увидел наш сад. Эй, Пелеке, этот стол сюда… вот и отлично. И в завершение гавану из ваших сокровеннейших закромов. Ну, Ведель, если вы хотите заслужить наше прощенье, перетряхните хорошенько свои одежды, пока оттуда не вывалится война или другая новость того же калибра. Вы ведь через Путткамеров в родстве с господом богом. С каким именно - уточнять не буду. Итак, какую кашу он заварил на сей раз?

- Питт,- сказал Ведель,- заклинаю, не расспрашивайте меня о Бисмарке. Во-первых, вы знаете, что я ничего не знаю, ибо семнадцатиюродные братья отнюдь не являются самыми близкими и интимными друзьями великого человека, во-вторых же, я пришел к вам не из княжеского дворца, а со стрельбища, где с переменным успехом было выпущено множество стрел по одной мишени, и мишенью этой был не кто иной, как его светлость.

- А кто был отважный стрелок?

- Старый барон Остен, дядя Ринекера. Достойнейший человек и вообще премилый старик, хотя и хитрец.

- Неймаркцы, они все такие.

- Я тоже неймаркец.

- Тем лучше. Следовательно, вы знаете это по себе, А теперь выкладывайте, что говорил старый барон?

- Много чего. Политические его речи едва ли достойны упоминания, но тем важней другие новости: наш Ринекер зашел в тупик.

- Это в какой же?

- Он должен жениться.

- И это вы называете тупиком? Да если хотите знать, Ринекер уже давно пребывает в тупике: он получает в год девять тысяч, а проживает двенадцать,- вот безвыходнейший из всех тупиков, во всяком случае, значительно безвыходнее, чем женитьба. Жениться для Ринекера не угроза, а спасение. К тому и шло. А кто она?

- Кузина.

- Тоже вполне естественно. Нынче слова «спасительница» и «кузина» почти однозначны. Бьюсь об заклад, ее зовут Паулой. Всех кузин зовут так.

- Кроме этой.

- А эту?

- Кете.

- Кете? А-а, тогда я знаю, о ком речь. Кете Селлентин. Гм, гм, совсем недурно. Блестящая партия. У старого Селлентина - это ведь тот, с черным пластырем на глазу - шесть имений, а если присчитать хутора, то получится целых тринадцать. Все будет разделено поровну, а тринадцатое получит Кете - дополнительно. Могу только поздравить.

- Вы ее знаете?

- Еще бы не знать. Очаровательная блондинка, волосы - лен, глаза - незабудки, но отнюдь не сентиментальная особа, скорее под знаком солнца, чем луны. Она обучалась в пансионе у мадам Цюлов, и уже с четырнадцати лет имела множество поклонников.

- Прямо в пансионе?

- Не прямо и не ежедневно, но по воскресеньям, когда она обедала у старого Остена, у того самого, с которым вы только что беседовали. Значит, Кете, Кете Сел- лентин… помнится, она была похожа на трясогузку. Мы так ее и называли. Трудно представить себе более очаровательного подростка. До сих пор вижу, как у ней подпрыгивает пучок волос,- мы называли его куделькой, Значит, Ринекеру доведется выпрясть эту кудельку? Почему бы и нет? Задача не из трудных.

- Трудней, чем кажется на первый взгляд,- возразил Ведель.- Как ни очевидна для Ринекера необходимость поправить свои дела, я не убежден, что ему легко просить руки своей белокурой землячки. Ибо с некоторых пор Ринекер отдает предпочтение другому цвету волос, а именно пепельному, и если верить тому, что давеча рассказывал мне Балафре, наш Ринекер всерьез подумывает сделать свою белошвеечку Белой дамой. Замок Авенелъ или замок Цеден - для него не составит разницы. Замок всегда замок, вам известно, что Ринекер, который во многом живет на свой лад, всегда стоял за естественность.

- Верно,- рассмеялся Питт,- но Балафре распускает небылицы. Вы ведь трезвы, Ведель, неужели вы поверите этой выдумке!

- Выдумке не поверю,- отвечал Ведель.- Но поверю тому, что знаю. Ринекер хоть и шести футов ростом, а может, именно поэтому, слаб, легко поддается влияниям и вдобавок отличается редкостной мягкостью и добротой.

- Все верно. Но обстоятельства вынудят его, он разорвет цепи и высвободится, в крайности - как лиса из капкана. Будет больно, и в капкане останется кусок жизни, но главное - вырваться, обрести свободу. Итак, да здравствует Кете! И да здравствует Ринекер! Как говорится в пословице: «Бог умных любит».

Глава девятая

В тот же вечер Бото написал Лене и обещался, что будет завтра, и, может, даже раньше обычного. Он сдержал слово и пришел за час до заката. У Лены он, разумеется, застал фрау Дёрр. Погода была превосходная, не слишком жарко, и, поболтав немного о том о сем, он предложил:

- Не выйти ли нам в сад?

- Пусть в сад. А может, и еще куда?

- Что ты имеешь в виду?

Лена улыбнулась.

- Не тревожься, Бото. Никто тебя не поджидает в засаде. Даже та дама на паре белых коней с цветочной гирляндой.

- Ну так куда же?

- Всего-навсего в поле, на травку, туда, где нет ничего, кроме маргариток. И кроме меня. Да еще кроме госпожи Дёрр, если она будет так мила и пойдет с нами.

- Еще бы не будет! - воскликнула фрау Дёрр.- Непременно будет. Это для меня честь. Только мне надо сперва привести себя в порядок. Я скоро вернусь.

- Нет нужды, госпожа Дёрр. Мы зайдем за вами.

Все вышло по-уговоренному, и когда минут пятнадцать спустя молодая чета подошла к саду, фрау Дёрр уже поджидала их у дверей с перекинутой через руку мантилькой и в роскошной шляпе, подаренной старым Дёрром, который, как и все скряги, способен был ни с того ни с сего выкинуть бешеные деньги неизвестно на что.

Бото не преминул отпустить разряженной даме комплимент, после чего все трое прошли по саду к скрытой в кустах калитке и через нее - в поле, где дорожка, прежде чем затеряться средь луговой травы, долгое время тянулась вдоль садового забора, густо поросшего с внешней стороны крапивой.

- Вот по ней и пойдем,-предложила Лена.- Эта самая красивая дорога и самая пустынная. Здесь никто не ходит.

И действительно, эта дорога казалась много пустынней и безлюднее, чем три или даже четыре других, идущих в том же направлении через луг к Вильмерсдорфу. Там во всем ощущалась своеобычная жизнь предместья. Так, вдоль одной из дорог тянулись всевозможные хибарки, а между ними стояли странные сооружения, напоминающие перекладины для гимнастов. Сооружения эти возбудили любопытство Бото, но прежде чем он успел осведомиться, для чего они тут понаставлены, ему и без вопросов все стало ясно: на помостах расстелили ковры и одеяла, и камышовые палки заходили по ним так дружно, что вся дорога скрылась в облаке пыли.

Бото обратил внимание своих дам на это обстоятельство и хотел завести с фрау Дёрр беседу о преимуществах и недостатках ковров, которые, как подумаешь,- всего лишь собиратели пыли, и если у кого слабая грудь, можно считать, что чахотка тому обеспечена. Но ему не удалось довести до конца даже первую фразу, ибо дорога, по которой они шли, в этот миг огибала груду строительного мусора, явно вывезенного из мастерской какого-нибудь ваятеля, поскольку здесь в изобилии валялись обломки всевозможных скульптур, преимущественно головки ангелочков.

- Смотрите, госпожа Дёрр,- сказал ей Бото,- голова ангелочка. А этот так даже с крылышками.

- Верно,- отвечала фрау Дёрр.- Да какой мордастенький! Только ангелочек ли это? Я думаю, такие махонькие и с крылышками называются амурами.

- Амур или ангел - это одно и то же. Спросите Лену, она меня поддержит. Верно, Лена?

Лена слегка надулась, но он взял ее за руку, и мир был восстановлен.

Сразу за грудой мусора тропинка сворачивала влево и выводила на полевую дорогу, пошире первой. Тополя вдоль дороги стояли в полном цвету, и тополиный пух разлетался по всему лугу, покрыв его, словно комочками ваты,

- Глянь-ка, Лена! - воскликнула фрау Дёрр.- Знаешь, здешний народ набивает этим пухом перины - заместо перьев. Его называют лесная шерсть.

- Знаю, госпожа. Дёрр. Я всегда радуюсь, что люди смогли до этого додуматься и обратить себе на пользу. Но вам такая набивка едва ли годится.

- Еще бы, это не по мне. Ты права. Я люблю что поплотнее, знаешь, конский волос или там пружины, чтобы подбрасывало…

- Конечно, конечно,- перебила Лена, явно опасаясь продолжения.- Как бы дождь не пошел. Слышите лягушек?

- Квакушек-то? Слышу, слышу. Ночью они, бывает, до того разорутся, что спать нельзя. А почему здесь такая прорва лягушек? Потому что здесь болото, с виду-то оно вроде как лужок, а на деле сплошь топь. Ты погляди только, видишь, посередь трясины аист стоит да сюда поглядывает? Уж верно, не на меня. На меня гляди, не гляди, не поможет. И слава богу.

- Не повернуть ли? - в смущении предложила Лена, чтобы хоть что-то сказать.

- И не думай,- рассмеялась фрау Дёрр.- Да теперь я ни в коем разе не поверну. Неужто ты, Ленушка, такой чепухи боишься? «Аист, мой хороший, принеси мне…» А не то по-другому: «Аист, мой желанный, принеси…»

В этом духе разговор продолжался еще немного, ибо фрау Дёрр не могла так легко расстаться с излюбленной темой.

Наконец она иссякла, и компания медленно побрела дальше, до гряды холмов, разделявшей долину Шпрее и Хавеля. Здесь кончались луга и начинались поля - рожь и рапс,-доходившие до первых домов Вильмерсдорфа.

- Вот поднимемся на взгорок и сядем,- сказала фрау Дёрр.- Нарвем лютиков, сплетем веночек. Уж до чего я люблю, когда стебелек к стебельку, стебелек к стебельку, глядишь - венок готов, а то и целая цепь.

- Конечно, конечно,- торопливо поддержала Лена. Фрау Дёрр сегодня будто с умыслом каждую минуту вгоняла ее в краску. - Только идем побыстрее. Дорога-то вот где.

Так, за разговорами, поднялись они по пологому склону и сели на самом верху, на куче крапивы и пырея, оставшейся еще с прошлой осени. Трудно было найти лучшее место для отдыха, чем эта куча, которая вдобавок служила превосходным наблюдательным пунктом и позволяла не только видеть северную окраину Вильмерсдорфа, по ту сторону канала, зажатого между лугами и насыпью, но и слышать, как в соседнем трактире падают кегли и как возвращаются обратно шары, со стуком подпрыгивая на расшатавшихся планках. Лена обрадовалась сверх всякой меры, взяла Бото за руку и сказала:

- Знаешь, Бото, я так хорошо разбираюсь в кеглях (я еще девочкой жила возле трактира с кегельбаном), что, когда услышу, как покатился шар, могу заранее угадать, сколько он собьет.

- Давай поспорим,- сказал Бото.

- На что?

- Потом придумаем.

- Ладно, но я буду отгадывать всего три раза, а если я промолчу, это не считается.

- Идет.

Все трое прислушались, и фрау Дёрр, чье возбуждение росло с каждой минутой, поклялась господом богом, что у ней так колотится сердце, будто она сидит в театре и ждет, когда поднимут занавес.

- Нет, Лена, это ты много на себя берешь. Не угадать тебе.

Фрау Дёрр непременно и еще что-нибудь сказала бы, но тут они услышали, как покатился шар, как он глухо ударился о борт, и все стихло.

- Промах! - воскликнула Лена. Так и оказалось.

- Ну, это чересчур легко,- сказал Бото.- Чересчур. Это бы и я угадал. Подождем следующего.

И верно, второй и третий шар проследовали своим чередом, а Лена не сказала ни слова, даже не шелохнулась. Только глаза у фрау Дёрр все больше выкатывались из орбит. Но вот - и Лена тотчас привстала - покатился маленький, уверенный шарик, ударился о доску и отскочил резко, но в то же время плавно.

- Все девять! - воскликнула Лена, и тотчас раздался звук падения, и голос мальчика подтвердил ее правоту, хотя в этом не было уже никакой надобности.

- Будем считать, что ты выиграла. Теперь давай съедим еще на пару двойной орешек, чтоб уже все было одно к одному. Вы согласны со мной, госпожа Дёрр?

- Еще бы не согласна,- подмигнула та.- Еще бы не одно к одному,- и, снявши шляпку, принялась ею размахивать, словно завлекала покупателей.

Солнце тем временем скрылось за вильмерсдорфской колокольней, и Лена предложила отправиться домой, потому что становится свежо, а по дороге можно поиграть в салочки, она, к примеру, убеждена, что Бото ее не поймает.

- Ну, это мы еще посмотрим.

Тут началась возня, беготня, Бото и впрямь не мог поймать Лену, пока сама она, обессилев от смеха и возбуждения, не спряталась за дородную фрау Дёрр.

- Вот и дерево как раз по мне! - воскликнула она.- Теперь-то уж тебе ни за что меня не поймать.- И, держась за края длинного, расклешенного книзу жакета фрау Дёрр, она так ловко и искусно вертела добрую женщину то вправо, то влево, что ей удавалось еще довольно долгое время укрываться за спиной приятельницы. Но вдруг Бото непонятно как очутился рядом, схватил ее в свои объятия и крепко поцеловал.

- Так нечестно,- протестовала Лена.- Мы еще не доиграли.

Тем не менее она с радостью взяла Бото под руку и нарочито отрывистым, как на учении, голосом скомандовала: «К церемониальному маршу… товьсь!» - от души радуясь на добрую фрау Дёрр, которая сопровождала всю эту возню восторженными возгласами.

- Я просто глазам не верю,- твердила фрау Дёрр.- Да и как тут поверишь. Все-то у них по-другому. Как вспомню про своего… Нет, нет, не верю, да и только. А ведь и мой был не хуже других. И все старался…

- О чем это она? - тихо спросил Бото.

- Всё вспоминает… Ты же знаешь… Я тебе рассказывала.

- Ах, об этом. О нем… Надеюсь, он был не так уж плох.

- Как знать. В конце концов все они на одну колодку.

- Все?

- Нет, не все.- Она покачала головой, и во взгляде ее мелькнула нежность. Но она не дала ходу этим чувствам и поторопилась предложить: - Давайте споем, госпожа Дёрр? Согласны? Только какую песню?

- «На заре»?

- Нет, «На заре, на заре мне в могилу сойти…» - это слишком печально. Лучше «Через год, через год…». Или нет, еще лучше: «Ты помнишь ли?..»

- Вот это в самый раз. Это и красиво и приятно. Моя любимая-разлюбимая.

Слаженными голосами все затянули любимую песню фрау Дёрр и подошли уже к садоводству, а над полями все еще отдавалось: «Я помню все, ты спас мне жизнь однажды», да с другой стороны дороги, где стояли сараи, доносилось эхо.

Фрау Дёрр пришла в неописуемый восторг. А Лена и Бото что-то призадумались.

Глава десятая

Уже смеркалось, когда они подошли к домику фрау Нимпч, и Бото, вновь обретший привычно веселое расположение духа, хотел заглянуть на минутку и сразу откланяться. Но тут Лена прямо напомнила Бото все его обещания, а фрау Дёрр - намеками и подмигиваниями - о несъеденном на пару двойном орешке, и потому он сдался и изъявил готовность провести у них весь вечер.

- Вот и хорошо,- сказала фрау Дёрр.- Я тоже тогда останусь. Конечно, ежели мне позволят остаться и ежели я не помешаю, когда вы будете есть двойной орешек. Заранее нельзя знать. Я только шляпу отнесу домой и мантильку. А потом сразу вернусь.

- Непременно возвращайтесь,- сказал Бото, протягивая ей руку.- И не мешкайте, время-то бежит.

- Ваша правда,- рассмеялась толстуха.- Время, оно не стоит на месте. Хоть мы завтра повстречайся, и все уже будет не то. День, он день и есть, день - это тоже срок. Вот и выходит, по-вашему, что к другому разу мы станем старше. Тут уж ничего не попишешь.

Никем не оспариваемый факт, что люди с каждым днем становятся старше, произвел на фрау Дёрр такое впечатление, что она все не могла расстаться с полюбившейся темой. Лишь высказавшись до конца, она ушла. Лена провожала ее в сени, а Бото подсел к фрау Нимпч и, поправляя сползшую с плеч старушки шаль, осведомился, не сердится ли она, когда он надолго уводит Лену. Погода до того хороша и так славно было им сидеть и разговаривать на куче пырея, что они совсем забыли про время.

- Да, счастливые часов не наблюдают,- сказала старушка.- А молодежь всегда счастливая, так оно есть, так и должно быть. Вот в старости, господин барон, часы становятся долгие, так что уж и не чаешь, когда кончится день,- да и вся жизнь.

- Это только так говорится, госпожа Нимпч. Старый ли, молодой ли, всем хочется жить. Ведь правда, Лена, тебе хочется жить?

Лена только что вернулась из сеней. Пораженная этим вопросом, как стрелой, она вдруг бросилась к нему, обняла его и осыпала поцелуями с несвойственной ей пылкостью.

- Лена, Ленушка, что с тобой?

Но Лена уже пришла в свое обычное состояние и быстрым движением руки отмахнулась от него, словно хотела сказать: «Только не спрашивай». Покуда Бото продолжал свою беседу с фрау Нимпч, она подошла к шкафчику, порылась там и снова вернулась к присутствующим с какой-то тетрадочкой в синей обертке из сахарной бумаги, по виду вроде тех, куда хозяйки записывают ежедневные расходы. Тетрадочка и была предназначена главным образом для этой цели, но, кроме того, Лена записывала туда вопросы, которые возникали у нее порой из чистого любопытства, порой из более серьезного интереса. Она раскрыла тетрадочку на последней странице, и глаза Бото тотчас заметили жирно подчеркнутые слова: «Что необходимо узнать»,

- Бог ты мой! Да это выглядит как заглавие трактата - или целой комедии!

- Так и есть. Ты читай, читай. И он прочел:

«Кто были обе дамы на корсо? Которая из них, старшая или младшая? Кто такой Питт? Кто такой Серж? Кто такой Гастон?»

Бото рассмеялся.

- Ну, если отвечать на все твои вопросы, я здесь до утра пробуду.

Счастье еще, что доброй фрау Дёрр не случилось поблизости, не то бы Лене опять пришлось краснеть. Но ее обычно проворная приятельница - по меньшей мере тогда, когда дело касалось барона - еще не возвращалась, и потому Лена спокойно ответила:

- Ладно, тогда я начну действовать. Дам оставим до другого раза. Но что значат эти чужие имена? Я уже спрашивала прошлый раз, когда ты приносил хлопушки, но ты ответил просто так, чтобы отвязаться. Это тайна?

- Нет.

- Тогда говори.

- Хорошо. Итак, это не имена, а прозвища.

- Знаю. Ты уже говорил.

- Другими словами, это прозвища, которые мы дали друг другу для удобства, иногда - заслуженно, иногда - случайно.

- Что значит Питт?

- Был такой английский министр.

- А твой друг тоже министр?

- Никоим образом…

- А Серж?

- Это русское имя, у них есть такой святой, и много русских князей носили это имя…

- Хотя сами они были далеко не святые… Ну, а Гастон?

- Это французское имя.

- Да, помню, помню, я еще девчонкой, до конфирмации, кажется, видела пьесу «Человек под железной маской». И того, который в маске, звали Гастон. Ну и плакала же я на представлении…

- Зато теперь будешь смеяться. Гастон - это я.

- Нет, я не буду смеяться. Ты тоже носишь маску.

Бото хотел полушутя-полусерьезно заверить ее в противном, но тут вошла фрау Дёрр и прервала разговор, извинившись за задержку,- были покупатели, и ей пришлось срочно плести венок.

- Большой или маленький? - спросил фрау Нимпч, которая любила поговорить о похоронах, а того больше - порасспрашивать обо всем, что с этим связано.

- Да как сказать,-ответила Дёрр.- Средненький венок. Люди не богатые. Плющ и азалия.

- Господи! - воскликнула фрау Нимпч.- Дался людям этот плющ с азалией, а я так против. Плющ где хорош? На могиле. Обовьет все зеленью, и могиле спокойно, и тому, кто в ней лежит,- тоже. Но для венка плющ не подходит. В мое время на это шли иммортели, желтые или кремовые, а коли кто хотел поблагородней - брали красные и белые. Из иммортелей плели венки или, скажем, один венок и вешали его на крест, он и висел всю зиму, бывало, уж весна придет, а он себе висит. Другие и дольше висели. А плющ с азалией - это же курам на смех. Почему? Да потому, что век у него больно короткий. А я так рассуждаю: чем дольше висит на могилке венок, тем дольше и родные покойника помнят. К примеру, вдова, если она сама не молоденькая. Нет, я за иммортели, пусть желтые, пусть красные, пусть белые, а если кто хочет еще и другой венок повесить - пожалуйста. Для шику пусть висит. Но главное - чтоб были иммортели.

- Мама,- перебила ее Лена,- ты опять все про венки да про могилы.

- Да, детка, у кого что болит, тот о том и говорит. Кто про свадьбы думает, тот о свадьбах толкует, а кто про похороны - тот о могилках. Да и не я этот разговор завела. А почему я вечно об одном твержу? Потому что тревожусь: а мне-то кто венок принесет?

- Ах, мама…

- Доченька, я знаю, что ты у меня хорошая, добрая девочка. Только человек-то предполагает, а бог располагает, сегодня за столом, завтра - на столе. Ты тоже под богом ходишь и в любой день можешь помереть, хоть и тяжело мне об этом думать. И госпожа Дёрр может помереть или жить будет в другом месте, когда я помру, или я буду жить в другом и помру сразу, как перееду. Ленушка ты моя дорогая, ни за что нельзя поручиться, даже за то, будет ли у тебя венок на могилке.

- Нет, дорогая моя госпожа Нимпч. За это как раз можно. Венок у вас будет.

- Рада бы поверить, господин барон.

- Если я, к примеру, буду в Петербурге или в Париже и услышу, что моя дорогая госпожа Нимпч приказала долго жить, я пришлю венок, а если я буду в Берлине или где неподалеку, я сам его принесу. Лицо старушки просветлело от радости.

- Вам я верю, господин барон. Значит, венок у меня будет, до чего ж я рада, просто слов нет. Терпеть не могу голой могилки, все равно как сиротское кладбище, или тюремное, или того хуже. А теперь, Ленушка, завари чай, вон чайник-то как расшумелся, и земляника здесь, и молоко. И простокваша тоже. У бедного господина барона, наверное, уж живот подводит. Хуже нет, как глядеть на еду - до смерти проголодаешься, это-то я еще помню. Да, госпожа. Дёрр, я ведь тоже когда-то молодая была, хоть и давненько это было. Но люди тогда были такие же, как и нынешние.

Фрау Нимпч, на которую сегодня нашел разговорный стих, еще долго философствовала, покуда Лена обносила всех ужином, а Бото, по обыкновению, подшучивал над фрау Дёрр. Хорошо, мол, что она вовремя уложила свою шляпу на покой, такая шляпка для выездов или для театра, а не для Вильмерсдорфа. Откуда только госпожа Дёрр раздобыла такую красоту? Ни у одной принцессы нет ничего подобного. Сказать по совести, он такой роскошной шляпы вообще никогда не видывал, о себе он, конечно, говорить не станет, но будь на его месте принц, тот бы сей же миг потерял голову.

Добрая толстуха смутно догадывалась, что Бото просто шутит. Тем не менее она отвечала:

- Да, уж коли Дёрр чего задумает, он молодец молодцом, просто откуда что берется, не поймешь. По будням-то от него хорошего не жди, и вдруг его словно подменят, совсем другой человек становится, и я не зря говорю: чего-то в нем такое есть, просто он показать это не умеет.

Такие разговоры шли за чаем, пока не пробило десять. Тут Бото стал прощаться, а Лена и фрау Дёрр пошли провожать его. Когда они подошли к калитке, фрау Дёрр спохватилась, что они так и не съели двойной орешек, но Бото пропустил ее слова мимо ушей и намеренно заговорил о том, как они прекрасно провели время.

- Лена, давай почаще так гулять. Вот я приду в другой раз, и мы придумаем куда. Я непременно отыщу какое-нибудь местечко. Тихое и красивое, и подальше, и чтоб дорога шла не только полем.

- А с собой мы возьмем госпожу Дёрр,- сказала Лена.- Попросим ее идти с нами. Правда, Бото?

- Правда, Лена. Куда мы, туда и госпожа Дёрр. Как же мы без нее?

- Ах, господин барон, это уж вы слишком. Этого я и требовать не могу.

- Полноте, дорогая госпожа Дёрр,- засмеялся Бото.- Такая женщина, как вы, может требовать все, чего пожелает.

С этим они и расстались.

Глава одиннадцатая

Загородная прогулка, о которой было договорено или по меньшей мере шла речь после Вильмерсдорфа, стала на несколько недель излюбленной темой, и каждый раз, когда приходил Бото, вставал вопрос: куда? Обсуждались всяческие варианты: Эркнер и Кранихберге, Швилов и Баумгартенбрюк, но все были отвергнуты, поскольку туда ездит слишком много народу. Наконец Бото предложил «Ханкелев склад» - местечко, о красоте и уединении которого ему прожужжали все уши. Лена не возражала. Ей хотелось лишь одного: уехать на лоно природы, как можно дальше от суеты большого города и погулять там с возлюбленным. А куда именно - не играет роли.

Поездку назначили на ближайшую пятницу.

Вечерним гёрлицким поездом они поехали к «Ханкелеву складу», где собирались переночевать, а затем в тишине и уединении провести субботу. Поезд состоял всего из нескольких вагонов, да и те были полупустые, так что Лена и Бото оказались в купе одни. В соседнем шел оживленный разговор, из которого можно было понять, что пассажиры там сидят дальние, стало быть, не попутчики и в «Складе» не выйдут.

Лена была счастлива, дала Бото руку, а сама молча глядела в окно на проносившиеся мимо леса и поля. Потом она спросила:

- А как отнесется госпожа Дёрр к тому, что мы не взяли ее с собой?

- Она даже и не узнает ничего.

- Мама непременно проговорится.

- Коли так, дело худо, но иначе мы поступить не могли. Видишь ли, на лугу, в тот раз - это еще куда ни шло, поскольку там не было никого, кроме нас. Но в «Складе», как ни безлюдно, но, уж верно, есть хозяин и хозяйка, а может, еще и кельнер-берлинец в придачу. Не выношу таких кельнеров, которые вечно ухмыляются про себя или по меньшей мере прячут улыбку, это портит мне все удовольствие. Госпоже Дёрр цены нет, когда она сидит возле твоей матери или учит старого Дёрра уму-разуму, но только не на людях. На людях она заставит нас краснеть.

Часов около пяти поезд остановился на опушке леса… Действительно, никто, кроме них, из поезда не вышел, и оба, не торопясь, с удовольствием, побрели к маленькой гостинице, расположенной в десяти минутах ходьбы от станции, на самом берегу Шпрее. «Заведение», как оно именовалось на перекошенном указателе, было поначалу заурядным рыбацким домиком, но постепенно, скорее благодаря при-, нежели перестройкам, превратилось в настоящую гостиницу, причем вид на Шпрее с лихвой восполнял все изъяны и недостатки, если даже допустить, что таковые имелись, и служил главной причиной той поистине блестящей репутации, которой пользовалось это место среди немногочисленных посвященных. Лена тотчас почувствовала себя здесь совершенно как дома и уселась на пристроенной деревянной веранде, половина которой была осенена ветвями старого вяза, росшего между домом и берегом.

- Здесь мы и останемся,- сказала она.- Смотри, вон лодки, две… три… а там, повыше, целая флотилия. Хорошо, что мы приехали сюда. Глянь-ка, как они суетятся там на лодке и отталкиваются веслами. Бото, любимый, как здесь чудесно и как я тебе за все благодарна!

Бото от души радовался, видя Лену такой счастливой. Присущая ей резкость, почти суровость, внезапно исчезла, сменясь непривычной мягкостью, и эта перемена была в первую очередь благотворна для нее самой.

Немного спустя появился хозяин, принявший «заведение» от отца и деда, и осведомился, - намерены ли они остаться, а услыхав утвердительный ответ на последний вопрос посоветовал им не мешкать с выбором комнаты, которых у него сколько угодно, но, пожалуй, лучше всех одна на мансарде. Она хоть и низковата, но очень просторная и с видом на Шпрее - до самых Мюггельских гор.

Получив согласие гостей, хозяин удалился, чтобы сделать необходимые приготовления, а Бото и Лена снова остались одни и в полной мере наслаждались своим одиночеством. На поникших ветвях вяза покачивался зяблик, обитавший в соседних кустах, носились взад-вперед ласточки, и, наконец, черная наседка в сопровождении длинного ряда утят величественно проследовала мимо веранды и повела их по далеко заходящим в воду мосткам. На середине мостков она остановилась, а утята попрыгали в воду и поплыли.

Лена следила за всем с неослабным вниманием.

- Смотри, Бото, как вода проступает между бревнами. Но правду сказать, ее занимали не бревна и не вода, а две лодки, причаленные к мосткам. Она и так на них поглядывала и эдак, задавала всевозможные вопросы, делала всевозможные намеки, но, видя, что Бото остается глух ко всем намекам и ничего не желает понимать, заговорила более откровенно и напрямик сказала, что не прочь бы покататься на лодке.

- Нет, вы, женщины, неисправимы. Неисправимо легкомысленны. Припомни второй день пасхи. Ты едва…

- …едва не утонула? Помню. Но это одна сторона дела. А вот и другая: в тот же день состоялось мое знакомство с очень интересным молодым человеком, которого ты, верно, помнишь. Его звали Бото… Не станешь же ты утверждать, что второй день пасхи был для тебя несчастливым? Если да, значит, я любезнее, чем ты.

- Гм-гм… А грести-то ты умеешь?

- Разумеется. И грести, и править, и поставить парус. Из-за того, что я чуть не утонула, ты уже ни в грош не ставишь меня и мое искусство. А виноват был мальчик, да и утонуть в конце концов может каждый.

Спустясь с веранды, она прошла по тропинке, прямо к тем двум лодкам. Паруса у них были скатаны, но на каждой мачте развевался вымпел с вышитым названием.

- Ну, какую возьмем? - спросил Бото.- «Форель» или «Надежду»?

- Разумеется, форель. Что у нас общего с надеждой?

Бото, конечно, понял, что Лена говорит так, чтобы уколоть его всей силой тонкости и возвышенности чувств, он знал, что она никогда не отказывала себе в удовольствии пустить шпильку. Но Бото не стал пенять, он промолчал и помог Лене сесть в лодку. Потом он и сам прыгнул за ней. Когда он уже отвязывал лодку, пришел хозяин, принес жакетку и плед, потому что после захода солнца станет холодно. Оба поблагодарили и вскоре уже были на середине реки, чье русло, сильно суженное в этом месте островками и песчаными косами, едва ли составляло триста шагов в ширину. Лена изредка взмахивала веслами, но и этих ленивых взмахов было достаточно, чтобы через несколько минут подогнать лодку к поросшему густой травой лужку, который, очевидно, служил верфью - там невдалеке мастерили новую лодку, а также конопатили и смолили старые, уже давшие течь.

- Пойдем туда,- ликовала Лена, увлекая Бото за собой, но не успели они дойти до верфи, как стук топора смолк и звон колокола возвестил конец работы. Тогда шагов за сто до верфи они свернули на тропинку, которая наискось пересекала луг и подводила к сосновому леску. Красноватые стволы сосен румяно отсвечивали в лучах заходящего солнца, а над кронами плыл голубоватый туман.

- Я хотел бы преподнести тебе красивый букет,- сказал Бото и взял ее за руку.- Но луг пустой - только трава и ни единого цветочка. Ни единого.

- Ты не прав. Цветов полным-полно. Ты просто их не видишь, потому что ты чересчур разборчив.

- Если я и разборчив, то лишь ради тебя.

- Не оправдывайся, не оправдывайся. Посмотришь, сколько найду я.

Она наклонилась и начала шарить в траве, приговаривая:

- Гляди-ка, вот… и еще… и еще… Да их здесь больше, чем в Дёрровом саду. Надо только глаза открыть пошире.

Тут она принялась проворно рвать цветы, прихватывая попутно траву и сорняки, и через несколько минут в руках у нее был огромный букет, где хорошие цветы смешались со всякой всячиной. За этим занятием они незаметно вышли к давно уже пустующей рыбацкой хижине, возле которой на усыпанном шишками песке (лес подступал к хижине вплотную) лежала перевернутая лодка.

- Как кстати,- сказал Бото,- на нее мы и сядем. Ты, должно быть, устала. А сейчас давай посмотрим, чего ты там насобирала. Ты, верно, этого и сама толком не знаешь, а потому роль ботаника придется играть мне. А ну, давай сюда. Вот это куриная слепота, а это мышиное ушко, его еще называют ложной незабудкой. Ложной, усвоила? А это, с зубчатыми листочками, это Taraxacum, наш старый добрый лютик, французы готовят из него салат. По мне, пожалуйста, пусть готовят. Но то, что годится в салат, не совсем подходит для букета.

- А ну-ка дай сюда,- рассмеялась Лена.-Твои глаза ничего не видят, потому что любви к этому нет. Где есть любовь, там есть и глаз. Сперва ты заявил, что на этом лугу вообще не растут цветы, а теперь, когда цветы перед твоим носом, ты утверждаешь, что они не настоящие. А они вполне настоящие и вдобавок очень хорошие. Иначе, чего ради мы спорили, что я наберу отличный букет?

- Любопытно посмотреть, какие ты будешь отбирать для букета.

- Только те, которые ты одобришь. А теперь за дело. Итак, вот незабудка, никакое не мышиное ушко, не ложная незабудка, а самая что ни на есть настоящая. Берем?

- Да.

- А это - вероника, маленький нежный цветок. Его ведь ты не отвергнешь? Впрочем, не стоит и спрашивать. А этот большой, красно-коричневый, это же чертогрыз, как для тебя вырос, по заказу. Смейся, смейся. А вот,- и она протянула руку к желтым венчикам, что расцвели прямо на песке,- а вот иммортели.

- Иммортели,- повторил Бото,- это ведь слабость госпожи Нимпч. Эти мы возьмем наверняка, без этих букета не будет. А теперь свяжи все вместе.

- Хорошо. Только чем? Погоди, может, найдем камыш.

- Так долго ждать я не желаю. Да и не устроит меня камыш, он слишком толстый и грубый. Я хочу чего-нибудь потоньше. Слушай, Лена, у тебя такие красивые длинные волосы. Вырви-ка один волосок и перевяжи букет.

- Нет,- решительно ответила она.

- Нет? Почему нет?

- Есть поговорка: «Волос вяжет». Если я перевяжу букет волосом, я и тебя свяжу.

- Но это же предрассудок. Уверен, это слова госпожи Дёрр.

- Нет, это слова моей матери. А все, что она ни говорила мне, с самого моего детства, всегда оказывалось правдой, хоть и походило на предрассудок.

- Будь по-твоему. Спорить не стану. Но иной перевязи для букета я не желаю. Неужто ты из чистого упрямства откажешь мне?

Она взглянула на Бото, выдернула у себя волосок и промолвила:

- Ты сам этого хотел. Вот тебе мой волос. Теперь ты связан.

Он попробовал рассмеяться, но ему невольно передалась серьезность, с какой она вела разговор и особенно произнесла последние слова.

- Становится свежо,- сказал он после некоторого молчания.- Хорошо, что хозяин догадался принести нам плед. А теперь пошли.

Они снова вернулись к тому месту, где оставили лодку, и поспешили переправиться через реку.

Лишь с реки они разглядели, как живописно расположена гостиница, к которой их приближал каждый взмах весел. На решетчатом каркасе приземистого дома маскарадной шапкой сидела высокая камышовая крыша. По фасаду одно за другим засветились все четыре окна. В это же мгновение на веранду вынесли свечи, и сквозь ветви старого вяза, напоминавшие в темноте диковинную решетку, на воду упали короткие и длинные полосы света.

Оба молчали. Но каждый думал о своем счастье и о том, как долго им еще суждено этим счастьем наслаждаться.

Глава двенадцатая

Пока они пристали к берегу, уже почти стемнело.

- Давай сядем за этот стол,- сказал Бото, когда они поднялись на веранду.- Здесь не дует, я закажу для тебя стакан грога или глинтвейна. Хорошо? Я вижу, ты озябла.

Он еще многое ей предлагал, но Лена просила разрешения удалиться в свою комнату, где немного погодя он застанет ее в добром здравии. Просто она устала, и, чтобы все прошло, ей ничего не нужно, кроме покоя.

Затем Лена поднялась в приготовленную для них мансарду, сопровождаемая хозяйкой, которая терялась в догадках относительно Лениного самочувствия и потому не преминула спросить, что это с ней такое, но, не дождавшись ответа, продолжала, что, мол, у молодых женщин такое бывает, она знает это из собственного опыта, покуда она не родила своего первенького (теперь-то их у нее четверо, даже можно сказать - пятеро, только средненький-то явился на свет раньше срока, да тут же и помер), у ней тоже бывали такие приступы. Как накатит, как накатит, хоть ложись да помирай, но ежели выпить чашечку мятного чаю, только чтоб мята была лекарственная, все как рукой снимет, и опять себя чувствуешь, словно рыба в воде, и станешь такая бодрая, и веселая, и даже ласковая. «Да, да, милостивая сударыня, когда у тебя уже четверо по лавкам пищат, а пятого, ангелочка-то, я даже и не считаю…»

Лишь с трудом могла Лена скрыть свое смущение, и чтобы хоть что-то ответить, попросила принести ей чашечку мятного чая, из той самой лекарственной мяты, про которую и она немало наслышана.

Покуда в мансарде происходил такой разговор, Бото выбрал себе место, но не на защищенной от ветра веранде, а за примитивным дощатым столом, стоящим на четырех столбах у самой веранды, откуда открывался широкий вид на реку. Здесь Бото решил поужинать. Заказал он рыбу, и когда ему подали линя с укропом - блюдо, которым гостиница славилась с давних времен, к нему подошел хозяин, чтобы справиться, какого вина господин барон (титул был выбран наугад) пожелает к рыбе.

- Я думаю,- ответил Бото,- что к такому деликатесу больше всего подойдет бранденбургское или рюдесгеймское, а в подтверждение того, что вино не хуже рыбы, вы сядете за мой стол и будете моим гостем при своем собственном вине.

Хозяин поклонился, улыбаясь, и вскоре принес запыленную бутылку, а следом за ним служанка, хорошенькая вендка во фризовой юбке и черном платке, несла поднос со стаканами.

- Посмотрим, посмотрим,- сказал Бото.- Вид у бутылки многообещающий. Обычно, когда пыли и паутины слишком много, это вызывает подозрение, но тут… Какая роскошь! Урожай семидесятого, так ведь?.. А теперь чокнемся и выпьем… За что же мы с вами выпьем?.. За процветание «Ханкелева склада».

Хозяин был явно растроган, и Бото, заметивший, разумеется, какое он произвел впечатление, продолжал в присущей ему небрежно-доверительной манере:

- Я в совершенном восторге от вашего заведения. Не по душе мне только одно: название.

- Да,- согласился хозяин.- С названием просто беда, оно никуда не годится. Но какой-то смысл в нем есть.

Когда-то здесь и впрямь был склад, с тех пор осталось название.

- Ну хорошо! Но это ничего не меняет. Почему Ханкелев склад? Что за склад?

- Можно и по-другому сказать: место для погрузки и выгрузки. Вся эта земля (он указал на пространство за своей спиной) была государственным имением, и при Старом Фрице, даже раньше еще, при солдатском короле называлась Королевский Вустерхаузен. В него входило десятка три деревень, ну и леса и пастбище. Сами понимаете, тридцать деревень - они кое-что производили, иначе сказать, кое-что ввозили и вывозили, а для ввоза и вывоза им с самого начала нужна была пристань и место для хранения, вот только неясно было, какое же выбрать. Выбрали это, где мы с вами находимся, залив стал пристанью и местом погрузки-выгрузки, иначе сказать - складом для всего, что ни прибывало и ни выбывало отсюда, а рыбак, что тогда здесь жил, кстати сказать, дальний мой предок, звался Ханкель, отсюда и пошло: «Ханкелев склад».

- Одно плохо,- заметил Бото,- нельзя подойти к каждому и объяснить все так же складно и вразумительно.- И хозяин, которого это замечание, судя по всему, воодушевило, хотел продолжать свой рассказ. Но не успел он и рта раскрыть, как высоко над их головами послышался громкий птичий крик, и когда Бото с любопытством поднял голову, он увидел, что две очень крупные птицы, едва различимые в сумерках, пронеслись над водной гладью.

- Это кто, дикие гуси?

- Нет, журавли. Здешний лес так и считается журавлиным. И вообще, тут для охотника раздолье: боровой дичи и черной полным-полно, а в камышах и тростниках - тут и утка, тут и кулики, тут и бекасы.

- Превосходно! - воскликнул Бото, в котором взыграл охотничий дух.- Знаете, я начинаю вам завидовать. Подумаешь, эка важность - название. Утки, кулики, бекасы! Поневоле хочется все это заполучить. Вот только пустынно здесь, очень уж пустынно.

Хозяин улыбнулся про себя, но от Бото не укрылась его улыбка, и он полюбопытствовал узнать, в чем дело.

- Вот вы улыбаетесь. Но разве я не прав? Мы уже полчаса с вами сидим, и за все это время я ни звука не слышал, только вода под мостками плещется да журавли кричали минуту назад. Это я и называю пустынно - хорошо, но пустынно. Правда, изредка по Шпрее проходят грузовые баржи, но баржи-то ведь все одинаковы или по меньшей мере с виду напоминают одна другую. Похоже на корабли-призраки. Поистине мертвая тишина.

- Ваша правда,- согласился хозяин.- Только это ведь до поры до времени.

- Это как понимать?

- До поры до времени,- повторил хозяин.- Так и понимать. Вот вы говорите, здесь пустынно, господин барон, не спорю, здесь и впрямь пустынно, изо дня в день - целые недели подряд. Но не успеет вскрыться лед, не успеет прийти весна - жди гостей из Берлина.

- Когда жди?

- До того рано - слов нет. Уже на третье великопостное воскресенье. Видите ли, господин барон, когда я, человек привычный, сижу у себя в четырех стенах, потому что задувает ост, да и мартовское солнце еще покусывает, берлинец уже тут как тут, садится себе под деревом, перекидывает плащ через спинку стула и требует стаканчик очищенной. Едва проглянет первый луч, берлинец уже толкует о прекрасной погоде. Ему и нужды нет, что каждый ветерок несет с собой воспаление легких, а то и вовсе дифтерит. Он себе играет в серсо, некоторые, правда, предпочитают буле, а когда их начнет распирать от весеннего солнышка, они отправляются в обратный путь, а у меня сердце обливается кровью, потому что не сегодня-завтра у всех до единого слезет кожа.

Бото рассмеялся.

- Да, берлинец и есть берлинец. Кстати, мне вот что пришло в голову: по-моему, как раз на этом участке Шпрее устраивают гонки на веслах и под парусами.

- Точно,- отвечал хозяин.- Но это не бог весть что. Когда гонки большие, лодок собирается пятьдесят, порой и все сто. А потом на несколько недель или даже месяцев и в помине нет никакого водного спорта. Нет, покуда сюда ездят только члены всяких клубов, это еще вполне можно выдержать. Но дайте срок, в июне начнут ходить пароходы, тогда жизни не будет. И так все лето подряд, иногда и осень прихватывают.

- Представляю,- сказал Бото.

- Тогда я каждый вечер получаю по телеграмме: «Прибытие завтра девять утра пароходом «Альсен». Пикник без ночевки. Двести сорок персон». И подписи - имена устроителей. Раз-другой - это еще куда ни шло. А если без передыху? Ведь как выглядит такой пикник? До темноты они бегают по лесу и по лугу, потом ужин, потом чуть не до одиннадцати они отплясывают. Вы, пожалуй, скажете: «Ну и что?» Так я бы вам ответил: «Ну и ничего», если бы назавтра был день отдыха. Но ведь завтра будет как вчера, а послезавтра - как сегодня. Каждый вечер в одиннадцать отваливает пароход, имея на борту двести сорок человек, а каждое утро в десять прибывает новый, имея на борту те же двести сорок. А от парохода до парохода надо все прибрать и все привести в порядок. Стало быть, всю ночь напролет изволь проветривать, убирать да начищать, а не успел ты протереть последнюю дверную ручку, как уже прибыл очередной пароход. Само собой, у каждой медали есть две стороны, и когда в полночь подсчитываешь выручку, сразу видно, что страдаешь не зря. «Из ничего ничего и не сделаешь»,- так говорят умные люди и правду говорят, и коли я захотел бы слить вместе все бутылки, что были здесь распиты, мне пришлось бы выписать бочку из Гейдельберга. Доход есть, не скрою, и все вроде бы хорошо и прекрасно, но с каждым шагом вперед делаешь шаг назад и расплачиваешься лучшим, что у тебя есть,- здоровьем и жизнью. Чего и стоит жизнь без сна?

- Да, я вижу, полного счастья на земле нет,- сказал Бото,- но ведь потом придет зима, спи себе, как сурок, и дело с концом.

- Так-то оно так, если не считать Новый год, и сочельник, и масленицу. Вы бы поглядели, что здесь творится, когда из десяти окрестных деревень, кто на санях, кто на коньках, съедется народ и соберется в большой зале, что я пристроил. Уж тогда здесь не встретишь горожан, зимой берлинцы сюда и глаз не кажут, тогда приходит черед работников да служанок. На что только ни наглядишься: шапки из выдры, плисовые пиджаки с серебряными пуговицами, солдаты из всяких частей, у которых отпуск пришелся как раз на эту пору: драгуны из Шведта, уланы из Фюрстенвальда, даже потсдамские гусары и те здесь. И все такие ревнивые и такие задиры, не знаешь даже, для чего они сюда приходят - для танцев или для драки, из-за какой-нибудь ерунды деревня выходит на деревню и давай работать кулаками. Дерутся, горланят ночь напролет, блинов напечешь гору - глядь, все как корова языком слизнула, а на рассвете кто по снежку, кто по льду убираются восвояси.

- Да,- согласился Бото,- одиночества и мертвой тишины здесь даже и в помине нет. Счастье еще, что я всего этого не знал раньше, а то бы побоялся сюда ехать. А было бы жаль не повидать такой красивый уголок… Но вы давеча очень удачно сказали: «Чего стоит жизнь без сна?» По-моему, вы совершенно правы. "Я устал, хотя час еще ранний. Наверное, это от воздуха и от воды… Вдобавок мне надо поглядеть… Ваша любезная супруга так хлопотала… Покойной ночи, господин хозяин. Я вас совсем заговорил.

С этими словами он встал и направился к затихшему дому.

Лена легла, вытянув ноги на придвинутый к постели стул, и выпила чашку чаю, принесенную хозяйкой. Покой и тепло сделали свое дело, приступ миновал, и уже спустя короткое время она могла бы выйти в сад и принять участие в том разговоре, который вели между собой Бото и хозяин, да только настроение у нее было неразговорчивое, и встала она лишь затем, чтобы хорошенько разглядеть комнату, чего до сих пор не сделала.

А разглядеть стоило. Потолочные балки и глиняные стены остались без изменений со старых времен, беленый потолок нависал так низко, что его можно было достать пальцем, но все мало-мальски поддававшееся переделке было переделано. Вместо крохотных, подслеповатых окошек, которые еще сохранились в нижнем этаже, здесь сделали одно большое, почти до самого пола, и из него, как верно заметил хозяин, открывался прекрасный вид на лес и на воду. Однако большое окно с зеркальными стеклами было не единственным признаком комфорта и новшеств. На глиняных стенах, пузыристых и неровных, висели довольно приличные картины, приобретенные, верно, на каком-нибудь аукционе, а там, где эркер мансарды смыкался со скатом крыши, точнее сказать - с комнатой, стояли один против другого два элегантных туалетных столика. Словом, все обличало стремление хозяев превратить «Ханкелев склад» в гостиницу, привлекательную для богатых яхтсменов и членов гребного клуба, однако при этом по возможности бережно сохранить черты былого пристанища для рыбаков и матросов.

Лене все увиденное пришлось очень по душе, она начала внимательно рассматривать картины, висевшие в широких рамках над изголовьем и изножьем постели. Это были две гравюры, сюжет которых ее живо заинтересовал, и ей захотелось узнать, как они называются. Под одной стояло: «Переход Вашингтона через Делавар», под другой «Последний час Трафальгара», обе надписи - на английском языке. Лена могла разобрать только отдельные слоги, и - казалось бы, такой пустяк - это больно ее задело, ибо она вновь почувствовала, какая пропасть отделяет ее от Бото. Правда, Бото любил посмеяться над образованием и ученостью, но Лена была достаточно умна и знала цену этим насмешкам.

Рядом с входной дверью, над столиком в стиле рококо, где стояли красные стаканчики и графин с водой, тоже висела пестрая литография, снабженная надписью на трех языках: «Если бы молодость знала». Лене вспомнилось, что точно такую же картину она видела в комнате у Дёрров. Дёрр любит подобные штучки. Но, увидев эту картину здесь, Лена в досаде отпрянула. Ее тонкая натура восприняла пошло-непристойный сюжет картины как оскорбительную насмешку над собственным чувством. Желая развеять тягостное впечатление, она подошла к окну и распахнула обе его створки, чтобы впустить в комнату ночной воздух. Ах, как это ее освежило! Она села на подоконник, приподнятый не более чем на две ладони от пола, обхватила левой рукой торчащий из стены брус, прислушалась, не донесутся ли голоса с веранды, находящейся не так уж далеко от ее окна, но не услышала ни звука. Кругом стояла глубокая тишина, и лишь ветви старого вяза издавали едва слышный шорох. Если и была на душе у Лены какая-то тяжесть, все бесследно исчезло, едва она устремила восторженный и проникновенный взор на открывшуюся перед ней картину. Беззвучно струилась вода, вечерние сумерки одели луга и леса, и едва проглянувший серп молодого месяца залил слабым светом воды Шпрее, высветив мелкую рябь на ее поверхности.

- Какая красота! - вздохнула Лена.- И как я все-таки счастлива,- добавила она.

Ей не хотелось отрываться от этой картины, но под конец она все же встала, придвинула к зеркалу стул и принялась распускать и вновь заплетать свои красивые волосы. За этим занятием ее и застал Бото.

- Ты еще не спишь? А я-то думал, что мне придется будить тебя поцелуем.

- Тогда ты пришел слишком рано, хоть уже поздно. Она встала ему навстречу.

- Мой любимый! Как долго тебя не было.

- А твоя лихорадка? А приступ?

- Все прошло. Я опять здорова и весела - уже целых полчаса. И ровно полчаса я жду тебя.

Она подвела его к открытому окну.

- Только взгляни. Бедное сердце человеческое, может ли оно не тосковать при виде этой красоты?

Она прижалась к нему и, уже закрывая глаза, взглянула на него с выражением беспредельного счастья,

Глава тринадцатая

Оба рано проснулись - не успело еще солнце одолеть утренний туман, а они уже спустились вниз позавтракать. Задувал легкий ветерок, ранний бриз, который не любят упускать моряки, и когда юная чета вышла из дому, целая флотилия бороздила воды Шпрее.

Лена была еще в утреннем туалете. Она взяла Бото под руку и медленно пошла вдоль по берегу, до высоких зарослей тростника. Он с нежностью взглянул на нее:

- Лена, Лена, я никогда еще не видел тебя такой. Даже не знаю, как это выразить. У тебя счастливый вид, иначе не скажешь.

Так оно и было. Она была счастлива, вполне счастлива, и все представлялось ей в розовом свете. Она вела под руку самого хорошего, самого любимого человека и наслаждалась прелестью мгновения. Разве этого не довольно? И если даже это мгновение окажется последним, значит, так тому и быть. Разве мало получить в подарок от судьбы целый день счастья? Пусть даже один, один-единственный день?

Бесследно развеялись мысли о тревогах и заботах, которые обычно, против воли, теснили ее грудь. Не осталось иных чувств, кроме гордости, признательности, счастья. Но Лена не хотела говорить об этом. Она была суеверна, она боялась спугнуть счастье, и лишь по легкому трепету ее руки Бото мог понять, как глубоко-глубоко в Ленино сердце проникли его слова: «Я думаю, ты счастлива».

Пришел хозяин и учтиво, хотя и не без легкого замешательства, осведомился, хорошо ли они почивали.

- Превосходно,- отвечал Бото,- мятный чай, о котором позаботилась ваша милая супруга, сотворил чудо. И серп луны заглядывал к нам в окно, и соловьи щелкали потихоньку, едва слышно,- кто бы не заснул в таком раю?

Будем надеяться, что вы не ожидаете сегодня после обеда пароход из Берлина и двести сорок господ на нем. Тогда произойдет самое настоящее изгнание из рая. Вы улыбаетесь, словно хотите ответить: «Как знать?» Может, я и впрямь уже накликал беду своими словами. По меньшей мере сейчас здесь никого нет, я не вижу ни парохода, ни пароходного дыма, река чиста, и даже если весь Берлин намерен сегодня побывать здесь, мы еще успеем спокойно позавтракать. Не так ли? Вопрос только где.

- Где прикажете….

- Я думаю, под вязом. В помещении очень хорошо, но лишь тогда, когда на дворе припекает солнце. А солнце покамест не припекает, дай ему бог совладать с лесным туманом.

Хозяин ушел распорядиться завтраком, а молодая пара продолжала свою прогулку до песчаной косы, с которой видны были красные крыши соседней деревушки и правее - островерхая колокольня Кенигсвустерхаузена. У края косы лежал прибитый волнами ивовый ствол. Они присели на него и стали наблюдать за рыбаками - мужчиной и женщиной. Те резали камыш, делали из него вязанки и складывали их в плоскодонку. Отрадно было наблюдать за их работой, а когда немного спустя Бото и Лена вернулись домой, им подали завтрак скорее на английский, чем на немецкий лад: кофе и чай, яйца, мясо и даже ломтики поджаренного белого хлеба в серебряной вазочке.

- Лена, ты только посмотри. Вот где надо завтракать. Как по-твоему? Бесподобно. А гляди-ка, на верфи они снова взялись за работу, да как ритмично. Знаешь, этот рабочий ритм - лучшая музыка на свете.

Лена кивнула, но слушала его только в пол-уха, ибо и сегодня все ее внимание было отдано мосткам, только теперь ее занимали не лодки, пробудившие в ней вчера столь бурный интерес, а миловидная девушка, которая стояла на коленях среди кастрюль и прочей кухонной утвари. С радостной охотой, угадываемой в каждом движении рук, она начищала чайники, сковороды, кастрюли и, вычистив очередную посудину, споласкивала в проточной воде. Потом она поднимала ее высоко в воздух, чтобы та как следует блеснула на солнце, и складывала в приготовленную корзину.

Лена сидела словно завороженная.

- Смотри-ка.- И она указала на хорошенькую служанку, которая, казалось, никак не может досыта наработаться.- Ты знаешь, она неспроста стоит на коленях, она подает мне знак, предостережение.

- Лена, Лена, что с тобой? Ты вдруг так изменилась, так побледнела.

- Ничего.

- Как же ничего? А глаза блестят, словно ты готова залиться слезами. Неужели ты кастрюль никогда не видела? Или кухарку, которая их чистит? Можно подумать, будто ты ей завидуешь, что вот, мол, она стоит на коленях и работает за троих.

Появление хозяина прервало их разговор, а там к Лене мало-помалу вернулось ее спокойствие и живость. Немного спустя она ушла наверх переодеться.

Вернувшись, она узнала, что Бото в ее отсутствие безоговорочно одобрил программу, намеченную хозяином: парусник доставляет их в соседнюю деревню, Нидерлеме - живописнейший уголок на берегу Вендской Шпрее, оттуда они пешком отправляются до Кенигсвустерхаузена, осматривают парк и дворец и тем же путем возвращаются назад. Вся прогулка рассчитана на полдня, а что делать после обеда, они решат потом.

Лене план тоже понравился, вот уже подготовили лодку, снесли туда одеяла, но вдруг из сада послышались голоса и заливчатый смех, что свидетельствовало о прибытии гостей и грозило нарушить их одиночество.

- А, яхтсмены явились,-сказал Бото.-Слава богу, мы уезжаем. Поторапливайся, Лена.

И оба поспешили, чтоб как можно скорее забраться в лодку. Но, не успели они дойти до мостков, их перехватили и окружили со всех сторон. Гости оказались из числа друзей, и вдобавок самых близких: Питт, Серж, Балафре. Все трое со своими дамами.

- Ah, les beaux esprits se rencontrent! Великие умы встречаются! - воскликнул Балафре, полный неописуемого задора, который, однако ж, сменился сдержанностью, едва он заметил, что за ними наблюдают с порога хозяин и хозяйка.- Какая счастливая и какая неожиданная встреча! Позвольте мне, Гастон, представить вам наших дам: королева Изабо, мадемуазель Жанна и мадемуазель Марго.

Бото сразу понял, какой пароль принят на сегодня, и, быстро включаясь в игру, со своей стороны легким движением руки представил:

- Мадемуазель Агнес Сорель.

Все трое мужчин поклонились учтиво, даже почтительно с виду, тогда как обе дочери Тибо д'Арка ограничились едва заметным книксеном, предоставив королеве Изабо, бывшей годами пятнадцатью старше остальных дам, приветствовать незнакомую и не очень нужную в данной ситуации особу более дружески.

Разумеется, появление этой компании было помехой, возможно даже не случайной, а подстроенной, но чем реальнее казалось такое предположение, тем скорее надлежало сделать хорошую мину при плохой игре. И Бото бесподобно справился со своей задачей. Он без устали сыпал вопросами и таким образом узнал, что общество самым ранним пароходом прибыло в Шмёквиц, а оттуда на паруснике доехало до Цейтена и уже дальше шло пешком, минут двадцать от силы: восхитительная прогулка, старые деревья, луга и красные деревенские крыши.

Покуда новое пополнение, и в первую голову дородная королева Изабо, которая еще более, нежели округлостью форм, выделялась своими разговорными талантами, выкладывало все эти сведения, компания, непринужденно беседуя, подошла к веранде и заняла место за длинным столом.

- Прелестно,- сказал Серж.- Просторно, чисто, на воздухе и к тому же тихо. А луг - луг просто создан для прогулок при луне.

- Да,- подхватил Балафре.- Прогулки при луне. Лучше не придумаешь. Но сейчас десять часов утра, следовательно, до прогулок при луне осталось не менее двенадцати часов, которые необходимо как-то занять. Вношу предложение - прокатиться по реке.

- Нет,- отвечала Изабо.- Никаких рек, я по горло сыта водой. Сперва пароход, потом лодка, а теперь, извольте радоваться,- опять лодка. Лично я против. И вообще, не понимаю, кому нужно это вечное шлепанье веслами. Не хватало только, чтоб мы засели с удочками или принялись рукой ловить уклеек и визжать от радости, когда поймаем какую-нибудь махонькую козявку. Нет - на сегодня никакой воды. Прошу вас самым убедительным образом.

Мужчины, которым все это адресовалось, с видимым удовольствием внимали повелительному тону матери-королевы и попутно выдвигали новые предложения, но их постигла та же участь. Изабо все отвергла и под конец, когда присутствующие начали полушутя-полусерьезно осуждать ее поведение, потребовала тишины.

- Господа,-сказала она.-Терпение. Дайте мне хоть одно слово сказать.

Насмешливые аплодисменты были ей ответом, ибо до сих пор она еще не дала никому и рта раскрыть. Не смущаясь насмешкой, Изабо продолжала:

- Господа, убедительнейше прошу вас, растолкуйте мне: что означает загородная прогулка? На мой взгляд, загородная прогулка означает позавтракать, во-первых, и перекинуться в картишки - во-вторых. Права я или нет?

- Изабо всегда права,- рассмеялся Балафре и хлопнул ее по плечу.- Картишки так картишки. Место редкостное, уж здесь всякому повезет. Дамы тем временем пойдут прогуляться или вздремнут перед обедом, это всего полезнее, а нам полутора часов за глаза довольно. В двенадцать мы воссоединяемся. Выбор блюд передоверим нашей королеве. «Жизнь прекрасна, не правда ли, ваше величество?» Это, конечно, из «Дон Карлоса», но ведь можно раз в жизни обойтись и без «Девы», не так ли?

Острота возымела надлежащее действие, и обе девицы захихикали, хотя и не поняли ничего, кроме последнего слова. Изабо же, можно сказать, выросшая в атмосфере намеков и двусмысленностей, сохранила невозмутимое достоинство и, обращаясь ко всем трем, сказала:

- Медам, если позволите, нам предоставлен двухчасовой отдых. Совсем не дурно, как вы считаете?

Затем они встали из-за стола и проследовали на кухню, где королева, поздоровавшись приветливо, хотя и надменно, попросила хозяина. Хозяина на месте не оказалось, и молоденькая служанка вызвалась привести его с огорода. Но Изабо пожелала сама к нему пойти и, действительно, в сопровождении свиты из трех остальных дам (наседка с цыплятами, как выразился Балафре), направилась в огород, где и застала хозяина, закладывавшего новую грядку под спаржу.

Рядом была ветхая и низкая тепличка, со скошенными рамами; Лена и обе дочери Тибо д'Арка присели на ее искрошившуюся стену, покуда Изабо вела переговоры.

- Господин хозяин, мы пришли условиться насчет обеда. Что вы можете нам предложить?

- Все, что господа пожелают.

- Все? Ну, этого много, даже слишком много. Коли так, приготовьте нам угря. Но не такого, а вот такого.-

И с этими словами она указала сперва на свое кольцо; а потом на широкий, плотно обхватывающий руку браслет.

- Очень жаль, почтенные дамы, но угря я вам предложить не могу. И вообще никакой рыбы: чего нет, того нет. Правда, вчера у нас был линь под укропным соусом, но его привозили из Берлина. Если мне нужна рыба, мне приходится покупать ее на Кёльнском рыбном базаре.

- Жаль. Мы могли прихватить угря с собой. Но если не угорь, то что же?

- Седло косули.

- Гм, звучит неплохо. Но сперва каких-нибудь овощей. Для спаржи уже слишком поздно, точнее сказать - поздновато. Впрочем, я вижу тут зеленые бобы. Да и в парничке, глядишь, что-нибудь да сыщется - огурчик или немного салатцу. Потом сладкое. Но чтобы со взбитыми сливками. Лично я за этим не гонюсь, но вот мужчины, которые вечно делают вид, что им сладкое ни к чему, сами жить без него не могут. Итого три-четыре перемены. Да, еще бутерброды с сыром.

- А когда прикажете подать?

- Поскорее или, другими словами: как управитесь, так и подавайте. Верно я говорю? Мы все проголодались, а если седло косули полчаса продержать на огне, с него и довольно. Скажем, ровно в полдень. Да, с вашего разрешения, еще крюшону: бутылку рейнского, три мозельского и три шампанского. Только чтоб хорошей марки. Не думайте, что в смеси это незаметно. Я знаю толк в шампанском и сразу распробую, чего вы налили - мумм или моэ. Впрочем, вы все сделаете как надо; скажу вам откровенно, вы внушаете мне доверие. Кстати, из вашего огорода можно выйти прямо в лес? Для меня каждый лишний шаг - пытка. А в лесу, может, и шампиньоны сыщутся. Вот бы славно. Шампиньоны - отличная приправа к седлу косули, да и к любому блюду.

Хозяин не только ответил утвердительно на вопрос о кратчайшем пути, но и самолично подвел дам к калитке, откуда до леса было рукой подать. Забор и опушку разделяла только проезжая дорога, и, едва пересекши ее, дамы очутились в лесной тени. Здесь Изабо, томимая усиливающейся жарой, выразила свое полное удовлетворение по поводу того, что им не пришлось идти более длинной дорогой, да еще по солнцепеку. Она закрыла свою элегантную, хотя и с жирным пятном, парасольку, прицепила ее к поясу и, взяв Лену под руку, прошла вперед, а две другие дамы шли следом. Изабо, судя по всему, находилась в отменном расположении духа и, обратившись к Марго и Жанне, сказала:

- Надо выбрать себе цель. Все лес да лес - так и с ума можно сойти. Как по-вашему, Жанна?

Жанна, более рослая из дочерей Тибо, была очень не дурна собой, слегка бледновата и одета с изысканной простотой. Серж придавал этому большое значение. Перчатки на ней сидели безупречно, и ее вполне можно было принять за даму из общества, ежели бы она не вздумала, покуда Изабо беседовала,с хозяином, застегнуть зубами расстегнувшуюся перчатку.

- Жанна, я спрашиваю, как по-вашему? - повторила королева свой вопрос.

- Я предлагаю вернуться в деревню, из которой мы пришли. Цейтен, так, кажется? У нее был очень меланхолический и романтический вид, и дорога сюда была красивая. Стало быть, и в ту сторону она не хуже, а может, еще и лучше. А по правую руку - значит, если идти отсюда, то по левую - было кладбище, все в крестах. Один такой большой, мраморный…

- Да, милая Жанна, все это прекрасно, но нам ни к чему. Дорогу мы уже один раз видели. Не на кладбище же вы собрались?

- Разумеется, на кладбище. Моих чувств у меня никто не отнимет, особенно в такой день, как сегодня. И вообще невредно время от времени вспоминать, что от смерти никуда не уйдешь. Да если вдобавок еще цветет сирень…

- Сирень уже давно не цветет, разве что золотой дождь, да и на том-то стручки. Господи Исусе, если уж вы такая охотница до кладбищ, можете каждый день ходить любоваться на Ораниенштрассе. Впрочем, я знаю, с вами не сговоришься. Цейтен да кладбище, кладбище да Цейтен. Тогда мы лучше здесь останемся и вообще ничего не увидим. А ну, малютка, дайте мне вашу руку.

Слова эти относились к Лене, которая отнюдь не была малюткой, и та послушно подставила свою руку. А королева, идя вперед, продолжала доверительным тоном:

- Ох уж эта Жанна, с ней просто нельзя ни о чем говорить! О ней идет худая слава, и вообще она дура дурой. Ах, детка моя, с кем только нынче не приходится иметь дело! Не спорю, фигура у ней хорошая и за перчатками своими она очень следит. Только лучше бы она за чем другим следила. И заметьте, все особы такого сорта любят толковать про смерть да про кладбища. Вы лучше потом на нее поглядите. Покамест вроде все ничего. Но когда подадут пунш и выпьют по первому разу, а потом и по второму, тут она себя покажет. Начнет верещать и хихикать. Никакого понятия о приличиях. Впрочем, откуда им взяться? Она все время жила среди всякой мелкой сошки, на дороге в Тегель, там же за целый день человека не увидишь, только артиллерия мимо проезжает… А уж артиллерия… Да, вы себе и не представляете, как это все по-разному бывает. А теперь Серж подобрал ее и хочет сделать из нее что-то путное. Господи Исусе, разве из нее можно сделать что-нибудь путное, а если и можно, то не вдруг, для всего хорошего потребно время. Гляньте-ка, земляника, вот это здорово. Пошли, малютка, наберем ягод (ох, если бы еще и гнуться не надо), а уж коли нам попадется ягодка покрупней, мы ее с собой прихватим. Я тогда положу ее прямо ему в рот, то-то он обрадуется. Чтоб вы знали, он совсем как ребенок и вообще лучше всех прочих.

Лена поняла, что Изабо говорит про Балафре, и задала ей несколько вопросов, в том числе: почему у всех мужчин такие странные прозвища? Она уже об этом спрашивала, но вразумительного ответа так и не получила.

- Исусе,- сказала королева,- обычное дело, чтоб никто ни о чем не проведал, а вообще-то пустая блажь и боле ничего. Потому как, во-первых, всем на это наплевать, а если кому не наплевать, так и черт с ним. Почему черт с ним? Да потому, что это никому не мешает, никто никого не может укорить, все на одну стать, и один не лучше другого.

Лена глядела прямо перед собой и молчала.

- По правде сказать - да вы и сами увидите,- все это одна скукота. Поначалу-то вроде как в охотку, грех пожаловаться, а потом ох как все осточертеет. Годков с пятнадцати - до конфирмации, стало быть,- самая пора. И чем раньше из этого дела вылезешь, тем лучше. Денежки свои я получу, куплю себе тогда погребок, а какой - я уже знаю, и выйду я за одного вдовца - а за кого, я тоже знаю. Он согласен. Скажу вам прямо, я всегда уважала порядок и приличия, и детей я воспитаю как следует, своих ли, его ли - все едино… А вы как об этом понимаете?

Лена молчала.

- Доченька, да ты вся побледнела, неужто же ты из-за этого с ним связалась (она указала на сердце) и делаешь все из чистой любви? Ну, тогда худо, тогда пиши пропало.

Жанна шла вместе с Марго. Они нарочно пропустили первую пару вперед. Теперь они ломали березовые ветки, словно хотели сплести венок.

- Как она тебе понравилась? - спросила вдруг Марго.- Гастонова дама?

- Понравилась? Ни капельки она мне не понравилась. Только этого не хватало, чтобы такие вошли в моду! Ты погляди, как на ней сидят перчатки! И шляпка подгуляла! Как он позволяет ей ходить в таком виде? Да и дурища, должно быть, ходит и молчит.

- Нет,- сказала Марго,- она совсем не глупая, просто еще не освоилась. Смотри, как она сразу прилипла к нашей доброй толстухе, это ведь тоже не от глупости.

- Толстуха, толстуха! Про нее можешь мне не рассказывать. Она из себя бог весть что корчит, а сама никуда не годится. Не хочу ее хаять, только она вся фальшивая, фальшивая насквозь.

- Нет, Жанна, что другое, а фальшивой ее не назовешь. Кстати сказать, она тебя не раз из ямы вытаскивала. Ты знаешь, про что я.

- Ну да, вытаскивала. А почему? Потому, что сама в этой яме сидела, и еще потому, что любит изображать из себя невесть кого. Такие толстухи, они всегда злющие.

- Жанна, да ты совсем зарапортовалась. Толстые, наоборот, всегда добрые.

- Ну и пускай добрые. Но не станешь же ты спорить, что на нее и посмотреть-то - смех берет. Ну погляди, погляди, как она трюхает, ни дать ни взять утка. И застегнута доверху на все пуговицы. Думаешь - почему? Потому, что ей перед приличными людьми и показаться нельзя. Скажу прямо,- а я себя зря нахваливать не стану,- стройная фигура по нынешним временам всего важней. Мы не турки какие, прости господи. И еще одно: думаешь, почему она не захотела идти на кладбище? Скажешь, покойников боится? Как бы не так, чихать ей на покойников, просто она застегнулась на все пуговицы и подыхает от жары. А жары-то, по правде сказать, и нет никакой.

Такие разговоры велись обеими парами порознь, затем они соединились и присели на поросший мхом край канавы.

Изабо то и дело поглядывала на часы, но стрелки словно застыли.

Когда наконец часы показали половину двенадцатого, она сказала:

- Итак, мои дамы, нам пора. На мой взгляд, мы вдоволь насладились природой и можем с полным правом перейти к какому-нибудь другому занятию. С самого утра, с семи часов, у меня маковой росинки во рту не было. Эта несчастная тартинка с ветчиной в Грюнау - она в счет не идет… Еще слава богу, что воздержание, как говорит Балафре, несет свою награду в себе самом, а голод - лучший повар. Давайте прибавим шагу, сейчас седло косули важнее всех прочих благ. Как вы думаете, Жанна?

Жанна пожатием плеч дала понять, сколь нелепо само предположение, будто такие предметы, как седло косули и крюшон, могут иметь для нее хоть какую-то ценность.

Изабо расхохоталась.

- Посмотрим, посмотрим. Конечно, на кладбище в Цейтене куда веселее, но надо уметь довольствоваться тем, что есть.

После этих слов все встали, чтобы через лес вернуться к огороду, а из огорода, где как раз порхали лимонные зяблики, войти в палисад перед домом, поскольку именно там они собирались обедать.

Проходя мимо ресторана, Изабо увидела, как хозяин опрокинул бутылку мозеля.

- Какая жалость! - воскликнула она.- Это ж надо такое увидеть! Господь мог бы подарить мне более приятное зрелище. И почему именно мозель?

Глава четырнадцатая

Невзирая на все усилия Изабо, ей не удалось после прогулки создать за столом атмосферу непринужденного веселья, куда печальнее, однако,- по меньшей мере для Бото и Лены - было то обстоятельство, что веселье не вернулось к ним и тогда, когда, расставшись с друзьями и их дамами, они снова вошли в пустое купе и поехали домой. Час спустя, в самом мрачном расположении духа, они прибыли под скудно освещенные своды Гёрлицкого вокзала, и здесь, выходя из поезда, Лена тотчас и с непривычной настойчивостью просила Бото не провожать ее: они-де оба устали, и так будет лучше. Но из Бото никакими силами нельзя было выбить то, что он считал долгом мужской вежливости, и потому они сели в дребезжащие от старости дрожки и совместно совершили нескончаемо длинную поездку вдоль канала, тщетно пытаясь по дороге вести беседу о «на редкость удачной прогулке» - мучительные и бесплодные попытки, которые многократно заставляли Бото почувствовать, как правильно рассудила Лена, когда чуть ли не умоляющим голосом просила не провожать ее до дому. Да, поездка в «Ханкелев склад», от которой оба так много ожидали и которая в самом деле началась так хорошо и счастливо, оставила по себе смешанное чувство разочарования, усталости и досады, и лишь в последнюю минуту, когда Бото ласково, дружелюбно и чуть виновато сказал ей: «Доброй ночи, Лена», она еще раз подбежала к нему и, схватив его за руки, поцеловала с непривычной страстностью.

- Ах, Бото, Бото, все получилось не так, как должно было быть, но никто в этом не виноват… Твои друзья тоже не виноваты…

- Не надо, Лена.

- Нет, нет, уверяю тебя, в этом никто не виноват, так оно и есть. В том-то и беда, что никто не виноват. Когда кто-то виноват, он может попросить прощенья, и все снова станет хорошо. Нам же это не поможет. И прощать друг другу нам нечего.

- Лена…

- Дай мне договорить. Ах, Бото, мой любимый, мой единственный, ты хочешь скрыть от меня, но дело близится к развязке. И к скорой развязке, я знаю.

- Ах, что ты говоришь…

- Конечно, все это была одна мечта,- продолжала Лена,- но почему я позволила себе мечтать? Да потому, что эта мечта не оставляла меня ни днем, ни ночью. Только ею одной и жило мое сердце. И вот еще что я хотела сказать, вот почему я сейчас подбежала к тебе: все останется так, как я говорила вчера. Это лето было для меня счастьем и останется счастьем, даже если я с завтрашнего дня буду несчастна…

- Лена, Лена, зачем ты так говоришь…

- Ты ведь и сам понимаешь, что я права, просто твое доброе сердце отказывается это понять, не хочет с этим мириться. Но я-то знаю: вчера, когда мы гуляли с тобой по лугу и болтали о всякой всячине и я собирала для тебя букет, вчера мы в последний раз были счастливы вместе, вчера был последний час нашей радости.

Таким разговором завершился день, и вот настало другое утро, и яркое летнее солнце заглянуло в комнату к Бото. Оба окна были распахнуты, на ветках каштана чирикали воробьи. Бото полулежал в качалке, курил пенковую трубку и время от времени пытался отогнать лежащим подле него платком большого шмеля, который, будучи изгнан через одно окно, немедля возвращался в другое, чтобы упорно и неумолимо жужжать над головой Бото.

- Как мне избавиться от этой гнусной твари? Будь моя воля, я бы его замучил до смерти! Шмели приносят несчастье да вдобавок ведут себя так навязчиво и гнусно, будто их радует беда, которую они предвещают.- И Бото снова взмахнул платком.- Опять улетел. Нет, ничего не поможет. Итак, смирение. Безропотность и впрямь - лучшее средство, а турки - первейшие мудрецы на земле.

Скрип калитки заставил его прервать этот монолог и выглянуть в палисадник, где он увидел только что вошедшего почтальона, который, по-военному козырнув и отчеканив: «Доброго утра, господин барон»,- подал прямо в окно, расположенное невысоко над землей, сперва газету, затем письмо. Газету Бото, не читая, отложил в сторону и все внимание отдал письму, ибо тотчас узнал мелкий, убористый, но на редкость разборчивый почерк своей матушки. «Так я и думал… Все понятно и без чтения. Бедная Лена…»

Затем он вскрыл конверт и прочел следующее:

«Замок Цеден, 29 июня 1875 г.

Дорогой мой Бото!

То, что в последнем письме я высказывала лишь как опасение, теперь стало явью. Ротмюллер из Арнсвальда потребовал уплаты долга до 1 октября и лишь «по старой дружбе» изъявил готовность ждать до Нового года, если я сейчас в стесненных обстоятельствах. Ибо «отлично понимает, сколь многим он обязан покойному господину барону». Эта приписка, хотя и сделанная с лучшими намерениями, вдвойне для меня оскорбительна, столько в ней напускного участия, которое ни при каких условиях не может быть приятно, особливо - со стороны подобного человека. Надеюсь, ты и сам понимаешь, в какое огорчение и тревогу повергло меня письмо Ротмюллера. Дядюшка Курт Антон мог бы тут помочь, как уже неоднократно помогал ранее, он любит меня, а главное - тебя, но непрестанно злоупотреблять его любовью мне не хочется, тем более что, по его глубокому убеждению, наша семья, и прежде всего мы с тобой, сами повинны во всех своих затруднениях. Я, на его взгляд, несмотря на искреннее попечение о нашем хозяйстве, все же недостаточно хозяйственна и чересчур притязательна, с чем трудно не согласиться, а ты недостаточно практичен и умудрен жизнью, с чем еще трудней не согласиться. Да, Бото, таковы обстоятельства. Мой брат - человек, наделенный обостренным чувством справедливости и вдобавок столь редкостной широтой натуры в денежных вопросах, какую не часто встретишь среди наших дворян. Ибо добрая наша провинция Бранденбург издавна славится своей бережливостью и даже - когда речь заходит о том, чтобы помочь ближнему - трусостью. Однако как дядюшка ни великодушен, а и у него тоже есть свои причуды и прихоти, и с некоторых пор он всерьез огорчен нашим упорным нежеланием считаться с этими свойствами его натуры. Когда я недавно сочла необходимым заговорить о том, что нам грозит предъявление ко взысканию, он ответил: «Ты знаешь, сестра, я всегда готов помочь, но скажу тебе откровенно: обязанность вечно выручать тех, кто и сам себя без труда мог бы выручить, прояви он чуть больше благоразумия и чуть меньше своеволия, предъявляет требования к той стороне моего характера, коей я никогда не мог похвастаться, а именно - к моей уступчивости…» Ты, конечно, понял, на что намекает дядюшка, и я хочу, чтобы эти слова проникли в твое сердце, как проникли они в мое, когда я услышала их из уст Курта Антона. Если судить по твоим словам и твоим письмам, для тебя всего ненавистней сентиментальные чувствования, и однако ж, боюсь, ты увяз в этих чувствованиях куда глубже, чем готов признать или даже чем сам о том догадываешься. Больше я не прибавлю ни слова».

Ринекер отложил письмо и принялся ходить по комнате, почти машинально сменив пенковую трубку на сигарету. Потом он дочитал до конца: «Да, Бото. Наше будущее - в твоих руках, тебе и решать, будем ли мы до конца своих дней пребывать в вечной зависимости или наконец избавимся от нее. Повторяю: решать тебе, от себя добавлю только, что срок отпущен короткий. Дядя Курт Антон и об этом со мной переговорил, имея в виду госпожу Селлентин, которая при последнем его визите к ним в Ротенмор высказывалась по одному, весьма занимающему ее вопросу не только крайне решительно, но и с некоторым раздражением. Уж не полагает ли семейство Ринекер, что стоимость его владений возрастает по мере их уменьшения, как то было с книгами Сивиллы (бог весть, откуда она выкопала эту параллель)? Кете скоро минет двадцать два года, она получила самое блестящее воспитание, а от тетушки своей Кильманнсегге унаследовала имение, одни проценты с коего почти равны основному капиталу Ринекеров, складывающемуся из стоимости всех пастбищ вместе с пресловутым Озером мурен. Такую невесту вообще не заставляют ждать и, уж подавно, не проявляют при этом столь невозмутимого спокойствия. Ежели барону фон Ринекеру заблагорассудится похоронить давние планы обоих семейств и обратить былые договоренности в детскую забаву, она возражать не станет. Господин фон Ринекер может считать себя свободным с той самой минуты, когда он пожелает.. Если же он питает обратные намерения, иными словами - не желает воспользоваться предоставленной ему свободой, настало время заявить об этом во всеуслышание. Ибо она не желает, чтобы ее дочь становилась предметом пересудов.

Уже по самому тону госпожи Селлентин ты легко поймешь, что тебе необходимо принять решение и начать действовать. Мои пожелания тебе известны. Но я не хочу тебе ничего навязывать. Действуй, сообразуясь с собственным разумом, решай так или иначе, только - решай. Даже отказ будет приличнее, нежели дальнейшие проволочки. Если ты и впредь намерен мешкать, мы потеряем не только невесту, но и знакомство Селлентинов, и - что еще хуже, я бы даже сказала, что хуже всего - дружеское расположение всегда готового помочь нам дядюшки. Мысли мои всегда с тобой; если они способны тебя направить, я буду очень рада. Повторяю, только так ты осчастливишь и самого себя, и нас всех.

Любящая тебя

твоя мать Жозефина фон Р.».

Чем дальше читал Бото, тем сильней становилось его волнение. Да, письмо говорило правду, дальше откладывать невозможно. Дела Ринекеров пришли в расстройство, и затруднения эти такого рода, что выпутаться из них своим умом и своими силами он был решительно не в состоянии. «Кто я такой? Самый заурядный представитель так называемых высших слоев общества. Что я умею? Я умею выездить лошадь, разделать каплуна и поддержать игру. Вот и все, значит, выбирать мне придется между амплуа циркового наездника, старшего кельнера и крупье. В лучшем случае сделаюсь почтенным ветераном - если надумаю вступить в Иностранный легион. А Лена будет ездить за мной как дочь полка. Я уже представляю ее себе в короткой юбочке, высоких сапожках и с бочонком за спиной».

В этом духе Бото продолжал монолог, причем не без самолюбования наговорил себе множество горьких истин. Наконец он позвонил и велел седлать ему лошадь. Немного спустя великолепная рыжая кобыла, подарок дяди и предмет зависти товарищей, остановилась перед крыльцом, Бото вскочил в седло, дал слуге кой-какие распоряжения и поскакал к Моабитскому мосту, миновав который выехал на дорогу, ведущую через поля и болота к плацу на Юнгфернхейде. Здесь он перевел коня с рыси на шаг и, отвлекшись от мыслей, расплывчатых и туманных, учинил себе допрос с пристрастием: «В чем же беда? Что мешает мне сделать тот шаг, которого все от меня ждут? Могу ли я жениться на Лене? Нет. Обещал ли я ей жениться? Нет. Ожидает ли она, что я женюсь на ней? Нет. Станет ли разлука для нас легче, если я буду ее откладывать? Нет. Нет, и еще раз нет. И все же я мешкаю, никак не решусь сделать то единственное, что необходимо сделать. Почему же я мешкаю? Из-за чего эта нерешительность, эти колебания? Дурацкий вопрос. Да из-за того, что я люблю ее».

Орудийные залпы, донесшиеся с Теглерского стрельбища, прервали его монолог, и, лишь угомонив забеспокоившуюся лошадь, он возобновил ход своих рассуждений: «Да, да, из-за того, что я люблю ее. Почему я должен стыдиться этой любви? Чувство неподвластно никаким законам, и самый факт, что человек любит, несет в себе свое оправдание, сколько бы мир ни качал головой, сколько бы ни твердил о загадочности происходящего. На деле никакой загадки нет, а если и есть, я могу ее решить. Каждый человек по натуре питает склонность к тем или иным качествам, порой очень и очень незначительным, которые, однако, при всей своей незначительности, и составляют для него жизнь или по меньшей мере лучшее в жизни. Для меня лучшее в жизни - простота, правдивость, естественность. Всеми этими качествами обладает Лена, вот чем она меня приворожила, вот где чары, от которых мне так трудно освободиться».

В это мгновение лошадь прянула, и Бото увидел спугнутого зайца, который прямо перед ним улепетывал к Юнгфернхейде. Бото с любопытством поглядел ему вслед и вернулся к своим размышлениям лишь тогда, когда беглец затерялся между деревьями. «И разве я,- так продолжал он,- разве я желал чего-то столь невозможного, столь нелепого? Отнюдь. Я не из тех, кто готов бросить вызов и объявить открытую войну свету и его предрассудкам, я категорически против подобного донкихотства. Я только и хотел тихого счастья, а уж оно раньше или позже снискало бы молчаливое одобрение общества, хотя бы из-за того, что общество ожидало афронта, от которого я бы его уберег. Вот о чем я мечтал, что думал, на что надеялся. А теперь я должен расстаться со своим счастьем и променять его на другое, совсем не являющееся счастьем для меня. Я испытываю глубокое равнодушие ко всякого рода салонам и отвращение ко всему неискреннему, искусственному, напыщенному. Шик, турнюр, политес - все сплошь чужие и ненавистные для меня слова».

Здесь лошадь, уже более четверти часа предоставленная собственной воле, свернула с дороги на боковую тропинку. Тропинка через участок пашни подводила к лужайке, обрамленной кустарником и старыми дубами. Под сенью одного из самых раскидистых дубов стоял короткий и приземистый каменный крест, и когда Бото подъехал ближе, поглядеть, что это за крест, он прочел: «Людвиг фон Хинкельдей, сконч. 10 марта 1856 года». Как потрясла его эта надпись! Он знал, что крест где-то поблизости, но никогда сюда не заезжал и теперь усмотрел перст судьбы в том, что, когда он отпустил поводья, лошадь привезла его именно сюда.

Хинкельдей! Скоро двадцать лет, как всемогущий некогда полицейпрезидент покоится в земле. Все, что ни говорилось тогда в родительском доме при известии о его смерти, живо припомнилось Бото. А больше других - один разговор. Некто из наиболее доверенных советников Хинкельдея - кстати, человек буржуазного происхождения - предостерегал и отговаривал своего патрона от дуэли, а самую дуэль, особливо такую и при таких обстоятельствах, называл бессмысленной и преступной. Но его начальник, именно при этой оказии вспомнивший о своем дворянском достоинстве, резко и высокомерно отвечал: «Нёрнер, вам этого не понять». И час спустя встретил смерть. А почему? В угоду дворянскому кодексу чести, в угоду сословному предрассудку, оказавшемуся сильнее, чем доводы разума, сильнее даже, чем закон, на страже которого он, казалось бы, призван был стоять. «Очень поучительно. Но какой вывод могу из этого сделать я? О чем говорит этот памятник именно мне? Во всяком случае, о том, что наше происхождение определяет наши поступки. Тот, кто ему повинуется, может погибнуть, но погибнет он с большей честью, чем тот, кто ему не внимает».

Бото еще не оторвался от своих раздумий, а лошадь уже повернула и понесла его через поле к большому зданию - то ли прокатному заводу, то ли машинной мастерской, из многочисленных труб которой валили к небу столбы дыма и огня. Время было обеденное, и много рабочих сидело в холодке и закусывало. Женщины, принесшие еду, стояли рядом, иная с младенцем на руках, болтали и посмеивались, когда кому-либо случалось отпустить удачное и меткое словцо. Ринекер, который с полным правом говорил о своей любви ко всему естественному, был восхищен открывшейся перед ним картиной и не без зависти смотрел на этих довольных людей. «Труд, хлеб насущный, порядок. Когда наш брат бранденбуржец женится, он не рассуждает о любви да о страсти, нет, он просто говорит: «Во всяком деле требуется порядок». Это превосходная особенность нашего народа, и вовсе не прозаическая. От порядка многое зависит, порой даже все. А ежели я задам себе вопрос: есть ли порядок в моей жизни? - придется ответить: нет. Порядок - это жить в браке». Так он еще некоторое время беседовал с собой самим, и снова Лена встала перед его глазами, но ни упрека, ни осуждения не было в ее взгляде, скорее дружеское одобрение.

«Да, милая Лена, ты тоже превыше всего ставишь труд и порядок, ты поймешь меня, ты снимешь с моих плеч эту тяжесть… но все равно будет тяжело… и тебе и мне».

Он снова пустил лошадь рысью и, сколько мог, старался ехать вдоль Шпрее. Затем, мимо затихших под полуденным солнцем балаганов, он свернул на верховую тропку - до Врангелева источника и вскоре очутился перед собственными дверями.

Глава пятнадцатая

Бото хотел тотчас ехать к Лене, но, поняв, что у него нет для этого сил, решился по меньшей мере написать ей. Из письма тоже ничего не вышло. «Не могу сегодня, никак не могу». День миновал, Бото дождался следующего утра и коротенько написал ей.

«Дорогая Лена! Вот и настало то, о чем ты позавчера говорила: разлука. И разлука навечно. Я получил из дому письмо, которое вынуждает меня расстаться с тобой; это неизбежно, а раз неизбежно, то чем скорей, тем лучше… Ах, как я хотел бы, чтобы все это уже осталось позади. Более ничего говорить не стану, не стану и о том, каково у меня на сердце… Это была прекрасная и мимолетная пора, я не забуду о ней. Часов около девяти я буду у тебя, не раньше, потому что надолго не останусь. До свиданья, последний раз до свиданья. Твой Б. ф. Р.».

И он пришел к ней. Лена стояла у калитки и встретила его как обычно. Ни тени упрека, боли, страдания не выражало ее лицо. Она взяла Бото за руку, они пошли по тропинке.

- Хорошо, что ты пришел… Я рада, что ты здесь. И ты радуйся…

Они подошли к дому, вступили в сени, и Бото собрался уже, по обыкновению, войти в комнату. Но Лена потянула его дальше, сказав:

- Не надо, там сидит госпожа Дёрр.

- Она сердится на нас?

- Ни чуточки. Я ее утихомирила. Но сегодня она нам ни к чему. Пойдем, вечер хороший, побудем немного вдвоем.

Бото не возражал, они вышли из сеней, пересекли двор, дошли до садовой калитки. Султан не шелохнулся, он лишь лениво посмотрел им вслед, когда они направились по широкой дорожке, разделявшей сад пополам, к скамье, iкруженной густым малинником.

Подойдя к скамье, оба сели. Стояла тишина, лишь с поля доносилось пиликанье кузнечиков, да месяц висел над их головой.

Она прижалась к нему и сказала спокойно и сердечно:

- Значит, я последний разочек держу твою руку в своей?

- Да, Лена. Можешь ли ты мне простить?

- Нашел о чем спрашивать. За что мне тебя прощать?

- За ту боль, которую я причинил твоему сердцу.

- Про боль ты верно сказал. Сердцу очень больно. И она умолкла, устремив взгляд к звездам, бледно загоравшимся на небе.

- О чем ты думаешь, Лена?

- Как бы хорошо оказаться там.

- Не говори так. Ты не должна желать смерти, от такого желания лишь один шаг…

Она рассмеялась:

- Нет, я его не сделаю. Я не похожа на ту девушку, которая бросилась в колодец лишь оттого, что ее возлюбленный пошел танцевать с другой. Помнишь, ты рассказывал мне эту историю?

- Тогда к чему ты помянула небо? Ты не из тех, кто говорит подобные вещи просто так, лишь бы что-нибудь сказать.

- А я сказала это вполне серьезно. Я и впрямь (она подняла взгляд к звездам) была бы рада очутиться там. Там бы я обрела покой. Но мне не к спеху… А теперь пошли в поле. Я платка не взяла, а сидеть на одном месте холодно.

И они пошли той самой дорогой, которая в тот раз довела их до первых домов Вильмерсдорфа. Колокольня отчетливо рисовалась на фоне ясного неба, и лишь над луговиной стлался прозрачный туман.

- А ты помнишь, как мы гуляли здесь с госпожой Дёрр? - спросил Бото.

Она кивнула:

- Затем я и привела тебя сюда. Мне вовсе не было холодно или так, самую малость. Да, это был замечательный день, такой счастливой и довольной я не чувствовала себя никогда, ни до, ни после. У меня даже сейчас сердце радуется, когда я вспомню, как мы возвращались домой и пели: «Я помню все». Да, воспоминания значат много, очень много. А воспоминаний у меня довольно, и они останутся со мной, никто их не может отнять. Когда я об этом думаю, у меня становится легче на сердце.

Он обнял ее.

- Какая ты хорошая!

Но Лена продолжала все так же спокойно:

- И раз у меня легко на сердце, я хочу не упустить случая и все тебе высказать. Собственно, я не скажу ничего нового, только то, что всегда говорила, еще позавчера говорила, во время неудавшегося пикника, и потом, когда мы прощались. Я знала, что так будет, с самого начала, вот и вышло по-моему - чему быть, того не миновать. Если человек видел прекрасный сон, ему следует возблагодарить господа и не жаловаться, что сон кончился и началась явь. Сейчас очень тяжко, потом все забудется - или стерпится. И настанет день, когда ты вновь почувствуешь себя счастливым. А может, и я.

- Ты думаешь? А если нет? Тогда что?

- Тогда придется жить без счастья.

- Ах, Лена, ты говоришь так, будто счастье - это пустяк. На самом же деле это совсем не пустяк. Вот что меня мучит, и как хочешь, мне все кажется, что я причинил тебе несправедливость.

- Эту вину я тебе отпускаю. Ты не причинил мне никакой несправедливости, не совращал меня с пути истинного, ничего мне не обещал. Я все делала по доброй воле. Я всем сердцем тебя полюбила, такая уж была моя судьба, и коли есть здесь чей-то грех, то это мой. И вдобавок такой грех, которому я рада, и могу повторять тебе это снова и снова - рада от всей души, ибо он был моим счастьем. За счастье надо платить, и я с радостью уплачу. Ты ничего не преступил и не нарушил, никого не оскорбил,- в крайнем случае лишь то, что у людей зовется нравственностью и приличиями. Так мне ли о том горевать? Нет. Все уладится рано или поздно, даже это. А теперь давай-ка повернем обратно. Гляди, какой туман. Госпожа Дёрр, верно, уже ушла, и мы застанем нашу добрую старушку одну. Она все знает и целый день твердила мне одно и то же.

- А что?

- Что так оно лучше.

Когда Бото с Леной вошли в дом, фрау Нимпч и в самом деле была одна. В комнате было тихо и полутемно, лишь пламя очага бросало отблеск на черные тени, исчертившие пол. Щегол уже давно заснул в своей клетке, только бульканье кипящей воды нарушало тишину.

- Добрый вечер, матушка,- сказал Бото.

Старуха ответила на приветствие и хотела подняться со своей скамеечки, чтобы придвинуть кресло. Но Бото удержал ее на месте и сказал:

- Нет, матушка, я сяду на старое место.- С этими словами он придвинул табуретку к огню и уселся.

Наступило недолгое молчание, потом Бото прервал его:

- Я пришел сегодня проститься с вами и поблагодарить вас за все хорошее и доброе, чем так долго наслаждался в вашем доме. Да, госпожа Нимпч, я говорю от чистого сердца. С какой радостью я приходил к вам! Как счастлив был здесь! Но теперь я должен уйти, и мне хотелось бы сказать только одно: наверное, так лучше.

Старушка промолчала и кивнула одобрительно.

- Но я ведь не навек исчезаю, и вас я не забуду. А теперь дайте мне вашу руку. Так. И доброй вам ночи.

Тут он резко встал и направился к двери, а Лена его обняла, и так они вместе дошли до калитки, не проронив по дороге ни слова. Только у самой калитки она сказала:

- А теперь поскорее. Силы у меня на исходе, мне все-таки пришлось пережить два нелегких дня. Прощай, мой любимый, и будь счастлив, как ты того заслуживаешь, и так счастлив, как, благодаря тебе, была счастлива я. Тогда ты будешь истинно счастлив. Больше я ни о чем говорить не буду, не стоит слов. Так-то.

И она поцеловала его один раз и еще раз и закрыла за ним калитку.

На другой стороне улицы Бото оглянулся на Лену и хотел было вернуться к ней, обменяться еще хоть одним словечком, хоть одним поцелуем. Но она отрицательно замахала рукой. И тогда он продолжил свой путь вниз по улице, а она, положив голову на руку и руку на перекладину калитки, смотрела ему вслед своими огромными глазами.

Она еще долго стояла так, покуда звук его шагов но затерялся в ночной тишине.

Глава шестнадцатая

В середине сентября в Ротенморе - имении Селлентинов - состоялось бракосочетание, и дядюшка Остен, отнюдь не любитель красиво говорить, поздравил молодых, произнеся в их честь самую длинную здравицу из всех, когда-либо им произнесенных. Помимо того, день спустя «Крейццейтунг», среди прочих извещений фамильного характера, опубликовала и следующее: «Барон Бото фон Ринекер, поручик полка кирасир Его Величества, и баронесса Кете фон Ринекер, урожденная Селлентин, настоящим имеют честь известить о том, что вчерашнего дня они сочетались законным браком». Нетрудно понять, что «Крейццейтунг» не имела широкого хождения в квартире Дёрров и в подведомственных им садовых угодьях, но уже на другой день пришло письмо, адресованное фрейлейн Магдалене Нимпч, с упомянутым выше извещением. Лена вздрогнула, однако успокоилась быстрее, чем, по всей вероятности, ожидал того отправитель,- судя по всему, какая-нибудь завистливая товарка. О том, что отправителя, точнее - отправительницу, следует искать именно среди последних, свидетельствовала приписка «Высокородной». Но именно эта дополнительная шпилька, долженствовавшая усилить боль, пришлась как нельзя более кстати и смягчила горечь, которую причинило бы это извещение при других обстоятельствах.

Бото и Кете фон Ринекер в день свадьбы отправились в Дрезден, счастливо избегнув соблазна предпринять поездку по неймаркским родственникам. И действительно, у них ни разу не было причины пожалеть о своем решении, особенно у Бото, который с каждым днем находил все больше приятности не только в красотах Дрездена, но и - что гораздо важнее - в обществе своей молодой жены, которая, казалось, даже не ведала, что такое каприз или дурное настроение. Она смеялась с раннего утра до позднего вечера и внутренне была такой же сияющей и светлой, как внешне. Все ее радовало, во всем она умела разглядеть хорошую сторону. Так, к примеру, в отеле, где они остановились, был кельнер с тупеем, напоминавшим гребень волны, когда тот рассыпается брызгами, и этот кельнер - точнее, его прическа - стал для нее источником нескончаемого веселья, настолько, что она, отнюдь не наделенная богатой фантазией, не уставала изощряться в самых неожиданных и красочных сравнениях. Бото радовался и смеялся вместе с ней, пока в один прекрасный день к смеху его не примешалось сомнение и даже неудовольствие. Он понял, что из всего случившегося или увиденного она способна воспринять лишь мелкое и смешное, и когда оба они после счастливого двухнедельного пребывания покинули Дрезден и отправились в обратный путь, один короткий разговор в самом начале поездки развеял его последние сомнения на этот счет. У них было купе на двоих. Миновав мост через Эльбу, они бросили прощальный взгляд на Старый город и на купол Фрауенкирхе, и тогда Бото взял ее за руку и спросил:

- А теперь, Кете, скажи по чести, что тебе больше всего понравилось в Дрездене.

- Угадай.

- Ну, это не так легко, у тебя свои вкусы, и я понимаю, что относительно гольбейновской мадонны и церковных хоров тебя нечего и спрашивать.

- Нечего. Ты прав. Впрочем, я не собираюсь томить ожиданием своего сурового господина и повелителя. Итак, мне больше всего понравились три вещи: во-первых, кондитерская на углу Альтмаркской площади и Шеффельгассе с поистине божественными пирожками и ликером. Сидеть в ней…

- Но, Кете, там же нельзя было сидеть, там и стоять-то можно было с трудом, и каждый кусок приходилось брать с бою.

- В том-то и суть, в том-то и суть, дорогой мой. Все, что приходится брать с бою…

И она, отворотясь, восхитительно надула губки и поддразнивала его до тех пор, покуда он не наградил ее искренним поцелуем.

- Я вижу,- рассмеялась она,- ты признаёшь мою правоту. Тогда выслушай в награду второе и третье. Второе - это летний театр, где мы смотрели «Мосье Геркулеса» и где комик Кнаак отбарабанил марш из «Тангейзера» на рассохшемся карточном столе. В жизни не видела ничего смешнее, и ты, верно, тоже не видел. Умереть можно, до чего смешно… Ну, а третье… Третье - это «Вакх на козле» в Зеленом своде и «Собака чешется» Петера Вишера.

- Так я и думал, и если дядюшка Остен об этом услышит, он с тобой тотчас согласится, и будет любить тебя еще больше, и будет еще чаще повторять: «Ну, Бото, твоя Кете…»

- А ты против?

- Конечно, нет.

После чего разговор на несколько минут прервался, оставив в душе Бото, при всей его склонности смотреть на молодую жену глазами любви, чувство, похожее на страх. Разумеется, молодая жена и не подозревала, что происходит у него в душе, она сказала только:

- Я устала, Бото… Слишком много впечатлений… Лучше потом… Однако (поезд как раз замедлил ход) что за шум я слышу на перроне?

- Это место загородных прогулок, кажется, Кетченброда…

- Кетченброда? Как смешно.

И покуда поезд набирал скорость, Кете прилегла и сделала вид, что закрывает глаза. Но она не спала, из-под опущенных ресниц она глядела на любимого супруга.

На Ландграфенштрассе, состоявшей тогда из одного ряда домов, матушка Кете за время их отсутствия приготовила квартиру, и когда в начале октября молодые вернулись в Берлин, они, едва переступив порог, застыли в изумлении при виде роскоши и комфорта своего нового жилья. В обеих комнатах, выходивших на фасад, было по камину, сейчас там горел огонь, хотя окна и двери были распахнуты настежь, потому что на дворе стояла теплая осенняя погода, и, стало быть, огонь развели исключительно для красоты и движения воздуха. Но всего красивее показался им большой балкон с раскидистым тентом, из-под которого, если глядеть прямо, можно было увидеть сперва березовую рощицу и Зоологический сад, а дальше - северную оконечность Груневальда.

Кете от восторга захлопала в ладоши, едва взглянув на этот прекрасный вид, обняла маменьку, расцеловала Бото и вдруг, указывая налево, где среди редких тополей и ветел высилась какая-то башенка, сказала:

- Смотри, Бото, как смешно! У нее такой вид, будто она согнулась в три погибели. А деревушка рядом! Как она называется?

- Кажется, Вильмерсдорф,- промямлил Бото.

- Пусть будет Вильмерсдорф. Но твое «кажется» никуда не годится. Должен же ты знать названия окрестных деревень. Мама, погляди, у него такое лицо, будто он только что выболтал нам государственную тайну. Ах, до чего же смешные эти мужчины!

Затем все покинули балкон и перешли в заднюю комнату, где состоялась их первая трапеза в узком семейном кругу, ибо, кроме мадам фон Селлентин, молодых и единственного гостя - Сержа, на ней никто больше не присутствовал.

От квартиры Ринекеров до домика фрау Нимпч не было и тысячи шагов. Но Лена этого не знала и частенько ходила по Ландграфенштрассе, чего наверняка не стала бы делать, догадайся она об этом соседстве.

Но рано или поздно она должна была узнать истину.

Шла уже третья неделя октября, но погода стояла совсем летняя, а солнце пригревало так сильно, что даже не давало почувствовать холодное дыхание осени.

- Мама, мне надо сегодня в город,- сказала Лена.- Я получила письмо от Гольдштейна. Он хочет со мной посоветоваться насчет монограммы, которой я буду метить белье принцессы Вальдекской. А уж коли я выберусь в город, мне хотелось бы заодно побывать у госпожи Демут на Старой Якобштрассе. Не то я совсем одичаю без людей. Но к обеду я вернусь, а госпоже Дёрр я скажу, чтоб она за тобой приглядела.

- Не стоит, доченька. Я люблю сидеть одна. А госпожа Дёрр - она все говорит, говорит, и все про своего мужа. Огонь у меня есть, щегол пискнет, мне больше ничего и не надо. Вот если бы ты мне расстаралась фунтик конфет, у меня все время першит в горле, а от солодовых леденцов легчает.

- Хорошо, мама.

С этими словами Лена покинула тихое свое жилище, пошла сперва по Курфюрстенштрассе, потом по длинной Потсдамштрассе, к Шпиттельмаркту, где братья Гольдштейн держали свое заведение. Как она рассчитывала, так все и получилось, и незадолго до полудня Лена уже на обратном пути вместо Курфюрстенштрассе избрала Лютцовштрассе. Ласково пригревало солнце, а суета на Магдебургской площади, где нынче был базарный день, а теперь вся торговля уже подходила к концу, доставила ей такое удовольствие, что она даже остановилась, разглядывая это пестрое столпотворение. Зрелище совершенно заворожило ее, и очнулась она лишь тогда, когда мимо нее с воем и грохотом пронеслась пожарная команда.

Лена прислушивалась, пока не отгремел вдали шум и звон, потом глянула влево на башенные часы над аптекой Двенадцати Апостолов. «Ровно полдень,- сказала она себе,- надо поторапливаться. Мама всегда тревожится, если я прихожу позже обещанного». И она пошла дальше по Лютцовштрассе к площади того же названия, но вдруг остановилась как вкопанная, не зная, куда ей деться, ибо буквально в нескольких шагах от себя увидела Бото, который, ведя под руку молодую красивую даму, шел ей навстречу. Дама о чем-то говорила с большим оживлением и, должно быть, сплошь смешные вещи, потому что Бото, взглядывая на нее, всякий раз заливался смехом. Только этому обстоятельству Лена была обязана тем, что Бото не заметил ее раньше, и, твердо решившись во что бы то ни стало избежать встречи, она свернула направо, к самой ближней витрине, перед которой лежал на земле квадратный лист рифленого железа, вероятно, закрывавший вход в подвал. Сама по себе это была самая заурядная витрина бакалейной лавки, с неизменными пирамидами из стеариновых свеч и банками пикулей,- словом, глядеть не на что, но Лена глядела так, словно в жизни не видела ничего подобного. Лавка попалась ей вовремя, потому что именно в это мгновение молодая чета прошла мимо нее и так близко, что Лена могла разобрать каждое слово из их разговора.

- Кете, ради бога, не так громко,- говорил Бото.- На нас люди смотрят.

- Ну и пусть смотрят…

- Они подумают, что мы ссоримся…

- Со смехом? Кто ж это ссорится со смехом? И она вновь засмеялась.

Лена ощутила дрожь железного листа под своими ногами. Поперечный медный прут ограждал стекло витрины, и какое-то мгновение ей казалось, что за него непременно надо ухватиться для защиты и поддержки. Однако она устояла на ногах, и, когда можно было с уверенностью сказать, что те двое отошли на достаточное расстояние, Лена повернулась спиной к витрине, чтобы продолжать свой путь. Она брела, хватаясь за стены домов, и некоторое время это ей удавалось. Потом вдруг она почувствовала, что сознание оставляет ее, и, достигнув первого же переулка, из тех, что вели к каналу, она в него свернула и вошла в какой-то палисадник, благо калитка была распахнута. С трудом дотащившись до крыльца, через которое можно было попасть на застекленную веранду и оттуда - в бельэтаж, она почти в беспамятстве опустилась на ступеньки.

Придя в себя, она увидела рядом девочку-подростка - та держала в руке небольшой садовый заступ, которым, верно, рыхлила клумбы, и жалостливо на нее смотрела, а из окна веранды с нескрываемым любопытством выглядывала старая нянька. По всей вероятности, кроме няньки и этой девочки, здесь никого не было, и, поблагодарив обеих, Лена встала и пошла к калитке, а девочка смотрела ей вслед с грустным удивлением, словно впервые в ее детское сердце закралась мысль о жизненных горестях.

Лена меж тем пересекла мостовую, вышла к каналу и шла теперь низом, над самой водой, где ей не грозила опасность кого-либо встретить. С катеров доносилось порой тявканье собачонки, и из камбузных труб - время было обеденное - поднимался тонкий дымок. Но Лена ничего не видела и не слышала или, точнее сказать, не сознавала, что вокруг нее происходит. Лишь когда по ту сторону Зоологического кончились дома и впереди завиднелся большой шлюз, через который с шумом перекатывались волны, она остановилась и перевела дух. «Ох, если б я умела плакать!» - промолвила она и прижала руку к груди.

Дома она застала мать на обычном месте и села против нее, не обменявшись с ней ни словом, ни взглядом. Но вдруг старушка, против обыкновения, подняла глаза от огня и с ужасом заметила, как изменилось лицо Лены.

- Лена, доченька, что с тобой? Отчего ты такая?

Оставив привычную медлительность, старушка в мгновение ока вскочила со скамеечки и схватила кружку, желая спрыснуть водой помертвевшую дочь.

Но воды в кружке не оказалось, фрау Нимпч поспешно заковыляла в сени, а из сеней во двор, а со двора в сад - позвать добрую фрау Дёрр, которая как раз срезала на продажу левкои и жимолость. Тут же стоял и сам Дёрр, приговаривая: «Куда ты изводишь столько бечевки?»

Заслышав еще издали жалобный зов старушки, фрау Дёрр побледнела и громко ответила:

- Иду, госпожа Нимпч, иду, сей момент! - после чего, побросав все, что было у нее в руках,- и цветы, и бечевку, со всех ног помчалась к домику Нимпчей, ибо сразу заподозрила неладное.

- Чуяло мое сердце… Ах, Ленушка… Ленушка…- И при этом трясла и тормошила оцепеневшую Лену, покуда старушка еще плелась следом и шаркала в сенцах.- Сейчас мы ее уложим! - воскликнула фрау Дёрр. Матушка Нимпч кинулась ей помогать. Но добрая фрау Дёрр, говоря «мы», ничего такого в виду не имела.- Я и сама справлюсь,- отстранила она старушку, потом взяла Лену на руки, отнесла ее в спаленку и потеплей укрыла.- Вот так. Теперь мы ее хорошенько прогреем. Мне ли этого не знать, это все кровь виновата. Сперва пусть пропотеет, а потом горячий кирпич к ногам, чтоб к самым ступням, вот где вся сила. А что это ей попритчилось? Не иначе нервенное расстройство.

- Не знаю. Она ничего не сказала. Сдается мне, она его встретила.

- Верно. В самую точку. Мне ли этого не знать… А теперь надо закрыть окна и спустить занавески… Другие любят камфару или там гофманские капли, но от камфары только слабнешь. Камфара против моли хороша. Нет, дорогая госпожа Нимпч, организм, и вдобавок такой молодой, должен сам себе помочь. На мой взгляд, самое полезное - пропотеть. Но хорошенько. Ведь отчего вся напасть? От мужчин. А и без них не обойдешься… Гляньте-ка, у ней щечки опять порозовели.

- Может, лучше доктора позвать?

- Боже упаси, какого еще доктора! Они все в разъезде, покуда хоть одного сыщешь, человек успеет десять раз помереть и десять раз воскреснуть.

Глава семнадцатая

После описанной выше встречи прошло два с половиной года, за это время в судьбе наших друзей и знакомых произошли большие перемены, только на Ландграфенштрассе все оставалось по-прежнему.

Здесь, как и прежде, царила бодрость, здесь сохранилось веселое оживление медового месяца, здесь, как и прежде, смеялась Кете.

Обстоятельство, которое могло бы, пожалуй, огорчать другую молодую женщину,- то, что наша пара так и осталась парой,- нимало не печалило Кете. Она с такой радостью отдавалась жизни, так любила наряды и болтовню, прогулки и выезды, что возможные перемены скорей пугали, нежели привлекали ее. Материнский инстинкт - не говоря уже о радостях материнства - был ей покамест неведом, и когда мадам Селлентин позволила себе однажды высказаться в очередном письме по этому поводу, дочь ответила ей строками почти кощунственными: «Не печалься, мамочка. Брат Бото на днях отпраздновал помолвку, через полгода сыграют свадьбу, и я охотно уступлю моей будущей невестке честь продолжить славный род Ринекеров». Бото придерживался на этот счет несколько иных взглядов, но и он не слишком тяготел к прибавлению семейства, если же порой его счастье омрачало мимолетное недовольство, то это было все то же, что тревожило его во время свадебного путешествия,- мысль о том, что Кете почти не способна говорить разумно и решительно не способна говорить всерьез. Спору нет, Кете была отличная собеседница, иногда ей приходили в голову счастливые мысли, но даже самые удачные из ее высказываний были поверхностны и игривы, словно у ней полностью отсутствовала способность отличать существенное от несущественного. А всего хуже, что сама Кете считала эту черту своим достоинством, немало собой гордилась и в мыслях не держала отказываться от нее. «Ох, Кете, Кете!» - восклицал Бото, и в его тоне угадывалось неодобрение, но счастливое устройство ума всякий раз помогало Кете обезоруживать мужа, да так, что он и сам себе потом казался нудным педантом.

Лена, простая, правдивая и немногословная, все чаще вставала перед его глазами, но тотчас исчезала, и лишь когда ему по воле случая вспоминался тот или иной эпизод, вместе с яркостью воспоминания оживало и более глубокое чувство, а порой даже смущение.

Один такой случай произошел уже в первое лето, когда молодая чета, вернувшись с обеда у графа Альтена, сидела на балконе, кушая послеобеденный чай. Кете полулежала в креслах, а Бото читал ей газету - нашпигованную цифрами статью о церковных сборах. По правде говоря, Кете мало что понимала из читаемого, да и цифры очень ей мешали, но слушала она с превеликим вниманием, потому что все неймаркские барышни по меньшей мере половину своей юности посвящают слушанию проповедей и всю дальнейшую жизнь принимают пасторские интересы близко к сердцу. Так было и сегодня. Наконец наступил вечер, и в ту самую минуту, как сумрак упал на землю, прелестным штраусовским вальсом началась вечерняя музыка в Зоологическом.

- Ты только послушай, Бото,- сказала Кете, поднимаясь с кресел, и добавила задорно: - Давай станцуем.- Не дожидаясь согласия, она сорвала его с места и начала вальсировать - через дверь в прилегающую комнату и еще несколько кругов по ней. Потом она наградила мужа поцелуем, прижалась к нему и сказала: - Знаешь, Бото, я в жизни не танцевала с таким удовольствием, даже на своем первом балу, когда я еще обучалась в пансионе у фрау Цюлов. Признаюсь тебе честно - это было до конфирмации, дядюшка Остен взял меня с собой под свою ответственность, а мама и по сей день ничего не подозревает. Но даже там мне не было так хорошо. А ведь запретный плод - он всегда самый сладкий. Верно? Но ты молчишь, Бото, ты смущен. Опять я тебя уличила.

Он хотел что-то ответить - как сумеет,- но она не дала ему и рта раскрыть.

- Право же, Бото, в твоем смущении повинна моя сестренка Ине. Не утешай меня, не доказывай, что она еще полуребенок или едва вышла из детского возраста. Такие девочки всего опасней. Верно? Впрочем, будем считать, что я ничего не видела. Ей-же-ей, я на вас не в претензии. Вот если взять старые, совсем старые истории, то тут я ревную, куда больше ревную, чем к новым.

- Странно,- промолвил Бото, пытаясь улыбнуться.

- Если вдуматься, не так уж странно, как может показаться с первого взгляда,- продолжала Кете.- Видишь ли, новые истории, они все до известной степени происходят у тебя на глазах, потребно совсем уж несчастное стечение обстоятельств, да к тому ж изменник-виртуоз, чтобы решительно ничего не заметить и быть совсем обманутой. Зато там, где дело касается старых историй, там контроль невозможен, их может быть «тысяча три», а ты и не знаешь…

- А чего не знаешь…

- От того тем не менее очень даже страдаешь. Впрочем, оставим эту тему, лучше дочитай статью. Я слушаю и все думаю о наших Клукхунах. Добрая госпожа Клукхун - сама простота, а их старший как раз собирается в университет.

Такие разговоры повторялись все чаще, и вместе с воспоминаниями о былом в душе Бото оживал образ Лены, но самое Лену он не встретил ни разу, чему немало удивлялся, так как знал, что они почти соседи.

Он удивлялся, хотя удивляться было бы решительно нечему, если бы Бото вовремя потрудился узнать, что фрау Нимпч и Лена давно уже не проживают на старом месте. А между тем дело обстояло именно так. После того как Лена встретила молодую чету на Лютцовштрассе, она сказала матушке Нимпч, что не может более оставаться у Дёрров. Старушка, обычно не перечившая Лене, на сей раз замотала головой, начала причитать и указывать на свой очаг, но Лена очень решительно ей отвечала: «Ты меня знаешь, мама. Я не оставлю тебя без очага и без огня, ты все это получишь, я накопила денег, а не будь у меня денег, я бы работала до тех пор, пока не накопила сколько нужно. Но отсюда мы должны уехать. Мне каждый день надо проходить мимо, я этого не вынесу. Я от всей души желаю ему счастья, мало того - я радуюсь, что он счастлив, видит бог, потому что Бото добрый, хороший человек, он любил меня, и не важничал, и не чванился. Сказать правду, я терпеть не могу всех этих важных господ, но Бото - настоящий дворянин, из тех, у кого есть в груди настоящее сердце. Да, мой любимый, будь счастлив, так счастлив, как ты того заслуживаешь. Но видеть его счастье я не могу, понимаешь, мама, я должна уехать отсюда, а то, едва я пройду десять шагов, мне уже чудится, будто он стоит передо мной. Я живу в вечном страхе. Нет, нет, мне этого не вынести. Но место у камелька тебе будет. Это я тебе обещаю, я, твоя Лена».

После такого разговора старушка оставила всякое сопротивление, и даже сама фрау Дёрр сказала:

- Ясное дело, вам придется выехать. Так ему и надо, старому скряге. Он мне все уши прожужжал, что больно мало с вас положил за квартиру, мол, ремонт и налоги дороже станут. Пусть попрыгает, когда вы уедете. Кто у него снимет такую развалюху, где любой кот в окно заглянуть может, где ни газа, ни водопровода? Само собой, вы обязаны предупредить за три месяца, а придет пасха - и выезжайте себе на здоровье, хоть он лопни от злости. Я, признаться, даже рада: видишь, Ленушка, какая я злая. Но даром мне такое злорадство не пройдет. Как не будет тебя да милой госпожи Нимпч, с ее камельком и с чайником, в котором вечно булькает кипяток, что мне тогда останется? Только он сам, да Султан, да придурковатый парень, который год от году делается все придурковатее. И больше ни живой души. А настанет зима да пойдет снег, так тут впору католичкой заделаться с тоски да с одиночества.

Таковы были предварительные переговоры, после чего в душе у Лены окончательно созрел план переезда, и на пасху к домику Нимпчей действительно подъехал мебельный фургон, в который было погружено все их добро. Господин Дёрр до последней минуты держался на удивление благородно, и после торжественного прощания старую фрау Нимпч усадили в дрожки и доставили совместно со щегленком и белочкой на набережную Луизен-канала, где Лена сняла на четвертом этаже небольшую квартирку, окнами на улицу, и не только частично обставила ее новой мебелью, но и, памятуя свое обещание, прежде всего позаботилась о том, чтобы пристроить камин к печи в большой комнате. Хозяин сперва было воспротивился, потому что «из-за такой пристройки вся печка прахом может пойти», но Лена настояла, объяснив, зачем ей это нужно. И на хозяина, старого добродушного столяра, ценившего подобную сердечность, ее слова произвели такое впечатление, что он сразу уступил.

Словом, обе женщины устроились примерно так же, как у Дёрров, с той лишь разницей, что теперь они жили на четвертом этаже и, вместо причудливых башенок, могли любоваться живописными куполами церкви св. Михаила. Да, вид, которым они любовались из окна, был поистине великолепен - столько красоты, столько простора, что даже старая фрау Нимпч была поколеблена в своих привычках и порешила отныне не только сидеть на скамеечке у огня, но и подсаживаться в солнечную погоду к открытому окну, для чего Лена нарочно пристроила под окном ступеньку. Все это очень пошло на пользу старушке, у ней даже здоровье стало лучше, так что после перемены квартиры она куда меньше страдала от колотья - и не сравнить с Дёрровым домиком, который, хоть и расположен был в чрезвычайно поэтическом уголке, но, по сути, мало чем отличался от погреба.

Кстати, не проходило и недели, чтобы на набережную не притащилась в такую даль фрау Дёрр, с единственной целью - «посмотреть, как они тут». По обычаю всех берлинских женщин, она говорила во время этих посещений исключительно о своем муже, причем всякий раз таким тоном, будто ее замужество представляет собой самый вопиющий мезальянс и вообще необъяснимо ни с какой точки зрения. На деле же оно ее вполне устраивало, и не только устраивало: фрау Дёрр даже была довольна, что муж именно таков, каков он есть. Его недостатки шли ей на пользу - во-первых, благодаря Дёрру она богатела день ото дня, а во-вторых - что было для нее не менее важно - могла, ничем не рискуя, потешаться над старым скрягой и попрекать его скупостью. Итак, Дёрр служил основной темой разговоров, и если Лена была не у Гольдштейнов или еще где-нибудь, она от всего сердца смеялась, ибо с момента переселения она, как и старая фрау Нимпч, тоже воспрянула духом. Переезд, покупки, устройство на новом месте, как и следовало ожидать, отвлекли ее от прежних мыслей. Еще важней было для ее спокойствия в здоровья, что она не опасалась отныне встречи с Бото. Кто, в самом деле, бывает на этой набережной? Бото - тот наверняка нет. Все это, вместе взятое, помогало ей казаться относительно свежей и бодрой, только одна внешняя примета напоминала теперь о минувших бурях: голову ее пересекла седая прядь. Матушка Нимпч таких вещей не замечала или замечала, но не придавала значения, зато фрау Дёрр, которая по-своему очень даже следила за модой и прежде всего донельзя гордилась своей - настоящей - косой, тотчас углядела седую прядь и сказала:

- Ленушка, Исусе Христе… Да еще где… как на грех, слева… Хотя чего удивляться… Так и есть… слева ей и след быть.

Беседа происходила вскоре после переезда. В остальном же здесь не поминали ни Бото, ни вообще прошлое, чему нетрудно было найти объяснение, ибо Лена, едва разговор обращался к этой теме, тотчас резко прерывала его или попросту выходила из комнаты. Когда это повторилось раз, и другой, и третий, фрау Дёрр смекнула, в чем дело, и впредь уже не заводила речи о предметах, о которых здесь не хотели ни говорить, ни слышать. Так продолжалось целый год, а когда год миновал, прибавилась и еще одна причина, по которой было бы неблагоразумно ворошить старые дела. Дело в том, что рядом с Нимпчами, точнее сказать - через стену, поселился новый жилец, поначалу просто заинтересованный в добрососедских отношениях, но по прошествии некоторого времени обещавший стать больше чем соседом. Он приходил к ним каждый вечер, говорил о том о сем, так что порой невольно вспоминались те времена, когда у Нимпчей сиживал на своем табурете старый Дёрр с трубкой в зубах, разве что новый сосед мало чем походил на Дёрра; он был очень порядочный и образованный человек, с манерами пусть не изысканными, но вполне приличными, превосходный собеседник, и если во время его посещений Лена была дома, он рассказывал о всяких городских новостях, о школах, газовых установках, канализации, а иногда - о своих путешествиях. Если сосед приходил в отсутствие Лены, он и этим не огорчался, играл со старушкой в карты либо в шашки, а то даже помогал раскладывать пасьянс, хотя вообще-то карты презирал. Ибо человек этот был сектантом и, после того как не без успеха подвизался сперва у менонитов и затем у ирвингианцев, просто-напросто основал собственную секту.

Легко можно себе представить, что все эти обстоятельства возбуждали безумное любопытство фрау Дёрр, и та не уставала задавать вопросы и делать намеки, но лишь тогда, когда Лена хозяйничала на кухне или уезжала в город.

- Госпожа Нимпч, дорогушенька, расскажите-ка, что он за человек. Я в адресный календарь заглядывала - его имени там пока нет, да ведь у Дёрра вечно календарь с летошнего года. Его Франке звать; так ведь?

- Франке.

- Франке… Франке жил когда-то на Омгассе, бочар, одноглазый; вернее сказать, другой глаз у него тоже был, да весь белый, не глаз, а рыбий пузырь. Думаете - отчего? Обод сорвался, когда он его гнул, и концом прямо в глаз. Вот отчего. Уж не из тех ли и ваш?

- Нет, госпожа Дёрр, он не из тех, он вообще из Бремена.

- Ах, из Бремена. Ну, тогда мне все понятно.

Фрау Нимпч одобрительно кивнула и, не требуя от приятельницы дальнейших объяснений по поводу того, что именно ей понятно, продолжала:

- Ну, а от Бремена до Америки всего две недели езды. Чего он только не перепробовал - и жестянщиком был, и слесарем или кем-то там по машинной части, потом видит, что проку мало, взял да и заделался лекарем, разъезжал повсюду с уймой маленьких скляночек и проповедовал заодно. Проповеди у него получались очень хорошие, и его пригласили на работу эти, как их… опять забыла. Ну такие, верующие и очень приличные люди.

- Господи Исусе! - взвилась фрау Дёрр.- А он часом не из тех… Ну, как их называют-то… у них еще по многу жен бывает, у кого шесть, у кого семь, у кого больше… Ума не приложу, на что им такая прорва жен…

Тема была как на заказ для фрау Дёрр, но старушка быстро успокоила приятельницу:

- Нет, нет, дорогая, все не так. Я поначалу и сама так думала, а он засмеялся и говорит: «Боже избави, госпожа Нимпч, боже избави. Я холостяк. А если я надумаю жениться, одной мне за глаза хватит».

- Ну, слава богу, как гора с плеч,- сказала фрау Дёрр.- А потом что было? В Америке-то?

- А потом все было хорошо, через малое время ему помогли. Эти, сектанты, они все такие, они друг друга в беде не оставят. У него и заказчики объявились, и он снова занялся старым ремеслом. Он и до сих пор тем же занимается и работает на большой фабрике, что по Кёпникерштрассе, они делают трубы, небольшие такие, и горелки, и краны, и все, что нужно для газа. А он у них старшим, ну вроде надсмотрщика или десятника, у него душ сто под началом. И такой приличный человек, носит цилиндр, черные перчатки. Зарабатывает он тоже неплохо.

- Ну, а Лена?

- Лена, Лена! Она вроде не прочь. И то сказать, чем он плох? Одна беда: не умеет она держать язык за зубами, и если он заведет с ней разговор, она сразу ему все и выложит, все старые истории, сперва про Кульвейна (с Кульвейном - это такая давняя история, будто ее и вовсе не было), а потом про барона. А Франке, надобно вам знать, человек приличный и благородный. Почти что дворянин, если вникнуть.

- Надо ее отговорить. Зачем ему все знать? Ей-богу, незачем. Мы ведь тоже не все знаем.

- Ваша правда. Да ведь поди докажи ей!

Глава восемнадцатая

Шел июнь семьдесят восьмого года. Госпожа фон Ринекер и госпожа фон Селлентин провели май в гостях у молодой четы, в результате чего матушка и свекровь, с каждым днем все больше уговаривавшие себя, что их Кете нынче выглядит много бледней, малокровней и угнетеннее, чем обычно, настояли на консультации врача-специалиста, который после весьма дорогостоящих гинекологических исследований предписал, как нетрудно догадаться, совершенно необходимый для больной четырехнедельный курс лечения на Шлангенбадских водах. В дальнейшем же весьма показано лечение в Швальбахе. Кете поначалу смеялась, не желала и слышать ни о каких курсах лечения, особенно в Шлангенбаде - само-де название внушает ей ужас, ибо происходит от слова «змея», и она уже чувствует жало гадюки у себя на груди, но потом смирилась и отдалась дорожным сборам с искренним удовольствием, во многом превосходившим все те радости, каких она ожидала от пребывания на водах. Она каждодневно ездила в город за покупками и без устали твердила, что лишь теперь начала понимать увлечение английских дам процедурой «shopping»: бродить из магазина в магазин, находя повсюду прелестные вещички и учтивых людей - это поистине наслаждение - и вдобавок весьма поучительное, ибо встречаешь так много незнакомого прежде, незнакомого даже по названию. Бото обычно принимал участие во всех этих выездах и походах, и не успел еще миновать июнь, как половина Ринекеровой квартиры превратилась в миниатюрную выставку путевых принадлежностей: огромный чемодан, окантованный бронзовыми полосками и не без оснований нареченный с легкой руки Бото гробницей ринекеровского состояния, возглавлял этот обширный хоровод, за ним следовали два чемодана свиной кожи, поменьше первого, далее сумки, пледы и подушки, а на софе были разостланы все дорожные туалеты, причем сверху помещался плащ и пара великолепных сапог со шнуровкой и толстыми подметками, словно речь шла по меньшей мере о восхождении на ледник. Был назначен срок отъезда - иванов день, двадцать четвертое июня, а накануне, по желанию Кете, в последний раз собрался ее cercle intime[2], для чего на весьма ранний час были приглашены Ведель, один из молодых Остенов, разумеется, Серж с Питтом и, наконец, любимец Кете, Балафре, который еще в бытность свою хальберштадтским кирасиром принимал участие в знаменитой кавалерийской атаке при Марлятур, где и получил классический удар, рассекший ему лоб и щеку, а впоследствии принесший ему прозвище Балафре - меченый.

Кете сидела между Веделем и Балафре, и по ее виду никак нельзя было сказать, что она нуждается в лечении, все равно каком. На щеках у нее играл румянец, она непрерывно смеялась, задавала сотни вопросов, а когда спрошенный начинал отвечать, довольствовалась первыми двумя словами. Собственно, говорила все время одна Кете, но этим никто не тяготился, ибо она в высшей степени владела искусством вести приятную беседу ни о чем. Балафре спросил ее, как она представляет себе свое пребывание на курорте. Шлангенбадде славится не только своими целебными источниками, но - в еще большей мере - своей скукой, а четыре недели курортной скуки нелегко вынести даже при самых благоприятных обстоятельствах.

- Ах, дорогой Балафре,- отвечала Кете,- вы уж лучше не запугивайте меня. Впрочем, вы и не станете этого делать, когда узнаете, как много порадел для меня Бото. Он уложил в мой чемодан, правда на самое дно, восемь томов повестей, а чтобы не возбуждать мое воображение в ущерб предписанному врачом курсу, добавил еще брошюрку о разведении рыбы искусственным путем. Балафре расхохотался.

- Да, дорогой друг, вы уже смеетесь, но вам известна лишь часть дела. Главное же - в мотивировке (ибо Бото ничего не делает без причины). Разумеется, когда я говорила, что мне показано чтение научных брошюр, чтобы успокоить воображение, это было лишь шуткой, истина же заключается в том, что я обязана читать подобные вещи и, следовательно, брошюру о рыбоводстве из чувства патриотизма, поскольку Неймарк, наша с ним дорогая родина, уже много лет славится как родоначальник искусственного разведения рыбы, и ежели я не просвещусь относительно столь важного для нас экономического фактора, мне лучше впредь не показываться на том берегу Одера, а пуще того - в Бернойхене, у моего кузена Борне.

Бото пытался что-то вставить, но Кете беспощадно подавила эти попытки:

- Знаю, знаю, ты хочешь сказать, что, по крайней мере, предложил мне на всякий случай восемь томов развлекательного чтения. Как же, как же, ты всегда был очень предусмотрителен. Но я надеюсь, что этот случай так и не представится. Дело в том, что вчера я получила письмо от своей сестренки Ине, и она пишет мне, что в Шлангенбаде вот уже неделю лечится Анна Гревениц. Вы должны ее знать, Ведель, она урожденная Pop, прелестная блондинка, мы вместе с ней были в пансионе у старой Цюлов и даже в одном классе. Помнится, мы с ней вместе обожали Феликса Бахмана и даже стихи сочиняли в его честь, покуда наша добрая старая Цюлов о том не проведала и не приказала выбросить из головы подобные шутки. По словам Ине, туда может приехать еще и Элли Винтерфельд. А теперь я вас спрошу, дорогой Балафре: неужели в обществе двух очаровательных молодых дам,- а я там буду третья, пусть даже не идущая ни в какое сравнение с первыми двумя,- неужели в таком прекрасном обществе нельзя жить? Как вы полагаете, дорогой Балафре?

Балафре отвесил почтительнейший поклон, преувеличенной мимикой подтвердив полное свое согласие со всем вышесказанным, за исключением разве слов Кете о том, что она может хоть кому-то хоть в чем-то уступить, поеле чего возобновил придирчивый экзамен:

- Божественная, я хотел бы услышать подробности… Ибо мелочи, я бы сказал - минуты, определяют наше счастье и горе. А в сутках так много минут.

- Ну, я представляю это себе так: поутру письма. Затем музыка в курзале, затем прогулка с обеими дамами - желательно в уединенной аллее. Там мы присядем и прочитаем друг другу письма, которые, я надеюсь, мы получим. Если он напишет что-нибудь ласковое, мы будем улыбаться и говорить: «Ах, ах». Потом ванна, после ванны надлежит заняться туалетом, с тщанием и любовью, как вы понимаете, а это занятие в Шлангенбаде едва ли доставляет меньше удовольствия, чем в Берлине. Скорей наоборот. Затем табльдот, где справа от нас будет сидеть седовласый генерал, а слева - богатый фабрикант, к фабрикантам же я с детства питаю слабость. Слабость, которой не стыжусь. Ибо все они либо изобрели какую-нибудь броню, либо проложили подводный кабель под океаном, либо прорыли туннель, либо построили подвесную дорогу. К тому же - и это отнюдь не вызывает у меня презрения - они очень богаты. После обеда - чтение и кофе в комнате со спущенными жалюзи, чтоб на газетном листе отражались тени и свет. Затем прогулка. Если повезет, к нам присоединятся еще два-три кавалера из Майнца или Франкфурта и будут скакать подле нашей кареты, а я должна вам признаться, господа, что с гусарами, все равно - голубыми или красными, вы не идете ни в какое сравнение; на мой просвещенный взгляд, было и будет серьезной ошибкой, что число гвардейских Драгун удвоили, а гусар оставили сколько есть. Еще того нелепее, что они до сих пор томятся в провинции. Такой изысканный род войск должен украшать столицу.

Бото, слегка угнетенный необычайным красноречием своей супруги, несколько раз пытался перебить ее. Но гости были настроены далеко не столь критически, напротив, они более чем когда-либо восторгались его «очаровательной женушкой». Балафре, по праву занимавший первое место среди почитателей Кете, сказал:

- Ринекер, если вы еще раз посмеете пререкаться со своей женой, готовьтесь к смерти. Милостивая государыня, чего хочет от вас это чудовище? Почему он брюзжит? Ума не приложу. Невольно напрашивается мысль, что вы задели его за живое как представителя тяжелой кавалерии, и - прошу мне простить неудачную остроту - он становится на дыбы, потому что оскорблена его лошадь. Заклинаю вас, Ринекер! Будь у меня такая жена, для меня каждая ее прихоть была бы равносильна приказанию, и если бы госпожа баронесса пожелала видеть меня гусаром, я перешел бы в гусары, не мешкая ни секунды. В одном я убежден и готов голову прозакладывать: если бы его величеству довелось услышать столь красноречивый призыв, у гвардейских гусар окончилась бы спокойная жизнь, уже завтра их расквартировали бы на ночлег в Целендорфе, а послезавтра они бы торжественно вошли в город через Бранденбургские ворота. О, этот дом Селлентинов! Пользуясь случаем, я за первым же бокалом трижды провозглашу здравицу в его честь. Ах, баронесса, почему у вас больше нет сестер? Почему фрейлейн Ине уже помолвлена? В таком юном возрасте? Чтобы досадить мне?

Кете упивалась этими славословиями и обещала Балафре, коль скоро Ине безвозвратно для него потеряна, сделать, со своей стороны, все от нее зависящее для его счастья, хотя совершенно ясно, что это говорится для красного словца и что на деле он неисправимый холостяк. Далее она перестала поддразнивать Балафре и возобновила рассказ о предстоящем путешествии, причем всего подробней - о том, как она мыслит себе свою переписку. Итак, она надеется каждый день получать по письму, ибо это священная обязанность заботливого супруга, но и сама она не останется в долгу и в первый же день намерена посылать весточку с каждой остановки. Это предложение вызвало восторг даже у Бото. Окончательно же идея Кете была утверждена в таком виде: она действительно будет писать по открытке на каждой станции, до самого Кельна, через который собирается ехать, хотя это и не совсем по дороге, но затем она сунет все открытки, как бы много - или как бы мало - их ни было, в общий конверт, что даст ей возможность описывать своих спутников, не опасаясь нескромности почтовых чиновников и письмоносцев.

После обеда подали кофе на балконе, причем Кете, поломавшись немного, дала себя уговорить и появилась в дорожном костюме, состоящем из шляпы а-ля Рембрандт и плаща, с сумкой через плечо. Выглядела она в этом наряде очаровательно, Балафре пришел в совершенный восторг и просил ее не слишком удивляться, если завтра утром, открыв дверь своего купе, она увидит робко забившегося в угол кавалера.

- При условии, что он получит увольнительную,- засмеялся Питт.

- Или дезертирует,- добавил Серж,- ибо лишь тогда он докажет свою готовность на любые жертвы.

Еще несколько минут прошло в непринужденной болтовне, затем гости распрощались с любезными хозяевами и ушли, порешив путь до Лютцовплацбрюке проделать совместно. Здесь они разбились на две группы, и в то время как Балафре, Ведель и Остен продолжали свой путь вдоль канала, Питт и Серж, намеревавшиеся зайти к Кроллю, повернули в сторону Тиргартена.

- Что за прелесть эта Кете,- сказал Серж.- Ринекер рядом с ней выглядит донельзя прозаично, а порой таким занудным брюзгой, словно он стыдится перед всем светом за свою маленькую жену, которая, между нами говоря, много его умней.

Питт промолчал.

- И что ей могло понадобиться в Шлангенбаде или Швальбахе? - продолжал Серж.- Шлангенбад никому не помогает, а если и помогает, то помощь эта бывает престранного рода.

Питт искоса поглядел на него.

- По-моему, Серж, ты вконец обрусел или, другими словами, все больше оправдываешь свое имя.

- И однако ж до сих пор не оправдал. Но шутки в сторону, я говорю серьезно: Ринекер меня бесит. Скажи на милость, чем ему не угодила его прелестная маленькая жена? Ты случайно не знаешь?

- Знаю.

- Чем?

- She is rather a little silly, или, если желаешь, могу перевести: она малость глуповата. А на его вкус даже слишком.

Глава девятнадцатая

На перегоне между Берлином и Потсдамом Кете задернула желтые занавески для защиты от разгорающихся все ярче лучей солнца, а на набережной Луизен-канала в этот день вообще не закрывали окон, и утреннее солнце заглядывало к фрау Нимпч, озаряя всю комнату. Лишь дальняя ее часть еще пряталась в тени. Здесь стояла старомодная кровать с горой подушек в бело-красных клетчатых наволочках, а на подушки откинулась фрау Нимпч. Она скорей сидела, чем лежала, потому что в груди у ней была водянка и ее жестоко мучили приступы удушья.

Снова и снова поворачивала она голову к распахнутому окну, но того чаще глядела на камин, в котором сегодня не развели огня.

Лена сидела рядом с ней и держала ее за руку. Заметив, что взгляд старушки то и дело обращается к очагу, она спросила:

- Развести огонь? Я думала, раз ты лежишь, и в постели тепло, и на дворе такая жарынь…

Старушка не отвечала, но Лене показалось, что она была бы этому рада. Лена подошла к камину и развела огонь.

Когда она вернулась на прежнее место, старушка встретила ее довольной улыбкой и сказала:

- Да, Ленушка, жара жарой, но ты ведь знаешь, мои глаза привыкли к огню. А когда я его не вижу, мне сразу думается, что всему конец, что нет больше ни жизни, ни света. А страх, он все время сидит вот здесь…

И она указала на свою грудь.

- Ах, мама, чуть что, ты уже думаешь о смерти. Сколько раз так бывало, и все обходилось, слава богу…

- Да, детка, сколько раз обходилось, а один раз не обойдется. Мне уже семьдесят, любой день можно ждать… Ты распахни окно пошире, чтоб воздуху было больше, тогда и огонь будет лучше гореть. Гляди, он и не горит толком, а все чадит.

- Это из-за солнца, солнце стоит прямо над трубой.

- И дай-ка мне тех зеленых капель, что Дёрриха принесла. Хоть немножко, да помогут.

Лена послушалась, больная выпила капли, отчего ей и в самом деле будто полегчало. Опершись руками о постель, она села чуть повыше и, когда Лена сунула ей за спину еще одну подушку, спросила:

- Франке уже был сегодня?

- Был, рано утром. Он всегда заходит до работы, спрашивает.

- Очень хороший человек.

- Да, очень.

- А эти секты, они…

- …Беды большой нет. Мне думается даже, хорошие правила у него как раз от секты. Как по-твоему?

Старушка улыбнулась.

- Нет, Ленушка, хорошие правила - это от господа бога. Одному бог их дает, другому - нет. Я не верю ни в обученье, ни в воспитанье… А тебе он еще ничего не сказал?

- Сказал. Вчера вечером.

- А ты ему что ответила?

- Я согласилась выйти за него, потому что считаю его порядочным и надежным человеком, который будет заботиться не только обо мне, но и о тебе.

Старушка одобрительно кивнула.

- Но тут,- продолжала Лена,- когда я ему это ответила, он взял меня за руку и весело так говорит: значит, дело слажено? А я покачала головой и сказала, что так быстро дело не делается, что мне надо ему кой в чем признаться. Он спросил в чем, и я ему рассказала, что два раза была в связи с мужчинами, первый раз… ну, ты и сама все знаешь… и что первый мне очень нравился, а второго я очень любила и до сих пор его из головы не выкинула. Но только он, второй-то, счастливо женился, и с тех пор я его ни разу не видела, если не считать одного-едииственного разочка,- не видела и не хотела видеть. Но ему, Франке, за его хорошее отношение я хотела рассказать всю правду, потому что обманывать не приучена никого - а его и подавно…

- Господи Исусе,- заохала старушка.

- И тогда он встал и ушел к себе. Но он не рассердился, право слово, я видела, что он не рассердился. Он только не позволил мне провожать его до передней, как обычно.

Фрау Нимпч пришла в тревожное возбуждение, хотя трудно было понять, чем оно вызвано - рассказом Лены или удушьем. Скорее вторым, ибо она вдруг сказала:

- Доченька, что-то я низко лежу. Подложи-ка мне под голову молитвенник.

Лена не перечила, встала и пошла за молитвенником. Но когда она принесла его, старушка сказала:

- Не этот, не этот. Этот новый, а я хочу старый, с двумя застежками, он потолще.- И, лишь когда Лена выполнила ее просьбу, продолжала: - Я этот молитвенник еще матери своей, покойнице, подавала. Я почти девочка была, маме едва пятьдесят сравнялось, а может, и того нет, вот она так же сидела и задыхалась, а глаза - большие от страха, прямо в душу тебе смотрят. Но как я притащила ей молитвенник - он у ней был еще с конфирмации - да подложила под голову, она застыла сразу и спокойненько так уснула. Вот бы и мне так. Ах, Ленушка, Ленушка. Не смерти боюсь, помирать страшно… Так, так… Вроде и лучше.

Лена тихо плакала. Понимая, что пробил последний час доброй старушки, она послала за фрау Дёрр и велела передать, что дело очень плохо, так не придет ли фрау Дёрр к ним. Та немедля ответствовала: «Само собой, приду» - и часу в шестом заявилась с шумом и гамом, ибо соблюдать тишину, даже у постели тяжелобольного, было выше ее сил. Она так топала по комнате, что все, лежащее на камине и подле него, запрыгало и задребезжало, попутно она укоряла Дёрра, что вот его где-то черти носят, когда он так нужен, зато когда она охотно послала бы его ко всем чертям, он, как назло, торчит дома. Заодно она пожала руку матушке Нимпч и спросила Лену, давала ли она больной тех капель.

- Давала.

- По сколько?

- По пять, каждые два часа.

- Мало,- сообщила ей Дёрр и, собрав воедино все свои медицинские познания, пояснила, что, мол, две недели настаивала эти капли на солнце, и ежели их принимать сколько положено, воду всю откачает как все равно насосом. Старый Зельке, который возле Зоологического живет, раздулся, помнится, что твоя бочка, и полгода уже простыни не видел, все сидел на стуле, окна настежь, а потом четыре дня попил тех капель - и все равно как на пузырь надавили: никакой воды, огурчик огурчиком.

С этими словами энергичная особа закатила фрау Нимпч двойную порцию наперстянки.

Наблюдая бурную деятельность фрау Дёрр, Лена испытала - и не без оснований - удвоенный прилив страха, а потому накинула платок и собралась бежать за доктором. Фрау Дёрр, в обычное время ярая противница докторов, на сей раз не стала спорить.

- Ступай,- сказала она.- Ей долго не продержаться. Глянь-ка сюда (она указала на крылья носа) - вот она где, смерть-то, притаилась.

Лена ушла, но не достигла еще и площади св. Михаила, как старушка, лежавшая до того в забытьи, выпрямилась и окликнула ее: «Лена!»

- Нет Лены.

- Кто здесь?

- Это я, матушка Нимпч, я, госпожа Дёрр.

- Госпожа Дёрр? Вот это хорошо. Поближе. На скамеечку.

Фрау Дёрр, не приученная повиноваться, вся передернулась, но, будучи существом добродушным, выполнила приказание и села на скамеечку.

И смотри-ка - в ту же минуту старушка заговорила:

- Я хочу желтый гроб с голубой обивкой. Но не очень много обивки.

- Ладно, госпожа Нимпч.

- И еще я хочу лежать на новом кладбище святого Иакова, за «Роллькругом», поближе к Бритцу.

- Ладно, госпожа Нимпч.

- Я деньги-то скопила, еще в ту пору, когда могла копить. Они в верхнем ящике. Там и рубашка смертная, и кофта, и пара белых чулок с вышитой меткой. А под ними деньги.

- Ладно, госпожа Нимпч. Все будет, как вы хотите. Еще что попросите?

Но старушка, должно быть, уже не расслышала вопроса фрау Дёрр, ибо, ничего не ответив, молитвенно сложила руки, возвела глаза к небу с выражением любви и набожности и сказала:

- Боже милостивый, возьми ее под свою опеку и зачти ей все, что она сделала для меня.

- А, вы про Лену,-пробормотала фрау Дёрр себе под нос.- Бог ее не оставит, госпожа Нимпч,- сказала она старушке.- Я его хорошо знаю, да и не доводилось мне покуда видеть, чтобы такие девушки, как Лена, с таким сердцем и такими руками, пропадали зазря.

Фрау Нимпч кивнула, и милый облик дочери явственно встал перед ее глазами.

Текли минуты, и когда Лена, воротясь, постучала в дверь коридора, фрау Дёрр сидела в той же позе, на скамеечке и держала руку старой своей приятельницы. Лишь заслышав стук, она встала и отперла.

Лена все еще не могла отдышаться от быстрого бега.

- Сейчас придет… идет уже. Но фрау Дёрр только ответила:

- Уж какие там доктора,- и указала на мертвую.

Глава двадцатая

Свое первое письмо Кете, согласно уговору, отправила из Кельна, а в Берлин оно пришло на другое утро. Адрес был еще написан рукой Бото, и теперь он с довольной улыбкой и в самом радужном настроении взвешивал на руках объемистый конверт. Действительно, внутри оказались три открытки, исписанные бледным карандашом с обеих сторон и очень мало разборчивые, так что Ринекер даже вышел на балкон, чтобы как-нибудь расшифровать эти каракули.

- Ну, Кете, посмотрим, посмотрим…

И он прочел:

«Бранденбург-на-Хавеле. 8 часов утра. Дорогой Бото! Поезд стоит здесь всего три минуты, но не пропадать же им даром, на худой конец продолжу, когда поедем дальше,- что-нибудь да получится. Я еду в одном купе с молодой и очаровательной супругой банкира, мадам Залингер, урожденная Залинг, из Вены. Когда я выразила свое удивление по поводу сходства имен, она, по-австрийски акая, мне объяснила: «Захотелось слегка удлинить фамилию». Она непрерывно изрекает подобные перлы и, несмотря на существование десятилетней дочери (дочь - блондинка, мать - брюнетка), тоже едет в Шлангенбад. И тоже через Кельн, чтобы, как и я, нанести кому-то попутный визит. Девочка неплохо сложена, но плохо воспитана и, прыгая с полки на полку, успела уже сломать мою парасольку, что повергло ее мать в величайшее смущение. Станция, где мы сейчас стоим, точнее - с которой трогаемся, полна военных, среди них бранденбургские кирасиры с желтым вензелем на аксельбанте, вероятно, Николаевский полк. Очень эффектно. Были там и стрелки Тридцать пятого полка, все малорослые, на мой вкус - даже слишком, хотя дядюшка Остен и любит утверждать, что лучший стрелок - это такой, которого нельзя увидеть невооруженным глазом. На этом кончаю. Девочка (увы! увы!) опять шныряет от одного окна к другому и мешает мне писать. К тому же она непрерывно жует пирожные, такие, знаешь, куски торта с вишнями и фисташками. Жевать она начала уже между Потсдамом и Вердером. А мать не умеет с ней сладить. Нет, я была бы строже».

Бото отложил в сторону первую открытку и пытался по возможности быстро пробежать глазами вторую. Вот ее содержание:

«Ганновер. 12 часов 30 минут. В Магдебурге к поезду пришел Гольц и сказал, что ты известил его письмом о моем приезде. Как мило с твоей стороны! Какой ты у меня хороший и внимательный! Гольц сейчас ведет межевые работы на Гарце, точнее - начнет с 1 июля. Поезд стоит в Ганновере пятнадцать минут, чем я и воспользовалась, чтобы осмотреть площадь, примыкающую к вокзалу: все сплошь отели и пивные бары, выстроенные уже после присоединения, один - совершенно в готическом стиле. Жители Ганновера - как рассказал мне кто-то из попутчиков - называют его «Прусский пивной храм», из чистой приверженности к Вельфской династии. Как это грустно! Но всемогущее время - оно и здесь многое сгладит. Все в руце божией. Девчонка жует без передышки, я даже начинаю тревожиться. К чему это может привести? Зато мать - само очарование и уже успела рассказать мне решительно все. Она была в Вюрцбурге у профессора Сканцони, от которого она без ума. Ее откровенность меня смущает, а порой даже тяготит. В остальном же она, повторяю еще раз, совершенно комильфотна. И, чтобы не быть голословной, -видел бы ты ее несессер. Да, Вена в таких вопросах выше нас на две головы, сразу видно страну древней культуры».

- Потрясающе,- рассмеялся Бото.- Когда Кете пускается в культурно-исторические рассуждения, она поистине неподражаема. Впрочем, бог троицу любит. Посмотрим третью.

И он взялся за третью открытку.

«Кельн. 8 часов пополудни. Комендатура. Лучше я еще здесь отнесу письмо на почту, чем ждать до Шлангенбада, где мы с фрау Залингер надеемся быть завтра в полдень. У меня все в порядке. Шроффенштейны очень приветливы, особенно он. Кстати, чтоб не забыть: за фрау Залингер приехала к вокзалу карета от Оппенгеймов. Путешествие наше, поначалу столь приятное, после Гамма стало и утомительным и неприятным. Девочка тяжело расхворалась, и все по вине матери. Мы едва миновали Гамм, как мать спросила ее: «Чего ты хочешь еще?» Девочка ответила: «Леденцов», и вот с этой минуты все стало просто ужасно… Ах, милый мой Бото, независимо от того, молоды мы или стары, наши желания постоянно требуют строгого и добросовестного контроля. Эта мысль преследует меня неотступно, и, может быть, встреча с этой милой женщиной не случайно послана мне богом. Клукхун тоже не раз высказывал эту мысль, и он был прав. Завтра напишу подробней.

Твоя Кете».

Бото снова сунул в конверт все три открытки и сказал:

- Кете верна себе! Какой дар говорить ни о чем! Я должен бы, в сущности, радоваться, что она пишет именно так, а не иначе. Но чего-то здесь недостает. Все так поверхностно, все лишь отголосок светской болтовни. Впрочем, она переменится, когда у нее появятся обязанности. Да, может быть, переменится. Я, во всяком случае, хочу надеяться.

Через день пришло короткое письмо из Шлангенбада, значительно менее подробное, чем предыдущие три открытки, и с этого времени она начала писать по два раза в неделю, рассказывала про Анну Гревениц и в самом деле приехавшую Элли Винтерфельд, но более всего про мадам Залингер и прелестную маленькую Сару. Сперва Кете повторяла уже ранее высказанные мысли, и лишь на исходе третьей недели появились новые нотки: «Сейчас мне девочка кажется куда симпатичнее, чем мать. Последняя кичится немыслимой роскошью туалетов, на мой взгляд даже неуместной, тем более что здесь нет мужчин. Кроме того, я обнаружила, что она подмазывается - подводит брови, а может, и губы - они у нее ярко-пунцовые. Девочка же очень естественна. Завидев меня, всякий раз бросается ко мне, целует мне руку и в сотый раз просит извинить ее из-за пресловутых леденцов, «это все мама виновата», в чем я не могу с ней не согласиться. И однако ж в этом ребенке заложена поистине непостижимая страсть к лакомствам; я бы даже сказала - что-то от первородного греха (ты веришь в первородный грех? Я верю, мой дорогой), ибо она не может равнодушно видеть сладости и вечно покупает себе облатки, не берлинские, те похожи вкусом на крендельки с кремом, а карлсбадские, с сахарной пудрой. Но на сегодня довольно. Когда я снова тебя увижу, чего уже недолго ждать - потому что мне очень хотелось бы уехать вместе с Анной Гревениц, чтобы до конца быть среди своих,- мы поговорим об этом подробнее, да и о многом другом тоже. Ах, как я буду рада снова увидеть тебя и посидеть с тобой на балконе! Что ни говори, а в Берлине лучше всего, да еще когда солнце опускается за Шарлоттенбург и Груневальд, и размечтаешься, и такая найдет усталость - ах, как это прекрасно! Ты согласен? Кстати, знаешь, что фрау Залингер сказала мне третьего дня? Что у меня волосы стали еще светлей, вот что она сказала. Впрочем, сам увидишь. Как всегда,

твоя Кете».

Ринекер кивнул и рассмеялся. «Очаровательная женщина. О лечении ни звука. Бьюсь об заклад, она ездит гулять и до сих пор и десяти ванн не приняла».

После этого непродолжительного монолога он дал указания вошедшему лакею и пошел через Тиргартен и Бранденбургские ворота сперва вниз по Линденштрассе, а оттуда к казарме, где дела службы задержали его до полудня.

Когда он, вскоре после двенадцати, снова вернулся домой и, перекусив, вознамерился ненадолго предаться кейфу, вошел лакей и доложил, что «некий господин… один человек (он явно был в затруднении касательно титула) хотел бы поговорить с господином бароном».

- Какой господин?

- Гидеон Франке… Он так назвался.

- Франке? Странно. Впервые слышу. Ну, проси. Лакей ушел, а Бото продолжал размышлять: «Франке?.. Гидеон Франке… Впервые слышу. Не знаю никакого Франке».

Мгновение спустя вошел незнакомый господин и у дверей поклонился несколько принужденно. На нем был темно-коричневый, наглухо застегнутый сюртук, чересчур блестящие сапоги, блестящие же черные волосы плотно закрывали виски. Завершали туалет черные перчатки и высокий стоячий воротничок безукоризненной белизны.

Бото поспешил навстречу гостю и с присущей ему изысканной учтивостью осведомился:

- Господин Франке?

Вошедший кивнул.

- Чем могу служить? Садитесь, прошу вас. Сюда… Или, пожалуй, сюда. Мягкие стулья - не самая удобная мебель.

Франке улыбнулся в знак согласия и сел на плетеный стул, предложенный хозяином.

- Чем могу служить? - повторил Ринекер.

- У меня к вам вопрос, господин барон…

- На который я отвечу с величайшим удовольствием, если это, разумеется, в моих возможностях.

- О, вполне в ваших и только в ваших, господин барон… Я побеспокоил вас ради Лены Нимпч…

Бото вздрогнул.

- …и хотел бы предварить вас с самого начала, что причина моего визита никак не может смутить вас. Все, что я намерен сказать и - с вашего разрешения - спросить, не доставит вам, господин барон, и вашему дому никакой неприятности. Я наслышан об отъезде госпожи баронессы, вашей супруги. Я с умыслом ждал, пока вы останетесь в одиночестве или - если мне позволено будет так выразиться - соломенным вдовцом.

Чуткое ухо Бото тотчас распознало в говорившем человека широких взглядов и безупречных убеждений, несмотря на мещанское обличье. Это открытие помогло Бото избавиться от смущения, и, когда он задавал встречный вопрос, к нему уже вернулась обычная выдержка и спокойствие:

- Вы не родственник ли Лены? Извините, господин Франке, что я так запросто называю свою старую приятельницу дорогим для меня именем.

Франке поклонился и отвечал:

- Нет, господин барон. Я ей не родственник. Этого оправдания у меня нет. Но мое оправдание навряд ли хуже. Я знаю Лену более года и собираюсь жениться на пей. Она дала мне согласие, но во время нашего разговора рассказала о своей прошлой жизни, причем с такой любовью говорила о вас, что я тотчас положил непременно повидаться с вами, господин барон, и без околичностей спросить у вас, как было дело. Сама же Лена, когда я сообщил ей о своем намерении, одобрила его с очевидной радостью, однако ж не преминула заметить, что советует мне все-таки воздержаться, ибо вы будете говорить о шей лучше, чем она того заслуживает.

Бото отвел глаза, он с трудом подавлял сердечное волнение. Наконец, овладев собой, он проговорил:

- Господин Франке, вы порядочный человек и, сколько я вижу и слышу, желаете Лене счастья. Это дает вам право на самый честный, прямой ответ. Что именно я должен вам сказать, уже ясно, не ясно только, как это сказать. Пожалуй, лучше всего, я расскажу по порядку, как все началось, как шло и как окончилось.

Франке еще раз поклонился в знак того, что и он, со своей стороны, считает этот способ наилучшим.

- Итак,- начал Ринекер,- скоро минет два года, а может, уже пошел третий с тех пор, как мне, когда я объезжал на лодке трептовский Остров любви, представился случай оказать услугу двум молодым девушкам, чья лодка чуть не опрокинулась. Одна из этих девушек была Лена, и по тому, как она меня поблагодарила, я сразу увидел, что она непохожа на других. Никаких ужимок - ни тогда, ни позже, что я особо желал бы подчеркнуть.

Ибо хотя порой она бывает весела, я бы даже сказал - безудержно весела, по натуре она человек серьезный, думающий и простой.

Бото машинально отодвинул в сторону еще не убранный поднос, разгладил скатерть и продолжал:

- Я просил разрешения проводить ее домой. Она тотчас согласилась, что меня, надобно вам сказать, несколько ошеломило, ибо тогда я еще не знал ее. Однако весьма скоро я понял, в чем секрет: Лена с детства привыкла действовать по своему усмотрению, не заботясь о мнении окружающих или, во всяком случае, не опасаясь их суда.

Франке кивнул.

- Итак, мы вместе отправились в этот долгий путь. Я проводил ее до самого дома, я был восхищен всем, что увидел,- старушка Нимпч, огонь в камельке, перед которым она сидела, домик в глубине сада, уединенность, тишина. Посидев с четверть часа, я ушел и, когда мы прощались у калитки, спросил Лену, нельзя ли мне прийти еще раз, на что Лена сразу ответила: «Можно». Ни тени ложной стыдливости и, однако же, ничего неженственного. Напротив, и голос ее, и вся она показалась мне такой нежной и трогательной…

Взволнованный своим рассказом, Ринекер встал, подошел к балконной двери и распахнул обе створки, словно ему стало жарко. Потом он принялся расхаживать по комнате и так, на ходу, торопливо закончил свое повествование:

- Вот, собственно говоря, и все, что я хотел сказать. Было это на пасху, мы оба провели счастливейшее лето. Стоит ли о нем рассказывать? Думаю, нет. А потом жизнь заявила о себе, житейские требования, житейская проза. Вот что нас разлучило.

Бото снова сел, и тогда Франке, занятый упорным разглаживанием собственной шляпы, спокойно сказал:

- Да, так и она мне говорила.

- Иначе быть не могло, господин Франке. Ибо Лена - я от души рад, что могу это сказать,- Лена никогда не лжет и скорее откусит себе язык, чем покривит душой. У нее двойная гордость - во-первых, она гордится, что может жить трудом своих рук, а во-вторых, что прямо все выкладывает, без обиняков и околичностей, не преувеличивая и не преуменьшая. «Мне это ни к чему, я этого не хочу»,- сколько раз она при мне так говорила. Да, у нее есть собственная воля, пожалуй, чуть больше, чем нужно, и если бы кто вознамерился ее упрекнуть, тот мог бы сказать, что она своевольна. Но она хочет лишь того, за что, как ей кажется, может нести ответственность,- и это не заблуждение, она действительно может, а такая воля, на мой взгляд, больше говорит о наличии характера, нежели чрезмерная рассудочность. Вы кивнули, я вижу, вы разделяете мое мнение, чему я искренне рад. И последнее, господин Франке: что было, то было. И если вы не можете переступить через это, не мне вас судить. Но если можете, тогда позвольте сказать, что вам достанется замечательная жена, у которой сердце там, где надо, которая высоко чтит долг, порядок и право.

- Я и сам того же мнения и - в точности как вы сказали, господин барон,- надеюсь обрести в ней замечательную жену. Соблюдать заповеди надо, их надо соблюдать все до единой, но сами по себе они не одинаковы, и кто нарушил одну из них, может оставаться хорошим человеком, а кто нарушил другую, хотя бы они стояли рядышком в катехизисе, тот человек пропащий, никуда не годится и будет исторгнут из милосердия божьего.

Бото с удивлением поглядел на Франке, будучи в нерешительности, как воспринимать эти торжественные слова. Но Гидеон Франке уже сел на своего конька, а потому не тревожился о том, какое впечатление производят на собеседника его доморощенные взгляды, и продолжал тоном, все более смахивающим на тон проповедника:

- Кто, вняв голосу слабой плоти, нарушит шестую заповедь, того можно простить, ежели он полон раскаяния и вернулся на стезю добродетели, кто же седьмую нарушит, тот не только слабости плотской подвержен, но и низости душевной исполнен, а кто крадет, и клевещет, и лжесвидетельствует, тот испорчен до мозга костей, тот есть исчадие тьмы, и нет ему спасения, ибо он подобен пашне, где семена плевелов на такой глубине залегли, что снова и снова пробьются к свету, как ни засевай пашню добрым зерном. Вот чем я жив, вот с чем встречу смертный час, вот что я постиг за дни жизни своей. Да, господин барон, чистота, порядок, честность - вот без чего нельзя обойтись, и в супружеской жизни тоже. Ибо честность все превозможет, нельзя без доверия, и без правды тоже нельзя. Что было, то было, бог тому судья. А полагай я о том иначе - ведь и такие взгляды достойны уважения, как вы и сами, господин барон, полагаете,- мне надо отойти в сторонку и не мечтать о счастье, о душевной склонности и любви. Я долго жил в Штатах. Там, как и у нас, не все то золото, что блестит, но зато там приучаешься смотреть на мир другими глазами и не всякий раз через одно стекло. Там учишься, что к спасению ведет много путей и к счастью не меньше. Да, господин барон, к богу не один путь и к счастью не один - вот что я постиг в сердце своем. Один путь хорош, и другой-не хуже. Но всякий хороший путь должен быть прямым путем, открытым солнцу, а не вести через топи и хляби и не уводить в сторону. Истина - вот что главное, и порядочность, и честность.

С этими словами Франке поднялся, и Бото любезно проводил его до дверей и подал ему руку.

- На прощанье позвольте затруднить вас просьбой, господин Франке; передайте от меня привет госпоже Дёрр, если вы с ней встречаетесь и старая дружба не прервана, а главное, мой поклон доброй старой госпоже Нимпч. Как ее подагра и прочие «болести», на которые она так часто жаловалась?

- С этим покончено.

- Как так?

- Мы похоронили ее три недели назад. Да, сегодня будет как раз три недели.

- Похоронили? Где?

- За «Роллькругом», на новом кладбище при церкви святого Иакова… Добрая была старушка. И в Лене души не чаяла. Да, господин барон, матушка Нимпч умерла. Зато госпожа Дёрр (и он рассмеялся) живехонька и, пожалуй, переживет нас всех. Когда она придет,- путь-то неблизкий,- я передам ей ваш привет и заранее представляю себе, как она обрадуется. Вы ведь хорошо ее знаете, господин барон. Да, госпожа Дёрр, госпожа Дёрр…

Гидеон Франке еще раз приподнял шляпу, и дверь за ним захлопнулась.

Глава двадцать первая

Многое перевернулось в душе у Ринекера после этой встречи и услышанных напоследок новостей. За минувшие годы, если ему случалось обратиться мыслями к маленькому домику и его обитателям, он представлял себе все точно в таком же виде, как было при нем, и вот оказалось, что все давно не так, что прежние образы надо заменить новыми. В домике живут чужие, если там вообще кто-нибудь живет, в очаге не горит огонь, а если и горит, то не целый день подряд, и сама фрау Нимпч, хранительница огня, умерла и покоится на кладбище св. Иакова. Новости так и вертелись в голове, и вдруг ему вспомнился тот день, когда он полуторжественно-полушутливо обещал старой госпоже Нимпч принести на ее могилку венок из иммортелей. В теперешнем состоянии душевной тревоги Ринекер был даже рад, что ему пришло на ум старое обещание, и он решил немедля его выполнить.

«Роллькруг», да еще в полдень, да еще в солнцепек - ни дать ни взять путешествие в Экваториальную Африку. Но все равно, пусть добрая старушка получит свой венок».

Он взял палаш, фуражку и отправился в путь.

На углу была извозчичья стоянка, но маленькая, и потому, невзирая на табличку: «Для трех дрожек», дрожки большей частью отсутствовали. Не было их и сегодня, каковое обстоятельство - если принять во внимание обеденный час, когда дрожки вообще исчезают с лица земли,-не могло показаться удивительным на этой стоянке, учрежденной лишь в угоду полицейским предписаниям. Бото проследовал дальше, покуда ему вблизи Вандергейдского моста не попался навстречу дребезжащий экипаж, нежно-салатного цвета, с красным плюшем на сиденье и белой лошадью в упряжке. Белая лошадь едва переставляла ноги, и при мысли о дальнем пути, который предстоит бедной животине, Бото не мог сдержать жалостливую усмешку. Но резвых скакунов его глаз нигде не обнаружил, и тогда он подошел к кучеру и сказал:

- Кладбище святого Иакова, за трактиром «Роллькруг».

- Слушаю, господин барон.

- Но по дороге придется сделать остановку. Мне надо купить венок.

- Слушаю, господин барон.

Будучи несколько удивлен этим настойчивым обращением, Бото спросил:

- Вы разве меня знаете?

- А как же, господин барон. Барон Ринекер. Ландгра-фенштрассе. Насупротив стоянки. Уже не раз возил вашу милость.

За разговором Бото влез в экипаж и хотел поудобнее устроиться в уголку, но тщетно - уголок раскалился, как жаровня.

Ринекер был в высокой степени наделен симпатичным и трогающим сердце свойством всех неймаркских дворян - охотнее беседовать с простонародьем, нежели с «образованными». Вот и сейчас, едва экипаж выехал под короткую тень растущих вдоль канала деревьев, он сразу завел разговор:

- Ну и жарынь! Навряд ли ваш скакун обрадовался, когда услышал про «Роллькруг».

- Ну, «Роллькруг» еще куда ни шло. Дорога полем - и то слава богу. Как он выберется в поле да почует сосны, уж до того обрадуется… Он у меня деревенский. А может, ему музыка нравится. Едва заслышит, сразу уши торчком.

- Так, так,- сказал Бото.- Но до танцев он, пожалуй, не охотник - если судить по его виду… Да, а где мне купить венок? Не хотелось бы заявиться на кладбище с пустыми руками.

- Успеется, господин барон. Как пойдут кладбища, так и цветочные лавки начнутся, от Галльских ворот и вдоль всей Пионирштрассе.

- Да, да, верно, теперь вспомнил…

- И дальше, до самых кладбищенских ворот, тоже лавок хватает.

Бото улыбнулся.

- Вы часом не силезец?

- Верно,- ответил тот.- Извозчики, они почти все из Силезии. Только я уже давно здесь живу, я уже почти что коренной берлинец.

- А живется вам хорошо?

- Ну, чтобы хорошо, не скажу. Уж больно здесь все дорого, все первого сорта. А про овес и говорить нечего - не подступишься. Все бы еще ладно, жить можно, когда б ничего не случалось. А ведь то и дело что-нибудь случается, сегодня одно, завтра другое, сегодня, глядишь, ось треснула, завтра, глядишь, лошадь пала. У меня еще гнедой дома стоит, он мне от фюрстенвальдских улан достался. Добрая коняка, только запал у него, долго он не протянет. Того и гляди, околеет… И на дорожную полицию никак не угодишь - все-то она придирается. Чуть не каждый день коляску подкрашивай. А красный плюш - он нынче тоже кусается.

Так, слово за слово, они достигли Галльских ворот, но здесь навстречу им с Крейцберга спускался батальон инфантерии во всем параде, и Бото, не желая встреч, велел погонять. Поэтому мост Бель-Альянс они миновали в ускоренном темпе, но, переехав его, остановились, по требованию Бото, ибо уже на одном из первых домов он прочел надпись: «Цветоводство. Букеты и рассада». Крыльцо, в три-четыре ступеньки, вело к цветочной лавке, в витрине которой красовались всевозможные венки.

Бото вылез из экипажа и поднялся по ступенькам. Дверь ответила на его появление пронзительным дребезжанием.

- Будьте так любезны, покажите мне какой-нибудь симпатичный венок.

- Похороны?

- Да.

Девица в черном, напоминавшая своим видом карикатурную Парку (и даже с ножницами) - вероятно, в угоду тому обстоятельству, что здесь большей частью продавались могильные венки,- вскоре вернулась с венком из плюща, переплетенного белыми розами. Она попросила извинения, что сейчас у них есть только белые розы. Белые камелии ценятся гораздо выше. Бото, однако ж, был вполне удовлетворен, выбирать не пожелал и спросил только, не могут ли они предложить ему вдобавок венок из иммортелей.

Девица была несколько удивлена такой старомодностью вкусов, но отвечала утвердительно и немедля предложила ему коробку, где лежало пять-шесть венков, желтых, красных, белых.

- Какой цвет вы бы мне посоветовали? Девица улыбнулась.

- Иммортели совершенно вышли из моды. Разве что зимой… Да и то…

- Тогда я лучше всего без долгих раздумий возьму вот этот.- И Бото продел руку в самый ближний, желтый венок, захватив вместе с ним и плющ с белыми розами, и поспешно сел в дрожки.

Венки были изрядных размеров и заняли так много места на красном плюшевом сиденье, что Бото даже подумывал переложить их на козлы к извозчику. Но он сам же отверг эту мысль, промолвив: «Коли ты вызвался привезти венок старой госпоже Нимпч, не смей от него отрекаться, а кто стыдится, тот не должен давать такие обещания».

Он оставил венки лежать, где лежали, и вскоре начисто забыл о них, потому что экипаж свернул в улицу, живописная, а порой и причудливая жизнь которой отвлекла его от прежних мыслей. Направо, шагах эдак в пятистах, тянулась дощатая изгородь, а из-за нее выглядывали всевозможные палатки, балаганы, арки, сверху донизу испещренные надписями. Большинство из них блистало новизной, но некоторые, причем самые крупные и пестрые, имели уже вполне солидный возраст и, несомненно, пережили зиму, хотя и в довольно облезлом виде. Увеселительные балаганы чередовались с мастерскими, где сидели ремесленники, все больше каменотесы и мраморщики. Из расчета на посетителей многочисленных кладбищ они выставляли на всеобщее обозрение преимущественно кресты, могильные камни и обелиски. Это зрелище не могло не поразить идущего мимо, и Ринекер не составил исключения. Высунувшись из дрожек, он со все растущим любопытством изучал бесконечные надписи, решительно не гармонировавшие одна с другой, и разглядывал соответствующие этим надписям картинки: «Фрейлейн Розелла - живое чудо века», «Кресты без запроса», «Американское моментальное фото», «Русский мяч, шесть бросков - десять пфеннигов», «Шведский пунш с вафлями», «Мечта Фигаро, или Лучшая парикмахерская в мире», «Кресты с прификсом», «Швейцарский тир:

Стреляй увереннее в цель

И меток будь, как Вильгельм Теллъ»,-

а под двустишием Телль с луком, сыном и яблоком.

Наконец изгородь кончилась, и как раз на этом месте дорога делала крутой поворот к Хазенхейде, откуда, нарушая полуденную тишину, доносился треск выстрелов. В остальном же картина вокруг не изменилась: блондинка в трико и при медалях балансировала на канате, окруженная вспышками фейерверка, а всевозможные плакаты меньшего размера сулили всевозможные удовольствия - от полета на воздушном шаре до танцевального вечера. Один из них гласил: «Сицилийская ночь. В два часа пополуночи венский вальс бонбоньерок».

Бото не бывал здесь болеее года и с неподдельным интересом читал все надписи, до тех пор пока экипаж, миновав Хазенхейде и проведя несколько блаженных минут под сенью его деревьев, не выехал на главную улицу оживленного пригорода, непосредственно примыкавглего к Риксдорфу. Экипажи в два-три ряда бойко неслись перед ним, потом внезапно остановились, и движение замерло. «В чем дело?» - спросил Бото, но извозчик не успел еще ответить, как Бото и сам услышал брань и божбу и увидел, что впереди столкнулось несколько экипажей. Высунувшись из дрожек и с любопытством глядя по сторонам, Бото, при его тяге ко всему простонародному, склонен был скорей приветствовать, нежели проклинать эту неожиданную помеху, если бы груз и надписи на бортах впереди-стоящего фургона не пробудили в нем мрачных мыслей. «Макс Циппель. Скупка и продажа стеклянного боя. Риксдорф» было написано большими буквами на заднем борту, а за бортом высилась целая гора осколков. «Счастье что стекло - раз - и вдребезги…» Против воли Бото загляделся на гору осколков, и ему почудилось, будто стекло впивается в его пальцы.

Наконец все тронулось с места. Мало того - застоявшийся конь проявил чудеса скорости, чтобы наверстать упущенное, и немного спустя экипаж остановился перед угловым домом, прилепившимся к склону холма, с высокой крышей и выступающим фронтоном. Окна первого этажа были сделаны так низко, что лежали вровень с мостовой. Из фронтона торчала железная рука, зажавшая позолоченный ключ.

- Это что за дом? - спросил Бото.

- «Роллькруг» и есть.

- Хорошо. Значит, мы почти на месте. Вот только подняться на этот взгорок. Жалко коня, но ничего не поделаешь.

Извозчик хлестнул своего одра, после чего они въехали на пологую Бергштрассе, на одной стороне которой расположилось старое кладбище св. Иакова, уже переполненное и потому закрытое, а насупротив выстроились высокие доходные дома.

Возле последнего дома стояли бродячие музыканты, муж и жена, судя по виду. Жена даже что-то пела, но порывистый ветер уносил все звуки в гору, и лишь отъехав шагов на десять, а то и больше от бедной певицы, Бото смог разобрать мелодию и текст. Песня была та самая, которую они так весело и беззаботно распевали втроем, когда ходили в Вильмерсдорф. Бото встал на сиденье и оглянулся, словно его кто окликнул. Но музыканты стояли к нему спиной и ничего не видели, зато смазливая горничная, протиравшая окно, без сомнения, отнесла ищущие взгляды молодого офицера на свой счет: она кокетливо взмахнула тряпкой, перегнулась через подоконник и задорно подхватила:

Я помню все,

Ты спас мне жизнь однажды,

Но ты, солдат,

Ты помнишь ли меня?

Бото закрыл лицо ладонями, упал на сиденье и отдался нахлынувшему чувству, в котором смешалась беспредельная сладость и беспредельная боль. Разумеется, боль пересилила и лишь тогда отпустила сердце, когда город остался позади, а далеко на горизонте, в синей полуденной дымке завиднелись Мюггельские горы.

Наконец они подъехали к новой территории кладбища св. Иакова.

- Прикажете подождать?

- Да. Только не здесь. Внизу, возле «Роллькруга», А если еще застанете там музыкантов… вот, передайте это бедной женщине.

Глава двадцать вторая

Старичок, копавшийся возле кладбищенских ворот, взял на себя обязанности проводника и привел Бото к могиле фрау Нимпч, очень ухоженной: там был высажен плющ, между его побегами стоял горшок с геранькой, а к железной подставке был прикреплён венок из иммортелей. «Ах, Лена, Лена,- вздохнул Бото.- Узнаю тебя… Я запоздал». И, оборотись к стоящему рядом старичку, он спросил:

- Народу было немного?

- Да, немного.

- Трое-четверо?

- Если точно, так четверо. Ну и, само собой, наш старый пастор. Он прочитал всего одну молитву, была там такая рослая дама средних лет, сорок или около того, она все плакала. И молоденькая была. Она теперь каждую неделю приходит, вот гераньку принесла в прошлое воскресенье. Еще она хочет камень заказать, какие сейчас в моде: полированный, с именем и датой.

Затем, с профессиональной деликатностью могильщика, старик отошел в сторонку, а Бото повесил свой венок из иммортелей поверх Лениного, второй же - плющ и белые розы - положил как ободок вокруг горшка с геранькой. Он постоял немного еще, разглядывая скромную могилу и вспоминая добрую старушку, и побрел к выходу. Старик, вернувшийся между тем к прерванной работе, снял шапку и долго глядел Ринекеру вслед, недоумевая, с какой стати этот знатный господин,- а в том, что он знатен, у старика после прощального рукопожатия не осталось никаких сомнений,- с какой стати он приходил на могилу к простой старой женщине. «Не иначе, тут что-то есть. И извозчика отпустил, надо же». Но сколько-нибудь разумное объяснение не подвертывалось, и, чтобы как-то выразить свою признательность, старик взял стоящую поблизости лейку, подошел сперва к небольшой водонапорной колонке, а оттуда к могиле фрау Нимпч и полил чуть побуревший на солнцепеке плющ.

Бото же вернулся к экипажу, поджидавшему его перед «Роллькругом», сел и, час спустя, был уже на Ландграфенштрассе. Извозчик проворно спрыгнул с козел и распахнул перед ним дверцу.

- Возьмите,- сказал Бото.- А это - сверх уговора. У нас получилась почти что загородная прогулка.

- Почему же «почти»?

- Понимаю,- рассмеялся Бото.- Вероятно, надо прибавить?

- Да, не мешало бы… Премного благодарен, господин барон.

- Только уж тогда подкормите вашего одра. Прямо душа болит на него глядеть.

Он поклонился и взбежал по лестнице.

Квартира встретила его тишиной, даже из прислуги никого не было: все знали, что он об эту пору всегда сидит в клубе. Точнее, с того дня, как уехала Кете. «Вот ненадежный народ»,- пробормотал Бото себе под нос и сделал грозное лицо. Вообще же ему было приятно одному, и никого не хотелось видеть. Он перешел на балкон - посидеть и помолчать в тиши. Но под приспущенной маркизой нечем было дышать, да еще длинные сине-белые фестоны совсем закрывали доступ воздуху, поэтому Бото снова встал и поднял маркизу. Это помогло. Потянуло свежим ветерком, дышать стало легче, и, подойдя к балюстраде, он залюбовался видом лесов и полей и куполами Шарлоттенбургского замка - изумрудная медь облицовки так и горела под лучами полуденного солнца.

«А ведь за Шарлоттенбургом - Шпандау,- сказал Бото самому себе.- А за Шпандау насыпь, а по насыпи проложена железная дорога до самого Рейна. А по железной дороге идет поезд, в нем много вагонов, и в одном из них сидит Кете. Интересно, как она сейчас выглядит? Должно быть, прекрасно, как же ей еще выглядеть! Интересно, о чем она будет говорить? Должно быть, о всякой всячине, пикантные курортные сплетни, еще, пожалуй, туалеты госпожи Залингер и что Берлин - лучшее место в мире. Неужели же я не должен радоваться ее возвращению? Такая хорошенькая, такая молоденькая, такая счастливая, такая веселая! Да я и радуюсь. Только пусть не приезжает сегодня. Ради бога, сегодня не надо. Впрочем, с нее станется, недаром три дня от нее нет ни звука, а она обожает всякие неожиданности».

Мысли его текли еще некоторое время в этом направлении, потом перед внутренним взором Бото встали другие, картины, и воспоминания прошлого вытеснили из души образ Кете: сад Дёрров, прогулка в Вильмерсдорф, поездка в «Ханкелев склад». Это был последний удачный день, последний счастливый час… «Она, помнится, говорила, что волос связывает, слишком прочно связывает, вот почему она не хотела и не соглашалась. А я? Я-то почему настоял? Ничего не скажешь, существуют такие непостижимые силы, такие флюиды, рожденные то ли небом, то ли преисподней… И вот я связан и не могу освободиться. Ах, какая она была милая и ласковая в тот день, когда мы были еще одни и не боялись, что нас спугнут! Не могу забыть, как она стояла в высокой траве и, наклоняясь то влево, то вправо, рвала цветы. Цветы и до сих пор у меня. Но с этим пора покончить. К чему мертвые сувениры, они лишь причиняют ненужное беспокойство, а если их когда-нибудь увидит посторонний глаз, они могут спугнуть мое маленькое счастье и нарушить семейный мир».

Он встал с места, пересек всю квартиру и очутился в своем кабинете, выходящем окнами во двор. Солнце заглядывало сюда лишь по утрам, сейчас же комната тонула в глубокой тени и встретила Бото приятной прохладой. Он сразу подошел к изящному бюро, сохранившемуся еще с давних, холостяцких времен. Эбеновые ящички бюро были инкрустированы серебряными гирляндами и прочими узорами. В центре находился увенчанный двускатной кровлей и украшенный колоннами грот для хранения ценностей, а в заднюю стенку грота был встроен потайной ящичек, запираемый с помощью пружины. После нажатия пружины крышка с шумом откинулась, и Бото извлек перевязанную красной ниткой пачку писем. Поверх писем, как бы в виде приложения, лежали цветы, о которых Бото только что вспомнил. Он взвесил пачку на руке, развязал красную нить: «Много радости, много горя. Пути-перепутья. Старая песня».

Он был один и мог не опасаться неожиданностей, но все же чувствовал себя не совсем уверенно, а потому для верности запер дверь. Лишь после этого он взял из пачки верхнее письмо и начал читать. Оно было написано за день до прогулки в Вильмерсдорф. С глубоким умилением разглядывал Бото места, подчеркнутые карандашом при первом чтении. «Чиренок… алея». Эти милые ошибки ласкают глаза больше, чем вся орфография мира. А какой разборчивый почерк! И как умно и лукаво она пишет! В ней счастливо сочетались противоречивые свойства - она была и разумной и страстной одновременно. Все, что она ни говорила, свидетельствовало о силе характера и глубине чувства. Бедная образованность, далеко тебе до Лены!

Тут Бото взял из пачки второе письмо, надумав перечитать все - с первого до последнего. Но от чтения больно заныло сердце. «К чему? К чему воскрешать и пробуждать то, что мертво и должно оставаться мертвым. Это следует уничтожить, быть может, вместе с предметами воспоминаний исчезнут и сами воспоминания».

Приняв твердое решение, Бото встал из-за стола, отодвинул в сторону каминный экран и склонился к очагу, чтобы сжечь там письма. Медленно-медленно, словно желая надолго растянуть чувство сладкой боли, он начал бросать письма в камин, предавая огню листок за листком. Напоследок в руках у него остался только букет. Задумчиво разглядывая его, Бото думал сперва по отдельности сжигать каждый цветочек, для чего пришлось бы развязать волосок. Но вдруг, охваченный суеверным страхом, он отправил весь букет следом за письмами.

Пламя ярко вспыхнуло, и все было кончено.

«Свободен ли я теперь?.. И хочу ли я свободы? Не хочу. Все пепел. А я связан»

Глава двадцать третья

Бото глядел на горсточку пепла. «Как много - и как мало». Потом он снова задвинул камин экраном, в центре которого была изображена одна из сцен помпейской стенной росписи. Сотни раз взгляд его скользил по этому изображению равнодушно, не задерживаясь, лишь сегодня он вгляделся пристальней. «Минерва со щитом и копьем. Но копье приставлено к ноге. Вероятно, это символ покоя… Ах, если бы так…» Тут он встал, запер потайной ящик, лишенный главного сокровища, и прошел в передние комнаты.

По дороге, в длинном и узком коридоре, он встретил кухарку и горничную, которые как раз вернулись домой после прогулки в Тиргартен. Видя их смущение и испуг, он был несколько тронут, однако сумел это скрыть и набросился на них, правда, не без скрытой насмешки над самим собой, «пора, мол, положить этому конец». Затем он по мере своих сил разыграл Зевса-громовержца. Где они пропадают, черт побери? Разве так ведет себя прислуга в порядочном доме? Не думают ли они, что ему очень хочется сдать на руки госпоже баронессе, когда та вернется (а она может вернуться с минуты на минуту), совершенно развалившееся хозяйство и распустившуюся прислугу? И где, спрашивается, лакей? «Слышать ничего не желаю! Знать ничего не желаю! Не оправдывайтесь!» Он излил свой гнев и пошел дальше, посмеиваясь над собой. «Как легко читать проповеди и как трудно им следовать! Жалкий я проповедник! Разве сам я не позабыл все приличия? Разве сам я веду себя так, как положено в порядочном доме? Раньше - это еще куда ни шло, но что и теперь лучше не стало,- вот это беда».

Он уселся, как прежде, на балконе и позвонил. На сей раз явился и лакей с видом еще более испуганным и смущенным, нежели у девушек, в чем не было теперь ни малейшей надобности: гроза миновала.

- Скажи кухарке, что я проголодался. Ну, чего же ты ждешь? А, мне все ясно (и он рассмеялся): дома у нас хоть шаром покати. Все одно к одному. Ну что ж, пусть будет чай, уж чай-то дома найдется. А к нему парочку бутербродов - хочу есть, ничего не поделаешь. А вечерних газет не приносили?

- Слушаюсь, господин ротмистр.

Чайный столик был сервирован с непостижимой быстротой тут же на балконе, сыскалось и кое-что из съестного. Бото полулежал в качалке, созерцая голубой язычок пламени. Потом он взял из стопки «Фремденблат» - советника и наставника своей женушки, и лишь затем «Крейццейтунг», где сразу же открыл последнюю страницу.

«Господи, до чего обрадуется Кете, когда получит возможность ежевечерне изучать эту страницу сразу по выходе, следовательно, на двенадцать часов раньше, чем в Шлангенбаде. И с ней нельзя не согласиться. «Адельберт фон Лихтерло, правительственный секретарь и лейтенант запаса, и Хильдегард фон Лихтерло, урожденная Хольце, настоящим имеют честь известить о своем бракосочетании, состоявшемся сего дня». Право же, видеть, как жизнь идет своим чередом и что любовь не иссякает в мире,- это лучше всего на свете. Свадьбы, крестины. Между ними для разнообразия несколько извещений о смерти. Но про смерти незачем читать, Кете не читает, я тоже нет, вот разве что гейдельбергские «вандалы» потеряют одного из «старых соратников» и я угляжу среди траурных извещений герб землячества, тогда я читаю, это меня развлекает. Так и кажется, будто старого бурша пригласили в Валгаллу - постучать кружкой о кружку. Хотя там скорей могильными заступами стучат, а не пивными кружками…»

Он отложил газету, потому что услышал звонок… «Вдруг она?..» Оказалось - нет, просто от хозяина принесли лист пожертвований, где покамет было записано лишь пятьдесят пфеннигов. Однако Бото весь вечер сидел как на иголках, ибо был готов к неожиданностям, и всякий раз, когда очередной экипаж с чемоданом впереди и дамской шляпкой позади сворачивал к Ландграфенштрассе, он говорил себе: «Это она, она любит неожиданности; я уже слышу, как она говорит: «По-моему, вышло очень смешно».

Но Кете не приехала. Вместо Кете на другое утро пришло письмо, где она обещалась быть послезавтра, чтоб уж и обратный путь проделать совместно с госпожой Залингер, которая при всем том очень милая женщина, очень веселая, элегантная и умеет путешествовать с удобствами.

Бото отложил письмо, искренне радуясь тому, что послезавтра снова увидит свою молодую красивую жену. «В нашем сердце могут уживаться самые противоречивые чувства… Конечно, она не блещет умом, но глупая молодая жена лучше, чем вовсе никакой».

Затем Бото созвал всю прислугу и сообщил, что госпожа баронесса прибудет послезавтра, надо все привести в порядок и начистить дверные ручки. «Да, и чтоб на трюмо не было мушиных следов».

Отдав эти распоряжения, он отправился в казармы. «Если будут спрашивать, я вернусь к пяти».

Время до пяти он распределил следующим образом: до полудня в казармах, затем два часа верховой езды и, наконец, обед в клубе. Если там даже никого не окажется из знакомых, на Балафре можно рассчитывать твердо, а раз будет Балафре, значит, будет вист вдвоем и уйма придворных историй, как правдивых,. так и выдуманных. Ибо Балафре, человек, обычно заслуживающий всяческого доверия, сознательно посвящает один час каждого дня россказням и небылицам. Причем это занятие, как своего рода умственную гимнастику, он ставит выше всех остальных удовольствий и развлечений.

Все шло как по-писаному. Казарменные часы едва пробили полдень, а Бото уже сидел в седле. Сперва по Унтер-ден-Линден, потом по Луизенштрассе и, наконец, вдоль канала, в сторону Плётценского озера. Вспомнился ему тот день, когда он проезжал по этим улицам, чтобы набраться духу для разлуки с Леной, разлуки такой мучительной и неизбежной. С тех пор минуло три года. Что выпало ему на долю в эти годы? Много радости, бесспорно. Только вот радость была какая-то ненастоящая. Конфетка, не более того. А ведь одними сластями не проживешь.

Бото был еще погружен в свои размышления, когда на верховой дорожке, ведущей от Юнгфернхейде к каналу, увидел верхами двух всадников, улан, что еще издали можно было угадать по их конфедераткам. Уланы-то уланы, но кто именно? Впрочем, неясность разрешилась очень скоро, и не успели обе стороны съехаться шагов на сто, как Бото увидел, что это Рексины, двоюродные братья, из одного полка.

- А, Ринекер,- воскликнул старший,- куда путь держим?

- Куда глаза глядят.

- Далековато, на мой взгляд.

- Коли так, то до Затвинкеля.

- Вот это уже другой разговор. Тогда и я с вами, если не помешаю. Курт,- обратился он к младшему брату,- извини, но мне надо серьезно поговорить с Ринекером. А в таких делах…

- …третий лишний. Как прикажешь, Богислав, как прикажешь.- Курт приложил руку к шапке и поехал своей дорогой. А брат его, тот, кого назвали Богиславом, повернул лошадь, пристроился слева к Ринекеру, далеко опередившему его в табеле о рангах, и сказал:

- Ну, Затвинкель так Затвинкель. Надеюсь, мы не угодим на Теглицкое стрельбище, прямо под пули.

- Постараюсь не угодить,- отвечал Бото,- во-первых, ради себя самого, во-вторых - ради вас. И, наконец, в-третьих, ради Генриетты. Ибо что скажет Черная Ген- риетта, если ее дорогой Богислав будет убит, да еще дружественной пулей?

- Я думаю, это очень ее огорчит и вдобавок опрокинет наши с ней расчеты.

- Какие расчеты?

- Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить.

- Со мной? О чем об этом?

- Вы могли бы и сами догадаться, дело не трудное. Разумеется, речь пойдет о связи. О моей связи.

- Связи! - рассмеялся Бото.- Я к вашим услугам, Рексин. Но по совести, не могу взять в толк, что заставило вас обратиться именно ко мне? Я и вообще-то не кладезь премудрости, а меньше всего - по этой части. Зато авторитетов я знаю сколько угодно. Один из них и вам знаком. При всех своих прочих достоинствах, он вдобавок друг ваш и вашего брата.

- Валафре?

- Он самый.

Рексин не без основания угадал в этом ответе и уклончивость и сдержанность, он сразу умолк, несколько раздосадованный. Но такой цели Бото отнюдь себе не ставил, а потому он снова подхватил нить разговора:

- Ох, связи, связи. Вы меня извините, Рексин, но связей бывает великое множество.

- Согласен. Однако что ни связь, всё разная.

Бото пожал плечами и улыбнулся. Рексин же явно решил не быть на сей раз таким обидчивым и повторил более спокойным тоном:

- Да, что ни связь, всё разная. Меня удивляет, что именно вы пожимаете плечами. А я-то думал…

- Хорошо, выкладывайте.

- Слушаю и повинуюсь. Помолчав немного, он начал:

- Я уже прошел все университеты, и в уланском полку, и до того (вы знаете, я довольно поздно вступил в военную службу) - в Бонне и Гёттингене, стало быть, мне не нужны ничьи наставления и ничьи советы, когда речь идет о делах обычных. Но у меня, если вдуматься, случай далеко не обычный. У меня исключительный случай.

- Все так говорят.

- Короче, я не считаю себя свободным, более того - я люблю Генриетту, или - чтобы еще точней выразить мое умонастроение - я люблю Черную Иетту. Да, да, это язвительное прозвище с откровенно вульгарным душком представляется мне вполне подходящим, коль скоро я решил обойтись без торжественных церемоний. При всем том я настроен более чем серьезно, и как раз потому, что я настроен серьезно, мне нужды нет ни в торжественности, ни в красноречии. Все это лишь ослабляет.

Бото одобрительно кивнул, поза насмешливого превосходства, принятая им в начале разговора, с каждой минутой все более покидала его.

- Иетта,- продолжал Рексин,- не насчитывает в своем роду нескольких поколений ангелов, она и сама далеко не ангел. Но скажите на милость, где они, эти ангелы? В нашей среде? Смешно. Все эти различия выдуманы, и различия в добродетели тоже. Не спорю, добродетель и тому подобные прелести существуют, но невинность и добродетель - все равно что Бисмарк и Мольтке,- другими словами, большая редкость. Я сжился с этими взглядами, я считаю их справедливыми и хочу поступать в соответствии с ними,- насколько мне удастся. А теперь послушайте, Ринекер: если бы мы вместо этого канала, скучного и прямолинейного, как все формы и формулы нашего общества, короче, если бы вместо этой поганой канавы мы ехали бы сейчас берегом Сакраменто, а вместо Теглицкого стрельбища перед нами были бы золотые прииски, я бы, не тратя ни минуты на раздумье, женился на Черной Иетте. Я не могу без нее жить - вот что она со мной сделала, а ее естественность, простота и искренняя любовь мне дороже, чем десять княгинь, вместе взятых. Но увы, я не могу причинить такое горе своим родителям и не желаю двадцати семи лет от роду подавать в отставку, чтобы сделаться ковбоем в Техасе или кельнером на миссисипском пароходе. Остается средний путь.

- То есть?

- Союз без благословения.

- Или брак без бракосочетания?

- Если вас эта формула больше устраивает, пусть так. Для меня все слова не имеют цены, как не имеет цены узаконение, освящение и прочая чепуха подобного рода. По своим воззрениям я отчасти нигилист и не слишком-то верю в пасторское благословение. Но - чтобы не быть многословным - я стою за моногамию, потому что иначе не могу, и отнюдь не в силу каких-то моральных соображений, а в силу своей, данной мне богом натуры. Мне отвратительны связи, где встреча и разлука умещаются в один час, и если я себя только что назвал нигилистом, то с еще большим правом я могу назвать себя филистером. Я тоскую по простым отношениям, по тихому и естественному образу жизни, когда сердца бьются в лад и когда человеку даны величайшие из благ: честность, любовь, свобода…

- Свобода,- повторил Бото.

- Да, Ринекер, свобода. Но, сознавая, что за этим таятся неведомые опасности и что дар свободы,- может быть, всякой свободы вообще,- есть обоюдоострый меч, который способен поранить - так или иначе, я и хотел просить у вас совета.

- А я готов вам его дать,- отвечал внезапно помрачневший Ринекер; слушая признания Рексина, он, верно, обратился мыслями к собственной жизни, прошлой и настоящей.- Да, готов дать, насколько это в моих силах. Полагаю, что вполне в моих. Итак, Рексин, заклинаю вас, оставьте свое намерение. Избранный вами путь представляет лишь две возможности, и я не знаю, какая из них хуже. Если вы намерены разыгрывать верность и благородство или, иначе говоря, отречься от общепринятой морали, от своего места в обществе, от своего происхождения, тогда - даже при условии, что вы не сразу пойдете ко дну,- вы станете скоро себе в тягость и будете страшиться себя самого. Если же дело примет иной оборот и вы, как это обычно случается, через год-другой пожелаете примириться с обществом и семьей, тут-то вы и хлебнете горя, придется расторгать узы, родившиеся из множества счастливых и - что гораздо важнее - несчастливых часов, родившиеся из пережитой вместе нужды и бедствий. А это очень больно. Рексин хотел что-то возразить, но Бото не заметил этого и продолжал:

- Дорогой Рексин! Только что вы, являя непревзойденные образцы элоквенции, говорили о связях, «где встреча и прощание умещаются в один час», но эти связи, которые и связями-то не назовешь, отнюдь не самые худшие, хуже всего те, которые - я позволю себе вторично вас процитировать - «избирают средний путь». Я предостерегаю вас, бойтесь середины, бойтесь половинчатости. То, что вы считаете победой, есть проигрыш, то, что вы считаете надежной гаванью, есть крушение. Этот путь никогда но приводит к добру, даже если с виду все идет как по маслу, если вслух не произнесено не только ни одного проклятия, но даже тихого упрека. Иначе и быть не может. Всякий поступок влечет за собой неизбежные последствия, это нельзя забывать. Что было, того не вернуть в небытие, и образ, который однажды был запечатлен в нашей душе, никогда ее не покинет. Остаются воспоминания, напрашиваются сравнения. Итак, я повторяю еще раз, дорогой друг, оставьте свое намерение, не то жизнь ваша будет непоправимо испорчена и вам не знавать уже ясности и покоя. Многое дозволено - кроме того, что задевает душу. Никогда не вовлекайте сердце в игру, даже если речь идет о вашем собственном сердце.

Глава двадцать четвертая

На третий день пришла телеграмма, отправленная, должно быть, прямо перед отъездом: «Буду сегодня вечером. К.».

И Кете действительно приехала. Бото встречал ее на Анхальтском вокзале и был представлен госпоже Залингер. Та даже не пожелала выслушать слова благодарности за компанию, а напротив, без умолку твердила, как ей повезло, и главное - как повезло ему, что у него такая прелестная молоденькая жена.

- Видите ли, господин барон, будь я таким счастливчиком и достанься мне такая жена, я б и на три дня не захотела с ней разлучиться.

Затем следовали упреки всем мужчинам, вместе взятым, и - почти без всякого перехода - настойчивое приглашение побывать у них в Вене. «У нас недурненький домик, час езды от Вены, и того меньше, несколько верховых коняшек и еще кухня. В Пруссии - школа, а в Вене - кухня. Лично я не знаю, что важней».

- Зато я знаю,- рассмеялась Кете,- и Бото, по-моему, тоже.

С тем они и расстались, и наша пара, после того как были отданы распоряжения касательно багажа, села в открытую коляску.

Кете откинулась на сиденье и уперлась маленькой ножкой в противоположное, на котором лежал огромный букет, последний дар шлангенбадской хозяйки в знак беспредельного восхищения очаровательной гостьей из Берлина. Кете сама взяла Бото за руку и прильнула к нему, правда всего на несколько секунд, потом снова выпрямилась и сказала, придерживая зонтиком все время сползающий с сиденья букет:

- А все же здесь чудесно, столько людей, и лодки на Шпрее, гляди, они из-за тесноты даже разминуться не могут. И совсем мало пыли. На мой взгляд, это очень хорошо, что теперь всё подряд взрывают и заливают водой. Одно скверно - длинных платьев носить нельзя. Гляди, гляди, тележка с хлебом, собака везет! Ах, как смешно! Вот только канал… По-моему, он все такой же…

- Да,- рассмеялся Бото,-он все такой же. Жаркий июль никак на нем не отразился.

Коляска ехала под молодыми деревцами. Кете сорвала листок с липы, положила его на ладонь и шлепнула, так что листок лопнул с громким треском.

- Дома мы всегда так делали. И в Шлангенбаде тоже, когда больше нечем было заняться. Мы и другие игры припомнили из детских времен. Представь себе, я очень люблю дурачиться, а ведь мне уже много лет, пора бы и угомониться.

- Что ты, Кете…

- Да, да, ты увидишь, какая я стала матрона. Ах, Бото, вот он, дощатый забор и старый пивной бар, с таким смешным и немножко неприличным названием. Господи. как мы хохотали над ним у нас в пансионе. Я думала, его уже и в помине нет. Но с эдакими штучками в Берлине не могут расставаться, они живучи. Берлинцам только подавай необычное имя, чтоб посмешней; они и рады.

Приятность встречи уступила место легкому недовольству.

- Ты совсем не изменилась, Кете.

- Разумеется, нет. А с какой стати мне меняться? Меня не затем посылали в Шлангенбад, чтобы я там менялась, во всяком случае - не затем, чтобы у меня там изменился характер и манера разговаривать. А вот изменилась ли я в другом? Поживем - увидим, cher ami, nous verrons[3].

- Станешь матроной?

Она приложила палец к его губам и откинула вуалетку, закрывавшую лицо. Но тут они въехали под Потсдамский виадук, по которому как раз мчался курьерский поезд. Все тряслось и грохотало, и лишь когда мост остался позади, Кете заговорила вновь:

- Мне всегда как-то не по себе, когда я в такие минуты оказываюсь под мостом.

- Ну, наверху тоже не лучше.

- Возможно. Все зависит от воображения. Вообще-то воображение - ужасная вещь. Ты согласен? - И она вздохнула так, будто перед ее мысленным взором внезапно возникло нечто ужасное, до самых основ потрясшее ее жизнь. Вздохнув же, продолжала: - В Англии, как мне рассказывал мистер Армстронг, мой курортный знакомый, о чем я еще доложу тебе во всех подробностях,- кстати, его жена урожденная Альвенслебен,- так к чему это я? - ах да, в Англии, рассказывал мне мистер Армстронг, покойников закапывают на глубину в пятнадцать футов. Пять или пятнадцать - это не составляет разницы, но, честное слово, во время этого рассказа я почувствовала, как clay[4]- настоящее английское слово, верно? - непомерной тяжестью давит мне на грудь. А ведь в Англии у них тяжелые почвы, глинистые…

- Ты говоришь: Армстронг… У баденских драгун был Армстронг.

- Это его двоюродный брат. Они все двоюродные, как и Селлентины. Я заранее радуюсь, что могу описать тебе его во всех мелких подробностях. Совершеннейший кавалер с подкрученными усиками, хотя это, я считаю, он делает зря. У него такой смешной вид, такие два закрученных шнурочка, а он их все подкручивает да подкручивает.

Через десять минут коляска остановилась. Бото подал жене руку и повел ее в дом. Большая дверь в коридор была обвита зеленью, на зелени красовалась чуть косо привешенная дощечка с надписью: «Добро пожаловать», правда, к сожалению, не «добро», а «дабро». Кете подняла глаза, прочла надпись и рассмеялась:

- Ай-яй-яй! Дабро! Ошибиться в таком слове! Тут уж не жди добра.

Из передней она прошла в коридор, где уже ожидали ее кухарка и горничная, обе приложились к ручке.

- Здравствуй, Берта, здравствуй, Минетта. Да, дети мои, вот я и вернулась. Ну, как вы меня находите? Заметно, что я отдыхала? - И прежде чем служанки успели ответить, чего от них, кстати, и не ждали, Кете продолжала: - Зато вы наверняка отдохнули. Особенно ты, Минетта, ты без меня здорово растолстела.

Минетта смущенно потупила взор, после чего Кете добродушно уточнила:

- Только с лица, ну и шея, конечно.

Тем временем подошел лакей.

- А, вот и вы, Орт. Я даже тревожилась, где вы. Слава богу, без оснований. Вид у вас цветущий. Вот только бледноваты вы. Хотя это от жары. А веснушки все на месте.

- Да, госпожа баронесса, веснушки никуда не делись.

- Ну и ладно. Зато цвет лица вполне естественный.

Так, за разговорами, Кете в сопровождении Бото и Минетты добралась до спальни, а двое остальных удалились в свое кухонное царство.

- Ну, Минетта, теперь помоги мне. Сперва плащ. Теперь возьми шляпку. Только осторожно, иначе мы задохнемся от пыли. А теперь вели Орту накрыть стол на балконе. У меня за весь день маковой росинки во рту не было. Я нарочно не ела, чтоб нагулять аппетит. А теперь ступай, голубушка, ступай.

Минетта торопливо вышла из комнаты, а Кете остановилась перед высоким трюмо, приводя в порядок растрепавшуюся прическу. Одновременно она следила в зеркале за Бото - тот стоял рядом и глядел на свою красивую жену.

- Ну-у, Бото,- кокетливо и лукаво протянула она, не отрывая глаз от зеркала.

Это милое кокетство возымело должное действие: Бото прижал ее к себе, и она с радостью отдалась его ласкам. Потом он обнял ее обеими руками за талию и высоко поднял.

- Ах ты, кукла, ах ты, куколка моя ненаглядная.

- Кукла, куколка! Я могла бы на тебя обидеться, потому что с куклами только играют. Но я не обижаюсь. Напротив. Я даже польщена. Кукол больше любят и берегут. А для меня это важней всего.

Глава двадцать пятая

Утро было чудесное, небо слегка прикрыто облаками; обвеваемая легкими дуновениями западного ветерка, молодая чета сидела на балконе и, покуда Минетта убирала стол после кофе, глядела на Зоологический и его слоновник, чьи пестрые купола расплывались в утреннем тумане.

- Собственно, я до сих пор так ничего и не знаю,- сказал Бото,- ты сразу уснула, а сон - для меня святыня. Но я хочу все знать. Рассказывай.

- Рассказывай… Что я должна рассказывать? Я написала тебе так много писем, стало быть, Анну Гревениц и госпожу Залингер ты должен представить себе не хуже, чем я, а то и лучше, ибо порой я писала куда больше, чем мне известно.

- Согласен. Но очень часто мне приходилось читать и такие слова: «Об этом при встрече». Встреча уже состоялась, рассказывай, иначе я подумаю, будто ты что-то от меня скрываешь. Я ничего не знаю о твоих выездах, а ведь ты побывала в Висбадене. Правда, принято говорить, что в Висбадене есть только полковники и старые генералы, но ведь, кроме них, там есть и англичане. А коли уж речь зашла об англичанах, я сразу вспоминаю твоего шотландца, о котором ты собиралась мне рассказать. Как бишь его звали?

- Армстронг. Мистер Армстронг. Милейший человек, и я решительно не понимаю его жену, некую Альвенслебен - как я тебе, помнится, уже говорила, она почему-то вечно смущалась, едва он открывал рот. А ведь он был совершеннейший джентльмен, очень следил за собой, даже когда выходил на прогулку, и считал возможным держаться с известной небрежностью. В таких случаях джентльмены всего лучше. Скажи, ты ведь согласен со мной? У него был синий галстук и желтый летний костюм. Он выглядел так в своем туалете, словно его туда зашили, Анна Гревениц всякий раз про него говорила: «А вот и наш пенал шествует». Да, еще он всегда ходил с открытым зонтиком - от солнца. Он в Индии привык ходить с зонтиком. Он служил в Шотландском полку, полк стоял не то в Бомбее, не то в Мадрасе, а может, и в Дели. В конце концов это не так уж важно. Чего он только но навидался! Беседу он вел просто восхитительно, хотя порой я не знала толком, как это все воспринимать.

- Значит, он был развязный? Или наглый?

- Бото, господи, откуда ты взял? Он был совершенный комильфо. Могу привести тебе образец того, как он разговаривал. Напротив нас за табльдотом сидела старая генеральша фон Ведель, и Анна Гревениц спросила у нее (по-моему, это было как раз в годовщину Кёниггреца), правда ли, что в Семилетнюю войну семейство Веделей потеряло тридцать три человека, на что генеральша отвечала утвердительно и добавила, что их было даже больше, чем тридцать три. Все, кто сидел поблизости, были потрясены этой цифрой, все, кроме мистера Армстронга, и когда я шутя упрекнула его в равнодушии, он отвечал, что такие маленькие числа никак не могут вывести его из равновесия. «Это, по-вашему, маленькое число!» - перебила я, но он со смехом растолковал мне: оказывается, в различных войнах и схватках пали сто тридцать один представитель его рода. Старая генеральша ушам своим не поверила и даже спросила с любопытством (поскольку мистер Армстронг на данной цифре настаивал): «Неужели все эти люди именно «пали»?» - «Нет, ваше сиятельство, пали - это не совсем точно, большинство из них было повешено англичанами, нашими тогдашними врагами, за конокрадство». И когда все возмутились этим противозаконным, я бы даже сказала - не совсем пристойным видом смерти, он заявил, что мы не правы в своем возмущении, времена и взгляды меняются, и его семейство, которого это больше всего касается, с гордостью вспоминает своих героических предков. Три столетия подряд военные действия со стороны шотландцев сводились к конокрадству и угону скота - что ни город, то норов,- и он лично не видит большой разницы между захватом чужих земель и угоном скота.

- Тайный приверженец вельфов,- сказал Бото.

- Наверняка. Но я всегда становилась на его сторону, когда он высказывался подобным образом. Умереть можно было, до чего смешно. Он говорил, что ни к чему не надо относиться слишком серьезно - это-де не имеет никакою смысла. Он, со своей стороны, признает только одно серьезное занятие - рыбную ловлю. Вот он порой недели по две удит рыбу на Лох-Несе или Лох-Лохи - подумать только, какие смешные названия у них в Шотландии,- и ночует прямо в лодке, а на рассвете просыпается, и когда две недели кончатся, у него начинается линька - старая кожа слезает и выглядывает новая,- как у младенца. И все это он делает из чистого тщеславия, ибо гладкий, безупречный цвет лица - самое лучшее, чем может похвалиться человек. При этом он так на меня поглядел, что я не сразу нашлась. Ох уж эти мужчины! Но должна признаться, я с самого начала прониклась к нему симпатией и не смущалась его манерой вести разговор, а манера эта выражалась порой в предлинных рассуждениях, а порой в перескакивании с предмета на предмет. Вот одно из его любимых изречений: «Терпеть не могу, когда передо мной на столе целый час стоит одно-единственное блюдо; не надо, чтоб одно и то же, мне приятнее, когда блюда быстро сменяют друг друга». Вот, и в разговоре он вечно перескакивал с пятого на десятое.

- Тогда у вас, конечно, наблюдается родство душ,- рассмеялся Бото.

- Представь себе. Мы даже решили переписываться, совершенно в том же духе, в каком вели беседы. Об этом мы договорились при прощании. Наши мужчины, в том числе и твои друзья, всегда чересчур основательны. А ты основательней их всех, что порой меня сердит и выводит из терпения. Пообещай мне стать таким, как мистер Армстронг, разговаривай чуть проще, и непритязательней, и чуть побыстрей и не тверди все время одно и то же!

Бото пообещал исправиться, и пока Кете, обожавшая превосходные степени, вспоминала баснословно богатого американца, шведа с красными глазами - совершеннейшего альбиноса, потрясающе красивую испанку, послеобеденные прогулки в Лимбург, Ораниенштейн и Нассау, а затем последовательно живописала своему супругу кадетский корпус, подземную часовню и водолечебницу, взгляд ее упал на башни Шарлоттенбурга, и она сказала:

- Знаешь, Бото, надо бы сегодня туда съездить, или в Вестенд, или на Халензее. Берлинским воздухом все же трудновато дышать, в нем нет ничего от дуновения божьего, которое веет за городом и которое воспевают поэты. А когда поживешь на лоне природы, вот как я, начинаешь заново любить то, что можно назвать чистотой и невинностью. Бото, Бото, ты и не представляешь себе, какая радость иметь чистое сердце. Я твердо решила сохранить его чистоту. А ты должен помочь мне в этом. Да, да, должен, обещай мне. Нет, вовсе не так. Ты должен трижды поцеловать меня в лоб, как жених, но чтобы это была не ласка, ты как бы посвящаешь меня своим поцелуем… Если мы ограничимся легким завтраком - только надо непременно одно горячее блюдо,- мы уже в три будем на месте.

Они и в самом деле поехали за город, и, хотя шарлоттенбургский воздух еще меньше походил на дыхание божье, нежели берлинский, Кете твердо решила остаться в дворцовом парке, а прогулку на Халензее отложить до другого раза. В Вестенде скучно, а Халензее не ближний свет, езды туда почти как до Шлангенбада, в дворцовом же парке можно осмотреть мавзолей, где такое трогательное голубое освещение, ну, право, кажется, будто в твою душу заронили клочок голубого неба. Это настраивает на возвышенный и благочестивый лад. Да и, кроме мавзолея, в парке много интересного - Рыбий мостик с колокольчиками, и если из-под мостка выплывает большой карп, ей всегда кажется, будто это крокодил. Глядишь, там будет и торговка с крендельками и лепешками, у нее можно что-нибудь купить и тем сделать доброе дело, пусть небольшое. Она не случайно говорит «доброе дело» и не случайно избегает слова «христианское», потому что фрау Залингер, хоть и не христианка, тоже очень щедро подавала.

Все прошло без сучка-задоринки, точно по программе: после кормления рыб они пошли в парк, до Бельведера, украшенного фигурами в стиле рококо и связанного с таким множеством исторических воспоминаний.

Правда, о воспоминаниях этих Кете ровным счетом ничего не знала, и Бото воспользовался случаем и рассказал ей, как генерал Бишофсвердер именно на этом месте вызывал духов почивших в бозе королей и курфюрстов, чтобы вызволить короля Фридриха-Вильгельма II из состояния летаргии или - что в данном случае равнозначно - из рук многочисленных любовниц и вернуть его на стезю добродетели.

- Ну и как, помогло? - спросила Кете.

- Нет.

- Жаль. Такие вещи глубоко меня огорчают. А как я вспомню, что несчастный король (откуда ж ему быть счастливым?) приходился свекром королеве Луизе, у меня просто сердце кровью обливается. Как она, бедняжка, должно быть, страдала. Просто не могу себе представить, чтобы эдакое творилось у нас, в нашей Пруссии? А как, ты сказал, звали того генерала, который вызывал духов? Бишофсвердер, да?

- Да. При дворе его называли Древесной Лягушкой.

- Неужели он предсказывал погоду?

- Нет, просто он носил зеленый сюртук.

- Сил нет, до чего смешно… Лягушка!

Глава двадцать шестая

К вечеру оба вернулись домой, и Кете, сбросив шляпку и пальто на руки Минетте и приказав подавать чай, проследовала за Бото в его кабинет, ибо находила удовольствие в мысли, что первый день своего пребывания дома она целиком провела подле Бото.

Ему это было приятно, и, поскольку Кете зябла, он положил ей под ноги подушечку и накрыл их пледом. Потом его вызвали из комнаты - к нему пришли со служебными делами, требующими незамедлительного разрешения.

Текли минуты, ни подушка, ни плед не помогли, теплей не становилось, поэтому Кете потянула за сонетку и наказала вошедшему лакею принести два-три поленца, а то она совсем замерзла.

Когда лакей вышел, она встала, чтобы отодвинуть каминный экран, а отодвинувши, увидела горстку золы, еще лежащую на железной решетке камина.

Тут вернулся Бото. Он вздрогнул, увидев зрелище, представившееся его глазам, но тотчас успокоился, когда Кете, указывая пальчиком на золу, предельно шутливым тоном спросила:

- Что сей сон означает? Вот я тебя второй раз подловила. Сознавайся, это любовные письма? Ну, быстро, да или нет?

- Тебе ведь все равно ничего не докажешь, что я ни скажу. Ты все равно останешься при своем мнении.

- Да или нет?

- Пусть да.

- Вот и отлично. Теперь я могу успокоиться. Любовные письма - что может быть смешней? Впрочем, для верности сожжем-ка их вторично: была зола, станет дым. Авось получится.

Искусно сложив поленья, принесенные по ее приказу лакеем, она попробовала поджечь их двумя спичками, что ей и удалось. Пламя мгновенно вспыхнуло, а Кете придвинула кресло поближе к огню, удобно вытянула ноги к самой решетке, чтобы скорей согреться, и сказала:

- Вот так, а теперь я еще хочу рассказать тебе про одну русскую, которая, конечно, была никакая не русская. Но чрезвычайно ловкая особа. Глаза у ней были миндалевидные - у этих дам всегда почему-то бывают миндалевидные глаза,- и она утверждала, что приехала в Шлангенбад лечиться. Знаем мы это - лечиться. Врача у ней не было, во всяком случае, постоянного, зато она каждый день каталась то во Франкфурт, то в Висбаден, то в Дармштадт,- и всякий раз с кавалером. Кое-кто даже утверждал, что кавалер не всегда был один и тот же. Но ты бы поглядел, какие туалеты и какая самоуверенность! Она едва-едва удостаивала нас кивком, когда выходила к табльдоту со своей придворной дамой. Придворная дама у нее была, для таких особ это первое дело. Мы ее называли «Помпадур», я про русскую, а не про спутницу, и она знала, что мы ее так называем. А старая генеральша Ведель целиком была на нашей стороне, сия особа и ее крайне раздражала (это была самая настоящая особа, можешь не сомневаться). Однажды старая Ведель громко так сказала через стол: «Да, медам, моды меняются на все, даже на сумки и сумочки, на кошельки и кошелечки. В дни моей молодости еще носили сумочки «помпадур», нынче их и след простыл. Не правда ли, нынче нет помпадуров?» Тут мы все рассмеялись и поглядели на нашу мадам Помпадур. Но эта чудовищная особа сумела все-таки одержать верх. Звонким и громким голосом - старая Ведель была туга на ухо - она отвечала: «Да, госпожа генеральша, вы совершенно правы. Страшно только, что на смену помпадурам пришли ретикюли, позднее поименованные ридикюлями. И вот эти-то ридикюли[5] встречаются по сей день». При этом она в упор взглянула на добрую старуху, а та вышла из-за стола и покинула Зал, поскольку не нашлась, что ответить. Теперь я хочу тебя спросить: что ты на это скажешь? Какова наглость! Бото, да ты меня совсем не слушаешь…

- Слушаю, слушаю, Кете.

Три недели спустя двор церкви св. Иакова, по обыкновению запруженный толпой любопытных - преимущественно жены рабочих с детьми на руках,- стал свидетелем свадебной церемонии. Сбежались сюда и школьники, и уличные мальчишки. Кареты подъезжали одна за другой. Из первой кареты вышла пара, которую до самых дверей сопровождал шепот и хихиканье.

- Ну и талия! - сказала женщина, стоявшая ближе других.

- Талия?

- Ну пусть бока!

- Скажите лучше: окорока!

- Ваша правда.

Нет сомнения, что эта тема получила бы дальнейшее развитие, не будь разговор прерван появлением кареты с женихом и невестой. Лакей, торопливо спрыгнувший с козел, хотел распахнуть дверцу, но жених, тощий господин в цилиндре и с острым стоячим воротничком, опередил его и подал руку девушке, которая, разделяя участь всех невест, привлекла внимание собравшихся не столько своей внешностью, сколько белым атласным платьем. Затем оба ступили на невысокое каменное крыльцо, устланное несколько поистертым ковром, миновали переход и скрылись под сводами церкви. Все взоры следовали за ними.

- А где же венок? - спросила та самая женщина, которая минутой раньше раскритиковала талию фрау Дёрр.

- Венок?.. Вы сказали - венок? Вы что ж, не знаете?.. До вас разве слухи не доходили?

- Ах да… Ну, разумеется, доходили. Но, дорогая госпожа Корнацки, если всякий раз верить слухам, венки вообще переведутся, и цветочнику Шмидту с Фридрихштрассе придется закрывать свое дело.

- Ваша правда,- засмеялась и фрау Корнацки,- это вы точно. И вдобавок за такого старика. Небось шестой десяток разменял! Ему бы серебряную справлять, а не жениться!

- Верно, верно. Так он и выглядит. А воротнички-то, воротнички-то каковы! Долго такой не протянет!

- Этим воротничком он в два счета ее заколет, ежели что прослышит.

- Беспременно заколет.

Разговор в этом духе продолжался еще некоторое время, а из церкви меж тем уже неслись первые звуки органа.

На другое утро Ринекер и Кете сидели за завтраком в кабинете у Бото. Сквозь распахнутые окна вливался свежий воздух и солнечный свет. Ласточки, что гнездились вокруг двора, со свистом резали воздух, и Бото, имевший привычку подкармливать их по утрам, потянулся было с этой целью к корзиночке для крошек, но заливистый смех жены, уже более пяти минут погруженной в чтение любимой газеты, заставил его переменить намерение.

- В чем дело, Кете? Ты, видимо, нашла что-то на редкость смешное.

- Да, нашла… До чего же смешные попадаются имена! И непременно в извещениях о свадьбах и помолвках. Только послушай…

- Слушаю с величайшим вниманием.

- «…Имеют честь сообщить о состоявшемся сего дня бракосочетании следующие лица: Гидеон Франке, фабричный мастер, Магдалена Франке, урожденная Нимпч…» Нимпч! Ха-ха-ха! Смешнее не придумаешь! И еще этот, Гидеон!

Бото взял газету из ее рук, правда, с единственной целью скрыть за ней свое смущение. Потом он вернул газету жене и сказал со всей доступной ему в данную минуту легкостью:

- А чем тебе не по вкусу Гидеон? Гидеон гораздо лучше, чем Бото.

Примечания

1

Двое вперед! Быстрый шаг! (франц.)

2

Интимный кружок (франц.).

3

Дорогой друг, мы увидим (франц.)

4

Глина (англ.).

5

Ридикюль (ridicule - франц.) - смешной, странный

Content

Теодор Фонтане
Пути-перепутья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания