Сергей Кузнецов

Хоровод воды

Пролог

Словно рыба

(двухтысячные: похороны)

Моим родным, умершим и живым, с благодарностью и любовью

Катечке, которая изменила мой взгляд на мир

Варваре, с пожеланием счастья и удачи

Нет ничего пафоснее старого алкаша.

Hellblazer

Многие фильмы начинаются с похорон,

Нужно ведь с чего-то начинать,

И нет лучшего начала, чем какая-нибудь

смерть.

Мара Маланова

Александр Васильевич Борисов, он же Мореухов, 1975 г. р.

Никита Васильевич Мельников, 1968 г. р., сводный брат Мореухова по отцу

Эльвира Александровна Тахтагонова, она же Аня, 1972 г. р., двоюродная сестра Никиты и Мореухова по отцу

Римма Леонидовна Тахтагонова, 1982 г. р., двоюродная сестра Эльвиры по матери

Маша Мельникова, 1968 г. р., жена Никиты

1. Всегда так

Когда мой отец умер, говорит Мореухов, я был абсолютно трезв. Впервые в этом году.

Вот и хорошо: две недели назад тело Александра Мельникова затерялось бы среди других мертвых тел.

Посиневшие и распухшие, изъеденные рыбами, изодранные клешнями, изувеченные подводными корягами. Раздутые детские тела – словно уродливые карлики, лохмотья плоти между разлагающихся бедер мужчин и женщин. Они смотрят мертвыми глазами – те, у кого остались глаза. Они поднимаются один за другим, выныривают из придонной тьмы – и течение шевелит волосы, неотличимые от сгнивших водорослей.

Они плывут к нему, тянутся, окружают. Лишенные ногтей пальцы хватают Мореухова за руки, почерневшие языки игриво щекочут шею.

Плесень, слизь, ил.

Все они – только свита. А потом выплывают подводные боги: старик с длинной бородой, чешуйчатыми руками, большими выпуклыми глазами. Еще один, с рыбьим хвостом, витыми рогами, цепкими лягушачьими пальцами, наполовину высунулся из темной воды, хлопает по ней перепончатыми ладонями, брызги тьмы взлетают в воздух. Следом – еще один, верхом на соме, держит усы, будто вожжи. Еще один, еще и еще.

Склизкие, пахнущие болотом и чешуей, они выныривают из мрака: рыбьи рты, жабьи глаза, висячие усы… они тянут руки, обхватывают, увлекают вниз, на дно, туда, где тьма и чернота, корни, коряги, сгнившие пни, подводные чудища, слизь, липкие объятия, запах страха, запах собственной блевоты.

Надо бы откупиться – да нечем.

Хорошо. Значит, мертвецы и водяные. Это – в самом конце. А что раньше?

Раньше – провал. Никогда не могу вспомнить, разве что случайно. Кажется, виски Red Label. Какая-то блондинка, не помню имени, какое-то очень смешное. Вообще было смешно. Весело. Все-таки Новый год, Рождество, старый Новый год – праздники, все гуляют. Офисный планктон резвится, шампанское пьют прямо на улице.

Значит, вначале было шампанское?

Нет, нет. Я не люблю шампанское. Вначале, как всегда, коктейли, ну, такие, дешевые, в баночках. Типа «Отвертки» и джин-тоника. Иногда – двухлитровка «Очаковского». Я так долго могу – неделю, две, даже месяц. Пока деньги не начнут кончаться.

А потом?

Потом – как всегда. Подхожу к прилавку, ну, знаешь, у меня рядом с домом есть такой магазинчик, «На опушке», я всегда почему-то там бухло покупаю… и, значит, подхожу я к прилавку и вместо джин-тоника прошу «водки за тридцать» – и тогда продавщица достает откуда-то бутылку, каждый раз с новой этикеткой, но всегда по той же цене. И я прямо у прилавка делаю несколько больших глотков, а потом ничего уже не помню. Только через несколько дней, иногда через неделю, редко позже, выныриваю у себя в квартире. Морда в кровь, костяшки сбиты, у кровати сидит Димон и этот… Тигр Мракович, то есть Лев Маркович, ну, нарколог мой, его Димон всегда вызывает. Капельница там, физраствор, воды побольше. Таблетки еще оставляет, но я их все равно не пью.

И, значит, через две недели ты приходишь в норму?

Ну, что значит – в норму? Какая вообще может быть норма? Ты на меня посмотри – у меня руки даже сейчас трясутся. Морда опухшая, зуба переднего нет. Ни хрена себе норма. Короче, да, через две недели я почти такой же, как до запоя. И даже кошмары свои не могу вспомнить. То есть не хочу вспоминать.

Но 4 февраля ты был трезв?

Кто ж его знает? Всего лишь неделя прошла. Условно можно считать – был трезв.

Хорошо. И как ты узнал о смерти отца?

Что значит – как узнал? И почему – отца? Может, он и не отец мне. Может, это я сам себе все придумал. Отчество-то мое – Васильевич, не Александрович. Может, и отец мой – не Александр, а Василий Мельников, его брат. А дядя Саша как и есть – дядя.

Ну хорошо. Так как ты узнал о смерти дяди Саши?

Что ты пристала? Как узнал, как узнал… Чего ты меня допрашиваешь? Ты сама – кто такая?

В самом деле – кто я такая?

Я могу ответить «Аня», могу – «Эльвира», могу просто сказать – «твоя сестра».

Слово «сестра» не требует уточнения: родная, сводная, двоюродная. Просто – сестра, та самая, которую ты никогда не видел в детстве. Сестра, которая даже не знала, что у нее есть брат.

Да и сейчас я почти ничего не знаю о тебе. Я лишь пытаюсь представить тебя – человека, который иногда называл моего мертвого отца – своим отцом. Пытаюсь представить твою жизнь, твою квартиру, твои запои и твоих чудовищ – мерзких и смешных, как монстры в компьютере у Андрея.

Пытаюсь представить, как Мореухов лежит на продавленной тахте посреди разгромленной комнаты, сунув руку в грязные трусы, смотрит черно-белый фильм, снятый так давно, что сейчас наверняка мертвы не только знаменитый режиссер и исполнители главных ролей, но буквально все вплоть до последнего помощника осветителя. И вот Мореухов смотрит на бледные тени этих умерших людей, а в этот момент на другом конце города Александр Мельников хватается за грудь, синеет, задыхается, тянется к телефону, в последний раз пытается вдохнуть, судорожно раскрывает рот – словно рыба, пойманная на крюк, вытащенная на сушу, выдернутая невидимой леской в сухое небытие смерти.

Мореухов узнает об этом и скажет: Когда мой отец умер, я был абсолютно трезв, хотя сам не уверен, был ли он трезв и был ли Александр Мельников его отцом.

И Аня со злостью думает: вот еще одна ложь. С моим отцом всегда так.

2. Мой перебьется

Дочь Александра Мельникова официально стала Аней в шестнадцать лет. До этого она всюду была записана Эльвирой – бабушка настояла, неистребимая восточная любовь к экзотическим именам. Но мама все равно всегда звала ее Аней.

Аня до сих пор злится: почему бабушка Джамиля не выбрала какое-нибудь нормальное татарское имя? Звали бы ее Земфира, Зарема или Алсу – не стала бы менять. Или сразу дали бы русское; мама, например, с рождения была Татьяной – и ничего.

Впрочем, Аня, Эльвира, Алсу – какая разница? С любым именем видно, что татарка – широкие скулы, раскосые глаза, азиатский стиль…

Бабушка Джамиля была по-своему знаменита и, как говорила Ане мама, только случайно не получила в свое время звезду героя. Снайперша, убившая несколько сотен немцев. Хорошо бы, конечно, помнить точную цифру, но, наверное, не всегда понятно, убила или только ранила.

Были ли уже изобретены оптические прицелы? Если да – были ли они у советских снайперов? В частности – у бабушки?

Бабушка была невысокая, худенькая. Трудно ее представить на войне, с винтовкой в руках.

На той неделе трехлетний Гоша на прогулке соорудил из клюшки ружье, лег в сугроб, обстреливал прохожих. Вот и бабушка, наверное, так же лежала – все четыре военных года. В снегу, в грязи, в траве, в развалинах…

Бабушка умерла два года назад – уже не спросишь, как оно было. Может, мама знает? – и Аня улыбается, представляя, как с порога огорошит маму Таню вопросом: Ты не помнишь, мам, сколько немцев бабушка убила?

Гоша, впрочем, только порадуется.

Как всегда, вспоминая сына, Аня улыбается. Не той судорожной улыбкой, которой ее научили в «ИКЕЕ», нет, едва заметно, кончиками губ. Напарница Зинка случайно ловит ее взгляд:

– Чего улыбаешься? Опять к Андрею собралась?

Аня кивает. Зинка подходит ближе и шепчет:

– А я себе у Настьки отложила офигенный комплект. У них распродажа сегодня, я ее уговорила мой размер заныкать до понедельника. Куплю с аванса. Офигенный. Черный с красным, все в кружевах. Грудь в нем вообще – во такая! – и Зинка, увлекшись, показывает руками едва ли не в полуметре перед собой.

Аня хихикает.

– Да ладно тебе, – говорит Зинка, – мой от белья знаешь как заводится? Ты бы к Настьке подскочила, подобрала бы себе тоже чего-нибудь.

Аня пожимает плечами:

– Мой перебьется.

– Ой, гляди, Анька, упустишь мужика! Уведут! За такого двумя руками держаться надо! Ты, конечно, красавица, мужики-то на тебя вон как смотрят, но все-таки…

Тоже скажет – красавица! Просто бывшая спортсменка. Фигура хорошая, да и привыкла себя держать в форме. Каждое утро – холодный душ и зарядка. Двадцать пять минут. Приседания, наклоны, отжимания. Пресс, поясница, голеностоп. Еще со школы, с секции по плаванию. Чтобы день начался как всегда. Даром, что ли, бабушка всегда повторяла: «Здоровье в порядке – спасибо зарядке». Потому, наверное, никто и не дает Ане ее тридцати трех, потому, наверное, ей до сих пор приятно смотреть на себя в зеркало.

Мужики-то – черт с ними, главное – чтобы самой нравилось.

Если честно, мужики могли бы и меньше внимания обращать, даже лучше было бы.

Вот Марк Борисович, генеральный менеджер их филиала, каждый раз взглядом провожает. Аня, слава богу, знает такой взгляд – и ничего хорошего он не обещает, особенно если это взгляд начальства. И тут уж без разницы – вещевой рынок или уютный магазинчик в торговом центре. Разве что в «ИКЕЕ» без этого обходилось – ну, шведы, знамо дело, холодные северные люди, дисциплина, экономия, все такое. Так что было у Ани три года перерыва – и ладно.

Марк Борисович подходит, улыбается маслено, спрашивает:

– Как дела, Анечка?

Зинка сразу назад на свою половину, где мужская обувь. Мол, много работы, вы уж сами разбирайтесь.

Тоже все понимает.

– Спасибо, Марк Борисович, хорошо дела, – отвечает Аня. – Покупателей только маловато сегодня, странно даже, все-таки пятница.

– Ну ничего, подтянутся еще, как с работы пойдут. – Потирает маленькие ладони, машинально трет средним пальцем левой обручальное кольцо. – А ты что сегодня после смены делаешь? Может, закатимся куда-нибудь? Кофейку попить, музыку послушать. И вообще.

Аня улыбается во всю икейную улыбку:

– Я бы с радостью, Марк Борисович, но никак не получится. Мне ребенка надо из сада забирать.

– А, ребенка… – он сразу скучнеет. – А может, ты маме позвонишь, пусть она и заберет?

Вот ведь внимательный! Неужто слышал, как я по мобильному с мамой договаривалась, чтобы она за Гошей заехала и к себе забрала?

– Никак не получится сегодня, Марк Борисович. Может, в другой раз.

– В другой раз – это хорошо, – и снова улыбается маслено. – Может, в следующую пятницу? А то, Анечка, я вижу, вы все работаете, работаете, даже не отдохнете как следует.

Это правда. Аня все работает. Вот уже пятнадцать лет – и все продавщицей.

Пятнадцать лет трудового стажа, пятнадцать лет самостоятельной жизни – да еще и в самые страшные годы, после перестройки.

Аня помнит: тяжелое было время.

Она помнит: талоны, пустые прилавки, коммерческие палатки, вещевые рынки, обменники, миллионные ценники, аббревиатуру «у. е.», деноминацию, оптовые рынки, закрытые павильоны, торговые центры, кризис девяносто восьмого и снова – пустые прилавки, все сначала.

Пятнадцать лет продавщицей. А что делать? Не в киллеры же идти. Да и стрелять она не умеет.

В отличие от бабушки.

– Спасибо, Марк Борисович, – говорит Аня, – обязательно как-нибудь сходим кофейку попить.

А что тут поделать? Рано или поздно придется соглашаться – и кофейку попить, и музыку послушать. Ну а там и до «вообще» дело дойдет, куда уж деться.

Не хотелось бы место терять, все-таки шестьсот долларов плюс премия. Нормированный рабочий день, трудовая книжка. Отдел обуви в торговом центре.

Хорошая работа, не хуже «ИКЕИ». И платят больше.

Завтра, в субботу, Аня приедет забирать Гошу от мамы, мальчик кинется навстречу, Аня обнимет сына и только потом поднимет глаза.

Татьяна Тахтагонова молчит, скрестив на животе маленькие руки. Лицо словно онемело.

– Что-то случилось? – спрашивает Аня почему-то шепотом, и мама Таня отвечает, тоже тихо, словно боясь, что Гоша услышит:

– Сашка вчера умер, – и после паузы добавляет: – Твой отец.

И снова замирает молча, да и в самом деле – что тут добавить, Аня после развода видела отца раза три-четыре, а что было раньше – не помнит, слишком маленькая была.

Дядя Саша развелся, когда мне было семь, и с тех пор они не сказали с моим отцом ни единого слова. Я видел дядю Сашу на днях рождения дедушки и бабушки, тогда-то он рассказал мне, что у меня есть сводный брат, сын моего отца от другой женщины, тоже Саша, как он. Мне было уже лет двадцать, наверное.

Так что я видел дядю Сашу редко, пару раз в год, а Аню-Эльвиру, его дочку, и того реже. Но мне почему-то нравится представлять, как она стоит в своем обувном магазинчике, беседует с начальством, а потом, в прихожей у матери, обнимает сына и спрашивает одними губами: Что-то случилось, мама?

А Гоша ничего не слышит, прыгает по прихожей, размахивает рожком для обуви, кричит:

– Мама, смотри, какой у меня пистолет! Смотри, смотри!

И я, Никита Мельников, смотрю в окно такси, вздыхаю и думаю: «Я бы тоже хотел такого сына».

3. Целоваться не мешает?

У Никиты нет детей.

У У Никиты есть небольшой бизнес, есть хорошая квартира, машина «тойота», жена Маша – а детей нет.

Вроде он не слишком на эту тему переживает.

Сейчас он сидит на краю гостиничной кровати, простыня мокрая – хоть выжимай, рубашка и брюки валяются где-то на полу вместе с Дашиным платьем. Сама Даша рядом, лежит на спине, чуть повернувшись к Никите, закинув полные руки за голову, покрытую короткими – несколько миллиметров – волосами.

В гладко выбритых подмышках блестят капельки пота, и на груди тоже, и на бедрах, и на животе. Никите кажется, даже в пупке – маленькая лужица.

Даша улыбается.

Улыбка, полные руки, поворот головы.

В ушах – массивные серебряные серьги. Проколотая бровь и – теперь Никита знает об этом – язык.

Вот она, Даша. Ей двадцать два.

Никите через три года – сорок.

Он думает: Неплохо получилось, а?

Значит, у Никиты еще есть молодая любовница. Зовут Даша.

Даша и Маша – какая-то навязчивая рифма, Никите не нравится. Если честно, Никита не уверен, что ему вообще нравится вот так сидеть на краю гостиничной постели, где лежит малознакомая девушка. Но что уж тут поделать – как-то само получилось.

Три часа назад Даша пришла выбирать аквариум для какой-то мелкой конторы. Сказала, работает там секретаршей. С ней должна была встретиться Зоя, но Зоя опоздала (не то застряла в пробке, не то проспала, надо бы, кстати, потом выяснить), ну да, значит, Зои не было, Виктор тоже пропадал где-то у клиента, так что, кроме Никиты, и некому было. Компания-то небольшая, в офисе всего человек семь. А с клиентами говорить – только они трое.

И вот три часа назад Никита сидел, старался не пялиться на Дашину грудь в вырезе темного платья, разглядывал ежик волос, раздражался, что тратит время на ерунду – заказ-то пустяковый, нет бы Зое с этой девицей говорить! – отвечал на вопросы, злился все больше. А это оригинальные индийские статуэтки? В смысле – из Индии или местная копия? Простите, вот этих я знаю, а это кто? Мне кажется, танцующий Шива по канону изображается немного иначе.

Родители Никиты уверены, что он разводит рыбок. На самом деле, рыбок он покупает в «Мире аквариума» на Новинском бульваре, а его компания только оформляет и обслуживает аквариумы. У других – стандартный набор из декоративных каравелл и пиратских сокровищ, а у Никиты – этнические аквариумы с затонувшими экзотическими городами, китайскими и японскими беседками, многорукими индийскими богами, статуями острова Пасхи, даже затопленными русскими церквями (есть даже заключение специалистов: мол, церкви – точная копия погребенных на дне Рыбинского водохранилища в апреле 1941 года). Еще римские развалины, арабские минареты, индийские руины. Откуда арабские минареты на дне моря, Никита не знает, но клиенты берут. Вероятно, им видится в этом пророчество о поражении ислама в войне цивилизаций.

На удивление успешный бизнес. Никита и сам не понимает, как так вышло.

Девушка явно никуда не спешила, опять и опять уточняла цены, задавала новые и новые вопросы. Никита в конце концов проголодался, стал поглядывать на часы, но Даша намека не поняла, Никита вздохнул – клиент всегда прав, что поделать, – и предложил пообедать вместе, заодно уж и договорить.

В прихожей офиса Никита подал девушке видавшую виды пуховку – когда Дашины руки скользнули в рукава, она обернулась сказать спасибо. Их лица оказались совсем рядом, и Никита впервые подумал: А она ничего, секси. Только очень уж молоденькая.

Никита давно уже решил: молоденькие девочки не для него. Глупые, бессмысленные. И еще – жадные до денег. Зачем еще молодой-красивой строить глазки сорокалетнему мужику?

Впрочем, кто ее разберет, двадцатилетнюю, – строит она глазки или просто так щебечет: Мне кажется, этнические мотивы – это очень тренди. Настоящий нью-эйдж. Вы, наверное, должны любить Кастанеду? Люди вашего поколения всегда любят Кастанеду.

Бизнес-ланч уже закончился, в кафе они были единственными посетителями. Гламурно здесь у вас, сказала Даша, оглядев зал. Никита вполуха слушал ее болтовню, разделывал на тарелке окуня и только время от времени кидал взгляд на девушку. Чуть полноватая, покатые круглые плечи, большая грудь так и выпирает из выреза. Колечко в левой брови – думал, пирсинг вышел из моды, остался где-то в девяностых.

И тут как раз серебряная скобка звякнула о ложечку. Даша рассмеялась:

– Это я по молодости сделала. В десятом классе.

В нашем девятом, автоматически пересчитывает Никита. Теперь ведь учатся одиннадцать лет, не десять, как в его время.

– Хотела убрать, но лень как-то. Пусть себе.

Она на секунду высунула язык, скобка поймала отблеск лампы дневного света, вспыхнула серебристым огоньком.

– А целоваться не мешает? – спросил Никита.

– Я покажу, – ответила Даша.

Никита замешкался всего на секунду, хотел отстраниться, да не успел: девушка перегнулась через стол, обхватила за шею полными руками и поцеловала, языком раздвинув губы.

Вот так оно и вышло: серебряный вкус первого поцелуя, тепло молодого тела, улыбка в гардеробе, номер в гостинице через дорогу.

Как говорится, он был богат и успешен, а она – молода и красива.

Достаточный повод, чтобы переспать, – хотя Никита уже сам не помнит, когда изменял Маше в последний раз. Кажется, пять лет назад. Или семь. Тоже – совсем случайно, тоже – само вышло.

Я спрашиваю себя: почему Никита не остановился после того поцелуя? Наверное, было интересно – все-таки у него никогда не было девушки на пятнадцать лет моложе. А может, захотелось проверить – в самом ли деле пирсинг языка помогает при минете: в каком-то фильме об этом говорили.

(Никита, конечно, не может вспомнить, в каком, а мне и вспоминать не надо, я, слава богу, и так знаю: это Розанна Аркетт говорила в «Палп Фикшн».)

И вот они торопливо раздеваются, не то от страсти, не то потому, что обоим надо спешить, Даше назад в свою контору, Никите – в свой офис. Быстро кончу – и разбежимся, думает он, лаская Дашину грудь, посасывая сережку в левой брови, запоздало соображая: надо было купить презерватив.

И тут Даша тянется к сумочке, нашаривает там Durex.

Предусмотрительная, думает Никита. Дашины руки скользят по его телу, по выпирающему животу, седеющим волосам на груди, серебряная скобка скользит по коже, влажный язычок, острые коготки.

Предусмотрительная, да. И старательная.

В самом деле – интересно с молоденькой. В наше время девушки были совсем другими.

В конце концов они принимают традиционную позу. Никита сверху, Даша, раскинув руки, под ним. Шумное дыхание, скрип гостиничной кровати.

Ведь гостиничная кровать должна скрипеть, правда? Я-то никогда не трахался в гостинице, только в кино видел да в книжках читал. Зато я трахался в таких местах, которые Никита и представить себе не может.

Итак, шумное дыхание, скрип, может быть – слабые стоны. Никита думает: Интересно, сколько сейчас времени? – никак не может кончить и даже немного злится, точь-в-точь как несколько часов назад, в офисе, во время разговора об аквариумах. Думает: Может, позу сменить? – но тут Даша содрогается, запрокидывает голову, мелко трясется. Глаза закатываются, приоткрывается рот, волна проходит по всему телу.

Вздрагивания, колыхания, колебания, раскачивания, мелкая дрожь, спазматические судороги. Все поры тела сочатся влагой: маленькое озерцо на животе, ручейки в руслах складочек, морщинок и расщелинок, капли воды выступают на коже. Даша скользит под Никитой, он сам не понимает, приятно ли. И тут из глубины ее тела поднимается мощный звук – глухой, утробный, нечеловеческий.

Так в рассказе Брэдбери ревет доисторический зверь, выплывая на свидание к завывающему маяку.

Звук становится все громче, заполняет гостиничный номер, выплескивается в коридор, на лестницы, в вестибюль. Никита думает: Как же ей хватает дыхания? – и тут все обрывается, тишина ударяет по барабанным перепонкам, Дашино тело скручивает узлом последней судороги, Никита вцепляется в полные, скользящие под руками плечи и кончает с громким мужским рыком.

Он перекатывается на соседнюю половину кровати и спрашивает:

– Прости, что ты сказала?

– А что ты услышал?

– Когда мы кончали, ты крикнула любовь. Это к чему?

Он думает, что знает ответ. Молодые девушки, глупые молодые девушки не могут кончить не по любви. Если уж трахаешься – нужно говорить «я тебя люблю». Когда-то, много лет назад, у него были такие подружки – еще до Маши, конечно.

Но Даша отвечает другое:

– Это у меня что-то вроде транса. – Она лежит на спине, чуть повернувшись к нему, закинув за голову полные руки. – Иногда я кричу какое-нибудь слово. Каждый раз новое. Не всегда, но часто. От меня это не зависит, я даже не помню, что кричу. Пробовала заказывать слова – ничего не вышло. – В гладко выбритых подмышках блестят капельки пота. – Я обычно заранее предупреждаю, но сегодня забыла, извини, если напрягло.

Даша улыбается.

Улыбка, полные руки, поворот головы.

– Нет-нет, не напрягло, – заверяет Никита, – даже забавно: кончить под слово любовь.

– Можешь воспринимать как сексуального оракула, – говорит Даша. – Иногда помогает вопросы задавать перед началом. Можно даже мне не говорить – какие.

Никита садится. Простыня мокрая – хоть выжимай, рубашка и брюки валяются где-то на полу вместе с Дашиным платьем.

И тут звонит мобильный. Даша протягивает руку, берет «нокию» с тумбочки, передает Никите, краем глаза взглянув на экран.

Там написано «папа».

Никита говорит: Аллё, – а отец ему сразу: Знаешь, Саша умер.

Я представляю: у него упавший, надтреснутый голос. Мне хочется верить – он любил брата. Даром, что тридцать лет не разговаривал.

Даша садится, подтаскивает ногой платье, Никита спрашивает в трубку: Какой Саша? Брат? – а отец отвечает: Да, и каждый думает о своем брате: Никитин отец – о дяде Саше, Никита – обо мне, о Саше Мореухове.

Мы виделись всего несколько раз, сначала детьми, потом на похоронах бабушки с дедушкой – почему он вспомнил меня? Может, дело в февральском сумраке за окном, а может, в каплях пота на Дашиной коже, в нарастающем чувстве вины, в мысли неплохо получилось, а? Как будто для него это заурядное дело – снять молодую девицу, отвести в гостиницу, трахнуть от всей души, будто нет пятнадцати лет разницы, будто нет жены, которую вроде бы любит?

Вот он сидит на краю гостиничной кровати, будто он какой-то вечно-молодой-вечно-пьяный, безответственный человек, что-то вроде собственного брата, вроде меня, Саши Мореухова, художника-алкоголика.

Выходит, нет ничего удивительного, что, услышав надтреснутый отцовский голос: знаешь, Саша умер, Никита не сразу вспоминает о своем дяде Александре Мельникове, пятидесяти шести лет, точно так же, как я сам не сразу вспоминаю, какой фильм смотрел в тот день, когда умер дядя Саша.

4. Напоследок

Вы бы знали, Александр Михайлович, как я на вас злилась последний год. Все давно платят по пятнадцать, даже двадцать долларов – а вы всё десять. Я уж намекала по-всякому, стала к вам раз в две недели приходить – все равно делали вид, будто не понимаете. Знаете, что не могу я так взять и уйти от вас, помню – после дефолта все от меня отказались, а вы как платили десять, так и продолжали платить. Хотя я знала – вы как работу потеряли, так и сидите с тех пор на мели.

Ну, по вашим меркам, конечно.

Но я вас за этот дефолт сильно уважаю. И еще – что мы с вами всегда были на «вы», с первой встречи. Помните, в 1996-м я из Донецка приехала? Сереженьку родителям оставила, поселилась с Иркой в съемной комнате. Спали вдвоем на раскладном диване, она работала няней у каких-то новых русских, ну и я тоже няней хотела. Думала, долларов сто можно в Донецк маме отправлять. Казалось – большие деньги. Сереженька одет-обут будет, да и родителям полегче.

Ну, вы знаете – не взяли меня. Акцент, сказали, хохлятский. Мол, разве что к азерам пойти, им все равно, они по-русски сами ни бельмеса.

Я отказалась, конечно. Думала домой вернуться, но Ирка меня с вами познакомила. Десять долларов в день, раз в неделю. Плюс отдельно за мойку окон весной и осенью. Не густо, но хоть Ирке за комнату отдавала.

Я не говорила никогда, но мне сначала обидно было уборщицей: все-таки я воспитательница детсада, педагог, специалист. Когда шла встречаться с вами, сказала себе: не понравится – откажусь! Ну честно, вы мне понравились. Такой интеллигентный мужчина, очки, борода, усы. Волосы черные тогда еще были, не то что сейчас. Поздоровались так вежливо, сказали: Давайте, Оксана, я покажу вам квартиру.

Знаете, тогда эта ваша квартира – она гораздо грязнее была, конечно. Думаете, легко все эти кораллы отмывать от пыли, а крабам панцирь протирать тряпочкой? А вы еще в этом самом кресле сидели все время. Я смущалась, кстати: как на лестницу стану, халатик у меня распахивается прям досюда. Я моложе тогда была, крепкая такая, красивая – может, помните? – очень стеснялась: вдруг вы приставать начнете.

Но чего не было – того не было, это правда. Только разговаривали. Как на Дальний Восток ездили, про Тихий океан, про Долину гейзеров. Как там вода горячая из земли бьет, ни бойлерной не надо, ни газовой колонки. Фотографии показывали, красивые такие.

Я помню, вы же геологом были до перестройки, да, Александр Михайлович?

Я иногда думаю, вы мне удачу принесли. Года не прошло – я уже больше Ирки зарабатывала. Правда, без выходных работала, а по вторникам и четвергам по две квартиры делала, хорошо хоть ехать было недалеко. Но дома все равно говорила, что в детском саду работаю.

Я знаю, я вам все это рассказывала, наверное. Но все-таки я еще разок, ничего? Вот губочку выжму и снова по полочкам пройдусь.

Помните, я вас как-то спросила, чего вы не женаты? Мол, нестарый еще мужчина и при деньгах, а вы ответили, что у вас любовь и вы храните ей верность.

Я как услышала – вас сразу зауважала. Муж-то мой загулял, чуть я в Москву подалась. Правда, и до этого пил столько, что толку от него… разве что Сереженьку сделали, и то хорошо.

Я один раз даже спросила вас про эту любовь – как зовут, где живет, почему у вас ничего не вышло. Помните, что вы сказали? Я, дурак, все сам испортил – и всё, больше никогда ни слова. Ну а я больше не спрашивала.

Я на вас страшно злилась последний год, если честно. Все-таки двадцать долларов в месяц теряла, а то и все сорок. Сегодня тоже – шла утром и думала: надо все-таки ему отказать. Уборка – это не хлеб, без нее прожить можно. Если нет денег, пусть сам убирает.

Вы извините, что я так думала, хорошо?

Я не поняла сначала ничего, решила – может, уехали куда, вот и не отвечаете. Открыла своим ключом, вхожу, вижу – свет в комнате горит, хотя утро уже. Ну, вы часто свет за собой не гасили, я еще злилась, думала, что лучше бы электричество экономили, чем мне десять долларов платить.

Я сразу в ванную пошла, переоделась, ведро, тряпку взяла – и только потом в комнату.

Ну, а вы вот тут, у кресла, на полу. Я к вам бросилась сначала, за руку взяла – а рука холодная совсем. Я и поняла сразу, что все, ничего уже не поделаешь.

Я сначала разозлилась страшно. Мне же теперь в милицию звонить, Александр Михайлович, а что я им скажу? Менты придут, регистрацию мою липовую проверять будут, на деньги разводить – и все, между прочим, из-за вас. Давно мне надо было отказаться, десять долларов – все-таки не цена, я вам теперь честно скажу. Давно собиралась, ну, вот и пришлось.

Сильно вы меня подвели, очень сильно.

Когда я вас увидела и к вам побежала, я ведро-то и опрокинула, вот, полюбуйтесь, лужа – прям посередь комнаты. И мне так неохота звонить в эту милицию, что я тряпку взяла и вытирать стала. Что ж еще делать? Привычка. Девять лет, как я в вашей квартире убираюсь. Сколько всего случилось – Сереженька мой вырос, в армию пошел, мама умерла, Ирка замуж вышла, – а я здесь почти каждую неделю. И больше никогда я сюда не приду, между прочим.

Я всю воду собрала, тряпку выжала, за губочкой в ванну сходила, начала полки протирать, где кораллы ваши стоят и крабы всякие. Уж в последний раз, думаю, хоть уберусь как надо, по-хорошему.

Вы, Александр Михайлович, это зря все придумали, я честно вам скажу. Вам ведь всего пятьдесят шесть, правильно? Всего на пятнадцать лет меня старше, между прочим. Вам бы еще жить и жить.

Я вот думаю – как это вас угораздило? Сидели, наверное, читали – и плохо стало, да? Сердце, наверное? Говорят, когда приступ – воздуха не хватает и в глазах темнеет? Это правда, да?

Что ж вы до телефона не дотянулись, а? Умный, взрослый человек, все знаете, а под рукой телефона не оказалось. Ведь если сердце больное – надо чтобы всегда телефон был под рукой. Приехала бы скорая, откачали бы, укол сделали.

Вам больно было, наверное. Может, вы кричали даже – рот, вижу, до сих пор открыт. Чего ж соседи не услышали, а? Или у вас сил не было кричать?

Господи, как все-таки это ужасно. Вы же такой умный, такой красивый, все у вас было – что же вы так, в пятьдесят шесть, один ночью, в пустой квартире?

Это все потому, что у вас женщины не было. Нельзя человеку одному жить, особенно мужчине. Если бы я тут была, я бы вам скорую вызвала и нитроглицерина, или чего там надо, накапала.

Глупо это с вашей любовью вышло. Что значит – сами испортили? Она что, не видела, как вы ее любите?

А мне вот жалко даже, что вы никогда ко мне не приставали. Особенно когда я молодая была. Видели хотя бы, какие у меня ноги были красивые? Не то что теперь. Девять лет прошло все-таки.

Слушайте, я вызову сейчас милицию, я понимаю, надо вызвать. Дайте только я волосы вам поправлю и рот закрою.

Ну да, не получается. Я и забыла. У покойников же всегда так. Платочком еще повязывают.

Жалко, вам не видно, как я у вас убралась. Все просто блестит.

Вы уж извините, что я плачу, Александр Михайлович. Я сейчас перестану.

Волосы у вас так до конца и не поседели, я вижу. Но вам седина идет, даже такому, мертвому.

Слово какое противное. Мертвый. Говорить его не хочу даже.

Давайте я не буду сразу в милицию звонить. А то приедут, увезут вас, мы и не увидимся больше. Лучше я кому-нибудь из ваших друзей позвоню… или там родственников.

Записная книжка на столике, да? Как обычно, правильно? Я поищу сейчас.

У вас же брат был, верно? Вы как-то говорили. Имя еще какое-то простое. Коля, Ваня… нет, не помню.

Какой у вас все-таки, Александр Михайлович, почерк неразборчивый, жуть. Не поймешь ничего.

А, вот. Василий Мельников, точно, Вася, не Ваня. Я наберу сейчас, а потом уже – ментам.

Только плакать перестану – и позвоню.

Я, наверное, в Донецк теперь уеду. Сереженька вырос, сам на жизнь заработает. Чего мне в Москве делать?

Сейчас вот позвоню. Василий Мельников, Василий Михайлович, значит.

Аллё? Василий Михайлович? Это Оксана, уборщица вашего брата. Знаете, Василий Михайлович, он умер сегодня.

Да, вот так и скажу. Сейчас успокоюсь и позвоню. И потом милицию вызову. А на похороны не пойду, что мне там делать? Смеяться будут – уборщица на похороны пришла. И что я надену? У меня все платья красивые в Донецке остались.

Знаете, зря вы все-таки. Я вам честно скажу: если бы вы не умерли, я бы вам даже забесплатно убирала!

Больше мы ничего не услышим об Оксане из Донецка. На похороны она так и не пошла, да и вообще ее никто ни разу не видел. Только Василий Мельников слышал по телефону южный говор: Это Оксана, уборщица вашего брата. Знаете, Василий Михайлович, он умер сегодня – вот и все.

Остальное мне пришлось сочинять самому.

Конечно, глупо, но мне захотелось, чтобы хоть кто-нибудь оплакал Александра Михайловича Мельникова.

Пусть это будет чужая, незнакомая женщина – пусть поплачет от чистого сердца, без обиды, без вины.

Говорят, неоплаканный покойник – к беде.

5. Альтернативные поминки

Ты хочешь, чтобы я рассказал о себе? Давай лучше я расскажу тебе историю четырех человек, двух братьев и двух сестер, двоюродных и сводных, и заодно – историю наших семей, потому что эта история у нас – общая на всех, так уж перемешались наши семьи, чтобы мы появились на свет.

Мы, четверо: вот я, Саша Мореухов, вот мой брат Никита и моя двоюродная сестра Аня – или сводная, если дядя Саша все-таки был моим отцом. А четвертая – это Анина двоюродная сестра Римма. Бабушка Джамиля хотела, чтобы девочки дружили, а дружбы не получилось – все-таки десять лет разницы, – но все равно: то же поколение, то же время, тот же город. Вот она, Римма Тахтагонова, она ничего не знает о смерти Александра Мельникова, ничего, наверное, не знает ни обо мне, ни о Никите, но я постараюсь не забыть о ней.

А если что – ты мне напомнишь, ладно?

Черные фигуры, припорошенные снегом, черный провал свежевырытой могилы, белые хлопья, летящие с неба…

Похороны, куда так и не пришла Оксана.

Хованское кладбище. 7 февраля 2005 года.

Вот Мореухов стоит, засунув руки в карманы драной куртки, ежится от ветра, плотнее натягивает вязаную шапочку. Чуть сбоку – Аня в черном китайском пуховике поддерживает за локоть Татьяну Тахтагонову, свою маму. Неподалеку в тех же позах – Никита и его отец, Василий Мельников, брат покойного.

Скульптурная композиция, думает Мореухов. Под снегом – словно мраморные. Две мужские фигуры и две женские. Символизируют скорбь. А может, не скорбь, а стыд, раскаяние и вину.

У нас короткая память. Собственную жизнь – и ту вспоминаем с трудом.

На чужие жизни никакой памяти не хватит.

Сто лет для нас – неподъемный срок.

Нельзя вспомнить – можно только представить: 7 февраля 1905 года тоже шел снег.

У мельничной запруды, опираясь на палку, стоит старик, глядит в сереющее снежное небо. Вода скована льдом; подо льдом – темная влага, заснувшие раки, безмолвные рыбы, гнилые коряги… Старик молчит, а может, еле слышно бубнит что-то себе под нос, словно говорит с тем, кто там, подо льдом, на дне запруды.

Маленький мальчик лежит в колыбели, кружева, ленты… Интеллигентное отцовское лицо склоняется над ним. Мишенька, сынок, говорит отец. Поблескивают стекла пенсне.

Никита, Мореухов и Эльвира будут называть этого мальчика дедушка Миша.

Мы видим их как сквозь снежную пелену, едва различая лица и фигуры: множество людей, родители дедушки Макара, дедушки Гриши, бабушки Насти, бабушки Оли, бабушки Джамили… разбросанные по городам и деревням Российской империи, они ничего не знают друг о друге, о будущем, о внуках и правнуках, которые объединят их.

Не станет империи, не станет России, потом – Советского Союза, и вот 7 февраля 2005 года мы, их потомки, соберемся на кладбище, и снег будет падать так же, как сто лет назад, – разве что слегка побуреет от копоти и гари МКАД, от въевшегося запаха московской окружной, где машины движутся по кругу, словно молекулы воды в школьном учебнике: вода, пар, дождь, снег; возгонка, испарение, конденсация, замерзание; вечный водный круг, мельничное колесо, колесо рождений и смертей, похорон и крестин.

Поднимем глаза к небу: из белой пустоты летят белые хлопья, как в финале романа Эдгара По. Представим: эти хлопья – материальное воплощение взгляда умершего, взгляда с небес. Пусть Александр Мельников увидит, как гроб покачивается над черной дырой в снежном покрове. Пусть в последний раз взглянет на людей, с которыми прожил свою жизнь: вот его дочь обнимает за плечи женщину, с которой он развелся, вот его племянник обнимает за плечи мужчину, который его предал. Вот по дорожке спешит женщина, которую он когда-то любил. Говорит:

– Я опоздала.

Тушь на лице, разумеется, смазана. В такой-то снегопад. На таких похоронах.

Мореухов обнимает ее за плечи – теперь композиция завершена. Двое мужчин. Две женщины. Мужчина и женщина.

Дети и родители.

Не гляди на нас, дядя Саша: скоро ты встретишь Бога и ангелов. Это я, Александр Мореухов, пытаюсь смотреть твоими глазами. Ты верил в загробную жизнь – в семидесятые стало модно верить, вот ты и верил. Пусть она для тебя и случится, небесные ангелы, добрый Бог на снежном облаке, вечное райское блаженство. Ты много передал мне, а эту веру – не смог. Хотя я, конечно, считаю себя православным.

Я смотрю вверх, на падающий снег, представляю в его мелькании белоснежные перья ангелических крыл, но думаю: дядя Саша смотрит не с небес, а из гроба, из деревянного ящика, на последних качелях взлетающего над мерзлой черной дырой.

Для взгляда умершего крышка прозрачна. Сквозь нее видно, как снег летит вниз, как небо раскачивается в такт движениям могильщиков, спускающих гроб в яму. Видит, как вместе с белоснежными невесомыми хлопьями в лицо летит грязь, темная, схваченная морозцем. Слышит стук, и вот уже всё черным-черно, спустилась ночь, последняя ночь, ночь мертвых мертвецов, из которой не подняться, не вырвать руку из земли приветственным жестом, салютом всех зомби мира, не пробиться сквозь крышку Умой Турман, не увидеть зимний солнечный свет.

Я представляю в гробу дядю Сашу, моего отца, могильщики заравнивают землю, мама начинает всхлипывать, цепляется за мою руку. Я никогда не спрашивал, кто мой настоящий отец. Разве это важно? Ты можешь сам выбрать себе отца – особенно если мужчина, которому ты обязан отчеством, за всю жизнь не сказал тебе ни слова.

Вот он, Василий Мельников, стоит поодаль под руку с Никитой, моим братом. Двоюродным или сводным – зависит от того, кого я выбираю в отцы.

На Никите хорошее пальто. Не знаю, как такие называются. Буржуйское пальто. Если бы я по-прежнему верил в революцию, я бы занес Никиту в расстрельные списки. Но я уже много лет не верю в революцию. Ни в красную, ни в черную, ни в оранжевую.

Иногда мне нравится представлять себе, как живет Никита. Я знаю: у него какой-то бизнес. Кого-то разводит. В смысле – домашних животных. Кажется, рыбок.

Мы уходим с кладбища, почти ничего не сказав друг другу. В самом деле, на похоронах положено выражать соболезнования близким покойного. Но кто из нас был ему близок? Моя мать, которую он любил когда-то (думаю, всю жизнь)? Жена, которая развелась с ним, когда я родился? Дочь, которую она забрала у него?

Я, я был ему самым близким человеком! Ко мне они должны подойти, пожать руку, заглянуть в глаза, пролепетать что-то, снедаемые чувством вины, раздавленные моим страданием, моим одиночеством! А они толпятся вокруг тети Тани, его бывшей жены, женщины, которую он никогда не любил! Они говорят слова соболезнования Эльвире, которая отреклась даже от своего имени и стала Аней!

Я тоже отказался от своей фамилии, но это совсем другое дело.

Мама тянет меня за руку. Неужели и она хочет выразить им соболезнования? Нет, слава богу. По занесенной снегом дорожке молча идем к выходу. Наверное, я что-то должен сказать. Не знаю что.

У самых ворот нас догоняет Аня.

– Саша, – говорит она, – ты разве не пойдешь на поминки? Я знаю, папа тебя любил.

Я молчу. Она знает: папа меня в самом деле любил – больше, чем ее. Знает и ревнует даже сегодня.

– Нет, – говорю я, – у меня будут альтернативные поминки.

Разворачиваюсь и ухожу. Аня, вероятно, смотрит мне вслед. Снег кинематографично заметает мои следы.

Сажаю маму в такси, бреду к метро. Может, надо было поехать с ней? Нет, сейчас лучше побыть одному. Наверное, и маме тоже хочется одиночества.

У метро пересчитываю деньги, полученные от Димона. Да, на цветах я немного сэкономил. Все равно их воруют на кладбище, мертвым какая разница?

И вот в ларьке у метро Мореухов берет двухлитровую бутыль очаковского джин-тоника. Пьет большими глотками, горло схватывает судорогой. Проезжает такси – Эльвира с тетей Таней, коллеги дяди Саши, его друзья, статисты, массовка. Никита сидит за рулем «тойоты», отец на переднем сиденье, просит отвезти его домой. Никита молча едет сквозь снег, вспоминает надтреснутый голос в трубке: Ты знаешь, Саша умер – Брат? – Да. И каждый думает о своем брате.

Они молча едут сквозь снег, как будто боясь нарушить тишину, тишину вины и стыда, запоздалое эхо молчания, столько лет разделявшего братьев. Они молчат, а Никита представляет: одинокий Мореухов у ларька справляет альтернативные поминки.

Такси. Эльвира с тетей Таней. То есть Аня с мамой. Наверное, обе плачут. Это нормально: плакать, возвращаясь с похорон. Или нет: они еще не могут заплакать, они говорят о поминках, о продуктах, о покупках. Или нет – они просто молчат.

Машина едет сквозь мокрый московский снег. Таксист слушает песню про Лялю, которую загубили, хотя она была девчонка кроткая. Нету столько водки, чтоб от боли не сойти с ума. Ну-ну.

Вся Москва сейчас слушает хип-хоп – или подделки под хип-хоп.

Да. Продукты, покупки, салаты, дожить до зарплаты, два брата, последняя трата. Вот Аня и Таня, как будто картинки, смотрите – поминки, набились к Татьяне, сидят на диване, на стульях, на досках, вот так, в этом плане, ну, в общем понятно, открутим обратно, давай, заноси!, немного вперед, вот, обратно – в такси.

Аня смотрит в окно, сжимает мамину руку, думает: мама всегда говорила: Твой отец меня никогда не любил. Ну вот, и я его никогда не любила. Да и виделись мы всего раза три-четыре. Лет десять назад сама позвонила из любопытства, встретились, поговорили. А до этого за двадцать лет он меня даже ни разу не навестил. Разве это отец?

А еще говорил: мол, бывшая жена не давала им видеться. Хотел бы – увиделся!

Они молчат. Мокрый снег за окном. Черной земли на папиной могиле, наверное, уже не видно.

Аня берет маму за руку.

– Послушай, я вот хотела тебя спросить…

– Что? – отвечает мама.

В самом деле: что? Аня задерживает дыхание, как бабушка-снайпер перед выстрелом, и наконец спрашивает первое, что приходит в голову:

– А ты сильно любила папу?

Она чувствует: мамина ладонь напрягается в ее руке. Татьяна отворачивается к окну и говорит:

– Да.

Это да ледяным комом проскальзывает в мое горло. Потому что это – главный вопрос и главный ответ. Ты его очень любила? Да. И я его очень любил. И сегодня, 7 февраля 2005 года, стоя в сугробе в пяти шагах от ларька в незнакомой мне части города, где не сыскать живой воды за тридцать, я приделываю второй батл джин-тоника, уже не думаю о том, где возьму деньги на третий, как буду добираться до дома, доберусь ли домой вообще. Снег валит с неба, мой отец умер два дня назад.

Да, говорю я сам себе и бросаю пустую пластиковую бутылку в сугроб, как гранату – под вражеский танк. Наверное, Эльвира с мамой уже доехали до дома, поминки начались. Через два-три часа гости разойдутся, Татьяна наконец-то заплачет, а мне вот не нужно ждать так долго, я плáчу прямо сейчас, стоя под снегом, скрывающим мужские слезы.

Мои поминки будут долгими.

Часть первая

Два брата

(шестидесятые-восьмидесятые)

Только братья знают: любовь и ненависть – сестры.

Сержи Блэксмит

Василий Мельников, 1945 г. р., отец Никиты

Александр Мельников, 1949 г. р., брат Василия, отец Ани-Эльвиры

Елена Борисова, 1950 г. р., она же Лёля, мать Мореухова

Светлана Мельникова, в девичестве Тихомирова, 1945 г. р., жена Василия Мельникова, мать Никиты

Макар и Настя Тихомировы – родители Светланы, бабушка и дедушка Никиты

Татьяна Тахтагонова, 1954 г. р., жена (1970–1975) Александра Мельникова, мать Ани-Эльвиры

6. Обычный пацан из московских окраин

Как так вышло? Как получилось? Как я очутился здесь? К С пустой бутылкой в руке, будто с гранатой – под танк. По колено в грязном московском снегу, под порывами ледяного февральского ветра, в рваной куртке, в огромном городе, в тридцать без малого лет, без зубов, без шапки, с разбитым в кровь лицом. Как я сюда попал?

Я был маленький мальчик, мама меня любила, дедушка меня любил, папу я не знал.

Я был молодой художник, меня любили критики, девушки мне давали за просто так, у меня были друзья, меня ждала слава.

А теперь я – подзаборная заснеженная пьянь, алкаш, пропойца, и я падаю в снег, завидев фары машины: вдруг менты?

Я – падаль.

У меня умер отец.

Умер отец, а я напился так, что не могу разобрать – куда идти? Где я? Где мой дом?

Где он вообще – мой дом?

Десять лет назад все было по-другому. Рецензии в «Художественном журнале», выставки в продвинутых галереях второго эшелона, впереди маячили Венецианская биеннале и кассельская «Документа», а дальше – телевидение, Министерство культуры, мастерская, слава, почет, персональные выставки.

Как сказал бы дон Корлеоне: предложение, от которого трудно отказаться.

И если бы Саше Мореухову в самом деле предложили все это – биеннале, Минкультуры, персональные выставки, all that jazz, все это говно, – он бы согласился. Потому что все-таки мечтал о славе. О деньгах и о женщинах.

И тогда Мореухов испугался. Система дышала в затылок; ее смрадное дыхание отдавало сытой отрыжкой халявной вернисажной жратвы, щекотало гортань пузырьковыми поцелуями итальянского шампанского, смеялась по-английски, блестя не по-русски ровными белыми зубами.

Соня Шпильман, тогдашняя любовь Мореухова, гуляла свое последнее московское лето перед отъездом на историческую родину, в Израиль, – то есть они гуляли это лето вместе и вдвоем быстро поняли, что делать. Пару раз не успеть к выставке. Устроить пьяный дебош на вернисаже. В конце концов всем объявить, что разрабатываешь новый долгоиграющий проект: «Я – обычный пацан из московских окраин».

Правильно, конечно, говорить «с московских окраин» – но аграмматизм уже входил в моду.

Проект оказался вполне долгоиграющим. Можно даже сказать – успешным.

Более чем успешным.

Как говорил Малколм Макларен, failure is the best success.

Малколм Макларен, идеолог панка, творец Sex Pistols.

Боже, храни королеву!

Храни королеву – и спаси меня, твоего блудного сына в грязном московском снегу, в свете фар подъезжающей упаковки.

Два мордоворота. В теплой форме.

– Документы.

Дрожащей рукой – во внутренний карман. Вот, суки, московский паспорт. Даже не регистрация – прописка. Что, съели?

Листают, сверяют лицо с фотографией. Ну да, зубы тогда были на месте, а что? Зубы такая вещь – сегодня есть, завтра нет. Естественная убыль, усушка-утруска.

В рваном свете мигалки – табличка с названием улицы. Да уж, далеко я забрался. Где это – Мансуровский переулок? Самый центр, золотая миля.

Нормальные люди в таких местах не живут.

Хорошо хоть, теперь я знаю, в какую сторону идти.

– Пройдемте в отделение.

Ну, началось. Отмудохают, деньги отберут – ха-ха, не отберут, потому что денег нет! – ну хорошо, просто отмудохают, для забавы, как мистер Блонд в «Бешеных псах» – потому что мне это нравится! Потом – Димон, Тигр Мракович, капельница, отходняк, трезвость.

Ну нет.

– Ребята, – заплетающимся языком, – зачем в отделение? Я домой иду, недалеко тут.

Недалеко! Ха-ха! Надеюсь, теперь, когда я знаю, где я, мое «недалеко» звучит убедительно?

– Пошли, пошли, – и хватают за локоть.

На секунду – вспышкой, словно стробоскоп высветил: удар правой, вырвать дубинку, второму – промеж глаз. И – бежать.

Ну да. Кино семидесятых, видеосалоны моего детства, позабытый дом.

Я так не умею.

– Пошли, пошли.

– Ребята, – говорю я, – послушайте. Я пьяный, это правда. Но тут такое дело – у меня отец умер. Похороны вчера были. Отец, понимаете?

– Ага, – говорят, – конечно. У всех отец умер, как же.

– Послушайте, нет, в самом деле. Я с матерью жил, она говорила, что отец нас бросил. А это, мол, просто дядя Саша… ну, заходил иногда, я к нему тоже ездил, он геолог был, с ним интересно было. Я только потом догадался, когда фотографию увидел, он там с мамой в роддоме. Ну, и я в кульке с бантиком. Понимаете? Никакой не дядя, а отец. Почему-то скрывал, наверное, из-за жены. Хотя с ней все равно развелся, представляете? Но маму он сильно любил, я всегда чувствовал. Дети, они же чувствуют такое, правда? И он умер теперь, понимаете? Умер – и его закопали. Вчера. А меня даже на поминки не позвали, будто я и не сын ему. Как же так получилось, а?

И пока я говорю, они тащат меня к машине, но тот, который слева, вдруг останавливается и говорит второму: погоди, Коля! – и мы так и замираем посреди сугроба: два мента и я, распятый между ними.

И в этот миг время будто останавливается, я не чувствую холода, только вкус собственных слов на губах: Как же так получилось, а? Молчащая мама, любимый дядя Саша, неведомый «папа Вася» – как же так получилось?

Мой брат Никита, наверное, уже вернулся с работы домой к жене, лежит в супружеской кровати, держит свою Машу за руку, тоже думает: как же так получилось? Папа, мама, дядя Саша – и эта женщина, как ее – Лёля? – которую он сегодня впервые увидел. Что случилось с ними тогда, тридцать лет назад?

7. 1975 год. Сияющие пропасти

Света сидит у темного окна, глотает слезы. Желтый круг от фонаря, одинокие фигуры прохожих. Сколько раз ждала, пока появится Вася, – никогда больше не будет ждать. Даже если он в самом деле останется – не будет. Как он может остаться? Он ведь больше не любит. Он любит другую. Молодую, красивую. Говорят, она пишет стихи. Говорят, у нее номенклатурные родители в Ленинграде.

Света глотает слезы. Все в прошлом – полупрозрачные листы самиздата, разговоры о будущем России, запах детских пеленок, таз с кипящей водой на плите, подгузники на кухонной веревке, ночные крики маленького Никиты, все в прошлом. Невозможно жить с мужчиной, который больше тебя не любит. Лучше одной.

Но Света не одна. У нее сын, маленький Никита. И вот она подходит к кроватке, поправляет одеяло и…

Нет, не так, все не так. Откуда я знаю, что она думала, как все было в тот год, когда мне исполнилось семь? Попробуем заново, без ложного психологизма, без мелодрамы, без имен, холодным, логичным стилем семидесятых.

Начнем, скажем, так: была и у нее семья…

Была и у нее семья. Был Муж. Муж был борец за правду и справедливость. В запертом ящике письменного стола Муж хранил машинописные листки, где была написана правда. Каждый вечер на кухне Муж во весь голос обличал местные порядки, накрыв телефон подушкой. Мы живем в стране лжи, говорил Муж, всю нашу жизнь пронизывает ложь. Вот сегодня в Институте Начальник сказал про Коллегу: «Он так бездарен, что надо выписать ему премию». И выписал. И никто не возразил. Потому что мы живем в стране, где только единицы осмеливаются громко говорить правду. И Муж поплотнее прикрывал телефон подушкой, опасаясь Органов.

Ей было странно его слушать. Ее Отец и Мать детьми бежали от коллективизации, много лет скитались по стране, правдами и неправдами раздобыли себе подложные документы, родили детей в тридцать с лишним – по деревенским меркам, почти в старости. При этом во всех анкетах указывали, что происходили из семьи бедняков. Вступили в партию. Выступали на собраниях. Почти научились верить в то, что сами говорят. Прожили жизнь во лжи. И даже ночью, в подушку, не говорили правды. Потому что все подушки, которым они доверяли, остались в раскулаченных родительских домах, а Мать и Отца жизнь приучила не доверять тем, кого не знали с детства.

Ложь была все, что у них оставалось.

Если бы Мать и Отец послушались моего Мужа, думала она, они должны были бы давным-давно пойти и написать на себя донос в НКВД.

Но она никогда не говорила об этом Мужу, потому что любила его. А ему так нравилось обличать по вечерам телевизионные новости, что она не могла его огорчить. К тому же в кругах прогрессистов циркулировали слухи, что вот-вот разрешат обличать ложь открыто, то есть не накрывая телефон подушкой. Когда она сказала об этом Отцу, тот сказал, что это верный признак, что теперь будут сажать за один факт обнаружения телефона и подушки в одной комнате. Муж, услышав это, очень смеялся и говорил, что его тесть – пессимист и параноик, тертый калач. Он забывает, какие грандиозные изменения случились в стране за последние двадцать лет, и потому все время ждет худшего. Наоборот, ответил Отец, я помню, какие грандиозные изменения случились в стране, и потому все время жду худшего. Это разумно, сказал Муж, если бы не оттепель, худшее давно бы случилось и больше нечего было бы ждать. Худшее давно случилось, сказал Отец, но вы не заметили.

Отец был, как всегда, прав: худшее давно случилось, но она не заметила. Муж пропадал на работе целыми днями, говорил, что пишет диссертацию, иногда даже по воскресеньям ездил в Институт. Мы так мало видимся, говорила она, а он отвечал: это потому, что я люблю тебя и Сына и хочу заработать побольше денег, чтобы вы жили достойно.

Однажды вечером, уложив Сына спать, она сидела у окна и ждала, когда Муж появится под фонарем, освещавшим дорогу от метро к их многоэтажке. Мы почти не видимся, потому что он любит меня так сильно, объясняла она себе – и вдруг поняла, что где-то уже сталкивалась с этой логикой. Благосостояние народа растет, поэтому в магазинах все меньше продуктов. Он так бездарен, что надо выписать ему премию.

Потом она стала находить в вещах Мужа длинные светлые женские волосы. Потом узнавать запах чужих духов. Потом позвонила жене Приятеля, с которым Муж вместе работал по вечерам, и узнала, что Приятель каждый вечер в семь возвращается домой.

Ты же говорил, что меня любишь, спросила она, как же так? Я сказал правду, ответил Муж, я тебя в самом деле люблю.

Она посмотрела на него и почувствовала полное бессилие перед миром, в котором ей довелось жить. Отец и Мать прожили жизнь во лжи, но никогда не врали друг другу, потому что они были люди другого, старого мира. Где черное было черно, а белое – бело. Где если мужчина любит женщину, он хочет быть с ней.

Она сама и ее Муж родились в ином мире. И дело не в Органах. Органы – ерунда, думала она. Отец и Мать всю жизнь морочили им голову. Для людей нашего поколения главные враги – это мы сами. Мы сами – и наши близкие.

Давай разведемся, сказала она. Я тебе верила, а ты меня обманул.

Нет, ответил Муж, это ты меня обманула. Я тебе доверял, не прятался от тебя, а ты за мной следила.

Я лучше буду одна, сказала она. Так не легче. Но честнее.

Но ты ведь тоже любишь меня? – сказал Муж.

Нет, покачала она головой, я тебя больше не люблю.

Тем лучше, ответил он. Раз ты не любишь меня больше, ничто не помешает нам жить под одной крышей. К тому же я все равно бросил эту женщину. И диссертацию я решил не защищать.

Это не имеет значения, сказала она. Я теперь никогда не буду тебе верить. Никогда не буду спокойна рядом с тобой. Как если бы подушка, которой накрываешь телефон, вдруг оказалась суперсекретным магнитофоном. Такую подушку лучше выкинуть – и уж во всяком случае с ней нельзя спать в одной постели.

Давай останемся вместе хотя бы ради Сына, сказал Муж.

Давай, сказала она, потому что вдруг представила, как трудно будет разменять их двухкомнатную квартиру.

Сын вырос, в положенный срок прочитал машинописные листки, спрятанные в отцовском столе, в положенный срок покинул родительский дом и женился. Никита уважал отца и любил мать, но почему-то, когда он пытался представить себе, как родители не развелись в 1975 году, ему на ум всегда приходили дутые парадоксы и абсурдные силлогизмы того времени. Если обещают послабление, значит, всех посадят. Чем выше уровень благосостояния, тем меньше товаров в магазинах. Я так сильно тебя люблю, что мы почти не видимся. Это ты меня обманула – я тебе доверял, а ты за мной следила. Раз ты не любишь меня больше, ничто не помешает нам жить под одной крышей. Давай останемся вместе хотя бы ради сына.

У Никиты и Маши детей не было.

8. Четверга не будет

В утреннем зимнем сумраке Никита долго лежал рядом с Машей, старался снова уснуть. Потом встал и пошел на кухню – готовить завтрак.

Маша любит поспать утром. Маша любит завтракать вдвоем. В офис Никите надо к десяти. Максимум – к одиннадцати. Если приехать позже – все кувырком, пиши пропало, день псу под хвост. Так он объясняет Маше.

Они завтракают вдвоем. Она – в ночной рубашке, Никита подарил два года назад. Сейчас рубашка висит на ней, как на вешалке. Он голый по пояс, в одних джинсах.

– Приходи пораньше, – говорит Маша, – я без тебя скучаю.

Никита кивает, смотрит на часы. Девять ноль пять.

– По-моему, я поправилась, – говорит Маша. – Надо взвеситься.

Все женщины хотят похудеть. Маша мечтает поправиться. Ей кажется, у нее слишком плоский живот и почти нет груди.

У Даши большие груди, полные бедра. Она, конечно же, хочет похудеть.

Никита через стол передает жене еще один тост, Маша кладет сверху сыр, отпивает кофе. Девять четырнадцать. Поеду на машине – не успею, думает Никита. Что же это за город, если на метро быстрее чем на машине? Может, позвонить, сказать, что опаздываю? Нет, поеду на метро, так быстрее.

– Ты меня совсем не слушаешь, – говорит Маша.

Девять двадцать три.

– Я пойду, – говорит Никита.

Быстро надеть рубашку, свитер, зимнее пальто. Черт, ненавижу пальто, когда на метро. В куртке тоже нельзя – вечером на встречу. Джинсы и свитер – это демократично. Те, кому надо, видят: джинсы и свитер – дорогие, как-никак не с оптового рынка. А куртка – неприлично, какая бы ни была.

Девять двадцать восемь.

– Ты меня совсем не слушаешь, – повторяет Маша.

Никита смотрит, словно видит жену первый раз за утро.

– Я опаздываю, – говорит он, – прости.

Целует в щеку, выходит.

По дороге к метро набирает Дашин телефон:

– Прости, я задерживаюсь. Пробке по всей Москве, посмотри сама, какой снег.

Не говорить же, что слишком долго завтракал с женой. Ну и про метро тоже лучше не говорить – он же богатый папик, должен ездить на машине.

Никита не любит ездить на машине. Но каждый день говорит себе: выйду пораньше, не пойду в метро. Там противно, воняет омерзительно, домой весь потный приезжаю. Да, конечно, пробки, ехать долго – но я-то знаю: не в этом дело. Вон Костя давно говорит: не любишь сидеть за рулем – найми шофера, не так уж дорого, да и насчет парковки дергаться не будешь. Ты же нормально зарабатываешь, в чем дело?

Нет, думает Никита, как-то не вижу я себя в машине с шофером. Машины с шофером – это для серьезных мужчин, для тех, про кого глянцевые журналы снимают фотосессии, для тех, у кого берут интервью деловые издания. Косте вот машина с шофером идет. Костя – Настоящий Успешный Человек, ему, наверное, мама в детстве не объясняла сто раз: Все зло от денег, нам и так хорошо, нам и так хватает.

Вот поэтому я и езжу в метро: почувствовать себя живым человеком, не глянцевым персонажем из бизнес-приложения.

Даша живет с родителями на другом конце города. Никита еще раз позвонил от метро, зачем-то уточнил адрес.

Он немного нервничает. Ладно там, случайный секс в гостинице, а вот переться на край света, врать Маше, врать ребятам, прогулять пол рабочего дня – совсем другое дело.

Тоже скажешь – «прогулять», усмехается Никита, кто с меня спросит? Я же теперь – главный начальник, хозяин, владелец бизнеса!

Но все равно – Никита нервничает. Зачем Даша позвонила ему два дня назад? Спросила, как прошли похороны, – ну да, он сказал ей, что умер его дядька, ну и что? Не тот у них формат отношений, чтобы такое спрашивать. Никита ответил: Хорошо. А что надо было сказать?

Даша спросила:

– А что ты делаешь послезавтра?

Никита запнулся, хотел было буркнуть «работаю, что же еще?», но вместо этого сказал:

– Собственно, ничего не делаю. В первой половине дня совершенно свободен.

Зачем сказал – сам не знает. Надо было холодно отшить, не пришлось бы переться на край света, не пришлось бы брести под мокрым февральским снегом, плутая между одинаковых шестнадцатиэтажек, почему-то стесняясь спросить прохожих, где здесь дом 104, корпус 3.

Даша открывает дверь. На Даше восточный халат, едва запахнутый, матовая белизна тела сбегает от шеи почти до небрежно завязанного широкого пояса.

Никита снимает пальто, Даша протягивает вешалку. Как десять дней назад в прихожей офиса, они оказываются совсем рядом.

Вешалка с глухим стуком падает на пол, пальто выскальзывает из Никитиных пальцев.

Второй кофе за утро. На маленькой Дашиной кухне, точнее – на кухне Дашиных родителей. Лет пять назад у Никиты была примерно такая же. Теперь он сменил холодильник, купил новую микроволновку, потом Маша обои переклеила – совсем другое дело.

Тлеет ароматическая палочка. На краю стола – стопкой зачитанные книги в бумажных обложках. Йога, гороскопы, тайны мандалы, этот, как его… Пауло Коэльо.

– Тебе точно понравится, – говорит Даша, – это же мой любимый писатель! Хочешь – возьми почитать?

Она сидит совсем голая, капли влаги блестят на груди. Никита – голый по пояс, в одних джинсах. На часах – одиннадцать двадцать пять.

– Зачем ты бреешься налысо? – спрашивает Никита.

– В знак поддержки НБП, – отвечает Даша.

Детский сад.

С кем я связался? – думает Никита. Совсем девчонка. Малолетка.

Глупышка.

– Лимонов принес в политику дыхание магии, – говорит Даша, и Никита кивает, глядя на ее груди. Они чуть колышутся в такт Дашиным словам.

Дыхание магии, ага. Девичье дыхание у самого уха. Слабый стон – а потом снова: закатились глаза, напряглось тело, волны пошли туда-сюда, влага выступила из пор, а затем, как и в прошлый раз, утробный звук заполнил спальню, квартиру, дом, и Никита не успел даже подумать: то-то веселятся Дашины соседи! Потому что на этот раз они кончили вместе, вцепившись друг в друга, и когда Никита вынырнул, он услышал, как Даша выкрикнула: Гонец.

Ну да, она же объясняла: это у нее так каждый раз. Тогда было любовь, а сейчас – гонец.

Messenger по-английски. Никита идет в прихожую, поднимает пальто, вытаскивает из кармана мобильный. Так и есть, три неотвеченных звонка, все от Маши. И еще эсэмэска: «Позвони мне, я волнуюсь».

«Нокия» разражается трелью прямо в руках.

Маша.

– Прости, у меня совещание, – говорит Никита. – Я тебе потом перезвоню.

Даша чуть слышно хихикает на кухне.

Сучка, с внезапной злостью думает Никита. Зачем я к ней приехал?

Двенадцать тридцать девять.

– Я пойду, – говорит Никита.

– Конечно, – отвечает Даша, – у тебя же работа.

Даша натянула футболку – и от этого грудь почему-то кажется еще больше.

Даша улыбается – и на секунду между зубами вспыхивает серебро.

Тринадцать пятнадцать, офис. Привет. Привет. Как дела? Ужасные пробки, такой снегопад. Они все на «ты» друг с другом и с ним, молодые ребята, чуть старше Даши. Они нравятся Никите: Наташа, Виктор, Зоя, его команда. Они ему доверяют, может, даже любят. Или уважают, или просто терпят – кто разберет? Другое поколение, к тому же – подчиненные. Сотрудники.

Сотрудников Никита находит через Интернет – как правило, на аквариумных форумах. Их сейчас пятнадцать человек, включая сейла Зою и Виктора с Наташей, менеджеров. В основном, конечно, молодые аквариумисты подрабатывают. За пять сотен в месяц ездят по клиентам, чистят аквариумы, промывают донные декорации, следят за рыбками и меняют батарейки в автоматических кормушках.

Тринадцать пятьдесят пять. Летучка. Крупный корпоративный клиент затребовал копию устава. Зачем копия устава при покупке двух пусть даже самых эксклюзивных и дорогостоящих аквариумов? Вообще-то мы этого не делаем, но для вас. Я пошлю курьера, он все привезет прямо сегодня.

Все отлично, говорит себе Никита, бизнес идет хорошо. У меня прекрасная команда. Я полон сил. День удался.

Он уже не злится. Он думает: как же давно я не трахался по-настоящему! Даже забыл, как это здорово!

И тут – звонок от Даши. Словно мысли прочитала. Не надо, конечно, брать трубку – но не сдержался.

– Привет, – глухой торопливый голос, – я тебе должна сказать одну важную вещь.

Не сейчас, думает Никита. Не говори ничего.

– Я тебе перезвоню, – отвечает он, – у меня совещание.

Ах да, он уже обещал перезвонить Маше. Набирает номер:

– Что-то срочное?

– Нет, просто хотела сказать, что я тебя люблю.

Замечательно.

– Я тебя тоже люблю, моя маленькая.

Три неотвеченных звонка, чтобы сообщить: она меня любит. Удивительное дело.

Даше решил не перезванивать – и без того цейтнот, ни минуты свободной. Все-таки секс с утра пораньше может похоронить любой бизнес.

Может, ну и черт с ним, с бизнесом?

Никита улыбается.

Пообедать, очевидно, не получится. Хорошо еще, выйдя из метро, купил себе шаурму за сорок рублей, съел прямо на ходу, все пялились: приличный мужчина, в пальто, а жрет из кулька, словно бомж. Да вообще – я каждый раз, когда шаурму рядом с офисом покупаю, думаю: вот эти, которые продают, они меня уже узнавать стали, кивают, здороваются. Наверное, думают, бедная такая офисная крыса, офисный планктон, замученный начальством. А я сам себе начальство, сам себя замучил. Сил ведь нет уже совсем, а где их взять, силы-то? Немолодой, не слишком здоровый, затраханный жизнью мужчина. Вот на днях шел по переходу, и такая тоска взяла, что хоть сядь прямо здесь, прислонись к кафельной стене, начни просить подаяние. Подайте мне, люди добрые, силенок хоть немножко. И сел бы я, забрала бы меня милиция, нашла бы в сумке двадцать две тысячи американских долларов – и что бы я им сказал? Извините, люди добрые, это я деньги по двум договорам обналичил? Да, интересная вышла бы у нас беседа, при моей-то черной бухгалтерии.

Но это было недели две назад. Дядя Саша еще был жив. Ну и Даши никакой не было в помине.

Теперь, наверное, все будет по-другому, думает Никита. Ничего, что пообедать не получится. Зато поужинаю гламурно.

Гламурно – Дашино словечко. По всей видимости, означает «роскошно». Мажорно, как сказали бы мы лет пятнадцать назад.

Значит, гламурный ужин. Ну, придется ловить машину – ехать в «Пушкинъ» на метро как-то несолидно.

Никита пристегивается – старая привычка, еще с тех пор, как подрабатывал извозом, – и тут звонит мобильный. На электронных часах водилы – шесть пятьдесят две.

Глухой Дашин голос:

– Привет. Ты же обещал перезвонить.

– Я был занят.

Нарочно говорит холодно, почти сердито. Надо все-таки показать этой малышке – он занятой человек, нечего ему названивать. У него дела, бизнес. Жена, в конце концов.

А тут за день – пятнадцать пропущенных звонков, и все от нее.

– Это очень важно, – говорит Даша. – Приезжай ко мне, прямо сейчас.

– Я не могу, у меня встреча.

Добавить немного раздражения, ничем не выдать себя, не дать почувствовать, как с каждым ее словом нарастает возбуждение.

– Это очень важно, я же говорю.

А может, отменить?

Нет, надо взять себя в руки. Это всего-навсего случайный секс, даже не роман.

Что она себе воображает?

– Я не могу говорить, извини. Перезвоню потом.

Отбой.

Что-то не так с самого утра. С пробуждения в зимней полутьме, с Машиной фигуры, неподвижно свернувшейся под боком. Что-то не так.

Семь двадцать восемь. Гардероб «Пушкина». На экране – еще двенадцать неотвеченных звонков.

Наверное, можно перезвонить.

– Даша, давай я тебе объясню. Если я говорю, что занят…

– Я так рада, что ты перезвонил! Ты приедешь?

– Даша, я же сказал: нет.

– Я просто не хочу по телефону.

Я тоже не хочу по телефону, я хочу живьем, я хочу с тобой, еще и еще раз, снова и снова, переводит дыхание, в конце концов, он взрослый мужчина, за это его и должны любить. Говорит холодно:

– Давай я приеду в четверг. Тогда и скажешь.

И вдруг – резкий крик, почти взвизг:

– В четверг будет поздно! Приезжай, я тебя прошу!

Истеричка.

– Даша, у меня встреча, потом я еду домой, что случилось?

А может быть – то и случилось? Может, она просто хочет его так же, как он – ее?

Нет, так не бывает. Зачем молодой красивой девушке сорокалетний лысеющий мужик?

Ну, понятное дело, много за чем. Деньги, подарки, квартиру снять. Небось, мало радости жить с родителями, на краю света, почти у самого МКАД.

– Приезжай ко мне, пожалуйста. Я очень тебя прошу. Это правда важно.

– Скажи по телефону.

– Ты не поверишь.

Вдруг серебристым промельком – предательская мысль: неужели беременна? Да нет, она же сама достала гондон. Сама достала? А может?..

– Поверю. Ну, говори.

Даша смеется – незнакомым нервным смехом:

– Сегодня ночью все кончится.

– В смысле? – спрашивает Никита и видит Владимира. Тот машет ему рукой, спускаясь по лестнице.

– Все кончится, вообще все. Не гонец, а конец. Конец света, понимаешь?

– Угу, понимаю, – говорит он, удивляясь нелепости сцены: гардероб «Пушкина», партнер спешит поздороваться, а сумасшедшая девчонка изображает Марию Дэви Христос или как там ее.

Угораздило все-таки связаться с малолеткой.

– Нет, на самом деле, я знаю, нам надо увидеться, я боюсь, понимаешь, я не хочу одна, я не хочу ни с кем другим, приезжай ко мне, ничего не привози, понимаешь, завтра уже ничего не будет, я боюсь, я боюсь, я очень тебя прошу, поверь мне, я-то знаю, я никогда так не делала, я не вру, я знаю, не надо в четверг, не будет четверга, и среды не будет…

Тараторит быстро, захлебываясь. Неужели плачет?

Истеричка. Малолетняя дура и истеричка. Или хуже того – наркоманка. Предсказания, благовония, гороскопы, йога и это, как его? – холотропное дыхание.

От девушки, у которой любимый писатель – Пауло Коэльо, добра не жди.

– Я перезвоню, – говорит он и протягивает руку Владимиру.

Обсуждают новый проект, сеть ресторанов по Москве. Аквариумы, внушает Никита, должны быть центром композиции. Так сказать, точкой сборки.

– Этнический стиль, – говорит он, – в каждом ресторане свой. Вместо того чтобы строить огромные декорации, выставить по аквариуму у каждого стола, на дне – развалины храмов и городов. Я могу сделать точные копии реальных руин, этого ни у кого нет вообще. Плюс тексты под стекло на стол, исторические справки, чтобы было чего почитать, пока заказ несут. Аквариумы я сделаю по себестоимости, мне, честно говоря, интересней всего поддержка.

Да-да, по себестоимости. Кто ж ее знает, себестоимость, кроме самого Никиты?

Владимир слушает как надо. Правильно слушает. Пожалуй, это первый правильный момент за весь день. Вероятно, потому, что Никита отключил в телефоне звонок.

Двадцать пятьдесят пять. Еще пятьдесят четыре неотвеченных звонка. Первые двадцать восемь – от Даши, последние двадцать четыре – тоже. Два – от Маши.

За весь день Никита не вспомнил о Маше ни разу, если не считать дневного разговора. Что поделать: семь лет брака.

– Да, милая, – говорит он, – я уже еду.

– Я в гостях у Оли. Заберешь меня?

Оля живет рядом с офисом, по дороге домой Никита иногда заезжает за Машей.

Ему нравится, когда Маша ходит в гости. Или по магазинам. Или в кино. Вообще – когда выходит из дома. Потому что иногда Никите кажется: за ним закрывается дверь – и Маша замирает, словно выключили батарейку. Замирает в глубоком антикварном кресле, даже вечером, не включая свет, свернувшись калачиком, глядя в темноту.

Неприятно. Очень депрессивная картина.

– Я в «Пушкине», – говорит Никита, – возьми лучше такси.

– Ну ладно. Тогда я еще посижу.

Может, поехать теперь к Даше? Впрочем, нет. Надо держать дистанцию. Надо показать: он – взрослый человек, у него своя жизнь, бизнес, семья. Полсотни звонков, рехнуться можно!

Вкус дешевого серебра во рту, влажные, скользящие под пальцами плечи, сережка в левой брови, слабый стон, крупная дрожь, рвущийся наружу гул…

Я не хочу одна, я не хочу ни с кем другим, приезжай ко мне.

Я, наверное, тоже не хочу ни с кем другим.

Но не поеду. Ни сегодня, ни в четверг. Сама же сказала – четверга не будет.

Вот и не будет. Пора кончать с этой историей.

Еще два неотвеченных звонка.

Ноль часов сорок три минуты. Маша выходит из ванной, Никита в кровати смотрит альбом с видами Индии.

– Как прошел день? – спрашивает она.

– Совсем вымотался, – отвечает Никита, – устал, сил нет.

Они засыпают. Перед сном Никита вспоминает Дашу – утреннюю, еще не проснувшуюся, теплую, сладкую, пахнущую сном и постелью. Нет, все-таки еще разок – можно. Напоследок, пока не затянуло. Она вроде говорила – в четверг?

Это даже мило: не хочу одна, не хочу с другим, приезжай, приезжай.

Конец света, в самом деле.

Засыпая, Никита протягивает руку и сжимает Машину ладонь.

Если этой ночью все и вправду закончится, пусть Маша знает: он рядом.

9. Ненадежный приют

Никита засыпает, держа меня за руку.

У него красивая кисть. Сильные пальцы, овальные гладкие ногти, выступающие сухожилия. Светлые волоски, почти незаметные, но жесткие на ощупь.

Он спит, держа меня за руку, а я никак не могу уснуть.

Мне страшно засыпать. Будто входишь в холодную воду, медленно погружаешься, ныряешь с головой, не зная, что увидишь на дне.

Тем крымским летом я ныряла одна, Никита смотрел с берега. Только потом сознался: боится плавать.

Я не боялась ничего. Мне было двадцать девять лет. Никогда прежде я не была так красива, как тем летом.

И никогда уже не буду.

Время выжало меня, будто стираное белье, кинуло на просушку, будто мятую тряпку. Когда-то я думала: время не щадит никого, но теперь знаю – это не так.

Время изменяет всех, но мужчинам идут залысины, неторопливость походки, основательность фигуры. Во всяком случае – Никите. А до других, если честно, мне давно нет дела.

Его руки почти не меняются. Разве что семь лет назад появилось обручальное кольцо рядом со старым, дедовским, которое Никита никогда не снимает.

Моя кожа тускнеет, сохнет, покрывается мелкой рыбачьей сетью, в ней пойманными рыбами бьются прожитые годы. Волосы выпадают, и по утрам я смотрю на подушку, борясь с соблазном пересчитать волосинки.

Однажды не удержалась. Теперь я знаю: двести пятьдесят три волоса – это почти горсть.

Я боюсь облысеть. Боюсь, через несколько лет исчезнет грудь, живот прилипнет к позвоночнику, глаза провалятся. Иногда я сама себе кажусь живым мертвецом.

Девять лет назад я не боялась ничего. Теперь я не могу заснуть от страха.

А Никита научился нырять с аквалангом. Мне кажется, теперь он ничего не боится. Махнемся не глядя? – как говорили у нас в детском саду.

Я не хотела идти в детский сад. Мне казалось, что мама однажды не заберет меня, оставит там навсегда. Только потом я узнала, откуда этот страх – эхо детдомовского младенчества, первых месяцев моей жизни.

Мама сама рассказала. Понимаешь, иногда дети по ошибке рождаются не у своих родителей. И те могут отдать их в такое специальное место, где настоящие родители их находят. Как мы тебя.

Мне было шесть лет, я не знала, откуда берутся дети. Наверное, думала про аиста, который может перепутать свертки, или про магазин, где после долгой очереди можно купить ребенка – и по ошибке могут продать не того.

Когда мне было десять, папа объяснил: Древние индусы верили в перерождение душ. Я считаю, что ты – тот ребенок, которого мама так и не смогла родить.

Я знала, что детей вынимают из живота, но не очень понимала – как это можно не суметь родить?

Я уже не верила в аиста и в магазин тоже не верила, но в перерождение душ поверила сразу. И продолжаю верить. Я верю, что одна и та же душа путешествует из тела в тело, не обращая внимания на историческое время, иногда помногу раз рождаясь в одном и том же столетии, чудом не встречая себя саму в предыдущем (последующем?) обличье.

В это я верю. Точнее – знаю. И поэтому я лежу без сна, сжимая Никитину руку. Я боюсь уснуть.

В полупрозрачном вязком пространстве между явью и сном возвращаются мои прошлые жизни, проникают в меня, словно щупальца, наполняют меня до краев.

Мужчины, женщины, дети.

Внутри уже нет места для меня самой.

Я сжимаюсь в клубок, пытаюсь вытолкнуть из себя прошлое – оно было моим, не было моим, возможно, не было вообще.

Неудивительно, что я худею: наверное, мне кажется, что когда я совсем иссохну, призраки отправятся искать себе другое вместилище.

Но, может, еще раньше я привыкну к ним. В конце концов, это мои прошлые жизни. Я их уже узнаю́: старуха вертится перед зеркалом, мужчина смотрит на реку, девушка обхватывает руками беременный живот, мужчина прикладывает пистолет к виску, солдат выдергивает чеку гранаты, голый мужчина готовит завтрак, девочка смотрит на Черное море, мужчина опускается на колени перед своим любовником.

Они кричат, смеются, плачут, стонут, вздыхают… Иногда мне хочется распахнуться им навстречу, обнять их, сказать: входите, вот она я, ваш ненадежный приют, ваше будущее, реинкарнация, перерождение. Не плачьте, все ведь сложилось хорошо, посмотрите на меня, я гораздо счастливее вас: у меня все прекрасно, любящий муж, дом, машина, хозяйство, полная чаша. Меня не били на допросах, моих друзей не убивали, радиация не разъедала мою плоть, я не ждала ареста. Я не думаю о деньгах, не думаю о выживании, не думаю, где буду завтра спать и что буду есть. Я вообще не помню, когда я последний раз была голодна.

Но бесплотные призраки проплывают передо мной, колышутся в толще сна, клубятся в сумрачных углах огромной квартиры. Они уже прожили свою жизнь, они уже не успели, не сбылись, не допили горькую воду земного бытия, не доели полынный хлеб посмертного изгнания. Они всегда голодны.

Они едят меня изнутри. Моя жизнь – пища для тех, кем я была когда-то. Они вгрызаются в мою плоть – и каждый месяц наружу выливается кровь, свидетельствуя: пир продолжается, призраки не насытились, они по-прежнему несчастны.

Каждый месяц согласно фазам луны плюс-минус день я получаю одно и то же письмо.

Там написано: у тебя опять не будет ребенка.

10. Реинкарнация. Нина

Засыпая, мы держимся за руки. Коля, мой Коля-Николай. Я хочу спать, повернувшись к тебе лицом, но с каждым месяцем это все труднее. Наверное, можно считать, что мы спим втроем, правда? Всего два месяца осталось – и родится наш зайчик. Интересно, мальчик будет или девочка? Старухи в деревне всегда угадывали – по походке, по форме живота, по другим приметам.

Вот уже, почитай, пять лет прошло, а я все не могу привыкнуть, что Березовки моей больше нет. Правда, внучатый племянник старого Георгича написал в прошлом месяце – дескать, на ее месте собираются построить совхоз. Не знаю даже… вроде хорошо. Снова коровы замычат, куры будут бегать, как будто войны и не было. Ну а посмотришь – все же такая жуть случилась, как людям там жить?

Я Коле рассказала, он и говорит: а что мы в квартире погибшего солдата живем, тебе ничего? Так, мол, и должно быть. На место умерших бойцов приходят новые.

Только бойцов у нас в Березовке не было. Дура Лушка спрятала двух партизан – и все.

Нина смотрит на улицу – там двухэтажные деревянные дома, инвалид на скамейке разговаривает с двумя бабами. Из соседского окна слышен патефон.

Это – Москва, столица Союза Советских Социалистических Республик, первого в мире государства рабочих и крестьян. Глухая окраина, Сокольники.

Нина гладит круглый живот, уговаривает мальчика или девочку потерпеть немного, не пинаться, полежать смирно. Врач сказал, с ним уже можно разговаривать. Или с ней?

Нина ждет мужа. Целыми днями сидит дома, боится выходить. Даже днем на улице могут напасть, отобрать деньги, просто раздеть. Могут и ножом пырнуть, и пристрелить. Очень уж блатных много.

Коля говорит, все началось после войны. Раньше Москва была другая. А теперь приучили убивать – вот люди никак и не остановятся.

Нина не умеет убивать. Она умеет только не умирать, только прятаться.

Два месяца она скрывалась в лесах, питалась ягодами, иногда рыла картошку на сгоревших огородах Березовки. При звуке мотора падала на землю, замирала.

Раньше Нина любила ходить по лесу. Мама смеялась, называла «моя лесная девочка».

Мама сгорела вместе со всей деревней. Нина осталась жива – утром пошла за грибами, когда появились каратели – схоронилась в лесу, не выходила, пока все не кончилось.

Пока все не умерли.

Коля говорит, он бы в лесу не продержался и дня. Я, говорит, волков боюсь. Смеется, наверное, – ничего он не боится.

За него боится Нина.

Боится, что Колю зарежут, чтобы отобрать пистолет.

Боится, что Коля остановит кого-нибудь проверить документы – а тот начнет стрелять.

Боится, что Коля пойдет брать малину – и его убьют в перестрелке.

Боится, что Коля зайдет в подъезд – а там засада.

Нина говорит: береги себя, ради бога. Подожди хотя бы, пока ребенок родится!

А Коля отвечает: я присягу давал. Если я их не остановлю – они же дальше убивать будут. Вот недавно в Марьиной Роще вырезали целую семью. Даже ребеночка маленького. Двадцать пять тысяч рублей унесли.

Огромные деньги. У Коли зарплата всего пятьсот пятьдесят. Это сколько надо работать за такие тыщи?

– А сколько было ребеночку? – спрашивает Нина.

– В колыбельке еще, маленький совсем, – отвечает Коля. – Убили, чтобы не кричал.

Зачем он рассказывает? Нине хочется еще раз услышать, как после родов Коля возьмет отпуск и не будет ходить на работу каждый день. Нет, не хочет Коля говорить про отпуск, отвечает Нине: погоди, всех переловим – тогда заживем хорошо, счастливо!

Нина не верит. Помнит, как говорили: выгоним фрица – заживем хорошо, счастливо! Где ж нынче то счастье? Она теперь каждый день мужа как на фронт провожает!

Впрочем, сама виновата: знала, за кого замуж вышла. С первой минуты. Но все равно – Коля был такой красивый в новой форме, в синей, с красным кантом. Фуражка с голубым околышком. Сапоги. Как на танцах его увидела – сразу влюбилась. Коля потом сознался: из-за формы в милицию и пошел, давали бесплатно, а то носить нечего.

Еще на фуражке была звезда, в центре – солдат с винтовкой наперевес. Нине тоже очень нравился.

Тогда Нина только приехала, боялась Москвы – просто жуть! По улицам пробиралась все бочком, бочком – а мимо, сплевывая под ноги, шли-форсили местные, ничего не боялись. Их на улице сразу было видно: кепка-восьмиклинка, хромовые сапоги, белый шарф-кашне.

Коля потом сказал: это блатные. То есть – бандиты.

– Почему же они так по улице ходят, никто их не арестовывает? – спросила Нина.

– Ну, нельзя человека за кепку-восьмиклинку арестовать, – засмеялся Коля. – Но не волнуйся, скоро ходить перестанут. Жаль только, вышку отменили. Ну ничего, при случае сами будем разбираться, – и подмигнул.

Вышка значит высшая мера наказания. Расстрел. Ее отменили год назад. Коля говорит: лес некому валить в Сибири.

Нина думает: вот родится ребенок – и как будет жить? Хорошо еще, война кончилась. Но все равно: неужели всю жизнь в городе? Ни леса, ни реки настоящей. Конечно, можно съездить в ЦПКиО, там с пристани ныряют, плавают – только Нине как-то неловко. Она ведь плавает как деревенская, в Москве, небось, у всех какой-нибудь стиль.

Нина сидит дома, ждет мужа. Сидит, ждет, волнуется, тревожится, боится. Читать толком не читает, патефона у них нет, даже радиоточки нет, дом-то старый. Не знаю, были тогда вообще телевизоры или нет, но у Нины с Колей точно не было.

Я тоже сижу дома, тоже дожидаюсь Никиту, тоже волнуюсь за него – хотя чего мне волноваться? Бизнес у Никиты мирный, машину водит аккуратно. А я все равно волнуюсь.

Хотела бы сказать: Не знаю, как я бы волновалась на месте Нины, – но не могу: я – это она, она – это я, значит, когда-то я вот так сидела, ждала мужа с работы, скучала, глядела в окно, гладила беременный живот, боялась выйти на улицу.

Как странно чувствовать внутри себя чужие жизни! В памяти вдруг всплывают обрывки чужих мыслей, ненужных знаний. Какие ягоды съедобны. Где лучше собирать грибы. Как залезть на дерево и устроиться так, чтобы ночью не свалиться.

А иногда привяжется какой-нибудь мотив, звенит в голове час за часом. Даже слова можно разобрать:

Отец мой фон-барон ебет свою красотку,

А я, как сукин сын, свою родную тетку

Всегда, везде,

С полночи до утра,

С вечера до вечера

И снова до утра.

Отец мой фон-барон ебет одних богатых

А я, как сукин сын, кривых, косых, горбатых

Всегда, везде,

С полночи до утра,

С вечера до вечера

И снова до утра.

Я знаю: это пели мальчишки, Нина проходила по двору и услышала эту песню. Вот теперь она и звучит у меня в голове. Всегда, везде, с полночи до утра – и я не знаю, насмешила эта песня Нину, напугала, раздосадовала? Меня от нее берет тоска. Всегда, везде – то есть в этой жизни и в предыдущих, круглые сутки, ночью и днем, я сижу в кресле, на стуле, на табурете – и жду, пока любимый вернется домой. И боюсь: вдруг с ним что-то случится.

Когда я – Нина, я глажу свой большой беременный живот. Когда я – Маша, я снова и снова крашу ногти на ногах, хотя никуда не собираюсь выходить. Меня это успокаивает.

Коля приходит домой, рассказывает, как взяли на днях банду Казенцова прямо в поезде с перестрелкой. Они в детский вагон забились, их проводник заметил, позвонил куда надо. Выяснилось: машины угоняли. Просили шофера за город отвезти, а там убивали. Теперь их самих убили, двоих по крайней мере.

Коля говорит, в Москве слишком много оружия. Трофейное, привезенное с войны, отнятое у милиционеров, украденное с завода «Серп и молот», куда старое сдают на переплавку.

Чтобы у милиционера пистолет нельзя было вытащить, объяснил Коля, он надет на специальный красный шнур. Шнур поднимается по борту мундира, огибает шею, спускается по другому борту. А в рукоятке у пистолета – специальное ушко, за него шнур крепится. Коля объяснил и даже показал, но я все равно не понимаю: лучше бы пистолет можно было просто отнять. А так, если какой блатной пистолет захочет – он же убивать будет?

Я очень боюсь за Колю. С тех пор как забеременела, боюсь еще больше.

А сначала была так рада! Представляла, как ребеночек у меня растет там, внутри, ходила к врачу раз в месяц – врач рассказывал, когда глазки появляются, когда ручки. Жалко только, родится он в Москве, не в деревне. Разве здесь – жизнь? Чего я сюда поехала? Наверное, знала – Колю встречу. А больше здесь и нет ничего хорошего, в Москве.

Хорошо, что я в училище не поступила. Так бы учиться пришлось – а, глядишь, ребеночек родится, Коля и одумается. И уедем мы вместе отсюда, куда глаза глядят.

Я уже почти год здесь живу, а понять не могу: что сюда людей тянет? У врача в очереди познакомилась с бабой, как я, на сносях, но старше будет, Марфой зовут, тоже из деревни, но в Москве давно, с до войны еще. Она добрая, утешает меня, говорит, рожать не страшно. Страшно, говорит, жить, а еще страшней – умирать. Я тогда сказала, мол, я знаю, у меня вся деревня погибла. А она меня по голове так погладила, сказала бедная! – и я почувствовала на минутку, будто мама снова со мной. Хотя грех, конечно, так говорить, другой мамы у меня не будет. Я сама теперь – мама. Осталось-то всего два месяца.

В очереди к врачу бабы рассказывали страшное: будто можно за деньги ребенка извести. Если рожать не хочешь. В Березовке тоже говорили, мол, девки отвары всякие пьют, если чего случалось. Я маленькая была, но понимала, чего говорят. Ну, отвар – это понятно. А тут вроде как можно найти тайного врача, и он за полторы тысячи рублей, ну, это… все сделает.

Полторы тысячи! Это какие же деньги! У кого они быть-то могут, подумать страшно! Вот я каждый месяц считаю, как на пятьсот пятьдесят прожить. На двоих – с трудом. А тут еще ребенок, его же тоже кормить надо.

Поскорее бы он родился, мой зайчик. Если будет мальчик, пусть будет похож на Колю. А если девочка – на маму. Чтобы бровки вот такие были, и уши тоже.

Пусть будет как мама. От нее ведь ни фотографии не осталось, ничего. Все сгорело.

Мама порадовалась бы сейчас за меня. Мама, наверное, и так радовалась, когда умирала. Знала, что я спаслась.

Коля надо мной смеется, но я все равно знаю: Бог где-то есть. И мама моя сейчас с ним рядом, на облаке, смотрит на меня, видит: у меня будет мой зайчонок, мой мальчик, моя девочка – вместо нее, вместо папы, вместо тети Кати и дяди Славы, вместо хромого Митрича и старухи Анфисы. Вместо всей нашей деревни.

Родись поскорее, зайчонок. То есть родись в срок, но чтобы мне ждать не очень долго. Я немного боюсь рожать, здесь надо ехать в больницу, люди там незнакомые, вдруг сделают чего не то? Страшно.

А вот на днях шла я по улице и видела – девочка в классики играет. Синенькая юбочка, ленточка в косе. Посмотрела на нее – и подумала: если будет девочка – лет через десять так же будет прыгать. И так хорошо мне стало – просто слов нет.

Вот она сидит день за днем, девочка Нина из сорок восьмого года, и все тяжелеет и тяжелеет, и на сердце у меня – тоже тяжесть. Потому что всегда, везде, с полночи до утра – это одна и та же история, и я знаю, что будет дальше.

За две недели до родов Нина поставит на плиту картошку в мундире, хватится, что нет соли.

Пойдет к тете Вере, своей соседке.

Постучит, никто не ответит, Нина толкнет дверь, крикнет: Тетя Вера! – войдет, и ее ударят чугунным утюгом, будут целить в голову, но она успеет отскочить, а потом услышит шепот: Добей ты эту суку! – прикроет руками нерожденного младенца и заорет, но недостаточно громко. Только когда второй налетчик ударит в живот – тогда закричит так, что крик услышат во всем доме, во дворе, даже на улице – и он понесется над соседними крышами, над парком «Сокольники», над набережными Москвы-реки, над аттракционами ЦПКиО, над брусчаткой Красной площади, над пирамидой Мавзолея, над звездами Кремля, над пустым котлованом на месте взорванного Храма, над деревянными домами послевоенной Москвы, над хазами и малинами, над отделениями милиции, над тюрьмами и зонами, над вестибюлями метро, над кинотеатрами и домами культуры – над всей послевоенной Москвой, над несчастным городом-победителем, над пацанами без отцов, женщинами без мужей, мужчинами без рук, без ног, без совести, без страха, без семей, без памяти, без любви.

А Нина все падает на окровавленный пол, все кричит, кричит…

Еще один удар – и она бы замолчала навсегда. Налетчики убили тетю Веру – могли убить и Нину. Проломить голову, перерезать горло, забить тем, что под руку подвернется, но они убежали.

Их поймают через два дня. Может, кого-нибудь застрелят при задержании.

А Коля бежал по улице, прижимал к себе крошечное тельце, и пуповина болталась, как еще один красный кант, и весь Колин красивый мундир был в крови. Коля бежал, и ругался, и плакал, и не успел.

Это был мальчик.

Через два года они уехали из Москвы. Совхоз, построенный на месте сожженной Березовки, дал им дом: хороший мужик в деревне всегда пригодится. Так и жили, до самой смерти. Коля выучился на тракториста, Нина работала и дояркой, и птичницей, и продавщицей в сельпо – кем только не работала. Одно время даже воспитательницей в детском саду. Но недолго.

Своих детей у них не было. Коля умер в 1985-м, Нина – на год позже.

Иногда я вижу ее совсем старой. Руки сложены на коленях, сидит на табуретке у окна, старшеклассницы на скамейке хихикают с парнями. Из открытой машины доносится музыка.

Некого Нине ждать, нечего бояться. Ее жизнь закончилась.

Только в голове, как заезженная пластинка, всегда, везде, с полночи до утра, с вечера до вечера и снова до утра – как наваждение, как заклятие, как обещание: все еще повторится, все еще будет.

11. Мокрый снег

На выходе из вагона пьяный мужичок пытается ухватить за рукав – эй, узкоглазка, ты куда? – Аня привычно уворачивается, бросает через плечо «отстань, козел!», выскакивает на платформу.

Потом тоже привычное: эскалатор, вестибюль, мокрый снег в лицо.

Тот же самый снег сейчас летит мне в морду, тот же самый снег хлюпает под ногами, тот же самый снег, снег, в который так сладко падать, когда совсем не остается сил, когда думаешь: я никогда не вернусь домой, я умру здесь, на улице.

Как же мне знаком этот снег!

Как же он знаком Ане! Как же ей знакомы переходы метро!

Две зимы на оптовом рынке, полгода за лотком в подземном переходе!

Такое не забывается.

Это теперь, после трех лет в «ИКЕЕ», она – квалифицированный персонал. Продавщица-консультант. Официальное оформление, страховка, все такое прочее.

Снег и дождь – только по дороге на работу.

Стабильность. Как Путин пять лет назад обещал, одно к одному.

Выходит, я сделала карьеру, улыбается Аня.

Главное, чтобы опять не грохнуло, как в девяносто восьмом. Ну, будем надеяться, обойдется.

Хорошая работа, квартира недорогая, всего три сотни. От метро пять минут, деревья во дворе, с Гошей гулять можно. Детский садик недалеко. Правда, за стенкой алкоголики, а соседка снизу – чокнутая. Чуть что – милицию вызывает. У Ани, мол, все время буянят и шумят.

Сумасшедшая, одно слово.

Но это все ерунда.

И Аня улыбается под мокрым снегом, месит ногами талую жижу, еще десять минут – и заберет Гошу из детского садика, пойдет домой. Там мультики посмотрят, книжку почитают. Счастье.

За четыре года Аня сменила пять квартир. В первой внезапно умерла хозяйка, наследники не смогли договориться, пошли в суд, пришлось съехать. Хозяин второй приставал, но даже не обещал сбрасывать цену. В третьей через полтора года мирной жизни плату вдруг повысили в два раза.

В четвертой однажды ночью Ане приснился дождь – и она проснулась.

Была зима, минус двадцать два за окном, но лежа в темноте Аня по-прежнему слышала шум весеннего ливня. Всемирный потоп, хляби небесные. Встала, выглянула в окно (там беззвучно опускался снег), поправила Гоше одеяло (голая ножка вылезла, пальчики поджаты, пяточка розовеет в полутьме), пошла в ванную. Щелкнула выключателем, открыла дверь – и охнула.

Все тонуло в молочном парном тумане, клубящаяся белизна вырывалась в коридор, едва разглядела – льет с потолка крутой кипяток. Так и стояла, пока змейка горячей воды, перебравшись через порог, не подползла к ногам – едва отскочила.

Схватила Гошу, побежала к соседям, вызвала спасателей, потом хозяина. Оказалось, наверху прорвало трубу – хорошо еще, в ванной никого не было.

С тех пор нет-нет да и приснится сон: она стоит в комнате, с потолка льется вода, только почему-то не горячая, а холодная, словно бесконечные осенние дожди тех давних вещевых рынков.

Звонит Анин мобильный. Страшно неудобно говорить на ходу, особенно когда с неба падает такая мокрая мерзость. Смотрит на определитель: Андрей.

Ругнувшись, снимает трубку.

– Привет, милая.

– Привет.

– Слушай, а я вот подумал – на что бы нам сходить в пятницу вечером? Я тут «Афишу» смотрю, они пишут, что…

Аня стискивает зубы и перехватывает сумку поудобней. Мокрый снег летит в лицо, голос Андрея пересказывает уже вторую рецензию.

Познакомились они летом, прямо в магазине, как и с Викой, – где же еще знакомиться? Уже много лет почти все знакомства – на рабочем месте. Сменщицы, напарницы, девочки-продавщицы из соседних палаток, торговки из овощных рядов. Те, с кем отмечала дни рождения, те, кто до сих пор узнает и подбирает помидоры покраснее, а черешню – послаще.

Свои девчонки никогда не обманут, на них можно рассчитывать. На мужчин, конечно, нет – это мама всегда говорила.

Ну да, мужчины. Грузчики, шоферы, охранники. Когда-то – бандиты, наша крыша. И, конечно, хозяева и их холуи, приезжающие за выручкой на битых и, реже, новых иномарках.

Все они были простые ребята, без закидонов. Иногда хотели тепла чужого тела, упругой плоти под разгоряченной пятерней, нескольких поцелуев, бурного финала – и Ане тоже не нужно было от них ничего, кроме крепких объятий, сильных рук, размеренных движений, отчаянного заплыва к судорожному синхронному оргазму.

На прошлой неделе Зинка спросила, умеет ли Аня этот самый оргазм имитировать. Только плечами пожала: никогда не нужно было, всегда все само получалось. А не вышло бы – притворяться не стала бы, вот еще!

Да и мужиков ее, похоже, это мало волновало – ну, которые были у Ани раньше, до Андрея.

Они ведь были простые ребята, мужских журналов не читали, и перед тем, как пойти в кино, им не приходило в голову изучать «Афишу», да еще и пересказывать прочитанное подружке, которая идет под мокрым снегом, прижав к уху дешевый мобильный.

– Короче, пишут, хорошая, трогательная мелодрама. Типа женское кино. Пойдем?

Аня не любит ни женское кино, ни женские романы. Если что и читает, то Бушкова и Корецкого: крепкое мужское чтение, перестрелки, брутальный секс, решительные мужики. Простые ребята, без закидонов.

По утрам, делая гимнастику, Аня сама воображает себя супергероем, Бешеным-Стреляным-Молотым-Колотым. Двадцать пять минут, как по часам. Двадцать пять минут, уворованных у самого сладкого утреннего сна, у заспанного сына, приученного самому одеваться и бежать делать зарядку вместе с мамой.

– Пойдем, – говорит она.

Андрей, небось, сидит в пробке. В машине тепло, мокрый снег только за окнами. Одна рука на руле, в другой – мобильный.

А у Ани сумка все время соскальзывает с плеча, мокрый снег в лицо, неудобно.

– Целую, милая, – говорит Андрей.

– Я тебя тоже, – с облегчением отвечает Аня, прячет мобильный в карман, вытирает ладонью мокрое лицо. Почему-то вспоминает – Андрей, когда целуется, всю обслюнявливает. Пару раз на него прикрикнула, вроде перестал, но иногда забывается – и опять.

Тогда, летом, он пришел купить туфли. Аня улыбнулась своей икейной улыбкой – и он сразу разулыбался в ответ, прочитал имя на бейджике, назвал Анечкой. Выбрал хорошие туфли, английский Clarks, потом спросил, что Аня делает после работы. Аня улыбнулась уже по-другому, ответила, что занята, и завтра тоже, а вот в пятницу – да, свободна, с восьми часов, как центр закрывается.

– Так я приду, – сказал Андрей, и Аня подумала, что ни хрена не придет, разве что друзьям расскажет, как кадрил продавщицу.

Но надо же – пришел.

Аня вспоминает их первое свидание и улыбается. Они пошли в кино, и Аня была уверена, что Андрей сразу полезет целоваться, но тот неподвижно отсидел полтора часа, только где-то в середине взял за руку. Она угнездила свою ладонь поудобней и проскучала до конца фильма. Это потом уже они пошли к ней домой, и там все тоже было мило и даже трогательно.

Ну да, Андрей вообще-то милый. Только какой-то нескладный и неловкий.

Недели две назад, просматривая у мамы старый альбом со школьными фотографиями, Аня вдруг поняла, кого он ей напоминает.

В третьем классе на Новый год мама и бабушка сшили Ане костюм Русалочки: покрасили марлю зеленкой – получился парик, бумажные ракушки и морские звезды булавками прикрепили к длинному голубому платью. Хвост придумать не смогли, и поэтому Аня была Русалочкой, у которой отросли ноги. Андерсеновская героиня, конечно, должна была молчать весь вечер, но Аня всем объявила: она – Русалочка из другой сказки, там ей можно говорить, и поэтому все кончится хорошо.

Другие девочки нарядились снежинками или зверюшками, мальчики – летчиками, пиратами или мушкетерами. С визгом и хохотом они носились вокруг елки. Одинокая и гордая, Аня, которую в школе все еще называли Элей, стояла в стороне в своем необычном наряде – конечно же, самом красивом. Минут через десять гордиться ей надоело, в длинном платье бегать было неудобно, она задумалась, как быть, – и тут к ней подошел единственный мальчик, чей костюм был почти так же хорош, как ее.

На нем был круглый мотоциклетный шлем и доспехи из картона. В руках он держал самый настоящий металлический трезубец.

– Ты кто? – спросила Аня.

– Я Олег, – ответил мальчик из-под шлема, – из третьего «Б». А ты – Эля, мы с тобой вместе в детский сад ходили, помнишь?

– Помню, помню, – нетерпеливо сказала Аня. – Я спрашиваю, чей у тебя костюм?

– Я Водолаз, – ответил Олег.

– Здоровско, – улыбнулась Аня, – а я Русалочка. Только у меня нет хвоста, а то мы могли бы вместе поплавать.

– А я водолаз, который вылез на берег, – сказал Олег и снял шлем. – Все равно в нем ничего не видно без очков.

Из глубин водолазных картонных доспехов он достал очки и нацепил на нос.

– Красивый у тебя костюм, – сказал он.

Сейчас Аня уже не помнит, чем они были заняты на карнавале, – наверное, разговаривали, водили хоровод или играли во что-нибудь. В конце праздника Олег получил приз за лучший костюм, Ане досталось второе место – она ничуть не огорчилась, тем более что за первое место давали книжку с картинками, которую она уже читала, а за второе – набор цветных карандашей.

Вечером мама сказала:

– Не понимаю, почему они дали первое место этому космонавту.

– Он Водолаз, – сказала Аня, – я его знаю. Это Олег из моего детского сада, мы с ним друзья.

– Ну конечно, водолаз, – усмехнулась мама, – он же очкарик. Знаешь стишок? У кого четыре глаза, тот похож на водолаза.

Аня даже засмеялась, но ей стало как-то неприятно. Стишок она, правда, запомнила и даже прочитала Олегу после каникул. Он обижался и делал это так смешно, что Аня еще несколько раз назвала его водолазом. Он в ответ обозвал ее русалкой без хвоста, и теперь уже обиделась Аня. К концу января от воспоминаний о карнавале ничего не осталось. Некоторое время они еще здоровались на переменах, но когда в мае Олег сказал, что переходит в другую школу, Аня даже не попросила его телефон и не предложила дружить дальше.

Интересно, думает Аня, что с ним потом стало? Некоторые очкарики неплохо устраиваются в жизни: вот Марк Борисович все зовет пить кофе, все намекает, что хотел бы познакомиться поближе. Зинка уже говорит, что если так упираться, то и под сокращение можно попасть.

Вовсе я не упираюсь, думает Аня, просто неохота кофе с ним пить. Сказал бы сразу: останься после работы, зайди в подсобку, есть дело на полчаса. А то – кофе выпить, музыку послушать, познакомиться поближе. Тьфу.

Раньше проще было: эй, узкоглазка, ты куда? Ну-ка задержись. Держи стакан, ща мы тебе тоже нальем.

Простые ребята, без закидонов, не то что нынче.

Вот и делай после этого карьеру.

12. Слава Богу, молодость прошла

…А еще мы заплывали внутрь айсберга. Там такие ходы, как пещеры. Потому что лед разный и вымывается по-разному, по-разному, то есть, тает. И мы в этих пещерах плавали. Помнишь, в «Звездных войнах» Хан Соло залетает внутрь астероида – вот чувствуешь себя точно так же. Не залетает? Его глотает рыба? Не рыба, а червь, как в «Дюне»? Значит, я напутал. Ах да, рыба глотала Иону и совсем в другом фильме. Рыбы? Да, рыбы в Антарктиде тоже есть. Но некрасивые. Не как в Красном море. И проглотить не могут. Зато, зато – вот, точно, я как раз хотел рассказать, зато в Антарктиде есть тюлени-убийцы! Нет, нет, не как тигры-людоеды, не потому, что их ранили и они мстят людям. Ну просто – хищные тюлени. Очень опасные. Их называют тюлени-убийцы. И я одного такого встретил… то есть я плыл, и он плыл, и мы встретились. Глаза в глаза. Нет, не обосрался. Человек, который три раза в жизни смотрел в дуло направленного на него пистолета, от тюленя-убийцы не обосрется. Но реально – сильное ощущение. Знаешь, говорят, в такие моменты вся жизнь проходит перед глазами. Вот я и увидел целую жизнь буквально в одно мгновение: вечный холод, снег, лед, рыба сырая, самки какие-то отвратительные… да, конечно, это жизнь тюленя, не моя же. Я потом очень смеялся: представь только, что в это время тюлень увидел! Узнал, наверное, много нового о русском бизнесе. Во всяком случае, уплыл очень быстро. Я думаю, в ужасе.

Никита хорошо понимает этого тюленя. Костя – Никитин однокурсник, ему можно дать лет тридцать, если не обращать внимания на абсолютно белую, словно обесцвеченную голову.

Неправда, говорит Костя, что можно поседеть за одну ночь. Вот года за три – легко.

Особенно если эти три года пришлись на конец двадцатого века в России, а в двадцать первый век ты вынырнул с загородным домом в закрытом поселке, шофером, охранником, прислугой, двумя нянями для трех детей и пятикомнатной квартирой на Остоженке. И это не считая небольшого ресторана и скромного офиса при нем. В офисе – страшный бардак, длинноногие секретарши и люди, говорящие по-китайски. Чем все они занимались, Никита понятия не имел. Не бойся, старик, говорил ему Костя, главное – не оружием и не наркотиками. И то слава Богу, конечно.

И вот полгода назад Костя пьяный заявился к Никите в офис и потребовал водки. Это было из ряда вон выходящее событие – последние десять лет Костя воспитывал в себе вкус к хорошим винам, и Никита совсем забыл, как они когда-то квасили в общаге. Но в тот день Костя был на каких-то очень, блядь, сложных переговорах, сложность которых как раз и заключалась в том, что надо было все время пить. На втором часу Костя вспомнил, что когда-то любил водку, еще через два часа привел переговоры к блистательному финалу и захотел продолжить в более непосредственной и дружеской обстановке. А ведь офис Никиты совсем близко! Михаил Валерьянович, голубчик, ну вы должны помнить… мы туда ездили в прошлом месяце… Никита, мой самый лучший друг… ну, который рыбок разводит, и вот уже два часа Никита пытается догнать Костю, а Костя рассказывает про подводный дайвинг и, похоже, трезвеет с каждой рюмкой.

…я тут разбирал архив, хотел, чтоб его оцифровали. Нашел наши фотки, институтские. Мы были та-а-акие худые, ты не поверишь! Кожа да кости, ну, летом в Серебряном Бору, помнишь, мы еще сняли двух телок, а потом не знали, куда их девать? Я свою все пытался в кусты утащить, а ты… а ты свою трахнул или нет, ты не помнишь? Что, совсем не помнишь? Ну, такая, с толстой жопой и усиками над губой, армянка, наверное, или еврейка. Буфера тоже ничего были. Сейчас, небось, стала сама себя шире, детей нарожала… да, тебе всегда нравились круглозадые, я помню. Еще? Вот эта, с которой ты на картошке крутил, гондон у меня пытался одолжить, а я не дал, потому что был последний. Слава богу, она не залетела, а то бы мне стыдно было. Пришлось бы тебе жениться на деревенской, ха-ха, а я свой гондон так и не использовал. Люська, сука, мне тогда так и не дала. А ты их, кстати, никогда не пробовал, ну, учитывать, там, считать, записывать, нет? Я тоже нет, а зря. Вот сейчас всех уже не вспомнишь – особенно тех, что за последние годы. А по молодости каждая была на учете. Я на скучных лекциях всегда вспоминал, сколько и когда я трахнул. Очень бодрило. Ой, а помнишь лаборантку из практикума на четвертом курсе? Огонь была девка, да?

Лаборантку звали Нина. Никита никогда о ней не вспоминал, но внезапно – увидел как сейчас. Такая рыжая, веснушчатая, полноватая и, по их меркам, старая. То есть было ей лет двадцать пять, а они на четвертом, то есть двадцать – двадцать один. Нина как-то пришла на субботнюю дискотеку в общагу – и показала класс! Она задирала юбку, крутилась волчком, изображала модную певицу Мадонну, сама вытаскивала приглянувшихся парней танцевать – это был какой-то ураган. Наверняка она отправилась к кому-нибудь в комнату той ночью – но это было неважно, потом весь год ребята с их курса ходили за ней следом, пытались приглашать на свидания или тискать в углу лаборатории. Никита помнил свое ощущение: взрослая, крутая женщина – а сейчас он старше почти на пятнадцать лет и понимает, что крутости в ней особой не было: только одиночество, надежда на счастье, зов плоти.

…Боже мой, каких страшных теток мы могли тогда драть, ты помнишь? Я думаю, если бы нам дал нильский крокодил… нет, даже тюлень-убийца, точно… мы бы и их того-с, оприходовали. Нам ведь все девушки тогда казались красивыми, ты помнишь, Никита, а? Вот эта, из шестой группы, с прыщами на пол-лица – ведь страшная была, правда? А как Валерка пустил слух, что она легко дает, так все ломанули к ней прямо. Она и понять не могла, с чего такая популярность. Валерка, сука, разыграть нас решил. Мне она, правда, все равно дала. И тебе тоже? Ух ты, я и не знал, что мы с тобой, так сказать, побратимы.

Память избирательна, точно. Прыщей – не могу вспомнить. Груди у нее были круглые, с коричневыми сосками. Она их смешно прикрывала руками, когда разделась. И один сосок торчал между пальцев, как будто выглядывал. Почему-то я запомнил, какие на ней были трусы – такие бежевые, синтетические, очень совковые… впрочем, тогда мы не знали слова «совковый», оно появилось позже, когда Союз стал Совком, как выяснилось, – ненадолго. Звали ее Женя, тогда мне казалось, что она страстная в постели, а теперь, если вспомнить, – похоже, всего лишь старательная. Удивленная свалившейся на нее популярностью, совершенно безотказная от изумления. Потом она забеременела и быстро вышла замуж. Помню, я впервые был на свадьбе девушки, с которой спал, и думал, что, не будь у меня презера, это я бы сейчас стоял в душном костюме и слушал всякие слова про ячейку общества. Помню, я напился на этой свадьбе, клеился к сестре жениха, она мне звонила еще потом, но я сдавал сессию и упустил момент: когда перезвонил, она говорить явно не хотела. Я долго еще переживал, что кто-то раньше меня подсуетился. В самом деле, Костя прав, так оно и было, казалось: любая женщина – откровение. Что-то новое, ни с чем не сравнимое. Они все в постели были разные, да. По-разному стонали, двигались, по-разному пахли, были разные на вкус, ну те, кто давал себя лизать… многие еще стеснялись, нынче с этим, похоже, проще. А ведь все было в первый раз когда-то: просто секс, и чтобы там поцеловала, и чтобы там дала поцеловать, а как я хотел, чтобы мне сделали минет, – сам не верю, мне ведь не особо и нравится теперь.

…зря, зря ты не летаешь с нами. Во-первых, хорошая компания, ну, полезные тебе могут быть люди, да вообще классные ребята, без понтов, демократичные, со мной на равных. Нет, нет, с тобой тоже на равных будут, для них – что ты, что я, без разницы. Меньше десяти миллионов – значит, ну, бедные люди. Ладно, шучу, там всякие есть, прикалываюсь просто. Да, значит, компания. Ну и места клевые. Мадагаскар, Чили, Антарктида – ну когда ты еще побываешь в Антарктиде? Что значит – не любишь дайвинг? Ты же говорил, что нырял однажды? А, в Турции, там смотреть нечего, говно, а не дайвинг, ты бы хоть в Египет сгонял.

Нырнуть меня уговорила Машка. Мы были вместе уже лет шесть, каждое лето ездили на море. Она уплывала за горизонт, а я старался не удаляться от берега. Несколько метров – и назад. Стоило мне почувствовать под собой глубину, я начинал паниковать. Не знаю, чтó меня так пугало. Помню, мы сидели вечером в каком-то дрянном турецком ресторане на пыльной улице, которая начиналась за воротами отеля. Мы пытались разделать лобстера – где мы еще найдем такого дешевого лобстера? – и Машка сказала: Тебе надо нырнуть, и у тебя все пройдет. Ты просто поймешь, что под водой не страшно, – и все, будешь плавать. Надо идти навстречу своему страху, чтобы его победить. Не знаю, откуда она это взяла. Не знаю, почему я согласился. Может, стало стыдно – жена во всю рассекает, а я боюсь от берега отплыть. И на следующий день я нырнул. То есть инструктор взял меня за грудки и буквально утащил за собой в воду – потому что я брыкался и сопротивлялся до последнего. Не могу сказать, что мне понравилось. Что было под водой, я вообще не запомнил. Но еще через день я прыгнул прямо с яхты в голубую прозрачную воду Средиземного моря – и поплыл. Машка стояла на борту и махала мне рукой, а я чувствовал – мой страх ушел. Когда перед отъездом я кинул в море монетку, так и сказал себе: Чтобы вернуться туда, где ушел мой страх. Ага, последний детский страх. С тех пор я, наверное, ничего не боюсь.

…а знаешь, я, кажется, трезвею. Пойдем, пройдемся, водки еще купим или девок снимем. Не поверишь, я на улице девок не снимал хрен знает сколько. Думал: вот, будет крутая тачка, буду эдак вальяжно подкатывать и говорить: Давайте покатаемся, девушка! – а как появилась крутая тачка, так уже и на хрен надо на улице снимать, и без того желающих жопой жуй. Ну, не в буквальном смысле, я ж не пидор какой, ха-ха!

Мы вышли на улицу. Было еще светло, асфальт блестел после дождя, водитель дремал в Костиной «Ауди А8», одинокое дерево у подъезда шумело листьями на ветру. Мне стало грустно – может, от водки, а может, от воспоминаний. Нина, Женя, Костина Люська, девица из колхоза «Московский», позабытые телки из Серебряного Бора, девушки, которые динамили меня или давали мне, – что с ними сталось? Всем нам под сорок, у них, наверное, дети, мужья, они, может, иногда пропустят рюмку-другую вместе с подружкой и тоже вспоминают: а помнишь, Серебряный Бор, два парня еще к нам клеились? Один такой высокий, нескладный, все тебя за грудь хватал, а мой норовил приобнять и что-то лирическое нес, дурачок. Чего я ему не дала, не знаешь? Было бы сейчас что вспомнить, – и они еще немножко выпивают, хихикают, на минуту превращаются в тех глупых девчушек, которых можно было клеить на пляже, с которыми было весело, беззаботно и смешно, глупо и бессмысленно – и все равно каждый раз по-новому, каждый раз – с замиранием сердца. Почему не дала мне тогда, не помнит? А почему мне это было так важно, кто вспомнит?

В магазине Костя обстоятельно расспрашивал продавщицу, какая водка у них лучшая. Даже в этом винном отделе, пропахшем пивом и блевом, Костя вел себя так, будто делал заказ á la carte где-нибудь в «Ностальжи». Продавщица, похоже, таяла – протянув бутылку «Столичной», сказала: Вообще-то, мальчики, я через полчаса освобождаюсь. Костя улыбнулся во весь рот и сказал: Ясно. У нас есть полчаса определиться, хватит ли с нас одной бутылки.

…тебе понравилась? По-моему, как раз в твоем. Жопа у нее какая, а, видел? Я специально попросил ее бутылку с верхней полки достать, тебя хотел порадовать. Нет, не в моем вкусе, точно. Я люблю помоложе и постройнее, ты же знаешь, я же тебя знакомил с Наташкой, и с Катькой тоже. Какой Катькой? Ну, которой я квартиру рядом с офисом снимал, чтобы в обед ее трахать. Я, кстати, тебе говорил? Она два месяца назад в Париж свалила, сниматься в рекламе. Да, я свободный сейчас, кроме Ксении – вообще никого. Да ладно, так даже лучше, лето же сейчас, студентки по улицам бегают, ща подснимем кого-нибудь. Ты, главное, заметил: вопрос, где трахаться, совершенно снят с повестки дня? Сажаем в машину, едем в центр, находим гостиницу, максимум двести баксов за номер – и вперед! У тебя, кстати, гондоны, есть, а? Пойдем, в ларьке купим, потом неудобно будет при девках.

Вдруг стало весело, показалось – восемнадцати лет как не бывало! Молодые, пьяные, водку уже купили, сейчас презеров найдем – и вперед! Не догоню, так согреюсь, да, точно. Будет что вспомнить завтра. И через восемнадцать лет – тоже будет. Бог мой, что со мной будет через восемнадцать лет, пьяно думал я и даже пытался что-то втолковать Косте. Восемнадцать! Восемнадцать лет назад мне как раз было восемнадцать – или около того. Значит, надо загадывать, что будет со мной через тридцать шесть. Семьдесят два года, с ума сойти. Но шансы есть: оба деда у меня дожили до восьмидесяти, даст бог, и я доживу. Восемнадцать лет, кричал я, восемнадцать лет!

Восемнадцать лет назад все девушки были молоды, все девушки были желанны – и мне они не давали, нет, не давали. Восемнадцать лет назад я думал, все у меня плохо. Все плохо, думал я, в мои восемнадцать лет. А было отлично, все было отлично, Костя, помнишь, все было отлично, нам было восемнадцать, и впереди у нас было еще восемнадцать, и за эти годы случилось гораздо, гораздо больше, чем мы даже могли предположить! И девушек было столько, что мы уже сбились со счета, если его когда-то и вели. Мы не можем вспомнить всех, с кем спали и с кем целовались. Мы путаем имена и лица, кто брюнетка, кто блондинка, наверное, это называется склероз – или еще нет? Ведь главное мы не забыли: всё было отлично, нам было всего восемнадцать. Все было в первый раз, даже каждая поза, ну, кроме разве что миссионерской, была когда-то впервые. И миссионерская тоже была когда-то впервые, конечно, Костя, ты прав! Знаешь, сейчас я их вспомнил, всех вспомнил, дай бутылку, я глотну – и вспомню всё-всё, как было весело и как было грустно, какие у них были пальчики, лифчики, трусики, кожа в пупырышках, запах советских духов, помнишь, а? Они все были милые, ведь правда? Не было ни одной лишней, и те, что нам дали, – давай их найдем и скажем спасибо. А те, что не дали, – ну их на хрен, зачем они нам, такие скучные? Что бы мы делали с ними, если бы они дали нам, те, которые нам не дали, верно?

Я хохотал и хватал Костю за рукав, а он волок меня за собой, словно у него заготовлен маршрут и надо не сбиться с пути. И – оп! – мы уже сидим за столиком уличного кафе, бутылку – под стол, напротив – две девушки, нет, в самом деле восемнадцать? Вот прекрасно, мы сегодня весь день об этом говорим!

Если честно, совсем не помню, что там нес Костя. Если совсем честно, не помню как выглядели эти девушки. Тех, из своих восемнадцати, я как вспомнил – так до сих пор не забыл. А этих двух – кажется, одна была крашеная блондинка, все, больше ничего не помню. Иногда они смеялись, Костя тоже смеялся, а я был, как в старые годы, на подхвате.

По-моему, они в конце концов согласились ехать с нами. Куда-нибудь в центр, пообещал Костя. Я сейчас вызову машину. Они захихикали, одна, помнится, сказала: а машина хорошая? А то я не поеду! – обе засмеялись, Костя достал мобильный, сказал: Михал Валерьяныч, вы уж найдите нас, мы тут в кафе, недалеко, – и девушки снова захихикали, вот этот смех я хорошо помню. Мы налили в кофейные чашки водки из-под стола, чокнулись, выпили за «восемнадцать, потому что это прекрасный возраст для любви» – они опять засмеялись, я помню этот смех и помню, как он оборвался, когда Костин шофер подъехал почти к самому столику и картинно распахнул дверь: Константин Владимирович, куда поедем?

Девушки сразу перестали смеяться, от нас отодвинулись, друг к дружке прижались. Эта секунда тишины, которая оборвала их смех, словно ударила меня. Я мгновенно протрезвел. Через стол мы смотрели друг на друга, и я понял: мы для них – те самые тюлени-убийцы, и в наших глазах они видят всю нашу жизнь. Веселые пьянки и похмелья, измены и любовь, первые деньги, первые седые волосы, первый утренний нестояк, мои бесконечные работы, Костины бесконечные переговоры, всю выпитую водку, всех умерших друзей, всех убитых друзей, наших жен, Костиных детей, его любовниц-моделей, партнеров-бандитов, друзей-дайверов, от десяти миллионов и выше, Мадагаскар, Чили, Антарктиду, тюленя-убийцу – все дважды восемнадцать лет, семьдесят два на двоих.

Я тоже посмотрел на Костю. Крупный, начинающий полнеть, седой серьезный мужик. Он улыбался, но улыбка уже не обманывала: ему далеко не восемнадцать, и он прожил достаточно, чтобы потерять беспечность и молодой задор, – сколько бы ни пытался убедить в обратном самого себя и всех нас. Ну что, поехали? – спросил он, как мне показалось – с угрозой.

– Мы, наверное, пойдем, – сказала блондинка, а вторая судорожно кивнула, и – я сейчас вспомнил! – у нее стали круглые глаза, не то от изумления, не то от страха.

– Да куда вы пойдете? – сказал Костя. – Поедем с нами? Вы что, боитесь? Мы совсем не страшные.

Он протянул руку, и девушки как загипнотизированные двинулись к машине, но тут я сказал: Да ладно, ну их, пусть идут, если не хотят. На фиг они нам сдались, если честно? – и Костя снова засмеялся – да, в самом деле – на фиг сдались? – и девушки тоже улыбнулись и попятились, заискивающе глядя на меня, а Костя поднял с земли бутылку, поставил на стол – это вместо чаевых! – и плюхнулся рядом с водителем.

Понимаешь, Костя, говорил я, хватаясь за спинку переднего сиденья, это хорошо, что молодость прошла. Она была клевой, да, но глупой и несчастной. Нам хотелось всякой ерунды – и ее-то у нас и не было. Все девушки были желанными. Казалось, любая стоит усилий. Любая может стать моей, если найти правильный подход. Ради любой стоит расстараться, помнишь, мы так думали. А теперь, ну да, в самом деле, теперь – любую можно, выпил водки, подъехал на машине, сказал «залезайте!» – и все. Но ведь, правда, нам этого больше не нужно, совсем не интересно, ни тебе, ни мне. Я люблю свою Машку, ты – свою Ксюшку, мы всё уже нашли, что искали. Слава богу – молодость прошла. Вспомни: очень было нервное время.

Я говорил: Не представляю, что делать с молодыми. Они же ничего не понимают. Даже трахаться, я думаю, скучно – теперь-то мы знаем, что секс без любви – скучен. А мы ведь отлюбили свое, мы остановились, и это, конечно, грустно, но в самом деле – мне от них ничего не надо. Мы ведь почему их отпустили? Не потому, что они испугались, – мы просто поняли: мы протрезвеем, и придется что-то делать с ними дальше, отвечать на вопросы, понтоваться или, наоборот, отмалчиваться, слушать их признания, брать бумажки с телефонами, врать, что позвоним, и врать, что нам с ними было хорошо. Восемнадцать лет назад мы бы считали, что игра стоит свеч. Потрогать еще одну грудь, поцеловать еще одни губы, раздвинуть ноги, услышать стоны, содрогнуться вместе или раздельно – возможности, которые нельзя упускать. Это всегда было хоть немножко – но любовь. И мы были правы, любовь нельзя упускать. А сегодня нам от них ничего не надо – всё, мы больше не можем любить за грудь, за ноги, за поцелуи. Мы уже отлюбили свое, любви в нас осталось – на донышке, дай бог, чтобы хватило на жену, куда там девушкам из кафе.

Я все это говорил, это или что-то похожее, и мне казалось, я прощаюсь со своей молодостью навсегда. Я тряс Костю за плечо и повторял ни от кого нам ничего не надо, все у нас есть, – а потом понял: Костя спит, чуть посапывая во сне. Я вспомнил: так же он засыпал где-нибудь в кухне на шумных студенческих пьянках.

За окном пошел дождь. Я откинулся на кожаные подушки заднего сиденья и сказал уже самому себе: Слава богу, молодость прошла. Можно успокоиться, можно не думать о сексе, не предаваться эротическим мечтам, не представлять себе соски, груди, бедра, не считать дни до следующего перепихона. Можно жить спокойно.

Я в это верил, честное слово.

А через полгода встретил Дашу.

13. Бизнес – это выстрел

История Аниной семьи проста: бабушка Джамиля родилась в 1924 году, от прадедушки Мусы и прабабушки Гульнары. В 1954 году Джамиля родила Анину мать, которой дала русское имя Татьяна и отчество Олеговна. Вот и все, что осталось от второго Аниного деда, – и еще семейная легенда, которую рассказывала бабушка Джамиля, я тоже ее расскажу в свое время.

Вторую дочку Джамиля родила через восемь лет. В честь матери назвала ее Гульнарой, в качестве отчества хотела поставить прочерк, но потом написала «Юрьевна». Когда спрашивали – шутила, что в честь Юрия Гагарина. Действительно: Гуля родилась где-то через девять месяцев после первого полета в космос.

В 1971 году Анина мать вышла замуж за Сашу Мельникова и развелась с ним в 1975-м. Аня-Эльвира родилась в 1972-м, на десять лет раньше своей двоюродной сестры Риммы.

Кто отец Риммы – никто не знает. По установившейся, так сказать, семейной традиции.

Римма живет сама по себе, на семейные праздники почти не приходит. Я ее даже не видел ни разу, мне трудно представить, как она живет. Тем более она работает в офисе, а я в офисах отродясь не бывал.

Мне кажется, Никита справился бы с этой задачей лучше меня. У него, небось, у самого такие Риммы работают. Так что пусть он и вообразит себе Римму, двоюродную сестру своей сводной сестры…

Римма просыпается легко. Она не любит опаздывать. Ей кажется, Сазонов так и ждет промашки, чтобы ткнуть носом, поставить на место.

Не дождется.

Высокие каблуки, юбка до колена, светлый жакет, выбеленные волосы. Волевая складка губ. Крошечные золотые сережки в ушах.

Проходит по офису, отпирает дверь своим ключом и садится за свой стол в приемной. Она персональный ассистент Владимира Сазонова.

Job description:

• контроль исполнения поручений руководителя,

• ведение документооборота, подготовка протоколов совещаний,

• обеспечение документальной и информационной поддержки деятельности руководителя,

• организация встреч, презентаций,

• организация и документальное сопровождение деловых поездок (заказ билетов, бронирование гостиниц, подготовка документов для получения виз).

Интим не предлагать.

Когда устроилась на работу, позвонила маме впервые за два месяца. Мама сказала: Он будет тащить тебя в постель. Римма ответила: Пусть только попробует. У меня все под контролем.

Сазонов не пробовал.

Грузный сорокапятилетний мужик. Вечно мятые дорогие костюмы, хорошая обувь, BMW с шофером. В нем было что-то от бюрократа из старых фильмов – и от бывшего спортсмена, которого жизнь заставила подыскать другое занятие.

Римме он даже нравился.

Он проходил в свой кабинет, с полуулыбкой кивал, просматривал документы, принимал клиентов и заказчиков, вел себя как хозяин – но все же ощутимо трепетал, когда звонили сверху.

Что поделать – большая корпорация. Римма такую и выбирала.

Медстраховка, соцпакет, белая зарплата, трудовая книжка.

А куда важнее – ощущение силы, исходившее от массивного здания в самом центре Москвы.

Ощущение своей причастности этой силе.

Высокие каблуки, юбка до колена, светлый жакет, выбеленные волосы.

Утром Римма подолгу смотрела в зеркало. Представляла себя эдакой белокурой бестией, скрытой садисткой, эльзойволчицей-СС. Вживалась в образ.

Весь день – не расслабляться. Не выходить из имиджа. Не терять контроль.

Контроль – это все.

Ее бабушка была снайпером. Бизнес – это выстрел, сказал однажды в Real McCoy случайный знакомый.

Вечером Римма возвращается в свою съемную квартиру, вешает в шкаф юбку и жакет, надевает джинсы и майку, включает DVD, садится на диван.

Можно расслабиться, можно почувствовать себя маленькой девочкой. По крайней мере – попробовать.

Маленькие девочки должны смотреть мультики. Римма ставит диск с каким-то новым аниме, запивает чаем смесь «Джаз» (сухофрукты плюс орехи), смотрит, как маленькие японские школьницы в гольфиках и коротких юбках – почти такие же, как она, – стреляют с двух рук, взлетают под облака, мухами ползут по стенам, проваливаются под воду – во владения водяных с блюдцами на головах, в объятия многоруких подводных монстров… щупальца, как у осьминогов, усы, как у сома.

И все они смотрят на Римму глазами Сазонова, смотрят знакомым похотливым взглядом, тем самым, которым я отмечаю каждое Дашино движение: раздевающим взглядом сорокалетних мужчин, охочих до юной плоти.

14. 1984 год. Мальчик без шпаги

– Дядя Саша, а жалко, что дуэлей сейчас нет, правда? Вот живет на свете какой-нибудь скот, и ничего с ним не сделаешь.

– На дуэлях иногда и скоты побеждали, – возразил дядя Саша.

– Не верю.

– А Дантес?

Саша пристыженно замолчал.

– На самом деле, Сашок, ты прав, – сказал дядя Саша, – жалко, что дуэлей нет.

У дяди Саши – густые усы, как у Михаила Боярского в телефильме про мушкетеров. Он задорно смеется, чайник кипит на плите. Саша-маленький любит бывать у дяди. Ему нравится, что их зовут одинаково. Нравится у дяди дома, где совсем нет книг, зато есть диковинные камни, сушеные морские звезды, большая карта Союза, где нарисованы яркие звездочки всюду, где побывал дядя Саша.

Маленький Саша вместе с мамой жил в однокомнатной квартире в новостройке на юго-западе Москвы. За окнами расстилался лес, за ним овраг. Осенью, гуляя с бабушкой, Саша любил воображать, будто овраг – это прерии и там, в холмах, прячутся бледнолицые охотники, а он – отважный Ульзана, вождь апачей. Фильм про апачей Саша посмотрел летом на даче в Кратово. Его показывали три раза, и каждый раз Саша бегал смотреть. Там было много классного кино: не только про индейцев, но и про мушкетеров, про графа Монте-Кристо, про месть и закон, про мстителя на черном мотоцикле, про парижские тайны и про белое солнце пустыни. До сих пор Саша помнил соленый вкус слез, когда жена Верещагина бежала вдоль кромки моря под песню, которую он когда-то пел, вкус слез – и вкус билета за десять копеек, к концу сеанса он превращался во рту в папье-маше. Саша воображал, что это жвачка, о которой так много рассказывали ребята в классе и которую он ни разу не пробовал.

Дядя Саша жил на другом конце города, на «Коломенской», но пару раз в месяц по выходным мама отпускала Сашу, и он долго ехал на метро: до «Проспекта Маркса», потом переход на «Площадь Свердлова», причем не в центре зала, где указано, а по эскалатору, где выход из третьего вагона, а потом уже близко и, главное, не проедешь, потому что прямо перед «Коломенской» поезд выскакивал из-под земли и ехал над Москвой-рекой, почти как на станции «Ленинские горы».

На «Ленинских горах» – Дворец пионеров. Говорят, там есть кружок фехтования, где учат драться на шпагах, как д’Артаньян. Может, там есть такой же учитель фехтования, как в фильме «Достояние республики»: смелый, отважный, честный. Подрасту, думает Саша, обязательно запишусь.

У дяди Саши весело, спокойно и хорошо. У него интересная жизнь, он не ходит каждый день на работу, а несколько раз в год ездит в далекие экспедиции.

– Дядя Саша, а расскажи мне еще что-нибудь про путешествия.

– Про путешествия? Я про Дальний Восток рассказывал? Про гейзеры?

– Это где яйцо прямо в воде можно сварить? Ага, рассказывал.

– А про то, как мы едва не замерзли в буран?

– Ага. А потом вас нашли наутро полуживых, но довольных.

– Точно. – Дядя Саша помолчал. – Ну вот, выходит, я почти все тебе рассказал уже.

– А я поеду туда, когда вырасту?

– Конечно, поедешь. – И в голосе дяди Саши столько уверенности, что маленькому Саше кажется: для взрослого человека нет ничего проще, чем махнуть на Дальний Восток в Долину гейзеров.

Много лет назад, в другой квартире, в другом городе с тем же названием, в стране, которой еще несколько лет предстояло быть Российской империей, другой мужчина говорил сыну те же слова. Конечно, поедешь. Карта лежала перед ними на столе.

Индия. Кашмир. Гималаи.

Тибет. Шамбала. Атлантида.

Запомни, Миша, ты в Индии – будешь.

Мальчики на всю жизнь запоминают такие обещания.

– Давай лучше я расскажу тебе про темное озеро, – говорит дядя Саша.

– Про озеро?

– Да. Это мне мама рассказывала, бабушка твоя. О том, что в глухих лесах есть темное озеро. Впадает туда речка, и на ней стоит одинокая мельница. День и ночь скрипит мельничное колесо, а в темной воде гниют коряги, плавают рыбы и живет водяной.

– Водяной? – Саша разочарованно глядит исподлобья. – Так это сказка? Я ведь уже не маленький, я в сказки не верю.

– Какая тебе сказка? Я же говорю: настоящий водяной. В мушкетеров ты веришь, а в водяного – не хочешь?

– Дядь Саш, – обиделся мальчик, – водяной – это для маленьких. Это как в мультиках. Я Водяной, я Водяной, никто не водится со мной.

– Это другой водяной, – серьезно сказал дядя Саша, – с ним нельзя не водиться. Плотину подмоет, мельницу снесет. Знаешь пословицу: «Водой мельница стоит, от воды и погибнет»? Такому водяному подарки делать надо, задабривать его. Откупаться. Помнишь, когда ты был маленький, я тебе песенку пел?

– Нет, – покачал головой мальчик.

Дядя Саша нагнулся к самому его уху и шепотом запел:

– Водяной придет – петуха унесет,

Второй раз придет – и кота возьмет,

Третий раз придет – тебя заберет!

На последних словах он крепко схватил Сашу. Мальчик, отбиваясь, засмеялся.

– В детстве ты этой песни боялся немножко, твоя мама на меня ругалась.

– По-моему, совсем не страшная песня.

– Это ты просто вырос, – засмеялся дядя Саша. – А водяной – он страшный. С ним надо ухо востро. И поэтому наш мельник – он колдун немножко.

– Дядь Саш! Колдунов не бывает.

– Много ты понимаешь! – Дядя Саша закурил беломорину. – Водяных я не видел, а вот колдунов встречал. В Сибири. Они шаманами называются.

– Ух ты! Как в «Земле Санникова»? Как у индейцев?

И маленький Саша вспомнил: шаман в страшной маске танцует, посреди озера булькают пузыри, под красивую музыку кружится плот с убитым оленем, а потом исчезает под водой. Это духи воды приняли жертву. Саша смотрел «Землю Санникова» семь раз и в этом месте всегда замирал от сладкого ужаса.

Дядя Саша говорил, что был в Долине гейзеров, где снимали «Землю Санникова». Может, там он и встретил шамана?

Когда я вырасту, думает маленький Саша, я тоже буду путешествовать. Я буду плавать по морям, доплыву до Америки и увижу настоящих индейцев. А потом я им помогу, и мы вышвырнем всех белых американцев прочь. И я буду как белый вождь у Майн Рида. И я тоже познакомлюсь с настоящими шаманами. У них на головах звериные маски, рога, они танцуют под музыку вокруг горячих озер. И я останусь жить с ними, а в Москве жить не буду, только маму с собой заберу, бабушку и дядю Сашу.

– Я не видел темного озера, – улыбнулся дядя Саша, – но мама моя видела. Маленькой девочкой. Там жил деревенский колдун. Говорили, он был ее отцом.

– А они тоже не жили вместе? Бабушкины мама с папой?

– Ну, вроде как, – смутился дядя Саша, а потом взъерошил мальчишке лохматую нестриженую голову и предложил: – Чай с сушками будешь?

– Буду, – сказал Саша-маленький, а потом спросил: – А правда, что мой папа – твой брат?

– Правда, – ответил дядя Саша, и лицо у него стало непонятное. То ли на мальчика сердился за вопрос, то ли на кого-то еще.

– А почему я никогда его не видел?

Дядя Саша помолчал. Голубоватый дым от беломора поднимался к потолку.

– А что мама говорит?

– Ничего не говорит, – сознался мальчик. – А бабушка говорит, что мой папа – плохой человек.

– Понимаешь, Сашок, ты вот вырастешь и поймешь, как все непросто в этой жизни. Так не бывает, чтобы просто плохой человек, хороший…

– А Миледи?

– Что Миледи?

– Она ведь – плохой человек?

Всю жизнь ждешь, пока вырастешь. Вырастешь и пойдешь в школу. Вырастешь и пойдешь во Дворец пионеров. Вырастешь и будешь ложиться поздно. Вырастешь и поймешь.

Все будет. Почти все. Когда Саша вырастет, он поймет. Про плохих и хороших, плохих, хороших и злых, про темную воду, где на дне гнилые коряги, колоды и пни, про пустую квартиру без книг, про голубоватый дым беломора, про то, как не ходить на работу каждый день. Он все поймет – и все забудет, и, приходя в гости к человеку, которого так всю жизнь и звал дядей Сашей, не будет знать, о чем говорить с ним, о чем спросить. Он все забудет и так и не расскажет, как любил его мальчишкой, как ждал этих выходных, поездок на «Коломенскую», карты на стене, чая в чашке с отколотой ручкой. И не будет ни индейцев, ни далеких странствий, ни кружка во Дворце пионеров, ни шпаги в руке – только снег с небес, комья земли на крышке гроба, мама держится за рукав, предвкушение первого глотка, и незнакомый старый человек стоит рядом с Никитой – незнакомый настолько, что не имеет уже смысла спрашивать себя, хороший он или плохой.

– А я вот думаю, дядя Саша, – сказал мальчик, – что лучше бы ты был моим папой, правда? У нас же все равно одна фамилия.

– Ну, некоторым образом я и так твой папа, – неловко засмеялся дядя Саша, – тем более у нас одна фамилия. Можно даже так и считать. Только никому не говори, пусть это будет наш секрет.

И маленькому Саше стало хорошо-хорошо оттого, что у них есть общий секрет, и сидят они сейчас рядом, и дядя Саша держит его за руку, и чайник шумит на кухне, тихий вечер, и луна смеется в окне пятиэтажки.

15. Право на насилие

Да уж, луна смеется. Хохочет в февральском московском небе, дразнит меня.

Я не знаю, где я. Не знаю, какой сейчас день. Сколько дней можно продержаться без денег?

Сколько лет можно прожить без денег? Без денег и без славы.

Мореухов протянул десятилетие. Он разменял свою московскую известность на славу настоящего андерграундного художника. Редкие выставки в тропаревском лесу. Кантристиль. Рабин, Рухин, Глезер и прочие нонконформисты, сраные шестидесятники. В прекрасном новом постсоветском мире сам Мореухов был за автора, бульдозер и оперотряд: пьяный рвал холсты и пытался заехать по морде поклонникам. Его славу это укрепило, но зрителей распугало: последние пять лет слава существовала сама по себе, ничем не подкрепленная: ни выставок, ни новых работ, ни упоминаний в прессе или, смешно сказать, в Интернете.

При такой славе деньги не нужны. Всегда можно перехватить у Димона или у Виталика, на худой конец скачать что-нибудь из книг, альбомов или ненужных вещей, случайно оставшихся в квартире.

Кому нечего терять, тот ничего не боится.

Кстати, женщины любят бесстрашных. А если тебя любят женщины, зачем тебе деньги?

Мореухов стоит в полутьме февральских сумерек, издалека смотрит на ярко освещенную витрину «Перекрестка», дрожит и еле слышно хихикает. Даже не хихикает, а с присвистом выпускает воздух сквозь сжатые зубы.

Вроде добрался до родного юго-запада, только затем свернул не туда – и вот опять в незнакомых местах, на обочине парковки, подальше от света витрин.

Куда идти – непонятно.

Хорошо бы снять какую-нибудь прошмандовку, думает Мореухов, зависнуть у нее, трахнуть и взять денег на такси. Вызвать машину, сказать адрес, поехать домой.

Мореухову кажется, если он доберется до дома – все будет хорошо. Он сможет остановиться. На этот раз его минует мутная придонная вода, скользкие руки, цепкие клешни.

Где мой дом? – спрашивает себя Мореухов. Где мое прошлое? Любовь мамы и папы, тайна дедовой смерти, загадка семейной судьбы. Надо идти, надо вернуться назад, добраться домой.

Где мой дом, где мой рассудок?

Если я выживу на этот раз, говорит себе Мореухов, я разберусь со всем, я все вспомню, я обо всем узнаю. Я расспрошу маму, встречусь с Никитой, поговорю с его – моим? – отцом.

Только бы добраться до дома.

У него нет денег, он не знает, где он, не знает, куда идти.

В свете витрины – черный силуэт. Девушка вытаскивает пакеты из тележки, убирает в багажник. Подойти, улыбнуться, предложить помочь. Ни слова про деньги, просто предложить погулять, напроситься в гости.

Она согласится как пить дать.

Молодая красивая богатая блондинка в короткой дубленке и высоких сапогах пойдет гулять с оборванным алкашом, у которого тремор конечностей и синяк под глазом.

Подарок от ментов, бросивших его подыхать в сугробе.

Разжалобил-таки на свою голову. Был бы уже дома.

Но как я им сказал, а? Они охуели просто.

Умею я все-таки говорить с людьми, знаю, наверное, какой-то секрет.

Впрочем, нет тут никакого секрета. Просто тогда был правильный градус опьянения. Тот самый, когда весь мир ложится под ноги, стелется мокрой февральской наледью, разбрызгивается талой водой из луж, зеленеет травой, шелестит желто-красными листьями.

В такие минуты – все для тебя. Каждая синеватая тень на снегу, каждый солнечный луч хмурым днем, каждая встречная длинноногая красотка.

В такие минуты Бог любуется мной, говорил Мореухов.

В такие минуты он не понимал, как люди живут в этом городе трезвыми.

Честно говоря, он вообще этого не понимал.

Поначалу опьянение дарило Мореухову необычайную легкость. Редкая девушка могла устоять – но потом накатывала волна живой воды за тридцать и смывала все, даже память. Оставались только фрагменты.

И сейчас, глядя на подсвеченный витриной женский силуэт, Мореухов вдруг вспоминает прошлый запой, столь ненадолго отступивший.

Девушку звали автомобильным именем Лада. Она тоже была одета в короткую дубленку и высокие черные сапоги, мечту фут-фетишиста.

Мореухов был равнодушен к женской обуви – хотя, конечно, любил высокий каблук, потому что в нем были стиль и женственность.

Он познакомился с ней в кассах кинотеатра «Горизонт», куда зачем-то пытался пробиться на фильм «Константин», поучительную историю мужчины, который курил так много, что едва не угодил в ад раньше срока.

Лада купила два билета на последний ряд. Когда она доставала деньги из маленькой сумочки, Мореухов подумал, что, если такую сумочку правильно скачать, можно отвисать, месяц.

В билетах задние сиденья были названы loveseats. Образованный Мореухов подумал не о любви, а о Лавкрафте – нелишняя мысль при посещении фильма «Константин», – но промолчал. Временами он стеснялся своей эрудиции: боялся подавить собеседника.

Пока Киану Ривз сражался с демонами, Мореухов исследовал Ладину ногу между сапогом и подолом юбки. Потом перешел к трусикам танга – очень удобный фасон! – и Лада сначала шептала не сейчас, а потом, кажется, кончила, ну да, наверняка кончила, потому что они отправились к ней домой, и там Мореухов разобрался во всех деталях ее анатомии, включая шрам от аппендицита и не особо выдающуюся грудь.

К большой женской груди Мореухов был равнодушен. У меня такой большой член, скромно говорил он, что у девушки грудь может быть и маленькая.

А потом – мразь, сука сраная, даже за волосы не схватишь, пришлось просто засветить по морде.

Трезвым Мореухов никогда не поднял бы руку на женщину.

Впрочем, трезвым он даже вспомнить Ладу не может.

Но сейчас в февральской полутьме, в слабом отблеске витрин Мореухов видит ясно, как в кино: вот он, покачиваясь, стоит посреди комнаты, Лада всхлипывает в углу, правая рука ноет после удара.

– Это все из-за тебя, – говорит он, – сама виновата!

Конечно, он продержался бы еще пару дней на джин-тонике. В такие дни он бывал мил и остроумен, изобретателен и нежен. Его только начинало потряхивать, еще можно было держаться – и тут он обнаружил в Ладиной гостиной потайной бар. Думал, просто секретер, долго искал ключ. Всего-навсего хотел взять денег, еще разок сходить в местную «Копейку» за джин-тоником.

А это оказался бар. Если бы Лада его не запирала, Мореухов и не стал бы ломиться, не открыл бы дверцу кухонным ножом и отверткой, не нашел бы бутылку Red Label.

Ну скажите сами, зачем приличной девушке виски Red Label? Если, конечно, считать Ладу приличной девушкой, ха!

Разумеется, когда она вернулась с работы, бутылка была уже пуста, а Мореухов стоял посреди комнаты, отбивал по полированной крышке стола ритм и читал рэп:

– Там-тарам, я пьян в хлам, все из-за дам, из-за драм, со ста грамм. Эй, не гляди, эй, заходи, муси́-пуси́, давай – отсоси.

Это было поэтическое произведение, как можно не понять? А Лада заорала с порога: Какого хуя ты взломал мой секретер? Иногда Мореухов прямо ненавидел, когда девушки ругаются матом, ненавидел, когда ему задают дурацкие вопросы, ненавидел, когда передергивают.

– Я – не взломал, я – открыл! – ответил он и широко улыбнулся щербатой улыбкой.

И вот тогда Лада ошиблась. Конечно, он не предупреждал, но можно было догадаться: не надо говорить слово пьянь.

Тут-то Мореухов ее и ударил, даже дубленку снять не успела, отлетела в угол, ноги растопырила и захныкала.

Сука. Сама виновата. Ни минуты здесь больше не останусь! Открыл Ладину сумочку, достал бумажник, вытянул десятка два мятых бумажек, несколько – в карман, остальные швырнул на пол – пусть заткнется и перестанет орать не трогай мои деньги! Вот они, твои драгоценные деньги, подбери, если хочешь.

Хлопнул дверью. Все. Ноги моей больше здесь не будет.

Сука, одно слово.

Художник имеет право на насилие, говорил себе Мореухов, топая под мокрым снегом к «Копейке». Насилие есть суть искусства. Сюрреалисты мечтали взрывать бомбы, какой-то казах десять лет назад зарезал на «Арт-Манеже» барана, а он, Мореухов, мог бы провести акцию «Наказание строптивой». Публично. В выставочном пространстве. Надо только подходящего куратора найти.

Да, когда проходило время «Очаковского» и джин-тоника, очарование Мореухова тускнело на глазах – вот и теперь его потряхивает все сильнее, пожалуй, не время кадрить богатых блондинок, не стоит выходить на свет, надо прятаться в тени, пока тебя не заметили, не замели, не выбили остатки зубов, не сломали пальцы, не покалечили ради забавы, ради смеха.

Стоило только подумать – тут же скрип тормозов, яркий свет в глаза. Распахивается дверца, вываливается туша:

– Ты куда, пьянь, смотришь? Че под колеса лезешь? Давай, вали отсюда! – резкий выпад, толчок в грудь, Мореухов отлетает в сторону, сквозь зубы шипит: Пидор!

Зачем он это сказал? Второй удар валит его с ног, мысок ботинка врезается под ребра. Сгруппироваться, прикрыть голову, убрать руки.

Он же художник, ему руки для работы нужны!

– Ты кому это сказал? – И острая боль. – Ты это мне сказал?

Тебе, тебе, думает Мореухов, пидор и есть. Ты и бить-то как следует не умеешь.

Мореухова били много раз. Били менты и гопники, злобные водилы, пьяные братки, охранники в магазинах.

Менты хуже всех. Слуги государства. Люди, продавшие свою совесть за зарплату. Готовые избивать и грабить только для того, чтобы их дети и жены ходили в нарядных платьях, а у самих всегда были деньги на опохмелку.

Мореухов надеялся, что передний зуб ему выбили менты. Гопники были все-таки социально близкими. Тоже, как ни крути, враги системы, а не ее слуги.

Впрочем, кто ее сейчас разберет, систему – где она кончается?

Перед тем, как потерять сознание, Мореухов успевает подумать: Кажется, я так и не доберусь до дома… – или что-нибудь еще, отчаянное, безнадежное.

16. Маленький гарпун

Почему-то Ане вспомнилось: Смотри, какая смешная девочка, личико совсем плоское – наверное, первая обида. Это у меня личико плоское? У меня не личико, а лицо! Нормальное лицо, как у мамы и у бабушки! И набрать в лопатку песку, и кинуть в эту мерзкую тетку, в ее реву-корову, прямо в глаза, чтобы знали, чтобы сами сощурились! Будет отчего плакать, а то что это – упал, коленку разбил, и в рев. Еще мальчик! Она вот девочка, а не плачет по пустякам.

Давно было, а картинка и сейчас перед глазами.

Неудивительно, что вспомнилось. Двор – как у бабушки Джамили, только деревьев больше. Хорошие деревья, особенно весной и осенью.

Тридцать лет прошло, а детские площадки все те же. Песочница, качели, горка. Иногда сделают ремонт – привезут какие-нибудь металлические лестницы, установят резные деревянные фигуры, качели покрасят яркой краской, песок навалят новой кучей.

В новом песке – те же дети, вокруг на скамейках – те же родители. Всё как тридцать лет назад. Папы читают газеты, мамы переговариваются, сидят молча, устало смотрят в одну точку, детей будто не замечают. Но это – до первой ссоры, до первых криков и слез. А потом – опять все то же:

Ну, не плачь, вот смотри, киска побежала, смотри, птичка пролетела, смотри, какая смешная девочка.

Не плачь, мужчины не плачут, сколько раз я тебе говорил!

Мальчик, перестань драться! Что значит – первый полез?

Отдай ему эту машинку, пусть задавится.

Девочкам надо уступать, ты же знаешь.

Я кому сказала: брось!

Я тебе сколько раз говорила: нельзя жадничать!

Мальчик, отдай лопатку, она не твоя!

За своим ребенком лучше смотрите, женщина!

Не связывайся с этими мальчишками, я кому говорю!

Пусть учится за себя постоять, а то всю жизнь будет… как его отец!

Иди сюда, мой хороший, иди к маме.

Где грабли, я тебя спрашиваю? Иди ищи, новые покупать не буду!

Летом песок, зимой снег. Куличики, снежные крепости, снежки, визги, крики, плач. Замерзшие ноги, будто снова – оптовый рынок. Волей-неволей приплясываешь, нет-нет да и посмотришь, кто как одет. Привычным взглядом – на обувь. Куртка-то у нее простенькая, а сапоги тысяч за десять. И девочка – в непромокаемом комбинезоне. Наверное, богатые. Квартира наверняка своя, не съемная. Машина тоже есть, иномарка, наверное.

Если бы Аня была домохозяйка при муже или работала дома, как ее подруга Вика, она бы знала, кто на какой машине ездит, а кто вообще ходит пешком. Но она во дворе только по выходным. Машине она не завидует, а вот хорошим сапогам, непромокаемому комбинезону, своей квартире – да, немного.

Сколько раз я тебе говорила: не смей завидовать! Нет, я не куплю такой же пистолет, как у Сережи. У нас нет денег.

У мамы Тани не было денег. Мама Таня работала в большом министерстве. Бабушка Джамиля ею гордилась, хвасталась: не то что я, всю жизнь – то на заводе, то на стройке. А дочка – в министерстве работает! В чистоте! Министерство было большое, а должность маленькая, вот у мамы никогда и не было денег, и Аня, засыпая, часто слышала, как бабушка уговаривает маму взять у нее до получки хотя бы десятку. Я же тебе все равно не смогу отдать, говорила мама, а бабушка отвечала: а на что они мне, вот умру – все вам с Гулькой достанутся.

Наверное, думает Аня, тогда-то я и решила, что в чистоте работать – будешь сидеть без денег. Вот и стою за прилавком который год. И сапог за десять тысяч мне вовек не видать.

Ну ничего, говорит она себе, уж как-нибудь. Прорвемся. Выплывем.

Прорвемся – это у нее от мамы. В пять лет маленькая Эльвира впервые увидела, как мама плачет, – когда позвонили из профкома и сказали, что ей не досталось путевки в Дом матери и ребенка. Мама Таня бросила трубку, в ниточку сжала губы, стиснула кулаки и молча сидела за столом, надеясь, что дочка не увидит, как две слезы ползут по напряженным скулам. Потом выдохнула и сказала: Ну, ничего. Прорвемся, – и стала звонить каким-то своим подругам, и вызвонила чудесную дачу, где они провели целый месяц, лучше, чем в этом самом Доме матери и ребенка, куда им через год все-таки досталась путевка.

А что сейчас сталось с этим загородным пансионатом, куда по путевкам профкома ездили издерганные матери-одиночки с детьми и редкие полные семьи? Там показывали диафильмы про маму для мамонтенка, про вересковый мед, про знаменитого утенка Тима. Там дети бегали в мешках, участвовали в эстафетах, занимались гимнастикой – делай раз, делай два, а теперь приседания, – а родители смотрели с умилением. Там по вечерам за стеной полушепотом скандалила семейная пара с завода «Серп и молот», а потом долго скрипела кроватью, мешая заснуть молодой еще Татьяне, заставляя вспоминать то, чего уже никогда не будет, и завидовать разбитным товаркам, которые скидывали детей на воспитателей и пускались на поиски приключений – почти всегда бесплодные, потому что мужчины были при женах и детях, если не считать красавца инструктора. Стройный и подтянутый, в импортном спортивном костюме, он прогуливался по аллеям бывшей усадьбы, высматривая, кого бы пригласить на чашку чая, на стакан портвейна, на однократную ночь торопливой – вдруг ребенок проснется? – любви. В мечтах, вероятно, он чувствовал себя помещиком, делающим смотр своему крепостному гарему, а может, представлял, как через пару лет очередная мамаша скажет ему, показывая на своего малыша: Никого не напоминает, а?

Да, на даче у тети Шуры было куда лучше – и Аня навсегда запомнила это прорвемся, стиснутые губы и две слезинки на маминых щеках.

Значит, прорвемся было от мамы, а вот выплывем – это Анино. Сейчас она уже не помнила, откуда его взяла – из книжки? из мультфильма? – но уж точно не из бассейна, куда стала ходить с первого класса.

Попала она туда случайно: в школе почему-то не было продленки для первоклашек, и мама решила, чтобы девочке не торчать весь день дома, отправить ее в какой-нибудь кружок. Поблизости – чтобы не переходить дорогу – был только бассейн. Вот так в семь лет Аня впервые глотнула хлорированной воды, стиснула зубы и поплыла.

Плаваньем она занималась девять лет. Уже давно стало ясно, что профессиональной пловчихи из нее не получится, но ей все равно нравилось, как вода расступается перед телом, как при каждом вдохе стекают по лицу струйки, как почти без брызг входит в воду рука. Иногда Ане казалось, что она не человек, а существо, рожденное жить в воде, – не то рыба, не то дельфин, не то диковинный крокодил. Или даже не существо, а подводная лодка, торпеда, гарпун, выпущенный в цель. Маленький гарпун в синей резиновой шапочке, со стиснутыми зубами, в дешевом купальнике, прикрывающем плоскую грудь.

Аня хорошо помнит, как мужчина впервые поцеловал ее грудь. Вадик был студентом физкультурного техникума и приметил Аню на сборах: тренер ее взял, уж очень Аня просила, а тут в последний момент заболела Даша Скорбина, вот и получилось одно свободное место. Мама отпустила, хотя и неохотно, решила: все-таки девочке уже пятнадцать, пусть делает, что хочет. Лучше спорт, чем дискотеки, я так считаю, – сказала она тете Шуре по телефону ночью перед отъездом.

Аня помнит эти поцелуи – неумелые, как она понимает теперь, – и мужские руки, что пытались расстегнуть туго сидящие джинсы, наследство от потолстевшей тети Гули. Откуда он взял ночью ключ от раздевалки, чего он наплел Ане, чтобы затащить ее туда, – она уже не помнит. Ей было приятно и немного странно. Вот об этом снимают кино и пишут книжки? – думала она, отводя чужие руки от тугой пуговицы на своем плоском тренированном животе и прижимая подбородком задранную майку.

Их руки снова и снова встречались на пуговице, и это уже напоминало какую-то игру, и кто знает, чем бы она кончилась, если бы не вспыхнул свет, не появился сторож, затем – тренер.

– Что, гормон играет? – кричал он. – Под статью меня подвести хотите? Она же малолетка, тебе что, сверстниц мало, идиот?

Утром Аню отправили домой – что было, конечно, несправедливо, хотя и объяснимо: для большого спорта она была бесперспективна, а у Вадика мама работала в спорткомитете, и потому он считался восходящей звездой.

В бассейн Аня так и не вернулась, а в душé затаила обиду – не на тренера и не на Вадика, а на волнение, которое почему-то не дало одернуть майку, вскочить, ударить коленом между ног, убежать из раздевалки.

Мама права, думала пятнадцатилетняя Аня, с мальчишками лучше не связываться. Какая смешная девочка, личико совсем плоское, не плачь, мой маленький.

И вот сейчас она сама говорит: Не плачь, мой маленький, – и вытирает Гоше слезы. Сказать, что ли, «мальчики не плачут»? Впрочем, нет, как раз мальчики всегда рыдают. Лучше вытру слезы, нагнусь пониже, чтобы никто не слышал, скажу в мохнатое от шапки ухо: Не плачь, мой маленький. Тахтагоновы не плачут.

Неправда, конечно. Плачут, еще как плачут. Я и сама плакала, когда проиграла свой первый серьезный заплыв. Плакала, стоя под душем, – так слезы не видны, никто и не заметил. Слезы текли по щекам, а я повторяла: Прорвемся, выплывем – и до сих пор повторяю. Вот я и прорвалась, вот и выплыла: с голоду не умерла, на панель не пошла, ребенка родила и зарабатываю нормально.

А что в дешевых сапогах ноги мерзнут – так это и попрыгать можно.

Делай раз, делай два. А теперь – приседания.

17. Когда-то мы были молодыми

Девушка-блондинка, завитые кудряшки, короткая дубленка, край джинсовой юбки, дешевые сапожки, шерстяные чулки. Парень в лыжной шапке, в ухе – серьга, дутая куртка, джинсы мокры до колена, ботинки в разводах от соли.

Смотри-смотри, говорит себе Никита, вот что бывает с одеждой, если ходишь пешком по февральской Москве.

Блондинка в кудряшках и парень в куртке целуются между стеллажей в «Перекрестке» – думают, их никто не видит. Девочка тянется вверх, мальчик нависает над ней… нет, не нависает, скорее – прикрывает, окутывает, точно снег – мерзнущие деревья.

Рядом в тележке – одинокая бутылка дешевого шампанского.

В тот первый день, вспоминает Никита, мы заказали шампанское на вилле «Ксения». Кажется, вообще без закуски. Точно – без закуски, сейчас вспомнил: на столе одиноко стоят два бокала, медленно всплывают пузырьки. Смотри, там кто-то дышит, пошутила Маша, и мне вдруг стало жутко.

Я тогда еще не знал, что буду заниматься аквариумами. Чего-чего, а пузырьков навидаюсь.

Что покупают в магазине люди, которые едят в ресторане? Туалетную бумагу, зубную пасту, воду «Аква Минерале», чтобы не возиться с фильтром, хлеб для утренних тостов, баночку джема. Неудивительно, что в холодильнике у нас пусто.

Когда-то Маша любила готовить. До сих пор на кухне целая полка кулинарных книг. Индийская кухня, китайская, венгерская, испанская, «готовим суши сами», «сто блюд из рыбы» и так далее.

Зачем кулинарные книги людям, которые едят в ресторане?

Когда-то Маша возвращалась из магазина с полными сумками. Яйца, сыр, мясо, рыба, масло, крупа, четыре вида итальянской пасты… если были деньги.

Ведь когда-то случалось, что денег и не было.

Кем я только не пытался работать! Даже ходил по квартирам, продавая разную дребедень типа дешевых миксеров, целую зиму, помню, извозом подрабатывал. Получалось, но не слишком – на жизнь, что называется, хватало, но не больше. Потом – авария, КамАЗ выскочил на красный, заднюю правую дверь и полсалона – всмятку, хорошо еще – ехал порожняком, да и сам был пристегнут. Гаишники переписали номера, составили протокол. Выяснилось: водитель пьян, я невиновен, ремонт мне должны оплатить. Мы с Машкой уже прикидывали, какую новую машину на эти деньги купим, – и тут оказалось, что КамАЗ зарегистрирован на какую-то дохлую фирму, ни директора, ни юрадреса, вообще ничего. То есть денег взять не с кого, а я тогда был не застрахован, потому что в девяностые никто ничего не страховал.

Так мне это все было обидно, что вернулся я домой, прошел на кухню, сел и сижу, чуть не плача. Машка подошла, спросила: Что случилось? – только рукой махнул. И тогда она села на корточки рядом, положила мне голову на колени. Я ее по голове погладил, будто маленькую девочку. И подумал, что ведь, кроме как на меня, ей рассчитывать не на кого. Что она в меня верит, на меня надеется. Выходит, деваться мне некуда, надо как-то выкручиваться.

Хорошо помню: вечер уже, за окнами небо такое, сумеречно-закатное, сидим на кухне, я Машку по голове глажу и чувствую: отпустило меня. Типа, все же хорошо: квартира есть, жена любимая рядом, справлюсь как-нибудь. Я до сих пор думаю иногда: если бы Машка мне голову на колени тогда не положила – ничего бы у меня так и не вышло. Ни в тот раз, ни потом, ни с бизнесом этим самым, ни с деньгами, ни с чем.

А так с бизнесом все получилось само собой: три года назад кто-то из знакомых спросил, нет ли у меня на примете специалиста по аквариумам – у них в офисе зацвела вода, надо сменить, вымыть, и чтобы рыбки не передохли. Если бы у меня была нормальная работа, я бы сказал: Поищи в Интернете, и все бы на этом закончилось, а так предложил: Ну, давай я сделаю, все-таки в детстве у меня дома были рыбки. Оказалось, что аквариум не один, а десять, потому что это большая контора, а потом я предложил поменять всё, что накидали на дно в зоомагазине, кто-то спросил, можно ли сделать, например, развалины индийского храма, я сказал: Запросто! Нашел дизайнеров, заплатил сто баксов специалисту из Института стран Азии и Африки – и понеслось.

Теперь у меня – пятнадцать человек сотрудников, офис, клиенты, бизнес. И я знаю: если бы не Маша – ничего бы этого не было.

Я замираю перед стойкой молочных продуктов. Баночки, пакеты, разноцветные, радостные. Пять лет назад, когда у меня появлялись деньги, я заходил в магазин и покупал Маше даноновский йогурт. Он был чуть дороже, но она говорила – намного вкуснее.

Как все было просто! Казалось, чуть больше денег – и жизнь наладится. Когда-то лишние сто долларов – уже праздник. Когда-то в ресторан вдвоем сходить – уже счастье.

Когда-то мы были молодыми.

А сейчас у нас в холодильнике пусто – вроде как потому, что мы не едим дома.

Интересно, что ест Маша, когда сутками не выходит на улицу? Неудивительно, что она так похудела.

Сидит одна в нашей большой квартире, за окном – сумеречно-закатное небо, меня дома нет. Я – на работе или, того хуже, у Даши.

Впрочем, не так уж часто я к Даше езжу. На пальцах сосчитать можно. Четыре раза, точно. Хорошо помню.

Даже слишком хорошо – до последней детали.

Как это меня угораздило?

Не может ведь Маша ничего не чувствовать, ни о чем не догадываться? Вот и грустит, вот и сидит одна.

Грустно об этом думать. Грустно и стыдно.

Хочется купить ей что-нибудь вкусное. Где же те даноновские йогурты, которые она так любила? Ах, вот они. По две штуки каждого сорта.

А еще можно взять баночку икры.

Как все-таки было просто, когда не было денег! Йогурт – и все счастливы.

Права мама: от денег всё зло.

В очереди к кассе девочка-блондинка и мальчик в дутой куртке оказываются как раз передо мной. Она осторожно катит тележку, словно коляску с ребенком. Мальчик нагибается и целует ее в затылок. Она оборачивается, задирает голову и прижимается губами к его губам.

Я никогда больше не буду так целоваться. Так целоваться можно только в молодости. Только когда кажется: всё – в первый раз, когда веришь: от счастья отделяет пустяк – отдельная квартира, свой угол, немного денег.

Я не могу так целоваться с Машей: так можно целовать только счастливого человека.

Я не могу так целоваться с Дашей: богатые папики не целуют девушек на людях. Смешно это – седина в бороду, бес в ребро.

У кассы мальчик берет со стойки пачку презервативов, кладет на прилавок рядом с шампанским.

В его годы я стеснялся покупать презервативы – их, впрочем, и не продавали в универмагах.

Наверное, я и сейчас немного стесняюсь. Мы с Машкой презервативами не пользуемся, и мне кажется – все понимают: вот мужчина берет гондоны, собирается трахать молодую любовницу.

Наверное, лет через тридцать я буду покупать презервативы с гордостью: смотрите, у меня еще стоит!

Если еще будет стоять, конечно.

Никита берет с полки упаковку Durex’а, вертит в руках. Кажется, Даша как раз такие и любит. Надо купить, принести с собой в следующий раз.

Прямоугольная упаковка ложится рядом с йогуртами.

Durex и Danone. Даша и Маша, любовница и жена.

Вот и я стал настоящим бизнесменом, думает Никита, ничуть не хуже Кости. Хорошо еще, квартиру Даше не снимаю, деньги в семью несу, как порядочный.

Касса выщелкивает чек, мальчик долго выгребает из куртки мелочь, девочка лезет в сумку, вынимает из кошелька последнюю купюру. Мальчик сует презервативы в карман, перехватывает бутылку за горлышко, другой рукой обнимает блондинку за талию. Они идут к выходу, в дверях останавливаются.

На улице – мокрый февральский снег, промозглый ветер, машины разбрызгивают грязь.

Они целуются еще раз, и мальчик, приоткрыв дверь, пропускает девочку вперед.

Никита смотрит им вслед, потом вынимает из тележки Durex и возвращает на полку.

Маша сидит в своем любимом кресле. Даже не зажигает свет. Даже не встает, когда Никита открывает дверь.

– Смотри, что я принес, – кричит Никита.

Он водружает на поднос все восемь баночек йогурта, кладет рядом чайную ложку, опускается перед Машей на ковер, утыкается лицом в ее колени.

Маша улыбается уголками губ.

– Спасибо, – говорит она и целует Никиту в затылок, точь-в-точь как давешний мальчик свою подружку.

– Я забыл, какой из них ты любишь, – говорит Никита, – поэтому купил все.

– Милый, – отвечает Маша с легким раздражением, – ты забыл, что я этого не ем.

– А когда-то любила.

– «Данон» уже давно испортился, – едва заметно пожимает плечами Маша.

То, что мы когда-то любили, давно испортилось, думает Никита. И наша любовь, наверное, тоже. Наверное, мы просто не умели как следует любить.

– Может быть, икры? – предлагает он.

– Я просто не голодна, – отвечает Маша.

Ну что ты будешь делать. В самом деле!

18. Детские сказки

Если время податливо, как глина, если душа в бесконечных странствиях бросается взад и вперед, почему нельзя увидеть будущее? Почему мне вечно показывают прошлое, думает Маша, почему в моем персональном домашнем кинотеатре на зыбкой грани между явью и сном не проступает то, что будет со мной?

Наверное, я знаю и так. Многие сказки начинаются одинаково: жили-были старик со старухой, а детей у них не было.

Старик и старуха из сказок – это, наверное, как раз и есть лет сорок – сорок пять, возраст, когда уже не остается надежды. Тут поможет только чудо: Бог явится, одарит второй буквой «р» в имени, от твоих чресл произведет избранный им народ. Горошинка закатится в щель между половицами, сосновый чурбачок оживет, снежная девочка заговорит, отрубленный палец превратится в мальчика, из цветка родится девочка. Птица-кукушка высидит сорок куриных яиц, репка в печке обернется младенцем, на худой конец полено станет мальчишкой, хотя для этого даже старуха не нужна.

Значит, жили-были старик со старухой, и было им сорок лет.

Сколько лет было моим приемным родителям, когда они забрали меня из детского дома? Забрать ребенка из детского дома гораздо лучше, чем удочерить полено или репку. Но Маша хочет своего ребенка и только своего. Потому что считает: приемные дети всегда уходят.

Маше было двадцать четыре, когда родители решили уехать. Получили документы на всю семью, бесконечно долго паковали книги, среди которых прошло Машино детство, в отдельную коробку убрали школьные дневники и фотографии, заказали контейнер, все вывезли.

Пустая квартира казалась огромной. Они ужинали за одиноким кухонным столом, когда Маша сказала, что никуда не поедет.

Почему она должна ехать? Ей двадцать четыре, она не ребенок, сама себе хозяйка, два года назад окончила иняз, устроилась редактором в какой-то научный журнал, недавно вот зарплату подняли, она и так собиралась снять квартиру осенью, и вообще – она никогда не говорила, что собирается уезжать вместе с ними. Она просто помогала паковать вещи, вот и все.

Это правда – но главного Маша не сказала.

Иногда бывают такие моменты, когда понимаешь: твоя жизнь принадлежит только тебе. И только ты решаешь, как ее прожить.

Для этого Никите был нужен бизнес, Эльвире – сын, Мореухову – джин-тоник и живая вода. Маше хватило запоздалого расставания с девственностью, первого оргазма, полученного от мужчины, первой трехнедельной задержки.

Ей было проще сказать никуда я с вами не поеду, чем признаться: она беременна, отец ребенка женат, старше ее на десять лет и даже не думает разводиться.

Ну да, служебный роман. В инязе с мальчиками было не особо.

Просто помогала паковать вещи, сказала она, и отец тут же закричал: Ты с ума сошла, как здесь можно оставаться, хоть тушкой, хоть чучелом, не имеешь права! – и это не имеешь права! особенно разозлило Машу, и она рявкнула что-то вроде: да кто вы такие, чтобы мне указывать, вы мне даже не родители! – хлопнула дверью, убежала ночевать к Оле.

Она бы никогда не смогла уйти, если бы в квартире все было по-старому. Но дом, из которого она убегала, выпотрошенный труп дома, где прошло ее детство, был распахнут всем ветрам – вот Машу и унесло прочь, словно Элли – волшебным ураганом.

За месяц, что она прожила у Оли, мама с папой не позвонили ни разу. Да, зря она тогда сказала вы мне даже не родители! – но первой звонить не собиралась, и без того было тошно, рвало после каждой еды, нет, почему, почему она не предохранялась?

Мама позвонила первой. Чудом, сказала, достали билеты, улетают через два дня. Я завтра зайду, сказала Маша, но среди ночи ее увезли на скорой с кровотечением, а когда она вышла из больницы, телефон уже не отвечал.

Она снова осталась сиротой.

Конечно, потом Маша им написала, извинилась, даже приехала потом в Америку, один раз. Но все равно – плохо они тогда расстались.

Маша думает: из-за этого, наверное, все так и вышло.

Гинеколог в больнице сказал, что у нее вряд ли будут дети. Она не слишком задумывалась об этом тогда, в двадцать четыре. Не задумывалась и в тридцать, когда стала жить с Никитой. Три года назад вдруг поняла: хочет ребенка.

Сделай себе сосновую чурочку, слепи себе снежную девочку, заверни отрубленный палец в тряпочку, посади цветок из зернышка. Собери сорок куриных яиц со всей деревни, посади на них птицу-кукушку. Положи репку в печку, закрой дверцу, достань утром девочку.

Помолись, в конце концов, Богородице.

Только Маша не умела молиться – в детстве про переселение душ ей рассказывали больше, чем про Бога.

Не будет Маша лепить себе Снегурочку, не проклюнется из цветка Дюймовочка, не вылезет из микроволновки девочка-Репка.

Только Маша представляет, как идет по скверу, катит коляску, а прохожие спрашивают: Кто это у вас?

А Маша говорит: Это моя дочка.

Люди спрашивают: Почему у вашей дочки серые щечки?

А Маша говорит: Она давно не мылась.

Люди спрашивают: Почему у нее мохнатые лапы, а усы, как у папы?

Маша говорит: Она давно не брилась, – и тут коляска опрокидывается, оттуда выскакивает котенок, усатый-полосатый, и, разматывая за собой пеленки, бежит к ближайшему дереву с истошным кошачьим мявом.

И все видят, что это Маша, Маша Мельникова, глупая девочка, бедная женщина, сорок лет, детей нет, наверное, надо сказать мужу, пусть покажет врачу, а такая хорошая пара, верно говорят – богатые тоже плачут.

Ну нет, говорит себе Маша с внезапной злостью, не будет такого! Меня детскими сказками не напугать, я их еще ребенку почитаю, еще скажу ему: Смотри, какая смешная девочка, котенка в коляску положила! Ребенок засмеется, и мы с Никитой снова будем счастливы.

19. Реинкарнация. Максим

Засыпая, она держала его за руку. Многие так любят: у Максима сильные руки, крепкие запястья профессионального машиниста, пальцы, натренированные ежедневной гимнастикой: йцукенгшщзх, фывапролджэ, ячсмитьбю. Девушкам нравится.

Утром разбудил поцелуем, приготовил завтрак. Завтрак должен быть простым: грейпфрут, два яйца, два тонких ломтика подсушенного хлеба из цельного зерна. Грейпфруты трудно достать, поэтому сегодня – только яйца и хлеб. Выглядит банально, а на самом деле – диета по Брэггу, чудо голодания, завтрак натуропата.

Раньше Максим любил сложные, изысканные блюда. На полке до сих пор стоит «Книга о вкусной и здоровой пище», «Кухня союзных республик», «Венгерская кухня», «Польская кухня» и чуть в стороне – аккуратно переплетенная машинопись «Еврейской кухни».

Он ходит по квартире голым. Смешно: утром девушки стараются побыстрее натянуть на себя что-нибудь, стыдливо опускают глаза, когда он встает из-за стола, стесняются своей наготы.

Сегодняшняя гостья только накинула рубашку, сидит нога за ногу, сдувает светлую прядку со лба. Совсем не стесняется. Молодец.

У Максима волосатая грудь, волосы до плеч, густая борода. В такой бороде седые волосы выглядят серебряными нитями. Максиму это нравится. Он собирается стареть красиво.

Максим любит женщин. В том, что касается женского тела, у него нет предубеждений. Толстые и худые, стройные и сдобные, блондинки и брюнетки, едва достигшие совершеннолетия нимфетки и женщины в ожидании климакса – все перебывали на раскладной тахте в однокомнатной квартире в Чертаново. Все аккуратно переписаны на каталожные карточки, сложены в дальний ящик стола, пронумерованы, внесены в ежедневник.

Ежедневник – удобная вещь. Никогда не пропустишь день рождения или день, когда можно позвонить и сказать: ты ведь помнишь, завтра у нас годовщина.

Цифры лучше имен. Цифры – они разные, а имена – одинаковые: каждая вторая девушка – Лена или Света. Ну, они, конечно, выкручиваются, как могут, но вариантов-то все равно – раз-два и обчелся. Света, Светик, Вета, Лана. Вот еще – Лена, Алена, Лёля.

Сегодняшняя Лёля была Лёля номер два. А в общем списке – номер 34.

Максим хочет довести число своих подруг до ста восьми – священное число в буддизме. Это его миссия.

Максим по натуре миссионер. Просветитель. Учитель и гуру. Апостол множества новых религий.

В шестидесятые он перепечатывал на машинке стихи Цветаевой, Мандельштама и Ахматовой, переписывал на катушки битлов и Окуджаву. Сам сочинял песни, играл под гитару, неплохо пел. Одна его песня стала известна всей стране: знаменитый бард однажды спел на концерте. Как честный человек перед началом он объявил имя настоящего автора: Эту песню написал мой друг, поэт и прекрасный человек Максим Рожков, – но в записи, которая потом разошлась в сотнях экземпляров, как раз в этом месте зажевало пленку, и кроме поэт и прекрасный человек ничего нельзя было разобрать.

Максим, впрочем, не огорчался. К авторской песне он быстро охладел и сам уже не помнил, что он там написал когда-то – что-то про лес… или про горы… кажется, костер и любовь. Обычная песня.

Тем более наступили семидесятые, Максим открывал для себя Мейстера Экхарта, Рудольфа Штайнера и Елену Блаватскую – а также йогу, тантру, камасутру и китайские трактаты о любви.

– Главное в китайском искусстве любви, – говорит Максим, заваривая чай, – сохранять энергию ци. То есть мужчина не должен эякулировать. Ты могла заметить, я использую для этого специальную технику. После завтрака я еще раз покажу тебе, что нужно делать, и ты сможешь научить этому других мужчин.

Номер 34 сдувает светлую прядку и говорит: А мне нравится, когда мужчина в меня… ээ… эякулирует.

Максим удивлен. Женщины редко его перебивают. Как правило, они ловят каждое слово, о чем бы он ни говорил: о технике секса, лютневой музыке XVII века, последнем фильме Феллини или поисках Шамбалы.

Максим почти никогда не молчит. Вместо струйки спермы он извергает фонтаны слов.

– Это всего лишь зов природы, – говорит он. – Тебе нравится сперма, потому что в тебе есть инстинкт продолжения рода. Но этот инстинкт должен быть преодолен. Дети не нужны. Люди заводят детей по невежеству, думают, что дети продолжат их жизнь. Глупости! Наша жизнь и так продлится после смерти, потому что мы переродимся в других телах. Будда учил еще три тысячи лет назад: нашу следующую жизнь определяет наша карма.

А что определяет жизнь наших детей? – спрашивает номер 34.

– Их собственная карма, – объясняет Максим. – Совокупность их дурных и добрых поступков в цепи предшествующих рождений.

То есть дети ничего не получают от родителей? Номер 34 надувает губки и морщит лоб.

– Ничего, – твердо говорит Максим.

А почему я тогда похожа на маму?

Он не знает, что ответить, и потому говорит:

– Это всего лишь внешнее сходство.

Через год Максим достает каталожную карточку, читает мелкие буковки: «№ 34. Лёля, Елена Борисова. Блондинка. Синие глаза. Грудь средняя. Принесла перепечатать свои стихи. Стихи плохие. Когда забирала, осталась на ночь. 12 ноября 1973 года. За перепечатку заплатила. В постели темпераментна, но слишком разговорчива». Последние два слова дважды подчеркнуты. Внизу написан телефон.

Максим верит в технику. В технику секса, в науку и технику, в технику общения. Он всегда говорит почти одни и те же слова: Ты знаешь, завтра у нас годовщина, ты понимаешь, да? Я тебя весь год вспоминал и вот решил позвонить. Впрочем, если девушка ему очень нравится, он может позвонить через месяц и даже через неделю. Жалко отпускать их навсегда, но поддержание старых связей отнимает слишком много времени и сил. За этот год список увеличился всего на семь номеров. Впрочем, Максим намерен неутомимо трудиться до глубокой старости.

И вот Лёля снова сидит на кухне, все еще загоревшая после прошедшего лета, вязаный свитер, коричневые брюки, туфли на платформе. На столе капустный салат, печенка и хлеб.

Почему-то Максиму кажется, что у нее увеличилась грудь, – надо будет исправить в карточке. И подчеркнуть «слишком разговорчива» еще один раз. Так разговорчива, что к ней даже не тянет.

– Ты знаешь, я тоже весь год много думала о нас с тобой. В смысле, о том, что ты мне сказал. Что это два пути посмертной жизни – дети и перерождение. Я вот думаю, что на самом деле это должно быть одно и то же: материнская и отцовская кармы дают карму ребенка. Ну, как у Мичурина. Скрещивание. А еще у ребенка есть своя карма, доставшаяся ему из прошлой жизни. И вот эти три кармы и определяют все, что с нами происходит. Только на самом деле их не три, а больше. Потому что есть еще бабушки и дедушки, их мамы и папы… это такая бесконечная цепь. Я даже написала стихотворение – хочешь, прочту?

И, не дожидаясь ответа, начинает: Нерожденная дочь, я к тебе обращаюсь…

Максим терпеливо ждет, пока она закончит, а потом говорит:

– Тебя можно поздравить?

Впервые он видит, как номер 34 краснеет.

– Как ты догадался? – говорит она.

– Прости, – отвечает Максим, – это секрет.

Это в самом деле секрет: уже не первый раз он замечает, что стоит женщине забеременеть, она теряет для него всяческую привлекательность. Он, вероятно, огорчается, что не смог хорошо объяснить про энергию ци и бессмысленность деторождения.

Номер 34 кивает, прикусывает нижнюю губу, сжимает кулачок и молчит.

– Понимаешь, – начинает Максим, – деторождение, конечно, только умножает биомассу и создает новые живые существа, обреченные на страдание и привязанности, но раз уж ты решила сделать эту глупость, я должен со всей ответственностью рекомендовать тебе книжку доктора Спока по воспитанию детей. Ты, наверное, уже слышала о ней, но я на всякий случай кратко перескажу основные идеи…

И тут Максим замечает: губы у номера 34 дрожат, а в голубых глазах набухают слезы.

– Обними меня, – говорит она – мне страшно. Я совсем одна.

И тогда Максим бросает разговор о докторе Споке и биомассе, обнимает Лёлю за плечи, гладит по выгоревшим волосам и неожиданно для себя начинает говорить, что все у нее будет хорошо, ребенок родится здоровым, вырастет счастливым, ничего, что ты сейчас одна, это совсем недолго, ты ведь очень красивая женщина, талантливая, умная, пишешь прекрасные стихи, все образуется, честное слово. И пока Максим говорит, он сам верит: счастье возможно, и надо только подождать, прочитать еще несколько умных книжек, разучить пару новых техник, все людям объяснить, и они наконец поймут, и дети будут рождаться не для страдания, а для счастья, для чистого, безоблачного счастья.

Он подумал, что слезы тоже содержат энергию ци и надо учиться их сдерживать, – подумал, но все равно заплакал.

Лёлю он больше не встречал. Через два года крестился под именем Петр и женился на женщине, которую встретил в храме на Пасху.

Если бы он продолжал свой список, она звалась бы номер 5.

Но теперь уже Петр не вел списков, называл прелюбодеяние одним из самых страшных грехов, деторождение считал единственным оправданием для секса и мечтал завести двенадцать детей, по числу апостолов. Впрочем, даже к этому числу – куда скромнее, чем сто восемь, – ему приблизиться не удалось: врачи обнаружили у него бесплодие.

Он сильно переживал, но в конце концов утешился словами бразильского прозаика Машадо де Ассиза: «Сальдо в мою пользу: у меня не было детей, и я никому не оставил в наследство тщету своего земного бытия».

Если не считать тщеты земного бытия, наследства от Максима почти не осталось. После крещения он не то уничтожил, не то раздарил огромную библиотеку эзотерической и самиздатовской литературы. Та же участь постигла коллекцию катушек с уникальными записями классиков авторской песни.

Только песня, написанная Максимом и спетая знаменитым бардом, пережила своего автора. До сих пор некрасивые девочки и инфантильные очкарики поют ее на кухнях родительских квартир, на полянах коммерциализированных слетов, в уютном дыме походных костров.

20. Достойна лучшего

– Что вы, Анечка, все время Марк Борисович да Марк Борисович? Зовите меня просто Марик, как друзья называют.

Тоже сказал – Марик! Сорок пять лет мужику, виски все седые, брюхо под ремень не помещается, а все – Марик!

– Нет, ну честно, Марк Борисович, мне неудобно. Вы же все-таки начальник, – и Аня кокетливо улыбается.

– Хорошо, пусть будет просто Марк. И давайте заодно перейдем на «ты», раз уж мы так неформально. Выпьем, как говорится, на брудершафт.

Марк пил коньяк, Ане заказал «бейлис», сладкий и липкий. Андрей тоже угощал один раз, Ане не понравилось.

Выпили, поцеловались. Поцелуй получился слюнявый, как Аня и подозревала.

Запила его приторно-сладким кофе.

– Вообще, Анечка, ты достойна лучшего. Что это за работа для молодой и красивой девушки – продавщицей в магазине? Как-то это не романтично.

Аню вдруг передернуло хуже, чем от поцелуя. Папа, когда они наконец встретились, не то на третий, не то на четвертый раз стал учить жизни: Зря ты пошла в торговлю, нет в этой профессии никакой романтики. Сам он при этом работал в каком-то кооперативе, тоже мне – романтичное место!

Аня тогда так разозлилась, что сказала: Слушай, я без тебя двадцать лет жила – и дальше проживу! Я на тебя только посмотреть хотела. Посмотрела – и хватит!

Все-таки правильно мама его отшила: редкий был козел, хотя и нехорошо так о покойнике.

– Вот скажи, ты, например, танцевать любишь?

– Танцевать? – переспросила Аня. – Нет, не очень. Я, Марк Борисович, плавать люблю.

– Мы же договорились – Марк, просто Марк.

– Ой, извините… то есть извини.

– Вот, так правильно, – и довольно засмеялся.

Интересно, что он время тянет? Аня ведь предупредила: к девяти она должна уйти. Соврала, что надо маму отпустить, на самом деле – с Андреем в кино. Обычно они в семь ходили, но тут он позвонил, сказал, что на работе задержали.

Вот и образовались два лишних часа. Зинка говорит: очень кстати, Марк уже начинал злиться. Неслучайно в понедельник заставил два раза менять расстановку туфель на стенде, замучилась прямо.

– Я вот еще давно хотел спросить: ты по национальности кто будешь? – Спросил – и сам смутился, добавил: – Ты не подумай чего… я, как говорится, интернационалист… просто у тебя лицо такое необычное.

Был у Ани когда-то знакомый воин-интернационалист, контуженный из Афгана. Тоже лицо было необычное.

– Да я татарка, Марк Бо… то есть просто Марк. А я просто татарка. По фамилии же понятно.

Интересно, спросит: «А правда, что у вас, татарок, там поперек?» Почти все спрашивают. Первый раз Аня обиделась, буркнула: «У нас – как у всех», а потом только смеялась: мол, поперек – это у китаянок, нам, татаркам, на лошади неудобно скакать будет.

Нет, не спросил, только скосил глаза на золотые часы и сказал:

– Мне всегда азиатские девушки нравились. Они очень страстные… и секс с ними особенный. Ну, ты понимаешь?

Аня кивнула и отодвинула пустую чашку.

– Ну что, пойдем? А то мне уже бежать скоро.

Спустились на склад, там все и случилось. Всего-то делов – на десять минут, а в кафе час просидели. В кино придется бегом бежать.

Одно слово – Марик.

Теперь уже точно: не Марк, не Марк Борисович – Марик.

Склизкий жирный сорокалетний Марик.

В кино все равно успела раньше Андрея: в пятницу такие пробки, на машине быстро не доедешь. Купила билеты: пусть не думает, что у нее нет денег. Первая пришла, вот и купила. Теперь она стоит, опершись спиной о колонну, смотрит на часы и понемногу начинает злиться: можно, в конце концов, бросить машину и поехать на метро. Знала бы, что ждать придется, – хотя бы книжку взяла какуюнибудь, а так остается только рассматривать зрителей, толпящихся у кассы.

Ане кажется, она уже где-то видела этих людей: не то в другом кинотеатре, не то в кафе, не то в ресторане, куда с ней однажды ходил Андрей. Всюду, куда они ходят с Андреем, она видит одних и тех же людей: они улыбаются не то самодовольно, не то нервно, громко говорят по мобильным, иногда теребят в руках ключи от машины.

Впервые таких людей Аня заметила года два назад, в «ИКЕЕ». Они приезжали по вечерам, сразу после офиса, но больше – по выходным. Поодиночке и парами, покупали белье, мебель, посуду, офисные стулья, детские игрушки, рамки под фотографии, футляры под CD, торшеры, люстры, светильники, под Новый год – елки, которые – невиданное дело! – после праздников принимали назад.

С каждым месяцем их становилось больше, словно где-то в Москве заработала фабрика по производству офисных работников, – а может, они просто узнали об «ИКЕЕ» позже других и теперь ломанулись наверстывать упущенное.

До них покупатели были другие, попроще. Скромные застенчивые мужчины приходили в магазин по выходным – семьями, с детьми. Обедали в кафе, играли в компьютерные игры в детской комнате, изучали игрушки, мебель, постельное белье. Покупали чего-нибудь рублей на сто пятьдесят, брали чек и проникновенно говорили Ане спасибо.

Бизнесмены из провинции нагружали полные тележки, пытались договориться про «мелкий опт». Потом, наверное, увозили к себе в регионы торговать в своих магазинах.

Суетливые, шумные люди прибегали к открытию, толкались, бежали туда, где со скидкой продавались товары с небольшим браком. Продавцы между собой называли этот отдел синагогой, Аня не слишком вникала – почему.

Были и такие, что пытались дать на чай. Аня чаевых не брала (предупреждали: возьмешь хоть копейку – уволим), но все равно – от этого еще сильнее казалось, что она работает не в магазине, а в цирке или, скажем, в ресторане.

Наверное, потому и уволилась в конце концов. Да еще скулы устали все время улыбаться.

Зато вот теперь приходится пить кофе с Мариком. Дура она была, честное слово.

Хотя тут и зарплата побольше, и звание посолидней. Хорошая работа, да и вообще – лучше десять минут с Мариком на складе, чем восемь часов на кассе со сжатыми зубами.

– Девушка, простите, вы ждете кого-нибудь? – Невысокий парень в шапке-пидорке и китайской куртке с оптового рынка.

– Да, – кивает Аня.

– А не меня случайно?

– Нет.

– Ну, извините. А то я думал – вы одна, я один… сходили бы в кино, заодно бы познакомились.

Аня не отвечает, но паренек не унимается:

– Говорят, прикольный фильм. Я вообще-то люблю такое кино, типа со спецэффектами. Да и вообще, разное люблю. Даже про любовь. А вы кино любите?

Аня качает головой. Она любит пару-тройку старых фильмов, из тех, что десять-пятнадцать лет назад смотрела дома у редких знакомых, заработавших себе на видеомагнитофон. Сейчас, конечно, у нее самой есть видик – Гоше мультики показывать, – а когда-то это была настоящая роскошь. С тех пор она и запомнила несколько фильмов, все больше про женщин-киллеров и наемных убийц из спецслужб.

– Чего, в самом деле не любите? – удивляется парень. – А чего ждете тогда? Давайте, может, пойдем отсюда? Можно, это, на каток сходить. Или погулять.

– Ага, – говорит Аня, – погулять. Чего на улице творится – видишь?

– Да, тоже верно, – вздыхает он. – Ну, тогда можно в гости куда-нибудь отправиться, если на каток не хотите.

Только вот катка мне и не хватало, с раздражением думает Аня. В бассейн она бы сходила с удовольствием. Как-то даже подсчитала: абонемент на двоих вышел бы те же четыреста долларов в месяц, по субботам ходили бы с Андреем вдвоем, по будням она бы иногда забегала перед работой. Непонятно, правда, как – дорога до работы сорок минут плюс Гошу в детский сад отводить. Но Аня знает: если бы у нее был абонемент, время она бы нашла.

Теперь она плавает редко – летом иногда выбирается на водохранилище, но там разве поплаваешь? Все время надо смотреть за Гошей – плавать еще не научился, а к воде тянет как магнитом. Получается не плаванье, а одно расстройство.

Бассейн – другое дело. Аня представляет: словно двадцать лет назад, она раздвигает воду, двигается в одном ритме с волной, вдох-выдох, вдох-выдох, рука входит почти без брызг, струйки текут по лицу, знакомый запах хлорки, дорожка двадцать пять метров из конца в конец, раз за разом, будто снова соревнования, дистанция, надо прийти первой.

Стоит подумать об этом, Аня начинает злиться на Андрея – хотя чего злиться? Она же с ним даже ни разу не говорила про бассейн.

Ну, слава богу, не так она воспитана, чтобы у мужчины просить хоть что-нибудь.

Недаром мама в свое время отказалась от алиментов – лучше без денег, чем брать что-то у мужчины, который так с ней поступил. Как – так, Аня не знает до сих пор: не приходило в голову даже спросить.

– А можно еще в клуб завалиться, – продолжает парень. – Ты танцевать любишь?

– Не люблю, – отвечает Аня и раздраженно смотрит на часы. Фильм уже начался, но там еще пять минут рекламы.

– А чего, – говорит парень. – Может, ну его?

– Кого?

– Того, кого вы ждете. Мне кажется, он вас недостаточно ценит. Вы достойны лучшего. Красивые девушки не должны долго ждать, правда? Не стоит он того, честное слово.

В самом деле, думает Аня, может, плюнуть – и пойти в кино с этим парнем? А то стою, как дура.

– Нет, вы сами подумайте – ну какой нормальный парень так с девушкой поступит? Я думаю, его проучить надо, чтобы в другой раз не опаздывал, правильно?

Аня смеется.

– Какой смех у вас чудесный, – говорит парень, – вам, наверное, анекдоты рассказывать – одно удовольствие.

А он ничего, думает Аня, смешной такой, не скучный. Может, в самом деле сходить с ним в кино, потом трахнуться, а Андрей пусть идет себе? Погуляли полгодика – и хватит.

– Меня Аня зовут, – говорит она, – а тебя?

– Меня Кирилл, – отвечает парень. – Слушай, а я вот хотел спросить: ты по национальности кто будешь?

– Татарка, – говорит Аня, – а что?

Аня всегда так отвечает, хотя татарка – всего на четверть, по-татарски не знает ни слова. Но все равно – русской себя не чувствует. Да к тому же – широкие скулы, узкие глаза, маленькая грудь…

– Не, я просто так спросил. У тебя лицо такое… необычное. Мне такие нравятся.

– Мне мое тоже нравится, – отвечает Аня, и тут наконец появляется Андрей, на ходу извиняется, ругает московские пробки и забитые дороги.

– Спасибо за билеты, – говорит Андрей, – я сейчас деньги верну.

– Вот еще не хватало, – отвечает Аня.

Не рассчитывай на мужчин – все равно обманут. Так говорила Анина мама, а до этого – ее мама, легендарная снайперша Джамиля Тахтагонова.

– Пока, Кирилл, – говорит Аня, обернувшись через плечо, – может, еще увидимся.

– Нормально, – отвечает Кирилл. – Если что – ты двигай сюда, я, может, еще и не уйду.

Хорошая у него жизнь, думает Аня. Можно вот так полдня слоняться без дела, девушек клеить. А у меня пять дней в неделю – детский сад, работа, детский сад. Ну ничего, хоть высплюсь завтра утром.

21. Зомби идет домой

Иногда за день я так устаю, что мне трудно вести машину. Иногда я засыпаю прямо в метро – и тогда мне снится мой брат Саша, который возвращается домой после двухнедельного запоя.

Может, доверчивая девушка подобрала его у «Перекрестка», может, добрые люди дали денег на лекарство, может, он нашел в снегу кошелек – но каким-то волшебным образом Мореухов преодолел барьер между слабоалкогольной прелюдией и глубинным водочным заплывом. Как всегда, его ждут водяные черти, кривые коряги, придонная нежить – он погружается все глубже и глубже, надеясь добраться до дома, пока утопленники не стиснули его в склизких объятиях, клешни не разорвали плоть, темная вода не заполнила легкие. Надеется вернуться домой, прежде чем достигнет дна.

Водка – это горючее. У меня есть силы, пока она сгорает внутри, пока она сжигает меня. Когда этот огонь гаснет, я перестаю быть человеком. Я – зомби, живой мертвец, создание Джорджа Ромеро и Лючио Фульчи. Руки трясутся, слюна изо рта, нетвердая походка, расфокусированный взгляд.

Наверное, я должен пожирать других людей – но пока вроде обходилось без этого.

Когда я дома, мне нравится быть зомби. Тело зомби лишено души, оно полностью свободно. Эта свобода завораживает – так и хочется предугадать, что с моим телом будет через минуту, да не выходит. Оно может упасть, споткнуться на ровном месте, врезаться в стол, в сервант, в шкаф. Сесть мимо унитаза. Сесть на землю посреди улицы. Лечь. Замереть. Припадочно завибрировать. Выблевать съеденное три дня назад вперемешку с только что выпитым.

То самое тело, которое ходит само по себе кругами по комнате без всяких усилий. Автономное тело абсолютной свободы. Тело экстаза и разрушения.

Я не зомби хорроров и джалло, я не набрасываюсь на прохожих, не пожираю чужую плоть.

Я питаюсь только своей.

Автономное тело действительно автономно: не считая алкоголя, оно живет на внутренних ресурсах. Оно пожирает само себя – и чем больше съедает, тем автономнее становится.

(Примерно так думает Мореухов, примерно так и объясняет Димону – только сбивчивей, запутанней, длинней. Где ж вы видели, чтобы алкоголик говорил как по писаному? Да и зомби не отличаются красноречием.)

Я выхожу из запоя совсем больным, объясняет Мореухов. Печень посажена, сердце никуда, поджелудочная вот-вот откажет, нервы, разумеется, ни к черту. Мое тело разрушено.

Мне нет тридцати, а я – ходячая развалина, живой мертвец.

Это правильно. Стать зомби – высшая форма аскезы.

Задумайтесь: если в один прекрасный день мертвецы, как пророчествуют Ромеро и Фульчи, в самом деле выйдут из могил, кто окажется старейшими зомби на земле?

Ответ: те, чьи тела не истлели за все эти столетия. Обладатели нетленных мощей. Святые и аскеты.

Стать зомби – честная игра. Это мое тело, кто запретит мне разменять его на экстаз и автономию?

Это достойный обмен.

Нет ничего слаще такого обмена – хотя если смотреть со стороны, наверное, нет ничего страшнее.

Хорошо быть живым мертвецом в собственной квартире. Промозглая февральская Москва – не лучшее место для зомби. Впрочем, Мореухов уже не чувствует холода. Его бьет озноб, он с трудом удерживается на ногах, но с каждым шагом он приближается к дому.

Никогда еще эта дорога не была такой долгой.

Да уж, поминки в самом деле затянулись.

Он уже узнаёт места. Немного водки – и минут через десять он был бы дома. Ладно водки – хотя бы глоток пива, хоть чуть-чуть.

Из последних сил Мореухов идет домой. Ему кажется, там старая тахта не даст ему погрузиться в темную воду.

Я доберусь до дома, говорит он себе, доберусь до тех мест, где нет распухших утопленников, нет плывущих мертвяков, туда, где по берегам реки сидят счастливые люди, где плывут корабли с отдыхающими, где играет музыка и никогда не отцветает жасмин.

Словно в Веничкиных «Петушках», ха-ха!

Только я не Веничка, чего уж там. Другое время, другие герои. Я бы не рискнул войти в электричку, заговорить со сфинксом, устроить революцию.

Правда, я не размениваюсь на ангелов – я говорю с Богом напрямую.

Я знаю: ангелы обманывают.

Любой фильм нуар рассказывает нам эту историю.

Ему кажется, она в самом деле похожа на ангела. Странный ангел с азиатским разрезом глаз, похожий на Мэгги Чун. Подошла на улице, спросила: хочешь выпить? – а потом взяла за руку, посадила на скамейку, протянула бутылку «Туборга». Ангел-хранитель, не иначе.

Хотя откуда у русского православного человека азиатский ангел-хранитель? Наверное, думает Мореухов, я умираю, и это – мой предсмертный бред.

Легким движением руки она отвинчивает крышку. Да, конечно, предсмертный бред – пиво не водка, крышку не отвинтишь. А может, это такая водка? Водка «Туборг»? Ну-ка – нет, все-таки пиво, а теперь еще глоток, и еще.

По опыту Мореухов знает: у него есть пять минут, потом снова накроет, утащит, затянет. У него есть пять минут, но кажется – впереди вся жизнь.

И он говорит что-то смешное, увлекательное, а девушка улыбается, улыбается чуть-чуть грустно. В самом деле, наверное, странно выглядит этот худой немолодой мужчина в рваной куртке, с выбитым передним зубом и опухшим лицом. Размахивая пустой бутылкой, он рассказывает, как десять лет назад участвовал в выставках, говорит, что у него умер отец, а мать всю жизнь работала редактором, а на самом деле она – поэт, настоящий поэт, без бля, вот сейчас я стишок прочитаю, любимый – и тут он замолкает, не может вспомнить, а девушка нагибается к нему и целует. От него пахнет пóтом, мочой, перегаром, гнилыми зубами и нестиранной одеждой. Она целует его, а потом говорит увидимся, поднимается и уходит прочь.

Мореухов вскакивает, делает два шага следом, останавливается и начинает блевать.

Иногда ему кажется: если блевать долго – можно очиститься, можно выблевать всю свою жизнь.

Выблевать надежду на славу, желание славы, веру в слово, Веру, Галю, Надю, Любу, Соню, портвейн на канализационном люке, пиво из банки, водку из горла.

Выблевать седеющего тридцатилетнего мужчину с плохими зубами, двадцатипятилетнего с мешками под глазами, двадцатилетнего с надеждой на будущее, выблевать подростка, сжимающего свой член, словно рукоять пистолета (пару раз передерни затвор и стреляй мутной струей, неслучившимися детьми, несбывшейся любовью), выблевать мальчика без шпаги, выблевать младенца, скрюченный зародыш, отцовское семя и материнскую клетку, слияние и поглощение.

Выблевать, забыть, очиститься.

Мореухов делает еще шаг, падает на колени в талый снег.

Господи, молит он, Господи, услышь меня. Вот я стою пред Тобою, весь Твой, в гнилом московском сугробе, пьяный, больной, старый. Господи, дай мне силы, услышь меня, о Господи, если уж Ты поставил меня здесь на колени, да будет на то Твоя воля, и, значит, Ты слышишь меня, здесь, среди гула московской улицы, рева машин, шума людских голосов. Мне кажется, я сдохну сейчас, Господи, но я хочу, чтобы Ты знал: я благодарен Тебе, я благодарен за шум ангельских крыл, за морозный воздух, за первый глоток, за синее небо, за черные ветви, за всех женщин, что у меня были, за кино и музыку, за Димона и Виталика, за жизнь, которую я прожил, за смерть, которую жду. Забери меня отсюда, Господи, если не хочешь научить меня жить в этом мире! Прекрати, блядь, все это немедленно!

Смотрите: вот он стоит на коленях в сугробе, трясется, призывает смерть, вовсе не собирается умирать.

22. Завтрак потом

– Ты уж извини, – сказала Маша, – я тебе подарка не приготовила. Я просто не знаю, что дарить. Да и глупо это – на твои же деньги.

Они лежали в кровати лицом друг к другу, накрывшись одним одеялом, как всегда. Маша свернулась калачиком, и только исхудавшая рука сжимала плечо Никиты. Из-под одеяла виднелся нос, глаза и взлохмаченные со сна волосы.

– Ну и ладно, – сказал Никита, – мне главное – ты со мной.

– Послушай, – сказала Маша, – хочешь, давай чего-нибудь придумаем. Заскочим в «Мегу», куда-нибудь еще, купим какую-нибудь красивую рубашку…

– Милая, – сказал Никита, – ты абсолютно права. Зачем мне еще одна рубашка – к тому же на собственный день рождения? Давай что-нибудь придумаем, чтобы из дома не выходить.

– Давай, – сказала Маша. – Хочешь, я тебе завтрак приготовлю. Обычно ты мне готовишь, а сегодня я тебе.

– Не, – сказал Никита, – завтрак потом. Сделай мне лучше минет.

Минет – это была тема, специальная такая семейная тема. По молодости Никита был совсем равнодушен к оральному сексу, но вот восемь лет назад их крымский роман с Машей почти что начался с минета – буквально в первую ночь. Никита был очень впечатлен. А через несколько лет Маша вдруг сказала, что не любит оральный секс и, кроме еды, ничего себе в рот засовывать не собирается. Как это так, обиделся Никита, раньше я был хорош, а теперь, когда мы живем вместе, – нет? Ладно бы ты никогда не брала в рот, так нет же, я отлично помню, и у тебя хорошо получалось – что же отказываешься? Маша отвечала непробиваемым: нравилось – разонравилось. После таких разговоров они долго дулись друг на друга.

Сейчас Никите кажется, он отлично придумал. Ведь что такое минет? Конечно, не удовольствие, какое еще удовольствие? Нет, это способ, которым женщина говорит мужчине: видишь, я готова безответно делать тебе приятное! Не рассчитывая, скажем, на собственный оргазм, да и вообще – на свое удовольствие. И в этом смысле минет как подарок – великолепная идея. И мне хорошо, и Маше есть что подарить. Вообще супруги должны делать друг другу только такие вот сексуальные подарки. То, на что чаще раза в год никто и не согласен. Надо бы как-то расширить этот принцип до сотрудников и родителей, только не ясно как.

Никита уже сам не рад, что предложил Маше такой подарок. Он лежит на спине, взлохмаченная голова двигается где-то у него в паху. Удовольствия никакого, тем более что Маша начинает уставать, движения замедляются, а до кульминации еще далеко. Никита закрывает глаза, кладет руки Маше на затылок, помогает найти верный ритм, сам двигает бедрами, но все равно ничего не выходит.

Вспомни, как вы трахались в Крыму, уговаривает он себя, должны же за восемь лет сохраниться хоть какие-нибудь воспоминания, от которых ты можешь кончить? Ведь когда мы познакомились, Машка была совсем другой! Красивая, молодая, энергичная, готовая на все – плавать так плавать, на гору так на гору, трахаться так трахаться! Какая у меня была чудесная женщина – и куда она делась? А я ведь хороший муж! Даже трахался на стороне всего ничего, несколько раз. Вот две недели назад Дашу отшил. Как тогда меня в магазине над этими йогуртами торкнуло – так все, как отрезало. Позвонил ей сам, сказал: Нам лучше больше не видеться – и номер в «игнор» вбил. И сам ни разу не позвонил, вот!

А все-таки – как с ней было хорошо трахаться! Он вспоминает, как влага стекала ручейками по коже, как собиралась лужицей на животе, каплями росы сверкала в коротко подстриженных волосах… а потом приходил звук, глубокий, глухой, утробный, вот так, да, вот так! – и тут Никита кончает, резко и неожиданно, вцепившись Маше в волосы. Во рту его – полузабытый серебряный вкус Дашиных поцелуев.

– Спасибо, – говорит он, и Маша вскакивает, бежит к ванной, но начинает блевать уже на пороге. – Слушай, извини, – говорит Никита, а Маша стоит, согнувшись, выпирает позвоночник, струйка течет изо рта. – Мне в самом деле неудобно, – говорит Никита, и тогда Маша выпрямляется и кричит:

– Что значит – неудобно?

Он ведь прекрасно знает, как она ненавидит совать в рот всякую мерзость, но специально заставил, потому что, конечно, да, разумеется, он не хочет трахать ее как нормальную женщину, куда положено, и она не в обиде, нет, кому же захочется, если женщина даже залететь не может, она уже не женщина, конечно, вообще не человек, только рот от нее и остается, спасибо еще, что не жопа, но это, видимо, будет подарок на Новый год, да, милый, на Новый год у нас будет анальный секс, я угадала? – и Маша стоит, держась за дверной косяк, плачет и кричит:

– Нет, я понимаю, если женщина залететь не может – кому нужна ее пизда?

Ну вот, думает Никита. На хрена мне сдался этот минет? А Маша, оказывается, все еще переживает, что не забеременела, надо будет с ней поговорить потом, когда успокоится. Как-то я эту историю упустил из виду.

Да, выступил на свой день рождения, ничего не скажешь.

Но Маша уже не кричит, а оседает на пол и начинает тихо, на одной ноте подвывать – и Никита слышит: вой поднимается из самой ее глубины, из той самой глубины, где у Даши спят утробные звуки оргазма. Он подбегает к Маше, успев подумать: Кто живет в Дашином теле? Кто живет в теле моей жены? – и тут наконец поднимает Машу на руки, несет в душ, включает теплую воду и начинает нежно мыть, а когда она перестает плакать, нагибается и целует в губы, пахнущие отчаянием, спермой, рвотой.

23. Нам хватает

Известно, что дети не должны умирать раньше родителей. Василий Михайлович Мельников сам себе говорит: младшие братья не должны умирать раньше старших.

Когда Сашка был мальчишкой, я дрался за него во дворе. Когда я женился на Светке, он был моим свидетелем на свадьбе. Когда у меня родился Никита, Сашка подарил нам брезентовую палатку, чтобы мы всей семьей ходили в походы. Вместе с малышом.

Когда он умер, я стоял на кладбище, и снег падал в черный провал могилы. Мы так и замерли тремя группами: я с Никитой, Сашкина жена с его дочкой, Лёлька с моим сыном.

Лёлька-Лёлька, ох, как она постарела, узнал с трудом. А уж как я любил ее когда-то! А ее Сашка – худой такой, болеет, что ли? Вроде совсем на меня не похож, не узнал бы при встрече. Да я и видел его всего несколько раз – специально подходил к школе посмотреть. Толком и не разглядел – далеко было. Тогда показалось – похож на меня, сейчас уже и не знаю.

Я всегда думал – у меня есть время все исправить. Позвонить младшему сыну, помириться с младшим братом. А времени осталось – только горсть мерзлой земли на гроб вместо слов примирения, вместо сожалений.

Младшие братья не должны умирать раньше старших.

Когда он уходил в армию, я не пришел его провожать. Когда он женился на Тане, я не был на их свадьбе. Когда у него родилась Эля, я поздравил его по телефону.

Да, сейчас даже трудно представить, чтó это были за годы. Испытания, полигоны, споры до утра, самиздат, стихи, песни, диссертация, институт, Лёлька. С Никитой, со Светкой и ее родителями жили впятером в двухкомнатной квартире, всей нашей группой спорили на кухне вдесятером, бродили вдвоем с Лёлей по осеннему городу, вызванивали из телефонов-автоматов пустые квартиры друзей, целовались в Нескучном саду.

Все время заняты были, скучать не приходилось – вот и на Сашку не хватало времени. Да мне и неловко было, если честно.

Но я порадовался, когда он женился на Таньке, честное слово! Если б не командировка, обязательно был бы у них свидетелем. А когда Элька родилась – ну, можно сказать, у меня было много работы, тем более, это всегда правда, но на самом деле просто Лёлька приехала из Крыма, такая загоревшая, такая красивая… меня перемкнуло тогда на целый месяц. Ну, потом я Сашку поздравил, конечно. Подарок даже какой-то принес, не помню какой.

Вот как получилось: когда у него родилась дочь, я гулял со своей любовницей, а когда у моей любовницы родился сын, Сашка их забирал из роддома.

После этого Танька и ушла от него. С тех пор мы с ним не разговаривали.

Теперь уже и не поговорим. Разве что я к нему присоединюсь, там, после смерти. Он ведь верующим стал еще в семидесятых, мне отец говорил. Я-то глупый был, все спорил, называл религию мракобесием, науку отстаивал.

Я всю жизнь на науку потратил – и что? Разве она помогла мне поговорить с младшим братом? Разве пообещала новую встречу и вечную жизнь?

Ученые не умеют разговаривать с умершими, да и в церкви этому не учат. Отец рассказывал, когда-то маленьким он был на спиритическом сеансе. Блюдечко, круглый стол, все взялись за руки, главное – круг не размыкать… какая-то пионерская зорька. Вызывали, кажется, дух Наполеона – а зачем? Что мне скажет Наполеон, чтó я скажу ему?

Вот с Сашкой я бы поговорил.

Впрочем, куда мне говорить с мертвыми, я и с живыми не умею.

Как раз сейчас сидим мы на кухне со Светкой, Никита к нам в гости пришел. Пьем втроем чай, вроде и разговариваем – да все не о том, все о политике, о новостях. Украина, Ющенко, Янукович, Тимошенко, Путин. Свобода слова, не то что тридцать лет назад, когда я на этой самой кухне накрывал подушкой телефон. Кухня почти не изменилась, разве что микроволновку купили, да еще недавно Никита новый холодильник подарил.

Никита теперь богатый, бизнесмен – предприниматель. Я диссертацию не защитил, так надеялся, что хотя бы сын не оплошает, но, видать, не судьба. В бизнесе нет диссертаций, я знаю.

Светка говорит, постарел наш мальчик. Мешки под глазами, двойной подбородок, работает, наверное, много. Она не понимает – зачем? Вот мы с ней живем на триста долларов в месяц, и нам хватает, а Никита с Машей тоже вдвоем живут, но тратят какие-то чудовищные деньги. Понятно, молодые еще, в ресторан сходить, в отпуск съездить, машина опять же – ну все равно, пусть тысяча, ну, пусть три. А он как-то сказал: в прошлом месяце я заработал десять тысяч. Светка еще переспросила – рублей? Десять тысяч долларов, куда же деть столько денег? И, главное, не откладывают ничего, все тратят, все проедают.

Честно говоря, хотелось бы внуков. Маше скоро сорок, а детей все нет. Светка однажды спросила – не собираетесь, мол? – так Никита разозлился, закричал: Мама, когда соберемся, ты узнаешь первая, не задавай дурацких вопросов, прошу тебя!

Вот поэтому и говорим о политике, чего уж там. Про детей не спрашивай, про деньги не говори. Может, водки предложить? Под водку все-таки разговор лучше идет. А то сидим, как неродные. Как дела? Хорошо. А у вас? И у нас. Вот и весь сказ. А так накатили бы грамм по пятьдесят, может, и разговорились бы.

А то выйдет как с Сашкой – захочешь поговорить, да не с кем уже.

Никита смотрит на родителей и думает: что мы сидим как неродные? Может, рассказать им что-нибудь? Так им же неинтересно. Скажу я, например, что получил новый заказ, двадцать пять аквариумов для начала, потом больше, если дело хорошо пойдет. Ну и что? Папа скажет: Молодец, сынок! Мама подумает: Зачем тебе столько денег? Вот и весь разговор. А я горжусь тем, что я делаю! Отец не защитил диссертацию, а я сделал удачный бизнес! Это и значит: я – хороший сын и достойный наследник. Жалко только, я никак не могу объяснить это родителям.

Про работу я не могу, а про Машу – что говорить? Начнут спрашивать, не думаем ли мы насчет детей – ну, мы думали, целых два года, как заведенные. С врачами, клиниками – денег уйма, времени уйма, ноль результата. Больше Маша об этом не заговаривает – ну и слава Богу, наверное. Об этом я им, правда, тоже никогда не рассказывал – Машка просила, да и вообще – тема такая, сложная.

Выходит, все темы у нас сложные. Про дядю Сашу тоже не спросишь – как так получилось: братья – а не разговаривали тридцать лет? Про брата моего тоже лучше не спрашивать: если бы не дядя Саша, я бы вообще не знал, что у меня есть брат, папа мне о нем даже ни разу не говорил. Я маму спросил однажды, она плечами пожала, ответила: Я его никогда не видела, да и Вася тоже не видел.

Вот и получается: родителей ни о чем не спросишь, ничего не расскажешь. Надо было дядю Сашу спрашивать, да теперь поздно уже.

Вот так они сидят молча, каждый со своими вопросами, а может, и нет, может, рассказывают анекдоты, говорят о политике, смотрят Петросяна, может, даже обсуждают «дядю Сашу», царство, говорят, ему небесное, или, напротив, совсем не помнят ни о нем, ни обо мне, и нет им дела, что на другом конце Москвы я избитый лежу в мокром снегу парковки, плачу от жалости к себе, спрашиваю снова и снова… Зачем им всем столько денег? Зачем столько денег Никите? Что значит «нам хватает»? Сколько денег хватает для жизни мне? Сколько бы хватало, если бы я не пил? Похож ли Никита на своего отца? Похож ли на своего отца я? Кто, в конце концов, мой отец – Василий Михайлович или дядя Саша? Что, в конце концов, случилось с ними тридцать с лишним лет назад?

24. 1971 год. Согласно долгосрочным прогнозам

Билет на самолет может казаться голубой мечтой только во сне. Юг и Запад не для меня, они – для курортников с большими деньгами. Мои края – Север и Восток, да не города, а тайга, тундра и море. Большие города все одинаковы. Центральный проспект сталинской архитектуры да новые районы типа наших Черемушек. На домах лозунги и призывы: «Планы партии – планы народа», «Слава КПСС!», «Храните деньги в сберегательной кассе».

Нет, ребята, мне ехать на Север и Восток – работать, а не путешествовать. Два года после армии – то в одной экспедиции, то в другой. Только этим летом я на свою беду остался в Москве – и вот теперь «на Север, на Север!» стучит мое сердце, как три сестры со своим «в Москву, в Москву!».

Мне в Москве нечего делать. Этот город опустел для меня.

Вы спросите – как опустел? Разве не живет в этом городе шесть миллионов советских граждан, честных трудяг, рабочих, ученых, студентов? Да, конечно, бывают отдельные недостатки, встречаются рвачи и хапуги, чинуши всех мастей – но разве мало в столице нашей Родины хороших людей?

Много. Будь у меня чуть побольше времени, я бы написал список, фамилий пятьдесят в алфавитном порядке, но сегодня что-то нет настроения, да и не припомню всех.

Зато помню во всех деталях, как привел Лёльку знакомиться с Васькой. На Лёльке была короткая юбка, круглые коленки торчат, ножки трогательные, туфельки на шпильках, все на нее оборачивались, когда мы шли по улице. А Васька – что Васька? Мятые брюки да потная ковбойка. Что поделать – июль, жара.

Светка с Никиткой были на даче, Вася вел холостую жизнь в пустой отдельной квартире. Я сам ему позвонил, сказал: Слушай, старик, можно я к тебе в гости с одной чувихой приду? Она стихи пишет. Он сразу все понял, сказал: Железно, Сашок.

В самом деле, не под боком же у родителей нам с Лёлькой? Нам с Лёлькой – что? Нет такого слова. Есть похабный глагол, есть медицинский термин, а слова – нет. Любить друг друга? Но любить нас учат с детского сада: маму, папу, Партию, Советский народ и Родину. Васька еще застал времена, когда больше всех положено было любить Сталина.

Так что у нас с Лёлькой – не любовь.

Разве подберешь слово, когда она посмотрит на тебя, светлую прядку со лба смахнет, засмеется тихонько – а ты чувствуешь: все, приплыли. Словно в груди что-то взрывается каждый раз, вот честное слово.

Васька вытащил магнитофон, достал бобины, долго возился в углу, а потом запел Высоцкий, и Окуджава, и Клячкин – и мы стали зачем-то пить водку, и было так хорошо, Васька шутил, Лёлька смеялась, и я был счастлив – ведь это же мой старший брат, моя любимая девушка, будущая невеста, даже мать моих будущих детей, согласно долгосрочным прогнозам!

Наверное, последний раз я был так счастлив.

Мы пили водку, и Лёлька пила тоже и смеялась, а потом Васька поставил пленку с музыкой из этого французского фильма с Жан-Луи Трентиньяном и Анук Эме, и они пошли танцевать, прямо на кухне, и это было так красиво и так здорово, что мой брат танцует с моей девушкой, и я выпил еще водки, а потом мы пошли шататься по Москве, и где-то в ресторане добыли еще водки, а Лёлька читала свои стихи, и мне страшно нравилось. А потом, уже дома, меня вдруг словно затянуло в водоворот, я сказал: Ребята, я сейчас – и вырубился.

Нет, ребята, вы поймите – работать на Севере и не уметь пить водку нельзя. Уж сколько было на моей памяти сабантуев – бывалые мужики валились с ног, а я все продолжал. Бой в Крыму, все в дыму. А в этот раз сплоховал. Не знаю даже, как получилось.

Вот мы приучены не верить в Бога или там в дьявола, а верить только в науку и технику. Это, конечно, правильно. Наука и техника достигли невиданного прогресса. Это здорово. И я, хотя в отличие от Васьки университетов не кончал, насчет прогресса – это я подтверждаю. Но все-таки, думаю, есть какая-то сила, которая человеку помогает. Поддерживает его. Ученые просто ее не открыли, но еще откроют. Ну, а предки наши называли ее ангелом-хранителем.

И вот тем вечером ангел-хранитель покинул меня.

Потому что когда я утром проснулся, было мне так тошно, как никогда еще не было. Лежал я у Васьки на кухне, одетый, на раскладушке, голова у меня раскалывалась, и по всему выходило, что вместо ночи любви случилась безобразная пьянка и Лёльке мне лучше на глаза не показываться.

Кое-как я поднялся, попил воды из-под крана, полез в пустой холодильник, потом снял рубашку, зашел в ванную, умылся до пояса, вытерся, покрякал довольно, подумал, что Ваську не буду будить, и вышел в прихожую. И когда нагнулся кеды зашнуровать – увидел Лёлькины туфли.

Они лежали в коридоре, словно тоже собирались куда-то идти, но, как и я, не справились, упали. Беззащитно лежали, левый – на левом боку, правый – на правом, в двух метрах друг от друга. Второй – прямо на пороге приоткрытой двери в Васькину комнату.

Я еще подумал, братцы: куда же она там легла? – вот какой я был дурак, не скажешь иначе, – а потом подошел к двери и заглянул.

Она была очень красивая, Лёлька. Даже во сне, со смазанной косметикой. Она лежала на спине, свесив левую руку до самого пола, а Васькина голова лежала у нее на груди, так они и уснули, даже не прикрывшись, и правой рукой она обнимала его за плечи.

Вот так все и кончилось.

Лёлька потом позвонила мне, но я трубку повесил. Ваське хотел сначала морду набить – хоть он и старший, но я всегда был сильнее, да и в армии накачался, не в пример ему, физику-лирику. Даже как-то днем заявился к проходной его института, позвонил от вахтера, спускайся, мол, – и стал ждать. Прямо так и представил – сходит он с лестницы, а я – хук справа и нокаут! И вижу, бежит он мне навстречу, мятые брюки, потная ковбойка, улыбается во весь рот, и я подумал: что я делать-то буду? Ведь это ж мой брат, мы с ним вместе всю жизнь, что за дурь, в самом деле, – в морду.

Я ему и говорю: Да как ты мог?

А он отвечает: Старик, ну, оно как-то само вышло.

Я ему говорю: У тебя же Светка, Васька, ты что?

А он отвечает: Все это мещанство, старик, сам же понимаешь.

Я ему говорю: Но ведь я люблю ее!

А он отвечает: Но она-то любит меня.

И тут я замолчал, словно это он пробил мой коронный хук справа. Я даже не стал говорить ему «врешь!», потому что понял: так и есть. Не такая моя Лёлька девушка, чтобы по пьяни в постель мужику валиться.

Моя Лёлька.

Вот написал я моя Лёлька, и все прямо ёкнуло внутри. Братцы! Не могу я больше, хватит! Хоть на Север, хоть на Восток, не могу! А тут еще мама спрашивает:

– Что это, Сашенька, твоей Лёли давно не видно? – что я ей ответить должен?

Говорю:

– Разошлись.

– Ах, – говорит мама, – как жаль. Какая хорошая девушка.

И стало мне страшно за себя. Я почувствовал, что физически распадаюсь на части. Нервы, как струны поломанного инструмента, каждый в отдельности. Кажется, что сейчас что-то случится и я начну кричать, звать на помощь кого-нибудь взрослого, доброго. И нет у меня больше сил выдержать эту жизнь. Пора сдаваться.

Наверно, я сейчас занимаюсь типичным интеллигентским самокопанием, выдрючиванием. Чем шататься по московским улицам, пошел бы я лучше домой, включил бы телевизор, посмотрел бы с родителями КВН, «Тринадцать стульев», «Голубой огонек», «Кинопанораму», «На полях страны» или «Спорт». Все бесплатно, все в комнате, смотри, отдыхай.

А я постоял в очереди у табачного киоска, взял себе «Приму», постоял в очереди у газетного, купил «Комсомолку» – и вижу, от магазина полуфабрикатов идет девушка, девочка еще совсем, тащит сумку тяжелую – видать, в овощной зашла сначала, купила картошку, а потом уже молока в гастрономе два пакета. Миленькая такая девушка, нерусская, на вьетнамку похожа – наверное, в самом деле из Вьетнама. К нам много вьетнамцев сейчас приезжают, отдохнуть там, поучиться, подготовиться к дальнейшей борьбе с американским агрессором.

И я так «Приму» закуриваю, словно это «Голуаз», и говорю ей:

– Девушка, а сумку не помочь поднести?

А она улыбается и отвечает без всякого акцента:

– Ой, спасибо, помогите, конечно.

Вот так они и встретились, мама и папа. А через десять месяцев на свет появилась я.

25. Лягушка в хлорированной воде

Что-то выплывает из зыбкой полутьмы, из алкогольного забытья, какие-то очертания, контуры, силуэты… Маленькая кухня, тесноватая, но аккуратная. Покрытый клеенкой стол, чайник на плите, приправы в баночках, округлый холодильник… две девушки сидят друг напротив друга, чайные чашки в руках, легкие облачка над чашками.

У одной – азиатское лицо, широкие скулы, узкие глаза… мой недавний ангел-хранитель с бутылкой «Туборга»? Нет, с чего это я взял, конечно, нет. Это Аня, она же – Эльвира, моя сводная сестра.

Это – ее кухня, напротив – Вика, ее подруга, Гоша спит в комнате, девушки пьют чай.

Я представляю себе Вику – высокую, рыжеволосую, большегрудую, с крупными руками, с тонкими пальцами в серебряных кольцах. Она старше Ани лет на пять или, может быть, на десять – Аня никогда не спрашивала.

Они познакомились полгода назад, тоже в магазине, как с Андреем. Вика покупала туфли, а через несколько дней зашла поблагодарить и почему-то предложила подвезти Аню до метро, а тут выяснилось, что они живут рядом, и они вместе поехали за Гошей в детский сад, а потом вместе поднялись к Ане.

И все это – абсолютно трезвые, вот что удивительно!

Потом Аня спрашивала: ты что, со всеми продавщицами знакомишься? Вика отвечала каждый раз по-новому, но всегда загадочно: «Я знала – это будет правильно», «Мне показалось, я должна это сделать» и даже «Наша встреча – это часть какой-то большой и важной истории».

Наверное, это профессиональный навык – напускать туману. Потому что Вика занимается колдовством, викканством. Она даже имя сменила с Марины – на Вику, точь-в-точь как Аня отказалась быть Эльвирой.

И вот они сидят на кухне, пьют чай, Аня рассказывает, как она живет, про разговоры с Зинкой, кино с Андреем, кофе с Мариком – и Вика говорит:

– А я бы не могла так спать с начальником, ради работы. Для меня секс – сакральный акт, абы с кем нельзя.

– Секс – это просто секс, – отвечает Аня. – Иногда приятно, иногда не очень. Как водки выпить. От человека зависит. А тут – что я могла поделать? Не увольняться же мне. Да и на новой работе вряд ли лучше будет.

– Ты очень сильная, – говорит Вика задумчиво.

– Никакая я не сильная, – отвечает Аня, – я просто пловец. Всю жизнь выплываю.

– Женщины всегда выплывают, – говорит Вика. – Мы, женщины, в родстве с океаном.

– Нет, – качает головой Аня, – я выплываю не в океане, а в грязной луже. В лучшем случае – в нечищеном хлорированном бассейне. Знаешь, таком грязном, что при каждом вдохе чужие волосы в рот лезут. Такой уж мне, видать, достался океан.

– Знаешь сказку про лягушку, которая сбивала молоко в сметану?

Аня кивает, и Вика говорит:

– Мне кажется, ты как раз такая лягушка.

Аня хочет сказать, что ей попалось недостаточно жирное молоко: тонуть она не тонет, но и сметана никак не взбивается. Вообще не молоко, грязная лужа с хлорированной водой и чужими волосами. Аня хочет об этом сказать, но вместо этого говорит: Хочешь еще чаю? – и Вика все понимает, берет чашку, отпивает и рассказывает, что недавно была на специальном семинаре, посвященном московскому метро.

– Ты же занимаешься всякой мистикой, – удивляется Аня, – зачем тебе метро?

Московское метро, объясняет Вика, – мистическая вещь. Вот в парижском, лондонском или нью-йоркском метро вообще нет кольцевой линии. А круг – это древнейший сакральный символ. Отсюда все деревенские хороводы, круглый стол на спиритическом сеансе или пионеры вокруг костра. Неслучайно во всех этих практиках главный запрет – размыкание круга.

– Ну и при чем тут метро?

– Кольцевая линия, – говорит Вика. – Двенадцать станций, по числу знаков зодиака. И тоже идут по кругу, за Рыбами опять Овен и так далее.

– А тут обещают на кольце еще одну станцию, – говорит Аня, – и где будет твой зодиак?

– Это специальный знак, Змееносец, – отвечает Вика, – я тебе сейчас объясню.

Она достает ручку и блокнот из сумочки (настоящая кожа, не хочется даже гадать, сколько стоит), рисует какие-то линии, символы, числа.

– Для меня здесь слишком много цифр, – улыбается Аня.

Ей просто не слишком интересно про метро, знаки зодиака и астрологию. Она дружит с Викой, но считает, что та занимается ерундой.

Правда, ерундой можно заработать куда больше, чем стоя за прилавком. Но к этому, выходит, нужно иметь призвание.

– Это мужской миф, что женщины ничего не понимают в цифрах, – отвечает Вика. – Наша жизнь подчинена цифрам. Девять месяцев – беременность, двадцать восемь дней – месячный цикл. Наша жизнь подчинена цифрам – и боли. Месячной боли, дефлорационной, боли при родах.

– Моя жизнь, – отвечает Аня, – подчинена другим цифрам. Триста за квартиру. Двести пятьдесят на еду. Пятьдесят или там сто – на все остальное. Вот и вся арифметика. А никакой де-флора-ционной боли я не помню. И месячные у меня вполне безболезненные.

Анины цифры вряд ли впечатлят Вику: наверное, столько она зарабатывает за неделю, если не за три дня. Аня знает: когда-то, в девяностые, у Вики даже был свой бизнес – она говорит, консалтинговый. В девяносто восьмом все рухнуло, остались только старые связи. Их, судя по всему, Вике хватает до сих пор.

Занималась Вика магией: принимала на дому клиентов, предсказывала будущее, объясняла прошлое.

Напускала туману, наводила тень на плетень, гадала на кофейной гуще – и вот за это брала деньги.

Странная, наверное, работа: разговаривать с незнакомыми людьми и находить в каждом что-то интересное – от этого интересного, говорила Вика, и выстраивается узор предсказания.

Находить интересное – это не для Ани. С женщинами она бы еще справилась, а вот мужчины, по большому счету, все на одно лицо.

Да и не верит Аня в магию и колдовство.

– Вот скажи, – говорит она, – а ты можешь не предсказать будущее, а его изменить?

– Предсказать как раз и значит изменить, – отвечает Вика. – Древние говорили: предупрежден – значит, вооружен.

– Да нет, – пожимает плечами Аня, – я вот часто наперед знаю, что случится. Когда из «ИКЕИ» увольнялась, я же понимала, что опять придется на работе под кого-нибудь ложиться, но все равно уволилась, и вот теперь этот… Марик.

Теперь каждый раз, когда она произносит это имя, ей становится противно – будто взяла в руки слизняка.

– Может, если бы ты понимала что-нибудь другое, никакого Марика бы и не было. Был бы он по-прежнему Марк Борисович, без всякого кофе и прочего.

– Не верю я в это, – качает головой Аня. – Ты лучше скажи: ты можешь сделать, чтобы он исчез?

– Зачем? – говорит Вика. – Вместо него кто-нибудь другой появится. Ты же сама говорила, что мужчины в твоей жизни полностью взаимозаменяемы. Не будет Марика – будет еще кто-то, с кем тебе придется спать.

– Может, он не такой противный будет, – вздыхает Аня. – Ты же знаешь, я вообще-то к этому делу спокойно отношусь. Надо спать с начальством – ну, значит, надо. Ты мне Марика убери, а кто другой будет – ну, там и посмотрим.

– Послушай, – серьезно говорит Вика, – я не люблю лезть в дела своих друзей. Я не очень умею вмешиваться по мелочам – магические воздействия всегда приводят к большим изменениям.

– Понятно даже каким, – хмыкает Аня, – выгонят с работы.

– Нет, с работы не выгонят, – отвечает Вика, – тут история не про работу, а про мужчин. Ты мне скажи, у вас в роду сколько поколений девочки без отца росли?

– Ну, про меня ты знаешь, а мама своего отца вовсе не знала. Только отчество Олеговна от него и осталось, бабушка почти ничего про него не рассказывала. А прадед… прадед, кажется, умер рано, в начале тридцатых. А почему ты спросила?

– Чтобы понять, – отвечает Вика.

Она сидит молча, задумчиво глядя на струйки пара над остывающим чаем. Гоша в соседней комнате шумно вздыхает во сне, и у Ани сжимается сердце.

Она уверена: у нее лучший сын на свете. Даже икейную затычку из розетки два года назад вынул за полчаса! И в детском саду он громче всех: Аня еще на лестнице слышит знакомый голос.

Все-таки повезло ей с сыном.

– Ты знаешь, – вдруг говорит Вика, – в книгах записано: девка родит девку, эта вторая принесет третью, а родившейся от третьей мальчик сделается по возрасту колдуном. Так вот это – про твоего Гошу.

Аня качает головой, смотрит так, словно Вика – это Гоша, сказавший какую-то уморительную чушь.

– Вика, – говорит она, улыбаясь, – ты хоть поняла, что сказала? У любого мальчика маму родила другая мама, а ту – третья. Тебя послушать, все мужчины – колдуны. Раньше ты говорила, что все женщины – ведьмы.

Вика вздыхает:

– Девка – это незамужняя женщина.

– Ну, у мамы-то муж был, – отвечает Аня и в этот момент – звонок в дверь.

Между прочим, полдвенадцатого, кого это принесло? Говорят: милиция, откройте.

Ну вот же, думает Аня, опять старая карга ментов вызвала, ну что ты будешь делать? Если они мне Гошу разбудили – убью суку!

Щелкает замок, на пороге – два молодых мента с автоматами, в полной выкладке.

– И что? – говорит Аня.

– Был сигнал, – говорит один, щуплый и белобрысый. – Вы, типа, шумите.

– И громко шумим? – спрашивает Аня. – На улице, видать, слышно? Даже автомобильную сигнализацию заглушаем, да?

– Девушка, – говорит второй, красивый широкоплечий брюнет, – с автомобильной сигнализацией мы ничего поделать не можем. Не машину же нам эвакуировать. А на вас сигнал поступил, нам реагировать положено. Документы на квартиру предъявите, пожалуйста.

Документов на квартиру у Ани, разумеется, нет, никакого договора она с хозяйкой не подписывала, слава богу, московская прописка у нее есть.

– С сигнализацией не можете, а со мной можете? – Аня расходится все больше. – Ну, сейчас посмотрим! Если вы мне ребенка разбудили – всё!

Аня еще не успела придумать, что – всё, но тут выходит Вика, улыбается и глубоким грудным голосом говорит:

– Здравствуйте, мальчики.

Менты сразу кивают, улыбаются смущенно.

– Вы, мальчики, сейчас вниз спýститесь, позвоните в квартиру пятнадцать и объясните, чтó бывает за ложный вызов милиции. После этого вернетесь к себе в отделение и напишете рапорт о том, что на сигналы из квартиры пятнадцать не следует обращать внимания. Там живет больная женщина, она в самом деле слышит шум, но к нашему миру этот шум не имеет отношения. А тебе я еще скажу, – кивает Вика брюнету, – ты с подружкой своей поаккуратней, а то где-то через год младенца нянчить будешь.

– Откуда вы знаете? – потерянно спрашивает мент.

Вика улыбается:

– Какая разница – откуда? Просто знаю.

Когда шаги ментов стихают, Аня садится на пол прямо тут, в прихожей, и начинает смеяться:

– Ну ты даешь! Как ты про подругу-то ему вставила! Он теперь два гондона надевать будет! А если бы у него подруги не было? Что тогда?

– Ну, – отвечает Вика, – как ее могло не быть, если она есть? Не смеши меня, честное слово.

Девушки возвращаются на кухню, Гоша по-прежнему посапывает в кроватке.

– Черт с ним, с Мариком, – говорит Аня. – Ты вот мне лучше эту старую перечницу убери куда подальше.

– Ну знаешь, – смеется в ответ Вика, – я думаю, это ты вполне сама можешь. Нужно только сильно захотеть.

– Я ее разве что пристрелить могу, – отвечает Аня, – жалко, не из чего. А то бы я пиф-паф! – и нет старой ведьмы.

– Никакая она не ведьма, – обижается Вика. – Обычная шизофреничка, ничего особенного.

– Конечно, не ведьма, – усмехается Аня, – чтобы родиться ведьмой, надо чтобы парень зачал парня, этот второй зачал третьего, а вот девочка, зачатая третьим..! – И Аня многозначительно поднимает указательный палец.

– Тебе все шуточки, – улыбается Вика. – На самом деле ведьмой становятся по-другому. Есть несколько способов. Во-первых, можно родиться в правильной семье, в семье колдунов.

– Тех, которые от трех девок?

– Неважно. Но родиться – недостаточно. Нужно, чтобы колдун перед смертью отдал тебе свою силу.

– А колдун отдаст?

– Колдун хочет отдать свою силу, – говорит Вика. – Если не отдаст до смерти – он страшно мучается. А если его дети силу не возьмут, на них будет проклятие. И на них, и на их детях, пока эта сила в кого-нибудь снова не войдет.

– Если бы я во все это верила, – говорит Аня, – я бы за Гошиных детей испугалась. А какой другой способ?

– Другой способ – традиционный. Инициация. Тяжелые испытания. Внутреннее пробуждение.

– О, – смеется Аня, – тогда я готова. Тяжелых испытаний в моей жизни было достаточно. Постой как-нибудь две зимы на оптовом рынке.

Вика смеется. Золотой кулон подпрыгивает у нее на груди: солнце в зодиакальном круге, рыжее, как Викины волосы.

26. Запотевшее стекло «тойоты»

Никита часто спрашивает себя: за что любят рыб? Наверное, за то, что они молчат. Молчат всегда. Хранят тайны. Надежней, чем Мидасов тростник. Надежней, чем та ямка – дупло? дырка в стене? – куда в финале “In the Mood for Love” шепчет Тони Люн. Рыбам можно поведать любые секреты.

Незаменимая вещь в бизнесе, я так думаю. Ну, насколько я могу судить, конечно. Я в бизнесе вообще-то не очень понимаю.

Но вот сейчас я представляю себе Никиту в полутемной комнате. Наверное, это часть его офиса. Должно же быть в его офисе место, где хранятся аквариумы с рыбками? Клиенты не забрали, или декорация не готова, или показывать образцы работ… не знаю, короче, зачем ему в офисе рыбки, но вот он стоит посреди аквариумов и разговаривает с рыбами. Буквально как святой Франциск. Но птички хотя бы щебечут, рыбы же, слава богу, немы.

Только шевелят плавниками да открывают рты. Пузырьки поднимаются вверх, и от этого слышен такой как бы шелест. Тихий-тихий. Вот и Никита говорит тихо-тихо, прислонившись лбом к аквариуму с гуппи.

Простые такие рыбки, неприхотливые, разноцветные. Очень популярные у начинающих аквариумистов.

Как же оно случилось, а? – спрашивает Никита своих рыбок.

Я же специально выбрал людное место, демократичное «Азия-кафе», на вывеске – красно-белые инь и ян, официантки в кимоно, народу – что рыб в переполненном аквариуме. С трудом свободный столик нашли, сели, попросили меню. Даша села – и молчит. Я-то думал, она сразу спрашивать начнет, куда я исчез, почему не подходил к телефону, что случилось, – а она сказала «Привет» и замолчала. Сидит, листает меню, оглядывается по сторонам. Я тоже молчу – и смотрю на нее во все глаза.

Я вот так в детстве напротив аквариума любил сидеть. Гуппи – мои первые рыбки были. Неприхотливые, разноцветные. Плавали туда-сюда стайкой, как девочки в весенних платьях. О девочках я, впрочем, тогда не думал. Мне казалось – у меня в аквариуме живой калейдоскоп. Очень мне нравилось.

Девочки в «Азия-кафе» тоже ходят стайками. В цветных весенних платьях. Все-таки первый солнечный день, на мостовой – желтые, оранжевые пятна, из окна хорошо видно. И девочки заходят по трое, по четверо, присаживаются за столики, о чем-то говорят вполголоса. Наверное, думаю я, Даша хотела бы сидеть здесь с подружками, а не с малознакомым лысеющим мужчиной, который то исчезает на месяц, то звонит и просит срочно встретиться. Потому что у него очень важный вопрос, не терпящий отлагательств.

На Даше – белая майка на бретельках и длинная цветная юбка. Она давно не брила голову: подросшие волосы топорщатся, как иглы морского ежа.

Ежей разводят в морских аквариумах. Некоторые их виды относятся к хищникам, поэтому следует избегать помещения в аквариум с анемонами и кораллами неизвестных морских ежей. Живут ежи большими группами, размножаются путем массового нереста. Икра и сперма перемешиваются в воде, а оплодотворенные икринки далеко распространяются в слоях планктона, где и превращаются в личинок.

Даша выбирает суши и кайса-сарада, японский салат из водорослей.

– Говорят, у японцев еда низкокалорийная, – говорит она, – а я как раз худею. Я каждый год зимой вес набираю, а весной – худею. Чтобы летом лучше выглядеть.

Она улыбается Никите, и он тоже заказывает кайса-сарада, хотя совершенно не собирается худеть.

Не всякие водоросли съедобны для рыб. Опытный аквариумист умеет подобрать водоросли так, чтобы они росли в гармонии со всеми обитателями аквариума.

Из какой водоросли сделан кайса-сарада, Никита определить не может.

– А у тебя как дела? – спрашивает Даша.

Она смотрит на Никиту с легким любопытством, как будто они только что познакомились или, наоборот, не виделись много лет, встретились после долгой разлуки и не могут вспомнить друг друга.

– Да нормально дела, – отвечает Никита. – Бизнес развивается, от клиентов отбою нет. Вообще, пока цены на нефть выше пятидесяти долларов, у всех все будет хорошо.

– Здорово, – отвечает Даша, – а меня как раз уволили недели три назад. Сказали, часто опаздываю.

– И что ты теперь будешь делать?

Она пожимает полными плечами:

– Не знаю. Устроюсь куда-нибудь. Или так буду жить.

– А деньги? – спрашивает Никита.

– А что деньги? – отвечает Даша. – Мир не без добрых людей. Надо всего лишь изменить свое сознание так, чтобы деньги сами нашли к тебе дорогу, – и тогда можно не работать. Я считаю, мы все достаточно прекрасны, чтобы жить не для работы, а для себя. В смысле, для своего духовного развития. Как буддийские монахи.

Среди многочисленных видов золотых рыбок существует несколько разновидностей ярко-оранжевого цвета, напоминающего цвет одежд буддийских монахов. Подобно буддизму, золотые рыбки прибыли к нам с Востока: все они – вариеты китайского серебристого карася.

У себя в офисе Никита смотрит на танец золотых рыбок в аквариуме и думает, что Даша могла бы брить голову не только в поддержку НБП.

– Я как-то целый год не работала, – продолжает Даша, – снимала квартиру вместе с Леркой. То есть снимала Лерка, а я там просто так жила, чтобы ей было не скучно одной. У Лерки родители богатые, они ей целые хоромы снимали.

– А чего съехала?

– Да мы поссорились. То есть Лерка со мной поссорилась. Из-за парня. Хотя на хрен он был мне не нужен, этот Стас… – Даша задумывается, – или Валера? Не помню даже, как звали. И трахался он фигово.

Многие виды рыб не отличаются моногамией – и это относится как к самцам, так и к самкам. Например, самки многих малавийских рыб, выметав несколько икринок перед одним самцом, дожидаются, когда он их оплодотворит, забирают в рот и продолжают нерест с другим. В свою очередь самцы постоянно оплодотворяют икру от всех самок, которые появляются у них на участке. В отличие от моногамных рыб самцы и самки полигамных видов окрашены по-разному, и эта разница становится еще больше в период нереста.

Не хочет ли природа сказать нам, что полигамия эстетически привлекательней моногамии?

– Ревность – это только еще одна привязанность, – подводит итог Даша. – Истинно мудрый не ревнует.

Если посадить в небольшой аквариум двух самцов-анциструсов, стычки между ними могут привести к гибели одного из них от полученных травм, недоедания и постоянного стресса. Поэтому надо помещать анциструсов в просторный аквариум с многочисленными укрытиями – керамическими трубками, половинками цветочных горшков и так далее. Самцы занимают наиболее привлекательное для них укрытие, покидая его только для кормежки, и быстро возвращаются туда в случае опасности или при появлении конкурентов. Очень любят различные коряги, которые со временем отполировывают до блеска.

Никита представляет себе этого Стаса или Валеру… наверное, Дашин сверстник… тоже молодой, красивый, сильный. А может, наоборот – смешной, глупый, в юношеских прыщах? Интересно, когда Даша с ним трахалась – она кончала так же, как с Никитой? Вообще – как у нее было с другими мужчинами? Может, спросить? Ведь Никита не собирается больше с ней спать, они постараются быть просто друзьями. Хотя какая дружба при такой разнице в возрасте?

– Что значит «так же, как с тобой»? – удивляется Даша. – Со всеми по-разному, конечно. Какой тогда смысл с разными трахаться, если бы со всеми было одинаково? Я ведь даже слово каждый раз новое говорю – ни разу не повторилась, я бы заметила.

Возвращается официантка, приносит суши и салат. У нее плоское азиатское лицо, она изображает японку, хотя на самом деле она бурятка, казашка или вообще татарка. Многие рыбы маскируются под более сильные и влиятельные виды. Разница только в том, что у людей никак не узнаешь, кто будет в топе лет через пятьсот. Могли бы монголы во времена Чингисхана предполагать, что дикие восточные островитяне покорят мир с помощью риса, рыбы и бытовой электроники куда лучше, чем сами монголы с помощью лошадей и луков?

Приносят счет. Никита расплачивается, Даша улыбается, говорит:

– Спасибо, чудесный ужин.

Они идут к выходу. Если мы друзья, думает Никита, удобно ли предложить денег в долг? Если она временно на мели?

Они выходят на улицу. Даша ежится – пока они ужинали, резко похолодало. Пар идет у нее изо рта.

– Ты на машине? – спрашивает она, обернувшись.

Никита кивает.

– Подбросишь меня до Садового? А там я уже до дома поймаю.

Некоторые рыбы путешествуют, присосавшись к представителям своего или другого вида. Наиболее известны рыбыприлипалы, способные передвигаться на большие расстояния, присосавшись к крупным рыбам с помощью переднего спинного плавника.

Час назад на улице не было свободных мест, и Никита припарковался в соседнем дворе. Теперь его «тойота», втиснутая между двух покрытых снегом «жигулей», блестит антрацитовыми боками, словно бархатисто-черная моллинезия среди бесцветных гуппи. Даша с трудом протискивается в пассажирскую дверь. Усевшись, морщит брови (в левой – маленькое колечко) и начинает тереть испачканную майку.

– У тебя воды нет? – спрашивает она, и Никита протягивает ей бутылку «Аква Минерале». Даша делает большой глоток и брызгает себе на грудь. Никита помнит: так при глажке делала мама, пока не появились утюги с распылителем.

Даша сосредоточенно трет майку, и Никита наконец не выдерживает:

– Дай я тебе помогу.

Вот так оно и случилось, да.

Рыбы семейства пецилиевых – миролюбивые активные рыбки. Самка обычно крупнее самца. Желательно накрывать аквариум с пецилиевыми крышкой, так как самки могут с легкостью выпрыгнуть из воды.

Что выпрыгивает из Даши? Подводное чудовище? Глубоководная рыба? Другая женщина, живущая в темной глубине, словно русалка или ундина?

Даша проводит пальцем по запотевшему стеклу «тойоты». Никита думает: впервые в жизни я внутри аквариума, а не снаружи. И мы здесь – как две рыбы.

– Что это? – спрашивает он.

– Инь и ян, – отвечает Даша, – мужское и женское. Как мы с тобой только что. Я сразу это поняла, когда ты меня в «Азию-кафе» позвал.

Через час Никита стоит перед аквариумом у себя в офисе. Что же случилось, а? – спрашивает он.

Рыбы молчат. Они всегда молчат, на то они и рыбы. Но я представляю себе, как макропод – он же райская рыбка – выныривает из аквариума и отвечает:

– Что случилось? Ничего особенного. Просто на девятом году брака ты завел себе молодую любовницу. Это бывает. Самцы вида homo sapiens не отличаются моногамностью.

– Но я же люблю Машу, – говорит Никита. – Ладно там моногамия, но любовь? Как же любовь?

Райская рыбка выбивает хвостом фонтанчик и уходит под воду – на этот раз без единого слова, как и положено рыбе.

27. Как можно не верить в любовь?

Это называется флешбэк. Знакомые наркоманы объясняли: если принимать ЛСД или еще чего, через какое-то время воспоминания о трипе могут вернуться на ровном месте и будут реальней самой реальности. Раньше у Мореухова не было такого с алкоголем – но сегодня утром вдруг отчетливо вспомнилось.

Идет дождь. Мореухов стоит с двумя девицами, прячутся под одним зонтом, передают друг другу бутылку. Это все – под аккомпанемент капель, отскакивающих от натянутой над головами материи. Судя по прозрачности и отчетливости этого звука, у Мореухова третий-четвертый день запоя.

Как зовут девиц, Мореухов не знает. У той, что повыше, мужская куртка цвета хаки, короткая юбка, мелкими кудряшками завитые волосы. Вторая едва достает Мореухову до плеча, пальтецо расстегнуто – наверное, чтобы подчеркнуть сиськи. У полных женщин часто большая грудь, чуть было не сказал – вымя, хотя грубо, конечно, так говорить, даром что у толстушки какой-то телячий взгляд, не сказать – тёлочий. Большие такие глаза, бессмысленные, еще и подведенные дешевой тушью, которая уже течет по щекам. Да, одним зонтиком трех человек не накроешь.

И Мореухов отдает зонтик: Держите, девчонки! – а сам выскакивает под дождь, запрокидывает голову и делает из горла два больших, от всей души, глотка. Внезапно резкой вспышкой: Что я здесь делаю, а? Может, впрочем, не было тогда никакого что я здесь делаю, так, обманное воспоминание, аберрация памяти, никогда не доверяйте флэшбэкам. Может, стоял тогда Мореухов под дождем, задрав голову к сумрачным небесам, отряхиваясь, как собака, вышедшая из воды, стоял и ничего такого не думал, холодные капли на небритых щеках, промокшая куртка, дырявые кроссовки… и в этот момент толстушка спрашивает: А любовь? Вы верите в любовь? – и Мореухов, оторвавшись от бутылки, говорит:

– Да, конечно. Как можно не верить в любовь? Любовь существует, она придает смысл нашей жизни, без нее мы были бы никто и ничто. Она всегда – с первого взгляда, даже если ты об этом с первого взгляда и не знаешь.

И вот Мореухов говорит, две девчушки слушают, прижимаются друг к другу под куполом зонта, передают друг другу бутылку, и он замечает, что они похожи: мокрые волосы, слишком яркая помада, слишком раскрасневшиеся лица, слишком хриплые голоса. Голоса, кстати, может, и в самый раз, кто ж знает, сколько времени они уже пьют, первая это бутылка, вторая или пятая. Кто ж знает, познакомились они только что, здесь, у магазина, обе уже бухие, или, наоборот, одна пришла к другой в гости, скажем, на день рождения, скромный такой девичник на двоих, выпить чаю, поговорить про любовь, кино какое-нибудь посмотреть, купила только бутылку сухого, неудобно ведь с пустыми руками, а потом нашлась еще одна… Что, кстати, значит нашлась? Где она до этого была? – ну да неважно, значит, еще одна, а потом – догнаться к ларьку, а потом вернуться, не дойдя даже до подъезда, вино как-то слишком быстро кончилось, и тут появляется Мореухов: А что, девчонки, вы по вину? Может, лучше водки? – и в самом деле, на водку денег как раз хватает, опаньки, вот и стоят, почти обнявшись, под одним зонтом, слушают незнакомого бухарика про любовь с первого взгляда – вот, кстати, и поговорили, как и собирались с самого начала.

– А измена? – спрашивает та, что повыше. Вот как ты думаешь, можно изменять, если любишь? – Мореухов протягивает руку за бутылкой, делает глоток, еще один, вытирает мокрый лоб и отвечает:

– Нет, никак нет, если любишь – изменить нельзя. Даже если с другой ебешься – изменить нельзя. Потому что любовь – такое дело, она либо есть, либо нет. И пока она есть – измена невозможна. А когда ее нет – какая же это измена?

И вот тут-то Мореухов точно думает: Что я здесь делаю, а? – и в ту же минуту вспоминает про акцию Дубосарского пятилетней, что ли, давности.

Если в двух словах, история была такая: Сорос или еще какой-то фонд решил вывезти московских художников в российскую глубинку. Их посадили на пароход и пустили вниз по Волге. Во всех городах они выходили и выступали перед публикой. Мореухова тогда еще звали на подобные мероприятия, но Мореухов туда уже не попадал, потому что как раз перед началом выставки – а в данном случае перед посадкой на пароход – у него случался запой. По Волге, значит, он так и не сплавал, зато кто-то рассказал, что в одном городе Дубосарский провел акцию.

Там стоял памятник, типа две солдатские головы. Дубосарский задрапировал постаменты какими-то оранжевыми тряпками, а посередине смастерил помост с дыркой. Просунул туда свою голову, получилось три головы. И все жители могли подходить и задавать вопросы. Они и подходили, едва ли не выстроились в очередь. При этом Дубосарский отвечал совершенно серьезно, без стеба, что даже как-то неожиданно для такого художника.

Вот и Мореухов сегодня работал такой говорящей головой. Не хватало оранжевого буддийского одеяния, да и публика, если честно, подкачала: две (полу)пьяные девицы, мордочка той, что пониже, страдальчески морщится, похоже, она сейчас блеванет, а та, что постройнее, все еще зачарованно смотрит на Мореухова и спрашивает: А вот ты мужчина, вот ты скажи: мужикам – им чего от баб надо? Мореухов уже открывает рот, чтобы, как Дубосарский, откровенно ответить: Нам всем нужна любовь, – но вдруг ему становится противно. В самом деле, думает он, что я выкаблучиваюсь, словно какой-то современный художник? Зачем я говорю высокие слова напоказ, под две тысячи грамм, даже без закуски? Мне что, вообще все равно, кому вещать, кому лапшу вешать, кому на мозг капать? Двум прошмандовкам, юным алкоголичкам, красногубым мокрощелкам? Вечная любовь? Что за чушь я несу, пусть я даже во все это верю, но все равно – что за чушь? Кому я это говорю, тоже мне, святой Франциск, все на продажу, пейзаж после битвы, пепел и алмаз, стыд и срам. Смотри хотя бы, с кем пьешь! Еще про искусство с ними поговори, про Вонга, блядь, Кар-вая, еще задай им сам какой-нибудь вопрос, спроси, например: что я здесь делаю, а? Поговори, поговори, пока они допивают твою водку!

Он отбирает у кудрявой бутылку, поспешно делает последний глоток, швыряет об асфальт, звон стекла, руки скрючивает судорогой, рот раскрывает в крике: Пизда нам от вас нужна, бляди, а вы что думали? Вечная любовь? Давай, сука, задери юбку, покажи дырку, а ты, толстуха, стань на колени, открой ротик, отсоси разик, – и Мореухов уже начинает расстегивать ширинку, а та, что пониже, клонится к земле, будто и в самом деле собирается стать на колени, но внезапно дергается и блюет прямо в лужу. Вода сразу разносит остатки непереваренного обеда по мостовой, словно обломки кораблекрушения.

Вот тебе и минет, думает Мореухов, с размаху целит пятерней в лицо, попадает по уху, выкрикивает: С днем рожденья, сука!

28. 1975 год. Московская элегия

Пыльный вечер, московское лето, семьдесят пятый год. Больничный двор и две фигуры: сразу видим огромный живот, словно воздушный шар, спрятанный под платьем, словно бутон цветка, словно… впрочем, нет, не так. Попробуем иначе:

УГАСАЛ БЕСКОНЕЧНЫЙ ВЕЧЕР ПЫЛЬНОГО МОСКОВСКОГО ЛЕТА,

когда Александр Михайлович Мельников осторожно вел серебристого ангела с большим животом через широкий больничный двор. Маленькая моя девочка, думал он, придерживая за острый локоток Лёльку Борисову, маленький мой ангел, я ведь так и знал, что поведу тебя в роддом, беременную, покрасневшую, подурневшую, но все такую же прекрасную, набухшие грудки, вéнки, выступающие на ногах, хвостик светлых волос, выбритая щелка между ног, норка, в которую мне уже никогда не забраться.

Лёля шла, осторожно переступая, прислушиваясь к толчкам внутри, не замечая, как темнеет синева и где-то вдали последний отблеск заката золотит московское небо. Ей хотелось, чтобы при этом в голове складывались волнующие поэтические строки, но, как назло, ни одной не приходило в голову.

Для героини романа о поздних шестидесятых – ранних семидесятых Лёля нетипична. Она, конечно, богема, пишет стихи, все такое, но она не плакала, когда танки вошли в Прагу, не спала со всеми великими московскими джазистами, скульпторами, врачами, писателями – и никто бы не заподозрил, что она стучит, потому что стучать ей было не на кого и незачем. Поэтому в одну палату к ней – чтобы отразить эпоху – мы положим Милку Плещееву, Ленку Белоусову, Аньку Бормашинер и всех прочих красавиц поколения поздних шестидесятых, которые – воображаем мы – внезапно одновременно решили: пора завести потомство, пора осчастливить чадами похотливых мужиков, козликами скачущих из одной постели в другую, пора, мой друг, пора. Ах, красавицы уходящей эпохи, проституточки, студенточки, стукачки!

И вот мы вздыхаем в поисках жанра, а тем временем Александр Михайлович Мельников глядит на светящиеся окна роддома и, тоже вздохнув, уходит в сгустившиеся сумерки.

Ночь опускалась, ночь опускалась…

НОЧЬ ОПУСКАЛАСЬ

на московский двор, на пыльные стволы лип, опускалась под крики доминошников за столом, под шум телевизора в раскрытом окне, опускалась на Танечку Мельникову, которая осторожно открывала скрипучую дверь подъезда. Автомобиль, еле слышно шурша, вылез из подворотни. Шаг, еще один. Звонок в дверь – и вот на пороге возникает монументальная фигура Джамили Тахтагоновой.

– Доченька, – говорит она.

Танечка Мельникова падает заплаканным раскосым лицом на материнскую грудь, и тут же начинает рыдать трехлетняя Эльвира, которая не понимает, куда они поехали так поздно ночью, почему мама тащит тяжелый чемодан и тянет ее за руку, а вот теперь всхлипывает у бабушки на груди.

Отставной подполковник МГБ Василий Шанцов прилип к дверному глазку. Да, конечно, как бы мы обошлись здесь без гэбистских сук, старых палачей? Вот и не обошлись. Не беда, что по сюжету ему нечего тут делать, вот же он, стоит у глазка и бормочет: «Ага, бросил тебя муженек-то. Нечего было шастать, нечего было нос задирать. Мать, мол, героиня войны, снайперша. Знаем мы этих снайперов, что татары, что чечены. Проверить еще надо бы – не из Крыма ли. Проверить еще надо бы – в кого она там стреляла, старая карга».

А молодая татарочка очень даже ничего, думает Шанцов. Ишь как плечики вздрагивают. Кровь так и пихает в основную жилу.

ТЕРПЕТЬ ВСЕ ЭТО НЕ БЫЛО УЖЕ СИЛ.

Постоять несколько минут в тишине. Сохранить хотя бы остатки человеческого достоинства. Не смотреть на короткую записку на столе, на опустевшие полки в шкафу. Я снял телефонную трубку, набрал номер тещи.

– Алло, – сказала Таня простуженным голосом.

– Танька, это я.

Бросила трубку. В пустой квартире гудок разносился как сирена скорой помощи.

Я прошел в родительскую комнату – мать с отцом были в Сочи, – порылся в шкафу и достал бутылку «Столичной». Зачем-то внимательно прочитал этикетку, посмотрел на знакомый среднерусский пейзаж, сердце России, настойка живой воды, заглянул внутрь, затем встряхнул, сделал первый глоток – и сразу вернулась молодость, одушевление предметов, предчувствие любви и дикие ритмизированные сны,

ТАИНСТВЕННЫЕ, КАК ЮНОШЕСКИЙ ОНАНИЗМ

Татьяна, Танечка, татарчонок мой

трамвайный скрежет

в стуке каблуков

скупые фонари над проводами

где сброшен я, как будто с парашютом

в Европы ночь, в мою любовь к тебе

я помню – поднимала свою блузку

чулок спускала, обнажала ногу

таким макаром подготовив бегство

куда теленка своего гонял

я ночь за ночью, здесь, на раскладушке

и все, что было раньше, уходило

я забывал о Лёльке и о Васе

я помнил только Эльку и тебя

Где же ты, моя родная, далекая и нежная, безбрежная, кромешная, раскосая без просыпу, грудки-незабудки, дочки-сосочки

стой, стой, остановись: ты только что похоронила этого человека, пусть он и не был тебе слишком хорошим отцом, – нечего делать из него дурака и графомана. Оставь свои неумелые стилизации, дрянной плагиат, неуместную пародию. Это все-таки стыдно, о мертвых.

Пусть будет просто:

Где же ты моя родная, далекая и нежная?

Таня, Танечка, зачем ты оставила меня?

К черту стихи. Оставь попытки воображать далекий 1975 год, пойми: люди не меняются, слезы мокры по-прежнему, водка по-прежнему горька, а любовь – безмерна. Забудь все, что говорила тебе мама, постарайся увидеть, как отец плачет в опустевшей квартире, вспоминает летний день, банальное: Девушка, а сумку не помочь поднести? – раскосые глаза, татарские скулы, первую ночь любви, марш Мендельсона, твой первый крик, как возвращался из экспедиции, а Таня – твоя мама Таня – ждала у окна, как обнимал и нащупывал под халатом маленькие грудки и постепенно уходили мысли о Лёльке и изменнике-брате, как он сам не заметил, когда понял: эта женщина – его жена, он любит только ее. Эта девочка – его дочь, он за нее в ответе.

Зачем, спрашивает себя Саша Мельников, зачем я пошел провожать Лёльку в роддом, знал бы – ни за что, ни за что, пусть я и любил ее когда-то, пусть Васька бросил ее беременную, пускай, пускай.

Таня, Танечка, зачем ты оставила меня?

С ЭТОЙ СУКОЙ,

мама, он пошел в роддом с этой сукой, с этой прошмандовкой, мандавошкой, давалкой его брата, бывшей его невестой, блондинистой блядью, Брижит Бардо хреновой. Все эти девять месяцев он шлялся к ней, мама, и плевать мне, что не ебал, лучше бы ебал, раз на то пошло, потому что эта толстоевщина, эти интеллигентские сопли, эта любовь-морковь, мама, а когда она позвонила ему, ах, у меня схватки, и он понесся на другой конец города на ночь глядя, я собрала вещи, мама, и вот я здесь, и я не вернусь туда.

…а за окном московская ночь, когда-то манившая приключениями, похождениями, огнями ресторанов и Тверской, светом фар, приглушенными стонами, его языком в моих губах, его пальцами у меня между ног…

Спит уже моя бабушка Джамиля, сплю я, трехлетняя, напуганная, и только моя мама, двадцать один год, молоденькая еще девчонка, лежит на кухонной раскладушке и снова и снова втыкает в себя три сложенных щепотью пальца, закусив губу, закрыв глаза, представляя моего отца и обещая это в последний раз, больше я о нем и думать не буду, и когда судорога скручивает тело, все-таки не выдерживает и кричит.

Тут я просыпаюсь, начинаю плакать, мама подходит ко мне, в глазах у нее – слезы.

29. Особый вой

Как всегда, первые дни после выхода из запоя невозможно было вспомнить. Потом, как сквозь толщу воды, проступили какие-то люди в белых халатах, блик солнца на трубке капельницы, мертвый экран телевизора, встревоженное лицо Димона. Мореухов страдальчески морщился, картинно смежал веки и, закрыв глаза, соображал, сколько же дней отсутствовал на этот раз.

На дворе уже март – надо же! Пережил еще одну зиму.

Всегда боялся умереть зимой.

Почему-то всегда вспоминал, что сестра его матери Полина умерла блокадной зимой в Ленинграде – еще девочкой. Дома об этом никогда не говорили, и узнал Мореухов случайно, когда ему было лет десять.

Вот он и радуется, что зима прошла. Лежит под капельницей, прикрыв глаза, и представляет себе, как его брат Никита возвращается домой.

Вот он идет от гаража по весенней улице, заходит в подъезд, поднимается на лифте. Удачный день, хороший контракт, к Даше съездил, в офисе провел совещание – что там еще делают бизнесмены в офисе? Ах да, заработал немного денег. Тысяч пять зеленых. Такое вот «немного».

И вот, значит, приходит Никита домой, думает: Сейчас расскажу Маше, как у меня все круто, а Маши нет дома, даже в кресле ее любимом нет. Успешные сильные мужчины в пустую квартиру возвращаться не умеют. Их силе нужны зрители, это мне для слабости хватает неба над головой, я оттуда – как на ладони. Потому и живу один, а Никита один не привык, ему неуютно.

Он раздевается, нюхает вспотевшие подмышки – бизнесмены ведь тоже потеют, правда? – и отправляется в ванную. Наверняка он стыдится своего тела, наверняка ему не нравится запах пота. А мне вот нормально, и запах пота мне нравится, и запах моей квартиры нравится: смесь прокисшего пива, грязного мужского тела, стухшей еды, невынесенного мусора, спермы, присохшей ко дну ванны. Запах жизни. Вот поэтому я не люблю мыться.

На самом деле Никита мыться тоже не любит. До сих пор его раздражает прикосновение воды к коже, как в детстве. Но, конечно, он не может себе такого позволить и потому идет в ванную – и тут случается чудо. Никакой душ он не включает, а вместо этого садится на пол. Как есть голый, садится на кафельный пол, прямо на дорогую испанскую плитку, обыкновенной голой жопой, поросшей светлым жестковатым волосом. Садится и сидит, а потом начинает раскачиваться, и закрывает лицо руками, и сам не знает, что с ним случилось.

Зато я знаю. Это – момент истины. Он наконец-то остался один – без своего бизнеса, без офиса, без жены, без любовницы, без одежды. И теперь ничто не защитит его от страха.

Чего он боится? Налоговой проверки? Внезапной болезни? Падения цен на нефть? Неизбежной смерти? Воды в ванной? Он не знает, он боится даже задать себе этот вопрос – и потому начинает выть. Сорокалетний голый мужчина, обхватив голову руками, воет в пустой квартире – не как волк на луну, не как зверь, попавший в капкан, не как женщина, потерявшая ребенка, – нет, совсем иначе.

Это особый вой, который Господь придумал специально для успешных мужчин, лицом к лицу столкнувшихся со своим страхом.

И если бы я каким-то чудом оказался рядом, я бы обнял его и сказал: Мы все-таки братья, ты – такой же. Давай повоем вместе! Я бы выл вместе с ним, мой страх и его страх. Мы сидели бы рядом и говорили без слов.

Жалко, что чудес не бывает, – и попади я вдруг туда, я увидел бы только уверенного в себе, сильного и успешного мужчину.

Мужчину, который так боится своего страха, что не может ни заплакать, ни завыть.

– Если признаться честно, я все-таки немного боюсь, – говорит Никита. – Ну, в смысле, что Машка узнает.

– Она же у тебя умная баба, – отвечает Костя. – Если и узнает, сделает вид, что не узнала. Как Ксенька. Ты думаешь, она про Наташку, Катьку и Сонечку не догадывалась? Наверняка догадывалась. Но молчала. Не разводиться же в самом деле из-за таких пустяков. Кинул мужик пару палок на стороне – ну и ладно. Ты лучше про Дашку свою расскажи, все ж таки впервые по-настоящему оскоромился, любопытно – чем она тебя взяла?

Никита ковыряет палочками невообразимую японскую еду в квадратной тарелке. Да уж, тут вам не «Азия-кафе». В меню половина названий вообще непонятны. Костя говорит: японский фьюжн.

– Ну, я даже не знаю, – тянет Никита, – наверное, тем, что молодая. Красивая. Трахается хорошо. А ты что ожидал услышать?

– Подробности какие-нибудь, – оживляется Костя, – сиськи там, ноги от ушей… или вдруг она в постели такое выделывает, что мы раньше не видели? У меня вот гимнастка однажды была – так она с хреном внутри могла на шпагат сесть!

– И как ощущения?

– Да ничего особенного, – признается Костя, – но смотреть прикольно. Ты же знаешь, я люблю, чтобы ног было побольше.

Никита пытается вспомнить Костиных любовниц. Да, в самом деле, все они были неизменно модельного вида – высокие, длинноногие, с маленькой грудью и нарисованным кукольным лицом.

– Даша тебе не понравится, – убежденно говорит он.

– Старик, – восклицает Костя, разливая сакэ по рюмкам, – ты же меня знаешь! Для меня жена друга – это святая корова! В смысле – телка! Даже если не жена, а любовница.

– Какая она мне любовница, – отвечает Никита, – мы просто иногда трахаемся, вот и все.

– А деньги ты ей даешь?

– Нет, конечно, ты что? – удивляется Никита, – она кто, по-твоему? Проститутка?

– По-моему, она двадцатилетняя девушка, которая спит со старым козлом. И если тебе нравится с ней спать, ты должен постараться этот возрастной дисбаланс чем-то компенсировать.

– Да ей ничего не нужно, – неуверенно возражает Никита.

– Что значит – не нужно? – отвечает Костя. – Она где живет? Одна? С мамой? В Выхино? Ни хрена себе ничего не нужно! Ты все-таки удивительная свинья! Уж квартиру ты ей по-любому должен снять, не в центре, конечно, но все равно где-нибудь, где нормальные люди живут. Я всегда своим рядом с офисом снимаю – удобно и не слишком дорого. И если в пробке застрял, жена никогда не поймет, в офис ты ехал или к бабе трахаться.

Никита со вздохом отодвигает опустевшую тарелку. Тут же из ниоткуда появляется официант, тарелка исчезает, зато появляется новый кувшинчик сакэ.

– А подарки ты даришь? На шопинг водишь? – продолжает Костя. – Нет? Ты меня пугаешь, честное слово. Можешь сколько угодно говорить, что я параноик, но если молодая девка спит с такими, как мы, денег не берет, подарков не получает, живет, как малолетка, с мамой – тут что-то нечисто! Либо она хочет тебя с Машкой развести и на себе женить, либо того хуже.

– Это как? – не понимает Никита.

– Так. Каком кверху. Хуже – это отобрать бизнес. Или кинуть на все твои деньги. Или подставить на чужие. Знаешь, сколько таких случаев было? Особенно с молодыми, красивыми и бескорыстными!

– Ну, мой бизнес не очень отберешь, – пожимает плечами Никита.

– Да-да, – усмехается Костя, – Ходорковский тоже так считал. И где сейчас его бизнес?

– Мой бизнес как Неуловимый Джо из анекдота, – отвечает Никита, – он никому не нужен. Охота серьезным дядям возиться с аквариумами за пятнадцать штук в месяц.

– Ладно тебе, пятнадцать, – говорит Костя. – Все двадцать набежит, а то и двадцать пять. Да и вообще – могут ведь не под тебя копать, а под меня.

– Ты думаешь? – пугается Никита. Как-никак все финансовые расчеты вот уже третий год идут через Костины фирмы. Так что стоит проследить, откуда у Никиты берется кэш… – А под тебя могут копать?

– Конечно, – улыбается Костя, – у меня-то уж точно прибыль побольше пятнадцати тысяч. И работать мне приходится с разными людьми.

– С бандитами? – спрашивает Никита.

– Нет никаких бандитов, старик, – снисходительно говорит Костя. – Они все давно перешли на госслужбу. Знаешь, сколько у нас силовых структур? А кем их комплектовать? Вот то-то.

Никогда не поймешь, шутит он или всерьез.

Четыре кувшина саке спустя Никита решается.

– Слушай, старик, – говорит он, – я тебя об одной вещи хочу попросить. Давай пойдем вместе в туалет.

Костя комически поднимает брови:

– Ты уже взрослый мальчик, Никита, пора тебе знать: в туалете нечего бояться.

– Иди ты! – Никита смеется. – Я хочу, чтобы я разделся, а ты посмотрел.

– Мужской стриптиз? Ты расширяешь бизнес? Аквариумы для гей-клубов?

Оба смеются, а Никита думает: в самом деле идея, аквариумы для гей-клубов. Лучшие идеи вот так и приходят, в разговорах, случайно.

– Нет, не стриптиз. Ты просто посмотри, есть у меня царапины на спине или нет. Дашка сегодня что-то совсем разошлась.

Говорит с гордостью. Смотри, не у тебя одного модели, я тоже умею зажечь молодую девушку! Я тоже могу зарабатывать приличные деньги! Вот только не могу без зеркала узнать, поцарапана спина или нет.

В минималистичном черно-серебристом туалете Никита стаскивает через голову свитер и снимает рубашку. Костя курит, прислонившись к стене.

– Если серьезно, – говорит он, – девкам нужно квартиру снимать, чтобы они налево не гуляли. А то захочется молодого хера, подцепит еще чего-нибудь, а ты потом лечись, да еще и вместе с женой. Когда им квартиру снимаешь – это как будто территорию метишь. Другие самцы туда не лезут. Вдруг у тебя там жучки или еще чего?

– Ревность, – говорит Никита, – другое имя для привязанности. Так учил Будда. Ты спину мне лучше посмотри, чем жизни учить.

– Нет у тебя царапин, – говорит Костя. – А за уроки ты мне еще спасибо скажешь, когда жареный петух прилетит. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, не дай бог.

Никита застегивает рубашку перед зеркалом, Костя говорит из облака табачного дыма:

– Значит, она царапаться любит, Дашка твоя? Страстная, значит.

– Не то слово, – отвечает Никита. – Ты знаешь, как она кончает? Это какой-то фейерверк просто! Я никогда такого не видел. Я даже не думал, что могу вот так вот… вот такое вот с женщиной делать! Она становится совсем другой, когда кончает, представляешь? Будто ей не двадцать с чем-то, а тысяча, десять тысяч лет! Будто она такая древняя глубоководная богиня, такая женщина из омута. Знаешь, мне в такие минуты даже кажется, что я – индийский факир, ну который вызывает кобру из кувшина. Играет на дудке и боится остановиться.

– Ага, – говорит Костя, – на флейте. Яшмовой или как там? Я-то давно понял, что в тебе скрыты самые удивительные возможности. Само собой, не только по части хера.

– Да ладно тебе, – отмахивается Никита.

– Честное слово! Начать дело с нуля в 2002-м, без стартового капитала, даже без опыта – это фантастика. И так раскрутиться! Поверь мне, через год-другой будет у тебя и шофер, и охранник, и девки новые, чтобы кончать с фейерверками! Короче, старик, я тобой горжусь.

– Знаешь, – отвечает Никита, надевая свитер, – все же оказалось легко. Я просто понял в какой-то момент, что каждый получает ровно столько, сколько готов потянуть. Говоришь себе: я отвечаю вот за это и за то – идешь и делаешь. И все под контролем, со всем справляешься. Если бы я это не в 2002-м понял, а лет за десять до того, я бы, наверное, совсем по-другому жил сейчас.

– Да, старик, – говорит Костя и щелчком отправляет сигарету в раковину, – если так, то я не только тобой горжусь, но даже тебе завидую.

– Почему?

– Ты вот бизнесом всего пару лет занимаешься, а говоришь, что со всем можешь справиться. А я в деле пятнадцать лет – и все время мне кажется, что я только чудом до сих пор жив. И кончиться это может в любой момент. – Он смотрит на изумленного Никиту и добавляет: – Я тебе раньше не говорил?

Никогда не поймешь – шутит он или всерьез.

Дома Никита рассказывает Маше про Костю, говорит не замолкая, снимает джинсы, стаскивает рубашку через голову. Представляешь, он мне сказал, что все время боится! Все эти годы! Никогда бы не подумал! – и тут замечает: Маша внимательно смотрит на его плечо. Никита поворачивается к зеркалу – ну так и есть: засос. Куда, блин, Костя смотрел! Если Маша спросит, совру, что ударился.

Но Маша не спрашивает: по-прежнему неподвижно сидит в своем кресле, глядит в одну точку, как раз туда, где только что было Никитино плечо.

Может, не заметила?

30. Черная юбка и бант на шее

Когда-то мама Таня была самой красивой на свете. Аня, которую бабушка называла Эльвирой, любила по утрам смотреть, как мама сидит перед маленьким зеркальцем, красит губы, подводит брови, специальной щеточкой проходится по ресницам – и они становятся еще длинней.

Аня знала: мама работает в министерстве, это важная работа, мама должна выглядеть хорошо. Значит, нужно сидеть тихонько, не толкать под руку, смотреть молча.

Ей казалось, работа в министерстве – самая важная работа. До шести лет она была уверена, что мама – министр. Кто же еще может работать в министерстве? Так она думала, пока в детском саду – а теперь, дети, расскажите, кем работают ваши родители, – противный белобрысый Мишка не поднял ее на смех: министр, ха, да у министра должна быть «Волга», у Эли что, есть «Волга»? У нее даже «запорожца» нет! Она хотела подбежать и дать ему в глаз, но маленький Олег, которого Эля (будущая Аня) раньше не замечала, подскочил первый и хлопнул Мишку по голове кубиком с буквой Л.

Мишка зарыдал, воспитательница поставила Олега в угол – и Эля как вежливая девочка подошла к нему и сказала спасибо и на всякий случай добавила, что если бы Мишке врезала она, его бы уже на скорой увезли, вот! – но запомнила не это, а как было обидно, когда подняли на смех, будто смеялись не над ней, а над мамой.

Мама, правда, тоже смеялась вечером, погладила по голове, назвала Анечкой, поцеловала и сказала, что у нее, конечно, важная работа, но не такая, как у министра: она секретарь и следит, чтобы все бумаги были в порядке. Аня была немного разочарована, но когда наутро мама снова села перед зеркалом, успокоилась – министр или секретарь, какая разница? Все равно ее мама – самая красивая.

С тех пор прошло почти тридцать лет. Министерство несколько раз меняло название, а потом мамин начальник предложил ей перейти в коммерческую фирму его двоюродного брата. Фирма получала заказы от министерства и, как поняла Татьяна, занималась тем же, чем занимался отдел, где она проработала двадцать лет. Бывший начальник стал заказчиком, зарплату платили исправно, даже чуть больше, чем на старом месте, но через два года фирма внезапно закрылась, а по старому рабочему телефону развязная девица, занявшая Татьянино место, сказала, что начальство поменялось и назад на работу никто никого никогда не берет.

Несколько раз Татьяна пыталась устроиться секретарем в какую-нибудь фирму, пока ей не сказали напрямую: мы понимаем, у вас многолетний опыт… только он слишком уж многолетний. В конце концов Татьяна пошла уборщицей в ближайший магазин. Денег немного, говорила она тете Шуре, но все равно – не сидеть же на шее у дочери. А мне хватает.

Аня попробовала было пристроить маму продавщицей в другой магазин, принадлежащий тем же людям, что и обувной. Зарплата была ненамного лучше, и Татьяна сказала, что пусть уж она будет получать на пять тысяч меньше, чем ездить на другой конец города да еще и стоять за прилавком. Всякий труд почетен, сказала она, по мне уборщица не хуже продавщицы. К тому же у меня есть накопления.

Почему-то Аня больше всего расстроилась, что мама не будет краситься перед зеркалом. Ведь сколько лет не живет с ней вместе, а все представляет – мамино утро начинается с зеркала и косметики, как Анино утро – с душа и зарядки.

Расстроилась – а потом поняла: мама будет краситься как обычно. Даже если макияж не нужен уборщице. Для себя, не для других.

Как Аня все эти годы старается быть в форме – для себя, не для мужчин.

И теперь каждое утро, принимая холодный душ, Аня представляет: мама в это время сидит у зеркала, того же самого, что и тридцать лет назад, красит губы, подводит брови, щеточкой проходится по ресницам.

Вот и сейчас, субботним вечером, мама накрашена как обычно, только что это на ней за странный наряд: черная юбка, черный жакет, какой-то дурацкий бант на шее?

Впрочем, Аня ничего не сказала, и вот Гоша убирает в комнату свои специальные бабушкины игрушки, Аня с мамой сидят на кухне, пьют чай, закусывают зефиром, который принесла Аня, за окном падает мокрый снег, и вдруг Татьяна начинает рассказывать, как когда-то познакомилась с Аниным отцом, Сашей Мельниковым, как они прожили вместе несколько лет, а потом она ушла от него.

– Так ты думала, он завел ребенка на стороне? – спрашивает Аня.

– Да не заводил он никакого ребенка, – раздраженно отвечает мама. – Это был Васин ребенок, его брата. Но Саша с ней возился, словно это – его ребенок.

– То есть ты ушла от него, потому что он заботился о любовнице своего брата? – по-прежнему не понимает Аня. Какая-то глупая история. Отец повел себя как обычный мужчина – понты, геройство, никакой ответственности. Мама же сама говорила – от мужчин ничего другого ждать не приходится.

– Да, – отвечает Татьяна, – можно сказать так. А еще Саша никогда не любил меня. Только эту Лёлю, тупую русскую блондинку. Я для него была так, экзотикой. Подвернулась в неудачный день, залетела как дура со второго раза. Нас ведь предохраняться не учили, не то что сейчас.

И поправляет аккуратно уложенные волосы, такие же черные, как в молодости, хотя наверняка уже крашеные.

– Нечего на меня так смотреть, – говорит Аня. – Я, между прочим, родила планового ребенка. Вполне удачного. Даже с хорошими генами: отец у него был почти непьющий, вот!

Удачный плановый ребенок колобродит в комнате. Судя по звукам, он сумел сделать пистолет из плюшевого медведя или заводной юлы.

Бабушка Таня помешивает чай и задумчиво повторяет:

– Саша никогда не любил меня.

– А ты его любила? – спрашивает Аня, словно забыв, что задавала этот вопрос после похорон.

– А я его любила. В этом все и дело. Не любила – не развелась бы.

Вот оно как получается. Дурные парадоксы не теряют силы: раз ты меня не любишь, ничто не мешает нам жить вместе – так, кажется?

– Мама меня предупреждала: не влюбляйся! Переспи с ним, роди ребенка, выйди замуж, если такая дура, – но не влюбляйся. А я влюбилась, как только увидела. С первого взгляда. Он только спросил, не надо ли сумки поднести, – и все. Можно было меня саму брать и нести куда угодно. Как сумку. Секунд тридцать – и готово. Мама всю жизнь говорила: влюбишься – пиши пропало. Потеряешь контроль над ситуацией.

А может, мне и не нужен контроль? – думает Аня. Вот Вика говорит, женщины должны уметь отдаваться течению событий. Только тогда вода вынесет их на нужный берег. Вика, конечно, говорит, но я вот совсем не помню, чтобы я когда-нибудь так влюблялась, как мама рассказывает. Чтобы брать и нести куда угодно. Такого, слава Богу, не было. Интересно почему?

И вдруг догадывается: это потому, что у нее все нормально с сексом. По большому счету, почти все равно, с кем трахаться: кончить всегда можно, от мужчины тут ничего и не зависит. Бывают, конечно, совсем безмазовые, как Марик, – но это еще должно так повезти. А вообще – мужик он и есть мужик, секс он и есть секс, отличная вещь, не оставляющая в Аниной жизни места ни для каких чудес, ни для какой любви.

Видимо, так в их семье заведено: либо секс, либо любовь. Вот у мамы была любовь, а секса толком не было. Забеременела со второго раза, с отцом прожила от силы года четыре, а потом у нее никого и не было. Аня почему-то в этом уверена – никогда, конечно, не спрашивала: мама разговоров про секс не переносила, даже слово само ее раздражало. Это все от распущенности, говорила она.

Аня старается об этом не думать – слишком любит маму, чтобы представить, каково это: тридцать лет без мужчины. Сама-то она, когда Гоша был маленький и сил почти ни на что не оставалось, хоть раз в несколько месяцев находила кого-нибудь из старых знакомых – тех самых грузчиков, шоферов, охранников, – чтобы, как девочки говорили, паутиной не заросло. Встречи эти были редкими и торопливыми, так что, выходит, Андрей у Ани первый постоянный любовник за три с лишним года после Гошиного отца.

Аня старается не думать о том, как мама тридцать лет жила без мужчины, но эта мысль приходит к ней в самые неподходящие минуты – например, когда мама ругается, что Гоша не умеет показывать на пальцах, сколько ему лет. Или вот сейчас, когда мама заговорила о любви.

Теперь они пьют чай молча.

Старенькая опрятная кухня, чем-то похожая на кухню моих родителей. Клеенка на столе, две женщины за столом. Раскосые глаза, широкие скулы. Похоже, русская кровь без остатка растворяется в их жилах. Если поискать, где-то найдется и фотография бабушки Джамили – молодой, в гимнастерке, с орденом Красной Звезды. Тоже точь-в-точь как дочь и внучка.

А может, это просто для меня все татарки на одно лицо?

Уже в прихожей Аня не выдерживает:

– Мам, а что ты так вырядилась – во все черное? У тебя что, траур?

Татьяна смотрит на дочь в упор, почти не мигая. Потом глухо говорит:

– Я же говорю: я очень его любила.

И тогда, наверное, Аня бережно закрывает дверь, идет к лифту, а я в это время паркую около своего дома «тойоту», еще раз представляю их разговор, думаю: разве женщине нужно сохранять контроль? Для мужчины сохранять контроль – навык сексуальной техники, способ долго не эякулировать, доставить партнерше удовольствие. Все остальное – только производные: бизнес, политика, дружба. Контроль – это долго не кончать. С возрастом, впрочем, проблема решается сама собой.

Только я вот на днях кончил за девяносто секунд, как влюбленный подросток.

Влюбишься – пиши пропало, говорила Джамиля Тахтагонова. Потому и прожила всю жизнь одна, родила двух дочерей от двух разных мужчин. И обе дочери, Татьяна и Гуля, живут одни. И обе внучки тоже – Аня-Эльвира и ее двоюродная сестра Римма, которую Аня видит редко, все больше на днях рождения и на поминках.

31. Настоящая девочка

Анину тетку, Риммину мать, зовут Гуля Тахтагонова. Дочь разругалась с ней, когда ушла из института.

За месяц до этого Римма сняла свою первую квартиру – совсем задешево для центра, четыреста пятьдесят долларов, – и мама спросила: а ты не боишься? Римма не поняла: чего бояться? Потеряет работу – съедет с квартиры, вот и все.

Терять работу она не хотела. Там, в большом офисе, заполненном незнакомыми людьми, она обнаружила мир, в котором хотела бы жить. Мир поверхностных контактов, приятельских отношений, мир без искренности, без чувств, без объема. Двумерный мир. Как в кино.

Сдавать сессию и ходить на работу она бы не смогла – и тут же забрала документы из института.

Чтобы поступить, она трижды в неделю занималась с репетиторами весь десятый и одиннадцатый класс. Ты сдурела? – сказала мама. В ответ Римма бросила трубку.

Конечно, они помирились. Но разговаривать с матерью Римма предпочитала по телефону. Остальных родственников встречала редко – на поминках и днях рождения, разговаривала вежливо, улыбалась светски, говорила, что всех рада видеть.

С той первой работы Римма ушла сама – там не было перспектив. Новый офис был даже ближе к ее квартире. Можно пешком дойти, не ехать в душном метро, не стоять в пробках.

Римма не любила Москву. То есть она считала, что любит, но ее Москва была офисом, квартирой, дюжиной кафе, ресторанчиков и клубов; летом – бульварами, Нескучным, «Эрмитажем» и «Аквариумом». Настоящую Москву, Москву метро, новостроек, грязных подъездов, Римма не любила.

Попадая в эту Москву, Римма старалась не задерживаться и, вернувшись к себе, забывала о ней, вычеркивала из сознания так же решительно, как два года назад ушла из института.

Ее жизнь была четко очерчена, контурна, лишена полутонов – словно японский мультфильм или комикс.

У Риммы была небольшая коллекция манга, полсотни DivX-дисков, дюжина DVD. Впрочем, она избегала тусовок фанатов-отаку: ее раздражали девочки, выряженные зверюшками, с разноцветными волосами, в гольфиках и клетчатых юбочках. Самодеятельные группы с их чудовищным японским были смешны; щенячий восторг, пубертатные страсти, парад уродов.

Главное в аниме – двумерность, отсутствие объема.

Космические корабли из Cowboy Bebop, мутирующие мафиози из “Gungrave”, противоборствующие вампиры «Хеллсинга» лишены объема. Даже когда они двигались, они не менялись. Казалось, они замерли, а на заднем плане кто-то невидимый катит на колесиках звездное небо, провинциальные кафе и лондонские здания. Между героями и фоном все время был зазор – и этот зазор давал им свободу, делал их легкими и бестелесными.

Маме такое не объяснишь, никому не объяснишь, даже самой себе. Римма и не пытается объяснять, на вопросы мило улыбается и говорит: Мне нравится аниме, оно совсем не похоже на Голливуд.

Вполне достаточное объяснение для нормального человека.

Конечно, Мореухов полез бы спорить и сходу назвал бы десяток по-настоящему хороших голливудских фильмов – и это не считая классики! Возможно, он даже стал бы приводить примеры влияния Голливуда на аниме: возьмем, скажем, первые шесть серий “Gungrave”, точнее, серии со второй по пятую… – это, впрочем, если он видел “Gungrave”. Так или иначе, Мореухову нашлось бы что сказать, да и вообще – было бы хорошо посидеть вместе, видео посмотреть.

Впрочем, даже самому Мореухову трудно представить их рядом. Это только в кино маленькие девочки водят компанию с мужчинами за тридцать, у которых нет переднего зуба, зато есть проблемы с алкоголем и насилием. Такая пара отлично смотрелась бы в полупорнографических аниме про девочек-убийц типа «Кейт» или «Красоток-головорезов». Римма любит такое кино. Глядя на нескладных подростков в мини-юбках, гольфах, с непропорционально большими грудями, пистолетами, самурайскими мечами, базуками, огнеметами, бластерами, она по-настоящему чувствует себя девочкой.

Римма с детства хотела быть мальчиком – мальчики лучше дрались, были быстрее, злее, спортивнее. Когда узнала, что у нее будут месячные, а у них – нет, сказала маме, что мир устроен несправедливо.

Мама стала зачем-то рассказывать, как у нее самой проходят месячные, мол, это не так страшно, но Римма удивилась – к чему все это? Она ведь не сказала: Мир устроен несправедливо, потому что у женщин бывает менструация, – ей же объяснили, зачем это нужно, она не дура, понимает.

Она всего-навсего имела в виду: мир устроен несправедливо, потому что менструация будет у нее, у Риммы.

Тем более она вообще не собиралась рожать детей – и потому легко отказалась бы от тонко устроенного и хлопотного женского репродуктивного аппарата.

Хорошо, я не чувствую себя девочкой, думала она, ну мальчик из меня тоже вряд ли получился бы. Но это как-то несправедливо – не быть ни девочкой, ни мальчиком, и при этом пять дней в месяц париться, чтобы в сумочке были нужные прокладки и не протекло на одежду.

Римма не чувствовала себя девочкой, но, разумеется, вела себя как девочка – особенно на работе. Одевалась как девочка, улыбалась как девочка, читала женские журналы, красилась и душилась, а однажды, чтобы почувствовать себя настоящей девочкой, даже купила автозагар, точнее, «автобронзат», как значилось на ценнике. Но понимала – не то. Загорелая или нет, одетая так или этак, она все равно не совпадала с девочками из рекламы, с покупательницами в молодежных магазинах, с героинями женских сериалов.

А вот с японскими анимешными девочками – глаза на мокром месте, палец на спусковом крючке – совпадала стопроцентно.

Каждый день ходила в офис, улыбалась Сазонову, мечтала, что сделает карьеру, будет у нее не девятьсот, а полторы, дальше – две, а нет – уйдет с повышением в другую компанию или в соседний департамент. К тридцати станет хорошим менеджером, возьмет ипотеку, купит квартиру, к сорока получит свой отдел в цветных металлах или в нефтянке – и будет у нее все хорошо, пока нефть не кончится или мировые цены не упадут.

Эта схема была убедительной, выверенной по рекомендациям журнала «Компания» и сайта e-xecutive. Римма не сомневалась: так все и будет.

Но каждый раз, когда она пыталась представить себя вот этой сорокалетней успешной женщиной, начальницей отдела, с квартирой-машиной-дачей, – ничего не выходило. Получался тот же Сазонов, только поменьше ростом и постройней, не в костюме, а в дорогих туфлях, фирменных джинсах и пиджаке из бутика.

Выходило, что это она и есть в свои будущие сорок лет.

32. Девяносто секунд

Знаешь, Димон, когда я пьяный, у меня отлично стоит. Жалко только, что при этом я быстро кончаю. Хотя в этом есть и своя прелесть – отстрелялся и на боковую. Я всегда считал, что девушка и сама себя развлечь может. Чай, руки не отсохли, верно ведь?

Был бы чемпионат по эротической скорострельности – у меня были бы хорошие шансы. Хотя, знаешь, мне пришла в голову мысль: мой брат мог бы побить мой рекорд.

Представь себе, вот он сидит в своей «тойоте», пытается успокоиться, руки до сих пор дрожат. Даже музыку не включает. Дух переводит. Пятнадцать минут назад он установил свой личный рекорд: кончил за девяносто секунд. Как школьник.

Думает: Эх, вот Косте бы рассказать, он бы оценил. Но Костя улетел куда-нибудь на Мадагаскар, а мне Никита, конечно, не догадается позвонить. Ну я же алкаш, пьянь, дурную траву с поля вон, куда ему со мной!

Вот Никита и сидит один, сидит и вспоминает, как все случилось.

Месяц назад в туалете гламурного японского ресторана ему в голову пришел удачный образ. Сказал Косте «это какая-то женщина из омута» – и так оно и осталось, разделилось. Отдельно – Даша, двадцать два года, сережка в брови, скобка в языке, Пауло Коэльо на книжной полке. Отдельно – женщина из омута, глубинная Дашина сущность, являющая себя только на пороге глубокого оргазма. Волны, колыхания, колебания, утробный вой и обильная влага – вот спутники женщины из омута, древней Дашиной ипостаси, до которой Никита смог дотянуться с помощью своей яшмовой флейты. Он спрашивал себя: не спит ли эта женщина из омута в сокровенной глубине каждой девушки, каждой праведницы и потаскушки, дурнушки и красавицы? Будь Никита моложе, он мог бы потратить всю жизнь на поиски ответа, а так ему оставалось только благодарить судьбу за удивительный дар, который принесла ему Даша.

Конечно, Никита понимает, «женщина из омута» – только метафора, образ внезапно распахивающейся Дашиной сексуальности. И вот сегодня он впервые обнаружил следы этой метафоры в Дашиной повседневной жизни, в будничных телесных практиках.

(Вот тут я, кажется, разошелся, говорит Мореухов. С чего бы Никите знать такие умные слова? Я и сам их почти забыл, вспомнил только потому, что перетащил архив «Художественного журнала» в туалет. Бумага, правда, неудобная – зато понтово. Ну, в общем, неважно, какими словами Никита рассказывает эту историю. Важен сюжет: в результате исследовательской работы над темой «Где же у моей любимой тело и есть ли у нее что-нибудь еще?» мой сводный брат оказался там, где оказался.)

Неделю назад мама устроила Дашу работать в контору какой-то своей однокурсницы. Секретаршей или офис-менеджером – короче, на работу с минимальной зарплатой и единственным требованием: быть на месте с десяти до семи. Минус шестьдесят минут на обед, но ни минутой больше.

Иными словами, прощай, утренние визиты в выхинскую квартиру! А бедный Никита так привык к ним за последние три недели!

Встречаться вечером оказалось намного сложнее: то сдвигалась деловая встреча, то начинала названивать Маша, а то и у Даши находились какие-то важные дела – короче, наши любовники не виделись уже неделю, и сегодня Никита решил специально заехать за Дашей днем. Видать, надеялся, что где-то рядом с ее офисом обнаружится гостиница, где они смогут провести час без всякого обеда.

Разумеется, ничего у него не вышло: гостиницы поблизости Даша не знала, знала только отличный ресторан, в который давно собиралась сходить. И, разумеется, она хотела есть, потому что убежала с утра не позавтракав.

Пришлось Никите вести ее обедать, что же еще ему оставалось?

Ресторан в самом деле был отличный – по крайней мере, если судить по ценам. Никита даже не ожидал, что в стороне от «золотой мили» и Бульварного кольца можно обнаружить такое дорогое меню. Народу, к счастью, было немного: можно сказать, в зале они сидели вдвоем, если не считать официантов и пары лысоватых мужчин в мятых дорогих костюмах, пивших в два часа дня водку у стойки бара.

Достойные люди, к слову сказать. Мне такие нравятся.

Мужиков Никита, разумеется, вообще не заметил, поскольку выяснилось, что Даша ходит на работу в черном обтягивающем платье.

– У нас дресс-код, – буркнула она. – Грудь прикрыта, колени закрыты, руки выше локтя тоже. Пришлось это старье надеть, я его в школе носила. Было готично. Как видишь, я тогда была килограмм на семь худее.

И в самом деле: платье плотно облегало Дашино тело. Как художник – то есть бывший художник – должен тебе сказать, что черное обтягивающее платье на девушке, склонной к излишней полноте, производит удивительный визуальный эффект. Черный цвет, как известно, стройнит – а обтягивающее платье подчеркивает все детали фигуры.

Представим для большей выразительности, что Даша не носила нижнего белья. По крайней мере, под обтягивающее готичное платье, надетое ради дресс-кода.

Ну да, соски торчат, это конечно. Но это еще ерунда. Главное – все складочки подчеркнуты и усилены; бока, бедра, живот – в таком наряде Дашина плоть становится даже рельефней, чем если бы Никитина возлюбленная была вовсе голой.

Ну и грудь, конечно. Ткань натянута, словно кожура на созревшем фрукте. Не могу придумать, на каком – слива, персик? Они недостаточно черные. По цвету годится баклажан, но баклажан все-таки овощ. И совсем не эротичный.

Иными словами, все в целом представляло собой зрелище непристойное, как публичная мастурбация.

(При этих словах я, конечно, представляю себе Бренера, а Никита – какую-нибудь девку. Соответственно, здесь в виду имеется девка, а не Бренер, потому что я пытаюсь описать, как видел Дашу Никита.)

Итак, они сидят друг напротив друга. И каждое Дашино движение отдается по всему ее телу слабым колыханием плоти, и тесное черное платье только усиливает его. И где-то между булочкой с маслом и закуской Никита узнает это колебание – после чего полностью теряет интерес к еде, питью и разговору.

Впервые он видит, как женщина из омута подмигивает ему среди бела дня. Поднести ложку ко рту, поправить салфетку, сесть поудобней, нагнуться, оглянуться, поднять голову – любой жест кажется знакомым, напоминает предоргазмические колыхания плоти, неподвластные Даше, неподконтрольные ей.

Теперь Никите ясно: Дашино тело ей не принадлежит, оно – владения женщины из омута.

Я думаю, подобные чувства испытал Моисей, когда горящий куст заговорил с ним голосом Бога. Да, сегодня в ресторане Никита испытал смесь восторга и ужаса, настолько непереносимую, что предпочел свести ее к банальному вожделению.

Сейчас, сидя в машине, он повторяет про себя: Я так хотел ее трахнуть, что чуть не сошел с ума.

Это, конечно, не совсем точно. Мы-то с тобой, Димон, образованные ребята, мы понимаем, что вся эта история не про «трахнуть», а про Реальное, Воображаемое и Символическое. Подробности, которые вы постеснялись спросить у Лакана, спросите у Жижека.

Сам-то Никита никогда не читал таких умных книг. Некогда было, находились дела поважней.

Но в выдержке ему не откажешь. Он терпеливо ждет, пока Даша доест, и только потом перегибается через стол и говорит:

– Даша, я больше не могу. Пойдем отсюда быстро, или я трахну тебя прямо здесь.

Даша улыбается, поводит плечами (этот жест Никите тоже о многом напоминает) и шепчет:

– Ты бы раньше сказал, а то сидишь сам не свой. Не волнуйся так – найдем сейчас какое-нибудь подходящее место.

Подходящее место они ищут минут, скажем, семь – поверь, Димон, для Никиты это очень длинные семь минут. Возможно, их даже надо приплюсовать к девяноста секундам, потраченным моим братом на половой акт как таковой.

Честно говоря, я не хочу придумывать, где Никита трахает свою любовницу. В машине или в туалете, может, в подъезде. Я бы, конечно, хотел – на свалке, но это все-таки вряд ли.

Ну вот, дрожащей рукой Никита застегивает брюки, Даша оправляет платье (не то, чтобы мокрое насквозь, но все-таки изрядно влажное), смотрит на часы и говорит:

– Пока, милый, я побежала, а то у меня перерыв заканчивается.

И тут Никита не выдерживает.

– Слушай, – говорит он, – ну ее на хрен, эту работу. Давай я тебе квартиру сниму и денег каких-нибудь буду давать… ну, пока ты себе что-нибудь подходящее не найдешь…

Никита говорит все это, а руки его по-прежнему теребят только что снятый презерватив, и Никита глядит на него, словно разговаривает со своей высыхающей спермой, а не с Дашей, которая смотрит на него… как? С благодарностью? Злорадством? Торжеством? Удивлением?

Никита не знает, он не может отвести глаз от собственных пальцев, мнущих и растягивающих розоватый резиновый цилиндрик.

И вот он сидит в машине и повторяет: это не любовь, не вожделение, не похоть – это морок.

И остается у Никиты единственная надежда: морок иногда рассеивается.

Здесь самое важное, резюмирует Мореухов, – слова «морок» и «женщина из омута». Это, собственно, мои слова, ведь в нашей семье я отвечаю за подводную нечисть и туманные колдовские видения. Потому мне так нравится придумывать эту историю – про Никиту, Дашу, «женщину из омута». Наверное, я вижу в этом сюжете потенциал для фильма нуар с его роковыми женщинами и доверчивыми прекраснодушными лохами.

Непонятно, правда, насколько Никита подходит на эту роль, – ну ничего, поживем-увидим. В любом случае всегда можно сварганить из этой истории порнографический фильм. Или комикс.

Димон, скажи мне как фанат комиксов бывшему художнику, существуют интеллектуальные порнушные комиксы? Давай сделаем, а? Издадим анонимно, заработаем кучу денег!

33. Не СПИД и не рак

Нелегко признаться себе, что твой ближайший друг – алкоголик. Звезда курса, человек, который в шутку придумал себе псевдоним Самый Талантливый Художник Нашего Поколения (тм) и чуть было не организовал в каком-то сквоте одноименную выставку. Самый юный участник всех заметных художественных проектов середины девяностых. Герой-любовник, друг-собутыльник, знатный тусовщик, свой парень, светский лев, персонаж ХЖ и МК, да просто – Сашка Борисов, ну, потом еще придумал себе фамилию Мореухов, хрен разберет зачем, там какая-то телега была, типа в честь знаменитого подводника, героя войны. Кто же не знает Сашку, помнишь, мы нажрались с вами, еще Виталик был, нажрались – прошли маршем по улице, распевая «Все идет по плану». Кто же не помнит Сашку, а что с ним сталось, чего-то давно не слышно, неужто спился? Не сторчался, нет? Разве не на коксе? Просто спился? И чего, с концами, да? А ты давно его видел? А если зашиться? А к наркологу обращаться пробовали? А мне говорили, есть одна бабка, один дедка, репка, кошка, мышка, внучка, жучка. Тянут-потянут, вытянуть не могут, руки опускаются, ну его, пускай сам, нам-то что, у нас своя жизнь, у него своя, в конце концов – это же не болезнь, а если болезнь, то не СПИД и не рак, тут он сам виноват, пусть и выкручивается сам. Да я видел его на прошлой неделе, он вроде зашился, был нормальный совсем, только зуба переднего нет, ужас какой, а ведь был красавец, помнишь, все девки по нему сохли, ни одной не пропускал, похудел страшно, осунулся, но вроде трезвый был, нормальный, только пургу какую-то нес, я сказал: Мне бежать надо, – сил не было слушать, бред какой-то.

Это всегда так, Димон-то знает, после выхода из запоя, первое время. Голова не соображает, нервы ни к черту, так что тут главное никуда его не пускать, сидеть с ним, разговаривать, разговаривать, ну то есть слушать, потому что слова не дает вставить, гонит, гонит что-то, рассказывает, как оно было там.

– Представляешь, Димон, она была как Мэгги Чун из «Любовного настроения», такая красавица, я даже подумал, мне примерещилось, мы с ней посидели на скамейке, выпили немного, она дальше пошла, а я добрался до дома, а то думал – вообще все, кранты, сдохну в сугробе, в десяти шагах от магазина, представляешь, а? Да, я вот тоже думаю – откуда китаянке здесь взяться, особенно Мэгги Чун. Она если бы в Москву приехала, об этом во всех газетах было бы, все-таки звезда. Ну и по-русски она не понимает, а мы о чем-то говорили, не помню о чем, я вообще ничего не помню, ну, кроме обычного, ты знаешь, рыбы, коряги, темная вода, руки эти ко мне тянутся, не хочу вспоминать.

Если твой ближайший друг алкоголик, ты никогда не выключаешь телефон на ночь – потому что может позвонить. Из ментовки. Из Выхино, из Медведково, из Кузьминок, с другого конца города, сам не зная откуда, заплетающимся языком, избитый, умирающий, твердя что-то про воду, рыб, удушье, – и едешь к нему, тащишь в тропаревскую квартиру, где дверь запирается, только если хозяин трезв, подтираешь блевотину, меняешь одежду, суешь под душ, звонишь Тигру Мраковичу, капельница, физраствор и воды побольше.

– Конечно, я пьянь, алкаш, что ты мудохаешься со мной, зачем я тебе нужен, а? Может, ты голубой, а, сознайся? Ладно, ладно, шучу. Я знаю, мы друзья, все нормально, я закодируюсь на этот раз, зашьюсь, брошу пить, насовсем. Понимаешь, мне все время кажется, я могу как нормальные люди: по пивку, джин-тоник, «Отвертка» там, Очаковский завод. Помнишь, как мы пили когда-то с Соней Шпильман, матерью моих нерожденных детей? И ничего, все нормально было. Я когда начинаю, думаю: главное – водки не пить, и все будет нормально. А потом, потом я уже не помню, как оно получается. Помню, я ментов на деньги развел, а потом меня какой-то гопник отметелил, а потом я купил водки, а потом помню только вот эту скамеечку и Мэгги Чун. Ты знаешь, она была такая красивая, я подумал, это смерть моя пришла. Я ведь имею право на красивую смерть, заслужил, верно? О чем все-таки мы с ней говорили, не знаешь?

Может, я в самом деле голубой, а? Ну да, конечно, жена, дочка, а мужчины мне никогда не нравились. Хотя с женой все равно в разводе, а что до мужчин – ну так, может, это я сам себя обманываю? Уж сколько раз давал себе слово – не буду больше с Мореуховым связываться, пусть выплывает, как хочет, из своей темной воды. А вот, гляди, не получается, опять я сижу здесь, в этой засранной, заблеванной квартире, держу его за руку, слушаю похмельный бред про Мэгги Чун, спасшую его из сугроба. Твою мать, что я тут делаю?

– Я думаю, это уже в последний раз. Все потому, что дядя Саша умер. Я же тебе говорил, я всю жизнь был уверен, что он – мой настоящий отец.

– Я так и не понял – почему? – спрашивает Димон.

– Да там какая-то темная история, я так и не выяснил до конца. У него был брат Василий, у которого вроде был роман с моей мамой. И вроде от этого романа я и появился на свет. При этом выясняется, что дядя Саша маму знает едва ли не всю жизнь. Меня брал к себе на выходные, в кино со мной ходил на Гойко Митича, а потом на Серджио Леоне, уже в перестройку. Был когда-то женат, но давно развелся и дочку свою, эту самую Аню-Эльвиру, считай, и не видел никогда. Толком даже не говорил мне о ней. Я вот думаю, все наоборот: я должен был быть Александр Александрович, а Аня – Эльвира Васильевна. А еще есть Никита, как бы законный сын моего как бы законного отца Василия. Еще один повод считать моим отцом дядю Сашу – потому что, если бы Никита был моим братом, пусть даже сводным, здесь бы сидел он, а не ты.

Я знаю, почему здесь сижу я, думает Димон. Потому что именно для меня Сашка в самом деле был самый талантливый художник нашего поколения. Без больших букв и трейдмарков, без шуток, без стеба. А теперь Сашка – опустившийся алкаш. Словно мы поделили: ему – запои и обстинентка, мне – карьера и деньги. И это как-то несправедливо, будто все, что я получил, – за его, Мореухова, счет. Будто я виноват перед ним.

А впрочем, нет. Просто теперь мы на пару – символ нашего поколения. Два художника, один спился, другой стал глянцевым дизайнером. Те, кто придут за нами, даже не станут нас презирать. Они нас просто забудут.

Поэтому я прихожу сюда, поэтому все еще надеюсь увидеть, что Мореухов воспрянет, как Феникс из пепла, поднимется, как подводный Китеж, юный и прекрасный, восстанет из блевотины и мочи, – и если это случится, значит, с нашим поколением все будет хорошо, и можно забыть все эти годы, начать сначала, сделать что-нибудь настоящее, сказать себе: я молод, и вся жизнь впереди.

– Что касается комиксов, – рассказывает Димон, – у меня есть свой большой проект. Целая история семьи. Все построено на старых советских легендах, песнях там и так далее. Ну, например, я придумал, там будет такая линия про семью подрывников. Прадед взрывает храм Христа Спасителя, дед в 1956 году в лагере взрывает памятник Сталину, типа как у Галича в песне, отец… ну, отец работает в ящике, в какой-нибудь лаборатории гидридов и окислителей, а сын пошел сначала по бандитской линии, а потом стал шофером. И там, ах да, там есть еще такой момент, когда ребята идут купаться в бассейн «Москва», ну, сбегают с уроков. И один из них видит под водой купола храма. Как град Китеж, да? А потом, в самом финале, этот шофер везет патриарха или еще кого на службу, высаживает, а сам едет ставить машину в подземный гараж. И только спускается, вдруг видит, как его захлестывают волны бассейна «Москва».

Димон и Мореухов пьют чай перед телевизором. Мореухов уже почти оправился после зимнего алкогольного марафона. Он показывает Димону очередной гонконгский фильм, время от времени хватая его за руку и говорит: Во, сейчас будет гениальный эпизод!

Димон смотрит в полглаза.

– Ну, сделай свой комикс, – говорит ему Мореухов, – у тебя получится. У тебя реально все получается. Денег заработаешь, мне в долг дашь, я их пропью.

– Послушай, – говорит Димон, – да ты как только бросишь пить – у тебя самого денег будет сколько захочешь. Ты же реально талантливый художник, куда талантливей меня. Я тебе сколько раз приносил заказы: ты же нормально справлялся, если не уходил в запой.

– На хер все это, – говорит Мореухов. – Ты же знаешь: я решил перестать быть художником. Это смешно – быть художником. Все равно что всерьез говорить о революции. Да и вообще – как можно быть художником сегодня? Всем заправляют кураторы. Гранты дают люди, которые в этом ничего не понимают. Критериев качества не осталось. Настоящее искусство никому не нужно. Что я, к Гельману пойду выставляться, что ли? Да я сблюю на пороге его галереи, даже если трезвый буду.

– Ладно тебе, – говорит Димон. – Марат нормальный вполне, вменяемый.

– И самое страшное, – продолжает Мореухов, – что никто не поймет, чего это я сблевал. Подумают: концептуальный жест. Скажут: ну, Бреннер срал, Мореухов блюет. И придется делать из этого трейдмарк. Например, выставлять заблеванные уличные рекламные плакаты, мол, такая разновидность граффити. Отношение к обществу потребления, отходы цивилизации и выбросы тела, ля-ля-тополя. А если не выставлять, а просто так блевать на улице, то еще лучше. Например, тогда в роли кураторов и критиков будут выступать менты.

– Еще на иконы можно блевать, – говорит Димон, – как Тер-Оганян.

– Ты все-таки мудак, – говорит Мореухов. – Во-первых, я православный. Во-вторых, зачем мне блевать на иконы, если даже когда я блюю на улице, это все равно моя речь, обращенная к Богу? Подношение. Так сказать, жертва. Особенно если до желчи проблеваться. Вот он я, Господи, весь пред тобой как на ладони!

– Еще у АЕСов были фотографии про блев, – вспоминает Димон.

– Да, у АЕСов, точно. На той выставке, где Фридкес всех нас сфотографировал. Я, помню, шел вдоль этой его хрени, длинной такой фотографии, склеенной из кусочков, там арткритики, художники, кураторы – ну, весь бомонд на фоне стены в его мастерской – так вот, шел и думал: блин, какие мы все одинаковые. Вот тогда я и понял: позорно быть художником. То есть даже картинки можно рисовать: тёлочкам там дарить или друзьям на день рождения. Только не надо самому себе врать: никакое это не искусство, а херня. Потому что искусство кончилось. И вообще – позорно быть художником, почетно – рок-звездой.

– Позорно быть алкоголиком, – отвечает Димон.

– Алкоголиком быть трудно, – говорит Мореухов, – физически трудно. Знаешь, как херово во время запоя? Внутри все болит, тошнит. При этом понимаешь: надо остановиться, продолжать – себе хуже. Но тело-то помнит: когда-то выпивал – и становилось легче. Ну, и пьешь снова, хотя знаешь, что будет совсем пиздец.

– Тебе надо лечиться, – говорит Димон.

– Да-да, – говорит Мореухов, – щаз!

Почему мне так херово? – думает он. Почему не случилось ни славы, ни денег, ни семьи? Я же так этого хотел. Не может быть, чтобы это я был виноват. Это мой отец, мой фальшивый отец, которого я никогда не знал, и мой настоящий отец, Умой Турман глядящий сквозь толщу промерзшей земли, это моя мать, так и не вышедшая замуж, – это они научили меня бояться удачи, это они научили меня никогда не быть счастливым, это они сделали мне прививку от счастья.

34. 1974 год. Быстрое прощание

Москва катила все дальше и дальше, вбивала в древние глины исполинские цементные трубы, засыпáла котлованы, заливала асфальтом, уничтожала без следа, громоздила новостройки башни за башнями, и по утрам на остановках и на перронах метро народу – гибель, и с каждым годом все гуще, и каждый раз, возвращаясь в Москву из Ленинграда или из отпуска, Лёля удивлялась: «Откуда столько людей? Приезжие понаехали? Дети повырастали?»

Мы всё воображаем, всё достраиваем, всё лепим то, что прочитали, и то, что слышали, все надеемся воскресить, восстановить, домыслить, объясниться в любви тем, кого уже нет, пусть даже люди и живы, как Елена Борисова, Лёля, мать Мореухова, – но, даже если живы, они изменились навсегда. А мы всё вспоминаем – 1974 год, брежневский застой, толстые журналы, личные драмы, частная жизнь, интеллигенция семидесятых, образованщина, умиление перед церквушкой на Калининском, очереди на Тутанхамона, макулатурные книги, привезенные из деревень иконы, перепечатанная на машинке Цветаева.

Лёля тоже писала стихи, тоже думала, настанет свой черед, хотя ей вот уже двадцать четыре, взрослый, зрелый поэт, наверняка до признания осталось недолго. Жалко, маме нет дела, хотя вроде филолог, должна понимать, а она писала письма из Ленинграда, спрашивала, долго ли ждать, скоро ли замуж – и что могла Лёля ответить? За кого замуж, за Васю? У него уже есть жена и даже ребенок. Который год они встречаются, и поначалу казалось – так, встретились-разбежались, летний роман, жена с ребенком на даче, а с ним так сладко было гулять по ночной светлой Москве, чувствовать руку на своем бедре, а потом в душной комнатке оставаться наконец вдвоем. Лёля как-то быстро забыла Сашу, который привел ее в эту квартиру, – позвонила разок, он бросил трубку, ну и ладно, не очень-то и хотелось, кто он такой, чтобы попрекать? Она свободная молодая женщина, творческая личность, стихи пишет, ей для вдохновения нужны чувства.

И все-таки был в романе с Васей как-то неприятный тоскливый душок – наверное, потому, что у Васи жена и сын, и иногда, уже зимой, когда они обедали в ресторане, Вася как-то стыдливо оборачивался, и в лице его появлялось что-то сырое, непропеченное, непривычное. И чем больше Лёля смотрела на Васю, тем больше поднималась в ней жалость, жалость, и смутная радость, и чувство превосходства: у нее было таинственное что-то, нужное для счастья. Потому что она была счастлива и могла делиться с другими своим счастьем.

Этим летом вернулась из Крыма, сразу позвонила ему на работу, потому что знала – возмутительно хороша, обжарилась на солнце дочерна, светлые волосы выгорели до цвета соломы, нежная немецкая помада придает губам влажный и какой-то очень свежий, девический блеск, а на смуглом лице яснеют синие глаза. И когда они лежали потом в опустевшей отпускной порой квартире какого-то Васиного приятеля (они всегда встречались в таких квартирах), и Васины руки казались белыми на ее закопченном теле, и она, как всегда, жалела его, гладила по белесым, незагорелым плечам, рассказывала что-то про мать, про отца, про то, что тот скоро выходит на пенсию, может, переведут в Москву, друзья похлопотали, чтобы ближе к пенсии – в столицу. Как-то сообразила, что никогда не говорила с Васей о своих родителях, стала рассказывать, про то, как папа брил по утрам голову, весь в белой пене, и шутя мазал ей нос, а она смеялась, мама читала по вечерам сказки Пушкина, и, наверное, это она привила Лёле страсть к поэзии, вот она в Крыму новое стихотворение написала, хочешь, прочту? Но тут Вася как-то вдруг замялся, стал быстро одеваться, засуетился, у метро клюнул мокро в щеку и исчез в летней толпе – белокожий, нелепый, так и не отдохнувший этим летом.

Прошел месяц, и все крымское отлетело, а может, просто навалилась Москва с осенними холодами, дождем, спехом, работой и беготней по магазинам в поисках туфель на каучуке для мокрой погоды. И только поняв, что с ней случилось, она сообразила: Вася с того вечера так и не позвонил ни разу, и поначалу разозлилась, решила: ну и ладно, ничего тогда ему не скажу, спрошу девочек на работе, к кому обращаться, вот и не будет ничего. А еще через две недели, когда он так и не позвонил, сама набрала рабочий номер и не успела ничего сказать, как услышала: Нам лучше расстаться, – спросила: Почему? – и ответ был настолько нелеп, настолько смешон, что она не поверила даже и засмеялась, так и продолжала смеяться, пока трубка гудела ей в ухо, а потом села и заплакала, потому что мерзость ненастья, холод, слякоть, осенняя Москва, некупленные туфли и еще не родившийся ребенок – все это навалилось сразу, и она уже не знала, что с этим делать.

Лёля вышла на улицу, постояла в какой-то ненужной очереди, ушла, не дойдя до прилавка, и все думала: как же это так, как он может меня бросить, когда я жду от него ребенка? А потом поняла: он же просто не знает, а если узнает – все изменится, потому что теперь она с его женой на равных. И эта мысль так понравилась ей, и она даже не подумала, что до этого дня никогда и не собиралась жить с Васей, ей все казалось: впереди вся жизнь, а это просто такое приключение, немножко из жалости, немножко по привычке.

Легко представить себе семидесятые, пусть я это десятилетие почти и не помню. Романтика тех лет в нашей крови, романтика, отдающая горечью цинизма, вкусом водки из горла, памятью бульдозерных выставок, наследием андерграунда, отчаянием безвременья. Легко представить мою маму, стихи писала, слезы глотала, монетки опускала в щелку таксофона – невозможно представить только себя, который то ли был, то ли не был. Одна клетка, потом две, четыре, восемь…

Лёля еще пару раз позвонила Васе на работу, но его не звали к телефону, и она неделю еще подумала и решила, что все-таки надо сказать, перед тем как делать аборт, и снова позвонила, и потом только сообразила набрать Сашу, которого не видела, почитай, сто лет. Лёля знала: у него какие-то вечные экспедиции, разъезды, жена, ребенок, кажется, девочка, – но ей повезло, сам подошел к телефону, она ему все сразу выложила: и про ребенка, и про Васю, и про быстрое прощание. Она ждала, но Вася так и не перезвонил, зато с цветами приехал Саша, сказал, что если надо – он поможет, деньги, слава богу, есть, Север, Восток, нули на сберкнижке разбегаются, так и сказал. Лёля закачала головой, мол, денег не надо, но было уже неловко сказать, что она собирается делать аборт, а потом уже и в самом деле стало поздно, 13 недель, никто не брался, вот так я и появился на свет, в бетонно-асфальтовой Москве, городе автобусных остановок, слякоти, пыли, очередей в ГУМе, справок из ЖЭКа, в городе жалости и любви.

35. Усатые морды рыб

Моя сестра Аня никогда бы не позволила мужчине снять ей квартиру. Потому и переезжает каждый год, потому старается ходить потише, не дразнить соседку-психопатку, потому живет вдвоем с ребенком на свою небольшую зарплату.

Даша вертит в руках связку ключей. Впервые в жизни – ключи от квартиры, где будет жить только она. Ни родителей, ни Леры, никого. Квартира, конечно, съемная – ну и ладно, Никита сказал, что хозяева настроены на долгое сотрудничество.

Вот такой получился подарок на день рождения. Двадцать три года, стала, наконец, взрослой.

– А если мне не понравится – можно я там ремонт сделаю? – спрашивает она Никиту. – Обои переклею, занавески другие повешу, нарисую на стене что-нибудь? Хозяева не будут возражать?

– Нет, – улыбается Никита, – они сказали: делайте, что хотите, только двойной залог оставьте.

– Знаешь, – говорит Даша, – я, наверное, лет с двенадцати мечтала вот так жить. Сама себе хозяйка. Чтобы ни от кого не зависеть. Ты даже не представляешь, как я счастлива! Спасибо тебе, спасибо огромное!

Она целует Никиту в губы, и он, переводя дыхание, шепчет:

– Я там еще небольшой сюрприз приготовил, надеюсь, тебе понравится.

– Конечно, понравится, – отвечает Даша и еще крепче сжимает в руке ключи от съемной квартиры: свой чудесный талисман, могучий оберег, сказочную волшебную палочку.

Между ними – аквариум. Восемьдесят литров. Два ленивых сома поворачиваются с боку на бок. Крутится мельничное колесо – пластиковое, но кажется – деревянное. Лежат на дне коряги, стоят полые пни. Керамические, но кажется – деревянные. Даша сквозь толщу воды видит Никитино лицо: лицо немолодого, в сущности, мужчины. Мешки под глазами, двойной подбородок, какая-то нелепая полуседая щетина. Два сома проплывают между ними, шевеля усами. Сквозь двойное стекло Никита сам похож на рыбу. Приоткрывает рот, посылает воздушный поцелуй, но кажется – беззвучно выдыхает пузырек воздуха. Дашина рука скользит вдоль стенки, пытается дотянуться, встречает Никитину ладонь. Их сплетенные пальцы – как искусственные коряги на дне, как усатые морды рыб.

Милый, говорит Даша одними губами, и по ту сторону подводного ландшафта Никита видит колышущиеся массивные серьги – будто экзотические подводные украшения.

С днем рождения, повторяет он.

Они вдвоем в пустой темнеющей комнате. Аквариум на возвышении, и Никита с Дашей, протянувшие друг другу руки, почти бесшумно обходят стеклянный куб, словно исполняя магический обряд, словно в хороводе.

Как на Дашины именины испекли мы каравай. Вот такой вышины, вот такой ширины.

Был какой-то детский фильм, где подводные жители пели «…испекли пирог из глины». Да, фильм про богатыря, что спустился за Марьей-искусницей на морское дно.

Каждый мужчина хотя бы раз в жизни должен пойти за любимой на дно моря.

Или омута. Где коряги, гнилые колоды, раки с клешнями, налимы с усами, куда не проникает солнечный свет.

Любовь – это и есть темный омут.

Ныряешь, как в омут с головой.

Каждая женщина – это река. Входишь в нее, чтобы отдаться течению. Волосы, как водоросли, груди, как волны. Потом тебя выносит на берег, и вы лежите рядом, обнявшись, – как когда-то на камнях Симеиза с Машей.

Тем летом у вас кончились деньги, и Маша придумала: надела цветастую юбку, повязала платок, взяла колоду карт и пошла на набережную изображать цыганку, гадать отдыхающим. Вечером они устроили пир: купили вина и шашлыков, тут же, на набережной, – одна лишь Маша загрустила. Никита спросил: Что случилось? – и она рассказала: на втором или третьем человеке на нее накатило, и она в самом деле увидела прошлое и будущее этих людей.

Видела ли она свое будущее, одинокое кресло в пустой квартире? Видела ли будущее Никиты, куб аквариума посреди комнаты, лицо незнакомой девушки сквозь толщу зеленоватой воды?

Каждая женщина – река, но для Никиты Даша оказалась не рекой, а омутом.

Наверное, потому и аквариум. Лучший подарок, который Никита мог сделать.

Он сразу понял, как аквариум должен выглядеть. Темное озеро где-то в чаще леса. Коряги, пни, заброшенная мельница, сомы или налимы.

Омут, ну да.

Виктор пожал плечами, но все сделал за неделю, лишних вопросов не задавал – мало ли какие у шефа персональные клиенты. И вот теперь, в Дашин день рождения, они водят хоровод вокруг кубического озера, воздвигнутого посреди небольшой московской комнаты.

Каравай, каравай, кого любишь – выбирай.

Темные коряги, сгнившие пни, усатые морды. И он – на дне, не в силах подняться. Сучья цепляются за одежду, темная вода заполняет легкие. Трудно дышать, невозможно дышать, остатки воздуха пеной выступают на губах – уже который раз. Почему-то всегда вспоминаешь, когда слишком поздно, когда нельзя остановиться, когда живая вода за тридцать рублей не приносит успокоения, когда тихий омут уже затягивает в глубь, на дно, к пням, корягам, налимам и сомам. Они выпьют твой мозг, они разрушат твое тело, они заполнят твои легкие темной придонной влагой – и на этот раз ты не сможешь вынырнуть, просто не хватит сил, никто не протянет руки, не вытащит на поверхность. Никто.

Флешбэк, вы говорите? Вот вам флешбэк!

Коряги, словно пальцы, сжимают мои щиколотки. Я стараюсь не смотреть вниз, я уже все вспомнил, я знаю, чтó увижу. Господи, начинает молиться Мореухов, дай мне силу. Не силу выжить, не силу изменить то, что я могу, а просто – хоть какую-нибудь силу. Он падает в грязный февральский снег, слабо хрипит, пена выступает на губах, все, конец, отмучился, думает Мореухов, не хочу умирать. Темные воды смыкаются над головой, рыбьи усы щекочут лицо, чешуйчатые тела скользят по коже, и только на краю сознания мерцает какое-то женское лицо – раскосые глаза, широкие скулы, полуоткрытые губы… Мэгги Чун, ну да, как бы не так, откуда ж ей тут взяться!

И тут Никита притягивает к себе Дашу, целует, стаскивает с себя свитер, расстегивает ремень. Даша, хихикая, вырывается, они в последний раз обегают аквариум – я люблю, признаться, всех, а Никиту – больше всех, – падают на кровать, возятся, смеются, стонут, словно это Никите двадцать три года, вся жизнь впереди. На его губах – серебряный привкус счастья, и он целует Дашу снова и снова, так, что уже не хватает воздуха, прерывается дыхание, кружится голова, слабеют объятия.

Сквозь толщу воды смотрят усатые морды рыб, в глубине лесного озера колышутся водоросли, темнеют коряги…

36. Зооалкология

Разговор о зооалкологии лучше всего начать с анализа известного выражения напился как свинья. Несведущий решит, что свиньи много пьют, отсюда и взялось это сравнение.

Думаю, совсем не так. Если свиньи и пьют, то куда меньше, чем наш брат человек.

Напился как свинья – это лишь одна из ступеней пьянства, не первая, но и не последняя.

Человеческий облик теряется постепенно. В этом деле нужны настойчивость и упорство. Дарвин не зря трудился, выдумывал про эволюцию – не так-то легко обратить ее вспять!

Сначала, конечно, человек пьет как обезьяна. На этой стадии он весел, шаловлив, склонен к сексуальным эскападам. Прыгает с ветки на ветку, помахивает, так сказать, хвостом, еще вполне способен объясняться с homo sapiens.

В мировой литературе широко представлен сюжет о том или ином примате, которого выдавали за человека, чем вводили в заблуждение высшее общество. Аналогичным образом пьяный-как-обезьяна имеет все шансы выглядеть трезвым. Разве что чуть выпившим.

Обезьяну, правда, выдает запах. Обезьяна пахнет пóтом и грязной шерстью; алкоголик уже на этой стадии пахнет носками недельной давности, нестираными трусами и давно не мытым волосяным покровом.

Как раз на стадии обезьяны Мореухов знакомится с девушками. Их можно понять: обезьяна – очень сексуальное животное. И вместе с тем достаточно похожее на человека.

Можно сказать, секс с обезьяной – это еще не зоофилия. Так, досадная ошибка.

Зоофилия начинается на следующей стадии – пьян как собака.

Опять-таки, не подумайте, что собаки пьют. Просто собака хоть как-то может считаться другом человека – ну, пока не взбесится.

Точно так же алкоголик – на стадии собаки он попеременно то дружелюбен, то агрессивен.

К запаху пота и грязи на этой стадии часто добавляется запах мочи. Реже – рвоты.

Если бы кобель или сука умели говорить, они, сделав лужу на ковре, обвиняли бы хозяев: мол, нас не вывели на улицу вовремя! Это и есть стратегия собаки-алкоголика: виляние хвостом вперемежку с обвинениями, лаем и попытками укусить.

Его лай все еще напоминает человеческую речь и при некоей развитости воображения можно даже разобрать, чтó он говорит.

Обычно он жалуется на жизнь и просит о помощи – либо ругается, обвиняя всех вокруг в своих бедах.

Два этих модуса поведения можно, соответственно, описать как «скулеж» и «брехня». Второй термин представляется особо удачным: в обвинениях алкоголика обычно нет ни слова правды.

Некоторые все-таки рискуют связываться с алкоголиком в стадии собаки, но мы бы не рекомендовали: можно нарваться.

Особенно рискуют девушки.

Тут можно сострить про монашку и сенбернара, но, я думаю, женщина, готовая лечь в постель с человеком-собакой, достойна только сострадания.

Как, впрочем, и все живые существа.

ОМ МАНЕ ПАДМЕ ХУМ.

После стадии собаки наступает наконец стадия свиньи.

Как мы знаем из зоологии, собаки умеют служить, хотя на двух лапах могут устоять крайне недолго.

Свинью на задних лапах можно увидеть разве что в цирке, поэтому на стадии свиньи алкоголик уже не способен нормально передвигаться, предпочитая короткие перебежки, лучше всего – ползком и на четвереньках.

Известной особенностью свиней является то, что они анатомически не способны увидеть небо.

Это метафора, и она указывает на то, что на данной стадии верхние чакры алкоголика плотно закупорены – даже если на предыдущих ему и удается переживать так называемый трансцендентный опыт.

Ну, вы понимаете: стоять в снегу на коленях, разговаривать с Богом, все такое прочее.

Но если ты пьян как свинья – забудь о Боге. Лежи на подстилке и ешь свою блевотину.

Да, запах блевотины на этой стадии усиливается.

Как известно из истории, свиньи – крайне опасные и хищные животные.

В Средние века было много процессов над свиньями, которые сжирали оставленных без присмотра детей.

Алкоголик на стадии свиньи тоже способен причинить серьезный вред близким – в особенности беззащитным и зависящим от него. Например, детям.

Отметим: процессы над животными играли в Средние века важную роль. В древнем мире состояние опьянения могло иногда считаться смягчающим вину обстоятельством (возьмем, к примеру, менад или вакханок, чье опьянение полагалось священным). Средневековая юриспруденция высказывалась однозначно: даже если ты был пьян как свинья, тебе придется отвечать.

Некоторые скажут, что на этой стадии алкоголик уже невосприимчив к словам и потому без толку грозить ему судом, сумой и тюрьмой.

Возражаю: свиньи – одни из самых высокоинтеллектуальных животных. На стадии свиньи алкоголик даже разумнее, чем на стадии собаки.

Кстати, молчание свиньи – еще одно доказательство ее интеллекта; как правило, на этой стадии алкоголика все равно уже не слушают. Так что лучше просто хрюкать. В конце концов, это приятней.

Попробуйте сами: полайте и похрюкайте. Не правда ли, хрюк отзывается чем-то теплым в самой глубине нашего существа?

Впрочем, мы отвлеклись.

Говоря про интеллект свиней, мы хотели только подчеркнуть, что на этой стадии алкоголик еще восприимчив к простым тезисам: тронешь ребенка – сломаю палец, будешь воровать деньги – сдам ментам. Надо только следить, чтобы угрозы были осуществимы. Не говорите: еще раз назовешь меня сукой – я тебя убью! Ни одна свинья не поверит в такую угрозу.

Свиньи знают: их откармливают долго и режут весьма неохотно.

Стадия свиньи – неслучайно самая известная. Дальнейшее движение алкоголика во многом индивидуально и зависит от его семейной истории, анамнеза и привычек.

Однако кратко суммируя накопленный опыт, можно сказать: на следующей стадии алкоголик перестает ассоциироваться с сухопутными животными.

Иногда он задерживается на стадии мокрицы, иногда спускается к кольчецам или усоногим.

Редкие и крайне любопытные экземпляры предпочитают стадии змей и ящериц – есть неподтвержденные данные, что такие люди нередко встречаются среди родившихся в год Дракона.

Для всех разновидностей этой стадии характерен отказ от теплокровия, то есть максимальная приспособляемость к окружающей среде.

Например, алкоголик легко засыпает на холоде именно потому, что так делают большинство рептилий.

Прохождение этой стадии занимает обычно меньше времени, чем триада обезьяна – собака – свинья.

На этом этапе пьяный уже слышит шум прибоя – и стремится как можно скорее оказаться в морской среде.

Привлекательность морской воды для алкоголиков широко известна: наверное, все знают слово алконавты, образованное от «аргонавтов», мифических греческих героев, в поисках золотого руна отправившихся за три моря в Колхиду.

Золотое руно традиционно считается символом сакрального знания, но мы лучше напомним прискорбный конец всех героев этого греческого эпоса.

Хотя их предводителю Язону и было обещано царство, свою жизнь он закончил бомжом, скитавшимся по Греции и всеми отвергнутым.

Такая судьба и в наше время характерна для алконавтов.

Не менее известно выражение пьяному море по колено. В частности, объясняя причины своих запоев, Мореухов любил говорить, что ему надо перейти еще много морей.

Было бы, впрочем, неверно считать, что алкоголик переходит море вброд: нет, он двигается по морскому дну, иногда погружаясь в такие глубины, что мы затрудняемся подобрать подходящих рыб или моллюсков для того, чтобы назвать в их честь эту стадию.

Поэтому мы будем называть ее океанической стадией.

Доминирующей фантазией на этой стадии является желание стать завитком океана – как мы понимаем, неосуществимое.

Максимум, чего может добиться алкоголик, – потеря слуха и зрения. Вероятность последнего особенно велика при употреблении некачественного алкоголя.

Состояние человека, полностью погруженного в воду и отключившего все внешние рецепторы, многократно описано в специальной литературе.

Мы позволим напомнить о многочисленных опытах Джона Лилли с изотермической ванной.

Академическая наука считает подобные опыты довольно рискованными, и судьба алкоголиков, ставящих подобные эксперименты на себе, это подтверждает.

Особенностью подобных состояний является то, что испытуемый переживает сильные эмоциональные потрясения, часто сопровождаемые галлюцинациями и видениями, которые суть проекции его внутреннего мира, визуализация детских и родовых травм.

Мореухова, как мы знаем, преследуют видения подводного царства, образы водяных и утопленников.

Вне сомнения, грамотная психотерапевтическая или аналитическая работа позволит обнаружить корни этих видений, объяснить, почему они важны для клиента, и помочь ему позитивно коннотировать приобретенный опыт.

К сожалению, алкоголики, как правило, мало способны к длительному рабочему альянсу с психотерапевтом.

Вернемся к океанической стадии. Как ни странно, закрывшиеся на стадии свиньи верхние чакры на этом этапе иногда раскрываются снова: подобно участникам экспериментов Лилли, выжившие алконавты упоминают о трансцендентном – как правило, невербализуемом – опыте.

Этот опыт и есть аналог золотого руна, знания соблазнительного и чарующего, но, как правило, ничем не облегчающего жизнь в обычной реальности.

Именно стремлением снова и снова испытывать эти состояния изменения сознания и принято в современной зооалкологии объяснять повторяемость запоев.

Возвращаясь к опытам Лилли, отметим, что в литературе и особенно в кино распространены страшные рассказы о людях, в результате экспериментов деградировавших до состояния неандертальцев и питекантропов.

Академическая наука не подтверждает таких историй, но как метафора они крайне точны: океаническая стадия алкоголизма почти всегда характеризуется необратимой деградацией личности.

Даже если зрение и слух удается восстановить, внутренние изменения – прежде всего в волевой и морально-этической сфере – заходят слишком далеко.

Приведенная в настоящей работе последовательность стадий известна в зооалкологии как «подвижная лестница Ламарка-Мандельштама» – в честь ученых, впервые описавших череду подобных трансформаций.

Подвижной ее называют потому, что часть ступеней может быть пропущена алкоголиками – так, некоторые от стадии свиньи сразу переходят к океанической стадии.

Особую важность в теории подвижной лестницы занимает последняя, низшая ступень.

Опытный алкоголик выстраивает свою жизнь так, чтобы на последней ступени его всегда ждал какой-нибудь добровольный спасатель или врач-нарколог со всеми инструментами, необходимыми для плавного подъема тела ныряльщика обратно на поверхность.

Именно уверенность в том, что на последней ступени их ждет спасатель, и позволяет алконавтам пускаться в рискованное путешествие.

В заключение нашего доклада мы хотим прибавить, что на основе теорий зооалкологии в нашей клинике разработаны прогрессивные методы лечения алкоголизма. Благодаря современным зарубежным методикам и собственным наработкам нам удалось существенно уменьшить процент рецидивов. Мы с гордостью сообщаем, что вместо широко рекламируемого результата «8 из 10» мы гарантируем нашим клиентам «85 из 100».

Мы принимаем оплату как в наличной, так и в безналичной форме.

Вы можете связаться с отделом госпитализации по телефону, указанному в этой брошюре.

Если кому-то хочется смеяться – смейтесь.

Если кому-то кажется, что в такой обратной эволюции есть некий героизм или самоотверженность, – поговорите с родственниками алконавтов или хотя бы попробуйте убрать у них в квартире после запоя.

Превращение человека в животное – печальное зрелище, и оно печально вдвойне, когда вы хорошо знали фигуранта на человеческой стадии. Если вы женщина, представьте, что вы родили поросенка или мокрицу. Если мужчина – представьте, что легли в постель со свиньей или дурнопахнущей обезьяной. Если у вас развито обонятельное воображение, представьте коктейль из пота, дешевого пива, мочи и рвоты. Запах нестираных носков, как правило, в таком букете почти не ощущается.

Часто приходится слышать, что алкоголик вредит только себе. Мол, никто не заставляет близких спасать алконавта. Ничего, не умрет. А если умрет – ну что же, мы все умрем, тут уж ничего не поделать.

Давайте проведем мысленный эксперимент. Подумайте о тех, кого любите. Вспомните все, что вам дорого. Подберите к каждому из воспоминаний визуальный образ – фотографию или портрет. Теперь представьте, что все эти изображения постелили на полу клеток, где сидят обезьяны, собаки или свиньи. Животные испражнялись и мочились на дорогие вашему сердцу картины. Они совокуплялись, заливая их своими секрециями. Жевали, когда были голодны, и рвали на части – игриво или злобно.

Посмотрите снова на эти картины. Представьте, что все описанное выше случилось не с образами, а с воспоминаниями как таковыми. Теперь ваши воспоминания дурно пахнут. Они разорваны, неразборчивы, изжеваны и смяты. На них нельзя смотреть без отвращения, гнева и слез.

Такова судьба воспоминаний, которые хранились в памяти родных и друзей алкоголиков. К сожалению, ничто не избавит от подобного урона: можно не общаться, не спасать, можно, в конце концов, даже пережить алкоголика – но ничто не сделает ваши воспоминания прежними. Отныне и навсегда ваше прошлое будет пахнуть застарелым пóтом, блевотиной и мочой.

37. Желто-красные листья

И вот Никита выходит из подъезда, по-весеннему одетый, в пиджаке из бутика, в английских туфлях, в фирменных джинсах, идет к стоянке, садится в машину. Что сегодня? Ах да, завтрак с поставщиками. Маленькая мастерская, на заказ изготовляющая руины.

У людей нет фантазии, думает Никита. Все кладут на дно обломки кораблей, кораллы, копию Колизея, римские колонны, греческие амфоры. Можно подумать, история закончилась две тысячи лет назад! Я предложу вам расколотый надвое советский герб, развалины Четвертого энергоблока, сбитый со стены барельеф Сталина, взорванные остатки русских церквей, сброшенный со звонницы колокол, оплетенный зеленой паутиной николаевский рубль.

Столетний курс истории в кратком изложении.

Для очень богатых людей можно сделать эксклюзивную серию персональных руин. Детский сад, мамин дом, школа и бетонная танцплощадка – все, что наша память не смогла сохранить в целости и сохранности. Все, от чего нам остались только фрагменты, только развалины.

Я помню фигуру матери, замершую у окна. Помню трофейные часы на запястье дедушки Миши, бабушку Марфу, руки, сложенные поверх передника. Помню деревенский говорок бабушки Насти, который не смогли изгладить полвека, прожитые в Москве. Помню седую бороду деда Макара, пугавший меня сердитый голос, какие-то фразы, споры с папой. Почему-то запомнилось: Это фильм не для детей, дети на нем смеются! А это страшный фильм, вы-то должны понимать!

Я спросил недавно отца, о каком фильме они тогда спорили, – не думал, что вспомнит, но он сразу сказал: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!».

Но это же комедия, удивился я. Отец ответил: Мой тесть говорил, что это фильм о человеке, напуганном на всю жизнь.

И теперь, мне кажется, я вспоминаю фигуру деда – раскинутые руки, словно крылья, громкий, страшный голос: Как вы не понимаете, это же – навсегда!

Увы – только развалины, еле заметные сквозь толщу воды.

Наше прошлое – на дне огромного аквариума, а мы всё сидим на берегу, забрасываем леску с крючком, тянем-потянем, вытянуть не можем. Только иногда – повезет, блеснет на солнце бесценный осколок: не то стекло, не то алмаз.

После работы я поехал к Даше. Мы занимались любовью, после я лежал и смотрел на нее. Даша сидела на краю постели, ко мне – боком, к окну – лицом. На улице зажглись фонари. Она говорила об Эре Водолея и «нью-эйдже», в очередной раз объясняла: я тогда решила – если позвоню тебе ровно пятьдесят четыре раза, то конца света не будет. Потому что пятьдесят четыре – это сто восемь пополам. Я чуть заметно улыбнулся, и Даша обиженно сказала: Что ты улыбаешься? Ведь сработало же!

Я слушал ее, но больше смотрел, как в такт движениям тела колышется левая грудь. Капельки пота еще не успели высохнуть, я и сам чувствовал себя выжатым и смотрел отрешенно, без обычного возбуждения.

Правую грудь не было видно, и я подумал: если я чуть пересяду, увижу зеркало, косо висящее на стене, а в нем – отражение. Как известно, отражение меняет знак, правая рука становится левой и наоборот. С грудью должно было произойти то же самое: отражение правой груди превращается в левую. Я задумался: можно ли одновременно видеть две левые груди – зеркальную и обычную?

Мне кажется, это важно: чуть сползти к краю постели меня заставило любопытство, а не вожделение; импульс скорее ребячески невинный, чем утонченно вуайеристский. Так или иначе, незаметно для Даши я заглянул в зеркало.

Наверное, я неправильно выбрал угол: в призрачном свете уличных фонарей я увидел только отражение Дашиных ног, точнее, колен и бедер. Наверное, следовало поднять глаза чуть выше – но в этот момент леска напряглась, по воде пошли круги, и маленькое воспоминание, почти не потускневшее за двадцать лет, сверкнуло в воздухе.

Мне семнадцать лет, ранняя осень, сентябрь или октябрь, последние теплые дни перед долгой зимой, бабье лето. В субботу после уроков мы с ребятами договорились пойти в кино. Не помню, что была за картина, – через несколько лет приливная волна заграничных фильмов стерла все мои старые киновоспоминания. Мы собирались идти вчетвером, но в последний момент к нам присоединились две девочки. Не помню вторую, а первую звали Ника Голубева.

Я был влюблен в нее еще с весны. Мы чинно гуляли под цветущими яблонями московских скверов, я нес ее сумку и умно рассуждал о звездных войнах – недавно принятой Рейганом космической программе защиты от Советов. Ника молчала, и на этих прогулках я чаще видел ее профиль – чуть вздернутый носик, густые брови, темный локон, то и дело выбивавшийся из-под шапки.

Кто выбирает человеку первую любовь? В семнадцать лет тебя очаровывает любой женский профиль, очертания груди под школьным фартуком, слабый намек на наготу, прикосновение женской руки к твоему локтю, даже резкий порыв ветра, от которого трепещут волосы на непокрытых головах одноклассниц. Сейчас я не помню, с чего начались наши с Никой весенние прогулки, – помню только, что в молчаливом профиле я различал удивление моей осведомленностью, колкие и язвительные замечания, восторженное признание в любви и решительный отказ. Иными словами, пока Ника молчала, я был волен придумывать все что угодно, а дальше фантазий устремления мои той весной не шли.

Летом мы не виделись: Ника уезжала на море, а я был с родителями в каком-то доме отдыха, где не по годам развитая пятнадцатилетняя киевлянка научила меня целоваться. Ее звали Вероника: сегодня сходство имен мне кажется несколько избыточным.

Летние эротические опыты ничего, однако, не изменили в моих отношениях с Никой: она по-прежнему казалась мне загадочной и воздушной. В сентябре она пересела на соседний ряд, так что на уроках я то и дело видел знакомый профиль. Он казался мне бесплотным воплощением красоты: под монотонный бубнеж учителей я всматривался в чуть припухшие губы, но мысль о поцелуях не посещала меня.

Девочки покупали билеты отдельно и сидели на другом ряду. Фильма я не помню, зато ясно вижу Нику в освещенном проходе кинотеатра. Она успела сбегать домой и вместо школьной формы была одета в легкое платье – слишком летнее для осени, пусть даже и теплой. Сквозняк на секунду приподнял подол, и я не знал, смотреть жадно или отвернуться.

Мы дошли до ближайшего садика, где, полузасыпанные желто-красными листьями, стояли две скамейки. Кто-то достал бутылку вина, девочки отказались, но не ушли. Мы сели, я оказался напротив Ники.

В осенних сумерках ее платье казалось почти невесомым, таким же бесплотным, каким я хотел видеть саму Нику. Кажется, белое в красных пятнышках – навязчивая рифма к кленовым листьям у наших ног.

Открыли бутылку. Кажется, она успела дважды совершить полный круг. Не помню, о чем мы говорили: наверное, обсуждали фильм, вспоминали лето или гадали, кто куда поступит.

Темнело, одноклассники превратились в расплывчатые силуэты. Такой же неясный контур я вижу сегодня, когда вспоминаю чье-то забытое лицо или фигуру: похоже, оглядываясь назад, мы видим все будто сквозь толщу воды – как тем осенним вечером.

Зажглись фонари, стало неожиданно светло. Ника сидела, съежившись от холода, обхватив плечи руками. Она поджала под себя ноги. Ветерок растрепал волосы, и не один, а целых три локона кружились наперегонки у правого виска. Ника почувствовала мой взгляд, подняла глаза, чуть улыбнулась и поправила юбку.

Сегодня я бы увидел в этом жесте кокетство, тогда он показался мне простым и безыскусным. Когда она опускала руку, я успел заметить, как бьется синяя жилка на запястье, потом Ника снова обхватила руками плечи, а я вновь опустил глаза к ее ногам – и словно впервые увидел правое колено, едва прикрытое бело-красным подолом.

В отличие от кавалеров давних времен я много раз видел Никины колени и даже бедра: мы все-таки вместе ходили на физкультуру. Но никогда я не видел его так близко: вот я и смотрел, не в силах оторвать глаз.

Сейчас я бы сказал: самое обычное девичье колено. Формой почти не отличалось от других коленей, которые я видел за эти двадцать лет. Светлое, почти не загоревшее, покрытое мелкими пупырышками – вероятно, тоже от холода.

А еще на нем была ссадина. Обычная ссадина, я сто раз видел такие у мальчишек, да и сам, падая с детского велосипеда или карабкаясь на дерево, так же сдирал кожу. Это была ссадина размером с трехкопеечную монету немного неправильной формы. Цвет казался слабым эхом красных пятен на платье и листьев под ногами: скорее бледно-алый, чем розовый.

Вероятно, я подумал: она содрала коленку, как мальчишка. Она сделана из той же плоти и крови, что мы. У нее тоже может идти кровь, ей тоже бывает больно, а значит, бывает тоскливо, страшно, одиноко. Она тоже может не спать ночами, глядеть в потолок или в слабо освещенный верхний угол окна; может грустить, бояться, страдать. Может умереть.

Наверное, все это случилось мгновенно – а может, я смотрел на ссадину минут десять. Время словно выключили – и тут я сделал простой и невозможный жест: протянул руку.

Пальцы коснулись Никиной кожи. Я успел притронуться к ранке, слегка провел по ней кончиками пальцев, а потом Ника отстранила мою руку и натянула на колени подол.

Бледно-алое пятнышко исчезло, но это было уже неважно. Я увидел Нику по-новому: чуть покрасневшая от смущения, замерзшая девочка, от волнения она прикусила нижнюю губу, а ветер еще больше растрепал волосы. Мне показалось, я успел увидеть: синяя жилка по-прежнему бьется на запястье.

Кончики пальцев еще помнили прикосновение, ранку, ссадину, помнили Никину кожу, зыбкую границу, скрывающую от мира Никину плоть, чужую плоть, такую же, как моя.

В краткий миг касания между нами не было преграды: эфемерный, воздушный призрак первой любви исчез, напротив меня сидела обыкновенная девочка. Она была такой же, как я, – живой, ранимой, беззащитной.

Ее плоть отделяли от мира несколько миллиметров кожи, бархатистой, нежной и волнующей, несовершенной и непрочной. Впервые мне захотелось поцеловать Нику – не в губы, нет! – мне захотелось укутать ее поцелуями, как мать пеленает ребенка; захотелось сказать каждой клетке ее кожи: я понимаю, как это трудно – служить границей между человеком и миром.

На мгновение я увидел Никино тело во всей его законченности и полноте – платье спáло, как покров, как ненужная шелуха. Сидя на скамейке в осеннем парке, я смотрел, как раскрываются и опадают легкие под ребрами, как в такт этим движениям колышется грудь, как кровь бежит по тончайшим сосудам, чтобы щеки покраснели, жилка на запястье окрасилась синим, а ссадина – бледно-алым. Никогда раньше я не испытывал такой нежности, грусти и жалости – и вот уже двадцать лет со мной не случалось ничего подобного.

Нельзя сказать, что я никогда не вспоминал тот осенний вечер. Конечно, я помнил – но так, словно прочитал в книге, словно это было с кем-то другим. Словно финал романтической повести, я помню и окончание истории, традиционное и умеренно счастливое: первый поцелуй, изнурительные ласки, глупые ссоры, финальное расставание. Не важно даже, стала ли Ника моей первой женщиной; миг, когда мои пальцы коснулись ее колена, был ярче и неповторимей любых сексуальных откровений.

В самом деле, мне скоро сорок лет, я знал многих женщин, ласкал их тела, прекрасные и несовершенные, проникал в их влажные отверстия, касался языком и пальцами, сжимал в объятьях и покрывал поцелуями – человеческое тело давно перестало быть таинственным. Да, самые волнующие и красивые женщины сделаны из того же материала, что и мы, но это способно потрясти только один раз в жизни. Конечно, память о потрясении остается, но все равно – тускнеет с годами.

Я так думал – однако тем вечером, несколько дней назад, на Дашиной коленке я увидел ссадину, и формой, и цветом точь-в-точь как пятнышко, до которого я жестом святого Фомы дотянулся двадцать лет назад.

На этот раз я не пошевелился. Когда-то маленькая ссадина позволила увидеть вместо бесплотной фантазии юную девушку; открыла возможность ласки и касания, телесной любви и чувственной близости. Дашино тело с самого начала было для меня источником наслаждения, телом, которое нужно трогать и ласкать; исследовать, изучать, проникать; вызывать в нем волнение, трепет и дрожь; играть на нем, как на флейте, с которой не справились Розенкранц и Гильденстерн; извлекать вздохи, стоны, вскрики – так в конце концов я научился вызывать глубоководную богиню, женщину из омута.

Двадцать лет назад такие задачи были мне не по силам, но с тех пор я натренировался.

На миг зеркальное отражение пятнышка на левом колене превратило меня в подростка, чужое тело вновь стало волнующей тайной, а не задачей, которую следовало решить, изящно или технично. Тело живет своей жизнью: раскрываются и опадают легкие, пульсирует кровь, набегает румянец. Я забыл все, что узнал за эти годы: G-точка, клиторальный оргазм, эрогенные зоны.

Иногда прожитые годы исчезают. На миг я вновь стал семнадцатилетним; вновь был охвачен нежностью, жалостью, грустью – восторгом и восхищением, вкус которых почти забыл.

Мгновение – и пришла печаль. Двадцать лет назад я думал, что эта восторженная нежность, трепетная жалость останутся со мной навсегда. Теперь знаю, насколько они недолговечны.

Я захотел снова стать молодым, невинным и несведущим, зачарованным хрупкой красотой, вечно семнадцатилетним сидеть в заросшем парке среди желто-красных листьев, смотреть, как бьется жилка, трепещет локон и подрагивают замерзшие губы; захотел вдыхать прелый осенний запах, едва касаясь колена девушки, юной, как я сам.

Я захотел вернуться – и забыть, что очень скоро этот миг теплым камешком булькнет на дно аквариума. Пройдет двадцать лет, другая девушка отразится в криво висящем зеркале – и только тогда все вернется. Может быть, в последний раз.

38. Всем нравились мои стихи

Когда-то ее звали Леночкой, в старших классах она стала называть себя Лёлей. Когда молодые коллеги называют ее Еленой Григорьевной, она каждый раз огорчается. Зачем же так, по имени-отчеству? Ей ведь всего пятьдесят пять. Конечно, уже не молодая женщина, но кому она нужна, эта молодость? Она где-то читала, что для по-настоящему чувственных женщин настоящий расцвет наступает после пятидесяти – организм, готовясь к климаксу, делает последний решительный рывок, а тело достигает настоящей сексуальной зрелости.

Это знают во всем мире, только в России не понимают. В прошлом году она ездила отдыхать в Турцию, и там молодые мужчины буквально проходу не давали. Приглашали выпить кофе, звали показать страну, свозить в магазин кожи или украшений. А чего удивительного? Она хорошо выглядит, модно одевается, у нее есть вкус и стиль, есть опыт, в конце концов.

Так что пусть она будет Лёля, никакой Елены Григорьевны.

Лёля почти забыла, что тридцать лет назад часами перекатывала во рту свои фамилию-имя-отчество – льдинкой на языке. Елена Григорьевна Борисова. Елена Борисова. Елена Григорьевна. Она представляла эти слова на обложке книги. Скромная черно-белая картинка, наверху – Елена Борисова, чуть ниже – название, потом подзаголовок – стихи. Название она каждый раз придумывала новое: «Утро», «Утренний альбом», «Километры», «Мили», «Работа», «Труд», «Душа», «Подснежник», «Лебединая стая» – хорошие, лаконичные заголовки, напоминавшие о любимых книгах. А через двадцать-тридцать лет, думала она, появятся и книги в твердой обложке с предисловиями современников, где ее будут называть Еленой Григорьевной, Еленой Григорьевной Борисовой. И названия станут другие – «Из новых стихов», «Избранные стихи», «Стихотворения», «Из пяти книг».

Ни одного настоящего сборника так и не получилось. Только на тридцатилетие Сашка подарил машинописное собрание. На титульной странице: Москва, 1980, Сашиздат, тираж 5 экз. – сам перепечатал, сделал обложку из плотной бумаги, написал фломастером: Елена Борисова. Избранные стихи. Лёля была тронута – и вместе с тем недовольна: она сделала бы другую подборку, что-то исправила бы, что-то выбросила. Но все равно – оказывается, все эти годы он собирал ее стихи. Можно сказать – поклонник. Жалко только – не столько поклонник творчества, сколько просто поклонник. Влюбленный Пьеро, трогательный и бесполезный.

По большому счету, Сашка ей никогда не нравился по-настоящему. Даже те несколько месяцев, что они крутили роман в далеком уже семьдесят первом, она была на третьем курсе, а он два года как вернулся из армии, работал то в геологических партиях, то разнорабочим, то еще кем-то. Про Север он смешно рассказывал – будто читаешь «Территорию» или «Апельсины из Марокко», – а в остальном был неловкий, неумелый. Лёле даже казалось, она у него первая женщина, но, конечно, никогда не спрашивала, знала – мальчики такого стесняются, вечно изображают из себя опытных любовников. Смех, да и только.

А теперь уже и не спросить.

На самом деле в тот год Лёля оставалась с ним так долго, потому что ей нравилось, как он слушает ее стихи. У него всегда было то самое восторженное выражение лица, которое она видела в кино, когда показывали Политехнический или площадь Маяковского. Она забывала, что они сидят на скамейке в парке, на диване в гостиной его мамы или в ее общежитской комнате, – ей казалось, она стоит перед толпой взволнованных слушателей, ее слова проникают в их сердца, слезы текут по их щекам.

– Здорово, Лёлька, – говорил Саша, – ты – настоящий поэт!

В двадцать лет она не сомневалась: так и есть, она – настоящий поэт. Недаром всем нравились ее стихи – и маме, и подружкам в общежитии, и молодым людям, которым она читала их в перерывах между танцами или в фойе кинотеатра повторного фильма, куда любила ходить на старые черно-белые итальянские картины. Всем нравились ее стихи – но только у Сашки был такой восторженный взгляд.

В двадцать лет Лёля была уверена: она будет знаменитой, это все – только начало. Ей казалось, у нее есть талант, не хватает только новых переживаний, новых впечатлений, чувств, любовей. Больше всего боялась скучной жизни, чтобы – как у всех. Сбегала с лекций, гуляла по Москве, целовалась в скверах, что ни месяц – придумывала себе новую любовь: то профессор с кафедры античной философии, то известный актер, то музыкант из полуподпольной рок-группы, игравший «Битлз» один в один, то вот молодой геолог, стиль Аксенова и Гладилина, словно из книжек, которые нравились еще в школе. Но большой любви все не было, и, казалось, только это мешает стать по-настоящему значительным поэтом. Если бы Лёля верила в Бога, она бы попросила у Него этой любви, но вместо Бога она верила в сами все предложат, сами все дадут – вот и получила по вере своей, все ей дали, сполна, без просьб.

Вася был старше на пять лет, красивый, высокий. К тому же – физик, ядерщик, девять дней одного года, полигоны, испытания, секретные исследования. Как только увидела – сразу поняла: Сашка был только намеком, репетицией. Они в самом деле были похожи – все-таки братья, – но так, как бывают похожи стихи настоящего поэта и его эпигонов. Еще до того, как во время танца почувствовала Васину руку на своей талии, Лёля знала: вот он, мужчина ее жизни, тот, кому она должна принадлежать, тот, кто заставит сердце сгорать от любви, тело – дрожать от страсти, а стихи – навеки остаться в литературе.

Наутро она написала: Слово «единственный» – это как атом, это – распад. Е – электрон, дин – это сила. Мне её дал. Ты был со мною, всю ночь, наугад… надо же, четвертую строчку забыла. Кажется, была очень удачной.

Лёля достает с полки ту самую Сашиздатовскую книжку, листает… нет, конечно, этого стихотворения здесь нет, наверное, она его Саше даже и не читала, все-таки неловко той ночью получилось: Сашка напился, а она – сразу в постель к его брату.

Но как же с ним было хорошо!

Лёля перелистывает пожелтевшие странички. Нерожденная дочь, я к тебе обращаюсь… смешная история, она была почему-то уверена, что будет девочка. Ошибалась. Если подумать – часто ошибалась. Почему-то думала: страдания закаляют душу, от несчастной любви стихи становятся только сильнее. Но когда Вася ее бросил – так глупо, так оскорбительно! – писать совершенно не хотелось, можно было только рыдать и вспоминать, как было с ним хорошо когда-то. Несколько раз встречалась со старыми любовниками – чтобы утешиться, но получалось глупо, бессмысленно, стыдно… в конце концов уехала к родителям в Питер, разругалась в первый же вечер, хлопнула дверью, ушла жить к тете Лиде.

Они гуляли по Летнему саду, уже законсервированному на зиму, и тетя Лида говорила о романтическом каноне. Странно: тетя Лида была химиком, а всю жизнь говорила с Лёлей о литературе. Той осенью объясняла, мол, романтическая любовь – это всего лишь побочный результат того, что в эпоху Возрождения появляется современное понятие «человек» – в смысле, отдельная единица, не член семьи или рода, не прихожанин церкви, не ремесленник из цеха. Человек задался вопросом: Зачем все это? Зачем я – это я, зачем я живу именно свою жизнь? И любовь оказалась ответом, тем, что выделяло человека из общности, которой он принадлежал все Средние века. Отсюда – романтический канон, Ромео и Джульетта, ранний Пушкин, Виктор Гюго и даже Гюстав Флобер.

Лёля хорошо помнит: тетя Лида в своей шляпке, с палкой в руках, тяжелая походка. Почти семьдесят, но она все еще была бодра, беременная Лёля едва за ней поспевала. Громкий, резкий голос разносился по пустому саду:

– Цепляться за романтический канон так же глупо, как верить во флогистон или систему Птолемея. Для своего времени – огромный шаг вперед, да. Но это время давно прошло. Вот поэтому, Леночка, все романтические мечты при столкновении с реальностью оказываются таким дерьмом. Потому что они морально устарели. Люди уже обособились дальше некуда, настало время опять найти свою общность.

Лёля никогда не слышала, чтобы сверстники ее родителей говорили слово «дерьмо», – это и задело ее, и развеселило.

– А любовь – тоже дерьмо? – спросила она.

– Романтическая любовь, Леночка, удивительное дерьмо, – ответила тетка, а потом добавила: – Впрочем, не возьмусь сказать, чтó дерьмовей из всего этого протухшего набора: очарование смерти, прелесть одиночества, власть над людьми, неземная страсть, безответная любовь… Мне семьдесят скоро, я всего этого навидалась.

– А творчество? – спросила Лёля.

– Творчество – тоже дерьмо. Ты почитай немецких романтиков, которые придумали всех этих безумных художников и сумасшедших поэтов. Неслучайно в конце концов все кончилось Бодлером, у которого отбросы и дерьмо – уже не метафора, а тема.

– Бодлер – прекрасный поэт, – уверенно сказала Лёля, – его Цветаева переводила!

– Цветаева! – фыркнула тетка. – Ты хоть представляешь, что такое была эта Цветаева в жизни? Вздорная, истеричная баба, спала со всеми подряд, с мужчинами, с женщинами… фу! Творчество – дерьмо, я же говорю.

– Вас послушаешь, – обиделась Лёля, – так все на свете – дерьмо. Что же остается?

– Ничего, – выдохнула тетя Лида, – ничего не остается. Просто жить.

– А просто жить – не дерьмо? – с вызовом ответила Лёля.

– Нет, – сказала тетя Лида. – Только это и не дерьмо. Семья, дети, работа. Обычная жизнь. Как у всех.

– А что же вы… – начала было Лёля и осеклась. В самом деле – у тети Лиды никогда не было ни семьи, ни детей, может быть, вообще не было мужчины. И вот ей уже скоро семьдесят, она старуха, а Лёля – молодая девушка, у нее все впереди, не будет же она сейчас спорить и что-то доказывать. Тетя Лида ей просто завидует – завидует молодому телу, таланту, любви, будущему ребенку.

Домой в тот день они вернулись молча, но Лёля вдруг успокоилась. Вася перестал сниться, словно кто-то переключил сознание на нерожденного младенца. Через месяц она вернулась в Москву, сказав, что не хочет рожать в Питере. Отец дал денег, а кто-то из его московских коллег помог снять квартиру – и год, пока папа не получил жилье на «Соколе» и не переехал из Питера, Лёля жила одна. То есть сначала одна, а потом с маленьким Сашкой.

Трудно было? Конечно. Лёля хотела быть поэтом, а не матерью, мечтала ночи напролет сочинять стихи – а пришлось стирать пеленки и мазать зеленкой потрескавшиеся воспаленные соски. Да, ее грудь была куда лучше приспособлена для нежных любовных поцелуев, чем для жадного младенческого рта. В магазин – только с коляской, спала урывками, книжку откроешь – сразу глаза слипаются, какие уж тут стихи!

Иногда, конечно, появлялся Сашка, Саша-старший. Отвез в роддом, встретил с цветами, приезжал в перерывах между экспедициями. А Вася – даже не позвонил. И она ему тоже никогда не звонила, у нее была гордость, еще не хватало – звонить. Его родители – родители Саши-старшего, дедушка с бабушкой Саши-маленького – звали ее в гости, предлагали помочь с внуком. Она приходила – у ребенка должны быть родные, я так считаю! – но никогда не встречала там Васю. Только фотографии видела в рамках на стенах. Последний раз была там перед смертью деда Михаила в 1991 году. Васина фотография не менялась уже лет пять – и, значит, недавно на кладбище она увидела его впервые не то за тридцать, не то за двадцать лет.

Он постарел, да. Зато его сын – не их сын, другой сын, Никита, – был похож на Васю, которого она знала когда-то. Высокий, стройный, светловолосый. Она плакала тогда на кладбище, сама не знала – потому что Сашка умер или потому что Вася превратился в старика, а Никита обернулся Васей, и, значит, в самом деле прошло столько лет, сменилось поколение, и уже другие девочки мечтают о поэтических книгах, чувствуют, что станут знаменитыми, катают в колясках малышей, злятся, что любовь не приходит, плачут, что любовь ушла.

Может, тетка была права? – думает Лёля, может, любовь, стихи, гордое одиночество – в самом деле ничего не стоят? Может, важнее детский ночной крик, посапывание у груди, маленькие кулачки со сжатыми пальчиками, покрытая свежим пухом младенческая головка… видно, как под тонкой кожей трепещет жилка, бьется жизнь, пока не зарос родничок, пока сын открыт космосу, открыт всемирной любви, не различает людей, не выбирает себе женщин, не разрывается между женой и любовницей, не отвергает, не бросает, принимает все, что дает ему этот мир, – тепло материнской груди, родной голос, капли молока на потрескавшихся сосках.

Может, это и было – настоящее? Самое главное, самое важное, дороже ненаписанных стихов, неизданных книг, неслучившейся любви?

Нет, она не может так. Другие, наверное, могут, а она – нет. Прежде всего она – поэт, так и не дождавшийся славы, никому не известный, никем, кроме умершего Сашки, не оцененный. Но Лёля не хочет быть матерью – потому что это еще страшнее.

Стихи – все-таки ответ на вопрос зачем все это? Зачем переехала в Москву, зачем меняла мужчин, зачем бросила Сашку, зачем родила, зачем проработала все эти годы редактором. Чтобы были стихи. Это – достойный ответ.

Стихи всегда остаются стихами. Младенец за тридцать лет превращается в грязного, пахнущего бомжом мужика, в спившуюся развалину, в старика, что выглядит старше собственного отца.

Если это – итог Лёлиной жизни, лучше было умереть в двадцать четыре года, убить себя, броситься под поезд, повиснуть в петле, не дожить до старости, поддержать традицию.

Впрочем, традицию я и так поддержала, думает Лёля: великим женщинам-поэтам всегда не везло с детьми.

39. Пополудни. XX век

Институт действовал на переднем крае науки. Диапазон работ был необычайно широк, но Лаборатория, где работал Василий Мельников, занималась разработкой систем космических спутников связи. Сам Мельников специализировался по математическим моделям и потому редко бывал дальше подмосковного городка, где находился один из филиалов Института. Но на этот раз ему удалось уговорить Шефа отпустить его на Полигон, где должен был состояться запуск очередного спутника, в разработке которого идеи Мельникова сыграли не последнюю роль.

Мельников стоял на наблюдательном пункте Полигона рядом с Юрой Кочиным. Минуту назад Кочин сказал:

– Иногда я думаю, что все, чем мы здесь занимаемся, – стрельба из пушки по воробьям. Представь, в этот спутник вбита чертова уйма труда и мысли – а что в результате? Еще тысяча оленеводов смогут смотреть телевизор. И это притом что на Земле голодает почти полмиллиарда человек. Если бы всю эту энергию не тратить попусту, а бросить на решение действительно важных проблем… эх! – и Кочин махнул рукой.

– Погоди, старина, – сказал Мельников. – Так говорят снобы и утилитаристы. А ты помнишь, что говорил об этом Эфэф?

– Я его не застал, – буркнул Кочин.

Мельников попал в Лабораторию в конце шестидесятых и успел поработать со знаменитым Эфэф, Федором Фомичом, прошедшим полигон вместе с Королевым и запускавшим первые ракеты. Эфэф был легендой, хотя у него не было ученых степеней, а воинское звание – не то старший лейтенант, не то майор. Именно Эфэф научил Мельникова отношению к жизни, которое тот пронес через все годы работы.

– Так вот, – назидательно сказал Мельников, – Эфэф говорил, что в конечном счете смысл нашего существования – тратить энергию… И по возможности так, чтобы и самому было интересно, и другим полезно.

– И что? – буркнул Кочин.

– Этим мы здесь и занимаемся – тратим энергию. Нам это, очевидно, интересно, а тысяче оленеводов – полезно. Все вместе двигает вперед науку, развивает человечество.

Кочин молчал.

– Не надо киснуть, – внушительно сказал Мельников, – пора за работу.

– Без тебя знаю, – огрызнулся Кочин. Он всегда так огрызался, когда упоминали Эфэф и других стариков, которых он не застал. Кочин пришел в Лабораторию одним из последних, и за ним стойко держалась репутация очень, очень талантливого юноши. Было непонятно, что здесь перевешивает – признание таланта или напоминание о юном возрасте.

– Не грусти, – сказал Мельников, – тебе всего двадцать пять, всё еще успеешь.

Мельникову исполнилось тридцать, и он чувствовал себя стариком.

Спутник стартовал на следующий день. Вечером ракетчики, физики и математики собрались за большим столом – выпить за удачный запуск. Лица у всех были радостные и возбужденные, только Мельников сидел тих и задумчив. На другом конце стола Леша Жуков, специалист по ракетным топливам, рассказывал новый анекдот:

– Один кибернетик (смех, возмущенные крики программистов) изобрел предиктор, машину, которая предсказывает будущее, этакий агрегат в сто этажей. И задал он для начала предиктору вопрос: «Что я буду делать через три часа?» Предиктор жужжал до утра, а потом сообщил: «Будешь сидеть и ждать моего ответа».

Все весело засмеялись.

– Непонятно, на каком принципе должен работать такой предиктор, – сказал Иван Сидорчук, выпускник мехмата, любимец институтских лаборанток и к. м. с. по плаванию. – Вероятностное распределение событий? Тогда это действительно большая задача, до утра можно и не управиться.

– А хотелось бы знать, что ждет нас в будущем, – сказал раскрасневшийся Кочин.

– Нас ждет коммунизм, – буркнул Жуков, – разве не знаешь? То есть коммунизм ждет все человечество, а нас персонально ждет забвение. Неблагодарность потомков – обыкновенная вещь.

– Потому потомки и забывчивы, что предки необидчивы, – сказал кто-то.

Мельников снова вспомнил Эфэфа. Однажды они выпивали в честь Дня Космонавтики, и по просьбе Лаборатории Эфэф стал рассказывать про Королева. По старой памяти он называл главного конструктора Бородой. Мельников тогда был сильно пьян и не запомнил подробностей: но что-то там было про потомков и предков, живых и мертвых. Кажется, про долг потомков перед предками. У Эфэфа выходило, что все освоение космоса нужно, чтобы отдать этот долг. Кто-то еще сказал Эфэфу, что все это – идеализм и поповщина, а тот весело рассмеялся: мол, Борода однажды признался ему, что верит в ангелов. Идеализм – главное топливо космической программы, сказал тогда Эфэф. Через полгода он сгорел от рака, и сейчас, вспоминая этот разговор, Мельников почувствовал легкий укол, будто у него есть долг, который он никак не может отдать.

– В известном смысле предки всегда богаче потомков, – говорил Жуков. – Богаче мечтой. Предки мечтают о том, что для потомков рутина. Вот у нас есть мечта – достигнуть звезд! Мы все готовы отдать за эту мечту. А наши потомки будут летать к звездам, как мы летаем к маме на летние каникулы.

– Бедные они, бедные, – рассмеялся кто-то.

– Милый Леша, – сказал Сидорчук, – я бы очень хотел повидаться с нашими потомками. У меня к ним есть пара вопросов, преимущественно из области единой теории поля.

Все снова выпили. Сидорчук крякнул и сказал:

– Все-таки нам повезло, что радионуклиды хорошо выводятся спиртом. Представляете, если бы нам пришлось после каждого запуска пить столько же молока!

Постепенно застолье распалось на группы. Несколько здоровенных ребят, два кандидата в мастера спорта и пара разрядников, обсуждали вылазку в горы, которую запланировали на выходные перед возвращением в Москву. Жуков, сидевший неподалеку от Мельникова, понизив голос, рассказывал очередную версию знаменитой аварии 1959 года на уральском «Маяке»:

– Не было там никакого ядерного взрыва, сказки это все. Там был тепловой взрыв, но раскидало вокруг – будь здоров. Какой-то умник с погонами велел бочки с отходами расставить покомпактней, ну, пошел самопроизвольный разогрев, а потом рвануло все. Там есть такая речка, Теча… короче, не советую там купаться.

Очень, очень талантливый юноша Кочин рассказывал о том, как его школьный приятель ездил с родителями-дипломатами в Америку и там видел фильм «Космическая одиссея», про будущее. Мельников не впервые слышал эту историю и каждый раз удивлялся: какое отношение к делу имеет черный столб, который то на Земле, то на Юпитере, то в прошлом, то в будущем. Ракета, что ли? Глупости какие-то.

Мельников опять выпил. Нелепо все получилось – сам так хотел поехать на Полигон, а теперь то и дело дергаешься. Наверное, оттого, что перед запуском позвонил вчера отцу, а тот сказал, что два дня назад Лёля родила мальчика и назвала Сашей. Сашка мог бы и сам сказать, но вот уже полгода они не разговаривают. Глупо, глупо, глупо, ругал себя Мельников. Надо вернуться в Москву, позвонить брату, помириться в конце концов!

Роман с Лёлей длился три года – и, честное слово, Мельников никого так не любил, как эту девочку. Умница, чудесный, изумительный человек. Если бы можно было прожить два разных будущих, думал он, одно – со Светкой, другое – с Лёлей. Хорошо, пусть с разной вероятностью, но оба – одновременно. А так все эти три года Мельникову было стыдно, стыдно и душно – еще и оттого, что никто не хотел понять его, поддержать хотя бы как-нибудь. Даже ребята из Лаборатории высказались в том смысле, что лучше бы Мельников больше уделял времени работе над диссертацией. Жалко, Эфэф умер – может, хотя бы он понял, что происходит. Смысл существования – расходовать энергию, и три года Мельников не щадил себя. Подобно тому, как атом выделяет энергию при радиоактивном распаде, Мельников расходовал энергию, разрываясь между Лёлей и Светой. Как и завещал Эфэф, Мельникову было интересно. Впрочем, был ли этот расход энергии хоть кому-нибудь полезен, вот вопрос.

Тяжелее всего пришлось, когда про Лёлю узнал отец. Откуда – и гадать не надо, небось, Сашка разболтал. Михаил Константинович тогда приехал к Мельникову на работу, вызвал его к проходной. Они вышли на улицу, присели на скамейку. Мельников думал, что отец будет отчитывать его за измену, говорить о сыне и долге перед семьей, но Михаил Константинович сказал:

– Ты, Вася, наверное, хочешь мне сказать, что времена изменились и нравы сейчас не те, что раньше?

Мельников кивнул, да, именно это он и хотел сказать. Хотел объяснить, что личная свобода начинается с сексуальной свободы – эту формулировку он вычитал в статье из институтской стенгазеты, критикующей новейшие буржуазные теории, – но отец не дал ему ответить.

– Ты молодой еще, – произнес он, – ты думаешь, здесь всегда было, как в твои школьные годы? И только твои сверстники сумели отстоять право спать без штампа в паспорте? (Мельников снова кивнул.) Так вот, глупости все это. Мне семьдесят лет, я застал Российскую империю, революцию, нэп… поверь, в моей юности все только и говорили, что о свободной любви, половом вопросе и теории стакана воды.

– Стакан воды – это что? – пискнул Мельников. Он чувствовал, что его возят носом, как провинившегося котенка. Ай-ай-ай, как стыдно.

– Это теория о том, что мужчине и женщине переспать друг с другом – это как выпить стакан воды. Есть жажда, и надо ее удовлетворить. Модная была теория в двадцатые годы.

– Я не знал, – сказал Мельников.

– Ты вообще ничего не знаешь, – рявкнул отец. – Знания не накапливаются, только теряются. Нет никакого вашего научного прогресса, одна деградация. Мой отец, твой дед, знал во столько раз больше, чем я, что на его фоне мы оба с тобой – невежи и неучи. Он был человек Серебряного века, встречал Андрея Белого, Блока, дружил с символистами! Теперь об этом можно говорить, слава тебе Господи. Твои внуки их в школе будут проходить, а я с ними разговаривал, как ты со мной сейчас! Мы все дети по сравнению с ними, малые дети!

Мельников сидел, понурившись. Внезапно у него заболела голова, он страдальчески поморщился. К чему отец говорит все это? Хорошо, мы не первые догадались, что можно спать по любви, а не только в браке. Тоже мне, открытие! Это не физика, здесь неважно, кто первый доказал. Ничего от этого не меняется. Все равно это наше право – право на счастье.

– Как ты думаешь, – сказал отец, – почему я прожил всю жизнь с твоей матерью и ни разу ей даже не изменил? Думаешь, мне никогда не хотелось? Или, думаешь, не было возможности?

– Не знаю, – пожал плечами Мельников. – Я, папа, как-то об этом не думал. Наверное, ты не встретил другой женщины, которая…

– Другой женщины быть не может, – прервал его отец. – Об этом я и говорю. Нельзя разорваться на две части. Целостность – вот главное. Распад атома! Тоже мне! Распад человека, вот что это такое! И тут цепная реакция похуже, чем в твоей бомбе. Нет счастья в распаде, сын. Счастье только в цельности. Одна женщина. Одна семья. Одна страна. Запомни это!

– Хорошо, – тихо сказал Мельников, хотя не был до конца уверен, что все понял.

– А теперь – сам решай. Твоя жизнь, тебе ее и жить. – Отец поднялся и сердито двинулся к остановке. Пройдя несколько шагов, остановился и буркнул через плечо: – Матери только не рассказывай, незачем ей про это знать.

Сейчас Мельников подумал, что отец был прав. Если бы Мельников не потратил три года на этот изнурительный роман, он бы уже защитил диссертацию. Вместо того чтобы решать личные проблемы, надо было решать научные. Как говорил их профессор по алгебре: Если вы сведете все ваши жизненные проблемы к полиномам, они будут решены. Хотя бы приближенно… От полиномов по крайней мере не бывает детей.

Мельников налил еще спирта, выпил и резко встал. Доносились взволнованные голоса: Ты, я вижу, совсем отупел – не понимаешь, что тебе говорят! Кажется, обсуждали вопросы, которые встанут через десять лет, когда дело дойдет до пилотируемых полетов к другим планетам.

Мельников вышел в ночь. Солончаковая степь лежала перед ним, безмолвная и огромная, как звездное небо над головой. Отсюда мы отправим человека к звездам, взволнованно подумал Мельников. Десять, может быть, пятнадцать лет. В худшем случае – начало следующего столетия. Может, если я приму участие в разработке такого полета, мне простятся все мои долги? Перед Лёлей, перед Светой, перед братом, перед моими детьми, перед отцом и матерью, перед дедом, которого я никогда не видел? Я бы хотел сам полететь на этой ракете, пьяно думал Мельников, чтобы вернуться через двести лет, где-нибудь в двадцать втором веке, когда человечество уже найдет все ответы, достигнет той целостности, о которой говорит отец, – и не потеряет при этом ни любви, ни свободы. Может, в самом деле правду пишут в учебниках: все развивается по спирали? И через голод, кровь, войны, через сумасшедшие несправедливости мы придем к свободному обществу неисчислимых материальных и духовных богатств. К тому самому золотому веку наших прапрадедов. Вернемся – и с этим возвращением начнется новая ветвь спирали, такая, что подумать – голова кружится. Совсем-совсем иная ветвь, не похожая на ту, что мы прошли. И двигает нас по этой новой ветви совсем новое противоречие: между бесконечностью тайн природы и конечностью наших возможностей в каждый момент. И это обещает впереди миллионы веков интереснейшей жизни. И тем, что мы сегодня запустили еще один спутник, – мы же приблизили это, ведь правда?

Мельников вспомнил, как исчезала в небе яркая рукотворная звезда, запущенная Кочиным, Жуковым, Сидорчуком, подготовленная Эфэфом и Королевым, вспомнил – и задрал голову, пытаясь разглядеть среди ровно сияющих точек пульсацию спутника. Прошептал: Мы сделали это во имя Твое – и замер изумленно, сам не понимая, чтó сказал и к кому обращался.

Они вернулись в Москву поздно вечером, по дороге из аэропорта пошел дождь. На шоссе стало скользко, и водитель – маленький, черноглазый – сбавил скорость. Он вел тяжелую машину и тихонько пел, почти не двигая губами. Какая-то старая незнакомая песня. Было непривычно темно и неуютно, зарева городских огней не было видно, и Мельникову казалось, что машина вновь идет через степь. Впереди на шероховатом мокром асфальте плясал белый свет фар. Встречных машин не было.

Машина уносила Мельникова в будущее, навстречу неблагодарным потомкам, обманутым надеждам, несбывшимся мечтаниям, нереализованным утопиям. В этом будущем не было ни пилотируемого полета на Марс, ни штурма далеких звезд, ни расцвета наук. Компьютеры стали дешевле, меньше, быстрей; весь космос уместился у них внутри. В этом будущем только фанатов блокбастеров и компьютерных игр волновали полеты к далеким мирам.

Надежды не оправдались: звезды никому не нужны. Василий Мельников так и не понял – почему.

40. Вода пресной смерти

За окном – дождь. Капли падают, падают на землю, барабанят по лужам, вливаются в ручьи и реки, в моря и океаны. Пресная вода льется с неба, пополняет пресную воду озер и запруд, соленую воду заливов и бухт.

В глубине – кораллы и затонувшие корабли, рыбы и моллюски, водоросли, осколки бутылок.

Бутылки молочные, пивные, водочные, бутылки, куда наливали воду, бутылки, где лежали записки, – теперь их никто не прочтет: вода растворила чернила.

Вода скрывает все.

Утонувший в море корабль ложится на дно.

Плывущий в океане айсберг растворяется и тонет.

Упавший с неба самолет, станция «Мир», обломки «Челленджера», подлодка «Курск» – океан скрывает все.

Океан, откуда мы вышли когда-то. Лизни у женщины между ног – почувствуешь вкус соли. Океан передает нам привет, говорит: секс – тренировка перед погружением, перед величайшим, последним путешествием. Приходите ко мне, опуститесь глубже, я расступлюсь перед вами, приму вас, как Красное море – фараона. Вы увидите то, чего никогда не видали. Вам не нужны инструкторы и акваланги – свободные, вы поплывете между водорослей, разноцветные рыбы мелким песком заскользят у вас между пальцев, медузы зонтиками раскроются над головами, щупальца осьминогов обхватят, обнимут, сожмут – куда там самой страстной любовнице! Если вы не были на дне, вы не знали, что такое настоящая любовь, последняя, самая великая любовь!

Океан, куда вольются все реки. Океан всех успокоит. Соль заживит раны. Он накроет нас своими волнами, влажным, вечно колышущимся одеялом.

Тебя укачало? Опустись на дно, там нет морской болезни.

Ты хочешь любви? Раскрой легкие, распахни грудь мне навстречу – моя соленая любовь вольется в тебя.

Ты боишься? Нырни поглубже, увидишь – тут нет страха.

Вода океана – вода вечности.

Выйти из нее – и в нее вернуться.

Пресная вода в кранах наших домов, в бутылках, в кастрюлях. Мальчишки, мы строим запруды, когда подрастаем – плотины. Речная вода вращает турбины, электричеством светится в наших домах, в стакане стоит на столе.

Домашняя, привычная вода. Мы считаем ее водой, дающей жизнь. Две трети нашего тела, что-то около того.

Загляни в воду, Крошка Енот, – кто сидит в реке? В океане – морской царь и русалки, в океане – затонувшие корабли и трезубец Посейдона. А в реке – только ты, Крошка Енот, только твое отражение. Покажи кулак, скорчи рожу – а лучше улыбнись, потому что твоя жизнь – как река, твое время – как река. Будешь долго плыть – в соленой воде океана ты найдешь, наконец, покой. А пока тебя окружает река – плыви.

Плыви, не останавливайся, плыви. Остерегайся бурных порогов, не захлебнись в прибрежном мелководье, не обольщайся красотой водопадов. И главное – не доверяй омуту, темному омуту, тихому омуту – сам знаешь, кто водится там. Особые черти, речные черти, водяные, кикиморы, увитые водорослями утопленники. Сомы и налимы, раки и щуки, гнилые коряги, торчащие колья, давно затонувшие пни.

Это – ловушки для тех, кто сбился с пути.

Дети прибегают в избу, кричат: Тятя, тятя, смотри, кого выловили наши сети! Дети долго сидели на берегу и наконец дождались. Кто это проплывал по реке, кого это они притащили в сетях, спеленатого, будто младенец? Не дети, нет, – бесенята, ловцы неразумных человеков.

И поэтому не останавливайтесь, плывите, плывите дальше. Все, кто оглядывался, все, кто хотел передохнýть, все, кто рассчитывал отлежаться, кто успокоился слишком рано, кто посчитал путешествие оконченным, – всех ждет речная вода. Вода пресной смерти, домашней, ручной смерти. Бытовой смерти, за которой нет вечности, только мельничное колесо непрестанно кружится у запруды, водяные вращают его, и утопленники вращают, и все, кто не доплыл до океана, тоже будут крутиться в нем пресноводной подводной белкой.

Это наша история, история тех, кто еще не напился темной озерной воды, гнилой воды заброшенных запруд. Нам еще пить и пить, опускаться на дно и снова всплывать, грести, смешно размахивать руками, кричать: Эй, там, на берегу! – и плыть дальше, и пробовать воду на вкус, пока на губах не проступит соль.

Часть вторая

Бэнг-бэнг

(Атлантида)

(сороковые-пятидесятые)

Прошлое просачивается в настоящее, точно кровь, – и превращается в будущее.

Айзек Адамсон

Смотри, Господи, вот мы уходим на дно –

Научи нас дышать под водой.

Борис Гребенщиков

Григорий Борисов, 1905 г. р., отец Елены (Лёли) Борисовой, дед Мореухова

Полина Борисова, 1932 г. р., старшая дочь Григория Борисова

Джамиля Тахтагонова, 1924 г. р., мать Татьяны и Гульнары Тахтагоновых, бабушка Ани (Эльвиры) и Риммы

Олег, 1904 (?) г. р., отец Татьяны Тахтагоновой, дед Эльвиры

Михаил Мельников, 1905 г. р., отец Василия и Александра Мельниковых, дед Никиты, Мореухова и Эльвиры

Константин Николаевич, 1865 г. р., отец Михаила Мельникова, дед Василия и Саши Мельниковых, прадед Никиты, Мореухова и Эльвиры

41. 1913 год. Материк под ударом

Фестонный камин в завитках рококо открывал свою черную пасть, заслоненную, точно намордником, тонкой ажурной решеткой; на нем же часы из фарфора – не тикали.

Отец заложил свои пальцы за вырез жилета, о вырез жилета бил пальцем и говорил:

– Атлантида! Атланты, четвертая раса. Мы к карте обеих Америк привыкли, забывши, что прежде Америки не было, был материк Атлантида. Четвертая раса, которая – до человека, до ариев, до нас с тобой! Великие древние знали, – он воздуху переглотил, – что не снилось науке.

Миша задрогся, забился, зажал кулачок от восторга:

– Что знали? Ты скажешь?

– Тсс! – палец к губам – и к двери зарысил, закрыл, запружинил назад, к дубовому шкафу, и там – в обрамленье резьбы – раскрылися дверцы, а за ними сафьянились, кожились, пыльно серели Блаватская, Штайнер и Бёме. Французский, английский, латынь, иврит и арабский. Всё – книги.

Одну из них выцепил, выволк.

Стол был огромен, не стол – а престол; свет лампы на нем округлялся. И в центре желтевшего круга – страницами пухлилась книга.

– Ты можешь прочесть? – и пальцем нацелил в обложку.

Хлюпнул носиком, лобик наморщил, посусолил свой пальчик, провел золотым окоемом обреза:

– Аз – Твердо – Люди – Аз – Слово… Атлас?

Атлантида?

В переплеске ресниц распахнулись глаза.

Отец перещелкнул застежкой, расхлопнул – он замер с открывшимся ротиком:

– Карты!

Страницы шуршали пергаментно-желтым, бирюзовилось море, красно-кирпичились горы, изумрудно-лужились равнины.

Да, карты!

– Смотри, – и палец с проскрипом прошелся по охре бумаги, – смотри вот сюда. Это – Индия, вот – Гималаи.

С тоненькой шейки тянул головёшку, распахнулся глазами все шире:

– И там?

– Там город Шамбала, прибежище древних, хранилище тайн.

– Там – атланты? Четвертая раса?

Он выдохнул, щеку чеснул, взъерошил усы.

– Они все погибли, давно. Наказаны были. За пагубу, фыки и брыки, и – как бы сказать? – он секундно задумался, – да, за распад и разврат, за черную магию и – материк был опущен под воду, брошен в безгласную тьму. Затоплен водой, как в Потоп.

Миша вздрогнул:

– Как будто град Китеж?

Щека увлажнилась. Лицо бледновато-фарфорилось.

– Нет! – он пальцы со скрипом скрестил. – Был Китеж – сокрыт, Атлантида – потоплена. Разницу ты – понимаешь?

И Миша кивнул.

Отец замолчал; в угли камина вперившись, задумался. Рука протянулась и Мишины космы взвихрила.

– А может, сокрыта? Кто знает? А может быть, ты и узнаешь?

И под усами мелькнула смешинка; глаза – огонькнули. Улыбились губы.

Мишин маленький пальчик шершавит страницу, коленки вминаются в кресло:

– Где, папа?

– Вот здесь, запомни. Вот Индия, – и промельк по карте, – запомни: вот здесь.

И плечо припечатал рукой.

– Вот, смотри, – и рукой произвел он курбет, приглашая к вниманию, – видишь, на пальце – кольцо?

Миша видел не раз; тут курносился он в изумленье, невтолк и невесть – что же дальше?

– Вот, смотри, – палец раскольцевал, после дзянькнул кругляк по столу, – из рук не берут, запомни. – И знак головой: теперь можно.

Потнились руки, пальцы влажнились. Кольцо в них – скользило. Уладонил его, рассмотрел:

– На каком языке это буквы?

– На санскрите, индийский язык.

– Ты был в Индии, папа?

Кручинились пальцы, скрестившись, потом раскрестившись друг с другом. Мише казалось: под усами задрогнулись губы:

– Нет. Я не успел. Ты успеешь.

Кольцо золотилось в потной ладошке, хиромантилась линия жизни.

– Я умру – оно будет твоим. И ты в Индии – будешь!

И он вытер испарину.

Ночью снился – точнее, кошмарился – сон.

Город людился, словно большой человечник, по улицам ситцелись платья, картузились мастеровые, лошадились пролетки, кареты; каменели дома, латунились ручками двери; дома деревянные колером серо-кофейным, кофейно-коричневым разнообразили улицы; а переулки кривели живою раскрикой цветов; а надо всем – золотясь, куполилися храмы, а дальше – домики, сжатые в двоёнки, в троёнки, с протыками труб, и – дальняя лента лесов Воробьевских: резною оградой.

То был материк Атлантида.

Загрозарело, потом – грохотнуло, в тусклом мерцанье зарниц – косохлесты дождя, всплеск и крики – какая-то каша, полилось, заюлило, залиловелась ночь, задзенькали стекла, граахнуло громом – и пламени выжелчь и выбель!

Окулачевши руки, рот разодравши, оскалясь зубами, капкапкая слезы из глаз – закричал.

Глафира давала воды, лоб ладонила мама, утром – белохалатился врач. Пальцем коснувшися лба, грустно вздохнув, дал понять – здесь наука бессильна.

Миша хехекнул с подмигом: наука бессильна, одни лишь великие древние – знают.

Врач в трубочку глянул, где ртутилась температура:

– Мальчик просто напуган.

Испуг воплотился: всей жизнью.

Нарастал гром событий, меч войны нависал. Скоро мать будет плакать о сыне, который в мазурских болотах погибнет, скоро барышни корпий защиплют; студент – зашагает с ружьем; а после – нахлынет волна! – и тринадцатый год будет дальше, чем Индия, чем Атлантида; а смерть будет ближе, чем завтрашний день. И словно колодятся карты – ваш выбор, тяните: испанка и голод, чекисты и краснорабочие, просто ворье и бандиты. Все умрут своей смертью: мать – испанкой, сердечным разрывом – отец.

Но Миша – ускольз от судьбы, после стал – безымянкой, ушел – в безызвестье; взял с собой – беспредметность. И только на память – кольцо.

Ты в Индии – будешь!

Он – помнил.

42. Тело вообще не нужно

Как все начинается? Встречаешь девушку на отдыхе в Симеизе, красивую, чуть взбалмошную, но какая же девушка не взбалмошная, когда ей нет и тридцати, а вокруг – летний Крым? Смотришь, как она плавает, сильные руки рассекают воду, потом выходит, мокрая, счастливая. И вот у вас роман, под звездным небом ты что-то делаешь с ее телом, она с твоим, цикады стрекочут, море шумит, все понятно – отпуск, лето, Крым. Потом возвращаетесь в Москву, продолжаете встречаться, все как-то удивительно нежно, как-то удивительно трогательно, хотя девушка все-таки взбалмошная, звонки в два часа ночи, все такое. Однажды в постели вдруг говорит: Давай без резинки, честное слово, если забеременею – можешь не жениться. На дворе середина девяностых, все считают – СПИД только у наркоманов и голубых, ну, еще у проституток – и поэтому трахаются как попало, спросят разве что: ты здорова? Или: а тебе сегодня можно? А если девушка сама говорит: давай так, – как-то совсем глупо отказываться, тем более – знакомы уже несколько месяцев, уже понятно – с кем попало не спит, по вене не ширяется. И вот через полчаса они лежат рядом, сперма медленно вытекает на простыню, Маше лень вставать и подмываться, и она рассказывает, что, похоже, у нее вообще не может быть детей, какая-то неудачная операция, врачи предупреждали, в принципе, конечно, хочется, вот она и не особо предохраняется, забеременеет – будет такое чудо, а нет так нет. Ну, и получается, конечно, нет, и на этот раз, и на другой, и на третий, а потом проходит полгода, как-то само собой получается – они уже вместе живут, а на дворе – середина девяностых, снимать одну квартиру на двоих дешевле, чем две, работа есть то у Никиты, то у Маши, денег все время не хватает, к лету девяносто восьмого все как-то выравнивается, но тут кризис, обвал, потом новый подъем, Путин, стабильность, пятьдесят долларов за баррель.

Где-то после кризиса, когда подъем даже и не намечался толком, Никита пару раз предложил: может, сходим к врачу, выясним, чего там с детьми? Маша отвечала, что совсем не хочет детей, или хочет, но не сейчас, или просто некогда к врачу, – и как-то они заболтали эту историю. Никита сказал себе: ладно, время еще есть, не надо никого торопить, пусть сама созреет.

И действительно, года три назад – Никита как раз ставит свои первые аквариумы – Маша говорит: да, пора заняться этим всерьез, хотя бы решить для себя, да так да, нет так нет, и они отправляются в одну клинику, потом в другую. Всюду светлые коридоры, зеленые халаты, вежливые врачи, деньги в кассу, пожалуйста, – и никаких результатов. Никита выучивает слова ВРТ, ЗИФТ, ГИФТ, ЭКО, ИКСИ, эндометриоз, декапептил, менопур.

Потом Никита перестает рассматривать картинки в брошюрах, разложенных в центрах репродукции, пытается вчитаться в текст, вылавливая фразы типа неспособность к зачатию влияет на ваше чувство собственного достоинства или вы злитесь на то, что бесплодие мешает вам жить, или секс становится для вас скучной обязанностью – в них хотя бы все слова понятные. Читает и думает: слава богу, это не про нас!

Через полгода Маша впервые сказала: Наверное, я не заслуживаю ребенка, и Никита скорее удивился, чем испугался – взрослая женщина, какое там заслуживаю – не заслуживаю, медицина и больше ничего, но потом началось, как брошюрки предсказывали: если бы мы не предохранялись в Крыму, если бы мы начали ходить к врачам на пять лет раньше, если бы я правильно питалась, если бы ты не так уставал… Никита перестал удивляться, освежил в памяти советы для мужей и по мере сил им следовал. Если и помогало, то ненадолго. В конце концов Маша перестала говорить о беременности. Никита решил: она оставила эту идею, ну и ладно, снова захочет – мы еще не все методики перепробовали, денег, слава Богу, хватит. Тут как раз бизнес пошел в гору, и Никита как-то позабыл эту историю, отложил в долгий ящик.

Сейчас он думает: я же все видел, просто не обращал внимания! Сидит целыми днями дома – ну, Маша никогда не любила выходить зимой на улицу. Сутками не вылазит из кресла – удобное же кресло, любимое, антикварное, сама нашла в комиссионке. Похудела на десять килограммов – да ладно, я ее и такой люблю! Почти не разговаривает – так это я мало дома бываю. Настроение плохое – скучно, наверное. Надо больше времени проводить вместе, вот только работы много, ну и еще Даша последние два месяца.

Только вот однажды апрельским утром Никита увидел, как Маша вылезает из ванны, – и перепугался. Казалось, еще немного – и Маша истает, так мало осталось ее тела. Она всегда была худощавой, но сейчас тонкие ручки и ножки уже не выглядели трогательными. Никита вспомнил про соломенное чучелко, соломинки вместо ног. Вот-вот обломятся.

Никита перепугался, но виду не подал, подхватил Машу на руки, отнес в спальню. Пробегая губами по телу, внимательно исследовал – насколько исхудала. В самом деле: ребра выпирали, грудь почти исчезла. Для вопросов момент был неподходящий, дело явно шло к сексу, но когда Никита попытался перейти к более решительным ласкам, Маша остановила: Я не хочу сейчас.

Нет так нет, пошли завтракать на кухню, и как бы между делом Никита спросил, сколько килограмм Маша сбросила, присвистнул, предложил пойти к врачу. На следующий день записал к какому-то модному диетологу, тот затребовал анализов долларов на семьсот и по результатам обследования велел больше есть и сходить на психотерапию.

Две недели, пока они сдавали анализы и выслушивали дорогостоящие банальности о правильном режиме питания, Никита проводил с Машей почти все свободное время. У Даши побывал раза два, от этого измучился еще больше. К концу второй недели снова предложил заняться любовью, снова услышал не сейчас, стал припоминать и понял: в этом году секса у них не было вообще. Если, конечно, не считать злополучного дня рождения.

И хотя ни с кем, кроме Даши, Никите трахаться сейчас не хотелось, он испугался. Позвонил Косте, спросил:

– Старик, слушай, что делать, а? Что делают пацаны, когда у них молодая любовница, а у жены – депрессия?

– Покупают жене бриллианты, – сказал Костя.

– Маша не интересуется, – вздохнул Никита.

– Ну, тогда свози ее куда-нибудь. Я, как у меня новая любовница появляется, жену всегда в Париж вожу – там и музеи, и шопинг, кораблики по Сене и вообще… Ксюше очень нравится, она сама себе там кажется молодой.

Вот они и поехали в Париж ускорить приход весны. Весна в Москве почему-то всегда запаздывает, даже в мае последние годы идет снег, а здесь тепло, ни снега, ни льда, каштаны скоро зацветут. Маша не любит зиму – так может, в Париже ей полегчает?

Мореухову трудно представить себе Париж, мешаются разные годы, «новая волна» наползает на «новую новую волну», в памяти остаются только шляпы, плащи, Эйфелева башня да улица, где американская девочка продавала Herald Tribune.

Мореухову трудно представить себе Париж, а Никите нелегко представить в Париже себя. В молодости, как и все, мечтал: цветут каштаны, играет аккордеон, парижанки в коротких юбках, Поль Мориа, пардон, мадам. О-ля-ля. А потом как-то все забылось, все знакомые по разу съездили, сначала – кто побогаче, потом все остальные, только Никита не мог выбраться, даже последние два года, когда с деньгами все было, ну, нормально.

Париж, разумеется, оказался не похож на то, что Никита воображал. И на любимые Мореуховым фильмы с Аленом Делоном и Бельмондо – тоже не похож. Город как город, если в нем не жить. Никита с Машей бродили по улицам, о которых он столько читал, сидели в уличных кафе, вспоминали, как оно все начинается, Крым, первые годы вместе, повторяли старые шутки, Маша даже смеялась, сходили в Лувр и в Орсе, покатались на корабликах, зашли в один пассаж, залезли на Нотр-Дам и Эйфелеву башню, смотрели на целующиеся парочки на набережных Сены, даже сами поцеловались пару раз – и Никита почти не представлял, как он вот так же целуется здесь с Дашей, и Маша была такая довольная, и он сам тоже впервые за долгое время был вполне счастлив.

Впрочем, Никиту в Париже Мореухов тоже представляет с трудом. А вот Машу видит ясно, будто на киноэкране: она стоит в роскошном номере перед огромным зеркалом. Золоченая рама превращает ее отражение в подобие картины. Не то Тулуз-Лотрек, не то Мунк, но уж точно не Ренуар. Маша смотрит в зеркало, трогает сосок, грустно улыбается, потом идет в ванную, а там заперто: Никита одетый сидит на унитазе, читает эсэмэски от Даши.

SMS – это всего лишь буквы. Когда Даша пишет соскучилась или купи мне свежий Comme des Garcons – Никита даже не вспоминает женщину из омута, бурный секс, страсть, морок. Всего-навсего молоденькая девушка пишет богатому другу в Париж, просит купить духов и еще вот это, вот это и вот это, всего семь SMS. А богатый друг выгуливает в Париже свою жену, потому что это правильно – у молоденьких девочек есть их молодость, а жене пусть достаются радости семейных поездок, Эйфелева башня, Лувр, Пале-Рояль, Большие бульвары, кораблики на Сене.

Отлично все-таки это Костя придумал, сам себе говорит Никита, Машку вроде в самом деле отпустило. Умный мужик, одно слово.

Вот и я теперь – почти как он. Бизнес, любовница, поездки с женой в Париж. Все как у больших ребят – Никита улыбается и набирает на неудобной телефонной клавиатуре: «я тоже соскучился».

Он выходит из ванной, сунув мобильный в карман гостиничного халата, почти не смотрит на голую Машу, ложится в кровать. Удобная кровать, мягкая.

Прекрасно все-таки, что можно вот так взять – и поехать в Париж. Заплатить денег – и ты уже здесь. Вот она, настоящая свобода.

А когда-то я думал: если у человека ничего нет, он свободен. Когда ему нечего терять, нечего бояться. Нам хватает, как говорит мама.

Я так думал лет пятнадцать назад, Костя уже вовсю бизнесом занялся, а я все хотел ничего не бояться. Сейчас я знаю: люди, которым нечего терять, боятся больше меня. Больше всего на свете они боятся своего страха. Сами все отдают, лишь бы не бояться, лишь бы убедить себя, что им нечего терять.

А мне вот есть что терять. Жена, любовница, любимая работа, даже деньги, в конце концов, которые я заработал! Я могу это потерять? Могу. Потеряю деньги – новые заработаю. Даша найдет себе побогаче – я себе тоже другую найду. С Машкой не дай бог что-нибудь случится – ну, все равно хорошо, что мы были вместе, в Париж вот съездили.

Стыдно было бы самому отказаться от нее заранее – чтобы не бояться потерять.

Какой я молодец, думает Никита. Со всем справился, все у меня хорошо. Впереди еще много-много лет, много прекрасного и неизведанного: молоденькие девушки, с которыми приятно спать, прекрасные города, куда приятно съездить с женой, юные чужие оргазмы, старые проверенные шутки, съемные московские квартиры, европейские гостиничные номера, чужая грудь под моей ладонью, Машина рука в моей руке, толпы туристов, щелчки фотоаппаратов, коридоры музеев, на стенах – знакомые по репродукциям картины, в галереях – уходящие в бесконечность мраморные статуи обнаженных красавиц, каждая – как обещание нового юного тела, новых поцелуев, новых ласк, нескончаемых, как гулкие музейные коридоры.

Никита лежит в кровати и улыбается, и тут Маша выходит из ванной, садится рядом и говорит: Ты знаешь, я поняла, в чем дело. Наверное, раз у женщины не может быть детей, тело ей вообще не нужно.

43. Реинкарнация. Любочка

Большая пустая квартира, сухонькая женская фигура в кресле, в углах клубятся тени, прожитые жизни, умолкшие голоса. Не вспомнить ни лиц, ни дат, все не в фокусе, то ли сумерки, то ли возраст. Лишь иногда – будто навели на резкость, будто кадры из старых фильмов, неизменные, неподвластные времени, краски не выцвели, царапины не бегут по экрану, только пленка все время рвется, эпизоды такие короткие, минута-другая…

Высокий мужчина держит за руку маленькую девочку. Шажок, еще шажок. Смелее, Любочка, говорит он, смелей, моя красавица.

Беспросветное зимнее утро. Любочка танцует на школьном празднике. Лента в косе, синяя юбка, все девочки смотрят. Стрекоза в школьном спектакле, за спиной трепещут нищенские крылышки из папиросной бумаги. Сбегая со сцены, краем глаза видит свое отражение в темном оконном стекле, за которым – тьма, снег, послевоенная Москва, зима катит в глаза. Любочка улыбается – улыбается залу, муравью Саше с лопатой, бабушке в заднем ряду, портрету Сталина над сценой, Анне Ивановне, невольно улыбающейся в ответ.

Любочка – любимица школы, ее все знают.

Весенняя Москва. На одной ножке Любочка скачет по разрисованному квадратиками асфальту. Краем глаза замечает толстую женщину, одетую по-деревенски. Некоторое время та смотрит на девочку, потом, вздохнув, тяжело уходит.

Солнце светит, сирень цветет. Любочка пинает биту и перепрыгивает на соседнюю клетку.

Темный коридор коммуналки. Пьяное сопение, сизое лицо дяди Валеры, запах перегара и мужского пота. Любочка вжимается в стену, пытается проскочить, но грязная рука, поросшая черным волосом, как на картинке в журнале «Крокодил», все-таки дотягивается, все-таки успевает ущипнуть. Любочка кричит, стук-стук-стук, не то каблучки, не то сердце, захлопнуть дверь комнаты, только бы не разрыдаться.

Бросает в угол портфель, стаскивает форменный фартук, потом платье, стоит перед зеркальным шкафом, ленточка в косе, замерзший лягушонок, маленькие грудки, ниже соска правой – расцветающий синяк. Любочка поднимает грудь, подходит к зеркалу поближе, смотрит на краснеющее на глазах пятнышко, сдерживает слезы – и вдруг замирает: в зеркале отражается фотография мужчины в военной форме на стене напротив.

Ей было девять, когда она последний раз видела папу, – после трех лет, когда «папа» – это были треугольные письма, «поцелуй от меня нашу малышку». Если бы он был сейчас здесь, дядя Валера не смел бы ее щипать, не лез бы руками, не дышал бы перегаром… Но папа пришел всего на один день, а потом не вернулся, и Любочка только помнит, как, увидев ее после трехлетней разлуки, он улыбнулся и сказал: Какая ты стала красавица!

Она смотрит в зеркало. Красавица? Да, все так говорят. Она отнимает руки от груди и кружится перед зеркалом, как на детском празднике полтора года назад.

– Ты кем собираешься стать – физиком или балериной?

Любочка слишком хорошо знает этот сварливый возмущенный голос. Это не вопрос, о чем тут спрашивать, ответ никого не интересует. Это только разгон – а потом бабушка запричитает, мол, это все потому, что девочка росла без матери, ведь разве это мать? Тьфу! – а в конце концов начнет вспоминать Юрочку, ох, не для того погиб на фронте, чтобы его дочка все ночи напролет танцевала, – и тут расплачется, и Любочка должна будет бежать в ванную, нести воду, обещать исправиться.

Все это Любочка знает наизусть, будто кадры из фильма, на который ходишь каждый день всю неделю, потому что папа Витьки работает в клубе и их пропускают бесплатно. Знает наизусть, но это кино Любочке надоело, и неожиданно для себя она отвечает:

– Я хочу стать женой академика и тебя никогда больше не видеть! – хлопает дверью и вот уже стучит каблучками по коридору коммуналки.

Она была не похожа на романтическую героиню пятидесятых: не спортсменка, не отличница, не девушка с веслом. Слишком худые ноги, слишком большая грудь. Она это знала, и в те моменты, когда женщины обычно спрашивают ты меня любишь? – гордо улыбаясь, говорила правда, я красавица? – и этот вопрос не требовал ответа, как тот, давний бабушкин: что ж тут говорить в такой ситуации?

Когда Любочки не было рядом, парни могли спорить: может быть, все-таки Зиночка Синицына с третьего курса (блондинка спортивного типа) или романтическая отличница Наташа Шапитько с первого, дочка не то поэта, не то академика? Хотя Любочка тоже ничего, только слишком худая.

В стране, едва оправившейся от многолетнего голода, анорексички войдут в моду не скоро.

Парни спорили – но лишь до тех пор, пока на афишные тумбы Москвы не впрыгнул Жерар Филип, Фанфан-Тюльпан, француз, красавец, герой сладких девичьих грез. Он стоял на крыше, заглядывал в вырез Аделине, усмехался: Какой вид! – и этот вид был словно создан для того, чтобы увлажнять простыни в переполненных комнатах московских общежитий, всех общежитий Советского Союза. На несколько месяцев бесплотная тень с экрана затмила однокурсниц, таких доступных, таких скучных и банальных в сравнении с Аделиной.

Только однокурсникам Любочки повезло. Потому что, непохожая на скульптурных красавиц ЦПКиО или ВСХВ, поразительным образом Любочка казалась двойником Аделины, Джины Лоллобриджиды.

Конечно, это не было абсолютное сходство – но его хватило, чтобы парни забыли о Зиночке Синицыной и Наташе Шапитько, а сама Любочка – о летней сессии.

Любочка проплакала всю ночь. Как глупо получилось! Она была уверена – любой парень был бы рад: залетевшая подружка не поволокла в загс, а культурно избавилась от ребенка – не зря же аборты разрешили еще в прошлом году!

Любочка объясняла Коле, что им еще рано иметь детей, что она хочет снова поступить в институт, плакала и целовалась, но ничего не помогало, Коля повторял раз за разом: Ты не хочешь от меня детей, я для тебя недостаточно красив! – и тут Любочка взорвалась и сказала, что она вообще не хочет детей, что от детей у женщин портится фигура, что если Коле нужен ребенок – пусть Коля ребенка и рожает, а она, Любочка, отлично проживет без детей, потому что это Коля – будущий великий ученый, а у нее, Любочки, ничего нет, кроме ее красоты, и она не понимает, зачем ей этот вопящий сверток? Разве Коля не знает – от всего этого отвисает грудь – тебе же нравится моя грудь? – на животе появляются морщины – тебе же нравится мой живот? – а о том, что происходит от родов у женщин внутри, вообще лучше не говорить, потому что если ты скажешь, что тебе не нравится у меня там, я сама уйду от тебя, слава богу, есть к кому, вот Паша с соседнего потока звал в кино… – и тут они поссорились окончательно, Коля хлопнул дверью, Любочка прорыдала всю ночь, а наутро посмотрела в зеркало и решила, что не будет больше плакать, потому что от слез – морщины.

И опять Фанфан произносит: Какой вид! – и Любочка слышит детский плач, ну что за глупость, кто приволок ребенка в кино, сам ничего не поймет, а другим мешает! Она оборачивается и шикает на женщину с двухлетней девочкой на коленях. Родила, так сиди дома! – шипит Любочка, но женщина не уходит, так и сидит до самого конца. И все это время Любочка терпит, старается не отвлекаться, хотя давно уже знает наизусть этот фильм про нее. И лишь когда зажигается свет и зрители встают с кресел, Любочка снова оборачивается: у женщины лицо круглое и плоское, словно у какой-нибудь узбечки.

– Дерёвня косопузая, – громко говорит Любочка, – нарожала детей – так езжай в свой аул!

Женщина ничего не отвечает, только опускает глаза и говорит дочке: Пойдем, Танечка.

Любочке стыдно, она даже хочет извиниться, ведь в самом деле – бедная тетка, некрасивая, да еще и с ребенком.

Москва не верит слезам, не верит дождю и снегу, жаре и стуже. Она верит только своим зеленым дворам, гудящим троллейбусным проводам, семи высоткам на семи холмах, ночным кремлевским звездам; верит только тому, что остается надолго. Она верит в судьбу, потому что веришь ли, нет ли – судьба все равно сбывается, это как бабушкин вопрос, на который не надо отвечать, даже если твой ответ случайно попадает в точку.

В 1959 году Любочка вышла замуж за академика. Он был старше на тридцать лет, так что, можно считать, они махнулись: молодость – на славу, красоту – на «Волгу», огромную квартиру и дачу в Кратово.

Как водится, муж любил ее без памяти, хотя до самой смерти огорчался, что врачи запретили его красавице-жене иметь детей: наученная горьким опытом Любочка соврала, мол, из-за некоторых деталей женской анатомии не может выносить ребенка, более того – беременность для нее смертельно опасна. Это была единственная ложь за всю их долгую жизнь: вопреки слухам Любочка ни разу не изменила мужу, хотя в их квартире на Фрунзенской не переводились музыканты, поэты, спортсмены и молодые ученые. Они посвящали хозяйке дома стихи, звали в Дубну и на Домбай, норовили поцеловать в коридоре.

Никто не мог поверить, что она действительно любила своего мужа.

Большое зеркало в позолоченной раме. Любочка руками приподнимает свисающие груди, разглаживает складки, прорезающие живот, задумчиво смотрит на располневшие бедра. Она все еще красива – зрелой красотой увядания, и вот привычно кружится перед зеркалом, будто не было всех этих лет. Потом открывает шкаф и долго выбирает платье.

Сегодня ей исполняется сорок, у них в гостях – вся Москва.

(Маша сворачивается калачиком в кресле. Зачем раз за разом Любочка приходит к ней? Может, это ее кресло? Маша купила три года назад в комиссионке – наверное, наследники сдали. Впрочем, какие у Любочки наследники? Может, родственники мужа?

Не было у Любочки никаких наследников. Маша – ее наследница, единственная хранительница выцветших картинок, владелица шкатулки с детскими секретиками, провидица наоборот.)

Большая пустая квартира, женская фигура в кресле, в углах клубятся тени, прожитые жизни, умолкшие голоса. Никто уже не зовет ее Любочкой. Любовь Юрьевна. Она покусывает ногти, смотрит телевизор, переключает программы: новости, мексиканские сериалы, криминальная хроника, бальные танцы – ах! А потом снова нажимает кнопку и замирает: какой вид, говорит Фанфан, Аделина что-то отвечает, и Любочка думает: за эти годы Лоллобриджида совсем не постарела.

Она смотрит телевизор. Ее клонит в сон – то ли сумерки, то ли возраст. Она уже не помнит сюжета, а эпизоды такие короткие, словно пленка все время рвется. Лоллобриджида танцует на школьной сцене, Лоллобриджида рассматривает синяк, убегает из дома, спрашивает: Правда, я красавица? плачет всю ночь, огрызается на девушку с ребенком…

Какая грандиозная массовка, думает Любочка, сколько эпизодических ролей, сколько статистов. Что с ними сталось? Алкоголик-сосед, небось, давно умер, а бабушку я сама схоронила в шестьдесят пятом. Что случилось потом с Зиночкой Синицыной, с Наташей Шапитько, с Колей, с незнакомой женщиной в кинозале? Со всеми музыкантами, поэтами и спортсменами, которых в последний раз видела десять лет назад на похоронах мужа.

Любочка встает, идет, шаркая, в большую комнату. Вспыхивает стосвечовыми лампами люстра. Зеркало так и стоит занавешенное с того самого дня. Любочка сдергивает пыльную штору. Старая женщина стоит перед зеркалом. Я красавица, правда? – говорит она, а затем медленно и очень осторожно дважды поворачивается вокруг своей оси.

44. Разумеется, чай

Когда я пью, думает Мореухов, Бог любуется мной. Когда я трезв, я не понимаю, как можно жить в этом городе. Здесь весна приходит только к Пасхе, а до того – поземка, пороша, слякоть, морось. Мерзость. Еду на другой конец города повидаться с матерью, в кои-то веки – трезвый. Вот она порадуется. Скажу – завязал. Все равно, впрочем, не поверит.

И вот Мореухов сидит у матери на кухне, пьет, разумеется, чай – в последние годы мама спиртного не держит, боится, что сын уйдет в запой. Ну вот, Мореухов пьет чай и думает, как лучше спросить про дядю Сашу. К пятидесяти пяти годам Лёлины голубые глаза выцвели, кожа пошла неприятными пятнами, врачи на всякий случай запретили ездить на юг – но все равно прошлым летом слетала в Турцию, как-никак заграница, столько лет мечтала.

Зарплата редактора невелика, мама даже намекала Мореухову: хорошо бы съехаться, а вторую квартиру сдать. Мореухов отказался: взрослый уже с мамой жить.

У них две квартиры: дедова, где живет Елена Григорьевна, и кооперативная в Тропарево, купленная еще в семидесятые. После смерти деда на «Сокол» переехала бабушка Оля, а после ее смерти – мама. Говорит, так и не смогла полюбить этот район, скучает по тропаревскому лесу. Наверное, в гости хочет, но как ее позовешь? В такую квартиру, как у Мореухова, любящий сын мать не пригласит: хаос и распад, смотреть страшно.

А здесь, на «Соколе», чистенько, аккуратно, как при бабушке Оле десять, нет, уже одиннадцать лет назад.

Внезапно Мореухов понимает: ведь это квартира, где мама умрет. Сначала умерла бабушка, потом и мама умрет. Наверное, страшно знать, что это твой последний дом, что из этой двери вынесут твой гроб.

Мореухов надеется умереть раньше. Он слишком любит маму, чтобы ее хоронить.

– Ты знаешь, Сашенька, – говорит Елена Григорьевна, – я разговаривала с одной своей подругой, у нее дядя тоже, ну, пил. И вроде вылечился. Есть такой доктор…

– Мама, – вздыхает Мореухов, – я разве говорил, что хочу лечиться?

И так каждый раз. Предлагает травников, гомеопатов, терапевтов, наркологов, целителей, психиатров, находит чудодейственные лекарства, группы поддержки, отделения анонимных алкоголиков, дорогущие наркологические клиники, на которые все равно нет денег. Рассказывает Мореухову, а он кривится, говорит: У меня все хорошо, сам отлично справляюсь. Считай, уже справился. Целых две недели не пью, собираюсь побить предыдущий рекорд.

Иногда мама подбрасывает Мореухову книги. Начала с медицинских брошюр о вреде алкоголизма (печень-почки-сердце), потом перешла к более концептуальным работам. Мореухов веселился: концептуальные работы обычно возлагали часть ответственности на родных алкоголика. Во всяком случае, именно это вычитывал там Мореухов. Интересно, думал он, мама специально дает мне все это читать? Типа – извиняется?

Впрочем, книги все больше попадались скучные, только последняя – «Стыд, вина и алкоголизм» – изрядно развеселила.

– Понимаешь, – объяснял Мореухов Димону, – главная телега такая: алкоголизм – от стыда и вины. Сначала долго выясняем, чем стыд отличается от вины, – и этот кусок вполне прикольно читать. Я никогда раньше не задумывался, в чем различие, а теперь знаю. Выходит так: стыд – это когда тебе кажется, что ты – говно. Чудовищное, ни на что не годное говно. А вина – это когда тебе кажется, что ты сделал какое-то говно. Сделал – и сейчас тебе за это навешают по полной.

– А примеры есть?

– Конечно, – ответил Мореухов. – Вот я посылаю работу на выставку, ее не берут. Мои чувства: я – говно, а не художник. И мне, типа, стыдно. Особенно если все об этом знают. Теперь наоборот: я посылаю работу на выставку, ее берут. Мои чувства – другие. Типа: я сделал какую-то херню – зачем-то изменил принципам, послал работу этим мудакам, она им вдобавок понравилась… у меня формируется чувство вины. Особенно хреново, если я знаю, что все ребята теперь откажут мне от дома и водку со мной пить не будут.

Димон кивнул.

– А теперь – внимание на предмет! Откуда у меня стыд или вина, если я никуда не посылаю свои работы? Как можно меня отвергнуть, если я не напрашиваюсь? Как я могу сделать что-то плохое, если я делаю только хорошее – то есть бухаю и смотрю кино. Короче, теперь я окончательно убедился – нет у меня ни стыда, ни вины. И, значит, я не алкоголик.

– А пьешь почему?

– Для удовольствия! – ответил Мореухов и, конечно, соврал: на самом деле он пил от страха.

Никита однажды захотел избавиться от панической боязни глубины – и нырнул с аквалангом. Мореухов, напиваясь, каждый раз отправляется навстречу скользким рукам, гнилым пням, плавникам, клешням, усам, пузырям изо рта. Отправляется – и надеется их не увидеть. Вдруг они исчезли – и тогда он заживет спокойно, даже пить бросит.

Почему я пью? – объясняет себе Мореухов. Я нервный, тонко чувствующий человек. У меня внутри чудовища плавают, утопленники разлагаются – а я должен тут жить как ни в чем не бывало? Не могу, волнуюсь. Переживаю – вдруг они сами всплывут, вдруг выйдут из-под контроля? Приходится навещать время от времени, проверять, как они там.

Впрочем, маме о своих подводных встречах Мореухов не рассказывает.

– Ты знаешь, – говорит он, – я всегда подозревал, что дядя Саша – мой настоящий отец. Теперь-то можешь мне сказать правду?

– Я тебе всегда правду и говорила, – отвечает мама. – Вася твой отец. Саша – только дядя. Мы с ним встречались задолго до твоего рождения.

Она рассказывает, как она и Саша – молодой, бородатый, счастливый – пришли к Васе, пили и гуляли всю ночь, наутро вместе с Васей уложили пьяного Сашу на раскладушку и сразу начали целоваться. Ну, потом обычное дело: квартиры друзей, гостиниц не было, я в общежитии жила, тоже не налюбишься.

– Почему он тебя бросил? – спрашивает Мореухов. – Испугался, что беременна?

– Об этом он вообще не знал, – отвечает Елена Григорьевна и снова вспоминает тот день, дурацкую очередь, где отстояла пятнадцать минут, почти до самого прилавка, а потом ушла; вспоминает осеннюю слякоть, вспоминает, как набухали от обиды слезы в глазах.

– Почему он тебя бросил? – повторяет Мореухов.

– Сказал, из-за отца.

– Своего отца?

– Нет, моего отца. Твоего деда.

Мама встает, наполняет чайник, не глядит на Мореухова.

– А что не так с моим дедом?

Шумит вода, Елена Григорьевна молчит, нагнувшись над раковиной. Мореухов смотрит на мать. Хочет повторить, но понимает: мама все расслышала.

– Все с ним так, – отвечает она. – Запомни: твой дед был хороший человек. Остальное совсем неважно.

45. 1982 год. Невоенная тайна

Пластмассовые фигурки красных конников. Косой луч солнца на столе веранды. Дед бреет голову над тазом с водой.

– Дедушка, а ты в Гражданскую воевал? – спрашивает Саша.

– Совсем немного, я маленький был. А вот отец мой воевал, прадед твой. И в Первую мировую, и в Гражданскую. Погиб смертью героя в Крыму, сражаясь с белобандитами.

– А прадед был красный конник?

– Вроде того, – отвечает дед, обтирает блестящую лысину полотенцем, осторожно складывает опасную бритву, убирает в футляр.

В Москве дедушка живет в отдельной квартире, только на даче они все вместе. Когда дед выходит к столу, все сидят тихо – и мама, и бабушка, и Саша. Дед ест задумчиво, сосредоточенно, склоняя бритую голову к самой тарелке. После ужина уходит к себе в комнату, за фанерную перегородку. Оттуда слышится уханье приемника, завывания, иностранный голос, говорящий по-русски.

Саша откуда-то знает: это американское радио. Враждебное.

– Мама, а почему дедушка это слушает? – спрашивает Саша.

– Ему нужно по работе, – уклончиво отвечает мама, и Саша удивляется: какая же работа, если дедушка на пенсии?

Американцы – империалисты, вроде немцев, они снова хотят начать войну. Саша много знает о войне: им рассказывают в детском саду. Осенью он пойдет в школу, там на стене в классе висят портреты пионеров-героев, которые погибли, сражаясь с фашистами.

– Мама, – спрашивает он, – а мой папа тоже погиб на войне?

Он знает по детским книжкам: у многих детей папы не вернулись с войны. У него папы нет – и Саша представляет: его папа тоже погиб, в каком-нибудь классе висит и его портрет, немного похожий на Сашу.

– Не говори глупостей, – раздраженно отвечает мама. – Когда была война, он еще не родился.

– Понятно, – кивает Саша и не верит до конца.

Вечером, пока дед слушает радио, Саша долго рассматривает книжки о героях. Если бы папа сражался на войне и погиб, кем бы он был? Танкистом? Летчиком? Лучше всего – подводником.

Книжка про подводников – самая красивая. Длинные металлические подлодки плывут среди водорослей, капитан стоит на мостике, развевается советский флаг.

Саша знает их по именам: капитан Маринеско, капитан Морухов, капитан Матиясевич.

Может, один из них – его отец? Погибший засекреченный подводник. А может, отец жив? Плавает в далеких морях, подолгу не возвращается на Родину, в каюте у него стоит фотография мамы и Саши – совсем маленького, ведь папа давно не был дома. В каком море находится подлодка – большая тайна, военная тайна или, может, невоенная тайна: войны-то сейчас нет.

Американцы пытались найти лодку со своих спутников, но не смогли. А найдут – тут же растрезвонят по радио, вот, мол, в таком-то море советская подводная лодка. Бомбите ее, топите, запустите торпеду. Поэтому дед и слушает радио каждый вечер: вдруг скажут что-нибудь о Сашином папе? Может, дед успеет его предупредить.

По вечерам Саша подбирается к дверям дедушкиной комнаты, садится на пол и делает вид, что читает книжку или играет в солдатики, а сам слушает неприятный мужской голос с иностранным акцентом. Вдруг, думает Саша, дедушка заснет? Он уже старый, слабенький. Заснет – и прослушает важное сообщение.

Саша слушает внимательно, но по радио ничего не говорят о подводных лодках. Вместо этого день за днем рассказывают о концлагерях, где пытали и убивали коммунистов. Слышно плохо, но Саша почти все понимает: в детском саду им уже рассказали, что фашисты хотели всех коммунистов убить.

– Дедушка, ты коммунист? – спрашивает он.

– Конечно, Саш, как же без этого, – отвечает дед.

– И папа мой тоже коммунист, – говорит Саша. Дед молча гладит мальчика по голове.

И вот наступает вечер, самый обычный вечер. Саша играет на полу с пластмассовыми конниками, напевает «Вжик-вжик-вжик, уноси готовенького!», за тонкой фанерной перегородкой шумит радио, жужжит над ухом комар, мама гремит на веранде посудой, с улицы доносятся крики соседских ребят – и вдруг раздается грохот, будто что-то упало или выстрелила пушка.

– Мама! – кричит Саша и бросается навстречу матери, но она пробегает мимо, распахивает дверь в дедову комнату и кричит. Напуганный Саша бежит за ней и сразу видит сверкающую лысину деда и темную лужу на полу. Потом замечает – дед свалился со стула, лежит неподвижно, неловко подвернув под себя руку. И только затем Саша видит в этой руке пистолет – настоящий пистолет, как в кино.

Мама больше не кричит, только всхлипывает тихонько.

И шум глушилок – как вой над покойником.

46. Все под контролем

Руки дрожат, рубашка намокла от пота, сердце трепещет, словно рыба в ладони.

Весь «Атриум» вокруг – словно огромный аквариум. Люди проплывают мимо, словно в замедленной съемке.

Воздуха не хватает.

А ведь как хорошо начиналось утро! Приехал на работу, первый день после Парижа, со всеми поговорил, вздохнул с облегчением – все нормально. Великое дело технологии – за тысячу километров, а все под контролем: эсэмэски, е-мейлы, роуминг.

Потом Виктор зашел, начал издалека – мол, компания растет, приходят новые сотрудники, нужно строить с ними отношения по-другому, если мы хотим их удержать.

– Как по-другому? – спросил Никита.

– Надо укреплять командный дух, – ответил Виктор, – тимбилдинг можно провести.

Ну да, Никита даже знает, что такое тимбилдинг, прочел в журнале. Это когда сотрудники делают что-то вместе, но не работу. Скажем, играют в пейнтбол. Кивнул, сказал:

– Да, прекрасная идея, давай потом обсудим.

– И вот еще, – продолжил Виктор, – нам пора уходить от черных схем оплаты. Ребята говорят, что хотят нормальную зарплату, чтобы кредиты в банке можно было брать и все такое. Типа не девяностые на дворе, пора строить цивилизованный бизнес.

Никита вздохнул. Костя как-то на салфетке нарисовал ему, во сколько примерно обойдется даже частичное обеление Никитиного бизнеса.

– Дорого это, Виктор, – сказал Никита. – Но хорошо, я подумаю, что тут можно сделать.

Настроение испортилось, но не сильно, так, чуть-чуть. В общем-то на работе все нормально, можно позвонить Даше, на несколько часов свалить из офиса.

Никита очень соскучился.

– Давай я приеду к тебе, – сказал Никита.

– Ой, знаешь, давай не сегодня, – смутилась Даша. – Я к себе на два дня Лерку пустила пожить. Помнишь, я говорила, мы с ней квартиру снимали? Она со своим отцом разосралась, съехала с квартиры, сейчас другую сняла, в выходные переедет, там просто ремонт не успели доделать. Страшно неудобно, извини, пожалуйста, но я ей тоже не могла отказать, ты же понимаешь.

– Да все нормально, – ответил Никита, – просто хочется увидеться.

– Да мне тоже хочется! Я же соскучилась! – И предложила: – Давай в кино сходим. В «Атриум». Ехать недалеко, залов много, выберем какой-нибудь фильм.

Никита представил: полупустой зал, дневной сеанс, рука скользит по влажной Дашиной коже… какой фильм – тут уж без разницы.

– Да, выберем, – согласился он.

По дороге еще подумал: понимаю, мы с Дашей – смешная пара. Молодая красивая девушка и сорокалетний плешивый мужик. Плевать. Все равно мне кажется, что когда я с ней, Бог мною любуется.

Для Никиты «Атриум» – это многоуровневый аквариум, посетители проплывают, как рыбы, стеклянные лифты только усиливают сходство.

Для меня – это свинарник, гадюшник, клоповник. Невольничий рынок, передвижной бордель, мясоразделочный комбинат.

Я, конечно, был там всего один раз во время каких-то бесконечных алкогольных блужданий. Кажется, я хотел посмотреть Курский вокзал, а попал почти что в Кремль. Потому что Кремль, конечно, такой же свинарник и мясоразделочный комбинат.

Место, где все продается.

Высокие сапоги, короткие юбки, кружевное блядское белье. Костюмы в полосочку, галстуки в тон, туфли из кожи, пиджаки из замши, часы из Швейцарии, брюки из Италии, элитная хуйня, эксклюзивная поебень.

Продаются суши, гамбургеры, пицца, пасты, хотдоги, кухня народов мира, фастфуд со всей планеты, самообслуживание, рестораны с официантами, свободная касса, чаевые включены в счет.

Продаются билеты на фильмы, которые никто даже не будет смотреть, – полезет, как Никита, под юбку соседке, будет щупать, перебирать пальцами, скользить по влажным складкам.

Продаются молодые девки, готовые на что угодно с богатым папиком, только чтобы пройти по этим магазинам – сапожки, юбочки, трусики, часики, брюлики, – чтобы папик заплатил за покупки, за шопинг, за машину, за квартиру, за секс, за молодое тело, за пятнадцать минут потной возни.

Свинарник.

Потребительский рай.

В загробной жизни все потребители превратятся в свиней. Шампуры, острые, как каблуки элитных сапог, проткнут их насквозь. Огонь, пылкий, как слюнявый престарелый сладострастник, будет лизать их плоть. Жир, прогорклый, как фастфудный гамбургер, будет капать на жаровню.

А мы, алкоголики, бомжи, художники, будем поворачивать их дымящиеся туши, подбрасывая в огонь пиджаки и галстуки, брюки и юбочки, блядское белье с кружевами и стразами.

Гори, гори ярче!

«Атриум» – это прообраз ада, который ждет его покупателей.

Это ад, потому что здесь есть всё – но нет любви.

Или все-таки есть?

Вот за столиком сидит мой брат Никита Мельников. Он пьет уже пятую чашку кофе, снова и снова набирает один и тот же номер, опять и опять слышит: «Абонент временно недоступен».

Он звонит Даше.

Он ждет ее уже сорок минут.

Он не понимает, что происходит.

Ему страшно.

Хочется сказать ему: Никита, опомнись. Разве так должен себя вести богатый папик, успешный предприниматель, ждущий свою молодую любовницу в торговом центре «Атриум», храме нашего потреблядского века? Вспомни, в Париже ты представлял себе бесконечный ряд молодых и красивых, которые ждут тебя. Обернись, посмотри вокруг. Как на витрине, выбирай на вкус. Любая отправится с тобой в кино, любая ляжет с тобой в постель.

Костя на твоем месте так бы и поступил.

Никита заказывает еще чашечку кофе, пьет, обжигаясь, прижимает к уху телефон. «Абонент временно недоступен».

Наверняка с Дашей что-то случилось, думает он. Может, она попала в аварию? Может, ей стало плохо? Может, на нее напали, прямо там, у нее в подъезде? Избили, изнасиловали, отобрали мобильный.

Ерунда. Просто села батарейка или поезд метро застрял в тоннеле. Ничего страшного.

Но все равно: перед глазами – столкнувшиеся машины, искореженные тела, дымящаяся плоть. Тот самый ад, который всех ждет.

Давно ли ты представлял себе темноту кинозала, свою руку на Дашином бедре? Давно ли говорил себе: Великое дело технологии, все под контролем.

Где они, твои технологии?

Они недоступны. Временно недоступны.

Уже сорок пять минут.

Официантка приносит еще кофе, смотрит на Никиту с подозрением: когда это успел так напиться, вроде был трезвый, когда пришел? Руки трясутся, волосы слиплись от пота, губы побелели. Может, наркоман? – думает она.

Ну да, наркоман, дозу не довезли. Задержали на сорок пять минут.

За соседним столиком щебечет стайка девушек. Никита закрывает глаза: сейчас он не может видеть других девушек, не хочет видеть никого, кроме Даши.

Она недоступна. Временно? Навсегда? Может, выбросила телефон? Решила расстаться с ним?

Все, сколько можно здесь сидеть, говорит себе Никита. Она не придет, не обманывай себя. Вставай и уходи.

Он поднимается из-за столика, нетвердой походкой идет мимо витрин. Высокие сапоги, короткие юбки, костюмы в полосочку, галстуки в тон.

Абонент временно недоступен.

Он кладет мобильный в карман и тут видит: навстречу идет Даша с незнакомой высокой шатенкой (высокие сапоги, короткая юбка), они едят мороженое и разговаривают, они не видят Никиту.

– Даша, – зовет он, – Даша!

– Ой, привет! Это Лерка, это Никита, знакомьтесь. А что ты не звонил? Мы уже полчаса здесь ходим.

– У тебя телефон не отвечает, – говорит Никита.

Даша лезет в сумку, достает мобильный:

– Черт, да у него батарейка села. А я-то удивляюсь – куда ты подевался?

– Я побежала, – говорит Лерка.

– До свиданья, – кивает Никита.

– Пока, – говорит Даша и взяв Никиту под руку спрашивает: – Ну что, в кино?

Кино? Темный зал, рука скользит вдоль бедра, горячее дыхание, судороги юной плоти под сильными пальцами.

– Нет, – отвечает Никита, – давай лучше кофе попьем, расскажешь, как ты тут без меня. Я же соскучился.

Они будут сидеть и пить кофе, Даша расскажет про Лерку и ее родителей, про свою маму, про то, что думает восстановиться в институте, про Харуки Мураками и Пауло Коэльо, про викканство и поддержку НБП, Никита будет слушать ее голос и повторять про себя, что нет в Даше ничего такого особенного, молодая сексуальная штучка, обыкновенная девушка, такая же, как все другие, как ее Лерка, как девицы за соседним столиком, обычные посетительницы «Атриума», покупательницы белья, косметики и обуви. Ничего особенного, просто я завел себе любовницу, как Костя, как другие ребята. Ничего особенного.

Официантка принесет кофе, глянет искоса – и Никита на миг увидит в ее глазах застывшее полчаса назад отражение: сорокалетний мужчина в дорогом костюме, волосы слиплись от пота, руки трясутся, губы побелели…

Ничего особенного, повторит он про себя, все хорошо, все под контролем.

Вечером вернется домой, скажет Маше: День выдался напряженный, нельзя так надолго бизнес оставлять.

47. Как сказано у Джона Ву

Все-таки попробуем. Из чего только сделаны мальчики. Из улиток, какашек, разноцветных букашек, как-то так. Нет, не получается.

Мальчики сделаны из оружия. Из пистолетов made in China, автоматов на батарейках, самурайских катан, казацких сабель, абордажных крючьев, русских мечей, пластиковых щитов, рыцарских шлемов, многозарядных ружей, вертолетов, самолетов, танков, солдатиков и action figures.

Ах, сколько сейчас новых игрушек! У меня были только советские солдатики, красный меч и щит, того же цвета конь-огонь. Вот и все. Гоше можно только позавидовать: настоящий арсенал. Не такой уж дорогой, кстати. Аня может себе позволить. Ей нравится, как Гоша носится по квартире, в одной руке меч, в другой – абордажный топор. Машет во все стороны, аж щепки летят от хозяйской мебели.

Вот это удар! Оружие, между прочим, пластмассовое. Было бы настоящие – ого-го! Не поздоровилось бы старой ведьме с третьего этажа.

Жалко, это не мой сын. Мне хотелось бы сына – но все девушки, беременевшие от меня, делали аборты. Начиная с Сони Шпильман.

Если бы у меня был сын, я играл бы с ним в солдатики, а когда бы он подрос, мы бы вместе смотрели гонконгские боевики и старые американские вестерны. Вырастил бы стрелка, настоящего воина. Как в «Великолепной семерке»: «Друзей нет. Врагов нет». – «Живых врагов нет».

А впрочем, хорошо, что у меня нет сына. Что бы я ему передал? Тщету своего существования? «Шапки – нет, зубов – нет». – «Целых зубов нет». Прекрасное наследство, нечего сказать!

Андрей кривится, глядя на оружейный склад, говорит: Мне кажется, мальчик растет слишком агрессивным.

– В самый раз, – отвечает Аня. – Мы, татары, воинственный народ. И бабушка у меня была снайпер.

Точно – бабушка была снайпер, а от дедушки осталось только мамино отчество да семейная легенда о том, как однажды встретились Олег и Джамиля. Вот, собственно, и все.

Да и вообще, не везло мужчинам в Аниной семье.

Андрей, впрочем, об этом не знает. Интересно, кстати, что бы сделал, если б узнал?

Мне Андрей не нравится. Я представляю его эдаким хлыщом, котярой, в дорогом костюме, с пачкой купюр в кармане, всегда при галстуке. Я такой же, как все, я работаю в офисе.

Иногда я встречаю их на улице. Они выходят из подержанных иномарок с таким видом, будто каждый – Борис Березовский в годы расцвета. Как-то раз подошел к одному такому, из «фольксвагена», честно попросил денег на опохмел. Внимание! Не стал врать, говорить: мне нужно на лекарство. Конечно, опохмел – тоже неверное слово. Опохмел предполагает, что процесс питья прервался, человеку плохо, надо немного выпить – и станет хорошо. Для меня запой – непрерывный процесс, ни о каком «хорошо» речи не идет. Надо пить не останавливаясь, а когда остановишься, случится не похмелье, а пиздец. Это довольно сложная теория, не хотелось объяснять этому, среднего звена.

Итак, я попросил на опохмел, а котяра брезгливо отстранил меня и сказал: Иди лучше поработай.

Уверен: сам он не работает, только руководит.

Мне никогда не удастся объяснить такому, чем отличается мое работать от его. Я и не стал объяснять – просто заблевал ему лобовое стекло.

У Андрея, значит, тоже «фольксваген» – может, поэтому он меня так раздражает. Назойливый, излишне сентиментальный и непробиваемо серьезный. Наверняка считает своим долгом развлекать девушку – в кафе, на улице, в постели.

Я думаю, Аня от этого тоже не в восторге, она ведь девушка самостоятельная.

И вот лежат они вместе, и этот Андрей, удовлетворенный, довольный такой котяра, смотрит на оружие в детском углу, бубнит: Мальчик растет слишком агрессивным. Понимает, что будет, когда мальчик вырастет. Кирдык Андрею будет. Если, конечно, Аня его раньше не отошьет.

Ладно. Мальчика Гошу представить никак не получается – только его пластмассовое оружие. Попробуем тогда посмотреть, как Аня и Андрей будут трахаться. Для мужика, месяц не видавшего живой пизды, нет фантазий интереснее.

Сексом Андрей занимается серьезно. Основательно. Заботливо. Он знает, что нужно женщине. Пять минут поцелуи, потом – грудь, потом – оральная стимуляция, а уже потом – вперед на всех парах. Никакого воображения.

По-настоящему я трахаюсь, только если пьян. Точнее, когда начинаю входить в запой. Вот тогда я, наверное, совершенно прекрасен – жалко, что потом ничего не помню. Но, думаю, ничего похожего на скучный регламентированный секс, которым занимается Андрей.

Аня вроде тоже не в восторге. Не Марик, конечно, но все равно – бывало и лучше. Ну да, мужчины взаимозаменяемы, но если уж встречаешься с одним так долго, начинаешь присматриваться.

Она, должно быть, страстная женщина, моя двоюродная сводная сестра. Далекое родство, ничего не скажешь. Зато она азиатка, как моя Мэгги Чун.

А вот интересно, любовь к азиаткам у меня от дяди Саши (ах, как жаль расставаться с мыслью, что он – мой настоящий отец)? Или просто будущее принадлежит косоглазым, мы пытаемся сохранить свои гены?

Со мной все ясно: я-то люблю гонконгское кино, этим все сказано. Начал, как и все, с Джона Ву, потом Ринго Лам, Цуй Харк, Джонни То. Ну, и Вонг Кар Вай, как же без него.

Я считаю, если человеку не нравится гонконгское кино, ходил бы он лучше в театр или в библиотеку. Потому что в кино такой человек все равно ничего не смыслит.

Аня тоже должна любить гонконгское кино. Неясно, впрочем, где она его увидела, ну да неважно. Скорее всего, любимый Анин фильм – «Никита» Люка Бессона. Да-да, по временам она представляет себя суперагентом. В сумочке – настоящий пистолет, под прилавком – снайперская винтовка. После работы она выходит на крышу, ложится, собирает винтовку, ставит лазерный прицел, задерживает дыхание и нажимает на спуск.

Бэнг!

Кстати, в Гонконге десять лет назад сняли гениальный ремейк «Никиты» – только не говорите мне о канадском сериале! – так вот, гениальный гонконгский ремейк под названием «Черная кошка». Вместо Анн Парийо там была Джейд Люн.

Смешно. «Черная кошка» – что-то из «Место встречи изменить нельзя». Глеб Жеглов и Володя Шарапов за столом засиделись не зря.

В гонконгском кино хорошо стреляют и женщины, и мужчины.

Ну вот, Андрей пошел в душ, а моя сестра Аня-Эльвира поднимает с пола пластмассовый Гошин пистолет и взвешивает в руке. Легко взять, выпустить трудно, как сказано у Джона Ву.

Потом опускает его, дуло смотрит прямо в пол, прямо в потолок соседкиной квартиры.

– Бах! Бах! – одними губами говорит она.

Бэнг! Бэнг!

48. 1953 год. Все страсти жизни

Бэнг, бэнг! Б Мимо. Подрастерял навык. Уж сколько лет, почитай, винтовку в руках не держал.

Зато в чужих видел – преизрядно.

Олег снова прицелился – бэнг! – черная фигурка толстого человечка в цилиндре и с сигарой опрокинулась кверху ногами. Олег положил мелкашку, отошел в сторону, закурил.

Впрочем, откуда я знаю, что делал в тот день мой дед? Почему я подумала, что ему нравилось стрелять в тире? Скорее всего, его волновало другое. Ведь целый день гравийными и асфальтовыми дорожками лились женщины, женщины, женщины – спортсменки, физкультурницы, студентки, работницы, матери с колясками. В нетроганых и троганых платьицах, вечерами неразличимые, а потому втройне притягательные. Каждая из них, промелькнув за секунду, составляла целый сюжет: ее прожитой жизни, ее возможного (невозможного) знакомства с Олегом.

Как обратить свое тело в камень?

Бах, бах, бах! Невысокая девушка положила винтовку и улыбнулась – победно.

– Хорошо стреляете, – сказал Олег.

– Спасибо, – ответила она.

У нее было круглое лицо, широкие скулы, узкие глаза. Казашка, наверное, подумал Олег. Впрочем, нет, татарка.

За последние пять лет различать российские народности он научился.

Ну да, представить молодую бабушку намного проще, чем деда. Тут я хотя бы видела фотографии – и то неплохо. И мне всегда говорили: ты, Эльвира, – вылитая бабушка. Значит, так и будет. Широкие скулы, узкие глаза, маленькая грудь под… под чем? Что носили в пятидесятые наши бабушки? Пусть в тот день на ней будет серо-золотенькая юбка и блузка из креп-жоржета. Пусть они идут рядом, а настоящее время опять уступает место прошедшему.

Они шли рядом. Черным и ясным проступали деревья сквера. А что за трава была на газонах! – сочная, давно забытая.

Так возвращались все страсти жизни.

Подошли к тележке, купили мороженое в бумажных стаканчиках. Полтора рубля. Один стаканчик Олег отдал девушке, второй взял себе.

Вкуса мороженого он не знал пять лет. И раньше оно было – шарик меж двух круглых вафель. Таким и представлялось эти годы. Впрочем, не до мороженого было там.

(Откуда взялось воспоминание о круглом мороженом? Ах да, «Место встречи изменить нельзя» – в первой серии парень идет и ест такое мороженое между двух вафель.)

Олег был высокий, сутулый, худой, недобрый. Джамиля сразу его заметила, когда подошла к тиру. Стоял в стороне, курил, зажав окурок в ладони, словно прикрывая от ветра. Взгляд у него был – голодный.

Разговаривали о плавании, об индийском фильме «Бродяга», о том, как изменилась Москва. Олег дотягивал папироску до корешка, пытался смотреть шутливо, болтал – а думал без шутки. Было ему кого-то разрывающе жаль: не то себя, который пять лет мечтал вот так пройтись по улице с девушкой, не то саму эту девушку за все, что он никогда ей не расскажет, за все, что она никогда не узнает.

Уже под вечер добрались до парадного, где потемней, и там целовались. Прижимал к стене, обминал груди, пытался расстегнуть блузу. И вдруг спросил резко, зло:

– Говори, где так стрелять научилась. В ГТО так не учат.

Джамиле было томно, не хотелось врать, да и поздно было. Она ответила:

– В ГТО и научилась. Потом – на фронте. Я снайпером была.

Усмехнулся криво:

– Снайперша, ха, фронтовая подруга. А что тогда целку строишь?

Разозлилась, хотела вырваться, но вдруг сказала:

– Ничего я не строю. Но не в парадном же…

Быстро взбежали по старой лестнице к чердаку.

Тут я могу позволить себе ничего не описывать. Так сказать, отвернуться, отделаться красивым периодом. Сказать: и было все – и страсть, и власть, и те пронозливые минуты, когда хоть дом бомби, и те успокоенные, вялые, когда села и спросила:

– Откуда в Москву-то приехал?

Олег усмехнулся недобро:

– Откуда приехал – того места нет давно.

И снова потянулся к ее маленьким грудям.

Все это – не нам понять, не нам представить. О чем говорили они? Сказал ли Олег еще хоть слово о тех местах, где провел последние пять лет? Рассказала ли Джамиля о фронте, о первой любви, о майоре Воронине, о предательстве и вечной разлуке? Что привело их на этот чердак? Тоска? Отчаяние? Страсть взять то, на что, казалось, уже не было надежды? Поквитаться с судьбой за лагерное воздержание, за послевоенное одиночество?

Слова здесь были не нужны.

Они больше никогда не виделись. Почему-то я думаю: мой дед не дожил до зимы пятьдесят третьего – сгинул в какой-нибудь драке или попал под ночную пулю милицейского патруля. Говорят, после бериевской амнистии уголовников в Москве было столько, что милиция предпочитала подозреваемых не арестовывать, а сразу стрелять.

Почему-то я представляю, как он, пошатываясь, бежит по улице бесконечно долго, на последнем дыхании, цепляясь за стены, а потом падает, и пусть он успеет вспомнить солнечный летний день, татарскую снайпершу, дорожки сквера, бумажный стаканчик, зеленую траву, первый поцелуй за пять лет, а потом вспышкой – бэнг! бэнг! – яркий свет и запоздалое понимание: то не было на земле, не было во плоти, то – приснилось, а сейчас он умирает, заметаемый вьюгой, в испареньях мерзлого тумана, там, где девяносто девять плачут, один смеется.

А за что он сидел, я не знаю. Политическим он не был, политических в пятьдесят третьем не отпускали. Хочется верить, не был он и блатным. Скорее всего, обычный мужик, заблудившийся в огромной империи посреди двадцатого века. Может, убил кого по пьяни?

Мама ничего об этом не рассказывает, бабушку спросить я не успела. Может, хоть Римма знает?

49. Ни друзей, ни врагов

Римма не знает. Римма не общается с родственниками. Да и подруг у нее нет.

С кем ей дружить? Со сверстницей, например с Дашей? Я пытаюсь представить их вместе: Римма зашла после работы в своем блузка-юбка-до-колена дресс-кодовом наряде – и Даша, бритая наголо в знак поддержки НБП, запах благовоний в квартире, тяжелые серебряные серьги, колечко в левой брови, пирсинг в языке. Они могли бы посмотреть аниме. Даша бы сказала что-нибудь про магию и нью-эйдж. Римма посмотрела бы на нее как на дуру. И еще – как на девчонку, которая живет за счет богатого мужика. Продает свою красоту. Любит его? Да ладно, это самообман, какая такая любовь!

Любовь – это то, что женщина не может себе позволить. Любовь делает женщину слабой. Кажется, так говорила мама, но Римма считает: любви не существует, любовь бывает только в кино. Это любовь анимэшной девочки к анимэшному мальчику. Или двух девочек (тогда это называется юри). Или двух мальчиков (тогда – яой). Они могут любить друг друга, потому что оба они – плоские и нарисованные. Живые люди не любят.

Да уж, не получается дружбы, не складывается картинка.

Может, Римма подружилась бы с Аней-Эльвирой? Какникак сестры, общая бабушка. Но Римма не любит свою семью. Ей кажется, с нее все время пытаются взыскать какойто долг. Она ничего не брала. Она вообще привыкла ничего не брать. Поэтому она и снимает квартиру за безумные, по меркам Эльвиры, деньги. Вряд ли они могли бы обсудить рынок аренды жилья. Римма живет в центре, Эльвира – на окраине. Римма редко заходит в магазины, быстро делает покупки, продавщиц не замечает. Эльвира весь день стоит за прилавком, рассматривает покупателей.

Нет, неслучайно две сестры не дружат. Им не о чем говорить.

С кем еще дружить Римме? С девочкой-блондинкой из «Перекрестка»? С секретаршей из соседнего отдела?

Нет, Римма не знает, как дружить. Она пробовала дружить в детском саду, однажды целых полгода дружила с одноклассницей, но остальные десять с половиной школьных лет и единственный год института была абсолютно одна.

Она не понимает, зачем дружить. Девочки говорили: раскрыть друг другу душу. По утрам Римма стоит перед зеркалом, готовится к встрече с Сазоновым, воображает себя офисной сукой – отражение совсем плоское. Как мультипликационные герои на экране. Где внутри этой двумерности прячется душа? Что тут можно раскрыть? Она не понимает.

У Риммы нет друзей – но у нее множество знакомых. В мобильном телефоне больше трехсот человек. В контактлисте почтовой программы – около шестисот. Римма следит за своей социальной жизнью, делает все как положено. Если зовут на вечеринку, приходит с подарком. Когда наступает время поздравить с днем рождения, телефон или аська об этом напоминает. Римма записывает дни рождения всех своих знакомых, даже детей и жены Сазонова. Она знает: Сазонову приятно, когда о таком помнят.

Люди вообще ценят, когда о них не забывают. Поэтому Римма никогда не ходит обедать одна, всегда идет с кем-нибудь, старается сказать что-нибудь приятное.

Римма всегда старается говорить приятное.

Всегда старается говорить.

Она не любит тишины. Тишина бесструктурна, хаотична, чревата. Тишина – аналог темноты. Не сон разума, а тишина порождает чудовищ.

Римма заполняет тишину разговором. Бесконечный цикличный small talk, набор привычных фраз, социально одобряемых формул, знакомых выражений, клишированных эмоций.

Римма не знает, как можно разговаривать по-другому. В разговоре она – только узелок социальной сети, транслятор чужих мнений, передатчик того, что слышала накануне. Для нее разговор – подобие глянцевого журнала: на каждый раздел отведено несколько страниц, один раздел кончается – тут же начинается другой. Темы беседы так же сменяют друг друга – новинки, спорт, кино, книги, музыка, секс, мода, иногда – политика или загадочное о жизни.

В журналах Римма рассматривает только рекламу. Для нее фотографии и статьи – лишь дань традиции, наполнитель, набитый в пустующее пространство между рекламными полосами.

Журналы существуют для рекламы, а разговоры – для обмена важной информацией. Чтобы узнать нужное, внушить подходящую мысль, утвердить себя на новой территории.

Римма знает – в рекламе нет гарантий. Люди могут посмотреть картинку, а потом ничего не купить. Так же и в разговоре. Что поделать? Не попробуешь – не узнаешь. Вот и приходится задавать вопросы, слушать собеседника, понимающе кивать.

Сегодня за обедом села с Ингой, секретаршей из соседнего отдела. Поговорили о коллегах, потом Инга спросила, спит ли Римма с Сазоновым.

– А ты со своим спишь? – вместо ответа говорит Римма, а Инга тут же начинает рассказывать о бурной сексуальной жизни своего начальника. Выходило, у него просто нет на нее, на Ингу, времени – то в баню с друзьями, то к любовнице, да и жена внимания требует.

– Нет, пару раз мы, конечно, попробовали, – говорит Инга, – но это так, несерьезно.

Римма деловито доедает бизнес-ланч, потом спрашивает:

– А ты его любовницу видела?

– Конечно, – говорит Инга. – Она же заезжает к нему время от времени. Знаешь, ничего особенного – сплошной силикон.

Инга фыркает, Римма вежливо улыбается.

Она не хочет делать карьеру через постель. Все интернет-ресурсы и деловые издания учат: это проигрышная стратегия. Для карьеры нужны социальные связи, нужна работоспособность, нужна продуманная линия поведения.

В детстве она слышала другое: карьеристы – холодные и расчетливые люди, готовые предать и пройти по трупам.

Трупы не страшат Римму, но предавать ей некого. Ей кажется, предать можно только друзей. И только друзья могут предать тебя.

Римме хочется быть совершенной, лишенной деталей, нюансов, мелочей. Год за годом она избавляется от воспоминаний, грусти, страха и надежды, словно вырезает себя из бумаги.

У нее нет друзей. Нет врагов.

Ни живых, ни мертвых.

В мире, напоминающем аниме, нельзя позволить себе даже мертвых врагов: мертвецы то и дело воскресают. Еще страшнее, чем были при жизни.

У Риммы нет никого.

– Приятно было вместе пообедать, – говорит она Инге.

– Ага, – отвечает та, – будем теперь дружить.

Римма улыбается и говорит: Конечно, будем.

50. Ну чистое счастье

Вика говорит, мол, главное в Кольцевой линии то, что в ней двенадцать станций, по числу знаков зодиака. Ерунда все это. Главное в Кольцевой линии то, что в первых и последних вагонах почти всегда можно сесть: те, кто с эскалатора или из перехода, попадают в лучшем случае в третий вагон – вот крайние вагоны и остаются почти пустыми, даже в час пик.

И вот Аня сидит в таком вагоне, первом или последнем, читает женский журнал, взятый у Зинки: Корецкого закончила еще по дороге на работу, надо же что-то читать на обратном пути. Зинкины журналы, впрочем, совсем невозможные, Аня пролистывает, почти не читая. Как добиться успеха и сделать карьеру. Карьера, очевидно, в офисе. Написали бы лучше, как добиться успеха, если с восемнадцати лет стоишь за прилавком! Как найти прекрасного принца и удержать его. Лучше бы сказали, зачем мне прекрасный принц, я и Андрея иногда не знаю, куда девать. Как испытать оргазм одновременно с партнером? Вот тут тоже – никаких проблем. Почти с любым, почти всегда. Наверное, потому что очень скучно, если кончишь раньше, и очень злишься, если все заканчивается, а ты не успела. Синхронный финиш, как на соревнованиях. Сколько у тебя было мужчин? Тоже неинтересно считать, если честно. Сколько было – столько и было, все на месте.

Аня поднимает глаза от журнала, рассматривает пассажиров напротив, и ей кажется, что любой похож на кого-нибудь, кого она знала. Вот толстый, обрюзгший мужчина лет пятидесяти пяти, костюм, портфель, очки, этакий постаревший и вышедший в тираж Марик. Даже руки потирает так же, удивительно.

Сегодня Зинка сказала: Марика переводят в центральное управление заведовать чем-то. Тоже, выходит, сделал карьеру. Вместо него обещали прислать бывшую главу филиала в Мытищах. Тоже, небось, будет вздорная баба – но хотя бы кофе с ней пить не надо будет. Или, по крайней мере, одним кофе все и ограничится.

Интересно, Вика теперь скажет, это она Марика от меня убрала? Так вот она, небось, своих клиентов и разводит: мол, пообещать ничего не могу, но попробую. И если вдруг что случится – это все она. А не случится – ну я же не обещала. Интересная работа, творческая. Не туфлями торговать.

Аня переводит глаза на другого пассажира: крупный, круглоголовый. Чем-то похож на Николая, охранника из соседнего ларька с последнего вещевого рынка. Высокий крепкий парень, сразу после армии. Никогда не понимала, почему не найдет работу получше, но не спрашивала.

Жил он в пяти минутах ходьбы от рынка. Вместе с матерью в небольшой двушке. Мать работала на другом конце города, квартира была в его распоряжении где-то час в день. Секс получался энергичным и деловитым, без лишних нежностей. Вот и хорошо – взрослым людям нежности ни к чему.

Как тут Андрей смутился, когда я сказала: Чего сопли жевать, легли – так давай трахаться. Смешно вспомнить.

Николая я сама выбрала, по экстерьеру, как кобеля на выставке. Красивый, да еще и непьющий. Заметила сразу, иногда парой слов перекидывались, а как взяли кассиршей в «ИКЕЮ», так и пришла, типа водки выпить, познакомиться поближе. В «ИКЕЕ» обещали белую зарплату, запись в трудовой и страховку. Двадцать девять лет, самое время, чего уж тянуть.

Николай, конечно, так об этом и не догадался. Когда забеременела, ничего не сказала, незачем это. Потрахались – разбежались. Слава богу, женщина отлично может вырастить ребенка без отца.

Мама же меня вырастила, правда? Я своего видела всего несколько раз, уже взрослой. Как он мне про романтику загнул, так я его и послала. Сказала что-то вроде: Папа! Я ведь к тебе не за советом пришла, а просто взглянуть на тебя, на что ты похож. Посмотрела – и достаточно. Жил без меня двадцать лет – и дальше живи.

Что он, в самом деле, говорит: мама нам видеться не давала! Хотел бы – увиделся. Его мама, бабушка Марфа, со мной вполне виделась, правда?

А жалко все-таки, что я не помню, как мы жили втроем, когда я была маленькая. Как-никак целых три года. Интересно, заботливый он был отец или нет? Забирал из роддома меня и маму, как потом Лёлю и маленького Сашу?

Меня с Гошей из роддома забирала мама. Хорошо помню: Гоша посапывал в клетчатом одеяле, маленьким таким кульком. Когда-то этим одеялом накрывали меня, теперь завернули Гошу. Может, оно и маму помнит?

Рядом с похожим на Николая мужчиной – молодая пара, держатся за руки, улыбаются. Девушка – высокие каблуки, юбка до колена, светлый жакет, выбеленные волосы, крошечные золотые сережки в ушах. Парень – костюм в полосочку, кожаная сумка, крупные часы на запястье, почти как настоящие швейцарские, на рынке такие баксов за сорок продавали. Тоже очень знакомая пара, два года назад такие заполонили всю «ИКЕЮ»: похоже, все московские клерки решили разом пережениться.

Парочки стояли в очереди, держась за руки, словно дети на прогулке, всему торговому залу демонстрировали свою любовь, словно та не могла жить без свидетелей. Их лица лучились счастьем, как на рекламных плакатах. Даже говорили они с придыханием, не в силах сдержать восторг – от своей любви, от своей жизни, от того, что они вместе покупают кастрюльки и салфетки не где-нибудь – в «ИКЕЕ»!

Аня смотрела на них с презрением. Вот она – свободная молодая женщина, хозяйка своей судьбы. У нее – лучший на свете ребенок. Ей не нужно ни с кем держаться за руку, чтобы этого ребенка прокормить и воспитать. Ей не нужна семья. Слава богу, у нее никогда и не будет семьи.

Аня считывала бар-коды, выбивала чеки, принимала деньги, выдавала сдачу, улыбалась следующему в очереди – и радовалась, что в этом магазине она кассир, а не покупатель. Теперь Аня говорит: Я уволилась, потому что противно было на них смотреть. Впрочем, ради Гошиной медицинской страховки Аня легко забыла бы о своем отвращении – но каждый вечер, возвращаясь домой, чувствовала: болят скулы, да так, что боль не проходит до самой ночи.

Аня уволилась и так и не поняла, в чем же было дело, – не то слишком устала улыбаться всем покупателям, не то каждый раз слишком крепко сжимала зубы, когда очередная счастливая пара подходила к кассе.

Андрей говорил, что еще тогда ее заметил. Мол, запал с первого взгляда. Потому и подошел в обувном, что вспомнил. Аня не верила – если вспомнил, что ж не сказал прямо: Вы, девушка, в «ИКЕЕ» никогда не работали?

Впрочем, Андрей и без того нашел, как познакомиться, правда? Вот они и встречаются раз в неделю, почти год, Аня даже начинает привыкать, говорит Вике: С ним ничего, хотя и скучновато. Та как-то спросила: Замуж не собираешься? Аня рассмеялась: За кого? Да я со скуки помру, каждый вечер с Андреем. По выходным – в самый раз. И к тому же, куда я ребенка дену, если замуж?

Да и привыкла она быть вдвоем с Гошей. Вот сейчас выйдет из метро, заберет Гошу из садика, пойдут вместе домой, поужинают, сядут читать книжку, Маршака или Агнию Барто:

Девочки знают:

В четырнадцать тридцать

Папин состав

Мимо станции мчится.

Сестры повыше

Приподняли братца:

Пусть поглядит,

Как вагоны промчатся…

Аня будет читать стихи и думать про себя: никогда бы не отпустила Гошу гулять по железнодорожной насыпи! Пусть папин состав едет без нас!

Она будет сидеть, читать стихи, радоваться, что Марик ушел на повышение, вспоминать поездку в метро, своих мужчин, отца, маму, икейных покупателей, Андрея, Вику, и Гоша будет прижиматься к боку, заглядывать в книжку, ждать, пока Аня перелистнет страницу.

Тихий семейный вечер, ну чистое счастье.

Только бы эта сука этажом ниже снова ментов не вызвала.

51. Автономные временные зоны

В больших городах можно заблудиться во времени. Можно даже потеряться.

Центральные улицы – это афиши новых фильмов, свежие тренды, модные девушки, роскошные витрины. Богатый город, переживший все перестройки и кризисы, нефть по хер знает сколько долларов за баррель, газ для Европы, цветные металлы, что там еще? Время мчится, как новый автомобиль, только что растаможенная иномарка, лоснящиеся полированные бока, форсированный движок.

Но стоит отойти в сторону – и время пробуксовывает. Иногда забредешь в кооперативное кафе – и десяти лет как не бывало. Пластиковые пальмы, дешевый евроремонт, цветные ликеры в баре. Иногда попадешь во двор, где еще не все тротуары заняты машинами, а из-под снега можно откопать девушку с веслом и гипсового горниста, советскую Снегурочку и ее подавшегося в пионеры младшего брата. Где-то на стенах еще сохранились боевые граффити: Борис, ты прав! и Банду Эльцына под суд! Где-то встретишь мужчин в выцветших синтетических курточках с олимпийской символикой 1980 года, а где-то всегда идет черно-белый снег и ездят воронки́ с надписью «ХЛЕБ».

Это – автономные временны́е зоны. Если знать маршруты, можно путешествовать между Москвой девяностых, восьмидесятых, семидесятых… Можно добраться до начала прошлого века, первопроходцем ступить на заброшенный островок дореволюционного паркета, переживший все перепланировки, можно увидеть заложенные камины, черные лестницы, деревянные стропила – может быть, в последний раз.

Буксуя, время цепляется за предметы, обдирает с них краску, покрывает ржавчиной и потеками, обрушивает карнизы кирпичных домов, осыпает штукатурку, разбивает оконные стекла, валит деревянные заборы, отламывает то горн, то весло. В этих зонах мы видим не прошлое, не семидесятые-восьмидесятые-девяностые, но время само по себе. Эти зоны – хранилища, время налито в них, словно старое вино в бутыли. И вся Москва – как один огромный винный погреб.

В этих зонах нет прошлого, как нет его в нашей памяти, – оно стирается, мы забываем детали, путаем слова и даты, еще немного – и забудем черно-белый телевизор и Москву без пробок.

Люди, жившие до нас, давно умерли. Нам осталось кино, книжки, фотографии, но и они показывают работу времени, а не жизнь, которой больше нет. Можно только догадываться, только выдумывать, собирать по кусочкам, бродить по Москве, надеяться – вдруг случится чудо и ты провалишься в такую дыру во времени, обнаружишь себя в автономной временной зоне, поймешь, что прошлое в самом деле существовало.

Три года назад Никита оказался на таком островке. Москва семидесятых – пустырь, огражденный знакомым реечным забором, обычно скрывавшим очередной долгострой, мимо которого маленький Никита шел в школу. Теперь забор выцвел на солнце, вылинял под дождем, покосился и местами лег на землю. Располагался пустырь неподалеку от оживленной московской трассы, над крышами новостроек семидесятых поднимались «элитные жилые кварталы», и трудно было поверить, что никто еще не прибрал к рукам этот кусок бесхозной земли.

По соседству с пустырем Никита увидел стоянку. Покосившаяся сторожка, собака на цепи, между сторожкой и забором пустыря – небольшой квадратный загон, что-то вроде заднего дворика, отделенного от улицы двумя рядами ограды из проволочной сетки. Будка, таз с водой, чучело – словно деревенский двор или огород.

Что-то заставило Никиту задержать взгляд на этом дворике. Он прижался к сетке лбом и всмотрелся. Будка. Таз. Чучело.

Вот оно! На чучело кто-то надел ярко раскрашенную маску, и даже отсюда было видно, что это не детская поделка, а настоящая восточная маска вроде тех, что используют в японском театре Но. Белое лицо, узкие глаза, пятна краски на щеках.

Из домика вышел бородатый сторож, из вымирающей породы дворников-и-сторожей, подошел к Никите:

– Чего тут высматриваешь?

– Да вот маска интересная, – сказал Никита.

Сторож кивнул, но не уходил, словно ждал продолжения.

– А можно поближе посмотреть?

– Нельзя, – покачал головой сторож. – Собака очень злая, чужих на территорию не пускает.

– Я вот думаю, я бы купил эту маску.

Сторож впервые улыбнулся.

– Не продается, – сказал он. – Нам самим нужно.

– Зачем?

– Нужно. – И сторож пошел назад: разговор окончен.

Воздух сгустился вокруг. Никите показалось, что эти десять квадратных метров московской земли выпали совсем из иного времени, может быть, древнее, чем сам этот город.

В двух шагах от оживленной московской магистрали в центре поляны стоит идол, тотемный столб, языческий бог. Лицо его непроницаемо. Перед ним лежат дары. Сидящие на цепи собаки охраняют его покой. По ночам здесь совершают жертвоприношения.

Рядом с этой поляной забор долгостроя семидесятых казался совсем новым.

Вглядевшись в идола, Никита заметил еще одну любопытную деталь: на макушке тотема стояло блюдце. Обыкновенное надтреснутое блюдце. Никита, кажется, разглядел общепитовский логотип.

Он постучал в дверь сторожки. Бородач вышел на крыльцо.

– Я бы хотел сделать подношение, – серьезно сказал Никита.

Казалось, сторож не удивился. Неспешным, каким-то домашним жестом протянул раскрытую ладонь, и Никита положил туда сто рублей.

– Что-нибудь еще передать? – спросил сторож.

Никита покачал головой.

Когда спустя три года он рассказал об этом Даше, она спросила:

– А что ты попросил?

– А надо было просить? – удивился Никита.

– Конечно. Ну хотя бы помолиться. Зачем иначе подношение делать?

– Да просто захотел приколоться, – ответил Никита и вдруг понял: Даша не подозревает, что он может просто прикалываться. Серьезный взрослый мужчина, какие тут шалости и приколы? В самом деле, подумал Никита, когда я последний раз валял дурака? Ведь я изменился за эти три года. Машкины попытки забеременеть, мой бизнес… не до приколов. Может, это и есть – старость?

– А о чем ты думал, когда деньги отдавал?

– О чем думаешь, когда деньги отдаешь? – пошутил Никита. – О том, что в кошельке осталось меньше, чем было.

Сказал – и вспомнил, что как раз вечером того дня познакомился с человеком, который через месяц попросил вычистить аквариумы у него на фирме. С этого весь бизнес и начался.

– А ты знаешь, – сказал он Даше, – давай съездим на это место! Не удивлюсь, если там все по-старому.

– Какой ты глупый, – ответила Даша. – Его давно нет. Оно и существовало-то всего полчаса специально для тебя.

– А общепитовское блюдце – это святой Грааль, – сказал Никита, а сам подумал, что теперь уж не стал бы просить денег, попросил бы назад молодую беспечность, легкость, все то, что было когда-то потеряно, а может, только спрятано где-то глубоко в одной из его личных автономных временных зон, этих внутренних схронов, персональных архивов, потайных ларцов, шкатулок с секретом, тихих, покойных мест, где спят до поры Никита-младенец, Никита-мальчик, Никита-юноша.

52. Молодой и красивой

Движение маленькой кисточки по ногтю успокаивает. Ноготь гладкий, полоска ложится ровно. Можно раз за разом – покрасить и смыть, покрасить и смыть. Как Пенелопа. И тоже – в ожидании мужа.

Вот я сижу и жду, думает Маша, сижу и жду, в большой квартире, в антикварном кресле. А ведь ждать мне, в сущности, нечего. Жизнь моя прошла. Все, что могло случиться, уже случилось. Осталось только послесловие. И сколько бы оно ни длилось – все равно послесловие, не более того.

Вот я была девочка, росла с мамой и папой. Мне повезло, я ведь могла остаться в детдоме, но нет, меня забрали, я выжила, я даже иногда была счастлива. Ну, несколько раз. Наверняка. Хотя сейчас я не помню когда.

Вот мама и папа. Умные книжки. Мне было хорошо? Да, наверное, было хорошо. Но что мне от этого хорошо, которое осталось где-то там, в прошлом? Его ведь не возьмешь с собой, не перетащишь через тридцать с лишним лет, не будешь всю жизнь носить с собой в узелке.

В лучшем случае остается память. Но это – в лучшем случае. У меня – почти не осталось. Я помню какую-то ерунду – вот книжки помню, помню, как папа объяснял про переселение душ, помню, как луч солнца падал на кухонный стол. И чашку чая на этом столе.

Может, эта память – и есть память о счастье?

Мама и папа. Я ведь ничего не знала о том, как они жили до меня. Наверняка хотели иметь своих детей – наверное, не получилось. Наверняка мама огорчалась. Мама умела огорчаться, это да. Папа ее подбадривал. Наверное, он и предложил взять ребенка из детдома.

Если у меня не получится родить, я, наверное, все равно из детдома не смогу. Буду бояться, что он уйдет от меня, как я ушла от своих родителей.

Хотя, честно говоря, это ведь был несчастный случай. Если бы меня не увезли тогда на скорой, мы бы нормально простились. Я же знаю других детей, которые остались в России, когда родители уехали. И никто не делает из этого драмы.

Ну да, потому что это были их родные родители. Потому что дети им не говорили: Да кто вы такие, чтобы мне указывать, вы меня даже не рожали! Дернул меня тогда черт за язык!

Ну да, черт дернул – черт с меня и взыскивает.

Может, если бы я им сказала, что беременна, нашли бы они мне хорошего врача, все обошлось бы, и у меня сейчас был бы ребенок, и была бы я счастлива.

А так… как-то глупо вышло. Вся жизнь прахом из-за пустяка.

И вот я оглядываюсь – вся моя жизнь какая-то необязательная. Нелепая. Случайная. Такая, что даже не хочется сделать ее лучше. Пусть уж остается как есть.

Закончила я иняз – и выяснилось, что это не профессия, а так, дополнение к другим знаниям. Попереводила-попереводила пару лет – и бросила. То там работала, то тут – а зачем? Все равно деньги, что я заработала за всю жизнь, – это как Никита сейчас в месяц приносит.

Впрочем, наверное, еще и инфляция. Но все равно – нелепо все, глупо, случайно.

Ну вот, например, я люблю Никиту – но если бы я встретила в Крыму кого-нибудь другого, я бы его и полюбила. И, может, этот другой отправил бы меня к врачу на пару лет раньше, чем я выбралась сама. И у меня уже был бы ребенок.

Я люблю Никиту – а он меня любит? А он часто изменяет мне? А он не бросит меня, если я не смогу родить?

Вроде все это должно меня волновать – но мне все равно.

Мне кажется, мою жизнь трудно испортить. Это как книжка: не так уж важно, что напишут в послесловии. Особенно если еще до послесловия все уже закончилось плохо.

Можно взять лист бумаги, составить список того, что не случилось в моей жизни. Того, что уже никогда не случится. И даже список получается какой-то глупый. Лезет в голову всякая ерунда: Я никогда не буду заниматься любовью с женщиной. Спрашивается: мне что, когда-нибудь хотелось? Да нет. Но вот Алиска меня клеила когда-то, а я ей отказала. А теперь ведь никто меня не захочет – ни женщина, ни мужчина. Да, похоже сексуальную тему развивать можно долго. Но почему-то хочется написать: мне никогда больше не захочется заниматься сексом. То есть я знаю, что это, наверное, не так. Всякое может случится. Но все равно – не могу представить, что кто-то захочет ласкать мое тело.

Я когда-то была красивой, но сейчас, да, можно записать: я никогда не буду красивой.

Сморщенная кожа, исчезнувшая грудь, скулы выпирают, ребра – как у жертвы голодомора.

Разве что ногти на ногах красивые. Сейчас смою – и еще раз покрашу.

Что еще? Ну да, я никогда не приеду в Париж молодой. И в Нью-Йорк. И вообще: никуда, где я не была молодой, я молодой не приеду.

Значит, можно коротко: я больше никогда не буду молодой. То, что я не успела сделать, – я не успела.

Ну я же говорю: даже список получается глупый и бессмысленный. Все сводится к одному: я больше никогда не буду молодой и красивой.

Никогда молодой и красивой я не поеду в Париж или Нью-Йорк.

Никогда художники не нарисуют меня молодой и красивой.

Никогда я не буду молодой и красивой матерью.

Молодой и красивой – никогда.

Никогда.

Много лет назад я думала: вот заработаем денег, накупим, скажем, красивых тряпок, возьмем дорогую машину и поедем куда-нибудь. А тут понимаешь: все, приехали. Можно что угодно купить – но какую машину ни покупай, какие тряпки ни надевай, картинка все равно не сложится. Потому что мы оба уже никогда не будем молодыми и красивыми.

А ведь скажи кому – засмеют. Скажут: богатые тоже плачут. Но это совсем обидно: получить то, чего хотел всю жизнь, когда это уже не нужно.

Нелепо. Глупо. Случайно. Будто где-то есть маленькая дырочка, из которой вытекают все мои силы. Хватает только на то, чтобы сидеть вот здесь, с ногами в кресле, либо свернуться калачиком, либо снова и снова красить ногти, слушать голоса, видеть тени, опять и опять проживать чужие жизни, как свои, свою жизнь – как чужую, истончаться с каждым днем, самой понемногу превращаться в тень, в призрак, в напоминание о той, кем была когда-то.

Тут очень уютно сидеть. И все эти мысли – они словно лежат у меня на коленях. Я их баюкаю, перебираю, волосы им глажу. Все вот эти бесконечные молодой и красивой, глупо, нелепо, случайно, вот они все лежат у меня на коленях, словно спящие котята, словно мягкие игрушки, словно мои нерожденные дети.

Женщина должна рожать. Так записано. И если у нее нет детей, она рожает что-то другое. Вот я порождаю тщету и бессмысленность, нелепость и отчаяние, горе и безнадежность. Качаю на коленях, раздаю близким. Хотите понянчить? Возьмите, мне не жалко.

Женщина по имени Мария не может не рожать. Дева Мария родила Иисуса, хотя была девственна. А я простилась с девственностью еще в прошлом веке – а все ничего не могу родить. Ноль. Nihil. Пустота.

Мне кто-то говорил: пустота – это и есть Антихрист, отсутствие Христа.

Может, я мало старалась? Может, мне надо сделать еще одну попытку? Последний раз. Лечь в больницу, сделать все по правилам.

Может, и получится.

Надо Никите сказать сегодня вечером.

И еще, по поводу списка. Забыла добавить: никогда мама и папа не будут на моей свадьбе.

53. Реинкарнация. Павел

Некому взять за руку перед сном. Павел просыпается от этой фразы. Что за глупость?

Хотя в самом деле некому. Что, Леха или Михась его за руку возьмут? Смешно.

Было в этой фразе что-то неправильное. Будто он жалуется. Будто это необходимо: чтобы кто-то взял за руку перед сном.

Вот в кубрике спят еще пять мужиков, их тоже некому взять за руку. Они, между прочим, не жалуются. Правда, где-то на берегу у них есть жены – может, в самом деле перед сном берут за руку, кто же об этом расскажет?

Павел выходит на палубу, закуривает. На левом берегу – ни огонька. Ни деревень, ни пастушечьих костров, ничего. Волга кажется безбрежной, как море. В антрацитовом небе – ломтик месяца.

Последний год все больше отдыхающих путешествуют по Волге, стоят днем у борта, смотрят на проплывающие берега, на спокойную воду за бортом. И все спрашивают: где тут снимали фильм? Все такие радостные, довольные. Простые советские люди, такие же, как Павел.

Когда каждый день видишь столько людей, все время кого-нибудь вспоминаешь. Вот вчера попался на глаза крупный мужчина в красноармейской форме, с седыми усами и грубыми крестьянскими руками. Павел почему-то отца вспомнил: как перед уходом на германскую войну тот их с сестрой подбрасывал в воздух и ловил. Сестренка была маленькая, только смеялась, а Павлу было уже восемь, он кричал: Выше, выше! Братья молча стояли на крыльце, и только мать плакала, будто знала: отца они видят последний раз.

Папироса обжигает пальцы – ишь, как задумался, не заметил, что докурил. Бросает бычок за борт, смотрит в темноту.

Конечно, пассажиры любят Волгу днем: простор, крестьянки в платках стирают белье, водовоз наполняет бочку, с пристани руками машут, дирижабль в небе летит, встречные корабли проплывают, музыка играет, девушки смеются.

Вчера подошла к Павлу одна, с веночком на голове, под Любовь Орлову, спрашивает, долго ли еще до Куйбышева. Павел ответил, а она ему: Спасибо, товарищ! – и к себе в каюту вернулась.

Красивая девушка. Похожа на Любу, студентку из Москвы. Десять лет назад тоже на корабле плыла в Самару к родителям. Вот и случилась у них любовь. Стояли ночью над темной рекой, по сторонам только не смотрели: целовались. С тех пор, если кто целуется, в кино или тут, на «Урицком», Павел сразу Любу вспоминает. Глаза у нее были синие-синие – когда она улыбалась, в них искорки плясали.

Хотели они пожениться, да мать не дала, сказала: Еще в Москву уедешь, я с кем останусь? Другую себе ищи, местную! Павел спорить не стал: кто же с матерью спорит? Он и Петру обещал мать беречь.

Так ничего с Любой у них и не вышло.

Ночью тихо, а днем из всех репродукторов несколько раз на дню: Красавица народная, как море полноводная! Хорошая песня. Правда, для Павла река и песня никак не связаны. Песня сама по себе. Река тоже вот течет, левый берег в темноте теряется. В такие моменты кажется – ничего не изменилось. Пятнадцать лет он плавает. Наверное, действительно может сосчитать все мели, словно пальцы на руке.

Пятнадцать лет. Почитай, вся жизнь здесь прошла. Другие уехали, Мишка, говорят, добрался до Москвы, работает там на заводе, а Павел все здесь. Разве что из деревни в город подался. Всю жизнь на Волге, как отец и дед. Это сейчас люди все время ездят с места на место, ищут чего-то. А раньше как было: где родился, там и живи.

Лучше, конечно, этого никому не говорить. Потому что раньше было плохо, а теперь – хорошо. Раньше песни тоска наша пела, а теперь наша радость поет. Это правда. Не поют сейчас тоскливых песен. Но все равно – тоска накатывает. Может, из-за той девочки, с которой говорил вечером?

Девочка сразу сказала: звать ее Полина – не Поляша, не Поля, не Полечка, только Полина, иначе она обидится! Серьезная семилетняя девочка Полина. В беленьком платьице, с толстой книжкой в руках. И красивая мама, тоже вечно с книжкой. Папа, объяснила Полина, остался работать. У него очень важная работа. И пальчик подняла.

Павел заметил: глядя на Полину, пассажиры умиляются, мол, какая серьезная девочка. А Павел не любил серьезных детей, у него сестренка серьезная была, с каждой новой смертью становилась все серьезней и серьезней, тише и тише, словно знала: скоро и ее очередь. И умерла тоже тихонько, Павел сам не понял – когда. Вынул только из руки деревянную лошадку, сунул зачем-то себе в карман. Даже не заплакал, взял лопату, пошел могилу рыть. Многие тогда мертвых ели, случалось – и своих детей. Говорят, в соседнем селе женщина девочку убила и съела, сказала: Все равно бы умерла. Соседняя деревня вся вымерла, в Павловой хоть кто-то остался.

Не любит он об этом вспоминать, но вот припомнилось.

Или еще в прошлом году плыл на корабле директор завода с семьей. Ехали с Украины на новое место, с ними нянька была еще, тоже хохлушка, Галинка звали. Молодая совсем девчонка. Павел спросил, что это она – нянькой. Пошла бы лучше учиться или на завод. А то всю жизнь нянькой проработаешь. Галинка ответила: Не могу, я в долгу перед ними. Они меня спасли от голода пять лет назад. Вы, наверное, не знаете, что такое настоящий голод.

– Знаю, – ответил Павел. – У нас был голод в двадцать первом.

– Ой да, – сказала Галинка, – нам в школе говорили: это из-за того, что Деникин зерно вывез.

Павел ничего не сказал, а внутри все опустилось. Впрочем, какая теперь разница, кто вывез зерно? Хотя если бы Петр жив остался, было бы ему обидно такое слышать.

Будь Павел лет на пять помоложе, приударил бы за Галинкой, женился, поселил бы у себя, пусть за матерью ухаживает, детей растит. А так – кому он нужен? Старый уже, почитай.

Павел слышит чьи-то осторожные шаги. Оборачивается: вот те на, Полина, что ты здесь делаешь?

Маленькая девочка в белом платьице, одна на палубе ночью. Словно привидение.

– Мне не спится, дядя Паша. Папа говорит, надо подышать свежим воздухом.

Павел вздыхает, берет девочку на руки. Давай, говорит, вместе постоим.

– А вы, дядя Паша, – говорит Полина, – очень, наверное, смелый человек.

– Почему? – удивляется Павел. – Обычный советский человек, как все.

– Вы знаете, мне мама рассказывала, был такой древний греческий философ, – и Полина морщит лобик, вспоминая трудное имя. – Ана-хар-сис, вот. Он говорил, что моряки – очень смелые люди. Потому что их только четыре пальца отделяют от смерти. Четыре пальца, – поясняет она, – это толщина корабельной доски в Греции была.

– Ну, – говорит Павел, – у нас вон какой большой корабль, теплоход, тут не одна доска, очень много. Четыреста пальцев. Четыре тысячи. Можно не бояться.

– Я и не боюсь, – серьезно говорит Полина, – я знаю, если корабль потонет, нас спасут. Как челюскинцев.

Они вместе смотрят на реку.

– Дядя Паша, – говорит Полина, – а вы сильный. Почти как папа. Вы знаете, какой мой папа сильный? Ого-го! И еще однажды он показал мне бронепоезд. Вы видели когда-нибудь бронепоезд?

– Видел, Полина, – отвечает Павел и замолкает.

Он видел бронепоезд, видел, как из бронированного борта вырывается огонь, видел, как горят избы, слышал предсмертные крики, стоны раненых, приказы расстрельной команды и залпы ружей. Брат Петр успел спрятать Павла в стогу, сказал: О матери позаботься! – а сам подхватил ружье и куда-то побежал. В конце у многих уже были ружья, а поначалу все больше вилы. Ее так и называли – «вилочная война».

Вот я умру, думает Павел, пройдет еще сколько-нибудь лет – и вообще никто не будет об этом знать. Потому что в учебниках никогда не напишут, а если напишут, то две строчки, вроде «антисоветский крестьянский мятеж». Какой же он был антисоветский? Это все только против коммунистов и чтобы зерно не забирали. Лозунги еще такие: «Долой коммунистов и выкачку хлеба!», «Да здравствует вольная торговля!» и еще «За веру христианскую и ислам!» – это потому что башкир и татар много было.

На палубу выходит мама Полины, вырывает ребенка у Павла из рук, уносит в каюту, что-то шипит девочке по дороге – и вдруг Павла захлестывает злость: ведь даже спасибо не сказала, вырвала и унесла, будто он людоед какой или вот как Стенька Разин, девочку ее за борт собирался выкинуть! Сука городская! Муж работает где-то, социализм строит, а она по Волге разъезжает! Жалко ей, чтоб заслуженный матрос ребенка на руках подержал! – и он понимает, почему злится на Полинину мать: просто завидует.

Павел смотрит на темную воду и думает: я бы тоже хотел дочку, хотел бы нормальную семью. Вот отец был счастливый: трое сыновей, одна дочка. Правду мать говорит: повезло ему. Так и не узнал, что колчаковцы убьют Николу, большевики – Петра, Катеринка с голоду умрет, а внуков не будет вовсе.

Они ведь нарочно все умерли, со злобой думает Павел, нарочно умерли, чтобы не знать, что дальше будет. Чтобы мне одному все эти годы за матерью ухаживать. Ни жены, ни детей, ничего. Всю жизнь – только мать да река. Отец с братьями давно в раю, если есть рай, а Катеринка точно в раю, даже если рая и нет, специально для нее должен быть, хотя теперь и говорят, что это сказки. Да пусть даже и нет рая, ну и что: они уже умерли, всё. А мне за них – дела доделывать да с матерью мыкаться! Конечно, я младший, маленький был: ни на германскую, ни на Гражданскую не успел. Пары лет не дотянул, добровольцем пошел бы, как Никола, тоже был бы сейчас погибшим героем. Двух лет не хватило, двух лет – он вспоминает недавний разговор и думает с обидой: четыре пальца от смерти! Ерунда все это, кто же смерти боится? От смерти всегда один шаг! Но ведь и до жизни, счастливой, хорошей жизни – тоже один вершок. Спрятали бы мы зерно от продотряда – не умерла бы Катеринка, мать бы с ней жила, я бы женился, детей завел. А даже пусть бы и умерла! Шваркнул бы я дверью десять лет назад, женился бы на Любке, мать все равно потом в Москву с собой взял, чай, не бросил бы.

И так Павлу обидно, что жизнь, почитай, уже прошла и ничего в его жизни не было, так обидно, что он плюет в ночную реку, возвращается в каюту и засыпает.

Плевок падает в темную воду, растворяется в ней, и злость Павла маленькой каплей впадает в реку, где в ночной воде плавают усатые рыбы, где ползают по дну раки, где молчат сгнившие остатки утонувших лодок, а на самом на дне волжских омутов дремлют воспоминания, спит память тех, кто молчит, кто как рыба не издает ни звука, кто никому не расскажет о своей жизни – лишь ночной воде, черной Волге, пустым берегам и ломтику месяца в антрацитовом небе.

А утром светит солнце, пассажиры ходят по палубе, улыбаются, смеются, играет музыка, люди с пристаней машут руками, лодки у берега снуют, водовозы бочки водой наполняют, в небе, может, даже дирижабль летит или самолет, репродуктор поет что мечталось и хотелось, то сбывается – и так и есть: мечты и желания вот-вот сбудутся, счастье совсем близко, чуть-чуть, год-другой. Четыре пальца, не больше.

Полина с мамой находят Павла, мама говорит:

– Я хочу извиниться. Проснулась ночью, дочки нет, я так испугалась! Спасибо, что присмотрели за девочкой!

Павел улыбается, говорит: Да что вы, ерунда, у вас чудесная малышка, – а Полина только губы надувает: мол, никакая я не малышка, взрослая девочка, семь лет.

И они уходят, а Павел смотрит на этих счастливых людей и думает: будь Петр жив – ему бы здесь понравилось. Он технику всегда любил, а сейчас заводы, фабрики, трактора в деревнях, теплоходы новые по Волге плавают, музыка красивая целый день играет… Сделали, выходит, коммунисты, что обещали, построили хорошую жизнь трудовому народу. Зря, выходит, Петр, ты сражался и погиб? Жену молодую оставил, сам толком не пожил, кино не видел, радио не слышал, и было-то тебе тогда всего двадцать, так что теперь, выходит, ты мне – младший, не я тебе.

И захотелось Павлу, чтобы все-таки рай был, и чтобы этот рай был похож на Волгу летним днем, и чтобы все умершие – отец, братья, сестренка, все те, кто погиб на германской войне, кто умер от голода в двадцать первом, кого расстреляли из пулеметов, порубали саблями, закололи вилами, утопили и повесили, – чтобы все они плыли сейчас по небесной реке на небесном теплоходе, а по берегам стояли бы счастливые деды и прадеды, махали с пристани, набирали в бочки воду, суетились на лодках, и повсюду играла бы музыка, и Любовь Орлова в веночке из ромашек пела:

Красавица народная,

Как море, полноводная,

Как Родина, свободная, —

Широка,

Глубока,

Сильна!

54. Лодка, наводнение, старик, животные

– Ресторан «Мазай»? – смеется Никита. – Аквариумы? С зайцами, что ли?

– Ну, – объясняет Виктор, – скорее, не аквариумы, а целая водная композиция. Бассейн, мостик, аквариумы… речная тема.

Наташа тоже смеется:

– Официанты наряжены зайцами, барная стойка в форме лодки, все такое?

– Это уже не наше дело, – отвечает Виктор. – Нас спрашивают про аквариумы и, если есть идеи, про бассейн.

Утренняя летучка, обсуждение нового клиента. Наташа, маленькая худощавая брюнетка, чем-то похожая на Машу в молодости. Виктор, двадцать пять лет, всегда в костюме и при галстуке. Витей не назовешь – только Виктор. Серьезный молодой человек. Вот сегодня принес новый заказ.

За это люблю свой бизнес, думает Никита, – всегда что-нибудь неожиданное. Ресторан «Мазай», с ума сойти.

– А чего, – говорит он, – сделаем островок небольшой… как там? Меньше сажени земли в ширину, меньше аршина в длину.

– Это сколько в нормальных единицах? – спрашивает Зоя, их сейл, большеротая крашеная блондинка.

– Посмотрим в Интернете, – говорит Никита, – но и так понятно: чуть меньше нашей переговорки. Чтобы гурьба зайцев уместилась.

Удивительно: сколько лет прошло, а помню наизусть. Еще бы: дед Михаил как раз пришел в гости и решил проверить домашнее задание. Никита пять раз читал на память от начала до конца, все время где-то ошибался. Пришел с работы отец, говорит: Папа, брось, чего пристал к мальчику. Мало ли какую ерунду зададут. Лучше математику проверь. Дед сильно разозлился, забыл о Никите, развернулся и сказал:

– Вася, нельзя быть таким необразованным! Ты хоть понимаешь, вместо чего твой сын учит эту поэму?

– Вместо занятий математикой, – уверенно ответил папа.

– Дурак ты со своей математикой, – сказал дед. – Попробуй только сказать, что не узнаёшь сюжет. Лодка, наводнение, старик, животные. Ну, что это?

– Дед Мазай и зайцы, – ответил папа и засмеялся.

– Математика! – разозлился дед. – Физика! Наука твоя дурацкая! Всё знаете – а главное забыли! Еще раз: лодка, дождь, потоп, гибель, спасение – что это такое?

– Это миф о Ное! – закричал Никита. – Я знаю, я в книжке читал, «Библейские сказания»!

– Вот, – успокоился дед, – на внука одна надежда. Правильно, Никита, Мазай – это ваш советский Ной. Потому что в семнадцатом году религию отменили, но не совсем. Просто заменили одни истории другими, чтобы дураки не догадались. А так, конечно, все то же самое: потоп, лодка, чудесное спасение. Мазай неслучайно старик с бородой, как Бога в детских книжках рисуют. Это – детский миф о потопе.

– А почему он спасает одних зайцев? – спросил отец.

Дед только пожал плечами.

Вечером, из своей комнаты Никита слышал, как мама с папой смотрят программу «Время». Прогноз погоды обещал дожди, мама сказала что-то про хляби небесные, отец вспомнил, как он сегодня с дедушкой Мишей придумал, что Мазай – это советский Ной.

– Я при мальчике не стал, – говорил отец, – но тут важно, почему спасают только зайцев, а не каждой твари по паре. Это символ советского отбора: вроде как спасены будут самые трусливые, вороватые и беспомощные. Лопочут ушами, сами ни с места. И вот это с самого детства вбивают в наших детей: сиди, как заяц на острове, жди, пока придет спасение. И мы всю жизнь сидим и ждем, кто приплывет – Мазай или Герасим, спасут или утопят.

По телевизору уже начался какой-то фильм, но папа все не мог остановиться:

– Революция – это бесконечный потоп. Вся советская власть – потоп. Распутин это верно почувствовал! «Прощание с Матёрой» – как раз об этом. Все эти затонувшие церкви, Покрова-на-Нерли и так далее – это же старая Россия, которую коммунисты пустили ко дну. А теперь – поворот северных рек, электростанции эти дурацкие. Им просто нравится устраивать потоп – электричество надежнее и дешевле получать из атомной энергии, известно же. Но АЭС зэкам не доверишь, а ГЭС можно.

Мама ответила: тихо, мол, ее отец, дед Макар, в свое время строил электростанции и всегда рассказывал, что там в самом деле был энтузиазм и все такое.

– Не понимаю я твоего отца, – сказал папа. – Он, по-моему, сам никак не решит, за советскую он власть или против. Коллективизацию большевикам простить не может, а стройки их вечно хвалит. Будто не ясно: стройки и коллективизация – это звенья одной цепи.

– А наука? – спросила мама. – Ты вот физикой занимаешься – разве не то же самое?

– Я же тебе уже объяснял, – разозлился папа. – Наука – совсем другое дело. Это же на благо всего человечества. Коммунизм, капитализм – неважно. Мы решаем фундаментальные проблемы бытия, ищем альтернативную энергию, чтобы не жечь уголь и нефть. Это нужно всему человечеству – физика, полеты в космос, астрономия. Я часто думаю, чтó было бы, если бы мой отец убежал в семнадцатом? Жил бы я сейчас в Америке, но все равно, небось, был бы засекреченный ракетчик, только ездил бы в Неваду, а не в Казахстан.

– Но ведь твой отец почему-то не убежал? – совсем тихо спросила мама. – При всей своей вере в потоп – он зачем-то остался? Как по-твоему, твой-то отец решил – за советскую он власть или нет?

Кажется, мама обиделась за деда Макара, но дальше Никита не слушал. А вот про потоп, зайцев и Ноя врезалось в память.

– Думаю, это будет успешный ресторан, – говорит он Виктору. – Все мы немножко зайцы.

Виктор и Наташа смеются, Никита решает: пусть думают – шутка. А на самом деле ведь перестройка и девяностые годы – это еще один большой потоп, мы все чудом спаслись. Теперь сидим здесь, собралися гурьбой в переговорке дешевого офиса, на небольшом островке, чуть больше, чем у Некрасова. Мы теперь – выжившие зайцы, мы уцелели, выжили. Мы больше не ждем спасения, мы учимся плавать, учимся нырять, опускаться на дно, быть готовыми к новому потопу. И посетители ресторана, готовые заплатить за двоих свои пятьдесят долларов, – они тоже научились плавать, тоже выплыли. Они могут себе позволить ждать не спасителя – официанта.

А я, думает Мореухов, я в рестораны не хожу, официанта последний раз видел года три назад, а что до Спасителя – мой Спаситель всегда рядом, всегда слышит меня, всегда бережет. Иначе как бы я выплывал все эти годы, зачем сочинял бы сейчас эту историю про моего брата, дедушку Мишу и деда Мазая? Разве что в память о нашей с Димоном институтской шутке: мегапроект из дюжины рок-опер по мотивам русской классики. Хотя написали мы только один кусок на мотив арии Каифы из «Джизус Крайст Суперстар», той, где хор поет: Must die, must die, this Jesus must, Jesus must, Jesus must die!

Разумеется, называлась наша ария «Джизус Мазай».

55. Случай с Евсейкой

Однажды маленький мальчик Евсейка – очень хороший человек! – сидя на берегу моря, удил рыбу. Это очень скучное дело, если рыба, капризничая, не клюет. А день был жаркий: стал Евсейка со скуки дремать и – бултых! – свалился в воду.

Аня читает Гоше книжку. За сегодня – уже пятый раз: сказка Максима Горького, найденная Гошей у бабушки, почему-то пошла на ура. Ане кажется – она уже все наизусть знает, а Гоша все просит: еще раз, еще!

Когда повторяешь одно и то же, впадаешь в странное оцепенение. Мысли плавают в голове, как рыбы в аквариуме, а слова всплывают, как пузыри от пробулькивателя.

Вот цветут-качаются морские лилии, мелькают, точно мухи, быстрые креветки, вот тащится морская черепаха, и над ее тяжелым щитом играют две маленькие зеленые рыбешки, совсем как бабочки в воздухе, и вот по белым камням везет свою раковину рак-отшельник.

Аня читает и думает про Андрея. Вчера утром, когда завтракали, он вдруг спросил:

– Какие у тебя планы на отпуск?

Аня даже удивилась: какие тут могут быть планы с ее зарплатой, да еще и с ребенком? К тете Шуре на дачу, куда же еще. И то, если к ней свои внуки не завалятся. А так – будем в городе сидеть. Пожала плечами, мол, пока не знаю.

– Может, смотаемся в Турцию? – предложил Андрей.

– А Гошу я куда дену?

И на какие деньги? На его? Ну нет, денег Аня у мужиков никогда не брала.

Смотрит – над головою у него огромнейшая рыба в сизо-серебряной чешуе, выпучила глаза и, оскалив зубы, приятно улыбается, точно ее уже зажарили и она лежит на блюде среди стола.

Дело, конечно, не в одном Гоше и даже не в деньгах. Можно попросить маму, она Гошу возьмет. Но две недели с Андреем! Пусть даже в Турции. Можно умереть от скуки.

Нельзя, конечно, ему так сказать: слушай, милый, ты, конечно, чудесный любовник, с тобой чудесно проводить выходные, в кино там и все такое прочее, но больше суток подряд я не выдержу ни при каких обстоятельствах.

А рак, свирепо шевеля усами, ворчит, вытягивая клешни:

– Попадитесь-ка мне, я вам отстригу языки-то!

Ничего, значит, Аня ему не сказала, слава богу, позвонили в дверь. Оказалось, соседка с третьего этажа совсем спятила – вызвала милицию, на этот раз – среди бела дня: Я слышала женские крики, там наверху кого-то убивают. Крики в самом деле были минут сорок назад. За это время труп можно было разрезать на кусочки и вынести из квартиры. Да вообще, наверняка эта ведьма знает, что никого тут не убили, просто хочет ее, Аню, извести.

Аня попробовала деликатно объяснить двум молодым ментам, что за крики бывают по утрам в субботу. Молодые менты делали вид, что ничего не понимают. В конце концов Андрей рявкнул: Трахались мы, непонятно разве?

На ногу взбирается голотурия, похожая на плохо нарисованного поросенка, и шипит:

– Желаю с вами познакомиться поближе…

Дрожит перед носом морской пузырь, дуется, пыхтит – укоряет Евсейку:

– Хорош-хорош! Ни рак, ни рыба, ни моллюск, ай-я-яй!

Мысли плавают сами по себе, не касаясь друг друга, как рыбы, как облака. Они не принадлежат Ане, они – сами по себе, даже не мысли – так, разрозненные картины.

Проплыла мимо сепия, совсем как мокрый носовой платок: везде мелькают сифонофоры, точно стеклянные шарики, одно ухо щекочет креветка, другое – тоже щупает ктото любопытный, даже по голове путешествуют маленькие рачки – запутались в волосах и дергают их.

Вот Аня идет по песчаному пляжу, Гоша бежит впереди в кромке прибоя, оборачивается, смеется. Волны плещутся у Аниных ног, солнце заходит за гору, длинные тени ложатся на землю. Теплый воздух. С моря дует легкий ветерок. Аня чуть-чуть пьяна, смотрит вслед бегущему Гоше и улыбается.

Плавниками трепеща,

И зубаста да тоща,

Пищи на обед ища,

Ходит щука вкруг леща!

Вот Аня поднимается на крышу соседнего дома, открывает чемоданчик. В нем – снайперская винтовка. За несколько секунд собрать. Лечь поудобней. Крышечку с прицела снять в последний момент. Навести на окно. Поймать в перекрестье старую мегеру прямо у нее на кухне. Задержать дыхание. Нажать спуск.

Готово!

Смотрит – ясный день, солнце играет на воде, зеленая вода заплескивает на берег, шумит, поет. Евсейкино удилище плавает в море, далеко от берега, а сам он сидит на том же камне, с которого свалился, и уже весь сухой!

– Ух! – сказал он, улыбаясь солнцу, – вот я и вынырнул.

Аня закрывает книжку. На секунду ей кажется: этажом ниже кто-то кричит.

Неделю назад труба горячей воды под полом Аниной квартиры дала течь. Просачиваясь между стыками плит, кипяток разъедал штукатурку, в результате чего размер трещины превысил критический. Это вызвало самопроизвольное развитие трещины и прорыв трубы, приведший к падению куска штукатурки на голову гражданки Балакиной М.П. семидесяти восьми лет, проживавшей в квартире № 15 на третьем этаже того же дома. От удара по голове гр-ка Балакина потеряла сознание и, не приходя в себя, скончалась от болевого шока, вызванного полученными множественными ожогами.

56. Семейный альбом

Вытащил из почтового ящика газету «Округа». Прочитал краткий очерк: историю района Тропарево или, точнее, Тропарево-Никулино (Тропарево – слева от проспекта Вернадского, Никулино – справа). Оказывается, он стал частью Москвы только в 1960 году. А до этого был – деревня деревней. Строительство началось в семидесятые, тогда-то дед и купил здесь кооператив для матери, вроде как для матери, а на самом деле – для матери с бабушкой. Потому что бабушка предпочитала жить у нас, а не с дедом, в квартире на «Соколе», где живет теперь мама.

Значит, были у деда деньги на кооператив. И право на государственную квартиру в Москве при выходе на пенсию. И был он очень хороший человек. И отец не женился на маме именно из-за него. Хотя в то время дед еще жил в Ленинграде, а мама – в Москве.

Интересно.

Кооперативы здесь, небось, были недешевые. В семидесятые тут все больше ученые и номенклатура квартиры получали. И еще зарубежные дипломаты – был целый немецкий городок и несколько домов, где жили иностранцы.

Помню, стояли с мамой за овощами в очереди, минут сорок уже, заходит негр. Черный котелок, зонтик с серебряной застежкой, этакий котяра, как я бы сейчас сказал. И начинает по-французски объяснять, что он дипломат и ему положено без очереди. Ну, очередь ему по-английски говорит, чтобы он шел в «Березку», раз весь такой из себя дипломат. А он на своем: ничего по-английски не понимаю, же суи дипломатик. И тут вышла мама и сказала ему на чистом французском, что мы все о нем думали. Негр, кажется, посерел от ярости и ушел. Правда, только мы вышли – сразу шасть назад.

Так маме раз в жизни пригодилось филологическое образование.

Ну, в общем, наглые негры были в нашем районе самыми большими хулиганами. Двадцать лет назад район был, что называется, интеллигентный. И поэтому теперь здесь можно встретить самых необычных алкоголиков в городе. Например, азиатских девушек в шубах, угощающих пивом всякую пьянь типа меня.

Конкуренцию нам может составить разве что соседнее Коньково. Там даже пословица есть: Хули в Туле. Мы в Конькове! Ну а мы, соответственно, в Тропареве.

Рядом с моим домом стоит двухэтажное строение. Когда-то здесь была химчистка. Потом химчистка съежилась, и половину здания заняла какая-то коммерческая структура. А теперь в нем спортивный клуб и магазин «Копейка». В прошлом году я попытался надавать по морде местному охраннику, и мне чуть не выбили еще один зуб.

А когда-то в окне второго этажа висела написанная от руки табличка «С днем рождения!». Мол, ведь каждый день у кого-то день рождения – человек пройдет по улице, увидит и порадуется, что его поздравили.

Было это, когда, кроме официальных лозунгов, на улицах вообще ничего не висело. Ну и еще про самолеты «Аэрофлота», но это, по сути, тоже лозунг.

В магазин «Копейка» я иногда захожу купить еды. Кстати, за бухлом я почему-то всегда хожу в магазинчик «На опушке», хотя до него вроде как дальше. И, кстати, дело не в охраннике – можно подумать, на опушке я не получал по морде. Трезвый, я сам не всегда понимаю, что делаю по пьяни. Походы «На опушку» – еще не самое необъяснимое.

И вот выхожу я сегодня из «Копейки» – а мне навстречу моя красавица Мэгги Чун. Не зря, значит, я думал, что она где-то здесь живет. Если б я был пьян, я бы легко с ней разговорился, отправился бы в гости, может даже утащил с собой. А так я стал как столб, ну она мне и говорит:

– Привет!

– А, – говорю, – это ты? Привет, – говорю, – давно не виделись, как дела?

– Нормально, – отвечает. И собирается дальше идти.

– Послушай, – говорю, – как тебя зовут-то? Я чего-то забыл.

А она отвечает: Лена, – и уже внутри.

Ну, я достал «Приму», облокотился о кирпичную стену, закурил. Минут через пятнадцать гляжу – назад идет.

– Лена, – говорю, – может, сумочку донести? Так сказать – проводить?

– Не надо, – отвечает, – я на машине.

И ключи из кармана достает. Нажала кнопочку, что-то сбоку у меня пипикнуло, она сумки в багажник, сама – за руль.

– Увидимся еще, – говорит. – Может, у меня к тебе дело какое будет.

Улыбнулась – и уехала.

Машина у нее хорошая, иномарка.

Дело? Очень интересно.

Я «Приму» докурил, пакет подхватил и домой пошел.

Не похожа она, кстати, на тропаревских алкоголиков. Личико больно чистенькое. Хотя, говорят, азиаты по-своему стареют. Спиваются, вероятно, тоже.

Если бы я сегодня пьяный был, тогда все понятно. Когда я пьяный, и не такие вещи случаются. Когда я пьяный, Бог мной любуется, я говорил уже. Но так, средь бела дня, на трезвую голову, московской весной выходит из машины девушка моей мечты, говорит мне привет, а потом роняет увидимся еще, будто знает, что никуда я не денусь, так, вероятно, и буду здесь стоять, подпирать стену, ждать, пока у нее дело какое будет.

Хорошо, я подожду. Вернемся пока к деду Григорию, который был хороший человек, но в один прекрасный день, наслушавшись Би-би-си, вышиб себе мозги.

Что я о нем знаю? Собственно, почти ничего. Мама и бабушка о нем толком не говорили, фотография сохранилась всего одна, висит у мамы дома, на видном месте.

Бабушка вообще не любила вспоминать прошлое. Даже о том, что у нее до мамы была еще одна дочка, я узнал почти случайно – нашел коробку со старыми фотографиями, спросил: А это мама маленькая? – и бабушка ответила сердито: Нет, это моя старшая, Полина. Она умерла в блокаду.

Фотографий у нас дома вообще не любили. Я часто думаю, что задним числом пытаюсь нарисовать собственный семейный альбом. Только получаются не люди, а знаки людей: папа, мама и дядя Саша, нарисованные в углах треугольника. Дедушка Миша и бабушка Марфа совсем-совсем бледным контуром. Просто – бабушка и дедушка, в стиле детской книжки. Этакий детгизовский период Кабакова и Пивоварова.

Кого бы я хотел нарисовать, так это тетю Лиду. Пусть она стоит, опираясь на палку, на кухне своей одинокой квартиры на Васильевском острове. Или, еще лучше, памятником на аллеях Летнего сада, где она любила гулять.

Опираясь на палку, вышагивала по дорожкам Летнего сада, расспрашивала меня про учебу, потом – про выставки и картины. Хмурилась недовольно: она вообще не одобряла искусства.

Я видел тетю Лиду, говорил с ней – но все равно не могу представить, что значит – выжить в блокаду. Впрочем, я не могу представить, что значит – прожить девяносто лет, пережить революцию, Большой Террор, войну и голод, пережить всех сверстников, никогда не иметь ни мужа, ни детей.

Наверное, все, что я знаю о своей семье, я знаю от тети Лиды.

Хотя что я знаю? Был у меня папа – и бросил маму. Был у меня дедушка – и застрелился. Разве что бабушка умерла тихо-мирно своей смертью в восемьдесят пять лет, на полгода пережив сестру.

Если бы тетя Лида была жива, она рассказала бы мне, почему мой отец бросил мою мать, причем тут хороший человек дед Григорий. Рассказала же она когда-то о маленькой Полине, про которую никто никогда не говорил в нашей семье.

Да, весной 1941 года бабушка вместе с дочкой приехали в Ленинград погостить у Лиды, бабушкиной старшей сестры. Она ведь и сама была из Ленинграда. Потом война, блокада – и не успели уехать. Очень многие не успели, никто ведь не говорил: надо бежать. Наверное, боялись паники.

Говорят, очень много детей осталось в Ленинграде. Маленькая Полина тоже осталась – и умерла.

А бабушка выжила. Она была сильной мужественной женщиной – не только потому, что пережила голод и смерть ребенка. Настоящее мужество – это родить еще раз, в сорок лет, в 1950 году.

Тогда на свет и появилась Леночка, Лёля, Елена Григорьевна Борисова – моя мать.

57. 1942 год. С утра просыпаешься бодрым

Я не могу представить, что значит выжить в блокаду. Не могу представить блокадную жизнь. Дистрофию, пайки по сто двадцать пять граммов, очереди, озлобление, отупение, трупы на улицах, обледеневшие рельсы, остановившиеся трамваи, налеты, проруби, голод, голод, голод.

Что я знаю о голоде? Даже когда не было денег, я не голодал. Я быстро стал модным художником, халявная еда на вернисажах, все такое. Ничего я не знаю о голоде. О жажде, о похмелье, о тошноте, которая выворачивает наизнанку, о запахе собственной желчи, которую выблевываешь себе под ноги, о головной боли, о трясущихся руках, пене на губах, белой горячке – да, знаю. О голоде – ничего.

Разве что – одно стихотворение:

Так начинается голод:

с утра просыпаешься бодрым,

потом начинается слабость,

потом начинается скука,

потом наступает потеря

быстрого разума силы,

потом наступает спокойствие,

а потом начинается ужас.

Говорят, это Даниил Хармс. Он умер в психбольнице во время блокады. От голода, как маленькая Полина.

Стихи эти он, конечно, написал раньше – еще в тридцатые.

В счастливое довоенное время.

Давным-давно в страшном заколдованном городе жила-была маленькая девочка. Жила она с мамой и тетей, и всем им было очень страшно.

В этом городе на улицах стояли дома без стен, так что видно было все комнаты, даже спальни. Но в этих домах никто не жил.

Черное небо над городом было расчерчено прямыми лучами белого света. С этого неба на город падал белый-белый снег. В этом небе летали огромные надувные шары, похожие на летающих бегемотов.

Иногда с этого неба падали бомбы.

Однажды девочка увидела, как осколок бомбы попал человеку прямо в голову, проломил черепную кость и застрял в мозгу. Но человек не упал. Нет, он только пошатнулся от страшного удара, вынул из кармана платок, вытер им лицо, залепленное кровавыми мозгами, и, повернувшись к девочке, сказал:

– Не беспокойтесь, Полина: у меня была уже прививка. Вот видите – у меня в правом глазу торчит камушек. Это тоже был однажды случай. Я уже привык к этому. Теперь мне все трын-трава!

И с этими словами мужчина надел шляпу и ушел куда-то в сторону.

Странно, что ни мама, ни тетя Лида не увидели этого человека с камушком в правом глазу, хотя стояли совсем рядом с Полиной.

Вот такой это был заколдованный город.

А еще в этом городе на высоком холме стоял деревянный сарай, но девочка знала, что это – волшебный холм. Внутри него спрятана несокрушимая скала, а в сарае ждет своего часа чудо-всадник. И когда придет время, доски опадут, конь встанет на дыбы, и всадник расколдует страшный город.

Люди в этом городе ложились спать прямо на улице. Потом их спящими клали на волокуши и увозили куда-то. Иногда девочке самой хотелось лечь поспать в сугроб, но мама не давала и ругалась.

Когда девочка спала, ей снились странные сны. Однажды ей приснился человек, который ел котлеты.

Он ел, и ел, и ел, и ел, и ел, покуда не почувствовал где-то в желудке смертельную тяжесть.

Тогда, отодвинув коварную пищу, он задрожал и заплакал.

В кармане его золотые часы перестали тикать.

Волосы вдруг у него посветлели, взор прояснился.

Уши его упали на пол, как осенью падают с тополя желтые листья, – и девочка проснулась.

В заколдованном городе совсем не было еды.

В заколдованном городе по опустевшим ночным улицам бродили людоеды. Мама и тетя Лида шепотом говорили о них, когда думали, что девочка спит. Но Полина и так знала: людоеды воруют маленьких детей и едят. Потому что маленькие дети – очень вкусные.

А другие люди едят камни. По ночам они выползают на улицу и глотают куски мостовой или стены домов. Поэтому по утрам всюду были ямы и все больше и больше домов стояли без стен.

Но девочка не ела камни, она знала, как это опасно. Чтобы случайно не забыть, она даже сочинила выражение «Кавео», что значило «Камни внутрь опасно». «Кавео» легко запомнить, и как потребуется, так и вспомнишь сразу.

А однажды девочке приснился сон, будто она плюнула в чашку с водой и вода сразу почернела. Она сощурила глаза и пристально посмотрела в чашку. Сердце ее забилось, и вдруг что-то большое и темное пронеслось за окном. Это была собака, она села, как ворона, на крышу противоположного дома. Девочка снова посмотрела в чашку. Вода была очень черна.

Но тут собака влетела в окно, легла у ног девочки и заснула.

Собак в заколдованном городе не было. И кошек тоже не было. И даже птиц почти не осталось.

Девочка очень хотела увидеть во сне птиц и зверей: веселых чижей, бульдога и таксика, гуляющего по улице тигра, четырех мышат, что плывут на кораблике, и кошку, которая умеет летать на воздушных шарах. Но вместо этого ей снилось, как один человек засунул в чемодан мертвую старуху, а другой человек, совсем слепой, полез на помойку и там его укусила крыса.

Только однажды девочке приснился сон, будто она одета в чудесное светлое платьице, в золотых волосах – белый бант, и папа подбрасывает ее к потолку, ловит и говорит: Ах ты мое золотце! А потом приходит мама в красивом платье, на высоких каблуках, они встречают гостей и все вместе садятся за стол. И нет на свете ни людоедов, ни мужчины с камешком в глазу, ни людей, засыпающих прямо на улице, и живет маленькая Полина в самом красивом на свете городе, в самой счастливой на свете семье.

58. Я там работала, я знаю

Поначалу все шло как всегда – немножко поцеловались, потом Андрей снял с нее платье, скинул джинсы и футболку, на пару минут припал к груди, потом губами проложил дорогу по животу к треугольнику волос между ног.

Аня вообще не слишком любила предварительные ласки, особенно – в исполнении Андрея. Но сегодня было как-то совсем скучно, и пока он языком выписывал кренделя вокруг пупка, она совсем забыла про Андрея и думала какие-то обычные, совсем не сексуальные мысли: ехать или не ехать в Турцию? куда девать Гошу на лето? а новая начальница ничего, хотя вот Зинке не нравится… и не намекнуть ли, кстати, насчет зарплаты? если я продаю лучше всех, то и получать должна больше… как постарела мама за эту зиму… и как страшно умерла эта безумная старуха.

Весь подъезд обсуждал – сначала удар по голове, потом кипяток, ни единого шанса, тут и молодой бы скопытился, а Марье Петровне под восемьдесят, как дом построили, так тут и живет, говорят, раньше была такая активная, общественница, выбила детскую площадку, деревья заставила во дворе посадить. В последние годы сдала, это да, совсем не выходила, жаловалась, что ее убить хотят. А я так скажу: развал страны ее подкосил, считай, Горбач с Ельциным и убили. Да, раньше-то ремонт бы сделали вовремя. Ладно, не говорите, какое вовремя – все то же самое, только дом был новый. Вспомните, как два года швы замазать не могли, у нас потолок вечно в потеках был.

Значит, вот кому Гоша обязан детской площадкой, а я – любимыми деревьями во дворе. Зачем же я с ней так? Ну, ментов вызывала, да. Старый больной человек, можно было пойти, поговорить, объяснить, в конце концов. Мол, соседи-алкоголики вечно скандалят, пусть к ним милицию и вызывает.

Да нет, ей соседи были не нужны. Ее ведь я раздражала. Может, разрез глаз не нравился. Или что молодая, с ребенком, сама себе хозяйка, еще и мужик приходящий, трахаюсь по утрам, кричу, как кошка.

Да разве я кричала? – спрашивает себя Аня. Я изо всех сил сдерживалась. На Гошу цыкала, чтобы не бегал, не шумел. Вечером гостей боялась позвать – вдруг опять менты? Если ночью трахаться – вообще как мышка, благо с Андреем нетрудно. Зубы сжала, губу закусила – и ни звука.

Боже мой, как же я от этого устала! Пока старуха была жива, я даже не понимала, до чего же сильно я устала.

Ну ничего, теперь уж мне никто не указ. Теперь уж я никому не помешаю, мне никто не помешает, Марья Петровна далеко, не услышит, соседи за стенкой перепились, им всё равно. А остальные – ну, вежливые люди, сделают вид, что ничего не было.

Теперь – можно.

И тут Аня на секунду возвращается к реальности, понимает, что Андрей уже двигается внутри, – то-то я раздухарилась, думает она и вдруг говорит: Хочу по-другому, выскальзывает из-под мужского тела, жестами объясняет – перевернись.

Почему жестами – сама не знает. Только чувствует – стиснула зубы, будто на кассе в «ИКЕЕ», будто на дорожке в бассейне. Не может говорить.

Аня забывает обо всем: Турция, Гоша, лето, зарплата, мама, кипяток, соседка, детская площадка. Ане кажется, она торопится, спешит из последних сил, судорога сводит ноги, кожа натягивается на широких скулах, все тело – будто на финальной стометровке, словно сейчас – самый важный заплыв.

Почему она всегда должна приходить к финишу в паре? Дудки. Сегодня ее не обгонят.

Анино тело – быстрый дельфин, огромная рыба, акула, касатка, крокодил. Анино тело – подводная лодка, летящая торпеда, поражающий гарпун. Анино тело – узкие бедра, плоский живот, маленькая грудь. Летит к цели неостановимо, неудержимо, быстрее, еще быстрее…

я хотела ее смерти я ни в чем не виновата я ее не убивала сама упала попала пропала упала убила убила убила…

Аня кричит – и ее крик взлетает над шумным субботним двором, над гомоном песочниц, скрипом колясок, взвизгом качелей, над шелестом молодых зеленых листьев, над жестянками гаражных ракушек, над крышами новостроек, над улицами и площадями, надо всем городом, пахнущим субботним похмельем, бензиновой гарью, нефтяными деньгами.

Глухой утробный звук Дашиного оргазма поднимается изнутри – Анин крик взрывается снаружи. Дашин оргазм – пробуждение неторопливого древнего чудовища. Анин крик – сверхзвуковой визг «Фау-2», снайперский свист пули, шелест крыльев последнего ангела, смерть в полете.

Открывает глаза, пот по лицу – как струи воды, скулы болят, от схлынувшего напряжения мелко вздрагивают ноги.

Все-таки первая кончила, с непонятным удовлетворением думает Аня и смотрит на Андрея. Глаза закрыты, руки вцепись в Анины бедра, хрипло дышит, старается изо всех сил, хочет догнать.

Не догонит, думает Аня. Я уже победила. Заплыв окончен. И тут Андрей кончает, лицо искажается, ногти царапают кожу, пенис внутри Аниного тела дергается два-три раза – и опадает. На один короткий миг, крошечный миг после оргазма, лицо Андрея меняется, и Аня видит его таким, каким не видела никогда: беззащитным, беспомощным, нелепым, несчастным, обиженным, смешным.

Видели бы тебя коллеги, думает она, потом нагибается, целует полуоткрытый рот и замирает, прижавшись всем телом.

Они лежат неподвижно, а потом Андрей говорит что-то вроде: Господи, да со мной такого никогда не было. Как ты это сделала?

Как-как, – думает Аня, – я откуда знаю?

И тут замечает: лежат они как-то неправильно. Неудобно. Опирается на плечи Андрея – чтобы руки не дрожали, – приподнимается, смотрит…

Ну что такое! Лежат вниз головой, как это мы так?

– Кажется, мы поломали твою кровать, – говорит Андрей. – По-моему, у нее отломались передние ножки.

Аня вскакивает. Так и есть! Где теперь взять новую? Кровать, между прочим, не хозяйская, ее собственная, купленная всего три года назад.

Аня садится на пол – ноги все равно не держат, – смотрит на жалобно растопыренные ножки. Да, вот чего я никогда не умела, так это чинить кровати. Что же мне теперь – книжки подкладывать? Видеокассеты старые? А что я Гоше скажу? Мама прыгала на кровати, вот кровать и поломалась. Будешь прыгать – у тебя тоже поломается.

Если так скажу – точно будет прыгать.

Андрей тоже хорош, думает Аня. Лежит как ни в чем не бывало. Кто кровать поломал – он или я? А выкручиваться, между прочим, теперь мне. Мог бы поспокойней дергаться, мебель целей была бы. И всю меня исцарапал, как я теперь поеду в эту его Турцию?

Что я на Андрея-то злюсь? – сама себе говорит Аня. Будто не помню, кто тут устраивал забег и заплыв, кто скакал как безумный.

То есть как безумная.

Я это была, Эльвира Александровна Тахтагонова, тридцати трех лет от роду. И злюсь я оттого, что совершенно не собиралась сегодня кончать так, совершенно не хотела видеть, как кончает кто-то другой, не хотела никаких гонок, никаких соревнований, никаких побед и финишных рывков. Хотела обычного, банального секса, не лучше и не хуже, чем каждую субботу.

Так уж вышло. Можно, конечно, сделать вид, что ничего такого не было, но вряд ли получится. Хотя бы потому, что мне сегодня ночью негде спать.

– Ты кровати чинить умеешь? – спрашивает она.

– Не умею, – беззаботно отвечает Андрей. – Может, ну ее? В смысле – не будем чинить. Новую купим – и все дела.

– На какие деньги? – злобно отвечает Аня и сама удивляется: никогда раньше она не говорила с мужчинами о деньгах.

– На мои, – говорит Андрей. – Я же на кровати лежал, значит, мне и платить. Если бы ты была снизу – ты бы платила. А так оденемся, быстренько съездим в «ИКЕЮ», выберем кровать – и завтра доставят. А если правильно договоримся, то и сегодня.

Аня вдруг успокаивается.

– Нет, – решительно говорит она, – в «ИКЕЮ» мы не поедем.

– Да ладно тебе… – начинает Андрей.

– Поедем куда-нибудь в другое место, – говорит Аня, – хотя бы в «Три кита». В «ИКЕЕ» мебель поганая, я там работала, я знаю.

59. Фильм нуар

Мне приснился ночью Тони Люн. Один в двух лицах, промеж двух лун.

Вот такой сон, не то сон, не то стишок. Почему один в двух лицах – понятно. Есть два Тони Люна: Тони Люн Ка Фай, который играет в фильме «Любовник», и Тони Люн Чу Вай, который играет в Hard Boiled и In the Mood for Love. В любовном, то есть, настроении, если говорить по-русски.

Мне, кстати, рассказывали, что китайское название будет “Hua yang nian hua” – что-то вроде «Годы, прекрасные, как цветы». Так китайцы говорят про прошлое, про старые добрые времена, когда девушки были молоды и прекрасны, по-русски, вероятно, может называться «Белых яблонь дым».

«Любовное настроение» – фильм о романе двух людей, которые живут рядом. Тони Люн и Мэгги Чун. Они хотят вместе написать книгу, а в конце концов влюбляются друг в друга. Ну и еще это фильм про время, потому что на самом деле Тони Люн вспоминает всю эту историю спустя много лет. И все как бы подернуто патиной, не в смысле, что в расфокусе, а наоборот, этаким хитрым рапидом, что можно рассмотреть каждую складочку платья и каждую трещинку в стене. Гениальное кино.

Восточная девушка Лена показалась мне при первой встрече точь-в-точь похожей на Мэгги Чун, и я подумал: у нас будет красивая любовная история. Она живет где-то неподалеку, мы будем долго видеть друг друга издали, потом начнем говорить о всякой ерунде, потом решим написать вместе книжку, а потом влюбимся друг в друга и спустя много лет будем вспоминать об этом с нежностью, смахивать время с картин нашей любви, как археологи смахивают песок с потускневших мозаик, стирают пыль с древних фресок.

Мне приснился ночью Чоу Юнь-Фат. Улыбался, в руке держал пистолет.

Для рифмы нужен автомат, но во сне Чоу Юнь-Фат держал пистолет – как и во множестве фильмов Джона Ву. На Западе Джон Ву сделал из Чоу Юнь-Фата звезду, и тот в конце концов стал сниматься в бессмысленных голливудских фильмах. Утешает только то, что однажды – в фильме «Анна и король» – он сыграл роль короля Сиама, которую за сорок с лишним лет до него сыграл Юл Бриннер, главный стрелок «Великолепной семерки». Я думаю, было бы круто, если бы Джон Ву снял римейк «Великолепной семерки». И чтобы Юнь-Фат – с пистолетом. Даже с двумя.

И со спичкой в зубах.

Спичка в зубах впервые появилась в A Better Tomorrow, первом боевике Джона Ву. По-русски он почему-то называется «Право на будущее». Когда Квентин Тарантино впервые увидел этот фильм, он купил себе такой же плащ, как у героя Чоу Юнь-Фата, и целый месяц ходил, не вынимая спички изо рта.

Вот и я, десять лет назад посмотрев «Леона-киллера», полгода ходил в круглых темных очках. Очки давно разбились, но я полюбил зажимать зубами спичку: так я чувствую себя похожим на героев Джона Ву.

Моя жизнь вообще похожа на кино. Главное угадать, какой жанр. А это всегда проще из зала, чем с экрана.

Вот, к примеру, сюжет. Пьющий художник знакомится со странной девушкой. Некоторое время он убежден, что она видение или ангел-хранитель, но потом видит, как она выходит из роскошной машины. Девушка узнает художника и говорит, что еще с ним свяжется, потому что для него есть дело.

Каков жанр этого фильма, уважаемые любители кино? Да, вы угадали, любимый жанр всех киноманов: le film noir, фильм нуар, если по-русски. Роковые красавицы, доверчивые маргиналы, деньги, мертвецы и предатели. «Двойная страховка», «Леди из Шанхая», «Мальтийский сокол». По большому счету даже «Основной инстинкт», хотя это, конечно, неонуар.

Прекрасное, стильное черно-белое кино. Лет десять назад его стали вдруг показывать по телевизору, но почему-то в цвете. Была такая мода в Америке: раскрашивать старые фильмы. Первые двадцать минут «Мальтийского сокола» я мучился страшно, а потом сообразил – выкрутил ручку цветности у телевизора, и фильм опять стал черно-белым.

Великое кино, абсолютно великое. Если бы современное искусство создало в двадцатом веке хотя бы одно произведение хоть на сотую долю столь же прекрасное, как эти фильмы, было бы не стыдно зваться художником. А так – увольте.

Вернемся к нашей истории про красавицу и художника. Дальнейшее развитие событий нетрудно прогнозировать: красавица просит героя сделать что-то вполне невинное, но на самом деле – смертельно опасное. Например, зайти к ней домой и забрать какую-нибудь мелочь. А дома труп, на подходе менты. При обыске находят ту самую бутылку пива с моими отпечатками – тюрьма, суд, зона.

Или красавица просит защитить ее от мужа-насильника, обещая убежать с героем в, скажем, Гонконг. Герой убивает мужа, менты принимают его прямо у трупа. Выслушав сбивчивый рассказ героя, следователь крутит пальцем у виска: у красавицы есть муж, он жив и здоров, убитый не имеет к ней никакого отношения – тюрьма, экспертиза, психбольница. И только в аминазиновом бреду (не знаю, бывает ли бред от аминазина, но в фильме нуар на такие мелочи зритель не обращает внимания) – так вот, только в бреду герой сопоставляет все факты и понимает: на самом деле убитый – любовник героини, только что переписавший на нее все свое состояние. Но поздно: лечащие врачи доктор Мабузе и доктор Калигари не верят ни единому слову и, возможно, тоже в сговоре с красавицей.

Короче, можно придумать еще до хрена сюжетов, но почти у всех будет одна общая черта: для героя все кончается очень плохо. Если он, конечно, не Хамфри Богарт.

Мне приснился ночью Амитабх Баччан с чужой головой на своих плечах.

Амитабх Баччан мне приснился ни к селу ни к городу. Я понимаю, что все киноманы города Москвы последние два года смотрят только индийское кино и японскую анимацию, но и то и другое выше моих сил. То есть я видел, разумеется, пару-тройку индийских фильмов плюс «Месть и закон» и «Мститель» еще в начальной школе. Но в бодрствующем состоянии Амитабха Баччана и Чоу Юнь-Фата я бы и рядом не поставил.

Как известно, в индийских фильмах какие-то совсем беспредельно неправдоподобные сюжеты. Некоторым нравится, а меня – раздражает. Плюс персонажи то и дело начинают петь и плясать, забыв о сюжете и здравом смысле. Это как если бы я рассказывал вам о своей жизни и вдруг заговорил ритмической прозой, словно в романах Андрея Белого. Все бы очень удивились – а в индийском кино нормально.

Короче, если воспринимать эту часть сна как пророческую, меня ждет невесть что.

И еще мне не нравится эта строчка про чужую голову на своих плечах. Не то совет не терять голову, не то – не меняться головами с кем ни попадя. Это как понимать? Забыть про кино и жить собственной жизнью? Нет уж, не дождетесь.

Жизнь может быть скучна. Кино обязано быть интересным.

Мне когда-то говорили, что в интересном кино непременно должно быть морское чудовище. Я считаю, в интересном кино должна быть азиатская красавица.

А без морского чудовища вполне можно обойтись.

60. Реинкарнация. Аля Чернова

В тот день с утра было очень жарко и солнечно. В Пятиклассник Алеша Соколов, отправленный родителями в Крым к бабушке, с утра ускользнул со двора на море. Вышел он пораньше, потому что не любил купаться на городском пляже, заполненном бледными курортниками. Была у него любимая бухточка, которую показала ему Аля Чернова, дочка соседки Лены. Там всегда было пусто, и даже был глубокий грот, в котором можно было прятать сокровища.

Чтобы добраться до бухточки, надо было долго идти по узкой тропинке между камней. Алеша, однако, бежал коротким путем через прибрежные скалы. Прыгая с камня на камень и рискуя вывернуть ногу, он обычно воображал себя индейцем в Кордильерах или советским разведчиком с аквалангом на вражеском побережье. И вот теперь, спрятав акваланг в пещере, он должен до полудня найти передатчик, оставленный в секретной бухте.

Почему именно до полудня и что мешало советскому разведчику сразу выйти на берег в секретной бухте, Алеша не знал. Сам он стремился оказаться в бухте до двенадцати просто потому, что в жару было лень скакать по скалам. Куда приятней было купаться в зеленоватой воде Черного моря, нырять и ловить рыбу самодельной удочкой.

Ничто не предвещало, что сегодня случится что-то необыкновенное.

Скинув майку и штаны, Алешка побежал к морю. На горизонте виднелся черный силуэт – это эсминец «Стремительный» нес вахту, охраняя берега Советского Союза.

Алеша немного поплавал, а потом размашистыми саженками погреб к гроту. Там он выполз на берег, огляделся и увидел, что Аля оставила ему послание: три зеленых бутылочных стеклышка были аккуратно сложены треугольником. На их языке это означало: «завтра приду в три, надо помочь маме». Конечно, Аля могла сама сказать об этом Алеше, но так было интересней. Алеша развернул треугольник вершиной к морю (это означало «увидел и прочел, добавить нечего») и снова нырнул в воду.

Когда через полминуты он вынырнул на поверхность, казалось, что сердце вот-вот выскочит из его груди. Алеша стремительно погреб к берегу.

Нужно было срочно найти Алю.

Все утро Аля Чернова помогала по хозяйству. Вместе с мамой они развесили выстиранное белье, затем Аля вымыла пол в доме, а теперь они собирались идти на колхозный рынок.

Аля жила вдвоем с мамой: ее отец, моряк-подводник, погиб в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Его фотография, где он в простой матросской форме стоял у Севастопольского причала, висела у Алиной мамы в комнате, и Аля часто заходила туда. Она называла это «поговорить с папой», хотя сидела молча, не говоря ни слова.

Алешка едва не сбил Алину маму с ног. Буркнул: «Извините, теть Лена, я к Але», – и, подскочив к изумленной девочке, что-то горячо зашептал ей на ухо. Алины голубые глаза широко распахнулись.

– Врешь, – сказала она, – брешешь.

– Хочешь поклянусь?

– Клянись! – сказала Аля.

– Чтобы мне никогда в море не купаться, если я вру!

– Ну, «в море не купаться», – передразнила Аля. – Ты серьезную клятву дай.

– Хочешь, маминым здоровьем поклянусь?

– Нет, ты дай честное пионерское, – надула губки Аля.

– Честное пионерское, – выдохнул Алеша. – Теперь веришь?

Всю дорогу дети бежали не останавливаясь. Тетя Лена не стала расспрашивать дочку, что ей наговорил соседский Алеша, – и, между прочим, зря.

Скинув на песок одежду, ребята бросились к морю. В несколько гребков они достигли грота.

– Здесь, – уверенно сказал Алеша.

Задержав дыхание, они нырнули.

Больше всего на свете мальчик боялся, что они ничего не увидят. Тогда Аля будет считать его лгуном и он опозорится до конца лета! Однако опасения его не подтвердились.

В мутно-зеленоватой глубине Черного моря горел тусклый рубиновый свет. Он исходил от продолговатого цилиндра сантиметров пятьдесят в диаметре и длиной сантиметров девяносто. Светящийся цилиндр лежал между двух камней на глубине около двух метров.

– Алеша, что это? – спросила Аля, когда они вылезли на берег и отдышались.

– Я думаю, это шпионский передатчик, – сказал Алеша. – Я читал про такие в «Пионерской правде».

– Как он сюда попал?

Только девчонка могла задать такой дурацкий вопрос!

– У нас в городке – шпион. Он нашел эту бухту и спрятал здесь передатчик. А ночью он приходит сюда и передает секретные сведения на вражескую подводную лодку.

– Надо сообщить в милицию или пограничникам! Пусть они устроят засаду и его поймают!

– Нет, – сказал Алеша, – так не пойдет. Подумай сама: мы скажем милиции, они тут же побегут сюда проверять. А у шпиона наверняка есть наблюдательный пункт. Почему он выбрал эту бухту? Потому что сюда ведет только одна тропинка! Он узнает, что пограничники сюда приходили, – и все. Больше не придет.

– Что же делать? – растерянно спросила Аля.

– Я знаю, что делать, – деловито сказал Алеша. – Мы сами его поймаем.

Пройдет десятилетие-другое, и эти скалы заполнятся людьми. Бородатые физики с гитарами, их верные подруги с короткими стрижками и в ковбойках, палатки, песни до утра. Но сейчас, июньской ночью 1950 года, на скалах около городка С. никого нет, кроме двух детей, мальчика и девочки. Они лежат и не сводят взгляда с узенькой тропки в нескольких метрах ниже.

Они были достаточно взрослыми, чтобы помнить войну не только такой, как ее показывали в фильмах и описывали в книгах, – не только войну смешных фрицев и героических советских солдат. Они слышали рассказы о воровстве, бандитизме и убийствах, а в школе сталкивались не раз с малолетней шпаной. Они знали, что преступники и бандиты бывают не только в кино, а хорошие не всегда побеждают. Иногда хорошие гибнут.

Они знали, что такое голод. Они знали, что такое насилие.

Они знали, что такое смерть.

Но они все равно были дети.

Они обожали книжки о приключениях и воображали себя их героями.

Если бы они жили в Америке, они бы читали журнал Amazing Stories, Fantastic Adventures и Astounding Science Fiction. Дети страны Советов, они читали «Пионерскую правду» и затрепанные книги Беляева, Адамова, Лагина – и, конечно, Майн Рида, Дюма и Жюля Верна, которых любили еще их родители.

В этих книгах все кончается хорошо.

Они лежали молча, но время от времени легонько пихали друг друга – мол, не спи.

– А ты уверен, что он сегодня придет? – шепотом спросила Аля.

– Я думаю, он сегодня придет, – ответил Алеша. – Он ведь только вчера его спрятал. Я бы точно пришел проверить, что все нормально.

– Он не такой дурак, – зашептала Аля, – зачем ему лишний раз ходить? Вот он украдет какую-нибудь военную тайну – и тогда придет.

– Тю! – ответил Алеша. – Так ему и дадут украсть военную тайну. Мне папа сказал: военные тайны во как охраняют!

– Много твой папа понимает! – буркнула Аля.

– Дура! – огрызнулся Алеша. – Да он главный инженер на секретном заводе, вот он кто!

– Сам дурак! – обиделась Аля. – Лежи здесь один, если такой умный, а я домой пойду.

Она поднялась, и тут Алеша схватил ее за руку и зашептал:

– Тише!

В самом деле, за своим спором ребята совсем забыли, зачем они здесь. Между тем по тропинке шел человек.

Это была уже не молодая женщина, лет сорока-сорока пяти. Она шла не спеша по тропинке, опираясь на деревянную палку, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Дорога давалась ей нелегко: женщина была беременна.

Пока Аля с Алешей спорили, как может шпион быть беременной женщиной, настоящий ли у нее живот, да и женщина ли это, ночная путница достигла пляжа. Там она сняла туфли и села на камень у самой воды. Набегавшие волны едва касались ее отекших ног.

Она не подозревала, что за ней наблюдают. Уставшие ноги ныли, младенец ворочался в животе, мысли текли словно сами по себе, обычные мысли, ничего секретного: зря Гриша нервничал, здесь чудесно, лучше, чем в Ленинграде… ой, как пинается!.. сейчас совсем не могу в Ленинграде… а вода-то какая теплая!.. может, в Москву переедем?..

Она сидела довольно долго. Стараясь не шуметь, дети спустились к самой бухте. Притаившись среди камней, они смотрели во все глаза.

Аля больше всего хотела спросить, почему же, если женщина – шпионка, она не раздевается и не лезет за передатчиком, но Алеша наверняка сказал бы, что Аля дура и что женщина ждет специального времени или еще какой-нибудь ерунды. Дело в том, что как только Аля увидела женщину, она поняла, что никакая та не шпионка. Аля не могла бы объяснить почему, но внезапно вся их с Алешей затея показалась ей глупым ребячеством. Ловить шпионов ночью вдвоем на скалах у моря? А если бы здесь в самом деле оказались шпионы? Убили бы их – вот и все. И как Алеша думал их задержать? Ах да, он хотел их только запомнить и после этого сдать пограничникам. Запомнить, тоже еще! Что тут можно разглядеть в такой темноте? Вот же дурак!

Але становится скучно, она размышляет, что бы такое придумать, чтоб поскорей отправиться домой, но внезапно море начинает светиться рубиновым светом, тем же самым, что испускал передатчик. Свет растекается над водой, и на поверхности дети замечают круг. Он приближается к женщине, а она словно и не видит его. Она сидит на камне, и волны у ее ног с каждой секундой окрашиваются все ярче. Але хорошо видно ее лицо, чуть-чуть отекшее, доброе и грустное лицо. Аля ясно различает морщинки вокруг глаз, горизонтальную бороздку, прорезающую лоб, видит потрескавшиеся губы, полуприкрытые глаза. Платок слетел с ее головы, и морской ветер колышет светлые волосы. Бухта ярко освещена, но тут Аля замечает: нет ни источника света, ни резких теней. Она переводит взгляд на громоздящиеся над ней скалы: выбеленная солнцем трава гнется под ветром, крохотные трещинки прорезают поверхность камней, корни кустов вгрызаются в почву. Аля впервые видит эти скалы так подробно – и понимает: что-то происходит с ней, а не с бухтой. Она смотрит на Алешу, и в его глазах читает такое же восторженное изумление. Он сжимает Алину руку, и теперь уже вдвоем они не отрывают глаз от рубинового круга.

Его движение прекращается у самых ног женщины. Вода в центре начинает бурлить, булькать и пузыриться, потом откатывает ближе к краям, и дети видят, как из моря появляется неведомое существо.

Оно напоминает осьминога, хотя трудно сосчитать щупальца. Голову его венчает рубиновое блюдце, в нем слабо поблескивает лужица. Также блестят капли воды на коже существа – и от этого кажется, что осьминог светится. Возможно, он в самом деле светится изнутри – Аля не знает, но теперь смотрит на него, не отрывая глаз.

Точно так же, как с первого взгляда она поняла, что женщина – не шпионка, Аля понимает: от осьминога не исходит никакой угрозы. Сияющая радость разливается по всему Алиному телу. Она слышит, как бьется Алешино сердце, как ветер колышет траву, как тихонько поскрипывают песчинки под телом морского существа, как успокоенно дышит на прибрежном камне незнакомая женщина.

Щупальца обнимают ее икры, осьминог поднимается, с трудом преодолевает край юбки и, обхватив щупальцами живот женщины, замирает.

Кожа осьминога меняет цвет, она словно пульсирует, попеременно проходя весь радужный спектр, цвета перетекают друг в друга, словно кто-то мешает краску или крутит калейдоскоп. Бухта сияет, женщина по-прежнему сидит с закрытыми глазами, и в голове у Али всплывает слово благословение, хотя она не совсем понимает, что оно значит. Господи, говорит рядом Алеша, как же хорошо, Господи, – и Аля даже не удивляется, что советский пионер говорит о Боге, по-другому ведь не скажешь, Господи, как хорошо, жалко только – нет мамы, но, наверное, так и надо, чтобы здесь никого не было, кроме нее, Алеши и этой странной женщины, это все – для них одних. Может быть, это ее папа, которого только считают погибшим, с засекреченной подводной базы послал ей радужного осьминога, подарок на всю жизнь, напоминание, предсказание, предзнаменование.

Свет, пронизывающий бухту, словно закручивается воронкой (Але кажется – совсем рядом), и, когда воронка замирает, Аля видит огромный, несколько метров в диаметре металлический диск. Он светится тем же рубиновым цветом, и где-то внутри у Али раздается голос: Пора! Время вышло! – и это даже не слова, а только их смысл, вспыхивающий у нее в голове. Аля делает шаг к летающей тарелке, но словно упирается в невидимую стену, сквозь которую различает, как рубиновый осьминог скатывается с живота женщины, по световой дорожке подбирается к космическому кораблю, а затем исчезает в открывшемся проеме. А потом в лицо Але летят песок и пыль, она закрывает глаза, а когда открывает их снова, бухта такая же, как была несколько часов назад: погруженная в темноту и освещенная лишь луной.

Женщина встает с камня, поправляет платье, находит в песке туфли и пускается в обратный путь. Аля и Алеша смотрят ей вслед.

– Пришельцы? – тихим шепотом спрашивает девочка.

Алеша кивает.

Они никогда больше не ходили играть в эту бухту, никогда не говорили об этой ночи. Несколько раз на городском рынке Аля видела женщину – кажется, ту самую. При свете дня живот казался неприлично огромным, хотя она пыталась скрыть его под просторными платьями.

В августе Алеша уехал в Москву, зимой умерла его бабушка, и следующим летом Алеша уже не приехал.

Аля полюбила приходить к тому камню, где сидела женщина. Иногда ложилась, обхватив его руками, и дремала в теплой прибрежной воде.

Она представляла, что унеслась в небо на летающей тарелке и теперь сама – радужный осьминог, плавающий в зеленоватой воде космического аквариума.

После школы она уехала в Севастополь, училась там в педучилище, потом вернулась и до самой старости преподавала в школе русский язык и литературу. Дети любили ее, хотя директор вечно пенял за низкую дисциплину. Зато выпускники приходили к ней через много лет после выпуска.

Аля вышла замуж за местного счетовода, его тоже звали Алеша. Друзья жалели, что у них нет детей, но все равно считали прекрасной парой. Однако эту историю Аля не рассказывала даже мужу. Иногда она и сама думала: они с Алешей просто задремали на нагретом за день песке и увидели прекрасный сон.

Случалось в жизни всякое: и радости, и горести. Мама умерла, и детей нет – и все эти годы в глубине души льется откуда-то ровный свет, греет душу летний сон пятидесятого года: луна в небе, нагретые скалы, рубиновый круг, летающая тарелка, щупальца, обвивающие огромный живот, благословение, успокоение и счастье.

61. 1941 год. Большая Игра

Дедушка Миша рассказал мне эту историю в конце августа 1991 года. Ему было восемьдесят шесть лет, он жил один и гордился, что обслуживает себя сам. В его однокомнатной квартире, где мы сидели, действительно было чисто, но все-таки чувствовался неуловимый запах старости.

Мы говорили о провале ГКЧП, я называл случившееся бескровной революцией и смотрел в будущее с радостным волнением. Дед моего восторга не разделял.

– Я уже видел это однажды, Никита, – говорил он. – 25 октября в Питере погибло не так уж много народу: бойня началась потом. Это все – вечное возвращение. Это закон: все идет по кругу. И я бы предпочел, чтобы круги эти были пошире. Думал, до следующего витка не доживу, но вот ошибся. Так что я могу тебе сказать как человек, который жил дольше, чем ему было отмерено: зря вы радуетесь. Не ждет вас ничего хорошего. Утонет еще одна Атлантида, вот и все.

Я попытался спорить, но дед махнул рукой – и стал удивительно похож на дедушку Макара, умершего полгода тому назад. Почему-то я вспомнил, как давным-давно дедушка Миша объяснял мне про Мазая и Ноя, а отец говорил: революция – это потоп.

– Ты с папой никогда об этом не разговаривал? – спросил я.

– Что с ним говорить, – раздраженно ответил дед, – у него в голове – научные схемы. Черное-белое, нолик-единичка. Коммунисты плохие, антикоммунисты – хорошие. Долой советскую власть, да здравствует свобода.

– Дедушка, – сказал я, – а тебе разве нравится советская власть? У вас ведь отобрали все, что было, ты сам говорил.

– Советская власть отобрала у меня все, что было, – и дала мне все, что у меня есть. За это я ее как минимум уважаю.

Сейчас я бы промолчал, а тогда с молодым задором ответил:

– По-моему, это не уважение, а страх. Ну, как дикари, которые боятся чужих богов.

– Много ты понимаешь про чужих богов, – ответил дед. – Мой отец тоже принял советскую власть, хотя вот уж кто разбирался в древних богах. Древние боги – вообще другой масштаб, советская власть у них – на побегушках. Я давно тебе хотел рассказать одну историю, почти никому не рассказывал, но тебе расскажу. Я ведь умру скоро, хочется доделать все дела.

Приказ пришел совершенно неожиданно. Майор Гоголидзе собрал наш небольшой отряд и сказал, что получил в штабе распоряжение выступить с рассветом для выполнения секретной миссии. Задачу нам разъяснят позднее.

Забегая вперед, скажу, что, какова была наша задача, я не знаю до сих пор.

С нашими задачами в этой военной кампании дело вообще обстояло довольно запутанно. Неделю назад мы знали: наша задача – помогать пограничникам, быть наготове на случай возможного вторжения.

Помню, мы курили с Шевчуком в вечерней прохладе, глядели на темнеющие предзакатные горы. Шевчук сказал:

– Михайла, вот ты взрослый мужик. Скажи мне, какого ляда мы тут торчим? Минск взят, Витебск взят, Смоленск. В Одессе бои, фрицы рвутся к Москве… А мы здесь караулим чучмеков, как дураки. – И он сплюнул на землю, остывающую от дневного жара.

Я его хорошо понимал. С другой стороны – что тут скажешь? Дай бог, чтобы мы персов хорошо напугали – пусть остаются по ту сторону. Может, если бы мы больше войск на немецкой границе поставили, Гитлер за два месяца не прорвался бы, считай, в самый центр России.

Диверсантов ловить нас не учили. Был, правда, с нами такой майор Махбуб Али, не знаю, как на самом деле зовут. Он хорошо знал персидский, даже провел пять уроков. Впрочем, что за пять уроков выучишь? Я узнал, правда, что среди солдат есть несколько человек, учивших этот язык раньше. Видимо, их специально сюда направили.

Один из них – Николай Бирюков, ленинградский студент, взволнованный тем, что находится совсем близко от страны, язык которой изучал уже несколько лет.

Пять дней назад после утреннего построения прибежал из штаба Лукьяненков, кричит:

– Братцы, мы в Иран вошли!

Мы не поверили сначала – куда это мы вошли? Здесь мы, но оказалось, из Закавказья выдвинулись четыре армии. Наш посол в Тегеране уже вручил ноту, война официально объявлена, скоро в бой, ребята, ура!

Позже майор Гоголидзе объяснил, что Иран давно превратился в гнездо немецких шпионов и диверсантов, да и сам шах всячески поддерживает Гитлера. Немцы твердят ему, что персы тоже арийцы, он и верит.

Я вспомнил, как впервые услышал это слово от отца двадцать восемь лет назад. Отец, правда, говорил «арии» – так он вслед за Блаватской называл пятую расу, живущую сейчас на земле.

Пока я предавался воспоминаниям, майор Гоголидзе рассказывал, что шах обещал соблюдать нейтралитет, но сейчас у нас есть серьезные подозрения, что он перейдет на сторону Германии. Трижды Сталин просил шаха не позволять немцам строить военные базы на иранской территории, но шах все равно продолжал политику сближения с Гитлером. И поэтому Великобритания и СССР приняли решение ввести войска на территорию Ирана.

Гоголидзе говорил: «У нас есть серьезные подозрения», – и было заметно, что он нервничает. Он, наверное, хотел сказать: «Сейчас шаху кажется, что Гитлер выиграет войну», – но даже Гоголидзе боится такое сказать, даже про шаха.

Это было 23 августа. Еще несколько дней мы стояли на южных рубежах нашей страны и ждали приказа. Мы знали, что четыре наши армии (44-я, 45-я, 46-я и 47-я) легко преодолели границу. Сообщалось, что многие иранские солдаты сдаются в плен. Наши войска движутся к Тегерану – а мы ждали, когда же нас введут в бой.

В отличие от большинства солдат, совсем еще молодых парней, я в бой вовсе не рвался. Мальчишкой я застал Мировую войну и понял, сколько страданий она приносит, хотя, разумеется, никаких особых ужасов мне видеть не довелось. Это уже потом, в Гражданскую, насмотрелся.

Хотя убивать людей мне еще не приходилось. И, честно говоря, не хотелось.

Общее настроение, однако, было крайне возбужденное. Все устали ждать, и потому приказ о наступлении восприняли на ура.

27 августа наша 53-я Отдельная Средне-Азиатская армия, перейдя границу, вошла в Иран. Если учесть, что наши товарищи по другую сторону Каспия приближались к Тегерану, исход войны был уже ясен: возможно, поэтому особого сопротивления мы не встретили. Не видел я и немецких диверсантов, о которых нам говорили так много. Гоголидзе, правда, рассказывал, что в населенном пункте Резайя наши обнаружили гарнизон, вернее, военный городок, который немцы превратили в настоящий арсенал – разумеется, по договоренности с шахом. Все это оружие предполагалось использовать против Советского Союза.

И вот утром 30 августа наш небольшой отряд, покинув расположение основных сил ОСАА, выдвигается на юг. Предстоит нелегкая горная дорога, поэтому перед началом пути Гоголидзе проводит последний инструктаж:

– Когда поднимаетесь в гору, идите спокойным, ровным шагом. Помогайте товарищу, если нужно, в трудную минуту вам тоже помогут. На крутом подъеме или спуске помогайте лошади, ишаку. Бить животное и чрезмерно понукать нельзя. Экономьте сухари и хлеб. Не пейте много воды, она только отягощает. Ложитесь на привале и держите ноги повыше, так лучше отдыхать. Винтовку, автомат берегите от повреждения.

Говорит Гоголидзе спокойно, не торопясь. Чувствуется волнение, но майор старается его не показать. На него приятно смотреть. Подтянутый ремень. Плечи развернуты. Крепкие икры. Слегка сжатые кулаки. Из-под расстегнутого воротника выглядывает голубой треугольник майки.

Первый день идем по ущелью под горячим августовским солнцем. Судя по всему, идем на юг, вглубь Ирана. Кроме солдат нашего отряда с нами уже знакомый мне майор Махбуб Али. Из короткого разговора между ним и Гоголидзе я понимаю: только у Махбуба Али и есть подробные инструкции.

Похоже, наш отряд просто должен его сопровождать.

Отряд представляет собой небольшой караван: двадцать два человека, лошади и ишаки, везущие боеприпасы, еду и рацию. На одного из ишаков нагружен непонятный продолговатый предмет, завернутый в брезент. Этот груз нам велено всячески оберегать.

Мы идем узкой цепочкой, в основном по ущелью, иногда горными тропами.

Как-то вечером мы встречаем крестьянина. Махбуб Али подходит к нему, минуту они говорят по-персидски. Потом крестьянин кланяется и показывает на юг.

Я спрашиваю Бирюкова, о чем они говорили.

– Крестьянин спросил, кто мы. Товарищ майор ответил, что мы посланцы. На вопрос, кто нас послал, он ответил: Друг Всего Мира, тот человек, каждому взмаху ресниц которого надо повиноваться.

Я думаю, он имел в виду Сталина.

На вечернем привале нас ждет неприятный сюрприз: Гоголидзе говорит, что мы не будем разводить костер, дабы не выдать себя. Ночи холодные, мы сидим, кутаясь в плащи. Гоголидзе, уставший не меньше нас, просит выслушать майора Махбуба Али.

– Бойцы! – говорит Али с легким восточным акцентом. – Все, что было с вами раньше, было только подготовкой. Лишь сегодня для вас начинается Большая Игра. Я мог бы не говорить вам об этом, но я скажу, потому что есть пределы, в которых полагаю честность добродетелью. Вы должны знать, что именно ваша миссия является главной целью всей иранской операции. Четыре армии на западе и ваши товарищи на севере выполняют только операцию прикрытия. От того, насколько успешно мы выполним наше задание, зависит исход всей войны с Германией. Зависит Большая Игра.

Шевчук вдавливает окурок в подошву сапога и спрашивает:

– А что такое эта… Большая Игра?

Махбуб Али смотрит на Шевчука, словно раздумывая, отвечать ли. Потом произносит нараспев:

– Где проходит Большая Игра? Большая Игра как челнок бегает по всей Азии, по всему миру. Кто участвует в Большой Игре? Нет тех, кто не участвует в Большой Игре. Но знать, что ты участвуешь в Большой Игре, – лучшее, что может случиться с человеком. Когда кончится Большая Игра? Когда все умрут, только тогда кончится Большая Игра.

Мы изумленно молчим, Махбуб Али с улыбкой кланяется, словно встреченный днем крестьянин, потом говорит уже без улыбки:

– Если серьезно, то «Большая Игра» – это название секретной операции, которую мы выполняем.

Второй день мы продолжаем наш путь по каменистой безводной местности между двух горных хребтов. На узкой горной тропе одна из лошадей, молодой жеребец, делает неудачное движение и падает в пропасть, унося с собой два бурдюка воды.

Майор Али смотрит вниз и говорит:

– Там, куда мы идем, будет вода. Хуже, если бы упала рация.

Мы снимаем рацию с ишака и несем попеременно. Считается, вероятно, что человеку труднее сорваться в пропасть.

К вечеру мы доходим до небольшого городка, лежащего внизу, в долине. Перед спуском Гоголидзе снова просит выслушать инструкции майора Али:

– Сейчас мы войдем в деревню. Вы не должны вступать в контакт с местными жителями. Вместе с тем вы не должны быть враждебны. Здесь живут простые люди, далекие от политики. Не думаю даже, что они знают о Гитлере и, – он запинается, – и о Советском Союзе. Будьте почтительны к женщинам – это особенно важно в Большой Игре, ибо бывает, что из-за женщин рушатся все планы и мы лежим на заре с перерезанными глотками.

Всякий раз, когда Махбуб Али говорит о Большой Игре, у него меняется голос. Вряд ли, конечно, это просто название нашей операции.

Мы проходим по улице, никого не встретив. Жители покинули деревню либо сидят по домам. Мы не поднимаем глаз.

Вторую ночь подряд ночуем в горах. От холода не могу уснуть, встаю и вижу неподвижную фигуру Махбуба Али. Он задумчиво смотрит на горные пики и звездное небо над ними.

– Я все время думаю, – почему-то говорю я, – что эти камни – древнее человечество.

– Что значит «человечество»? – отвечает Махбуб Али. – Миллионы лет назад человечество – если угодно, его монада – само было камнем, потом – растением, лишь потом – животным и так называемым человеком.

Я смотрю на него с невольным уважением.

– Вы удивляете меня, товарищ майор, – говорю я. – Не ожидал встретить здесь поклонника реакционных теософских теорий.

Махбуб Али пожимает плечами:

– Вам не кажется, что для таких людей, как вы и я, куда естественней встретиться здесь, почти в самом сердце Азии, чем, например, в Москве?

– Наверное, – соглашаюсь я. В самом деле: последние десять лет люди, верящие в пять рас Блаватской, обычно встречаются в Москве в одной камере.

– Почему вы пошли на эту войну? – спрашивает Махбуб Али.

– Потому что получил повестку, – отвечаю я.

– А добровольцем – вы пошли бы? – Теперь его темные глаза смотрят прямо на меня.

– Наверное, – осторожно отвечаю я. – Любой советский человек сделает все, чтобы раздавить фашистскую гадину.

– Бросьте, – отвечает Махбуб Али, – какие здесь, посреди гор и пустынь, могут быть советские люди?

Я молчу. Он либо провокатор, либо дурак.

– Я не имел в виду, конечно, подвергнуть сомнению вашу или чью-либо верность делу Ленина – Сталина, – официальнее говорит Махбуб Али. – Я имел в виду другое. Последнее время я часто думаю, что почти никто из миллионов людей, участвующих в этой войне, не понимает, в чем ее смысл. Зачем она происходит.

– Война происходит потому, что Гитлер вероломно нарушил договор между Германией и СССР, – отвечаю я, – и советский народ…

– Это ответ на вопрос «почему?», – перебивает меня Махбуб Али. – А ответа на вопрос «зачем?» нет ни у вас, ни у меня.

– Говоря в ваших терминах, – осторожно говорю я, – война есть часть Большой Игры. Можно сказать, она делает Большую Игру динамичнее.

Махбуб Али еще раз пристально смотрит на меня.

– Рад, что я в вас не ошибся, – говорит он, – но завтра нам рано выступать.

Третий день ничем не отличается от предыдущего. Воды осталось совсем немного, но Гоголидзе со слов Махбуба Али говорит, что должно хватить.

Меня несколько беспокоит модальность долженствования в этой фразе. Что значит должно хватить? Я бы предпочел услышать, что воды точно хватит.

Днем один солдат падает: у него солнечный удар. Махбуб Али велит погрузить солдата на ишака и двигаться дальше, не останавливаясь.

К вечеру мы спускаемся в большую долину. Спустя полчаса майор Али говорит, что уже видит конечный пункт нашего маршрута. Он показывает пальцем куда-то к югу, где примерно в часе пути виднеется полоска зелени: маленькая речушка, скорее, ручеек, окруженный чахлыми деревцами.

Махбуб Али садится на корточки и опускает в воду руки. Некоторое время он не двигается, и я уверен: глаза у него закрыты.

Майор Гоголидзе приказывает окопаться и разбить лагерь. Сегодня можно разжечь костер. Шевчук должен привести рацию в рабочее состояние и связаться со штабом.

Мы греемся у костра, когда он возвращается.

– Две новости, – мрачно говорит он. – Во-первых, Иран сдался, во-вторых, немцы окружили Ленинград.

Исход иранской операции был ясен уже три дня назад, и горечь от второго известия куда больше радости от первого. Мы сидим подавленные. Наконец Бирюков встает, берет седло и идет к лошадям.

– Ты куда? – окликаю я его.

– Домой, – зло отвечает он, – у меня там мамка с сестрой. К такой-то матери этот Иран, надо свою страну защищать!

– Сядь, – говорю я спокойно. – Ты что, на коне до Ленинграда скакать собрался? Да тебя первый же патруль остановит.

– А мне плевать! – отвечает Бирюков, и тут из темноты выступает высокая фигура Махбуба Али.

– Боец Бирюков, – ровным голосом говорит он, – положите седло и приступайте к выполнению следующего задания, для которого Родина направила вас сюда.

– А пошел ты! – говорит Бирюков, но останавливается, увидев что Махбуб Али вынимает револьвер.

– Коля, – предостерегающе говорю я, но Бирюков уже опускает седло на землю.

Махбуб Али указывает на продолговатый сверток, в целости и сохранности доставленный нами.

– Вкопайте это, – говорит он, – где-нибудь на том берегу реки, не очень далеко от воды.

Взяв лопаты и сверток, мы с Бирюковым в молчании переходим реку. Бирюков ежится от ледяной воды, мне тоже не по себе.

В брезентовом свертке оказывается деревянный столб, и я думаю, что те, кто направил нас сюда, хорошо представляли здешнюю растительность.

Мы молча копаем. Темно, и мы уже едва различаем свои руки. Мне кажется, я слышу, как всхлипывает Бирюков.

Через полчаса столб установлен.

Слышен плеск воды, к нам подходит Махбуб Али. Несколькими ударами он укрепляет на столбе доску, принесенную с собой. Теперь столб похож на невысокий могильный крест.

– Бойцы, – говорит Махбуб Али, – поздравляю вас с успешным выполнением задания.

К нам приближается светлое пятно: это идет майор Гоголидзе, освещая себе дорогу ярко пылающей веткой.

– Товарищ майор, – кричит он, – всё?

– Да, – отвечает Махбуб Али, – теперь будем ждать.

Гоголидзе останавливается на том берегу. Ветка горит так ярко, что мне хорошо видно угрюмое, измазанное в грязи лицо Бирюкова, его припухшие глаза и упрямо сжатые губы. Лицо Махбуба Али исполнено восторженной решимости – если бы не ироничный взгляд, я бы назвал его фанатичным.

Наконец я перевожу взгляд на деревянную конструкцию. Теперь, при свете импровизированного факела, я удивляюсь, как мы раньше не узнали пограничный столб.

На доске, криво прибитой Махбубом Али, аккуратными буквами по-русски и по-английски написано: «СССР – ИНДИЯ».

Вечером 2 сентября с той стороны у обозначенной нами границы появилась группа белых мужчин, говоривших друг с другом по-английски. Их переговоры с Махбубом Али заняли не больше часа, потом они ушли. Дождавшись их отбытия, Махбуб Али верхом покинул долину.

Через два дня Гоголидзе получил по рации приказ вырыть и сжечь столб. Выполнив его, мы вернулись в расположение ОСАА, где я и находился вплоть до ее скорого расформирования.

Махбуба Али я больше никогда не видел – но уже знал ответ на его вопрос зачем?

Ровно два года Мировой войны потребовалось, чтобы я добрался до Индии – как обещал мне отец двадцать восемь лет назад.

Отец никогда не врал мне.

Разумеется, дедушка Миша не рассказывал всех подробностей. Большую часть я придумал сейчас – и, боюсь, неудачно. Трудно вообразить Великую Отечественную в среднеазиатских декорациях – все время сбиваюсь на Киплинга, тем более, что рассказ деда почти забыл. Помню только, что небольшим отрядом они прошли вдоль тогдашней границы Ирана и Афганистана, добрались до Индии, врыли столб, после коротких переговоров с англичанами вырыли его и вернулись назад. Я даже не спросил деда, когда, собственно, все случилось, посчитав, что этот эпизод должен быть хорошо известен историкам.

Я ошибался: специалисты, с которыми я говорил, только строили предположения. Сошлись на том, что рейд имел место во время советско-британского вторжения в Иран в августе-сентябре 1941 года. Вероятно, таким образом Сталин оказывал давление на союзников – не то по поводу второго фронта, не то по каким-то другим политическим причинам, неизвестным мне.

Большая Игра, как сказал бы Махбуб Али.

Насколько я помню, дед не обсуждал со мной, зачем командование послало их врыть (а потом вырыть) пограничный столб. Думаю, ему было важно другое: вопреки революции, гражданской войне и террору, вопреки отказу от своей фамилии и железному занавесу он все-таки побывал в Индии.

Тогда, в августе 1991-го, я больше всего недоумевал, к чему дедушка Миша рассказывает мне эту историю. Закончив, он выпрямился, вздохнул и сказал:

– Ты видишь, Никита. Мой отец в тринадцатом году предсказал мою судьбу почти на тридцать лет вперед. Отец никогда не врал мне – и я тебе не совру. Помни: будет трудно, гораздо труднее, чем ты можешь сейчас представить. Многие погибнут. Еще больше – сломаются. Но лично ты – выстоишь. Ты – справишься.

Эти слова… я их никогда не забывал. В девяностые я думал: дедушка Миша сказал, что я выдержу, справлюсь, не опущусь, не обнищаю, смогу прокормить семью. Три года назад, когда пошел мой бизнес, я сказал себе: да, дед был прав, спасибо ему за предсказание.

Но последние месяцы я все время думаю: может, он имел в виду совсем другое? Не бедность, нищету, поиск работы и денег – а то, что происходит со мной сейчас: Даша, Маша, вина, любовь, секс, беспомощность? Если так, пусть дед снова окажется прав. Пусть я смогу выстоять и справиться – что бы это ни означало на этот раз.

62. В фантазиях нет ничего дурного

– Ну что значит «виновата»? В кармическом смысле? – Н Вика сидит, подобрав под себя ноги. Прямо на полу, посреди Аниной комнаты. Над тем самым местом, где неделю назад прорвало трубу. Викины волосы сверкают золотом как ни в чем не бывало.

Это успокаивает.

– Не знаю, в каком смысле, – говорит Аня. – Я как раз в тот момент от всего сердца пожелала ей смерти.

Викины брови ползут вверх в притворном изумлении:

– Ну и что? Ты разве христианка?

– Я не христианка, – говорит Аня, – и, вероятно, не буддистка. Точно – не мусульманка, несмотря на татарскую кровь. Я простая советская девочка. Космонавты в космос летали, Бога не нашли.

– Тогда в чем проблема? – спрашивает Вика. – Почему нельзя желать смерти врагам? Твоя бабушка своих врагов вообще убивала. Даже, кажется, получила за это орден.

– Ну, то же на войне.

– Что – на войне? Убивала незнакомых людей, лично ей они не сделали ничего плохого. Может, выстрелить ни разу не успели, привезли их на Восточный фронт, и – бух! – твоя бабушка.

Вика сцепляет руки и потягивается, как большая довольная рыжая кошка.

– Я бы все-таки предпочла считать, что это было совпадение, – говорит Аня.

– Ну это как тебе самой больше нравится. Можешь считать – совпадение.

– А на самом деле? – Аня садится на пол рядом с Викой, та берет ее за руки, смотрит прямо в глаза.

– Давай попробуем, – говорит Вика. – Расслабься и постарайся убрать из головы все мысли. Отвечай на вопросы не задумываясь, первое, что придет в голову.

Аня кивает, хотя не очень верит во все эти Викины штучки. Некоторое время смотрит ей в глаза, потом словно издалека доносится голос как ты этого пожелала? я представила как я ее убиваю ты молилась перед этим Великой Матери? вводила себя в транс? построила алтарь? я читала Гоше книжку какую? сказку. какую сказку? глупую. Максима Горького. про мальчика и рыб. ты читала эту сказку в детстве? может быть. не помню. Гоша взял ее у моей мамы. у мамы? да. хотя мне подарила ее бабушка Марфа. я сейчас вспомнила я любила ее когда-то в детстве.

Нет, думает Аня, ерунда какая-то. Я простая советская девочка, это шаманство не для меня. Вот тем, кому двадцать, двадцать пять, – с ними пожалуйста. Для них вся эта эзотерика, весь этот паганизм, викканство, мистика, магия – для них оно как воздух. Они Пауло Коэльо читали раньше, чем лишились девственности. Поверят во что угодно: в смертоносные детские сказки, в исцеляющих магов, в предсказания будущего, в узнавание прошлого, да хоть в то, что можно силой мысли переноситься в другие страны, скажем в Индию, в Индию, да, там в Гоа по-настоящему гламурно, ты только послушай, Никита, русские там держат весь татуировочный бизнес, круто, да? У моей подружки там сейчас приятель, они сняли дом и купили свинью. Решили научить ее смотреть на небо. Никита, ты знаешь, что свиньи сами по себе не умеют смотреть на небо?

– А куда они смотрят? – спрашивает Никита. Он лежит у Даши на диване, она, скрестив ноги, сидит рядом. Серебряный кулон прилип к мокрой груди.

– Они смотрят в землю, – уверенно говорит Даша. – Они не могут поднять голову. Но не в свинье дело, просто Индия – это такое место, все, кто туда приезжают, сразу в нее влюбляются. Последняя страна, где осталась настоящая магия.

При слове «магия» Никита опасливо смотрит на большой аквариум с декоративными корягами. Два сома шевелят усами, вода за темным стеклом спокойна.

– Может, ты в прошлой жизни был связан с Индией? Если там окажешься – сразу поймешь.

– В прошлой жизни, – Никита садится, – я был галерным рабом. А ты – прекрасной римлянкой, что иногда призывала меня для утех.

– Нет-нет, я точно знаю – ты был в Индии раньше. Помнишь, ты показывал мне твое кольцо?

– Это? – спрашивает Никита. У него на руке два кольца – их с Машей обручальное и старое дедово кольцо на указательном пальце.

– Да. На нем что-то на санскрите написано.

– Ладно тебе. – Никита снимает кольцо. – По-моему, это что-то вроде пробы. В начале века так делали. В смысле – в начале прошлого века. Это дедово кольцо, очень старое, лет сто, наверное.

– Дай посмотреть. – Никита видит, как золото искрится в Дашиных пальцах, смотрит на полные руки, пышные плечи, большую грудь. Он думает: Вот женщина, созданная рожать детей! – и сам пугается. На секунду видением промелькнуло: Маши больше нет, у нее все хорошо, просто она куда-то исчезла, и теперь он живет с Дашей, у них мальчик и девочка, они вот так же сидят друг напротив друга, только это брак, а не измена, они вместе ходят в гости, ездят отдыхать, заводят общих друзей. Они счастливы.

Всего секунда – моментальное счастье, мгновенная мечта, – и Никита сказал себе: Маша никуда не исчезнет, мы с Дашей никогда не будем жить вместе, мы только любовники, я снимаю Даше квартиру, Даша со мной спит.

Вот и все.

Неправда, говорит себе Никита, дело давно уже не только в сексе. Это раньше каждый Дашин вздох был для меня напоминанием о ее глубоководных оргазмах, а сейчас я понимаю: Даша вздыхает, потому что устала, или огорчена, или скучает, или просто хочет спать. При чем тут женщина из омута? Просто живой человек, Даша как она есть.

И я, наверное, люблю ее.

А Маша? Что Маша? Я же не собираюсь с ней разводиться, даже и речи об этом нет.

Сейчас Никита почти не смотрит на Дашу как она есть, а она тем временем уселась напротив, скрестила ноги, полуприкрыла глаза и загробным голосом начала:

– Я вхожу в транс, я вхожу в транс, я вижу комнату, мужчину и мальчика, перед ними – карта. Мужчина говорит: ты должен отправиться сюда. Мальчик смотрит на карту… о да, это карта Индии…

Тут Никита наконец смеется, Даша вскакивает и бежит ставить кофе. Никита откидывается на спину, слушает звон посуды, опять представляет жизнь с Дашей. Сейчас он говорит себе: в фантазиях нет ничего дурного, – и картинки сменяют друг друга. Никита знакомит Дашу с Костей. Даша встречает Никиту после работы. Никита и Даша в Париже. Даша через десять лет – повзрослевшая, расцветшая особой красотой женщины за тридцать. Никита через десять лет – благородная седина, хорошая машина, квартира в центре. Вот он приходит вечером домой, кричит: Даша, ау! – проходит, заглядывая в комнаты, и наконец в последней видит: полумрак, свет выключен, в центре – большое массивное кресло, а в нем свернулась клубочком Даша, неподвижная и похудевшая, почти такая же, как Маша, ждущая Никиту в его нынешнем доме.

Кстати, в этой квартире тоже нет ни игрушек, ни детских вещей. Похоже, за десять лет Даша так и не родила.

Выходит, вымышленная жизнь – только версия нынешней, думает Никита. Через десять лет мой новый брак будет почти неотличим от старого. Стоило ли мечтать об этом?

Даша возвращается с серебряным подносом в руках – большая грудь, покатые плечи, влажная кожа, запах недавнего секса и свежего кофе.

Но какими счастливыми могут быть эти десять лет! – думает Никита.

63. Та самая злость

Я часто вспоминаю бабушку Джамилю. Она умерла два года назад, успела даже повидать Гошу. Каждый раз, когда мы виделись последние годы, она говорила, как ей жаль, что мы с Риммой толком не дружим.

А что нам дружить? Я – продавщица, мать-одиночка, все мысли – как дотянуть до зарплаты; она – офисная служащая, живет одна, деньги есть. Да еще моложе меня на десять лет. Но главное, Римма вовсе не хочет общаться ни со мной, ни со своей матерью. Не хочет быть частью семьи.

Но это неважно. Все равно выходит, что нас четверо: два мальчика и две девочки; двое из офиса и двое выходцев с московского дна; двое одиноких – и двое семейных: у меня есть сын, а у Никиты – жена.

Римма не хочет думать об этом. Ее дело, конечно. Но перед бабушкой до сих пор неудобно.

Наверное, поэтому я время от времени стараюсь представить себе, как там Римма, что она делает сейчас.

По большому счету ничего особо персонального в работе персонального ассистента нет. Заказ билетов, составление расписания встреч, телефонные звонки, все такое. Но сегодня Сазонов позвал Римму к себе, сказал:

– Послушай, милая, у меня к тебе просьба. Как сейчас говорят, конфиденциальная.

– Конечно, – отвечает Римма. Мол, как же иначе, конечно, все будет конфиденциально.

– Надо одну вещь отвезти… – Сазонов замолкает, словно колеблется. – Я никак не успеваю сегодня, а нужно именно сегодня. Я бы водителя послал, но у меня новый, непроверенный… а штука дорогая… если пропадет – неудобно будет.

– Я отвезу, – говорит Римма, – вы только адрес скажите.

Сазонов пишет на бумажке адрес, достает из верхнего ящика стола коробочку, перевязанную розовой, с бантом, лентой. Бант едва ли не больше коробочки, Сазонов держит ее бережно, словно боится выпустить из рук.

– Водитель пусть тебя отвезет, – говорит он, – не на метро же ехать. Но ты сама поднимись и отдай Анжеле прямо в руки. Скажи, что от меня… я надеюсь, она и так догадается.

Римма кивает, говорит: Минуточку – и через минуточку возвращается с пакетом, чтобы убрать в него подарок.

– Это правильно, – говорит Сазонов, – это ты молодец, не надо всему офису видеть. Ну, и не говори никому, сама понимаешь.

– Конечно, – снова кивает Римма, – все будет строго конфиденциально.

Анжела живет в сталинском доме, из тех, где когда-то поселили ядерных физиков, чьи внуки в девяностые годы уехали за границу или переселились на дачи, сдавая квартиры иностранцам и новым русским. Цены просто страшные: я узнала случайно, когда себе квартиру искала. Три тысячи долларов минимум, а если с обстановкой – пять или шесть.

Зато, наверное, никаких пьяных соседей за стеной и мертвых безумных старух внизу.

В зеркале лифта Римма рассматривает свое лицо, поправляет прическу. Сейчас ей особенно хочется выглядеть хорошо – она сама не знает почему.

Интересно, какая она из себя, эта Анжела? Модель, наверное, – высокая, худая, с большой грудью. Интересно будет посмотреть.

Жену Сазонова Римма пару раз видела – ничего особенного, честное слово. Баба как баба, старая уже, лет сорока.

Бронированная дверь, латунные цифры «24», кнопка звонка. Девичий голос с той стороны: Кто это?

Сдержанно, медленно и с достоинством отвечает:

– Я от Владимира Николаевича.

– Ты одна? – спрашивает голос. – А то не видно ни хера, темнота какая на площадке.

– Одна, – отвечает Римма, и дверь открывается.

Понятно, почему Анжела спрашивала, – она, видимо, куда-то собиралась: на ней только трусы и бюстгальтер.

Римма протягивает коробочку и, пока Анжела развязывает узел, незаметно рассматривает девушку. Действительно, высокая и с большой грудью, но при этом вовсе не похожа на фотомодель. Возможно, дело в фигуре: любовница Сазонова скорее толстоватая, чем худая. Округлый животик, полные руки, пышный зад. Классический тип арабской красавицы, если бы не обесцвеченные до белизны волосы.

– Посмотри, какая прелесть! – говорит Анжела, защелкивая замочек. Подаренный Сазоновым браслет искрится в тусклом свете прихожей. – На свету надо, пойдем в гостиную. Да не снимай ты туфли, уборщица придет – уберет.

В гостиной повсюду разбросана одежда – на диване, на кресле, даже на ковре. Анжела идет прямо по платьям, а Римма осторожно раздвигает их носком туфли. Успевает заметить: большая квартира, паркетные полы, антикварные книжные шкафы вдоль стен в коридорах.

Потом они стоят у окна, Анжела курит и рассказывает, что сегодня у них с Сазоновым годовщина. Хороший мужик, говорит она, квартиру мне снял, подарки дарит, в постели без придури. А то, знаешь, разное бывает, – и подмигивает Римме.

Римма улыбается в ответ, ей неловко в этой большой богатой квартире, наедине с этой женщиной, такой взрослой и опытной.

Вот уж кто не сомневается, мальчик она или девочка, думает Римма.

– А тебе с ним нравится? – спрашивает Анжела. Голос у нее глубокий, томный. Не дождавшись ответа, предлагает: – Кофе хочешь?

Они странно смотрятся вдвоем: невысокая Римма в деловом костюме, в туфлях на каблуках, с аккуратной прической – и крупная Анжела в кружевном белье со стразами, взъерошенные белые волосы, жаркое дыхание пышной плоти. Они пьют кофе, любовница Сазонова рассказывает, как два года назад, сразу после школы, приехала покорять Москву, год промыкалась с какими-то мудаками, а потом вот встретила Володю.

Римма чувствует странное волнение, когда пальцы Анжелы касаются ее руки.

– Может, ликерчика? – предлагает Анжела.

– Нет, спасибо, – говорит Римма, – я все-таки пойду.

А сама думает: интересно, губы у нее силиконовые или тоже свои?

Спускаясь на лифте, Римма снова смотрит в зеркало. Она кажется себе худой и неженственной. Внезапно понимает: вот она никогда не заработает на браслет с бриллиантами – ни в офисе, ни в постели, нигде не заработает. На всю жизнь так и останется маленькой девочкой, потом маленькой женщиной, после – старушкой, будет ходить на службу, работать дотемна, делать карьеру, а молодые и красивые будут получать дорогие подарки и жить в роскошных квартирах, за которые платят мужчины. Римма сжимает кулачки. Сука, чуть слышно говорит она, мразь, блядина.

Но легче не становится.

Римма не хочет быть частью семьи, но это не имеет значения. В зеркальном лифте сталинского дома она превращается в деталь хитрого узора, замыкает квадрат.

Она злится на Анжелу и не знает: это та же самая злость, что вскипает в Мореухове при виде любой иномарки, та же самая злость, с которой я думаю, как легко даются деньги Римме и как тяжело десять лет назад зарабатывала себе на жизнь я.

Римма злится на Анжелу – и это вечная злость на тех, кто богаче, на тех, кто моложе, на тех, кто живет лучше. Эти слова – сука, мразь, блядина – адресованы всем женщинам, живущим за счет своих любовников.

В том числе Даше, о существовании которой Римма даже не подозревает.

64. Спуск под землю

Не понимаю, думает Мореухов, как люди в метро ездят трезвые? Это же пиздец какой-то. Ад на земле, то есть под землей. Турникет на входе – не то Цербер, не то Харон; сунь ему билетик в ощеренную пасть, проходи, не бойся. Эскалатор, механический подземный водопад, принесет тебя на платформу. Зайди в поезд, посмотри на пассажиров… нет, лучше не смотреть, потому что осторожно, двери уже закрылись, и сбежать не удастся.

Напротив сидит женщина лет тридцати пяти, читает книжку Донцовой. По лицу видно: в этот момент она выполняет большую душевную работу. Рядом парень лет на десять моложе с томом Стивена Кинга в руках. На обложке – очередная нечисть. Я уважаю Стивена Кинга, особенно «Темную башню», но все равно: парень, брось ты это дело! Купи мне бухла, и я расскажу тебе такое, что ты не будешь спать по ночам!

Ну например. Один художник-алкоголик, к тому же страдающий галлюцинациями, спускается в метро в тяжелом похмелье. Все время вздрагивает, оборачивается, вообще ведет себя подозрительно. Постепенно читатель понимает: у него идея-фикс – он боится наводнения. Атлантида, град Китеж, все дела. Боится, что огромное море поглотит Москву. Ничего начало, да? Ну, это будет короткая история, ладно, не как у Стивена Кинга.

И вот выезжает этот художник на станцию Ленинские – то есть, прости, Воробьевы – Горы, ну, где метромост над Москвой-рекой, и тут кто-то как заорет у него над ухом: Смотрите, дельфины!

Я чуть не обделался, честное слово.

Смотрите, дельфины! Это крикнул какой-то мужчина и показал рукой на окно. Тут же к нему бросилась стайка школьников – не то поверили, не то оценили шутку. Гоша тоже завертелся – где, где дельфины? Дядя пошутил, сиди спокойно.

Гоша усаживается поудобней, и Аня возвращается к своим мыслям. Она ездит в метро каждый день, про метро не думает, вспоминает японский фильм, который вчера посмотрела.

Фильм назывался «Темные воды». Мать-одиночка с дочерью. Жили вместе, и отец пытался дочь отобрать. Но не отобрал, зато призрак другой девочки отобрал у дочери ее мать. Эта мертвая девочка когда-то утонула, прямо здесь, в доме, где они живут. И, конечно, теперь у нее не было своей матери, вот она и нашла себе другую. Напугала, что не оставит в покое дочку, если эта женщина не уйдет к ней, к девочке-призраку – вот героиня и ушла.

Аня думает: интересно, отец пытался меня отобрать, когда мама с ним развелась? Или это бывает только в Японии?

Аня думает: зря все-таки эта тетка так легко сдалась! Подумаешь, призрак! Можно было просто квартиру поменять. Я сто раз меняла. А теперь ее собственная дочь живет без матери.

Аня думает: интересно было бы увидеть то же самое кино, только не про живых, а про мертвых. Про маленькую утонувшую девочку-призрака. Она ведь была совсем маленькая – и все для нее кончилось.

Зинка иногда говорит: Эх, не сложилась у нас жизнь. А по-моему, у нас все отлично сложилось. Не сложилось у тех, кто проиграл в самом начале. У тех, кто глупо погиб. Кто умер совсем молодым. Кто хотел маму – а мамы не было. Кто хотел ребенка – а ребенка не случилось. Тот, кто может обрести покой только в призрачном мире японского кино.

Чего это я, в самом деле, так редко езжу в метро? – думает Никита. Всё на машине да на машине. Оно, конечно, приятней – пóтом не воняет, люди не толкаются, – но и в метро есть свои маленькие радости. Вон девушек сколько красивых! Когда я был бедный и ездил на метро каждый день, я их не замечал даже. А сейчас просто глаза разбегаются! И я почему-то уверен: подойди я к любой из них – все у нас получится!

Вот напротив сидит блондиночка, чуть моложе Даши, хорошенькая, только накрашена очень плохо. Впрочем, наверное, потому и плохо, что моложе. Ничего, научится еще, не страшно. Блондиночка сидит и явно смотрит на меня, глазками стреляет, улыбается. Ну вот, а я убиваюсь – молодость прошла, молодость прошла. В молодости такого не было. Я ей тоже улыбнулся, она сразу просияла, вскочила, подошла ко мне через проход и говорит: Здравствуйте, Никита Васильевич, вы меня разве не помните? Я же дочка Алексея Леоновича, вы у папы еще в гостях были?

Да, неудобно получилось.

Ну и ничего, что маме отпуск не дали, даже хорошо, думает Аня. Тут уж я спокойно Андрею скажу, мол, не могу с тобой в Турцию, Гошу деть некуда. Вот и славно, а то даже не знаю, как бы я с ним две недели выдержала.

Жалко только, моря опять не увижу. Ничего, столько лет жила без моря, поживу еще. Мама с бабушкой никогда на море не ездили, и я перебьюсь. Или бабушка ездила? Жалко, не знаю, а спросить теперь некого. Бабушка про свою жизнь мало говорила, только в последние годы полюбила вспоминать. Помню, рассказывала про Олега, про тир. И еще про то, как однажды на вечеринку пошла, а тут как раз Гагарин в космос полетел. Я невнимательно, наверное, слушала, жалею сейчас. Надо было про детали расспросить: как это все было тогда? А то ведь я-то представляю себе людей как сейчас, сегодняшний тир и нынешнюю вечеринку. Или, наоборот: старое черно-белое кино, будто до моего рождения в мире вообще не было цвета.

Аня думает о бабушке. Ане кажется: ее семья – что-то вроде картинки, сетки, гамака. В узлах – рождение детей, ниточки связывают их с родителями. И в этот гамак она укладывает Гошу, хочет положить поудобней, пусть ему будет уютно и безопасно.

Ниточки, веревочки, разорванные связи. Аня, Римма, мама Таня, тетя Гуля, бабушка Джамиля, бабушка Марфа, дедушка Миша. И где-то сбоку оборванные концы: дедушка Олег, папа, дядя Вася. Никита. И я, Саша Мореухов.

Мореухов выходит из поезда: что такое, что за чудо? Посреди платформы колонна, словно стела из Космической Одиссеи. Вертикальный столб. Это еще зачем? Ага, вот оно: две надписи – ПОМОЩЬ и SOS. Значит, сначала надо задать вопрос, а потом просить о помощи.

Хорошо, что теперь в Москве есть место, где всегда можно попросить о помощи. Просто подойти к колонне, прислониться лбом и повторять: Помогите, помогите.

Кнопку при этом можно не нажимать.

Никита стоит у дверей, смотрит в темное окно, где отражается немолодой усталый мужчина в дорогом, но уже мятом костюме. Огни проносятся сквозь его лицо, колеса грохочут, Никита вздыхает: он возвращается от Даши домой.

Милая Даша, думает он. Милая Даша, я никогда не скажу тебе, но я, наверное, люблю тебя.

Нет. Я просто люблю тебя. Очень тебя люблю. Последней, блаженной и безнадежной любовью. То, что началось с секса, со струй пота на твоей коже, с глубокого стона, с глубоководного оргазма, с женщины из омута – все оно стало любовью. Не знаю, как это случилось. Я никогда не понимал, что такое любовь и откуда она берется. Ты, наверное, тоже не понимаешь.

Может, поэтому мы и не знаем, что же нам делать.

Я возвращаюсь домой, возвращаюсь к Маше, к одинокой фигуре в глубоком кресле, к ЗИФТ и ГИФТ, ЭКО и ИКСИ, к тоске и отчаянию, к безнадежности. Где-то там, позади, в огромном городе остается девушка, которую я люблю и которой я никогда не скажу об этом.

Если бы я мог написать тебе письмо – я бы написал его и сжег.

Если бы я нашел дупло – я бы прошептал туда о своей любви.

Если бы я мог найти слова – я бы нашел их и снова забыл.

Но слова любви не нужно искать и невозможно забыть: они всегда просты. Даша, я люблю тебя – вот и все.

Я люблю тебя – и хотел бы прожить с тобой всю жизнь. Я хотел бы, чтобы ты стала моей женой, чтобы светлым весенним днем мы вошли в церковь и я надел обручальное кольцо тебе на палец.

И в этот момент Никита вспоминает: он забыл у Даши дедово кольцо.

65. По району

– Вот посмотри, – говорит Мореухов и улыбается щербатым ртом, – разве это не прекрасно? Видишь, в окне цветы на подоконнике, весь подоконник в цветах! Они же эти цветы поливают, ухаживают за ними. Много лет уже, представляешь?

Вдвоем они идут мимо тропаревских девятиэтажек, заглядывают в окна. Мореухов рассказывает, Лена слушает.

Сегодня на ней теплая куртка и джинсы, слишком светлые для грязной московской весны. Два часа назад Лена позвонила Мореухову по домофону. Вроде как номер квартиры он сказал ей при первой пьяной встрече. Якобы сказал.

Похоже, история разворачивается по всем канонам фильма нуар. Теперь фам фаталь должна меня соблазнить, думает Мореухов. Ну, посмотрим.

– Гляди, а вот здесь обои лет двадцать не меняли. Модные были обои в восьмидесятые, может, помнишь? А теперь таких уже не увидишь нигде!

Когда Лена позвонила, Мореухов как раз работал: Димон подкинул заказ. В свое время, завязав с деятельностью Самого Талантливого Художника Нашего Поколения (тм), Мореухов сразу объявил, что готов работать иллюстратором или дизайнером.

– Ну да, – объяснял он Димону, – раньше я был против халтуры. Но почему? Потому что халтура дезориентирует: начинаешь путать, где для вечности, а где для денег. Где работа, а где халтура. В результате работа превращается в халтуру, а халтура перестает устраивать заказчика. А если вообще не работать, в халтуре нет ничего зазорного. Работа как работа.

Димон уже несколько лет служил арт-директором в известном глянцевом журнале (возможно, том самом, что Аня брала почитать у Зинки) и время от времени приносил Мореухову заказы. Журнальная графика входила в моду. У Мореухова был свой стиль – нервный и неряшливый, но безошибочно узнаваемый. Да и вообще он неплохой рисовальщик – особенно сейчас, когда не пьет уже месяца два.

– Иногда хочется все это нарисовать, – говорит Мореухов Лене. – Эти скамейки у подъездов, ржавые гаражи, перестроечные ракушки… это же уходящая натура, как леса Амазонки. Лет пять-шесть – и ничего этого не будет. Останется сплошной евроремонт и разные формы Церетели.

В гости он Лену не позвал: в квартире, как всегда, было немного не прибрано. Спустившись, он предложил пройтись по району.

– Я покажу тебе Тропарево! – с пафосом сказал он.

– А тут есть что смотреть? – удивилась Лена.

– Еще бы! – ответил Мореухов. – Это лучшее место в мире! Я у Аксенова читал повесть когда-то. Там герой типа обретает Бога… ну, как мой отец и многие в семидесятые. И, значит, он обретает Бога и вдруг замечает: в новостройке, где он живет, есть божественная гармония. Так вот, я всегда был уверен: это про юго-запад. Тут из стандартных блочных домов сумели построить удивительный ансамбль – башни, полукружья, прямоугольники. И тут же – лес и речка.

Правда, в девяностые божественная гармония покинула Тропарево – все пустыри стали срочно застраивать. Божественная гармония, как выяснилось, – исключительно советский феномен.

И вот они идут между длинных девятиэтажек, заглядывают в низкие окна первого этажа. Цветы на подоконниках, кружевные занавески. Иногда – незадернутые шторы, видна гэдээровская люстра под хрусталь, верхний край дээспэшной стенки, чешские книжные полки до потолка.

– Ты видишь, – говорит Мореухов, – почти ничего не изменилось. Будто советская власть не кончилась пятнадцать лет назад. Ни евроремонта, ни итальянской мебели, вообще никакого дизайна. Словно время там, внутри, остановилось. Нам казалось, это убожество, а теперь видно – это же прекрасно!

– Почему? – спрашивает Лена.

– Понимаешь, двадцать лет назад люди старались подражать Западу. В том числе западному дизайну, западной моде. Это было очень неумелое подражание, над ним легко смеяться – а когда в магазинах появились товары, все это подражание смела волна китайского ширпотреба. Но на самом деле эта попытка воссоздать западный дизайн и западную моду – она ведь абсолютно самоценна. В ней есть удивительный зазор между материалом и идеей. Парадокс. Наглядная демонстрация того, что материя несовершенна как таковая. Поэтому копия лучше оригинала: в ней одновременно присутствует идея оригинала, материал копии и зазор между ними. И в этот зазор легко проваливается вся мировая философия. Посмотри: эти люди живут, даже не задергивая шторы. Им нечего стыдиться, нечего скрывать. У них простая, обычная жизнь, какая и должна быть. Занеси в такую комнату стул из «ИКЕИ» – и все пропадет, все разрушится.

– Ну, «ИКЕА» – это, конечно, примитив, – морщит нос Лена, – но я бы не хотела жить в такой квартире.

– Примитив – хорошее слово, – подхватывает Мореухов. – Уют – примитивная вещь, жизнь сама по себе примитивна. Вещи не должны быть красивыми, пусть лучше они будут безобразными, безвкусными, отталкивающими. Тогда захочется вдохнуть в них душу, оживить. Вспомни советские машины – их всегда ремонтировали сами, не было всяких сервисов, ремонтов. Эти машины были – члены семьи. В моем классе у двух мальчишек были машины, у одного горбатый «запорожец», у другого «Жигули». Так эти ребята свои машины так любили, как обычно дети любят кошку или там щенка. А сейчас ведь не может быть ничего подобного!

– По мне, отечественные машины небезопасны, – говорит Лена.

– По мне, отечественная жизнь небезопасна, – отвечает Мореухов. – Вот смотри, смотри, я как раз об этом говорю!

Трое мужчин в грязных куртках и взлохмаченных ушанках склонились над раскрытым капотом. Светят фонариком, оживленно жестикулируют.

– Видишь, видишь – они обживают эту машину, все вместе, всей семьей или всем подъездом. Машина скрепляет их дружбу. А если отогнать в сервис – какая дружба? Одни деньги.

– Да, здесь у вас вообще немножко по-деревенски, – говорит Лена и кивает на двух немолодых женщин на самодельной лавочке у подъезда. – А ты давно тут живешь?

– Считай, с рождения, – отвечает Мореухов и после паузы спрашивает: – А ты?

– Я – неважно, – говорит Лена, – я про тебя. Ты тут прожил всю жизнь, и тебе хочется, чтобы ничего не менялось. Чтобы здесь был музей твоего детства. Это даже трогательно.

– Глупости. – Мореухов не хочет быть трогательным, он хочет быть радикальным, парадоксальным, неожиданным. – Я не хочу, чтобы здесь был музей. Я хочу, чтобы здесь была своя жизнь – и не такая, как в соседнем районе или в центре. Вот здесь она – такая, словно пятнадцати лет не было. В другом месте – по-другому. Потому что Москва не может быть музеем, то есть традиционным музеем. Она – сама по себе динамический музей, памятник самой себе, вечно меняющийся, разрушающий себя.

Кажется, Лена не слушает.

– Всю жизнь – в одном районе, – задумчиво говорит она.

– Надеюсь, всю жизнь получится, – отвечает Мореухов, а сам думает: ну как можно уехать из района, где под каждым кустом тебе довелось говорить с Богом?

Неподалеку отсюда летом они с Соней Шпильман выпивали на канализационном люке, выступающем из земли как небольшой круглый столик. Портвейн привезли из Крыма, а пиво покупали у метро.

Наступала зима, и они согревались водкой в местном лесу, где на опушке еще не было одноименного магазина.

Весной Соня сделала аборт и уехала с родителями в Израиль.

Как можно уехать из района, где ты столько пил?

– А ты правда говорил, что ты художник? – спрашивает Лена.

– Типа того, – отвечает Мореухов. Когда он трезвый, ему стыдно, что он художник. Лучше бы режиссер или рок-музыкант.

– Ты рисуешь?

– Да, иногда, – кивает Мореухов, – когда ты пришла, как раз заканчивал иллюстрацию для модного журнала.

– А заказы принимаешь?

– Когда время есть, – солидно отвечает Мореухов. – А что?

– Я хочу заказать свой портрет. Нарисуешь?

Ого, думает он, вот это прекрасный поворот сюжета! Фильм нуар во всей красе! Давненько я не рисовал портретов.

– Вполне, – говорит он. – Это не так чтобы моя специализация, но я это люблю. Особенно если портрет красивой девушки.

Конечно, Мореухов не объясняет почему. Димону бы сказал: когда их рисуешь, они лучше дают.

– А дорого возьмешь? – спрашивает Лена, и Мореухов задумчиво переводит взгляд в темнеющее вечернее небо.

– Ну, сговоримся, я думаю, – кивает он и тут же, меняя тему, тычет пальцем куда-то вдаль: – А ты знаешь, что в сорок первом немцы дошли аж дотуда? Где улица Лобачевского, там знак стоит. Так что можно сказать, мы сейчас с тобой за линией фронта.

66. Реинкарнация. Борис

Он взял Бориса за руку: Никому не говори, не надо. О Звучало как цитата из довоенного фильма. Наверное, шпионского.

Носилки подняли, понесли. Через несколько минут санитарный поезд, стуча колесами, тронется на восток.

Борису надо – на запад.

Борис идет в город Берлин. В самом центре города Берлина прячется Гитлер, похожий на злобного паука. Однажды Борису попался плакат: Гитлер прибит к стене, наколот на советский штык.

Борис хочет дойти до Берлина, чтобы это увидеть.

Его часть – в двух километрах от вокзала. Борис идет по дороге, ярко светит солнце, зеленеет трава, идет третье лето войны, и до Берлина еще ох как далеко.

Михаил рассматривает немецкие часы, прикладывает к уху, любовно протирает стекло, снова убирает в вещмешок.

– Хороши, а? – говорит он. – Вернусь с победой – буду в немецких часах ходить. Понимают они все-таки в технике, немцы-то.

– Вот вы, Михал Константиныч, образованный человек, – говорит Борис. – Я давно хотел спросить: как думаете, а можно такую бомбу сделать, чтобы сразу – бабах! – и войне конец?

Они сидят в блиндаже, кроме них – еще человек пять-шесть солдат. Все заняты своими делами: кто спит, кто пишет письмо, кто чистит автомат.

– Нет, Боря, – отвечает кто-то, – не бывает такой бомбы, чтобы сразу – бабах! – и конец.

Идет третий год войны. В морях плывут подводные лодки, над ними – мишенями – корабли. В полях по всей Европе ползут танки, танки, танки. В небесах, среди облаков – самолеты. Под ними – мишенями – дома, заводы, аэродромы. И всюду – люди. В подводных лодках, на кораблях и заводах, в танках, самолетах, в домах и на аэродромах. А еще – люди просто так, легкая добыча, пушечное мясо. Без оружия – случайные люди, мирные жители, те, кто с оружием, – солдаты. Но умирают и те и другие.

На войне важно знать, за что ты готов умереть. Или – неважно, потому что если ты умираешь, то умираешь один раз, и тут уж можно сразу умереть за все: за живых (чтобы жили), за мертвых (чтобы отомстить), за тех, кто остался дома; за тех, кто с тобой рядом; за други своя, а заодно – чтобы фрицев убить побольше и чтобы не попасть в плен, не остаться калекой, не стать предателем, не дожить до старости (своей – и тех, кого любишь), чтобы памятник поставили, дети гордились, внуки помнили, мамка все слезы выплакала, Люська, Зинка или Нинка вышла замуж за другого, и все то, что не успел, – ты уже навсегда не успел, и все, что сделал не так, – уже навсегда не так, и чтобы первая послевоенная весна и первое послевоенное лето, и осень, и зима – без тебя.

И вот за все это ты и умрешь, если придется.

Поэтому сейчас – поспеши. Сделать то, что не сделал, спросить то, что не спросил. Тем более что людей-то сколько вокруг, и все разные! Вот Михал Константиныч – инженер, вот Петр – рабочий из Ленинграда, а вот Николай – землемер из Уфы, Ефим Владимирович – учитель, Дмитрий Поликарпович – колхозник, как и я, ну и, конечно, комроты наш, товарищ Старцев – военный, а особист Егоров – из органов.

Вот надо спросить его – про Дзержинского. Знал он его или нет? И спросить еще надо, как ловят шпионов и диверсантов, потому что это наверняка очень интересная работа – ловить вредителей и прочих врагов народа.

А еще надо кого-нибудь спросить, думает Борис, как оно было – при царизме. Я родителей спрашивал – они будто ничего и не помнят. Говорят, так же было, землю пахали – и все. Но ведь ни тракторов не было, ни колхозов! А они в ответ: Но земля-то была. И зерно было. Что, землю колхозы придумали? А вот Михал Константиныч – он образованный, он сможет рассказать.

Борису всего двадцать лет; он плохо помнит, что было в его деревне до колхоза. Зато знает: всем тем, что есть, он обязан Советской власти и товарищу Сталину. За советскую власть и товарища Сталина он с первого же дня войны рвался на фронт, но не взяли, сказали: Подрасти еще, для тебя и в деревне работа найдется. Это они правду сказали: как все мужики ушли на фронт, так в деревне Борис оказался едва ли не за старшего. Три урожая собрали, три зимы пережили, а потом Борис сказал: Хватит!

Боялся: вот кончится война, все – фронтовики, а он один на печке сидел. А еще хотелось мир повидать, потому что дальше родной деревни Борис толком нигде не был – ну разве что в райцентре, но это та же деревня, только больше. Там, правда, был кинотеатр, и мальчишкой Борис посмотрел много фильмов: «Цирк», «Волга-Волга», «Веселые ребята»… Из фильмов он понял, что где-то в Советской стране люди живут по-другому. Во-первых, они никогда не голодают. Во-вторых, работа у них – не в пример деревенской, легкая. Можно отвлечься и песню спеть. Не то чтобы работать и петь – это и в деревне сколько угодно! – нет, оставить работу – и петь. Вот в любимом фильме «Волга-Волга» почти весь город подался в артисты – и ничего! Попробовали бы они так всей деревней!

Когда Борис подрос, он понял: кино – на то и кино, что в нем все не как в жизни. Но все равно хотелось побывать в большом городе, увидеть то, о чем писали газеты: большие современные фабрики, могучие электростанции, огромные стадионы, прекрасные парки и университет, где ребята чуть старше Бориса учились на инженеров, учителей и агрономов.

И девушки в городе наверняка совсем другие, не похожие на деревенских. Тоже надо спросить, городские – они как? Гордые или, напротив, с красивым парнем на сеновал – за милую душу? Или как в кино: поцелуйчики – и все?

Хочется спросить, да непонятно как.

Еще засмеют за глупые вопросы.

Лучше не буду. Может, потом успеется.

Все пошло наперекосяк по глупой случайности. Мы должны были выбить немца с высоты 21,0, закрывавшей вход в долину. Немцы тоже понимали ее важность и потому сосредоточили на высоте и подступах к ней много людей и техники. Они полностью контролировали все подходы, и было решено атаковать ночью, внезапно.

Поначалу все шло хорошо. Пехота уже почти выдвинулась на намеченные позиции, высотку мы окружили, еще бы минут пять, а потом огоньку добавить – и за Родину, за Сталина! Ночной бой – страшное дело. Особенно если еще и внезапно ударить.

Была бы к рассвету высотка нашей.

Не знаю, кто и где намудрил, но, когда оставалось всего ничего до начала атаки, над высотой появился кукурузник. С неба зазвучала усиленная динамиком немецкая речь. Те, кто шпрехали, разобрали: Говорят фрицам – мы взяли Харьков! Понятно, агитационный полет. Главное – деморализовать противника. Для большего эффекта летчик повесил над высотой «фонарь» и, улетая, бросил пару авиабомб. Очень не вовремя все это было. Авиационная бомба, спускаясь на парашюте, хорошо освещает все вокруг – и мы, подползающие к высоте, оказались у фрица как на ладони. Ну он и вдарил из всех стволов. Ночной бой – страшное дело. Особенно если тебя поливают и пулеметным, и артиллерийским, а ты в темноте не понимаешь, где укрыться и что вообще происходит – мы атакуем или отступаем?

Борису повезло: когда начался кромешный ад, застучали фашистские пулеметы и стали рваться снаряды, Михал Константиныч схватил его за плечо и потащил за собой в овражек, такой неглубокий природный окоп. Они вжались в землю и ждали. С минуты на минуту артиллерия должна была сориентироваться, открыть огонь по высоте: тогда, по крайней мере, пехота получила бы передышку и смогла отступить. А пока Борис с Михал Константинычем лежали и ждали, больше им ничего не оставалось: просто лежать и слушать, как секут воздух пулеметные очереди, как сотрясают землю разрывы, как стонут раненые и хрипят умирающие, – и Борису было очень страшно, хотя это не первый его бой, и под обстрелом он не в первый раз, но сегодня все случилось как-то неожиданно, прям непонятно, что делать и сколько еще ждать.

Они не знали, что один из первых фашистских снарядов попал в блиндаж комроты. Все погибли, рация и телефон уничтожены, потому и артиллеристы не начинали, ждали сигнала, боялись расстрелять своих.

Уже светало, а немецкая канонада все продолжалась.

Остатки отряда спас утренний туман: когда лес потонул в молочной белизне, фашистские батареи замолчали, и оставшиеся в живых бойцы потянулись назад к окопам.

Борис брел следом за Михал Константинычем, время от времени теряя его в тумане. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь белую пелену, лес казался нереальным, даже не сказочным, а нарисованным. То и дело на тебя из дымки выскакивали сучья, стволы, мокрые кусты или даже другие бойцы, такие же нереальные, закутанные во влажное белое покрывало тумана. Они почти вышли из зоны обстрела, панический ужас, охвативший Бориса с первой же минуты канонады, прошел, и Борис уже довольно уверенно двигался следом за Михал Константинычем, думая, что в лесу он как-нибудь не заблудится, тут деревенские городским еще фору могут дать, а туман – ну что туман, можно подумать, у них в деревне тумана не было, и не то Борис прибавил шагу, не то в тумане образовалась прореха, но Борис увидел – во всей нереальной ясности, – как Михал Константиныч втыкает нож в спину солдата, идущего перед ним. От неожиданности Борис вскрикнул, но туман приглушал все звуки – и тогда Борис замер, надеясь, что убийца не обернется.

Тот не обернулся. Спокойно переступил через труп – и пошел дальше.

Борис подбежал к убитому, перевернул на спину, заглянул в лицо – ох Господи, это же Егоров, наш особист! Наверное, Михал Константиныч – шпион, а Егоров его раскусил, а тот его убил и… но Борис не успел додумать, потому что снова заухали немецкие пушки, и он кинулся бежать со всех ног и на этот раз добежал и спрятался в блиндаж или там в окоп, а тут – наконец-то! – заработала наша артиллерия.

Весь день убитые и раненые валялись почти у самого переднего края немецких укреплений. Подобрать их смогли только следующей ночью. Раненых отправили в полевой госпиталь, а мертвых похоронили в одной братской могиле, в их числе особиста Егорова, и так получилось, что никто даже не обратил внимания, с чего это у Егорова не огнестрельное ранение.

Борис мучился все это время – что делать? В любом фильме Михал Константиныч точно оказался бы шпионом. Надо пойти и рассказать, пусть его арестуют, пока он еще кого-нибудь не убил! Но какой-то внутренний голос говорил Борису: все, что он видел в жизни, совсем не похоже на кино; а Михал Константиныч только утром жизнь ему спас, зачем бы шпиону так делать? И до самого вечера эти два голоса спорили, и в конце концов Борис решил: надо найти Михал Константиныча, а дальше уже разбираться.

Михал Константиныча ранило осколком, когда он почти дошел. Он рухнул лицом в мокрую траву, но потом очухался, дополз до своих окопов. Откуда его сразу отправили в полевой госпиталь, где Борис его и нашел на следующий день, когда раненых грузили на поезд – везти в тыл.

И вот Борис сидит рядом с носилками и рассказывает, кто уцелел, а кто погиб, и говорит, что, по слухам, сегодня ночью опять пойдут эту проклятую высотку штурмовать, а сам думает, насколько просто было бы сейчас спросить и про городских девушек, и про университет, и про что еще он хотел спросить только позавчера, – все легче спросить, чем Михал Константиныч, а вы зачем Егорова? И Борис рассказывает новости и мнет в руках пилотку, а поезд отойдет через десять минут, и надо что-то решить, а Борис все никак не может и презирает себя за трусость, и тут Михал Константиныч шепотом говорит: Наклонись, и Борис нагибается, и раненый в самое ухо шепчет: Мне сказали, он под меня роет. Он бы меня посадил завтра, если бы не я его вчера, а потом берет Бориса за руку и добавляет: Никому не говори, не надо, – и Борис думает: вот ведь, звучит как цитата из довоенного фильма, какого-нибудь шпионского, и становится легко на душе, потому что он как-то сразу верит и смотрит вслед носилкам, которые грузят в поезд, а потом идет вдоль дороги к себе в часть, солнце светит, трава зеленеет, третье лето войны.

(Те трофейные часы, думает Маша, до сих пор у Никитиного отца. Дед после ранения так и не вернулся на фронт, демобилизовался, врачи сказали: отвоевал свое, хватит уже! – и вот так мой свекр и появился на свет, в 1945 году, через несколько месяцев после победы.)

Высоту ночью они все-таки взяли: артиллерия ударила когда надо, штурмовики, панцирная пехота, ворвались первыми, за ними следом – просто пехота, и Борис среди них, крича: За Родину! За Сталина! Ура! – готовый убивать и умереть, и на этот раз не умер, и в следующем бою тоже, и так целый месяц, а потом была атака, волна за волной, то в немецких, то в наших окопах, и мы отступали как раз, ему перебило обе ноги пулеметной очередью, не сразу поняли, что он остался, потом кто-то дернулся назад – не то Петр из Ленинграда, не то Николай из Уфы – нет, поздно уже, не вернуться.

Тогда Борис сполз в окоп и какое-то время отстреливался, прикрывал своих, пока не кончились патроны, а потом достал гранату, стал ждать и, когда фрицы ворвались в окоп, рванул кольцо, хотел крикнуть: За Родину! – но не успел.

После взрыва не осталось от Бориса ни сапог, ни партбилета, ни петлички, ни лычки, ни писем от любимой. Нет у Бориса могилы – ни звезды, ни таблички, ни креста. Не нашли его тела: разбросало его по четырем частям света – на север, юг, восток и запад.

На севере теперь – Стадион. Бегут по кругу марафонцы, гоняют мяч футболисты, мечут копье атлеты. Девушки красивые сидят на трибунах, смеются, аплодируют, едят мороженое.

На юге – Университет. Учатся там парни и девчата, изучают Физику, Химию и Математику, чтобы лучше строить Трактора и Танки, лучше пахать землю, лучше защищать. А когда звенит звонок, сбегают по главной лестнице, спорят, смеются, шутят. А если есть влюбленные – те целуются.

На востоке – Фабрика. Приходят к новым станкам рабочие, делают Детали, собирают Трактора, чтобы пахать землю, и Танки, чтобы землю защищать. Обедают в чистой аккуратной столовой, там на первое – суп, на второе – мясо, а на третье – компот.

На западе – Электростанция. Гудят провода, вращаются турбины, ходят Инженеры, следят, чтобы хватало Электричества самым далеким деревням и поселкам, чтобы даже ночью горел всюду Свет, дарил людям тепло и радость.

А там, где погиб Борис, – там Парк. Приходят в Парк матери, молодые, красивые. У кого дети маленькие – те с колясками, у кого постарше – за ручку ведут. Дети играют в песочнице, катаются с горок, по лестницам лазят. Вырастут – пойдут на Стадион, в Университет, на Фабрику, а потом придут сюда в обнимку, парами, мальчики и девочки, чтобы в самом глухом углу парка – целоваться. А когда состарятся – придут стариками и старушками, будут кормить голубей, смотреть на детей, на влюбленных, на молодых матерей.

Стадион – это ноги Бориса, Университет – голова, Фабрика – правая рука Бориса, Электростанция – левая.

Парк – это сердце Бориса.

И пока работает Электростанция, пока ходят люди на Стадион и Фабрику, в Университет и Парк, не распадется тело Бориса, будет хранить людей его Любовь и его Сила.

Старики говорят: придет день, зарастет травой Стадион, закроются двери Университета, замолчат станки на Фабрике, выключат Рубильник на Электростанции и поставят охрану у ворот Парка. Тогда распадется тело Бориса, расколется земля, грянет Взрыв и спустится на мир Тьма.

А что будет дальше – не знает никто.

67. Дружба мужчин и судьба женщин

Что такое мужская дружба? Это когда встречаешься редко, но выпиваешь много. Или – встречаешься часто, но говоришь честно.

Выпивали мы с Костей мало. Пить с Костей неинтересно. Обычно он берет бутылку какого-нибудь шато-что-то-там за четыреста евро и предлагает оценить букет. Да, Костя, в самом деле – прекрасное вино. Нет, без дураков прекрасное.

Особенность прекрасных вин еще и в том, что ими совершенно не тянет напиваться.

Выходит, последний раз мы пили где-то год назад – когда он про айсберг рассказывал и мы девок на улице снимали. А обычно мы не пьем, а разговариваем.

О чем говорят мужчины? Прежде всего – о работе.

– Давай я расскажу, – говорит Костя, – что тебе нужно делать дальше. Вот к концу года ты выйдешь на оборот порядка семисот тысяч. К концу следующего увеличишь его в полтора раза. Прибыль у тебя какая? Ну, я так и думал. Можно вполне нормально жить. Но на развитие толком не хватит. А если взять еще столько же, то можно нанять нормальных сейлов, сделать рекламную кампанию, узнаваемый бренд. Зачем? Просто через три года, когда тебе все это надоест, ты сможешь продать компанию.

– Да пока мне все это ужасно интересно, – говорю я. – Мне совершенно не хочется ее продавать. Представляешь, ко мне обратились люди из Киева: спрашивают, не хочу ли я открыть у них филиал.

– Вот и открой. С филиалом даже лучше продавать. Потому что всегда надо иметь в голове схему выхода. В твоем случае все очевидно: строишь успешную компанию, потом делаешь ее несколько прозрачнее, чем сейчас, потом продаешь миллионов за пять – и вкладываешь их в какое-нибудь новое дело.

Мне кажется, я ослышался. Я никак не могу привыкнуть, что фраза про пять миллионов может относиться ко мне. Через три года, где-то летом-осенью 2008-го.

– Надо сделать всего две вещи: найти инвестора и поработать еще три года.

– А ты не хочешь стать таким инвестором?

– Я подумаю.

О чем говорят мужчины? Прежде всего – о бабах.

– Помнишь, старик, ты меня спрашивал еще: что нового мы можем испытать с женщиной, когда нам уже за тридцать? Вот я тебе скажу: летал я тут нырять на Филиппины, мне инструкторша-филиппинка взяла минет прямо на дне. Что значит – невозможно? Вдохнула – пососала, вдохнула – пососала. То клапан, то член, то клапан, то член. Пузырики еще залупу щекочут.

– Ну тебя на фиг!

– Ты должен заняться дайвингом. А то мне ездить не с кем. Ты же нырял уже один раз! Возьми с собой Машку, я Ксюшку возьму, поедем на Красное или на Кубу, если экзотики хочется.

Я бы никогда не нырнул, если бы не Машка. Надо идти навстречу своему страху, чтобы его победить. И когда я первый раз по-нормальному поплыл, она стояла на катере, махала мне рукой.

Жалко, для нее нет у меня ни мудрого совета, ни катера, откуда я мог бы ей махать. Под ногами у нас обоих, у всех троих, – какая-то бездонная глубина. И с аквалангом туда не нырнешь.

О чем говорят мужчины? Прежде всего – о смысле жизни.

– Я, старик, тебе даже завидую. Тебе это все в новинку, а мне надоело уже смертельно. Хочется все бросить – но неясно, чем тогда заняться. Может, купить яхту и плавать вокруг света, как ты думаешь?

– Я думаю, Костя, дело вообще в другом. Вот у меня дядька умер, я говорил. И я много думал – ну, про родителей, про бабушку с дедушкой, вообще про все эти поколения, которые жили до нас. У них всех был какой-то смысл в жизни – общий, не индивидуальный. Скажем, наши деды и бабки верили, что строят коммунизм.

– Ну, – говорит Костя, – мои не верили. Мой дед священник был со всеми вытекающими. Лагерь, ссылка, то-се.

– У меня дед тоже не из рабочих-и-крестьян. То есть один как раз из крестьян, впрочем, раскулаченных, что даже хуже. Но все равно – оба мои деда верили: они делают что-то важное. Электростанции строят, метро роют, что там еще? Верили пусть не в коммунизм – ну хотя бы в Бога или в Россию. Отец вот в Науку до сих пор верит. Во что-то большое, чему они свои жизни были готовы посвятить. В такой источник силы, понимаешь?

– Сила, старик, от Бога.

– Она, конечно, от Бога. Но скажи, много ли от Бога тебе достается этой силы? Ты вот трахаешь девок, зарабатываешь бабки – и тоскуешь. Потому что ни в девках, ни в бабках для тебя силы нет. Мой отец, например, работал в своем институте, наукой занимался. Ну, не особо, конечно, успешно, даже кандидатской не защитил, зато он был частью Великой Советской Науки. Вдобавок считал, что вот он хранит самиздат, приближает светлое будущее. Светлое будущее пришло – и мы в нем оказались сами по себе. Сами по себе и сами для себя. И все наши силы – наши личные силы. И когда они кончаются – всё, приплыли.

– Ну, – говорит Костя, – тут есть два выхода. Первый – ты можешь считать, что ты создал пятнадцать рабочих мест. В Америке это сочли бы патриотичным поступком. В этом смысле ты тоже работаешь на светлое будущее, и тэдэ и тэпэ. А второе – ты живешь ради Машки и ваших будущих детей. Ради семьи. Как, опять-таки, твои дедушки-бабушки и мама с папой.

О чем говорят мужчины? О работе, о бабах, о смысле жизни, о политике, о спорте, об экономике, об «оранжевой революции», о цветных металлах, о черном золоте, о других полезных ископаемых, о том, на чем была, есть и будет стоять земля русская, о своей жизни, о своей дружбе, о друзьях, которых нет с ними, о времени, которое прошло и которое осталось. И очень редко – о страхе, о скрытом страхе, который всегда рядом.

Очень редко говорят. Фактически – никогда.

И поэтому я киваю Косте, а не говорю: Я как-то не очень уверен насчет детей, – потому что об этом я стараюсь не думать. Дети – это опять счета от врачей, анализы, больницы, светлые коридоры, снежные аллеи, красочные буклеты, красивые обещания, нулевые результаты. Дети – это опять Маша в кресле, при погашенном свете, в пустой комнате, с пустыми глазами, с пустым чревом, с пустотой внутри, с пустотой снаружи, с пустотой, что разрастается, окружает нас, заполняет легкие так, что нечем дышать.

Если бы ты сразу после нашей свадьбы отправил меня к врачу, у меня, может быть, все бы получилось, сказала она, и вообще, я чувствую, тебе это не нужно: я полгода ничего не говорила, специально проверяла, и ты тоже не говорил!

Я ответил, мол, я не хотел ее травмировать, это все-таки ее решение, да, для меня важно, чтобы у нас были дети, но если их не будет, значит, не будет. Можно усыновить кого-нибудь, например.

Тогда она опять села в кресло и замолчала.

Я не знаю, что хуже – когда она так сидит или когда объясняет, что во всем виноват я.

У меня появился в последнее время такой специальный голос, успокаивающий, тихий. Я говорю: вот увидишь, все будет хорошо, на этот раз все получится, и времени еще навалом, тебе нет и сорока, вот бабка родила мою мать, когда ей было за тридцать, по тем временам – продвинутый возраст, и ничего, а сейчас такая медицина, в крайнем случае – в Америку поедем или там в Европу, найдем лучших врачей.

Куда ты поедешь? – говорит Маша. – У тебя же бизнес.

Я отвечаю: Да какой там к черту бизнес! Хотя понимаю, что она права и никуда я не поеду, но все равно продолжаю говорить, а сам думаю о матери, которая осталась с отцом только из-за меня. Я думаю о матери Саши, о матери Ани, о матери Риммы, которые воспитывали детей одни. Я думаю о бабушке Насте и ее трех детях, которых она родила одного за другим, едва кончилась война. О моей сестре Ане, обо всех женщинах нашей семьи, об их судьбах, их детях. Думаю – и вижу какую-то огромную сеть, грибницу, объединяющую их смыслом жизни, которого лишены мужчины, смыслом, о котором еще не задумывается Даша, который никак не дается Маше. А ей ничего и не нужно, кроме этого смысла.

Это – женская судьба. Потому, выпивая, мужчины редко говорят о детях, а когда речь заходит о женщинах – говорят о сексе, минете под водой, гимнастических приемах в постели, веселых приключениях, любовных победах. Потому что когда женщина сталкивается со своей судьбой, мужчине уже нечего делать, нечем помочь. Разве что сесть рядом в пустой комнате, в кромешной темноте, взять за руку и надеяться на ответное пожатие.

68. Две России

В первые в эту церковь Никита пришел с дедом Макаром. Незадолго до смерти дед попросил отвести сюда. Никита не знал, что дед православный, и удивился: Ты разве крещеный? Дед посмотрел насупленно из-под седых бровей:

– Что я, нехристь? Я, между прочим, 1915 года рождения. Как я могу быть некрещеный?

– Но ты же никогда не ходил в церковь?

– Когда надо было – ходил, – сердито ответил дед. – Сейчас вот – надо.

Деду Макару было семьдесят пять лет, и ходил он с трудом, поминутно останавливаясь, переводя дыхание и опираясь на сучковатую палку с металлическим наконечником. Никита поймал частника, усадил деда на переднее сиденье, и старик длинно и излишне подробно рассказал водителю маршрут.

Они приехали к храму Иоанна Предтечи на Пресне. Никита хотел войти, но дед его одернул:

– Тебе незачем сегодня. Без меня сходишь, если захочешь. Я один должен. С Настей сходил бы, с тобой – не пойду.

Никита купил в киоске «Огонек», присел на скамейку и стал читать большую статью про затопленные русские церкви. Он подумал, что получилась невольная метафора: церкви словно сами ушли на дно, как невидимый град Китеж. Дед Макар и наверняка многие другие верующие тоже все эти годы существовали не подпольно, а вот именно что подводно. На секунду Никита представил, как в затопленных церквях бьют колокола и на лодках плывут седые старики, похожие не то на его деда, не то на деда Мазая с известной картинки. С каждой минутой вода подбиралась к бедным зверькам, вспомнил Никита и перелистнул страницу. Следом шла очередная статья о преступлениях культа личности.

Через сорок минут в дверях храма показалась массивная фигура, опирающаяся на палку.

– Спасибо, – сказал дед, – все, что надо, сделал. Давай сядем, посидим немного, потом уже поедем.

Они сели. Дед неприязненно посмотрел на «Огонек»:

– Опять правду народу хотят рассказать?

Никита, горячась, заговорил о восстановлении исторической справедливости и объективной картины, о памяти жертв и преступлениях палачей. Дед его прервал:

– Ты, Никита, послушай старика. Я все-таки тогда жил. Пойми, чем больше они порасскажут ужасов, чем больше наворотят разоблачений – тем труднее станет понять, что тогда было на самом деле.

– А что было? – с вызовом спросил Никита. Деда Макара он всегда немного побаивался. Говорить с ним было невозможно – дед был вечно недоволен: казалось, у него обо всем есть свое мнение, но высказывать его он не собирается – без толку. Хотя чушь, которую все тут говорят, он слушать тоже не намерен. Когда Никита, набравшись смелости, приставал к нему с расспросами, дед отвечал кратко и непонятно, словно желая еще больше запутать.

– Тогда, Никита, жили люди. Они любили друг друга, а случалось, и ненавидели. Когда любили – ну, хотели быть вместе. Когда ненавидели – желали смерти. Иногда их желания сбывались, иногда – нет. Вот и все.

– Все? – возмутился Никита. – Но ведь это всегда так!

– Вот об этом я и говорю, – сказал дед Макар. – Всегда так. Раньше вот талдычили про стахановцев, передовиков, комсомольские стройки, а теперь – про культ личности и преступления. Кто такие были ударники? Часть – жулики, конечно. А часть – работяги, которые любили Родину и хотели в ней жить хорошо. И поэтому работали. И много построили. Днепрогэс, Магнитку. Вот твой дед Михаил метро строил! Из отсталой страны сделали передовую, в космос потом полетели! Это все про любовь было. Не только про любовь, конечно. Но все хорошее, что получилось, – оттого, что была в людях любовь.

– А лагеря?

– Лагеря! Преступления! Репрессии! – Дед столкнул «Огонек» на землю. – Всего-навсего одни люди убивали других или не убивали, а отправляли в лагерь. Из зависти, из мести, из страха – ну почему люди такое делают? Просто в тридцатые годы на врага можно было написать донос, а это проще, чем застрелить. И поверь мне, стоит только людям дать оружие – они пускают его в ход.

– Дед, но ведь в эпоху застоя никто никого не убивал.

– Никита, если оружия долго не давать, люди все равно или придумают новое, или откопают старое. Вот это вот, – и он ткнул палкой в журнал, – здесь и происходит.

– Ну, – сказал Никита, – я не верю, что снова начнут сажать по доносам.

– Значит, снова начнут стрелять, – сказал дед.

– А двадцатый съезд? – спросил Никита. – Что ты говорил, когда был двадцатый съезд?

– Когда был двадцатый съезд, – ответил дед, – я молчал. А что мне говорить? Это я тебе объясняю, ты как-никак мой внук и тогда не жил. А те жили и ничего не понимали. Зачем же мне разговаривать с идиотами? Свою голову не приставишь. Ну что двадцатый съезд? Чего-нибудь после него в жизни поменялось? Ничего!

– Не все же были идиоты, – возразил Никита. – Я вот прочел недавно. Анна Ахматова, ну ты знаешь, поэтесса, то есть поэт, ну вот она тогда сказала: сейчас встретятся две России – та, которая сажала, и та, которая сидела.

– Чушь. – И дед сердито топнул ногой в стоптанном ботинке. – Две России! Много она понимает, эта твоя «поэтесса», твоя «поэт»! Это одна Россия – одни и те же сначала сажали, а потом садились. Тут и разницы нет никакой. Две России совсем другие. Это те, кто выжили, – и те, кто нет. А эти, которые «нет»… много чего было! Коллективизация, голод, бандиты, война, в конце концов! При чем тут репрессии и это ваш Хрущев с его съездом? Важно только, выжил или не выжил. А эти «две России» встретятся не раньше, чем протрубит Труба, в которую ты не веришь. – И дед кивнул на церковь.

– Дедушка, – сказал Никита, – но ведь все равно в конце концов все умрут.

– «В конце концов», – передразнил старик. – Но одни успели оставить детей – а другие нет. Вот что значит – выжили! Род твой продолжился – или на тебе и прервался. Вот что важно.

Был летний день. Люди спешили по делам, кто-то заходил в церковь, кто-то покупал в киоске газеты и журналы. Светило солнце, зеленела трава, проезжали машины – и Никита понял: дед сегодня подвел итог своей жизни. Он снаряжен и готов в путь. Никите стало жаль деда, который прожил трудную запутанную жизнь и скоро умрет, и себя, который так и не смог до конца понять этого старика с дурным характером и тягой к парадоксам. Никита хотел обнять его – но тут дед положил ему на колено тяжелую руку:

– Поговорили и хватит. Вези меня домой.

А дома налил крепкого чая и два часа рассказывал про свою довоенную жизнь, когда они с Настей скитались по всей стране и не могли даже подумать о детях.

Вскоре после смерти деда Никита крестился – в той самой церкви. Первые годы старался соблюдать пост, ходить на службу и к исповеди, но постепенно все сошло на нет, тем более Маша была некрещеная, Рождество предпочитала отмечать 24 декабря, а про Пасху вообще забывала.

Он и сегодня сюда зашел, потому что была встреча рядом, буквально в соседнем доме. Вспомнил деда, подошел к скамейке, где они когда-то сидели, потом пошел в церковную лавку.

Никита поставил свечку, дважды прочитал про себя «Отче наш», попробовал вспомнить еще какую-нибудь молитву, не смог и тогда начал молиться теми словами, которые приходили ему в голову.

– Господи, – молился Никита. – Ты видишь: я плохой христианин, я плохой муж. Наверное, я грешник, Господи. Наверное, я должен попросить Тебя, чтобы Ты укрепил меня в вере моей. Но я просто прошу укрепить меня, прошу дать мне сил. Потому что мне очень тяжело, Господи, Ты ведь понимаешь, как мне тяжело. У меня работа, у меня семья, у меня Даша. Я запутался, Господи, Ты же видишь. Вспомни, Ты сам просил Твоего Отца, чтобы Тебя миновала та чаша. Вот и я прошу, чтобы меня миновало… ну, не чаша, какая уж чаша, просто то, что меня ждет, пусть оно меня ждет как-нибудь иначе, хорошо? Я путано говорю, но Ты ведь поймешь, правда? Я просто хочу, чтобы все были счастливы, чтобы у нас с Машей получился ребенок, чтобы Маша перестала так сидеть в кресле, чтобы вернулось, как все начиналось десять лет назад. Ведь все было хорошо, зачем же это отнимать? Верни мне это, правда, верни и оставь. И родителей моих оставь, оставь на подольше, я плохой сын, я знаю, но я люблю их, мне будет трудно без них. Оставь мне моих друзей, их немного, так что – оставь, хорошо? И работу, я люблю свою работу, она хорошая, в ней нет никакого греха, я так думаю. Ты ведь не считаешь, что деньги – это грех, правда? Так что оставь мне все это. А еще, я понимаю, это глупо, но я все равно попрошу – оставь мне, пожалуйста, Дашу, я знаю, это грех, но я ведь ее люблю, а с Машей мы все равно не венчаны, так что тебе должно быть все равно, я правильно понимаю? Да, оставь мне Дашу и еще оставь желто-красные листья, молодость, скамейки, сумрак, свет фонаря, все, что было хорошего в моей жизни, оставь мне, пожалуйста, ведь в конце концов и так придется все Тебе отдать, я думаю – лучше сразу все, хорошо? Ну, когда умру. А пока я живой, я хочу быть счастлив. Это же совсем не грех, я знаю. Сделай это для меня, я очень Тебя прошу.

Что я несу? – подумал Никита. Зачем я прошу все оставить? Что, у меня жизнь такая отличная, что я ее менять не хочу? Я что, в самом деле собираюсь вот так жить, как сейчас, только долго и счастливо, и умереть в один день с Машей и Дашей, в горе и в радости? Что я тут говорил, стыд и позор!

Никита вышел из церкви, сел в машину и только поехал, как позвонил Виктор, и они стали обсуждать клиента, который просил каких-то несусветных скидок, да уж, надо было сразу ему задрать цену в два раза, всегда противно так поступать, точно… И только через пятнадцать минут Никита повесил трубку, остановился у светофора, закрыл глаза и сказал: Господи, я говорю с Тобой, я раб Твой, Господи, и я грешен. Пусть будет воля Твоя, а не моя. Господи, Ты укажи мне дорогу и, если я не увижу ее, помоги мне сделать правильный выбор.

69. 1936 год. Повесть неусомнившегося ветра

Макару и Насте как сознательным рабочим элементам дали комнату в общежитии. На стройке Макара кормили черной питательной кашей, дома Настя наливала стакан белого молока, печального без запаха живой скотины.

По вечерам в груди у Макара росла какая-то совестливая тоска. Обняв Настю, он отходил ко сну. Во сне Макар видел озеро, птиц, забытую сельскую рощу.

Настина мать приходилась отцу Макара кумой. Имея подкулацкую долю жизни, они не вступали в колхоз, и обобществление выбросило их в холод дощатого вагона беспрекословной рукой активиста Михаила Еропкина и других ведущих бедняков, стремясь тем самым ликвидировать кулаков вдаль. Кулацкий элемент глядел сквозь щели; это люди хотели навсегда заметить свою родину.

Паровоз задыхался резкой осечкой пара. На подъеме в нескольких верстах от деревни он влип в рельсы, пробуксовывая со скрежетом бандажей. Отец Макара всей печалью рабочего тела, разлученного со своим хозяйством, навалился на вагонную дверь. Из открывшейся щели пахнуло морозным воздухом жуткого пространства – и в этот холод взрослого мира родители и выпихнули Макара и Настю, а потом паровоз с сопением преодолел косность осадистого веса и повлек вагоны дальше к ближайшему железнодорожному узлу.

С далеких пустопорожних мест дул ветер, заметая следы на снегу, указывая, куда идти, чтобы вернее затеряться среди бесприютных масс. Они спали обнявшись благодаря холоду, и год за годом тоска взросления входила в их умы и тела.

Когда они достигли сознательного возраста, в райотделе им выдали документы на фамилию Тихомировы; сначала они сказались братом и сестрой, а через несколько лет проставили штамп, написав заявление об утере брачного свидетельства. Фамилию придумала Настя – так звали мельника из соседней деревни, с которым по ярмарочным дням выпивал когда-то ее дед. Сжав в руке справку, она вдруг заплакала льющимися неотложными слезами.

Макар плакать не мог. Его голова все еще помнила, как целовал отец колья на дворе, отходящем в обобществление, но пустое сердце было закрыто для печали и плача. Он не мучился – он трудился, вследствие привычки не оставлять без дела свои умные руки.

Ветер гнал их сквозь ряды единодушных масс от города к городу, от завода к заводу, от стройки к стройке. Всюду рабочий человек трудился в молчаливой тоске по наполненной жизни и благу пролетариата.

Москва оказалась городом чудес науки и техники, городом башен и строящихся грозных сооружений. Земля была всюду поражена ямами, народ суетился, машины неизвестного названия забивали сваи в грунт. Бетонная каша самотеком шла по лоткам, и прочие трудовые события тоже происходили на глазах. Видно, что город строился, хотя неизвестно для кого.

В Москве Макар ужился на постройке большого дома. Унылым вечером городской природы он шел площадью мимо большой гостиницы. Повернув голову вкось, он заметил знакомую человеческую фигуру в парадных дверях.

Сжав кепку, Макар пошел вперед с яростью своего жесткого сознания. Мысли в голове встали, как щетина, продирающаяся сквозь кость.

Иностранца я всегда сумею отличить от наших советских граждан. У них, у буржуазных иностранцев, в морде что-то заложено другое. У них морда, как бы сказать, более неподвижно и презрительно держится, чем у нас.

На моей работе без этого нельзя, потому что многие несознательные граждане пытаются иностранцами прикинуться и в гостиницу пройти. И тут работа моя такая: смотреть в оба и не пущать кого ни попадя. Потому что одно дело – иностранец, полезный для нашей советской страны, или какой заслуженный пролетарий, а совсем другое – ежели просто какой гражданин прет как лошадь. Такому я от ворот поворот.

И этого гражданина, братцы мои, я сразу приметил. Невзрачный такой гражданин, кепка в кулаке зажата.

Я как увидел его, сразу ему и говорю:

– Напрасно заходите, гражданин, номерей нету.

А он меня спрашивает:

– А энто кто, товарищ, только что к лифту прошел?

Мол, смотрите, люди добрые: номера меня ваши не интересуют, а так, любопытно глянуть на ваших постояльцев.

А я, конечно, вежливо ему отвечаю:

– Не ваше, гражданин, собачье дело, кто у нас тут до лифтов ходят.

А бродяга этот вежливого моего обращения вроде как не понял и дальше спрашивает:

– А не Лешка ли это Нагульный, товарищ мой по фронтам Гражданской войны и коллективизации?

До чего складно врет человек, чесслово!

А я ему, конечно, вежливо отвечаю:

– Никакой это тебе не товарищ по фронтам Гражданской войны и коллективизации, а делегат съезда передовиков товарищ Михаил Еропкин из колхоза «Светлая заря».

А он говорит:

– Ах, Михаил Еропкин, извиняйте, пожалуйста, обознался я. Надо же, какие люди похожие бывают! Ни за что, – говорит, – не сказал бы, что это Михаил Еропкин, ведь вылитый он Лешка Нагульный!

Обознался, видать, человек, не иначе. И я тогда ему и говорю:

– Идите, гражданин, отсюдова, не загораживайте проход. Потому что у нас тут иностранцы для Советской страны полезные ходят, и передовики на съезд приехали, товарища Сталина лично увидеть. А вам тута делать нечего.

Гражданин этот кепочку в руке мнет и раздумчиво так повторяет:

– Лично товарища Сталина увидеть…

Видать, завидно.

Повертел в руках свою кепочку – и ушел. Я еще подумал: пущай идет. Вот, мол, обманулся я в человеке. Думал, пройдоха какой, а оказался сознательный гражданин, только глазами на Гражданской войне пострадавший, людей путает.

Ну ничего, ему путать можно. А у меня работа такая – всех постояльцев в лицо знать, чтоб не согнали меня с места службы как шахтинца или вредителя.

Состоя, конечно, на платформе, сообщаю, что в гостинице «Метрополь» у самых стен Кремля проживает в настоящий момент гражданин Михаил Еропкин, прибывший на съезд передовиков колхозного и прочего производства из колхоза «Светлая заря». Мне со всей достоверностью известно, что вышеуказанный Михаил Еропкин приехал в столицу нашей Родины город Москву с тайным заданием от группы кулаков-вредителей – УБИТЬ ТОВАРИЩА СТАЛИНА! Это страшное преступление он планирует совершить во время съезда передовиков, где ТОВАРИЩ СТАЛИН должен выступить с приветственной речью.

Гражданин, а точнее, господин Михаил Еропкин уже давно вынашивает вредительские планы в отношении руководителей Советского государства и большевистской партии. В течение многих лет обманом и хитростью он втерся в доверие к руководству района, якобы возглавляя колхозное строительство. Между тем все эти годы он тайно получал деньги и инструкции от других членов троцкистской вредительской банды, действовавшей по всей стране.

Все эти годы наблюдая тов. (зачеркнуто) гражданина Еропкина, я уже давно хотел сообщить о его настоящем лице, точнее, морде и контрреволюционных разговорах, которые он неоднократно вел в моем присутствии, однако я боялся мести его сообщников. Но теперича, когда под угрозой жизнь ТОВАРИЩА СТАЛИНА, я не могу больше скрывать правду.

Дорогие товарищи чекисты! Очень вас прошу: остановите бешеного зверя гражданина Еропкина!

Письмо не подписываю, потому что опасаюсь мести троцкистско-вредительских выродков.

На рассвете над городом гудели заводские гудки. В переулках тащилась серая муть туманов, ночи, измороси, растворялась в рассвете, указывала, что рассвет будет невеселый, серый, изморосный. Улицы были пустынны в этот неподвижный час. У высоких дверей гостиницы замер, не выключая мотора, большой черный автомобиль, запах бензина мешался с холодным предрассветным воздухом, желто-серым от тумана и сырости.

В дальнем конце площади, никем не видимый, привалившись к стене, стоял невысокий человек, стоял неподвижно, только сильные грубые руки мяли кепку. Сквозь морозь и туманную муть московского утра он видел, как из высоких дверей гостиницы вышли трое. Двое мужчин в кожаных куртках и начищенных сапогах придерживали за локти третьего. Он шел пошатываясь, будто не до конца проснулся, но что-то горячо говорил своим спутникам.

Человек, стоящий у стены, подождал, пока стихнет шум автомобильного мотора, потом, словно нехотя, натянул кепку на голову – и зашагал прочь навстречу наступающему дню, грому молотков на заводах и в кузнях, стрекоту ткацких станков на фабриках, свисткам паровозов, реву автомобилей, чечетке трамвайных звонков, телефонных звонков, звонков у подъездов, а черная машина уносила его врага навстречу другим звукам, навстречу лязгу засова, перестуку каблуков, щелканью языком – веду зека! – хлопку одной ладони по небритой щеке – сознавайся, сука! – навстречу яркому свету в лицо, плевкам в лицо, ударам в лицо, щелчку за спиной, выстрелу в затылок, безымянной могиле – или навстречу перестуку колес, треску морозной древесины, лязгу кайла, собачьему лаю, окрикам охраны, безымянной могиле.

Над городом поднимался желтый в туманной мути день. Макар шел серыми переулками и думал, что не знает, где могила его отца и матери, отца и матери Насти.

Когда он вошел, она стояла, нагнувшись над тазом. Капли стекали по полной груди.

– Где ты был? – сонно спросила она. – Я волновалась.

– По делам, – ответил Макар.

Потом обнял, чувствуя под замерзшими руками теплое тело жены, поцеловал в шею, отошел к окну, за которым громыхала машина города, сцеплялись шестеренками жизни людей, проходили мужчины с портфелями, женщины в юбках до колен и чулках, обманывающих глаз так, что ноги голы, проезжали редкие автомобили, серая муть окутывала здания и людские фигуры, начинал падать дождь, пахло сыростью, изморосью, туманом. В начале следующего века внук Макара будет ходить теми же улицами, изменившимися до неузнаваемости, сквозь новые туманы, пахнущие бензиновым выхлопом, дыханием пятнадцати миллионов жителей, американскими сигаретами с фильтром, пивом и водкой за тридцать рублей. Будет идти и думать: неприятно знать, что твой дед – доносчик, пусть и благородный доносчик, этакий граф Монте-Кристо, а всегда учили – доносить плохо, впрочем, и убивать плохо, а на войне все убивают, и спать с молоденькой девочкой при живой жене плохо, а он, Никита, спит, и как он может судить своего деда, хотя да, все равно – неприятно, неприятно, даже не хочется думать, зачем только дедушка Макар рассказал ему когда-то эту историю? – и морозный туман так же будет скрывать его фигуру, и он будет так же зябко ежиться, пока не сядет в теплое нутро автомобиля, который унесет его по запруженным улицам Москвы, где текут машины, толпа, человеческое время, серый день.

Не оборачиваясь, Макар сказал:

– Нам надо уезжать из Москвы. Здесь становится опасно. Слишком много людей.

На улице холодный ветер разгонял клочья тумана. Этот ветер год за годом гнал Макара и Настю по всей стране. Ветер страха, тревоги, ненависти; ветер осторожности, заботы, предусмотрительности; ветер деревенской сметки, умения выживать, заботы друг о друге. Ветер гнал их сквозь головокружение от успехов, сквозь индустриализацию всей страны, сквозь первые пятилетки, стахановское движение, великие стройки, вероломное нападение, сквозь ни шагу назад, сквозь Родина-мать зовет, сквозь за Родину, за Сталина, сквозь на Берлин! и сквозь дошли! – и только после Победы они остановились, и бабка Настя за четыре года родила деду трех детей, двух девочек и мальчика, Свету, Марину и Андрея.

70. Простое человеческое уважение

Может, зашиться? – думает Мореухов. Димон вот давно уговаривает. Продержаться подольше, нарисовать Лене портрет, получить денег, сделать ремонт, зажить как нормальные люди. Купить себе новый холодильник, унитаз починить, чтобы не тёк, мебель поломанную выбросить, новую из «ИКЕИ» привезти… будет не квартира, а картинка.

Одно удовольствие будет разъебать, когда уйду в запой.

Все-таки в доме должны быть только функциональные вещи: кровать, чтобы спать, телевизор, видак, стол, чайник – вот и все. А то дело кончится костюмами за несколько сотен и галстуками, упаси меня Господь от такого. И буду я во всем этом добре тоскливо сидеть в баре и думать: что бы такое выпить? Потому что пить, по большому счету, и хотеться-то не будет…

Пить, по большому счету, и не хотелось. Никита сидит в баре провинциальной гостиницы, смотрит на длинный ряд бутылок. Они его не вдохновляют.

Как он здесь оказался? Ну, очевидно, по делу. Какие такие дела могут быть у торговца аквариумами в провинциальной гостинице? Понятия не имею, если честно. Может, решил сменить поставщика. Или по близости расположено знаменитое рыбное хозяйство, которое будет напрямую поставлять ему сомов? Неважно. Приехал – и приехал. По делу – и точка.

И вот, значит, приехал он по делу и сидит, весь такой потерянный, в баре, смотрит на бутылки и тут как раз и слышит голосок: Мужчина, сигареткой не угостите?

Поворачивается. Так и есть, ошибиться невозможно: провинциальная блядь. Одета как шлюха, накрашена как шлюха, ведет себя как шлюха – шлюха и есть.

– Я не курю, – говорит Никита, – и если вы здесь работаете, то это не ко мне.

– Я не работаю, я продаю, – говорит Оля и нагибается к его уху: – Я продаю секс.

– Честно говоря, – говорит Никита, – секс меня сегодня совершенно не интересует. Я бы спать пошел, да в самолете вырубился, проспал два часа, теперь бессонница. Хотите – так посидим?

– Давайте посидим, – соглашается Оля, – время раннее, у вас в Москве еще восьми вечера нет.

И вот, значит, сидят они вдвоем в пустом гостиничном баре и поначалу беседуют про всякую ерунду – смена часовых поясов, кто где бывал, чего в городе посмотреть, – беседуют, а Никита при этом рассматривает ее, довольно откровенно, не потому, что она ему нравится, а просто интересно, сколько ей лет, а спросить не решается. Губки такие припухлые, глазки большие, носик курносый. Фигура, похоже, так себе – неслучайно сначала села, а потом уже заговорила. Ноги, небось, коротковаты, а попа – великовата. По модельным меркам. Она же не знает, что мне как раз такие и нравятся. Чтобы как у Даши.

При мысли о Даше становится как-то совсем тоскливо. Чем-то она там без меня занимается, думает он. Может, в клуб пошла, подцепила себе молодого парня, танцует с ним? Со мной-то не потанцуешь, какой из меня танцор. Особенно в клубе.

– У меня подружка есть, на тебя похожая, – зачем-то говорит он Оле.

– А как она в постели? – оживляется Оля. – Хочешь сравнить?

– Не, не хочу, – говорит Никита и зачем-то начинает рассказывать этой незнакомой бабе про Дашу: мол, она моложе его почти на двадцать лет, в дочери годится, а иногда он вообще не понимает, что она говорит, – лексика совсем другая, лексика, то есть слова, но уверен – Даша его в самом деле любит, не из-за денег, деньги тут ни при чем, и не из-за статуса – статус это, ну… Я знаю, говорит Оля, а Никита продолжает и теперь уже рассказывает про Машу, как она много лет не может забеременеть, и сколько денег они потратили, а все без толку, а теперь она сидит в кресле, смотрит в темноту, все худеет и худеет, и больше он так не может. И тогда они заказали вторую бутылку водки, и Оля стала рассказывать, как она в школе подсела на иглу, попала на панель, потом залетела и ради ребенка слезла, да, слезла, хотя все говорят – невозможно, а вот и нет, вот и возможно, надо просто очень захотеть, правда, она и торчала недолго, ну и неважно, многие даже не пробуют, а она да, она завязала и теперь вот работает здесь, в отеле, не на трассе, это намного лучше, ведь на трассе дальнобойщики как забавляются: вываливают в пухе и машинном масле и заставляют бежать перед машиной, а если клиенту не понравилось, ножом кресты на грудях режут, ну, чтобы товар испортить, а сутенеры, наоборот, на бедрах, чтобы не видно было, но теперь она работает здесь, в отеле, и это большой социальный успех.

И когда Никита достает бумажник, Оля говорит: Слушай, дай мне денег, я все равно сегодня работать из-за тебя не смогу, – и Никита дает ей денег, даже больше, чем она просит, а потом идет в свой номер, напоследок зачем-то пьяно похлопав Олю по заднице, идет в свой номер, думает: Зачем я так нажрался? И вот ведь женщина, я бы не выдержал такого, и Даша бы не выдержала, про Машу я и не говорю. Вот они, коня на скаку, в горящую избу, – и чувствует к Оле простое человеческое уважение, и гордится тем, что чувствует только это простое человеческое уважение, а, скажем, не жалость, которая унижает человека, или там подленькое достоевски-подпольное желание спасти, и уж, разумеется, не испытывает никакого сексуального желания, хотя, наверное, при ее профессии это скорее плохой знак.

Потом Никита долго стоит под душем, мучительно трезвеет. Вытирается насухо, смотрит на часы – надо же, как быстро набрался! Достает мобильный, набирает Машин номер.

– Это ты? – всхлипывает Маша в трубку.

– Конечно, – отвечает Никита, – что случилось?

– А ты не можешь сейчас приехать? Завтра утром хотя бы?

Никита начинает долго и путано объяснять, что утром у него переговоры, ради которых он сюда и прилетел, потому что рейс раз в день и вечером, но после переговоров он сразу в аэропорт и завтра в это время будет в Москве, дома. Он все это говорит, но больше себе, чем Маше. Никогда раньше Маша так себя не вела. Ну понятно, на будущей неделе – новая попытка, Маша нервничает.

– А что случилось? – повторяет он.

– Я просто соскучилась, – говорит Маша, и он понимает: нет, что-то еще, и держит паузу, и тогда Маша сознается: – А еще я подумала – вдруг как раз этой ночью я смогла бы забеременеть, а тебя нет.

Потом Никита долго стоит у окна и глядит на редкие огни провинциальной площади. Может, спуститься в бар и взять еще бутылку? Достает мобильный, звонит Даше.

Дашу почти не слышно – гремит музыка или просто помехи, не разобрать.

– Послушай, – говорит Никита, – можешь со мной поговорить?

– Конечно, – отвечает Даша, – а что случилось?

– Я просто соскучился, – отвечает Никита, Даша долго молчит, музыка бухает, а в голове у Никиты на ускоренной перемотке прокручивается порнографический фильм с Дашей в главной роли и дюжиной статистов всех полов и цветов кожи.

– Алё! – говорит Даша, – ты чего? Слышно плохо!

– Ладно, – говорит Никита, – все нормально. Я тебе завтра из Москвы перезвоню.

Вешает трубку, думает: что это со мной, никогда ведь не был ревнив. Примерещится же. Ну, пошла Даша с друзьями в клуб, танцует там или выпивает, ну и что?

Со мной она никогда в клуб не ходит, с обидой думает Никита, и правильно. Потому что я тоже в клубы давно не хожу. Мои вечеринки в клубах закончились, как и пьянки в общаге. Только в клубы я никогда толком не ходил, а сейчас поздно уже. В клубы надо ходить молодым и красивым, а если я приду такой, как сейчас, уставший, старый, лысеющий, это будет даже хуже, чем если бы я туда не приходил вовсе. Не танцевать мне всю ночь до утра, не снимать девушек на танцполе – мне остались только бляди в провинциальных гостиницах да телевизор в номере.

Лег в кровать, щелкнул пультом. Попытался найти CNN – зря, что ли, на сайте сказано «спутниковое и кабельное ТВ»? – попал на порноканал. Девушка с большой задницей, как у Оли и Даши, увлеченно сосала два члена по очереди. Еще один был у нее внутри.

Почему всегда показывают, как несколько мужиков трахают одну тетку? – думает Никита. Я бы предпочел двух теток и одного мужика. Он пытается представить, как лежит в постели с Дашей и Машей. Или с Дашей и Олей, или со всеми тремя, и, так и не разобравшись, приятны ему эти картины или противны, засыпает. В пьяном сне Никите видится огромная темная заводь, раки, запутавшиеся в волосах утопленников, клешни крабов, щупальца осьминогов, усы налимов, рыбьи немые рты, пузырьки воздуха… словом, самый обыкновенный сон для человека, чей бизнес – аквариумы.

71. Не хватает

– В от видишь, как хорошо, – говорит Светлана Макаровна. – Если бы не «ИКЕА», как бы ты с матерью увиделся?

Это она шутит. Но на самом деле – обижается. Никита за рулем своей «тойоты» пожимает раздраженно плечами: сам не знает, что сказать. Маша, Даша, бизнес… совсем нет времени. Но, наверное, странно, что нет времени приехать к собственным родителям?

Они купили в «ИКЕЕ» какой-то ерунды, непонятно, зачем было тащиться на окружную, но мама сказала, здесь дешевле.

Наверное. Если не считать его, Никитиного, времени.

Люди, которых любишь, думает Никита, – это время, которое на них тратишь. Пока молодой, веришь: можно любить много. А ближе к сорока ясно: на всех времени не хватит.

Но Никита знает – это неправда. Потому что если у тебя нет времени – зачем ты заводишь любовницу? Жил бы с Машей, как и раньше, – и было бы у тебя времени больше.

Ну да, часов на пять в неделю.

– А ты ходишь в церковь? – спрашивает мама.

– Недавно был, – отвечает Никита, – а что?

– Нет, ничего, просто Вася спрашивал на днях.

– Хочет объяснить мне, что Бога нет? – ехидничает Никита: он еще помнит, как отец говорил дедушке Мише: Не мракобесничай!

– Скорей, наоборот, – говорит мама. – И я, Никита, еще хотела тебе сказать, раз уж мы все равно разговариваем. Ты бы к отцу был повнимательней – ты даже не в курсе, что он последние три года много о Боге думает! Ты же его знаешь: он всю жизнь над отцом своим, дедом Мишей, смеялся, когда тот заводил про великие тайны и мистические покровы. А два года назад, когда Юра Кочин умер – ну, ты помнишь Юру? – Никита кивает, хотя помнит плохо, – когда Юра умер, Вася много думал… про разное думал. И вот однажды он приходит ко мне с каким-то научно-популярным журналом, знаешь, где вперемешку про физику, химию, историю и литературу, как «Наука и жизнь» была когда-то, помнишь, да? – Никита кивает и говорит: знаешь, Светка, я прочел, что вода – символ смерти. Во всех культурах колодцы, реки, омуты – это все метафора смерти. Чтобы впрямую о смерти не говорить, в сказках говорят о воде. И вот я подумал, ведь если Христос ходил по воде – это что значит? Что он – сильнее, чем смерть? Что он ее – топчет?

– Попирает, – говорит Никита. – Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ.

– Попирает, – соглашается мама. – А еще неслучайно символ Христа у древних римлян была рыба. Потому что Христос плавает в смерти, Он умер и воскрес.

– Красиво, – кивает Никита. – И что, отец хочет креститься?

– Ну, он еще не думал об этом, – говорит мать, а Никита хочет спросить: что значит «еще»? а когда он собирается об этом думать? – и вдруг понимает: и ему, Никите, когдато будет шестьдесят с лишним, и ему тоже будет казаться, что у него полно времени. Это из сегодня, из сорока без малого, ему кажется, что в шестьдесят жизнь закончится.

– Я еще слышал версию, – говорит Никита, – что вода – это Божий Дух. Потому что, ну, в начале Божий Дух носился над водой и отражался в ней, и, значит, отражение Божьего Духа – это и есть вода.

– Мне, ты знаешь, со всем этим было проще, – говорит мама. – Мои родители были православные, даже крестили меня тайно. Я, правда, в церковь никогда не ходила, но все равно: когда Пасха, Рождество, всегда помнила.

– Мы же никогда не отмечали, – удивляется Никита.

– Ну, Вася тогда считал, это все суеверия.

Да, думает Никита, дожил почти до сорока, сам крестился, а что мама крещена с детства, только сейчас узнал.

– На следующей неделе в гости не зайдете? – после паузы спрашивает мама.

– Прости, – говорит Никита, – но вряд ли. Машка на той неделе в больницу ложится.

– Что-нибудь серьезное? – спрашивает мама.

– Нет, женское что-то, – отвечает Никита, – всего на один день.

– Понятно, – и мама поджимает губы. – Вы бы уже остановились, в конце концов. Я не говорю – грех, но пора бы уже и родить, я так считаю.

Сначала Никита не понимает, потом смеется:

– Нет, мама, это вовсе не то, что ты думаешь. Машка вообще ни разу не делала аборт. Есть же всякие современные средства… Я, думаю, у меня никто из знакомых аборт не делал. Машка там совсем по другим делам, тоже ничего страшного, но никаких абортов, слава богу.

Не во времени дело, думает Никита, я сам так устроил свою жизнь, что никто из людей, которых я люблю, не может даже поговорить со мной нормально. Про Машины проблемы – не говори, про роман с Дашей – не говори, про бизнес – говори с оглядкой, да и кому это интересно? Надо было на Косте жениться, с ним я про все разговариваю.

– Я делала однажды, – вдруг говорит мама, – делала аборт.

– От папы?

– Конечно. У меня других мужчин, к твоему сведению, не было. А у него другие женщины – были. И когда я узнала про его роман с этой… Лёлей, я уже была беременна. Я даже ему не сказала, пошла и сделала. Отпросилась с работы на день – и все.

– А сколько тебе тогда было лет? – спрашивает он, и мама отвечает: Около тридцати, а Никита думает: младше, чем я сейчас! А, помню, я подростком еще удивлялся: неужели у взрослых тоже бывают романы и любовные страдания? Ну а сейчас удивляюсь, что моему отцу в шестьдесят лет интересно про Бога и про смерть. Когда же еще про смерть, как не в старости?

– Знаешь, я никому об этом не рассказывала, – говорит мама, – но сейчас уже – какая разница? Мне было тогда так противно – из-за того, что у Васи другая, и что он мне врал, и что врачи меня выскабливали изнутри… я ему много лет этого простить не могла.

– А сейчас простила?

– Я потом подумала: как-то глупо прожить всю жизнь с человеком, которого не можешь простить за то, что было десять или пятнадцать лет назад. Нужно или разводиться – или забыть. Вот, я забыла. В конце концов, все ведь хорошо у нас, я так считаю.

А ведь в детстве, думает Никита, я хотел брата или сестру. Я, наверное, до сих пор хочу – вот и представляю себе то Мореухова, то Аню-Эльвиру. Выходит, мог быть у меня братик или сестричка, если бы папа не уводил девушку у собственного брата.

Никита вздыхает, думает с надрывом: Все не так, все не так, нужно устроить свою жизнь как-то иначе, лучше, искренней, честней.

– Я заеду к отцу, – говорит он, – честное слово.

– Я знаю, – отвечает мама с легкой обидой, – у тебя всегда нет времени.

Черт с ним, со временем, думает Никита, не во времени дело: хватило бы любви, а я считаю – вот именно так и должен закончиться этот разговор, потому что когда любой из нас – я, или Никита, или, может быть, даже Аня-Эльвира, – когда любой из нас начинает беседовать со своей матерью, на одну любовь и можно надеяться. Потому что все время чувствуешь какую-то дыру, пропасть между ней и тобой, и тут уж без разницы, чем ты занимаешься по жизни, пьешь или деньги зарабатываешь.

Ну а может, это пропасть между мамой, которую ты помнишь, и мамой, которой она стала, пропасть времени между мамой молодой – и нынешней?

И мне кажется, думает Мореухов, это чувство – общее у нас всех.

Наверное, это называется: иногда понимаешь, что мы – одна семья.

Часть третья

Семейные ценности

(десятые-тридцатые)

The real question children should ask is not “what did you do that time?” but “what did that time do to you?” Niall Ferguson

[1]

Ольга Борисова, 1910 г. р., жена Григория Борисова, мать Лёли, бабушка Мореухова

Лидия Минская, 1905 г. р., сестра Ольги, двоюродная бабушка Мореухова

Марфа Мельникова, 1914 г. р., жена Михаила Мельникова, мать Василия и Саши Мельниковых, бабушка Никиты, Мореухова и Эльвиры

Макар и Настя Тихомировы – родители Светланы Мельниковой (Тихомировой), бабушка и дедушка Никиты

Марина, 1947 г. р., и Андрей, 1951 г. р., Тихомировы – младшие сестра и брат Светланы Мельниковой (Тихомировой)

Гульнара Тахтагонова, 1962 г. р., дочь Джамили Тахтагоновой, сводная сестра по матери Татьяны Тахтагоновой, мать Риммы

72. Реинкарнация. Николай

Засыпая, я держу Яна за руку, но все равно – по ночам мне снятся сны о моих любовниках. О мужчинах, которых у меня не было. Мальчик из нашей гимназии, на год меня младше, вьющиеся светлые волосы выбиваются из-под гимназической фуражки; автомашина сбила его прямо у дома на глазах родителей и гувернантки. Меньшевик-агитатор, треснувшие очки, тонкий голос срывается на краткий взвизг, когда пуля распускает лепестки багровой розы на груди его пиджака. Красноармеец в пыльном шлеме молча склоняется над мертвым телом товарища, захваченного белоказаками: на присыпанной солью спине вырезана звезда – пятиконечная и уже не красная, а бурая. Пятнадцатилетний подросток кричит сквозь слезы: Сволочи, сволочи! – рыжие волосы промокли от пота, прилипли ко лбу, так и хочется провести по ним рукой. Грузный мужчина, виски чуть тронуты сединой, последний раз оглядывается, перед тем как войти на ту баржу; искра в темном зрачке – словно отблеск света, уже с другого берега.

Засыпая, я держу Яна за руку. Это сильная рука, поросшая мелким блеклым волосом, коротко стриженные ногти с траурной каймой. Я целую его пальцы и воображаю, что эта узкая темная полоска – запекшаяся кровь, застывшая кровь тех, кого он приказал расстрелять. Я целую руку и думаю: это рука человека, разделяющего жизнь и смерть, рассекающего надвое человеческое существование, рука человека, привыкшего решать за других – жить им или умереть.

Мои губы пробегают по его ладони, скользят по жилам предплечья, поднимаются к сгибу локтя. Когда он сжимает кулак, они напрягаются, словно ременная передача, – и я чувствую ток крови, слабые толчки, а губы продолжают свой путь, и я целую подмышки, пропахшие суровым военным пóтом волосы – единственные островки волос на теле, если не считать густой поросли у основания могучего ствола, что вздымается где-то там внизу. Я запрещаю себе думать об этом, провожу языком по гладкой груди, едва-едва прикасаясь к соскам, – и тогда тяжелая рука Яна ложится мне на спину, ногти начинают тихонько скрести кожу, всегда в одном месте, между лопатками. И даже спустя неведомо сколько реинкарнаций я по-прежнему замираю, когда Никита вот так гладит мою спину, – я замираю, а потом вздрагиваю, и язык устремляется вниз, узкой тропкой между вздымающихся ребер, пересекая выпуклый шрам от сабельного удара – «все-таки достал он меня, гад, когда я снял его из нагана», – и провожу по шраму пальцем, представляя какого-то белого офицера, с холодной яростью отчаяния тянущего шашку навстречу своему убийце, и в то же время губами спускаюсь ниже, к розочке пупка, и Ян кладет мне ладонь на затылок, подталкивая, направляя, ускоряя и без того неудержимое движение. И тогда я рукой ерошу светлые волосы – светлые, но темнее, чем усы, темнее, чем пряди, выбивающиеся обычно из-под фуражки, – а языком описываю спирали, чувствуя, как наливается, набухает кровью, вздымается все выше великая ось, вокруг которой вращается моя ночь. И наконец, сжав руками два шара, открываю рот и заглатываю багровую головку, трепещущими ноздрями втягивая воздух, словно дорожку кокаина, двигая головой, ощущая тяжесть ладони на затылке, упругость органа между губ, дрожь тестикул в руке, трепет сильного мужского тела.

За свою жизнь я узнал вкус множества мужских органов. Мои язык и нёбо научились различать подростковое томление, животный страх, грозную ненависть, трепещущее обожание, нетерпение, жжение, зуд, спешку, напор неизлитого семени, давление похоти, судорогу страсти.

Вкус Яна – вкус оружейной смазки и машинного масла. Вязкий, липкий, бросающий меня в дрожь. Я держусь за его яйца – легко взять, трудно выпустить, – и мне кажется, у меня во рту двигается ствол. Не маленький, почти игрушечный ствол нагана, вкус которого многие узнали за прошедшие годы. Нет, огромный разогретый ствол артиллерийского орудия, орган машины уничтожения, готовый к залпу и только ждущий команды.

Я двигаюсь все быстрее, ладонь на затылке не дает передохнуть, губы зудят сладкой болью – я прижимаюсь к Яну всем телом, а из глубины моего сердца поднимается заветное слово, пробегает по кровеносным жилам, взлетает по горлу, шире раскрывает рот неистовой, колдовской командой пли! – и вот уже клейкая струя семени взрывается в моей голове.

В гимназии на уроке закона Божьего нас учили: семя умрет и принесет много плода. Семя Яна – мертвое семя, белесым налетом застывает у меня на губах. Плоды, которые оно приносит… они прекрасны, эти плоды, – и слезы текут по моим щекам. Тогда он убирает ладонь с затылка, садится в кровати и рывком подтягивает меня к себе. Липкими губами я утыкаюсь ему в плечо, его рука лениво скребет мою спину.

Тогда Ян начинает говорить. Он вспоминает Гражданскую войну, Кронштадтский мятеж, Антоновские бунты, контрреволюционные заговоры. Он рассказывает, как прошел день.

День проходит в скучных, будничных заботах. Составление списков, диктовка телеграмм в Москву, выслушивание докладов, доносы, допросы, резолюции, решения. Теперь Ян почти никогда не расстреливает сам: Пусть другие поработают, – говорит он. В начале нашей связи я спросил, помнит ли он, сколько человек убил, – и Ян ответил: В бою не считаешь, а когда пускали на дно баржи – тем более никто не считал.

Иногда я говорю себе: сейчас я плачу на груди мужчины, который убил людей без счета, – и мое сердце грохочет, как молот. Спрашиваю:

– Ты мог бы расстрелять меня?

– Конечно, – Ян обхватывает меня за плечи, – конечно, мог бы. Я расстреливал мужчин, с которыми спал. Они были изменники. Я служу революции, а ты понимаешь, Коля, революция не прощает измен.

Я не спрашиваю о мужчинах, с которыми он спал. Я боюсь, он тоже не помнит их, как не помнит тех, кого убил. Я боюсь затеряться в перечне, длинном, как расстрельный список.

Я не спрашиваю, спал ли он с женщинами. Эта мысль непереносима: представить Яна с женщиной, вообразить, как его могучий орган погружается в затхлое мокрое человеческое нутро. Женская секреция омерзительна, словно ржа, разъедающая ствол орудия. Не могу представить, как семя Яна, семя смерти, вливается в женское лоно, тошнотворный источник новой жизни.

Я бы хотел всегда держать орган Яна в руке или сжимать его губами – чтобы знать: ни одна капля его семени не оплодотворит женщину. Маленькие дети – омерзительны, их визги – пародия на неудержимые крики страсти, их вонючие пеленки, коляски и чепцы – мрачное пророчество о старческом бессилии, до которого я не доживу.

Когда-нибудь утром я увижу: мой орган слабым червем дремлет между бедер. Когда-нибудь вечером при виде мужской наготы он не воспрянет, останется сморщенным и жалким. В тот день я пойму: вот пришла моя старость. И я попрошу Яна – потому что Ян всегда будет рядом, всегда будет молодым – внести меня в расстрельный список и – в память нашей любви – самому вывести в расход.

Сейчас Ян почти никогда не принимает участия в расстрелах. Я берегу патроны, шутит он. Просто у меня есть мечта: хочу расстрелять графиню. Настоящую графиню.

Когда он впервые сказал об этом, я испугался. Представил какую-то великосветскую любовную историю: маленький Ян – мальчик на побегушках, графиня, которую он вожделеет (или которая вожделеет его), старый граф, в полумраке супружеской спальни раскрывающий Яну тайны однополой любви, женский силуэт на пороге, крики, истерика, может быть – полиция или порка на конюшне, клятва отомстить, подпольные ячейки, партия большевиков, революция, война, ЧК, расстрельные списки, мои слезы на плече…

В тот раз Ян успокоил меня:

– Понимаешь, – сказал он, – я никогда не видел настоящую графиню. Только в кино. Вот хочу посмотреть, как графини ведут себя перед смертью, как умирают, какого цвета у них кровь.

– У аристократов – голубая, – пошутил я, но Ян ничего не ответил.

Я увидел, как снова напрягся его орган, и в приступе ревности сжал его рукой, а ногти Яна впились мне в спину. Потом он разжал мои пальцы и засмеялся:

– Ты что, ревнуешь? Хочешь, я возьму тебя, когда мы будем отправлять ее к Духонину в штаб?

С тех пор мы часто говорили об этом. Мечта Яна стала моей мечтой. Мы представляли, как найдем графиню: шпионку, заброшенную белоэмигрантами из Парижа; скрывшуюся аристократку, переждавшую революцию в каком-нибудь тихом особняке; замаскировавшуюся под крестьянку, рабфаковку или студентку. В день расстрела она будет в белом платье с кружевами, с зонтиком от солнца в руке, в черных ботинках с высокой шнуровкой и низким каблуком. В наших мечтах мы иногда вели ее по кирпичному коридору к последней стене, иногда выводили на снег во двор ЧК (я знал, там давно не расстреливают, но в мечтах почему-то видел, как она идет, проваливаясь в снег, по этому двору), иногда мы вывозили ее за город, на берег Финского залива. Даже в мечтах Ян не давал мне самому привести приговор в исполнение – я только подавал наган, и тогда Ян, прищурив глаз, не спеша наводил дуло, а графиня бледнела, иногда дрожащей рукой раскрывала зонтик или роняла в снег, закрывая лицо руками в длинных – по локоть – белых перчатках. И Ян всегда говорил: Прощайте, графиня! – и семя смерти вырывалось из ствола, а белое платье краснело, пропитываясь кровью, обычной алой кровью, такого же цвета, как у всех, кого Ян расстрелял.

Его мечты не шли дальше этого выстрела – но в своих видениях я опускался перед ним на колени, целовал дымящееся револьверное дуло, а потом осторожно брал в рот другой ствол, взведенный и готовый к выстрелу.

Засыпая, я держу Яна за руку и думаю: сегодня мне казалось – Яна нет со мной, как будто он думает о чем-то другом, даже не о революции, суровой деве, к которой я давно не ревную, а о каком-то другом юноше, может быть, моложе меня на год или два, двадцатидвухлетнем красавце с вьющимися светлыми волосами, – и вот в полудреме я вижу нас троих, а потом Ян уходит куда-то, мой новый любовник целует меня в губы – и тут меня будит голос Яна, и я не сразу понимаю, что он сказал, но когда понимаю – еще крепче сжимаю его руку и окончательно просыпаюсь.

– Я нашел ее, – говорит Ян. – Я нашел графиню.

Было совместное совещание по борьбе с бандитизмом – милиция, УГРО, ОГПУ. Когда закончили, Ян вышел на улицу – и увидел девушку. Она стояла, облокотясь на ограду, стояла почти неподвижно – и во всей ее фигуре была какая-то буржуазная утонченность, какой-то старорежимный аристократизм. Она была неуместна здесь, среди сильных мужчин в кожанках. Надо спросить документы, подумал Ян, но тут незнакомый сотрудник УГРО подбежал к девушке, обнял и поцеловал в губы.

Ян отошел, чтобы не привлекать внимания, только потом спросил: Кто это там целуется? – и в ответ услышал фамилию мужчины.

Все остальное было делом техники. Ян навел справки, узнал, кто это. Вроде герой Гражданской войны, борец с бандитизмом, заслуженный товарищ. Правда, насчет девушки пришлось покопаться. Студентка университета – ну, тогда Ян зашел на факультет, проверил документы – вроде все нормально, из работниц, но фамилия его насторожила. Он пошел по адресу, где она жила с матерью и сестрой. Революционное чутье не обмануло, усмехнулся он. В домкоме, увидев его мандат, все рассказали. Из бывших. На заводе недавно, пошла, значит, чтобы в университет пролезть.

Дворник вызвался показать, где они жили раньше, оказалось – в собственном доме. И там, не веря своим ушам, Ян услышал: жена и дочки покойного графа.

– Я еще документы соберу, – говорил он, а я чувствовал, как дрожат его пальцы в моей ладони, – и доклад товарищу Меерзону: мол, представительница эксплуататорских классов скрыла при поступлении в университет происхождение и с преступной целью вступила в связь с сотрудником рабоче-крестьянской милиции. А это – вышка, поверь мне, Коля, я сумею написать.

Я прижался к Яну всем телом, впитывая его дрожь.

– Что же ты молчал? – прошептал я. – Ведь это – подарок нам с тобой.

– Да, – серьезно ответил Ян, – к дню рождения революции.

Годовщина была только на следующей неделе, но я понял: Ян уже считает дни до своего прощайте, графиня! – и алая роза расцветет на белом платье.

Он говорил день рождения революции, словно революция была человеком, женщиной, в которую он влюблен. Я любил в нем это рыцарство, эту безответность, бесплодность, холодное пламя неземной страсти, пожирающее изнутри. Мы оба для Яна были любовниками революции, а наша близость – всего лишь попыткой приблизиться к ней, чтобы после долгих лет войны заменить предсмертные крики – криками наслаждения, а свинцовое семя нагана – высыхающим на моих губах семенем нашей любви.

Утром я смотрел, как Ян одевается. Он повернулся ко мне спиной, а я глядел на ягодицы, округлые, упругие, приподнятые, глядел на шрам между лопатками, на широкие плечи… Нежность, возбуждение, дрожь – я подбежал и поцеловал коротко стриженый затылок.

Ян улыбнулся через плечо:

– Не сейчас, Коля, мне надо идти, да и тебе пора.

Да, я тоже ходил на службу. Неинтересная конторская работа – если бы не встреча с Яном, моя жизнь осталась бы такой же блеклой, как бумаги, которые я перебирал. Я презирал свою работу, хоть Ян и говорил: это тоже служение революции.

Я оделся, хотел выйти вместе с ним – впрочем, Ян не стал меня ждать.

– Спешишь в своей графине? – спросил я.

– К нашей графине, – улыбнулся он уже на пороге.

Я часто думаю: эти слова были лучшим любовным признанием в моей жизни, прекрасным эпилогом к нашему роману, прощальной точкой в череде ночей, пахнущих семенем и оружейной смазкой, долгих ночей, которые мы делили на двоих, как делили на двоих революцию, эту суровую Богоматерь; как делили графиню – белоснежного агнца, обреченного на заклание во имя Ее.

Вечером Ян не вернулся. Иногда он задерживался допоздна, но всегда предупреждал. За полночь, измученный подозрениями, ревностью и страхом, через весь город я прибежал к большому дому ОГПУ. Мне представлялась попытка ареста, сопротивление заговорщиков-контрреволюционеров, глупая шальная пуля, кровавая роса на безволосой широкой груди.

Я спросил у караульного, на месте ли Ян, а в ответ получил: Иди отсюда, контра! – обращение, вдвойне пугающее на пороге ОГПУ. Потерянный, я побрел прочь и, свернув за угол, услышал шум мотора. Машина остановилась, за рулем сидел молодой парень. Я знал его: он пару раз подвозил Яна после ночных операций.

– Ты – Коля? – спросил он.

Я кивнул, не решаясь произнести: Что с Яном? – но тот рассказал, не дожидаясь вопроса. Позже я думал: они тоже могли быть любовниками – в голосе парня была грусть, и он сказал мне правду, которую сотрудник ОГПУ не должен говорить постороннему, если, конечно, с этим посторонним его не связывает нечто большее, чем ночная улица, предрассветный час и тусклый свет фонарей.

– Был сигнал, – сказал он, – вроде как Ян раньше был связан с эсерами и сейчас готовит террористический акт. Один сотрудник УГРО сообщил – случайно во время облавы какой-то мелкий вор дал показания.

– Что за ерунда? – пролепетал я. – Никогда Ян не знался ни с какими ворами…

– Не знаю, – сказал парень, – вора убили при попытке к бегству, как назло. Но этот, из УГРО, такой заслуженный товарищ, участник Гражданской войны, нельзя не поверить. Два часа говорил в кабинете с товарищем Меерзоном, тот лично подписал приказ об аресте.

В лагерях люди иногда вспоминают, как узнавали об аресте своих близких. Обычно говорили: мы верили – там разберутся и отпустят. Слыша это, я еле заметно усмехался. Уже той ночью у меня не было иллюзий – я знал, как работает эта машина, знал – я больше никогда не увижу Яна, знал – бесполезно идти к Меерзону рассказывать, что любовница сотрудника УГРО – бывшая графиня и тот оговорил Яна, когда понял, что Ян подбирается к ней. Да, я знал, все это – бесполезно. Бесполезно и опасно.

Если бы в Ленинграде были петухи, той ночью они могли бы прокукарекать свои три раза без всякой паузы. Я отрекся от своей любви в один миг, сказал: Ну, товарищу Меерзону виднее – и, сгорбившись, пошел навстречу сереющему рассвету.

Моя любовь умерла еще до того, как пуля вошла в коротко стриженый затылок Яна, в то самое место, куда я поцеловал его в последний раз. Моя любовь умерла – тот, кого я любил, не мог сидеть в камере, не мог отвечать на вопросы следователя. Он мог только сам задавать вопросы, только запирать в камеры других, каждым своим жестом утверждать великую животворящую силу революционной смерти, которая клокотала в нем неиссякающим источником, давала силу корням могучего древа, наполняла соками крепкий ствол, распухающий между моих губ.

После исчезновения Яна меня охватила тоскливая печаль – словно вся post coitum tristia, которой были лишены наши ночи, дождалась своего часа. Сны стали блеклыми и лишенными красок, как листы ежедневных газет с отчетами о новых свершениях, новых стройках, новых врагах. Я вернулся к безнадежному потухшему существованию, ставшему еще бесцветнее, чем до встречи с Яном. Даже юноши и мужчины теперь не волновали меня – как будто в глубине души я смог найти тайный внутренний дворик и там поставить к стенке саму возможность близости и любви.

Однажды под утро мне приснилась девушка в белом, с зонтиком в руках, в ботинках с высокой шнуровкой. Она шла под руку с незнакомым мужчиной в кожаной куртке, и я не сомневался: это и был убийца моей любви, убийца Яна. Мне запомнился невыносимый контраст белых кружев и черной кожанки там, где соприкасались их руки. Мужчина казался моим ровесником, был широк в плечах, круглоголов и, как многие в те годы, обрит наголо. Взгляд, обращенный к девушке, лучился нежностью, но стоило ему отвести глаза, как они превращались в два черных круга, два бесконечных тоннеля, два оружейных дула, готовых к выстрелу.

Я проснулся: на губах был забытый вкус смазки и машинного масла. Впервые после исчезновения Яна я принялся одиноко ласкать себя, перевернувшись на спину, закрыв глаза и сжимая в руке твердеющий орган. Я представлял Яна – сильные руки, пальцы, поросшие светлым волосом, шрам на спине и шрам на животе, вздувшиеся жилы предплечий, безволосую грудь, позабытый суровый запах военного пота, – но знакомые черты тускнели, и сквозь облик Яна властно проглядывал его убийца, словно Ян превращался в него, словно убийца поглощал Яна. И когда завершилась метаморфоза, густая струя ударила фонтаном и упала мертвыми каплями на мой живот.

Графиня была мороком, миражом, фата-морганой. Расставленной ловушкой, искушением, которое Ян не смог преодолеть. Революция не простила неверности – ревность революции посерьезней моей юношеской ревности. Обещание принести этого ложного агнца в жертву не могло ее обмануть – в тайном ордене, к которому принадлежали мы с Яном, не было места для женщин – только для нее. Страсть, не принадлежавшая революции, могла быть отдана лишь другому мужчине – словно своему отражению в зеркале, своему двойнику, своему напарнику в суровом служении жестокой деве.

Я знал: рано или поздно наступит мой черед. Я заплачу за разделенные с Яном мечты, заплачу за нашу графиню. Я ждал много лет и, когда час пришел, не читая поставил подпись на протоколе следствия – но ничего не рассказал о Яне, о нашей любви, о колдовской фата-моргане, увлекшей нас в гибельную пучину.

Иногда я думаю, что все-таки не предал нашу любовь.

Я ждал, что меня расстреляют, но времена изменились: революции требовались рабы, а не жертвоприношения – меня отправили в лагерь; я был уверен, что умру там. Я мог умереть на этапе, в Сибири, на поселении; а после второго ареста – в пересыльных тюрьмах, в Джезказгане и в Воркуте. Наверное, я не умер потому, что пропитанное смертью семя, что много ночей подряд изливалось в мою гортань, наполнило меня силой.

В пятьдесят шестом на волне хрущевских реабилитаций я вернулся в Ленинград. Думаю, Яна тоже реабилитировали. Я подумал: можно узнать фамилию доносчика из УГРО, встретиться с ним и посмотреть в глубокие темные глаза… Но я не стал искать – что бы я сделал, встретив этого человека? В мечтах я иногда убивал его, иногда занимался с ним любовью, и часто в решающий момент белым призраком в спальню входила графиня, всё такая же молодая, входила и смотрела безмолвно, а могучий круглоголовый орган обмякал в моих губах.

Когда-то я мечтал: пуля – свинцовое семя моего любовника – не даст времени иссушить мою плоть. Мне было двадцать четыре года – и столько же лет я прожил, вернувшись из Казахстана, хотя снова думал, что быстро умру. С годами тускнела память о Яне, память о любви, память о лагере, о графине и ее круглоголовом спутнике, обо всем, что случилось за семьдесят с лишним лет. Почти всю жизнь я прожил один – и в старости даже былые призраки не нарушали моего одиночества.

Я знаю: так я и умру. В одиночестве, в пустой квартире, летом 1980 года, шестьдесят третьего года от рождения революции.

Смерть – великая обманщица, морок, фата-моргана. Когда-то я о ней мечтал – снова и снова она ускользала. В конце концов я сдался, устал, отступил.

И вот она приходит ко мне, и я говорю: послушай, не понимаю, почему вообще я любил тебя? В ответ ты холодной рукой сжимаешь мои стариковские пальцы.

Разве об этом я грезил полвека назад?

Жаль: ты шла так долго, что я почти забыл – как же сильно я когда-то любил тебя!

73. Не сложилось

Никите снится: он снова молод и беззаботен, может быть, слегка пьян, сидит в темном кинозале, на экран почти не глядит, а лезет под юбку соседке, во сне даже не разберешь, знакомы они или нет, в любом случае соседка не против, и вот уже они движутся синхронно и согласованно, и тут за несколько секунд до оргазма Никита проснулся, разбуженный острым чувством стыда.

Хотя с чего бы стыд: приснился эротический сон, с кем не бывает?

Это какой-то Мореуховский сон, думает он, как будто я типа алкоголик, урод без передних зубов, лапаю девушек в кинотеатре, нет бы отвести в гостиницу – и тут Никита понимает: этот сон про него и Дашу, и дело даже не в том, что они пару раз именно так сходили в кино, нет, весь их роман вдруг показался стыдным.

Может, потому что Маша вчера легла в больницу, говорит последняя попытка, проводил и чуть не поехал к Даше, слава богу, удержался, вернулся домой и чуть не уснул у телевизора. Из последних сил залез в постель, а утром проснулся от стыдного подросткового сна.

Ну и черт с ним, сон как сон. Принять душ – и забыть.

Никита сидит на кухне, прихлебывает кофе, листает книжку: Даша всучила неделю назад. «Египетская книга мертвых», даже не открывал – ну, перед тем как вернуть, хотя бы полистаю. Они сегодня обедают вместе, надо бы позвонить, напомнить Даше про кольцо, все время забываю сам забрать. Пусть сегодня захватит.

Никита рассматривает картинку: Осирис судит человеческую душу. Перед ним весы, на одной чаше сердце, на другой – перышко, рядом какой-то зверь, похожий не то на крокодила, не то на гиппопотама. Умерший, читает Никита, должен произнести так называемую негативную исповедь, отречение от всевозможных грехов, и если солжет, его сердце перевесит, и он отправится в пасть чудовища. Ага, думает Никита, это, значит, не крокодил и не гиппопотам, а чудовище Ам-Мит, пожиратель душ.

Значит, негативная исповедь, ну-ну. Никита скользит глазами по тексту: Я не чинил зла людям. Я не нанес ущерба скоту. Да, пожалуй. Людям – не знаю, а вот перед скотом я чист. Если даже считать скотом аквариумных рыбок. Я не поднимал руку на слабого. Мне кажется – нет, не поднимал. Я не делал мерзкого пред богами. Вроде тоже нет, говорит себе Никита и почему-то вспоминает утренний сон. Ну-у-у, вряд ли. Я не был причиной недуга. Нет, не был, не был – и он думает о Маше, Маша сейчас в больнице, нет, он точно ни при чем, что бы Маша ни говорила. Я не был причиною слез. Кто ж из нас не был причиною слез? Был, конечно. Маша плакала, мама тоже наверняка плакала, Даша, я думаю, нет, хочется сказать: «К сожалению, нет». Я не убивал. Я не приказывал убивать. Какое тонкое различие! Нет, не убивал и даже не приказывал, а что там дальше? Я никому не приносил страданий. Ну, это вряд ли, каждый из нас приносил, всех нас съел бы древнеегипетский бегемот…

А знаешь, все справедливо, думает Никита, египтяне правы: одного греха вполне достаточно, чтобы отправиться в Ад. Был причиной слез и приносил страдания – значит, глупо похваляться, что не убивал и не приказывал убивать. Подумаешь! Наши деды убивали на одной войне, а прадеды – на другой. Дед Макар написал донос – это, наверное, и есть приказывал убивать – и что? Кто я такой, чтобы ставить себе в заслугу: не убивал, не приказывал убивать?

Просто не сложилось.

Никита и Даша заканчивают обед: пьют кофе, Даша курит кальян. Кальяны готовят на двоих, но Никита даже не притрагивается к мундштуку: вообще не очень любит, в середине рабочего дня – и подавно.

Никита смотрит на Дашу и думает: с этой Машиной историей даже не заметил, что пришло лето. Даша в легком этническом платье. Точнее, псевдоэтническом: у настоящих этнических платьев не бывает такого выреза. Протяни руку, потяни за край – не один, так другой сосок выпрыгнет наружу. А если повезет – и оба. На секунду Никите кажется: не удержится, в самом деле потянется к Дашиной груди.

Небрежным жестом Даша оправляет платье и смотрит на Никиту возмущенно и кокетливо.

Когда они вместе, Никите нравится воображать, что он молодой невоспитанный раздолбай, раз плюнуть – девушке за вырез залезть, за бедро ущипнуть, тискаться у всех на виду.

Дашина голова, еще недавно бритая в знак поддержки НБП, поросла коротким ежиком. Даша то и дело гладит нежную щетину на затылке, показывая Никите гладкую подмышку. Никита вспоминает запах пота и легкое покалывание на языке – от волос, которые, сколько ни брей, все равно отрастают. Ему кажется, он чувствует запах Дашиного дезодоранта. Когда они занимаются любовью, этот запах Даша снимает последним: после платья, белья, украшений он исчезает прямо перед оргазмом, когда Дашино тело эякулирует пóтом, ручейки разливаются по складкам плоти и где-то в глубине набухает триумфальный утробный вой.

Никита отводит глаза. За соседним столиком трое подростков чуть моложе Даши. Две девочки и мальчик. Никита совсем не понимает подростков, не может даже понять, как они одеты – модно? дорого? заурядно? Они дружат или у них роман? Не понимает даже, считаются ли девочки красивыми или нет. Они для меня – как пришельцы, думает Никита, и Даша тоже, но я люблю ее. Моя любовь преодолевает космическое пространство – как в финале «Аэлиты».

Подростки хихикают, словно прочитали его мысли. Может, в самом деле над ним смеются?

Даша обхватывает губами мундштук, Никита видит, как напрягаются ее губы, и сразу теплая волна поднимается от паха прямо к сердцу.

– Знаешь, – говорит он, – я вот подумал: когда я был… ну, в двадцать с небольшим, если я видел мужчину с молодой девушкой, я был уверен, что он эту девушку купил. За деньги или за протекцию, неважно. Я не верил тогда, что можно бескорыстно любить сорокалетних мужчин.

– Ну я же тебя люблю, – говорит Даша и втягивает дым. Дашино я тебя люблю всегда звучит трогательно-небрежно, будто она говорит: я люблю балканскую и кельтскую музыку, я люблю тебя, я люблю китайскую кухню, а иногда японскую, только не суши.

– За что? Я лысый, старый, немодный и некрасивый. Даже не очень богатый, если честно.

Даша освобождает мундштук из полных губ, выдыхает легкое облачко. Из-под вуали тумана, пахнущего арабским кварталом, доносится:

– Мама меня учила: только мудаки пристают к девушкам с такими вопросами.

– Я знаю, – говорит Никита. – Но я первый раз, ты оцени. И последний.

Облачко растворяется в воздухе, Даша приподнимает брови, слегка закусывает нижнюю губу и вздыхает:

– Ладно, хорошо. Денег я у тебя не беру, квартиру могу и сама снимать, на двоих с подружкой или с парнем. Не такие уж большие деньги, если честно. Устроюсь, в конце концов, на работу получше. Протекция? Куда я с твоей протекцией пойду? Аквариумы чистить? – Она снова подносит к губам мундштук и прикрывает глаза.

Дразнит! – со злостью и нежностью думает Никита.

Даша затягивается. Похоже, она растеряна. Типа, скажешь какую-нибудь глупость – так, в шутку, – а Никита потом весь изведется. Надо ей это? Нет, права была Дашина мама насчет мудаков, ой, права!

– Честно – не знаю, – говорит скрытая дымом Даша. – По части секса у тебя все нормально, даже хорошо. Но – как бы это сказать, чтобы ты не обижался? – просто хорошо. Ничего сверхъестественного. Кстати, об этом мама тоже предупреждала – только дуры говорят об этом мужикам. Видать, сегодня день такой – забывать мамины уроки.

– Ничего, – отвечает Никита, – если секс хороший – можно. Вот если бы плохой – тут либо молчать, либо врать.

Сам сказал – и замер: может, Даша и соврала?

– Секс хороший, – кивает Даша, – не в этом дело. Сначала мне, наверное, льстило – взрослый богатый мужик, может гламурную модель завести, а трахается – со мной. Самооценка поднимается, и вообще. Но вообще-то самооценка у меня и так неплохая, не это главное.

– Понимаю, – говорит Никита и думает: Девушка не знает, а ты пристаешь! Ты сам чтó услышать хочешь? Может, подскажешь? Поможешь сдать экзамен.

– Вот, еще вспомнила, – оживилась Даша. – В первый раз было любопытно. Интересно – как трахаются взрослые мужики? Может, знают какие-нибудь секреты?

– Я никаких не знаю, – говорит Никита, и у него под мышками выступает пот: совсем не эротичный, а липкий, стыдный пот испуга и смущения. Нервничаю, как пацан, думает он.

– А еще – как бы это сказать? – продолжает Даша. – Я скажу, как подумала, только ты не обижайся, ладно? Я в самом лучшем смысле, имей в виду!

И она грозит пальцем – вероятно, шутливо, но Никита совершенно серьезно смотрит на этот палец: темный, почти черный лак, несколько массивных серебряных колец, надетых впритык, ни снять, ни подвинуть.

– Ну, если по-простому, – ты смешной. В хорошем смысле смешной, с юморком. Не воспринимаешь себя слишком серьезно, не обижаешься по пустякам. И еще смешной, потому что реально ничего не знаешь, чего все знают. Про всякую правильную музыку, про клубы, про наркотики, про ЖЖ или как отправлять MMS. Даже книжек не читал, которые все читали! Кучу вещей тебе надо объяснять – я как будто младшего брата воспитываю: книжки даю, музыку ставлю, еще немного – и в какой-нибудь клуб тебя отведу.

– Ага, тебе нравится, что я темный и некультурный! – говорит Никита, а сам знает: это еще не конец, у Даши список, как на египетском свитке – длинный перечень Никитиных добродетелей, странных, не нужных ни Косте, ни Виктору с Наташей, ни папе, ни маме. Даже Маше не нужных – одним словом, бесполезных всем, кроме девочки напротив. На голове ежик, в нем застрял катышек тополиного пуха, словно яблоко на спине настоящего ежа. Глаза густо подведены – туши всегда столько, что Дашино постельное белье вечно в разводах: сюрреалистическая зарисовка Дашиных снов. А иногда – черно-белая графика страстей, объятий и судорог.

Возбуждение сегодня переплетается с тревогой – за Машину операцию, за разговор с Дашей. Вдруг сейчас она все разрушит? Возбуждение даже мешает, но сегодня от каждого Дашиного жеста накатывает волна воспоминаний. Хочется протянуть руку, потрогать, придвинуться, прижаться, наплевать на приличия, утащить, уволочь, увлечь куда угодно – в машину, в туалет, в ближайшую гостиницу… и там наконец услышать глубокий грудной звук, по которому он так скучает. Услышать – и продолжать двигаться, пока вздохи и стоны волной проходят сквозь Дашино тело.

А может, Никита жалеет, что спросил, и готов даже раздеть Дашу посреди ресторана, только бы не услышать главный ответ?

– Ты ничего не знаешь, – продолжает Даша, – но веришь, что все, чего я говорю, – охрененно клево. Даже если тебе неохота разбираться, ты все равно мне поверил, что это – здорово. Например, ты не говоришь: ерунда твой Коэльо, – то есть я знаю, ты не любишь Коэльо, но ерундой не считаешь.

Если честно – считаю, думает Никита, но теперь уж точно не сознаюсь. Верно дед говорил: молчи-молчи, за умного сойдешь.

Никита кивает, не сводя глаз с Дашиных полных губ, которые опять обхватывают мундштук кальяна, слегка посасывают. Потом Даша чуть надувает щеки: легкий, почти незаметный пушок, будто на шкурке персика, если провести рукой.

– Ты не считаешь Коэльо ерундой, и когда я рассказываю – слушаешь. Взрослые редко слушают. Мои родители – вообще никогда. Бабушка слушает, но с ней же не про все поговоришь. А с тобой можно про все – ну почти про все.

Что значит – почти? Впрочем, и так понятно: не поговоришь про мальчиков, про сверстников, про секс с кем-нибудь другим. И про любовь тоже лучше со мной не говорить. Пора признаться: ничего я не понимаю в любви.

– Ты – слушаешь, – еще раз повторяет Даша и улыбаясь добавляет: – Или хотя бы делаешь вид.

Нет, думает Никита, я не делаю вид, я в самом деле слушаю, но что я слушаю – ты не знаешь. Потому что я слушаю не слова, а интонацию. Тембр. Модуляции. Я слушаю – и смотрю, как шевелятся губы, с серебристым проблеском мелькает язык, с каждым новым выдохом меняется контур щек. Смотрю на твои руки, замечаю, как лег лак на ногтях. Если у тебя ссадина – замечаю, как она заживает. Я смотрю, как двигаются твои пальцы – вот большой потирает указательный, вот в задумчивости ты сцепляешь кисти, вот помахиваешь рукой в воздухе. А когда ты голая – я же больше всего люблю говорить с тобой, когда ты голая, – когда ты голая, я смотрю на движения твоего тела. Любое слово – это работа тела. Ты набираешь в легкие воздух, груди приподнимаются, распрямляются плечи, втягивается живот… секунда – и на выдохе слово улетает, груди падают и чуть-чуть колышутся, плечи опускаются… Родители на тебя так не посмотрят, сама понимаешь.

Стоит Никите подумать о родителях, сразу – Маша. Будут ли они слушать своих детей, будет ли им кого слушать, если они останутся вместе? Останутся ли они вместе, если Маша не забеременеет сегодня? Если не забеременеет вообще?

– Я для тебя что, улучшенный вариант твоих родителей? – говорит он Даше.

– Не говори глупостей, при чем тут родители? – резко отвечает Даша, и видно: она передергивает плечами, складки платья приходят в движение, короткая, быстро затухающая волна пробегает по выпуклости груди – и в этих колебаниях Никита читает несказанные слова: До того, как ты спросил, мне и в голову не приходило, но, может, и правда – только эта правда мне совсем не нравится, дешевый фрейдизм, фу!

Вот смешно: когда-то в детстве думал – здорово научиться читать мысли! Выяснилось, что это довольно просто. Не с каждым получается, но оно и к лучшему. А так все легко: надо полюбить кого-нибудь так сильно, чтобы слово и плоть для тебя стали неразличимы.

– Вот, я еще поняла, – продолжает Даша. – Ты меня уважаешь. В отличие от… от других, от молодых ребят, от двадцатилетних. Может, это все взрослые так, не знаю, а может, только ты – у меня же никогда не было романов с другими… мужчинами твоего возраста.

Когда Даша запинается, у нее меняется взгляд. На секунду глаза словно теряют фокус, перестают видеть Никиту, смотрят в никуда. Он любит такие моменты – моменты выпадения из реальности. Когда Даша кончает, ее тело все целиком вываливается из реальности, несколько мгновений существует само по себе, само для себя – точь-в-точь как глаза во время нечаянной паузы. Любая Дашина запинка – маленький оргазм. Лишенный наслаждения, локализованный в глазном яблоке.

– Когда я встречаюсь с каким-нибудь мальчиком, – продолжает Даша, и ее щеки чуть-чуть розовеют (она смущается, совсем немного, но смущается, понимает Никита), – так вот, этот мальчик звонит мне по ночам, устраивает истерики, сцены ревности, спрашивает, что я делала, когда он был у мамочки, с кем встречалась, когда он напился и не подходил к мобильному. Гадость, короче.

Даша делает пальцами, будто вляпалась в мертвую медузу и выбрасывает ее студенистое тело обратно в море. Когда же она встречалась с этим инфантильным идиотом? – думает Никита.

– А кто-нибудь другой – наоборот, исчезает на неделю, хотя договорились созвониться завтра! И не то чтобы у него было много дел – сессию уже сдал, в Крым только через месяц, какие дела? Ты, напротив, женатый человек – прости, что я об этом говорю. Позвонить можешь не всегда. Трубку тоже лишний раз не снимешь, семья, всякое там такое. А этот живет один, дел никаких, к мобильному не подходит, а потом – привет! – как ни в чем не бывало, давай, бросай все, приезжай, я скучаю.

В Дашином голосе глухими раскатами переливается раздражение. Никита опускает глаза на дымную колбу кальяна, не хочет смотреть на Дашу, чтобы не увидеть, как она ревнует этого мальчика, чтобы не распознать дальнее эхо дрожи, сотрясавшей Дашино тело при встрече с этим, который сессию уже сдал, а в Крым еще не уехал.

– По-моему, если мужчина так себя ведет, он девушку не уважает. Вот ты всегда спрашиваешь: ты свободна? Можешь говорить? Удобно встретиться завтра утром? Можно к тебе приехать тогда-то или тогда-то? И ведь ты снимаешь мне квартиру как раз для того, чтобы приезжать, когда тебе удобно. А ты все равно спрашиваешь.

Никита поднимает глаза: Даша улыбается, он услышал эту улыбку и знает, что увидит, как между полных губ, на которых чуть смазалась темно-красная помада, мелькают белые пятнышки зубов.

– Ну не знаю, – говорит Никита, – я спрашиваю просто из вежливости. Разве не все так делают?

Тут же вспоминает: нет, конечно. В двадцать пять и он вел себя как Дашины друзья. Смешно, думает Никита, вот они, преимущества среднего возраста. Выходит, девушки дают воспитанным мужчинам, которые умеют слушать. Всегото. Узнал бы раньше – прожил бы жизнь по-другому.

Впрочем, нет: если бы жил по-другому, так, может, и не научился бы слушать и уважать.

Он поднимает кальян: за стеклом – мутные клубы дыма, словно джинн в заточении.

Открой пробку, выпусти наружу, загадай желание – какое твое желание? Ты и сам не знаешь. Немедленно переспать с Дашей? Еще много лет наблюдать, как ее тело с гортанным стоном выпадает из реальности? Или все-таки, чтобы у Маши сегодня все получилось? Чтобы у них были дети, либо чтобы Маша перестала хотеть детей – но главное, чтобы прекратила сидеть в темноте, худеть и разговаривать с призраками? Или чтобы развивался бизнес, росла прибыль – и пусть деньги помогают в исполнении остальных желаний? Или чтобы вечно длился тот миг, когда красные кленовые листья и ссадина, еле заметная на девичьей коже, на мгновение открыли тебе прекрасность мира, его ранимость? Чтобы молодость никогда не кончалась? Чтобы ты полюбил старость, когда она придет? Или – в каждом человеке видеть то, что открывается в Даше? В каждом теле – гармонию и красоту, возможность любить, потребность быть любимым? Или – когда придет срок, не кривя душой зачитать Осирису длинный список и не быть причиной слез, никому не приносить страданий, не делать зла, не убавлять от меры веса, к мере веса не прибавлять? Или – к черту египетский список, ты же православный, в конце концов! Десять заповедей, как оно там: не сотвори, не убий, не укради, не прелюбодействуй… Да, чтобы все десять выполнять было легко, а нарушать не хотелось.

Короче: чтобы заповедей не нарушать, с Машей не разводиться и Дашу оставить. Похоже, ни один джинн не примет такого заказа.

Впрочем, солдатам во время войны разрешают убивать – так, может, персонально для тебя джинн вымолит отвод от седьмой заповеди? Только для Даши, не для других девушек? Впрочем, что мусульманский джинн может вымолить у православного Христа? Пусть у Аллаха просит – а тут и просить нечего, три жены, даже перебор, и двух хватит. Может, предложить своим любимым принять ислам?

Никита ставит кальян на стол, говорит:

– Smoke on the water.

– Ага, – отвечает Даша. Для нее это обычная английская фраза, да и вообще Даше старперский Deep Purple – что Никите молодежный Коэльо.

Не сложилось у молодого поколения со старым роком, что тут поделать.

Никита расплачивается и вдруг говорит:

– Послушай, а то, что я тебя люблю, – тебе разве не важно?

Даша на секунду замирает, проводит рукой по шерстке на голове (тополиной пушинки уже нет, запах дезодоранта еще отчетливей, Никиту опять бросает в дрожь), снова, как в начале разговора, закусывает нижнюю губу, потом, решительно тряхнув головой (складки платья, колыхание груди в невыносимо близком вырезе), отвечает:

– Ну, когда-то было важно, ты любишь меня или нет. Еще этой зимой. А потом поняла: у нас такой необязательный роман, ты меня немножко любишь, я тебя немножко люблю… так проще и даже приятней. И удобней. Если не передознуться ненароком… Сам знаешь: утомительно, когда тебя очень сильно любят.

– Почему? – спрашивает Никита.

Даша пожимает плечами:

– Вот сегодня ты на меня смотрел так, что лучше бы сразу трахнул. И получился типичный любовный передоз. А обычно твоя любовь – в самый раз… хотя меня вполне устроит обыкновенная дружба. По желанию можно включить дружеский секс. – И она улыбается.

Никита заставляет себя улыбаться в ответ:

– Жалко, у меня никак не получается с обычной дружбой, – с горечью говорит он. – По крайней мере – пока.

– Не переживай. Может, еще получится, – все так же улыбаясь, отвечает Даша. – С кем-то еще, а может, и со мной. На худой конец – в другой жизни. А в этой нам и так неплохо, правда?

Точнее – не очень плохо, думает Никита и вдруг говорит:

– А если бы я предложил тебе жить вместе?

– В смысле – развестись с женой? – спрашивает Даша. – Это как-то слишком неожиданно…

В ее лице – изумление и тревога, и Никита быстро добавляет:

– Ну, я просто так спросил, из любопытства. – И Даша лучезарно улыбается, мелькает серебряная скобка, рука гладит Никиту по щеке.

Хорошо, что Даша не может угадывать мысли, читать несказанные слова, думает Никита. Жаль, не может, не сможет никогда. Во всяком случае – со мной.

Они целуются секундным, летучим поцелуем, но едва Даша отводит губы, в ее мозгу всплывают два слова: не сложилось.

Что значит – не сложилось? – думает она уже на улице, что – не сложилось? Прекрасный обед, хороший кальян, поговорили душевно… и вообще – Никита страшно милый. Подарю ему Коэльо, пусть хоть «Алхимика» прочтет, все-таки классика.

Спускается в метро, прикидывает, куда вечером, кому позвонить, с кем встретиться, раз такая погода, лето и солнце, и еще не все разъехались, стоит на платформе, листает в мобильнике записную книжку… а в голове – навязчивая мысль, щелчки метронома, тиканье часов, без причины, без смысла, ниоткуда – не сложилось, не сложилось, не сложилось.

74. За горизонт

Аня была в магазине, когда Андрей позвонил и сказал: Слушай, раз тебе Гошу деть некуда, поехали все втроем, чего уж там? – она как раз пошла за очередными босоножками для блондинистой покупательницы с повадками первостатейной стервы и внешностью второразрядной модели, и вот Аня несла эти коробки, плечом прижимая мобильный к уху, и когда услышала: Поехали все втроем, чего уж там? – уголки рта сами стали разъезжаться. Аня так и подошла к длинноногой клиентке: коробки в руках, шея перекошена, мобильный вот-вот грохнется на пол – и улыбка на поллица. Блондинка посмотрела на Аню с подозрением, а потом недоверчиво улыбнулась в ответ. Аня тут же подобрала губы: в самом деле, чего это я разулыбалась? Может, все еще десять раз отменится. Визу не дадут или еще чего.

Не отменилось. Выяснилось, что виз никаких не нужно, только путевки и билеты, только плати – и все. А сколько путевки стоят? – спросила Аня. Андрей ответил не то грубовато, не то смущенно: Тебе-то какая разница, это же я вас приглашаю?

Я привыкла на свои ездить, потом отдам, – хотела сказать Аня, но промолчала. Чего спорить, раз денег все равно нет? А может, растрогалась от «я вас приглашаю».

Андрей попросил отель, где русских поменьше, – и русских в самом деле почти не было, зато немцы пьяно горланили песни, поляки напивались сразу после завтрака, а подростки из французской провинции вели себя так, что к концу третьего дня Аня, забыв про свое татарство, стала русской патриоткой. Андрей, правда, сказал: Это потому, что ты с русскими в одном отеле не отдыхала. Аня посмеялась – ей и самой было странно, все-таки обычно она говорила: Весь мир будет принадлежать нам, азиатам, а в Турции, гляди, стала русской.

Она вообще стала другой: довольной, спокойной, почти счастливой. Можно даже сказать – почти богатой: платить в отеле нужно было специальной пластиковой карточкой. Аня, конечно, все равно смотрела на цены и выбирала что подешевле, но когда не лезешь в кошелек, а расписываешься на чеке, проще забыть, что не любишь, когда мужчины платят за тебя.

За наличные покупали только сувениры – в туристских лавках по обе стороны пыльной асфальтовой дороги, пересекавшей их поселок. В магазине Аня встретила русскую продавщицу: поговорили минут десять – как работа, какая зарплата, где люди больше покупают, в отпуске или дома? Аня подумала: даже не верится, что есть Москва и обувной магазин, где я работаю сорок восемь недель в году.

Андрей о работе не забывал: каждый вечер по часу пропадал в интернет-кафе. Это называлось пойду проверю почту.

– А если ты в отпуске не прочтешь эту твою почту, – спросила Аня, – тебя что, уволят?

– Нет, конечно, – ответил Андрей, – но у нас запуск большого проекта, я его на Гришу оставил, а он в этой теме не очень хорошо ориентируется. Я волнуюсь.

Андрей час сидел в интернет-кафе – Аня на час уплывала в море. Конечно, у моря они проводили почти весь день, кроме трех дневных часов, когда солнце жгло так, что никакой крем не спасал, но обычно плескались у берега втроем.

А вот на час Аня уплывала одна – и плавала так, как любила.

Первый раз она боялась – вдруг все позабыла уже за столько лет. Через десять минут почувствовала: ей снова пятнадцать. Рука входит в воду почти без брызг, струйки так же стекают по лицу, тело разрезает воду, вдох-выдох, вдох-выдох. Вместо запаха хлорки – запах морской соли, водорослей, нагретой солнцем кожи. Вдох-выдох, вдох-выдох, в ритме волн, в ритме Средиземного моря, в новом ритме тридцатилетней Анны. Вдох-выдох, вдох-выдох – не может остановиться, уплывает все дальше и дальше, Андрей с берега уже с трудом различает маленькую черную точку среди бликующей лазоревой ряби.

– Ты видишь маму? – спрашивает Гоша.

– По-моему, нет, – говорит Андрей, – но ты не волнуйся, она просто далеко уплыла.

– Очень далеко? – спрашивает Гоша.

– За горизонт.

Гоша спрашивает, что такое горизонт, Андрей объясняет, потом они кидают в море камешки, пытаясь добросить до горизонта, потом над волнами появляется мокрая черная Анина голова, видно, как поднимаются и опускаются руки – вдох-выдох, вдох-выдох, – а потом и сама Аня выходит на берег, мокрая, соленая и счастливая.

Вечерами они вдвоем сидят на балконе, смотрят на южные звезды, слушают буханье дискотеки и пьют контрабандную ракию: жмоты-турки запрещают приносить в отель еду и напитки. Их даже попросили расписаться, мол, теперь они ознакомлены с этим правилом. Аня возмутилась, Андрей объяснил: если отель не all inclusive, в Турции всегда так. А all inclusive на троих выходит слишком дорого, денег не хватило, – добавил он, словно извиняясь.

Значит, пьют они ракию – чудовищная все-таки гадость, Димон приносил однажды, много лет назад, когда еще не боялся со мной пить, – пьют ракию, и Андрей рассказывает, что сегодня, когда Аня уплыла, он придумал телегу: если девушка уплывает за горизонт, она превращается в русалку. Вместо ног у нее появляется хвост, чешуйчатый, как у рыбы. И чтобы вернуться на берег, ей надо найти морскую ведьму или, скажем, подводного колдуна – это, собственно, детали – и вернуть себе ноги.

– Ты это Гоше рассказал? – ужасается Аня.

– Ты что, конечно, нет, – говорит Андрей, – он бы напугался.

Не напугался бы, думает Аня, хуже: он бы полез в море меня спасать. Сражаться с морскими чудовищами, чтобы мне отдали обратно мои ноги.

Хорошо, что я повернула назад, не доплыв до горизонта, не поменяв ноги на русалочий хвост.

Ноги немножко ноют, Аня кладет их на колени Андрею. Его рука медленно скользит вверх, Аня грозит пальцем:

– И не думай! В комнате Гоша спит, а на балконе нас увидит весь отель.

– Может, в ванной? – предлагает Андрей.

Аня отвечает… впрочем, неважно, что отвечает Аня. За сотни километров к северу трезвый и злой Мореухов представляет себе эту сцену. Может, комикс нарисовать? – думает он. Или рэп сочинить? Все равно какая-то чухня получается: ну как Андрей, эта офисная крыса, может придумать историю про русалок? Это же «Голубая бездна» наоборот – русалкой становится только та женщина, которая готова по-настоящему уплыть за горизонт, которую не ждет на берегу ребенок. И Аня-Эльвира уже упустила свой шанс, а попади она сюда года четыре назад, плескалась бы сейчас русалочкой в подводном царстве. Кораллы всех цветов радуги, зонтики медуз, морские коньки, бойкие пестрые рыбки. Пусть Костя моему брату расскажет остальные подробности, он нырял, он в курсе.

Я-то знаю: подводный мир – совсем иной. Гнилые склизкие коряги, клешни раков впиваются в плоть, и раздутые тела утопленников, цепкие пронырливые щупальца, лавкрафтовские эманации ужаса.

Может, если бы у моей сестры появился хвост, она бы встретила меня там, под водой, встретила и спасла.

75. 1920. 7, или Не о любви

На четвертом году революции Гриша ни разу не видел трупов. Так, конечно, не могло продолжаться бесконечно.

Гриша прибился к отряду в конце сентября 1920 года. Он был голоден и собирался умирать.

Его спас Юлий Брисов, огромный лысый человек из Бессарабии с большими руками и незабываемой походкой.

В начале следующего века путеводитель модного журнала «Афиша» назовет эту походку цапельной.

Изо рта у Брисова вечно торчала свежеобструганная палочка или на худой конец травинка.

Палочку Гриша запомнил очень хорошо. Это было первое, что он увидел, когда Брисов нагнулся над ним.

– Есть хочешь? – спросил Брисов.

– А дадите? – спросил Гриша.

Сразу после революции его родители переехали из Москвы в Вологду к троюродной бабке. В восемнадцатом году туда же перевели все посольства – подальше от линии фронта и столиц.

Посольства – это означало хлеб и пайки. Мать Гриши устроилась машинисткой и кормила всю семью.

В восемнадцатом году в Вологде еще был хлеб. В Петрограде люди падали от голода на улицах, а в Москве пушки обстреливали Остоженку.

Через полгода посольства стали покидать Вологду.

Мать Гриши выправила себе французский паспорт – на всякий случай. Как ей это удалось, никто не знает. Мать была красивая черноволосая женщина, Гришин отец ее обожал.

В девятнадцатом году они вернулись в Москву, и там их настигла весть о том, что Гришин дед, отец матери, расстрелян по приговору ревтрибунала.

Дед был потомственный кадровый военный, но ушел в отставку еще до войны.

В начале двадцатого года Гришины родители решили пробиваться к белым в Крым.

Вы видели на ярмарках аттракцион – крутится огромный диск, и центробежная сила отбрасывает людей к его краям. Люди смеются и пытаются удержать друг друга за руки. Они смеются, потому что на ярмарке положено смеяться.

Русская революция – такой же диск, и ее центробежная сила раскидала людей по краям бывшей империи. Мало кто смеялся – все больше плакали или матерились.

Гриша потерял свою семью на железнодорожном переезде. Его чуть не затоптали в толпе, но он выбрался.

Трудно держаться за руки на центробежном колесе.

Родителей Гриша больше не видел и что сталось с ними – не узнал. Одно время надеялся, что они бежали в Константинополь или Париж. Спустя много лет заставил себя поверить, что их расстреляли большевики.

Эта вера служила ему оправданием.

Осень 1920 года застала Гришу в Приазовской степи. Пешком, стиснув зубы, он направлялся в Крым.

В России он оставаться не хотел, потому что в нее не верил. Россия казалась ему огромной и бессмысленной. Он ее не понимал.

Пятнадцатилетнему мальчику трудно понять большую страну.

Брисов накормил Гришу наваристым супом и дал жирный кусок свинины. «Откуда поросенок?» – спросил Гриша. «Реквизировали», – ответил Брисов.

Никто не знал воинского звания Брисова. Похоже, он сам провозгласил себя командиром отряда – и не нашлось никого, кто бы ему возразил.

Это были остатки одного из белых десантов, высадившихся в Северной Таврии летом 1920 года. Теперь они форсированным маршем двигались в Крым.

Ходили слухи, что надо спешить, потому что красные со дня на день захватят полуостров, после чего расстреляют или утопят всех офицеров и солдат белой армии.

Между тем до штурма Перекопа оставалось около месяца, так что слухи были верны только там, где говорилось о судьбе белой армии.

Впрочем, в том, что касалось расстрелов, Врангель мало отличался от Фрунзе.

В отряде Брисова было всего шесть человек, считая его самого.

«Стрелять умеешь?» – спросил Брисов. «Нет, – ответил Гриша, – но я могу научиться». «Будет время – научу», – пообещал Брисов.

После трех дней конного марша по пустынной осенней степи отряд Брисова вышел к деревеньке Кальское. Брисов облюбовал пустующий амбар, выставил охрану и велел всем спать.

Рано утром к амбару подошли трое крестьян. Они были одеты в латаную-перелатаную одежду, но их глаза смотрели серьезно и пристально.

Брисов поднялся им навстречу, не выпуская из зубов палочку. «Здорово, мужики», – сказал он.

Крестьяне пошептались и спросили: «А кто у вас за старшого будет?» Брисов ответил: «Я», – и они полчаса говорили о чем-то шепотом. Потом крестьяне ушли, а Брисов, задумчиво ковыряя в зубах, сказал: «Ну, как решите – так и будет».

Бойцы отряда обступили его. Брисов рассказал, что вчера в деревеньку наведался разъезд какой-то местной банды, немножко пограбили, а затем попытались изнасиловать дочку старосты. Его старший сын взял вилы и воткнул в горло насильнику, когда тот только скидывал штаны.

Он так и остался лежать – без штанов и с пробитым горлом.

Бандиты ускакали и обещали вернуться через два дня, но перед отъездом один успел разрядить наган в сына старосты.

«А что остальные крестьяне?» – спросил Пильский. Это был крупный мужчина, с широкой грудью и длинными руками. Гриша слышал, что всю войну Пильский прошел конником. Из всего отряда только у него была шашка – у остальных было огнестрельное оружие, большей частью реквизированное или отбитое в августовских стычках.

«Народ безмолвствует, – ответил Брисов. – Точнее, народ пришел к нам просить помощи и защиты».

«Что за банда? – спросил Фомин, молодой офицер с тонко завитыми усиками. – Красные или, может, наши?»

«Они сами не знают, какого цвета, – сказал Брисов. – А называют себя Волками».

«Юлий, ты хочешь, чтобы мы ввязались в это дело? – спросил Фомин. – Зачем? Почему мы должны защищать этих крестьян? Они такие же, как те, что жгли наши усадьбы и насиловали наших сестер. Быдло».

Брисов пожал плечами и сплюнул в пыль изжеванную палочку. «Пусть все выскажутся, – сказал он. – Кто хочет – может по дворам пройтись, с людьми поговорить. Через час – общий сбор».

«Юлий Борисович, – спросил Гриша, – а вы что считаете: надо оставаться?»

«Я офицер, – сказал Брисов, – я приносил присягу царю. А теперь больше нет ни царя, ни присяги, и каждый сам решает, что ему делать. Ты тоже должен решать сам – остаешься ты или уходишь».

В деревне было двадцать дворов, и пятеро бойцов целый час ходили, задавая хозяевам вопросы и прикидывая, много ли навара можно получить. Через час они вернулись к амбару.

«Поговорил я с этими крестьянами, – сказал Пильский. – Фомин прав. Я вот спрашиваю: тут в трех верстах сгоревший барский дом стоит, кто пожег? А они бородами кивают и говорят: ну, знамо дело – большевики, кто ж еще».

«Да-да, – кивнул Фомин, – мы уедем, а они потом скажут следующей банде: это белые всех ваших поубивали, мы ни причем».

Белоусов был самый старый из отряда, с седой львиной шевелюрой. Он поднялся и заговорил.

Он знал: когда человек говорит стоя – его слушают по-другому.

«Вот эти крестьяне, – сказал Белоусов, – они ведь здесь всегда жили и всегда будут жить. Пройдут и белые, и красные, и многие другие, не имеющие цвета, и еще будут стрелять, и все пройдет – а Кальское останется. Крестьяне всегда побеждают. И эти крестьяне или их дети будут здесь жить и при большевиках, и при Учредительном собрании, и при Махно. Потому что деться им некуда: это их деревня, здесь они родились, здесь они и умрут.

А мы уедем в Париж или в Константинополь, потому что Врангель не удержит Крым, а мы не хотим умирать.

И мы поэтому уедем и никогда не увидим России.

И все, что мы можем сделать для нее, мы должны сделать в эти несколько недель, пока еще не сели на пароход.

Трудно сделать что-нибудь для России из Парижа. Слишком большие расстояния.

Поэтому все, что мы можем сделать, – спасти этих крестьян.

Их жизни дороже наших, и я признаю этот обмен честным».

Белоусов сел, и поднялся мужчина в кожаной куртке.

Гриша так и не узнал его имени: все называли его Механик.

Мужчину изменяет его ремесло.

Больше же всех меняет человека машина.

Потому следует называть людей по именам их профессий.

Белоусов, например, был взрывник.

Механик поднялся и сказал: «Мне нет дела до крестьян – крестьяне сеют хлеб, а я люблю машины.

Мне нет дела до России, потому что в Париже и в Константинополе автомобильный мотор устроен так же, как в Петербурге и в Москве.

Но у одного из крестьян в пустом курятнике стоит Mk-V – а я всегда хотел посмотреть его в деле».

Mk-V – это английская бронемашина. Она развивает скорость до восьми км/ч и обшита броней до шестнадцати мм.

У него стоит специальный танковый мотор «Рикардо» и четырехскоростная планетарная коробка передач Вильсона.

Механик очень хотел попробовать танк, но не знал, что в деревне нет бензина и машина бесполезна.

Впрочем, в Mk-V еще оставался пулемет «гочкис». К нему даже было несколько лент.

Можете не спрашивать меня, откуда бронетанковый автомобиль взялся в деревне Кальское и почему пулемет не реквизировала та же банда, против которой его собирались обернуть.

Возможно, они не верили, что в курятнике может быть хоть что-то достойное внимания.

Я сразу скажу, что в деревне нашли еще один пулемет и склад взрывчатки. Впрочем, после стольких лет войны в справной деревне найдешь и не такое.

Пока Механик говорил, еще один член отряда, мужчина лет тридцати с выправкой профессионального военного, о чем-то шептался с Брисовым. Мужчину звали Орловский, и неофициально он считался заместителем Брисова.

Он сказал: «Я тоже остаюсь», – и сел на место.

Следующей подошла очередь Фомина. Он подкрутил усики и сказал: «Господа, вы будете смеяться – я тоже остаюсь».

«Изменили свое мнение о крестьянах?» – спросил Пильский.

«Нет, о крестьянках. Я видел дочку старосты, из-за которой весь сыр-бор, – она в самом деле того стоит.

Да и ее брат оправдал этот клоповник в моих глазах: умереть за даму, как настоящий рыцарь, – достойная смерть.

В особенности – для крестьянина».

«Пусть теперь Брисов говорит», – сказал Пильский.

Он в раздражении похлопывал по голенищу свежеочищенным прутиком.

«Хорошо, – сказал Брисов. – Я не знаю, что скажет Пильский и что скажет Григорий, но четверо из нас остаются здесь. И как командир отряда я остаюсь с ними.

И если бы не остались они, я бы остался все равно.

Потому что я – офицер и приносил присягу царю и Отечеству.

Сейчас нет ни царя, ни присяги, а Отечество мое забрали большевики.

И пока вы ходили по дворам, я думал: ради чего может умереть мужчина сегодня?

И еще важнее: ради чего мужчина может убить?

Потому что я не люблю убивать, хотя я – профессиональный военный.

Убийство – излишняя трата человеческого материала. Убивая, ты убиваешь не одного человека, твоего врага. Убиваешь его нерожденных детей, убиваешь все то, что могло случиться в его жизни, – в том числе то будущее, в котором вы уже перестали быть врагами. А еще разрушаешь жизни его жены и детей. Поэтому я не люблю убивать и считаю: чтобы убить – надо знать, за что.

Особенно если нет ни царя, ни России, ни присяги».

Брисов замолчал, и Гриша увидел, как по гладко выбритой голове ползет муха.

Возможно, муха воображала себя великим путешественником. Жаль только, что на маршруте мухе не встретятся другие подобные ей.

До того как прибиться к отряду Брисова, Гриша был как эта самая муха: полз по голой степи, и кругом не было никого, кому бы он мог поверить.

Юлий Брисов накормил его и взял в свой отряд – и Гриша ждал, что скажет Брисов.

Гриша еще ни разу в жизни не убивал.

Все мальчишки мечтают об убийстве – пока не увидят первый труп.

Для мужчины, в особенности для мужчины, живущего в России после революции, увидеть труп – неизбежность.

Когда белые были в Херсоне – они вешали на фонарях главных улиц.

Повесят и оставят висеть.

Приходят дети из школы и собираются вокруг фонаря. Стоят.

И так – по всей России.

Пятнадцатилетний Гриша ни разу не видел трупа – и меньше суток оставалось до того, как эта удивительная ситуация изменится.

Поэтому он слушал Брисова внимательнее других.

«И я подумал, – сказал Брисов, – что если у нас нет Отечества, царя и присяги, что у каждого остается? Его семья.

И за свою семью не жалко умереть и не жалко убить.

Вы знаете, мои родители умерли, брата расстреляли не то красные, не то белые. Я и сам не знаю.

У меня нет своей семьи – и поэтому я останусь и буду убивать за семьи этих крестьян».

Пильский спросил, не поднимаясь с лавки: «А как мы будем драться? Механик хочет свой танк, а у нас есть какая-нибудь диспозиция?»

Брисов улыбнулся: «Придумаем».

«Честно говоря, я собирался уехать, – сказал Пильский, – но раз вы все остаетесь, я тоже останусь. Конечно, можно было бы уехать, а завтра раскаяться и вернуться – но это будет уже какой-то Ханжонков.

Так что я никуда не буду уезжать и останусь сразу. Только у меня есть условие: когда будете придумывать свою диспозицию, запланируйте кавалерийскую атаку. Хотя бы на одного всадника. Хочется перед смертью шашкой помахать».

Брисов кивнул и посмотрел на Гришу. «Я остаюсь, конечно, – сказал тот. – Правда, толку от меня мало, наверное».

«Ничего, – сказал Брисов. – Кто знает, как все сложится? Короче, нас семеро – и бандитов около тридцати человек. Но на нашей стороне – преимущество во времени и то, что мы знаем о них, а они не знают о нас.

Я поговорю со старостой, а потом обсудим диспозицию».

Я думаю, вы знаете этот сюжет. Маленькая деревня, семь человек, трусоватые крестьяне, налет бандитов.

Вы наверняка видели это в кино – не в одном фильме, так в другом.

До начала битвы бойцы должны успеть рассказать о своей мечте или о каком-нибудь воспоминании – чтобы зритель их всех не перепутал и чтобы было жалко убитых.

В наше время рубленая фраза сильнее сабельной атаки.

Краткость – не просто сестра таланта, а его единственная выжившая родственница.

Я думаю, краткий синопсис ближайших сорока минут экранного времени будет в самый раз.

И, если мы заговорили о кинематографе, скажу, что Фомин напоминал Маркиза из «Достояния республики», только с усами, а Белоусов – Верещагина из «Белого солнца пустыни».

Я думаю, этого достаточно, чтобы их запомнить.

Пильский рассказал Грише, что у него есть странная мечта: ему хочется в бою шашкой разрубить человека до седла. Уж сколько лет он воевал, а никак не получалось. Это, наверное, его последний бой – какие бои в Константинополе? – и ему хотелось бы свою мечту осуществить.

Орловский сказал, что знает точно: здесь неподалеку, в пятнадцати верстах, два года назад ограбили поезд, который вез войсковую казну. Орловский был уверен, что деньги припрятаны в деревне, – Брисов знает, потому и берется за это дело. «Я сказал ему, что хочу быть в доле, – говорил Орловский. – Неохота на старости лет на чужбине да без гроша».

К вечеру план был готов. Он сочетал в себе лучшие качества образцовых военных диспозиций. В сражении участвовали разные рода войск, использовались засады, различные технические новинки, а также особенности местности.

Дорога прорезала Кальское насквозь и проходила через небольшую площадь, в центре которой стоял деревянный помост, что-то вроде трибуны или эшафота. На этом помосте Брисов приказал построить виселицу и вздернуть на ней труп вчерашнего бандита. В основание же помоста были спрятаны несколько ящиков динамита, обнаруженные в деревне.

Бикфордов шнур лежал на дне канавы, прикрытой сверху досками, и вел в подвал ближайшего дома. В этом подвале должен был сидеть Белоусов.

Когда динамит взорвется, на несколько мгновений площадь превратиться в ад. Требовалось сконцентрировать там живую силу противника.

Конечно, несколько нападающих полезут снимать труп с виселицы, но этого Брисову было недостаточно.

Переговорив со старостой, он организовал крестьян, чтобы те впрягли деревенских лошадей в танк и разместили его в одном из верхних дворов. Теперь достаточно было раскрыть ворота и столкнуть танк.

Под действием силы тяжести танк скатится с горы и перегородит дорогу, по которой бандиты войдут в деревню. Так им будет отрезан путь к отступлению, и они окажутся на площади, откуда ведут две дороги.

На одной Брисов разместил кавалерийский отряд из трех человек – Фомина, Пильского и Орловского. Вторая дорога поднималась к колокольне – на ней Брисов установил пулемет.

План был прост: когда бандиты въедут на площадь, спустить броневик, создав в их рядах панику и вынудив тех, кто уже проехал дальше, вернуться.

Тогда Белоусов должен поджечь бикфордов шнур, и через полминуты огромный заряд динамита уничтожит почти всех бандитов.

Взрыв послужит сигналом – всадники спустятся на площадь, добьют тех, кто еще жив, и погонят оставшихся к колокольне. Пулемет довершит дело.

Свой пулемет был и у Mk-V – Механику не терпелось его опробовать.

Сначала Брисов хотел взять Гришу с собой на колокольню, но потом передумал. Гришу отправили на чердак дома, выходящего на площадь. С чердака в подвал протянут шнур, и, когда танк вступит в игру, Гриша должен дернуть за шнур, подавая сигнал Белоусову в подвале.

«Если все пройдет ровно, – сказал Брисов, – мы имеем шанс выйти из этой истории без потерь. Или почти без потерь».

Ну вы все видели этот фильм, а не этот – так другой. Ровно никогда не проходит, и из семи человек остаются обычно двое или трое: в том числе командир отряда и самый молодой боец.

Это на случай, если кто-то забыл. К тому же я люблю кинематограф, и мне приятно о нем говорить.

Этой ночью Брисов даст Грише первый урок стрельбы.

Мужчину изменяет его ремесло.

Лошадь обращает человека в кавалериста.

Оружие делает его храбрее.

Оружие не только продолжает руку человека, но и само продолжается в нем.

«Если ты хочешь научиться стрелять хорошо, – сказал Брисов, – запомни три правила.

Я целюсь не рукой: тот, кто целится рукой, забыл лицо своего отца. Я целюсь глазом.

Я стреляю не рукой: тот, кто стреляет рукой, забыл лицо своего отца. Я стреляю разумом.

Я убиваю не оружием: тот, кто убивает оружием, забыл лицо своего отца. Я убиваю сердцем».

Однажды, много лет спустя, Гриша попытается вспомнить лицо своего отца – и поймет, что вспоминает лицо Брисова.

Возможно, это значит, что он так и не научился убивать сердцем.

Около полудня прибежали дозорные. Через полчаса Волки будут в Кальском.

«С Богом!» – сказал Брисов, и староста его перекрестил. Все заняли свои места.

Гриша сидел у чердачного оконца и видел, как на веревке раскачивается труп – первый труп в его жизни.

Глядя на повешенного, Гриша ничего не чувствовал.

Возможно, потому, что человек был уже мертв, когда они приехали в деревню.

Ближе к часу пополудни появились первые всадники. На разгоряченных конях они ворвались на площадь и замерли, увидев виселицу.

К зрелищу человека, болтающегося в петле, эти люди давно привыкли – как привыкли почти все жители Украины после трех лет Гражданской войны.

Бандитов изумила наглость крестьян. Они рассчитывали, что староста с извинениями встретит их у околицы, однако окна были закрыты ставнями, Кальское словно вымерло.

На самом деле почти все мужики столпились вокруг бронемашины. Они должны были придать ей начальный импульс.

Постепенно на площадь въехали еще три дюжины всадников и тачанка. Гриша перебежал к другому окну и глянул на дорогу: к деревне подъезжал арьергард Волков.

В своем дворе Механик не мог об этом знать. Немного подождав, пока конники проедут, он дал сигнал.

Ворота отворились.

Громадная махина танка покатилась под уклон медленно, потом все быстрее и быстрее. Механик сидел внутри и пытался управлять. Mk-V врезался в изгородь углового дома и почти перегородил въезд на площадь.

Как и было уговорено, Гриша дернул за шнур и снова бросился к окну.

Его участие в сражении закончилось.

Пока все шло в точности, как предсказывал Брисов. Началась давка. Кто-то хотел немедленно убраться подальше от бронемашины и ее пулемета, а всадники, ускакавшие вперед, разворачивались и возвращались на площадь.

В этот момент арьергард Волков достиг деревни. Семеро конников в изумлении осадили лошадей перед танком, загородившим дорогу.

Прошло уже четыре минуты. Бикфордов шнур давно должен был прогореть, но взрыва все не было.

Увидев арьергард, Механик понял, что настал его час. Сухо застучал «гочкис», первая же очередь скосила пятерых. Уцелевшие повернули лошадей. Выстрелив вослед, Механик убил их тоже.

Пока Механик расстреливал арьергард Волков, один из бандитов, гарцевавших на площади, подъехал к броневику – и Гриша из чердачного окна увидел, как столб огня и дыма взметнулся над бронемашиной, а Волки заорали и стали стрелять в воздух.

До того как попасть в Кальский курятник, Mk-V успел повоевать: в одном бою ему сорвало люк.

Бандит бросил в машину лимонку.

Так погиб Механик.

Гриша замер у окна и увидел, как по площади быстрым шагом идет седовласый Белоусов. Волки заметили его не сразу, а потом какой-то всадник с размаху ударил Белоусова шашкой.

Не понимая, что ему делать теперь, Гриша бросился вниз по лестнице.

Только потом он понял, что случилось в подвале.

Бикфордов шнур зажигают не от спички, а от папиросы. Белоусов не спеша закурил, поджег шнур и стал ждать.

Отмеренные секунды прошли, взрыва не было.

Вероятно, чья-то лошадь обрушила стенки канавки, где был проложен шнур.

Белоусов достал динамитную шашку, приделал к ней фитиль подлиннее, вышел во двор и поджег. Потом он положил шашку во внутренний карман кожаной куртки.

От ворот дома до трибуны – двадцать метров.

«Они не сразу начнут меня убивать, подумал Белоусов. Значит, дойду. Главное – не упасть по дороге».

В этот момент взорвалась лимонка – и Белоусов вышел на площадь.

Бандиты увидели, как седовласый человек в кожаной куртке скорым шагом направляется к виселице. Бандиты были злы: они слышали пулеметные очереди, понимали, что их арьергард уничтожен. Один из Волков с наскоку ударил Белоусова шашкой.

Клинок отсек Белоусову ухо и срезал с головы часть скальпа. Удар был так силен, что сбил Белоусова с ног.

До трибуны оставалось еще пять метров. Под смех и улюлюканье Белоусов пополз. Он успел преодолеть метра два, и последней его мыслью было: «Нормальное расстояние. Должно сдетонировать».

Сдетонировало.

Помост взлетел в воздух гигантской ракетой. Взрывной волной выбило все стекла, лошади и люди повалились на землю – убитые, контуженные, раненые.

Гриша выбежал на площадь. Чья-то окровавленная рука лежала на земле.

Когда человеческую конечность отрывает взрывом, некоторое время она еще живет и двигается, как безголовая лягушка, присоединенная к электрогенератору.

Пальцы руки шевелились.

Оглушенный взрывом, Гриша ничего не слышал. Между тем ржали лошади, истошно кричали люди. Незнакомый мужчина кинулся к нему, а потом рухнул на колени и повалился лицом в землю.

Стреляя из двух револьверов, прискакал Орловский, а с ним еще двое всадников.

Гриша стоял на пороге дома. «Что стоишь, уходи!» – закричал почти в самое ухо Пильский, но Гриша не тронулся с места.

На земле билась лошадь. Ноги ее были поломаны. Всадник был еще жив и по-прежнему сжимал коленями круп. При падении лошадь придавила ему левую ногу, и он пытался вытащить ее из стремени. Лошадь билась в судорогах. Всадник, придавленный к земле, достал наган и выстрелил животному в голову. Лошадь дернулась и затихла. Человек с трудом выбрался из-под трупа и, став на одно колено, открыл огонь. Гриша не видел, в кого он стреляет и попали ли пули в цель.

На стрелка налетел на своем коне Фомин, стреляя сразу из двух револьверов, подобно Орловскому.

Человек выпустил наган из рук и упал на лошадиный труп. Наверное, одна из пуль Фомина попала в цель.

С момента, как Гриша спустился на площадь, прошло едва ли пять минут. Дым от взрыва рассеялся, к Грише вернулись звуки.

Площадь была усеяна телами убитых и раненых. Гриша поискал глазами тело Белоусова, но не нашел.

Из отряда Брисова Гриша видел только Фомина. Тот направил коня к опрокинутой тачанке. Из-под перевернутой телеги виднелись чьи-то затылок и плечо. Человек зашевелился – он был еще жив.

Фомин вскинул револьвер и тут же опустил, матернувшись.

«Это же барышня!» – сказал он и нагнулся, чтобы помочь девушке выбраться из-под обломков.

На Украине Гриша не раз слышал рассказы о комиссаршах, махновских анархистках и атаманшах, таких как знаменитая петербургская этуаль Маруся. Гриша считал, это пустые россказни, которым не следует верить.

И вот теперь на его глазах молодая женщина выбиралась из-под обломков. Платье на ней было разорвано, но по покрою и материи можно было узнать красивое и когда-то дорогое платье.

«Сударыня, – сказал Фомин, подавая ей руку, – какая приятная неожиданность встретить столь прекрасную девушку в этом аду!»

Женщина улыбнулась. Ее светлые волосы слиплись от крови, лица почти не было видно за слоем пыли. Фомин присмотрелся к ней по старой привычке опытного сердцееда. С этим характерным выражением – оценивающим и одновременно галантным – он и умер: женщина выстрелила, и Фомин даже не успел удивиться.

Лошадь понесла, труп Фомина повис на стременах.

Гриша вскрикнул испуганно – и женщина повернулась к нему.

«А ты что тут делаешь, сучонок?» – спросила она, поднимаясь. Пистолет дымился в руке.

Гриша онемел. Что он должен ответить? Действительно: что он тут делает?

«Всех положили, суки, всех! – сказала женщина. – Ну ничего, ты-то свое получишь».

В такие минуты время замедляется. Гриша ясно видел, как поднимается ее пистолет: черный кружок дула вот-вот окажется вровень с его головой – гремит выстрел, Гриша кричит, но не чувствует боли, а потом видит, как женщина валится на землю.

Гриша обернулся и услышал слабый голос: «Сюда… сюда… подойди!» Орловский, весь в крови, приподнялся на локте, сжимая дымящийся револьвер.

Гриша подбежал.

«Кончаюсь я, – сказал Орловский, – но хоть тебе-то Юлий сказал, что это? Войсковая казна, да?»

«Нет, – ответил Гриша, – это царский клад. В золотых монетах, драгоценных камнях и ювелирных изделиях. Честное слово, седьмая часть – ваша».

«Хорошо», – улыбнулся Орловский и закрыл глаза.

Со стороны колокольни доносился редкий стук пулемета. Гриша вынул из мертвой руки Орловского наган, выгреб у него из карманов горсть патронов и перезарядил барабан.

Остатки банды выбирались из деревни дорогой, ведущей к колокольне. Там у треноги пулемета лежал Брисов, дожидаясь, пока враги подойдут ближе. Патронов было мало, и Брисов хотел стрелять наверняка.

Считается, чем позже пулеметчик обнаруживает себя, тем выше его шансы.

Из кровавой мясорубки деревенской площади выбрались чуть меньше двадцати конников. По единственной свободной дороге они мчались прямо на колокольню, преследуемые Пильским, который направо и налево разил своей шашкой.

Брисов начал стрелять, когда остатки банды Волков поднялись на бугор. Он насчитал минимум восемь всадников, полетевших из седел на зеленую траву.

Тут пулемет заклинило.

Брисов подергал заевшую ленту, прикинул, не разобрать ли машину, и осторожно выглянул вниз.

Оставшиеся в живых гарцевали вокруг колокольни. Стоило Брисову высунуться, затрещали выстрелы – похоже, револьверам Волков не хватало дальнобойности, но Брисов решил не рисковать.

Поднявшись на колокольню, Брисов запер изнутри все двери, вряд ли их удалось бы высадить быстро.

На колокольне Брисов был в безопасности.

Но и о том, чтобы спуститься, не могло быть и речи.

Внизу оставались человек двенадцать бандитов. Если в деревне все прошло благополучно, сейчас появятся Орловский с его всадниками, да еще и Белоусов с Механиком в придачу. Впрочем, вполне достаточно двух-трех человек, чтобы отвлечь бандитов от входа на колокольню.

Время шло, никто не появлялся, и Брисов понял, что его товарищи убиты. Скоро бандиты поймут, что деревня в их распоряжении.

За себя Брисов не беспокоился: у него были два нагана с запасом патронов. Кроме того, за час он мог успеть починить пулемет. Штурм колокольни был бы для Волков чистым самоубийством.

Бандиты по-прежнему скакали вокруг колокольни. Вероятно, они надеялись, что сейчас подойдут их раненые товарищи.

Через пять, в лучшем случае десять минут они поймут, что их никто не преследует, подумал Брисов, и тогда вернутся в деревню, чтобы отомстить.

И значит, все сегодняшние смерти будут напрасны.

На минуту Брисов задумался, потом перезарядил оба нагана.

Если он не ошибся в подсчетах и будет стрелять метко – у него есть шанс.

Садиться на лошадь Гриша побоялся – задыхаясь, он бежал, держа в каждой руке заряженный револьвер и повторяя про себя: «Оружие не только продолжает руку человека, но и само продолжается в нем».

На полпути к пригорку он увидел Пильского. Лошадь его была убита, сам Пильский лежал, положив голову на ее круп. Услышав Гришин голос, сказал: «А, малой! Жив? Ну хорошо».

«Что с вами?» – спросил Гриша.

«Умираю, – ответил Пильский, – три пули в живот… почти в упор… может, в хорошем госпитале и сделали бы чего, но не здесь. Из наших жив кто остался?»

«Брисов, наверное, – ответил Гриша и тут же испугался, что опоздает. – Я к нему иду… помогать… если понадобится».

«Это правильно, помогать, – сказал Пильский. – Ты мне только помоги сначала, хорошо? Брисов и сам справится. Достань мне из седельной сумки револьвер, а я полежу пока».

Седельную сумку отбросило в сторону. Гриша достал наган и передал Пильскому.

«Спасибо, – прошептал Пильский, – а еще… вон там… гнедой конь и всадник… не посмотришь?»

«Что посмотреть?» – не расслышал Гриша.

«Посмотри – я его… до седла разрубил?» – слабеющим голосом прошептал Пильский.

Гриша на секунду замер над трупом лошади и всадника.

«Ну что?» – просипел Пильский.

«До седла!» – ответил Гриша, а сам подумал: «Сейчас меня вырвет!»

«Ну хорошо тогда, – сказал Пильский. – Если Брисов жив – передай ему, что он мерзавец! А если нет – сам скажу».

«Ага», – крикнул Гриша, и почти одновременно забили колокола на холме, а за спиной грохнул выстрел.

Уцелевшие Волки не сразу поняли, что происходит. Сначала раздался колокольный звон, потом – тишина.

Через несколько минут с верхушки колокольни полетела веревка от колокола, и по ней заскользила мужская фигура. Бритая голова блестела на солнце, Брисов придерживал веревку левой рукой, в правой сжимая наган.

Так, спускаясь, Брисов расстрелял весь барабан. Из семи пуль пять попали в цель.

Он бросил на землю ненужное оружие, выхватил из-за пояса второй револьвер и продолжил стрельбу.

Если бы на месте Юлия Брисова был мой любимый актер Чоу Юнь-Фат, думает Мореухов, у него был бы не семизарядный револьвер, а, скажем, «Беретта 93R» с магазином на двадцать патронов – и тогда, не вынимая изо рта свою коронную зубочистку, он перестрелял бы всех Волков. А если бы все-таки Чоу погиб, в небо над колокольней взвились бы белые голуби Джона Ву.

И вообще, думает Мореухов, если бы это была в самом деле «Великолепная семерка», Брисов остался бы жив, как оно и положено.

И не говорите мне, что это не кино, а жизнь. Что там было в жизни восемьдесят лет назад, мы не знаем, – и, значит, можем только предположить, что Юл Брисов, став на одно колено, не меняя позы, снял еще семерых бандитов, а потом покатился по земле, надеясь ухватить револьвер одного из убитых.

Взбежав на холм, Гриша успел увидеть, как Брисов выпускает в цель последние пули. А потом стрелок покатился по зеленой траве, и двое бандитов, словно ждавшие этой минуты, выскочили из-за угла колокольни, почти непрерывно стреляя.

И тут Гриша забывает о своем страхе, забывает о смерти товарищей, забывает о трупах, разорванных на части и разрубленных надвое, – он кричит: «Сдохни! Сдохни!» – и выпускает весь барабан в того из бандитов, кто ближе.

Тот падает рядом с телом Брисова, а Гриша бросает на траву разряженный револьвер, перехватывает наган из левой руки в правую – и стреляет почти одновременно с последним оставшимся в живых Волком.

Что-то горячее ударяет Гришу в грудь, и он падает.

Трава кругом в брызгах крови.

Удивительно красна кровь на зеленом.

Как тяжело думать, что есть люди, которые умерли, а ты не успел сказать им даже ласкового слова.

И эти люди умерли одинокими.

Когда мне было пятнадцать лет, я впервые убил человека.

Точнее, двух.

Я был один против двоих, но на моей стороне было преимущество внезапности.

Наверное, первый даже не успел понять, кто его убил.

Второй перед смертью ранил меня, и я месяц провалялся в бреду и жару на какой-то лежанке в деревне, которую мои друзья спасли ценой своих шести жизней.

Поправившись, я узнал, что красные захватили Крым.

Мне больше некуда было идти.

Я не спал всю ночь, а наутро отправился к старосте и попросил дать мне бумагу, что я, боец Красной армии, отличился в боях с бандитами за деревню Кальское.

Староста спросил мои имя и фамилию.

«Григорий», – сказал я и запнулся. У моих родителей была хорошая фамилия, красивая и известная. Я подумал, что в стране, где мне предстоит теперь жить, лучше иметь фамилию поскромней.

Я последний раз, не раскрывая губ, покатал на языке фамилию, которую мои предки с честью носили пять веков, и сказал: «Пусть будет Брисов».

Наверное, староста не расслышал. Так я стал Григорием Борисовым.

Я взял с собой револьверы Юлия Брисова, белого офицера, погибшего за украинских крестьян из деревни Кальское, и с этими револьверами отправился через всю страну в Петроград, где меня никто не знал. Я никогда не был в этом городе, и он ни о чем не мог мне напомнить.

По пути в первом же городке я зашел к парикмахеру и попросил обрить меня наголо. В те годы многие так поступали: боялись вшей.

Настоящая голова – та, с которой снят скальп.

Выходя из парикмахерской, я взглянул в зеркало. На бритую голову села муха и медленно поползла, будто путник по земному шару.

В Петербурге я пришел со своей справкой в ОГПУ и сказал, что хочу продолжить борьбу с бандитизмом.

Разумеется, я соврал, что мне уже шестнадцать.

Почему я пошел работать к большевикам, которые разрушили мою страну, лишили меня имени и семьи?

Я мог бы ответить, что я пошел не к большевикам, а бороться с бандитами. С такими людьми, как убийцы Брисова и его друзей. Это, конечно, тоже правда.

Брисов учил меня, что мужчину изменяет его ремесло.

Лошадь обращает человека в кавалериста.

Оружие делает его храбрее.

Оружие не только продолжает руку человека, но и само продолжается в нем.

В день моего первого сражения я решил, что хочу прожить свою жизнь, сжимая рукоять револьвера.

Вещь, которую легко взять, трудно выпустить.

И умереть я бы хотел так же – с оружием в руках.

Уезжая из Кальского, я зашел на кладбище. Там лежат шесть моих товарищей. Через полтора месяца после их смерти на могилах все еще были свежие цветы.

Вряд ли кто-нибудь заботится о могилах сейчас.

У людей короткая память.

А я стараюсь не забывать, чему научил меня мой приемный отец Юлий Брисов, офицер и стрелок:

Сейчас нет ни царя, ни присяги,

Отечество забрали большевики.

Что остается у каждого? Его семья.

И за свою семью не жалко умереть

и не жалко убить.

76. Прошедшее время глагола

– Люблю старые дома, – говорит Лена, – в них чувствуется живая душа.

– Живую душу, – отвечает Мореухов, – можно вдохнуть куда угодно, было бы желание.

В мансардной мастерской беспорядок. Ее хозяин, старый мореуховский друг Виталик, уже лет пять как перешел на какой-то компьютерный арт и творит на даче. Сейчас он, отдав ключи Мореухову, на месяц уехал в Штаты. Мастерская досталась Виталику от родителей, известных советских художников, давно живущих в Германии.

Мореухов освобождает место в центре комнаты – вот, теперь кресло сюда, Лену посадить, и вроде нормально должно получиться.

– Очень жалко, что всё это так варварски разрушают, – продолжает Лена. Под самой крышей дома она увидела цифры «1905» и не может успокоиться: надо же, дому сто лет! – Жалко, – говорит Мореухов и водружает подрамник на мольберт. – А ты бы хотела, чтобы весь центр превратили в музей?

– Почему в музей? – отвечает Лена. – Вот в Европе у всех городов нормальный, живой даунтаун, но ведь не сносят кварталами, как у нас. Сохраняются традиции, какое-нибудь кафе может стоять на одном месте хоть двести лет! Разве это плохо?

Мореухов задумчиво растирает краски. Последний раз он рисовал портреты лет двенадцать назад, если не считать всяких мелких скетчей. Талант, как говорится, не пропьешь, но сейчас Мореухов не очень в этом уверен.

– Мы же не в Европе, – говорит он. – У нас уже нет кафе, которые были бы двести лет. У нас такой город, где все время что-то происходит – революция, индустриализация, война, перестройка, Юрий Лужков. Было бы нечестно делать вид, что мы – Швейцария.

Я представляю себе эту картину – и сам удивляюсь. Как-то слишком складно для алкоголика говорит Мореухов. Впрочем, если посчитать, он не пил с марта, а сейчас уже лето.

Может, он вовсе и не алкоголик? Так, прикидывается только. Симулирует алкоголизм, как другие симулируют обычные болезни. В запой уходит раза два-три за год, а что от него иногда воняет, как от бомжа, – так это он просто мыться не любит.

А симулирует – потому что на самом деле художник он плохой и боится, что все об этом догадаются.

Интересная версия, да уж. Убедительная.

Итак, Лена садится в кресло, закидывает ногу на ногу:

– Так?

– Сейчас решим, – задумчиво отвечает Мореухов. Чистый холст огромен, как годы, которые он не прикасался к кисти. – Вот тебе нравится этот дом, а между тем его отобрали у хозяев в начале двадцатых. Возможно, расстреляли их. Ворованный дом. Какая у него душа, мы с тобой не знаем. Вот у девятиэтажек в Тропарево есть душа. Какие люди туда въехали, те и живут. Ну, или их дети с внуками. А здесь те, для кого строился дом, прожили где-нибудь лет пятнадцать, а потом началось – коммуналки, алкоголики, свары. Аресты еще.

– Почему обязательно алкоголики и свары? – отвечает Лена. – Я внизу видела доску, тут жили какие-то известные актеры.

– Мемориальная доска, – говорит Мореухов, – лучший исторический памятник. Особенно – доска с надписью: «На этом месте было…». Главное тут – прошедшее время глагола. Было. Раньше здесь был храм или бассейн, а сейчас ничего нет или что-то совсем другое. Раньше тут жили актеры, а потом – алкоголики. Не Швейцария, я же говорю.

– То есть тебе не жалко будет, когда этот дом снесут?

– Когда снесут – нет, а когда построят бизнес-центр для офисных уродов – да. Но это потому, что я не люблю уродов. И потому, что не додумаются повесить доску: «На этом месте был дом, построенный в 1905 году архитектором таким-то, но за взятку исключенный из списка исторических памятников».

Лена смеется:

– Рисовать ты сегодня собираешься?

Похоже, придется, думает Мореухов, а я-то думал отвертеться.

– Конечно, – говорит он. – А ты по-прежнему хочешь реалистический портрет? Не стилизацию, не постмодернистский пастиш?

– Обычный, – отвечает Лена, – раскрашенную фотографию.

Она лезет в сумку и достает старенький поляроид.

– Я где-то читала, – говорит она, – что художникам помогает, если они сделают несколько снимков… ну, чтобы рисовать, даже когда меня не будет. Сфотографируешь меня?

Отличная идея, думает Мореухов, сфотографировать, а если потом ничего не выйдет, найти студента, чтобы за меня нарисовал.

– Я тебе покажу, как он работает, – говорит Лена, прицеливается, щелкает. С жужжанием выползает черный квадратик, и постепенно на нем проступает растерянная улыбка, дыра вместо зуба, щетина на подбородке.

Кошмар, думает Мореухов, теперь ясно, почему дома у меня нет зеркала. Некоторое время он рассматривает фотографию, мусолит пальцем глянцевую поверхность.

– Давай начнем, – говорит он. – Садись в кресло и расслабься. Представь, что ты у зубного врача.

И улыбается щербатым ртом.

77. В сущности, банальные слова

Никита сидит в своем кабинете. На столе Машина фотография, гора бумаг, компьютер. Он очень горд – у него есть собственный кабинет, а раньше вот никогда, конечно, не было, где бы ни работал.

Никита вспоминает: где он только ни работал, чем он только ни занимался. После института пошел в какой-то кооператив, мыл окна на промышленных объектах, был и коммивояжером, и калымил, пока машину не разбили. Потом чуть было не подался в ларек, слава богу, что позвали в какую-то контору – оптовые поставки, серьезный бизнес, через полгода все накрылось. Проработал в десятке таких контор сейлом, попробовал заняться рекламой – ты креативный, у тебя получится. Ни хрена не получилось, к слову. И вот теперь собственный бизнес, кабинет, пятнадцать человек сотрудников, ответственность, все дела.

Однокурсники, услышав, что у него фирма, говорят: О, да ты теперь новый русский! – и смеются. Никита тоже смеется: не объяснять же в самом деле, что малый бизнес приносит меньше денег, чем зарабатывает хороший менеджер в крупной конторе.

Три года назад, когда все только начиналось, он думал: обороты будут удваиваться каждые три месяца, в крайнем случае – каждый год. Но нет, как год назад все замерло, так и стоит. Прибыль даже падает, потому что надо зарплаты людям поднимать. Какой уж тут новый русский!

Однокурсникам не объяснишь, а вот когда Маша недавно начала: Ты бросишь меня, наверное, ты богатый, успешный, тебе нужна другая жена, молодая и красивая, – разозлился, накричал на нее. Мол, какой я богатый, у меня малый бизнес, я так, мелкий лавочник, без всяких перспектив. Мне случайно повезло, а завтра придет на этот рынок крупный игрок – и все, нет моего бизнеса.

Правду говорил, так оно и есть. Но кричал потому, что разозлился на молодую и красивую, сразу о Даше подумал. Хотя говорил с Машей в тот раз только о бизнесе да о деньгах.

Все знают: деньги не спасают от смерти. Не спасают они и от усталости, тоски, отвращения к собственному телу, неловкости при мысли о том, что вот ты, лысеющий, с заметным животом, мешки под глазами, из подмышек воняет, вот, значит, ты, а вот Даша, молодая, красивая, большая грудь, пирсинг на языке. Уверенность, что умеет подключаться к потокам космической энергии.

И действительно умеет, ты видел, можешь подтвердить.

Ты же умеешь подключаться разве что к финансовым потокам, да и то, если честно, так себе умеешь, не сравнить с Костей.

И вот сидишь ты в своем кабинете и уже сорок минут тупо лопаешь шарики в дурацкой игрушке, скачанной из Интернета. А вчера ты провел за этой игрушкой часа три. Готовишься к пенсии, да?

Три шарика – тридцать очков. Чпок, чпок, чпок.

Звонит телефон – это Костя.

– Помнишь, я говорил, что надо искать инвестора?

Конечно, Никита помнит. Инвестор, три года работы, пять миллионов.

– Ну есть один человек. Он вполне заинтересовался. Надо встречаться.

Неделю назад Никита еще раз спросил Костю:

– Сам не хочешь?

– Не, сказал Костя, не люблю бизнес с друзьями и бизнес в областях, где ничего не понимаю, не люблю. А рыбки – это не мое.

– У меня не рыбки, – сказал Никита, – у меня аквариумы.

– Какая разница?

Значит, надо встречаться. Встретятся, поговорят. Костя обещал помочь, если что. Инвестор, три года работы, пять миллионов. Только бы с Машкой все было нормально. На днях станет понятно, получилось или опять впустую.

Ряд из пяти шариков лопается одновременно. Чпок. Пятьдесят очков.

Пять миллионов.

Чпок.

Виктор стучится, заглядывает в кабинет.

Никит, тут такое дело, говорит он, Наташу, наверное, домой надо отпустить. Заболела? Да нет, пришла, на ней лица нет, и, кажется, она плачет.

Твою мать! Вот из этого и состоят три года работы. Приходишь в офис, а ведущая сотрудница плачет. Ладно, пойду разберусь. Ты, Виктор, пойди покури пока.

Наташа, маленькая худощавая брюнетка, сидит за угловым столом, смотрит в окно. Плечики вздрагивают. Похоже, Виктор прав: плачет.

Уводит к себе в кабинет, сажает на диван. Ну, что случилось?

Наташа берет со стола бумажный платок, вытирает слезы, сморкается.

– Вот, Никита, ты скажи мне, зачем женатые мужики заводят себе любовниц?

Главное – найти правильного человека, чтобы задать вопрос. И подходящий момент. Зачем, твою мать, женатые мужики заводят себе молодых любовниц, в которых потом влюбляются и сами не знают, чего дальше делать? Потому что в детстве посмотрели фильм «Осенний марафон» и ищут на свою жопу удовольствий, вот почему!

Начинает мямлить: ну, хочется разнообразия, приключений, сильных чувств. Сказать, что есть жены, которые не любят орального или там анального секса, а мужикам иногда хочется и так, и этак? Нет, пожалуй, совсем бестактно, лучше не буду.

А еще потому, говорит Никита, что мужчины тоже стареют. Им страшно. А с молодой любовницей – стоп, откуда взялись молодые любовницы? Про молодых тебя никто не спрашивал – с любовницей они снова ненадолго чувствуют себя молодыми.

И жены их тоже стареют, думает Никита, становятся толстыми и противными. Или становятся совсем худыми, кости видны сквозь кожу. И мужчина смотрит на женщину, которую когда-то сильно любил, и думает: вот так будет выглядеть моя смерть.

– А зачем тогда они нас бросают? – спрашивает Наташа.

Ну, потому что устают врать. Потому что любовницы тоже надоедают. Ну, хочется разнообразия, приключений, сильных чувств.

Наташа всхлипывает.

Твою мать, думает Никита, почему бросают? Иногда бросают, потому что влюбляются. Потому что сложно влюбиться в одну женщину, а жить с другой, вот почему!

И тут Наташа начинает рассказывать свою историю, а Никита почти не слушает. Господи, беззвучно взывает он, я не хочу потерять Дашу! Я не хочу снова стареть! Остаться с Машей – это от всего отказаться! От всего, что еще может случится со мной! От беззаботной радости, от легкости и веселья, от моего ребенка, который идет вдоль полосы прибоя, от желто-красных листьев моей молодости, от тусклых фонарей московских сумерек, метафизических прозрений, ожидания счастья. Если бы Ты, Господи, снова послал мне чучело со святым Граалем на голове, я бы знал, о чем просить. Пусть все как-нибудь само обойдется, хорошо? Пусть у нас с Машей будет ребенок, а я буду жить с Дашей.

И все это время Наташа рассказывает, как и где она познакомилась со своим любовником, и как они проводили время, и как она любила его, и какой он был замечательный, и какая они были хорошая…

А Никита понимает: да, вот такая у него работа – приходишь в офис, там рыдает девушка, а ты слушаешь, как ее бросили, и сам взываешь к Богу, потому что без Его помощи не знаешь, как выкрутиться.

Видимо, вот за все это ты в конце концов и получишь пять миллионов.

Быть менеджером на зарплате несравненно проще.

Даша рассказывала одну суфийскую притчу, вспоминает Никита. Жил на свете человек, скажем, в Багдаде. И во сне ему явился ангел или Зеленый Дервиш, неважно, некий посланник, и велел все бросить и переехать, скажем, в Стамбул. И не башмаки делать, как раньше, а, например, стать плотником. Человек так и сделал, переехал в Стамбул, работал плотником, стал понемногу подниматься на этом деле, дом новый купил – и тут во сне ангел ему говорит: дуй теперь в Тегеран или там в Медину и займись, ну, не знаю, разведением рыбок. Или поставками рахат-лукума в гарем шаха. Какой-то хренью, в меру беспонтовой. И так этот человек лет двадцать мотался по всему исламскому миру, и никакого смысла в его перемещениях не было – ну, на наш обычный взгляд, да, похоже, и на его взгляд тоже. А в конце концов, разумеется, выяснилось, что он стал святым. Творил чудеса, исцелял наложением рук, все дела.

Никита кладет руку Наташе на плечо, говорит: Все будет хорошо, спустя несколько лет ты поймешь, что это было прекрасное приключение, настоящая любовь, как в кино. Твои воспоминания поблекнут, позабудутся, выцветут – и будет немножко грустно, а все же приятно вспомнить: была ты совсем молодой (сколько ей лет? я не помню!), любила женатого мужчину, были вы прекрасной парой, а потом все кончилось. И Никита говорит все эти, в сущности, банальные слова, и Наташа перестает всхлипывать, берет еще один платок, сморкается, говорит: Спасибо, Никита, я пойду поработаю.

Я думаю: вот я и справился. И со всем остальным тоже справлюсь, куда же я денусь?

А еще я думаю: может, и мне тоже велели работать сначала коммивояжером, потом сейлом, потом менеджером, а потом сделать свой бизнес? Может, мне тоже во сне являлся ангел с подробными инструкциями, планом моей жизни на все эти годы? Являлся, но я не помню об этом? Может, я уже стал святым, но об этом не знаю? Может, я просто недостоин знать?

Восемь часов вечера. Крытая стоянка. В дальнем углу – легковая машина «тойота». В машине – лысеющий сорокалетний мужчина. Он монотонно раскачивается, будто молится.

Это я, Никита Мельников. Если вы подойдете ближе, вы услышите, как я вою.

Это не волчий вой, не вой зверя, попавшего в капкан, или женщины, потерявшей ребенка. Нет, это тот самый особый вой, предсказанный Мореуховым, вой, который Господь придумал специально для успешных мужчин, лицом к лицу столкнувшихся со своим страхом.

Пять минут назад, когда я въезжал на парковку, позвонила Маша, сказала: Ничего не получилось.

Ответил: Я скоро буду, но вместо того, чтобы запарковаться и бежать домой, остался в машине.

Мне страшно.

Я боюсь, на этот раз я не справлюсь.

78. Тимбилдинг

Тот же провинциальный город. Та же гостиница. Тот же бар. Поздний вечер. За столиком в углу двое. Грузный мужчина в дорогом костюме и молодая темноволосая девушка. На ней туфли, юбка до колена, светлый пиджак. Римма и Сазонов.

Зачем они приехали в этот город, я, конечно, не знаю. Наверное, в командировку. Это такой специальный город, люди ездят сюда в командировку, селятся в гостинице, а потом спускаются в бар. Можно считать, я придумал эту поездку бессонной ночью в этой самой гостинице, когда мне снилась то Даша, то Оля, то порнозвезда из телевизора.

Римма только что замолчала. Вероятно, они обсуждали расписание встреч на завтра. Перед Сазоновым пустая рюмка, перед Риммой – полная, между ними – бутылка «Хеннесси». Сазонов задумчиво смотрит на Риммины руки. Чуть загоревшая кожа, длинные пальцы, ярко-алые, безукоризненной формы ногти.

Римма молчит, опустив глаза. Они впервые вдвоем в неформальной, так сказать, обстановке.

Очень медленно он накрывает ладонью ее руку. Римма видит выступающие сухожилия, чуть отекшие пальцы, обручальное кольцо. Она вспоминает его жену, потом Анжелу.

Наконец поднимает глаза и говорит:

– Я должна вам сказать, Владимир Николаевич, у нас с вами ничего не выйдет, – но руку не убирает.

– Почему? – тихо спрашивает Сазонов.

– Как бы это вам объяснить, – Римма говорит уже немного уверенней. – У меня специфические сексуальные вкусы.

– Золотой дождь? – с неподдельным интересом и чуть заметной иронией.

– Нет, нет, – Римма морщится, – фу, гадость какая. Меня просто не интересуют мужчины.

– Ну, – разочарованно говорит Сазонов и убирает руку, – я думал, что-то интересное.

– Вот видите, – Римма пожимает плечами. – Если не считать этого ограничения, я могу сказать, что вы мне вполне интересны.

Сазонов разливает коньяк по рюмкам, делает глоток и задумчиво смотрит на барную стойку за спину Риммы. Скучающий бармен, длинный ряд бутылок, одинокая девица в мини. Сазонов переводит взгляд на Римму:

– Раз уж я вам интересен, у меня есть одна идея. Хотите рискнуть?

– В каком смысле? – холодно спрашивает Римма.

– Сейчас поймете, – отвечает Сазонов и, привстав, машет рукой. – Девушка, девушка, – и лицо его расплывается в улыбке, – да, это я вам. Не присядете за наш столик, а то я вижу – вы одна там, у стойки. Возьмите только рюмку, я вам налью коньячку и выпьем за ваше здоровье. Как вас зовут? Оля? Очень хорошо. Понимаете, Ольга, у нас к вам профессиональное предложение…

Я вижу их в дешевом провинциальном люксе, замерших на широкой кровати. Сазонов лежит, опираясь на локоть, капельки пота блестят в седеющем ворсе волос. Тяжело дышит, глаза открыты, губы плотно сжаты, желваки шевелятся под серой щетиной. Потом роняет голову на подушку и протягивает руку к Римме, неподвижно сидящей в изножье кровати. Римма улыбается, глаза полуприкрыты, темно-вишневые соски напряжены и словно пульсируют в утреннем полусумраке. Она протягивает тонкую руку с ярко-алыми ногтями – один сломан – навстречу Сазонову.

Ольга лежит между ними, диагональю разделяя кровать, словно мифологический меч, словно скомканное полотенце, поломанная игрушка с вывернутыми шарнирами, использованный презерватив. Лежит на животе, тело обмякло, почти растворилось в сумраке.

Большая грудь, круглый животик, пышный зад. Обесцвеченные до полной белизны волосы.

Римма открывает глаза. Над распростертым телом Ольги ее взгляд встречает взгляд Сазонова. Все трое по-прежнему неподвижны.

Тиканье стенных часов, старых, еще советского образца; тиканье часов, стрекот портативного будильника, всхлипывания Ольги.

Она встает и начинает медленно одеваться. Серые застиранные трусы в истершихся кружевах, короткая юбка, туфли на босу ногу, пиджак на голое тело. Поднимает с пола чулки, снимает с кресла топ, все еще всхлипывая, запихивает в сумочку.

– Возьми деньги, – говорит Сазонов.

Ольга вздрагивает, оглядывается, испуганно замирает.

– Возьми в моей сумочке кошелек, – говорит Римма, глядя на Сазонова, – достань оттуда шесть тысяч. Положи кошелек на стол и уходи.

Ольга кивает, дрожащими руками отсчитывает купюры и на секунду застывает, словно не зная, куда положить деньги. Наконец, сует в переполненную сумку и выходит, стараясь не глядеть в зеркало у двери. Слышен очень быстрый стук каблуков, будто кто-то бежит.

Римма и Сазонов по-прежнему сидят неподвижно, потом он поднимается – кривые, волосатые, как у сатира, ноги, приподнятый член, обвисший живот. Уже совсем рассвело.

Римма все еще улыбается. Подтягивает колени к груди, и Сазонов видит окаймленную темным пухом красную щель между ног.

За всю ночь они ни разу не коснулись друг друга.

Сазонов надевает шелковую рубашку и, криво улыбаясь, говорит:

– Будем считать, это был такой тимбилдинг.

79. 1928 год. Инфлюэнца, или Дни и ночи на Васильевском острове и в других районах Ленинграда

Легки, как в театре, лестницы Публичной библиотеки. Крестообразны, как в монастыре, своды ее плафонов.

Говорят, что здесь люди относятся к книгам как к равным, здесь тихою поступью ходят.

И вот, словно пробуя воду, Оленька нежно ступает на сухую паркетную лестницу – и ступень, как всегда, отвечает ей скрипом.

Оленьке недавно исполнилось восемнадцать лет, и она училась в университете. Оленька хотела стать филологом, надеясь, что наука послужит ей убежищем, а в университете она встретит людей, равнодушных к презренной злобе дня.

Она ошибалась. Филфак бурлил: в аудиториях спорили о речевом производстве и проблеме формы в поэзии. В коридорах говорили о ЛЕФе, Маяковском и Хлебникове. Студенты казались Оленьке грубыми невеждами, со всей страстью юности она отказывала футуристам в праве называться поэтами. Оленька считала, что русская литература закончилась в девятнадцатом веке – на долю ее современников досталось только паясничанье.

Филфак не оправдал заочной любви – и Оленька отдала свою любовь Публичной библиотеке. Она думала, библиотеке по силам остановить время.

Здесь есть книги, выросшие из книг, и книги, изобретенные впервые.

Сюда люди приходят молодыми, уходят стариками.

Такой жизни она хотела для себя.

Лида, старшая сестра Оленьки, была ее полная противоположность. Оленька хотела спрятаться от времени – Лида боялась от него отстать. Оленька глядела в прошлое, как в заросший ряской пруд, где даже твое отражение кажется подернутым патиной, – Лида тянулась в будущее, втайне надеясь расчислить его причудливую траекторию. Поэтому она поступила в ленинградский политех – и в отличие от сестры была совершенно счастлива.

Она училась на химическом факультете, и во сне бесконечным хороводом Кекуле являлись ей органические молекулы. Иногда она вскакивала, чтобы в бледном свете ленинградской весенней ночи записать формулы на желтом листе бумаги.

Во сне Оленька вздрагивала, сворачивалась в клубочек, плотнее куталась в одеяло. Она любила сестру, но временами боялась, что Лида умрет в каком-нибудь сумасшедшем доме.

– Вся Совдепия – большой сумасшедший дом, – отвечала Лида.

Большевиков она презирала за то, что будущее было для них безвольным, лишенным голоса фоном, на котором можно было намалевать любой утопический проект, от европейской революции до единого мирового языка. Для большевиков будущее было чем-то вроде кумача для праздничных лозунгов – а Лида видела в нем источник огромных энергий, устремленных в сегодняшний день по еще не открытым силовым линиям.

Ленинградский политех 1928 года был словно создан для нее. Старые профессора, отправленные большевиками в ссылку, понемногу возвращались – и у них было в запасе несколько лет до новой волны арестов и ссылок. Возможно, кое-кто из стариков сумел подключиться к тем самым проводникам между настоящим и будущим, чтобы получить по этим силовым линиям неутешительный график ленинградских репрессий на ближайшие пятнадцать лет и разработать стратегию выживания, выраженную лагерной формулой: раньше сядешь – раньше выйдешь.

Предположение это может показаться излишне смелым и даже антинаучным, но старые профессора политеха вели себя так, словно в самом деле хотели получить свой срок до того, как в моду войдут десять лет без права переписки. Они не сдавались на новую орфографию, не читали Маркса и презирали героев Гражданской войны, направленных в политех для ликвидации безграмотности.

Большевиков они считали неучами и разбойниками.

В политехе рассказывали анекдот о том, как профессор N, деликатный седенький старичок, принимал экзамен у матроса Балтфлота, безграмотного, самоуверенного, устрашающего. Посредине экзамена профессор N неожиданно спросил:

– Скажите, батенька, у вас есть нож?

– Нож? – занервничал матрос. – Какой нож?

– Простите, но ведь вы – большевик? – продолжал профессор.

– Да, я член ВКП(б).

– Ну, а если вы большевик – где ваш нож? Как это так: большевик – и вдруг без ножа!

Под стать анекдоту была общая атмосфера химического факультета, где вчерашние крестьяне и демобилизованные солдаты смешались со студентами из бывших, державших наготове спасительную иронию и традиционное русское оружие – фигу в кармане.

Этой фрондерской атмосфере Лида и Григорий были обязаны своим знакомством.

Когда Лида, высокая, прямая, спокойная, появлялась в аудитории со стопкой тетрадей подмышкой, с революционно-алым платком, стягивавшим черные волосы, никто бы не смог заподозрить в ней наследницу восходящего к восемнадцатому веку старинного, хотя и обедневшего рода. Между тем еще десять лет назад две сестры жили с родителями в небольшом собственном доме. Так что у Лиды, делившей сегодня крохотную комнатку с Оленькой и матерью, были не только метафизические причины не любить новую власть.

Григорий носил армейские сапоги и кожаную куртку, брился налысо и напоминал даже не молодого Маяковского, а какого-нибудь недавно демобилизовавшегося командира Красной армии. Вел себя Григорий независимо, был молчалив; друзей и даже приятелей на химфаке у него не водилось.

В тот день он опоздал на лекцию по началам термодинамики и потому, недоуменно оглядев аудиторию, направился к единственному свободному месту рядом с Лидой. Не говоря ни слова, она подвинула тетради, не отрываясь от книги, которую читала.

Термодинамическая лекция была скучна, как пыль.

Минуту Григорий смотрел на Лиду. Черноволосая и большеглазая, она была красива строгой красотой женщины, которой предстояло пережить большой террор и блокаду, проработать сорок с лишним лет за одним столом, выйти на пенсию и, дожив до девяноста, встретить смерть с равнодушным спокойствием человека, который узнал все, что его интересовало.

Заглянув через плечо, Григорий увидел сбегающие по странице аккуратные столбцы равностопных строк. На лекции по началам термодинамики Лида читала стихи.

Григорий развеселился. Сделав серьезное лицо, он нагнулся к Лиде и рассудительно сказал:

– Я вижу, вы стихи читаете. Я вот тоже поэзией увлекаюсь. Позвольте полюбопытствовать, что за книжка?

Он, разумеется, врал. К поэзии он был равнодушен, но за восемь лет жизни под фальшивой фамилией Борисов не раз убеждался, что ложь – самый короткий и надежный путь к любой цели.

Лида замешкалась, потом небрежным жестом человека, которому нечего скрывать, показала титульный лист.

Жестом она соврала так же, как Григорий соврал словом. Стихи были написаны поэтом, расстрелянным несколько лет назад за участие в антибольшевистском заговоре. В его стихах не было ничего контрреволюционного, но в ЧК могли не принять это во внимание. Чекисты плохо разбирались в поэзии.

Лиде показалось, что бритый человек в кожаной куртке вполне похож на чекиста.

Она не так уж ошибалась: в политех Григория направили после семи лет ударной работы в уголовном розыске. На его счету было задержание двух десятков опасных преступников и ликвидация нескольких банд, наводивших страх на Петроградскую сторону. Этой зимой Григорий еще совмещал обучение с оперативной работой, а потом собирался перейти в другой отдел. За семь лет ему надоело бегать по сырым ленинградским подворотням, выкрикивая «Стой, стой!», стреляя в убегающие тени и пригибаясь от чужих пуль.

Гумилев не интересовал УГРО, но Лида об этом не знала. Конечно, она могла захлопнуть сборник и сделать вид, что слушает лектора, – но поступить так было бы и подозрительно, и невежливо. Поэтому, открывая небрежным жестом титульный лист, она надеялась, что бесцеремонный сосед не вспомнит фамилии.

Григорий оценил изящество решения. Он рассмеялся и быстро закрыл книгу.

– Прекрасный поэт, – сказал он, – но столь многолюдная лекция – не лучшее место для чтения такой книги.

Лида улыбнулась. Они познакомились.

В этом месте читатель вправе заподозрить автора в неумеренном использовании приема, в литературной теории называемого сюжетным параллелизмом. Похоже, история Саши Мельникова, на свою беду познакомившего Лёлю Борисову со старшим братом, всего лишь дублирует историю знакомства Лёлиных родителей.

К сожалению, мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть это подозрение, ведь нам ничего не известно о том, что связывало Григория и Лиду. Возможно, юноша ухаживал за черноволосой тонкокостной красавицей. Возможно, Лида безнадежно мечтала о высоком круглоголовом Григории, о его широких плечах и сильных руках. И, конечно, двое молодых людей могли быть охвачены взаимной страстью.

Эпизод с томиком Гумилева случился зимой. Был ветер, крыши серели и таяли.

Григорий и Ольга познакомились поздней весной – и, значит, у наших героев было минимум три месяца.

Тетя Лида любила рассказывать историю о встрече на лекции по термодинамике и как-то даже показала сборник, которому я в какой-то мере обязан появлением на свет. Охотно вспоминала она и майский день, когда Григорий впервые увидел мою бабушку, свою будущую жену. Однако ни разу тетя не упоминала, что происходило в предшествующие месяцы.

Одним словом, факты не подтверждают и не опровергают вышеперечисленные версии. Читатель волен выбрать вариант себе по вкусу, мы же будем считать, что молодых людей связывала взаимная симпатия, не успевшая превратиться в роман, но послужившая фундаментом многолетней родственной дружбы.

Дождь падает на опустошенные поля Ленинграда.

Петр, Петр, зачем построил ты российскую столицу в этом гиблом месте?

Так думает Григорий Борисов в трамвае, дребезжащем, как крыша под ногами. Борисов едет к Лиде, потому что не видел ее в политехе уже три дня. Он думает, что она заболела, простудилась на холодном ленинградском ветру.

Трамвай влачится вдоль проспектов, вползает на мосты, и рельсы гудят на мостах, невыносимо гудят.

Григорий Борисов не знает, что едет навстречу главной любви своей жизни.

Оленька наскоро заколола светлые волосы узлом перед маленьким растрескавшимся зеркалом. У Лиды был жар, она не вставала третий день, и Оленька сама пошла открывать дверь.

Борисов стоял на пороге. Мокрая куртка обтягивала его, как рептилию – кожа. Несколько дождевых капель замерли на круглой бритой голове. Медленно и очень серьезно он протянул руку и представился:

– Григорий.

Оленька чуть покраснела и в ответ подала свою руку, тонкую, как римская свеча.

Закинув голову, разглядывая черное небо, лоскут луны, Борисов возвращается домой. Ночь. Трамваи уже не ходят.

Ее зовут Оленька. Ну и что же? Да ничего особенного, он просто припомнил имя.

Оленька была молчалива, светловолоса и очень хороша собой.

На Пятой линии он встретил собаку и долго, очень сердито ее рассматривал. Собака сидела под воротами, лохматая, разочарованная, голодная как собака. Борисов поздоровался с ней, залаял.

Непонятная радость душила его.

Ему хотелось дурачиться, смеяться, задирать прохожих. Но ночь была безлюдна. Бессонна, как сова.

Борисов шел упругой походкой, распахнув куртку, и ветер крыльями поднимал ее с двух сторон. Борисов побежал, ухая, по мокрой мостовой, с каждым шагом молодея, отбрасывая прожитые годы жизни. Одиннадцать лет назад он был маленьким мальчиком из богатой семьи. Восемь лет назад у него была собственная фамилия, совсем другая.

Он смеется – беспричинно. Он болтает без конца. Он для чего-то отдает первому же встречному прохожему все свои папиросы. Над ним все смеются, он сам смеется над собой, сам себя не узнает.

Он догадывается наконец, что пора возвращаться домой, что ночь на исходе, что он влюблен.

Вернувшись, он не может уснуть. Все ясно до сердцебиения.

Комната складывается перед его глазами с шумом, как кузнечные мехи. Борисов тупо смотрит на свои тяжелые руки. Он не знает, что с ними делать. Теперь он сам не уверен, что влюблен. Он падает в постель и проваливается.

У него – жар.

Тетя Лида никогда не рассказывала, как начался роман Григория и Ольги. Я не знаю, где и когда они поцеловались впервые, не могу представить слов, которые они говорили друг другу. Не знаю даже, рассказал ли Григорий настоящую историю своей жизни, – бабушка не хотела об этом говорить. Тетя Лида сказала, что всегда подозревала: фамилия Борисов не настоящая, наверное, отец Григория был погибшим в Гражданскую белогвардейцем. Но сам Григорий никогда с ней об этом не говорил, а она не спрашивала.

Биографию Оленьки Борисов знал. Чтобы поступить на филфак, Оленька пошла на завод, записавшись в документах работницей.

Попытка скрыть происхождение и должна была послужить причиной ее ареста. Он рассказал об этом с деревянным спокойствием, бешеным спокойствием мужчины, готового защищать свою женщину.

Откуда Борисов узнал о грозящем аресте? Наверное, грань между ЧК и УГРО была тогда не слишком прочна. Секреты не удерживались, просачивались, как кровь сквозь бинт.

Ольга так и не узнала, к каким тонким интегральным ходам прибег тогда Борисов. Он сказал обо всем, когда опасность уже миновала.

– А те люди… которые хотели… – Оленька решительно не знала, как спросить.

– Их больше нет, – серьезно ответил Борисов.

Ответ был совершенен, как шар, круглый, словно бритая наголо голова. Больше не о чем было говорить.

Через месяц он принес сестрам новые документы. Еще через два месяца Григорий с Оленькой поженились.

На второй курс политеха Борисов не пошел: у него внезапно стало слишком много работы.

80. По-настоящему курортный роман

Аня идет по песчаному пляжу, волны смывают ее узкие следы, Гоша бежит чуть впереди, по самой кромке прибоя, оборачивается, смеется. Пена завивается вокруг Аниных ног, солнце заходит за гору, длинные тени ложатся на песок. Тепло, и только с моря дует легкий ветер. Аня чуть-чуть пьяна, смотрит вслед бегущему Гоше, улыбается.

Сегодня последний вечер в Турции, завтра – чартер на Москву.

Вот и кончился мой отпуск, думает Аня, первый нормальный отпуск за Бог знает сколько лет. Даже кажется, первый в жизни настоящий отпуск. За границей, в отеле, с сыном и с любовником. На берегу моря.

Аня плавала каждый день. На вторую неделю ей показалось, что к ней вернулись не только радость движения в воде, разговора с водой, но и былые спортивные навыки. На глаз оценила расстояние между двумя пирсами, попросила Андрея засечь время – к сожалению, до былых рекордов еще тренироваться и тренироваться. И тогда Аня сказала, что будет просто плавать, не думая о времени, о спорте, о прошедших годах. Просто плыть. Вдох-выдох, вдох-выдох. Не спеша, в ритме морских волн. Вдыхая запах соли и водорослей, оглядываясь на берег, где стоят две мужские фигурки, большая и маленькая.

Вдох-выдох, вдох-выдох. День-ночь, день-ночь.

Вот и кончились две недели.

Сегодня они проснулись ранним утром. Гоша крепко спал, подложив кулак под голову и зажав в руке водяной пистолет. Андрей сказал: Пошли на пляж, раньше семи не проснется, у нас целый час.

Сначала они плавали у берега, дурачились, даже немножко целовались, стараясь не сбить дыхание, – и оба замерли, когда тонкий сияющий ломтик появился над горизонтом. Аня вдруг сказала: Прости, я ненадолго, – чмокнула в щеку и поплыла по золотой дорожке навстречу солнцу последнего отпускного дня.

Она плывет в рассветном блеске, вдох-выдох, вдох-выдох, не спеша, но все равно очень быстро. Солнце слепит глаза, Аня зажмуривается и плывет в золотистой темноте. Две недели назад казалось: ее тело вспомнило молодость, вспомнило детство, но каждый день приносил новые воспоминания. Почему-то сейчас ей нет дела до маминого прорвемся! и до ее собственного выплывем! Почему-то нелепыми и жалкими выглядят когда-то смеявшиеся над ней дети, глупыми и бессильными – слова, что мама говорила про друзей и любовников. Почему-то вспоминается: большой мужчина поднимает на руках к самому небу… нет, всего лишь к люстре. Аня чувствует прикосновение мужских рук, слышит рокочущий голос, борода щекочет щеку, приятно и немножко больно. Она кривит маленький носик – и тут же мамины руки забирают ее.

А ведь я много лет хотела, чтобы папа вернулся к нам, вспоминает Аня. Представляла, как они с мамой снова будут жить. Злилась на него, что он не приходит. Я и не знала, что он много раз приходил, хотел снова съехаться, хотя бы повидать меня, но бабушка прогоняла его, а мама запиралась в своей комнате и плакала.

Ничего этого я не знала – но все равно хотела, чтобы у меня снова был папа. Когда же я забыла его? Когда поверила маме и бабушке, согласилась: да, он обманул нас, не любит маму, не хочет видеть меня.

Наверное, классе в четвертом, когда я впервые выступала на соревнованиях. Я помню, как волновалась – и как хотела, чтобы папа пришел на меня посмотреть. Чтобы он сидел на трибуне и кричал: Давай! Давай! – или что там кричат на детских соревнованиях родители? Сейчас я понимаю: он даже не знал, что я хожу в бассейн. Но в тот раз все время, пока я плыла, воображала, что папа смотрит на меня. И когда я проиграла и плакала в дýше, чтобы никто не видел слез, я сказала себе: это потому, что папа не пришел. И решила больше его не ждать. Забыть.

Так и сделала. Даже когда мы встретились – не простила, не вспомнила ни как взлетала к потолку, ни прикосновение колючей бороды. Как и обещала – забыла все. И вспомнила только теперь, когда папы уже нет. Пять месяцев плюс-минус несколько дней.

Я разминулась со своим отцом. Пока он был жив, я считала: у меня нет отца. Когда он умер – вспомнила, как любила его.

Вика, наверное, могла бы рассказать, где сейчас его душа, думает Аня и плывет, не открывая глаз, рассекая рассветное море, вдох за вдохом, всплеск за всплеском. Вика могла бы рассказать, но я и сама знаю: он там, откуда видит меня. Смотри на меня, папа, смотри, как я плыву, куда же тебе смотреть, как не на родную дочь? Ты теперь везде, и, значит, тебе видно все: московские душные улицы, рынки и магазины, где я работала, квартиры, которые я снимала, мужчины, которые у меня были, дорожки бассейнов, где я плавала, мои соперницы, которые мне проиграли и которым проиграла я, мелкая галька турецкого пляжа, Гоша в своей кроватке, Андрей на берегу. Смотри на мою жизнь, смотри сквозь все эти годы, смотри, как я плыву в сиянии утреннего солнца, плыву для тебя, в память о всех соревнованиях, где ты не смог побывать. Ты слышишь меня, папа? Ты видишь меня?

Ты знаешь, я наконец тебя вспомнила. Извини, что так поздно.

Ане хочется заплакать, и, наверное, она плачет – хотя кто разберет среди соленых брызг, где вода, а где слезы? Тем более что дыхание ровно, взмахи рук уверенны, а солнце наполняет море рассветным золотом, и даже если Аня плачет, Андрей этого не видит. Он стоит, не отрывая глаз от черного пятна ее волос, мелькающего среди солнечных бликов, и хочет, чтобы этот миг продолжался вечно.

Как много лет назад в душевой, вода смывает Анины слезы – она открывает глаза и поворачивает к берегу. Только бы Гоша не проснулся, думает она, а то увидит, что меня нет, испугается, заплачет. Быстро к берегу – и быстрее в комнату, проверю, как он там.

Но когда через десять минут они открывают дверь, Гоша крепко спит. Только водяной пистолет выпал из разжавшегося кулачка.

И вот теперь, в последний вечер, Аня стоит по щиколотку в полосе прибоя, смотрит сквозь морскую пену на красный лак ногтей, вслушивается, как накатывает волна за волной, ровно, успокоенно, уверенно. В морской гул вплетается Гошин голос – он кидает камни в море, что-то кричит. Наверное, воюет с кем-то невидимым, как всегда.

Все былые опасения кажутся смешными. Всего две недели назад она волновалась, как Гоша уживется с Андреем. В Москве они как-то раз все вместе сходили в кафе и потом едва не поссорились. Андрей сказал: По-моему, мальчик растет слишком агрессивным, Аня ответила: Мы, татары, воинственный народ! Андрей сказал, что Москва – цивилизованный город, а не какая-нибудь пустыня, или где там татары живут, Аня обиделась: Цивилизованный город? Ты продавцом в торговом центре поработать не хочешь? Помирились только в постели – и только потому, что Ане жалко было тратить время: раз уж сдала ребенка маме, так будь добра, трахайся, а доругаешься потом.

Наверное, для Андрея Турция была больше похожа на пустыню, где живут татары: во всяком случае, он совсем не беспокоился, агрессивным ли растет мальчик. Здесь Андрея не раздражало Гошино желание делать меч из любой палки и гранату из любого камня. Вместе они играли в какие-то особые мужские игры – и Аня, возвращаясь после своих заплывов, видела, как они брызгаются у самого берега, и слышала восторженный визг. Даже, наверное, два визга: Андрея и Гоши.

Но главное, в этот раз Ане совсем не было скучно с Андреем. На второй день Андрей перестал ее развлекать, читал свой «Код да Винчи», играл с Гошей в мяч и плавал. Вот и сейчас он сидит на лежаке, чуть в стороне, смотрит на море, на Аню, на бегущего Гошу.

Красивый же мужик, думает Аня, я вот на пляже посмотрела – не с кем сравнивать. Живот подтянут, плечи широкие, мускулы – ну, нормальные мускулы, как у мужика должны быть, не качковые, а обычные. И руки красивые, хотя отсюда не видно. Глаза опять-таки – темные, бархатистые, я такие люблю. И вообще – нормальный парень, вот, даже Гоше нравится. Почему, интересно, я считала, что с ним только в кино ходить и трахаться хорошо? Заботливый, тактичный, не жадный. При деньгах, своя машина, работа хорошая, квартира, наверное, тоже, хотя не была там ни разу. Ну ничего, приедем в Москву – сходим в гости, посмотрим, как живет, может, порядок наведем.

Ой-ой-ой, думает Аня, ты, подруга, осторожней. Это супер, что отпуск удался, монетку на прощанье в море брось, через год вернись, только не расслабляйся сама. В Москве опять начнется: вечер пятницы – день субботы, вот твой временной промежуток. А то влюбишься тут ненароком, растаешь от заботливости и ненавязчивости.

Ну, влюбилась, и что такого? – сама себе отвечает Аня. Отпуск же. Когда у меня последний раз был нормальный отпуск? Чего же не влюбиться? Вот теперь у меня все по-настоящему: курортный роман, прогулки под луной, вместе встречали рассвет, даже заснули однажды, взявшись за руки… как эти, в «ИКЕЕ». Отпуск. Завтра в Москву, там посмотрим, что будет.

Стоит Аня, в своем дешевом купальнике, ветер колышет волосы, волны взбивают у ног пену – и миллионы одиноких девушек так же стоят на всех курортах мира, на берегу океана или моря, в Турции, Греции, Египте, в Испании, Таиланде, Гоа, на Кубе, в Крыму и в Сочи – всюду, где соленая вода раз за разом накатывает на прибрежный песок, на мелкую гальку, на камни. И вот они стоят, вечереет, солнце скоро сядет, они чуть-чуть улыбаются, стоят и думают про своих мужчин и детей, про свою жизнь, про любовь, отношения, секс, про деньги, подруг и матерей, иногда про замужество, иногда про отцов. Почти никогда – про одиночество, старость, болезни, смерть.

А Гоша бежит назад вдоль кромки моря, тащит огромный камень размером с голову – ого-го, где ж он такой нашел? – из последних сил тащит и все равно смеется. Аня смотрит на него, смотрит и думает: боже, какой он маленький на фоне моря!

А я смотрю на них на всех, смотрю на всех нас, смотрю и бормочу: боже, какие мы все маленькие, какие маленькие на фоне того, что происходит с нами, на фоне того, что уже случилось, чего не вернешь, не исправишь. Из последних сил тащим камень, неведомо где найденный, неведомо кому предназначенный, тащим и пытаемся смеяться – а история захлестывает нас, огромная, словно море.

81. Генеалогия – это судьба

– Еще беда – ужасная бессонница, – говорит Мореухов, делая карандашный набросок. – Поначалу валерьянка помогает, потом кранты. И вот мне рассказали, что отлично идет корвалол. Выхожу я из запоя, спать не могу, делаю заход по корвалолу. И тут же сон – отличный, настроение – доброе. Потом замечаю: корвалола уходит все больше. Потом у меня кончаются деньги.

– Деньги на корвалол? – спрашивает Лена. Она сидит в кресле посреди мастерской, дисциплинированно стараясь не шевелиться. Рассказывай мне о себе, а то скучно так сидеть, попросила она, вот Мореухов и рассказывает – о выставках середины девяностых, о тропаревских алкоголиках, о мужчине, который клялся, что видел летающую тарелку в секретном ангаре в Коньково, а в ней – мумии инопланетян, похожих на осьминогов с блюдцами на головах; говорит это рифма – тарелка и блюдца; смеется, еще рисует.

Лена спрашивает: «Значит, вначале было шампанское?» – и он рассказывает, как вкусен первый глоток, как легка в первые дни дорога до лабаза.

Лена спрашивает: «А потом?» – и он рассказывает, что водка сменяет джин-тоник также неизбежно, как ночь сменяет день.

Лена спрашивает: «И, значит, через две недели ты приходишь в норму?» – и он рассказывает, что самое страшное не запой, самое страшное – выход из запоя.

И вот, значит, корвалол.

– Все деньги, вообще все. У меня их к концу запоя много не бывает, сама понимаешь. И, значит, тут начинается реально ломка. Пена изо рта, судороги, эпилептический припадок. Выяснилось, что корвалол запрещен по всей Европе как сильный, блядь, наркотик.

Теперь Мореухов, не стесняясь, рассматривает Лену. Пожалуй, она немного похожа на Аниту Муи, гонконгскую певицу и актрису, звезду полдюжины фильмов о любви и боевых искусствах, подружку Джеки Чана.

Кстати, Джеки Чана Мореухов не слишком любил – если, конечно, не считать «Пьяного мастера»: Деньги и власть нам совсем не власть / Нам бы одно – было бы вино / Люди, как волки, грызут друг другу глотки / И только кто пьет, никогда не умрет.

Анита Муи умерла в декабре 2003 года, Чжан Имоу посвятил ей «Дом летающих кинжалов» – не лучший свой фильм, если честно.

Ей было всего сорок.

Сколько же Лене лет? – думает Мореухов, но спрашивает:

– А ты по национальности китаянка?

– Не скажу, – улыбается Лена, – ничего про себя не скажу. Нарисуй меня как я есть – без биографии, фамилии, должности мужа.

– А какая должность у твоего мужа?

– Не скажу. Может, я пошутила. Может, вовсе нет у него должности. Может, у меня и мужа нет. Ты давай, рисуй.

И Мореухов рисует, рисует и говорит. Давно уже трезвым он не говорил так много. Наверное, так же долго, как не рисовал маслом. Лена сидит неподвижно, поэтому кажется – слушает внимательно, подает реплики.

– Впервые вижу человека, который любит московские окраины. Все мои знакомые стараются перебраться в центр или за город.

– Богатые люди, наверное, – усмехается Мореухов. – Ну к тому же им кажется, что это круто – дом 1905 года. Доисторический, можно сказать, дом.

– Почему – «доисторический»?

– А для меня история началась в семнадцатом году, – отвечает Мореухов не то в шутку, не то всерьез, – но не о том речь. Для меня в городе самое главное – застывшее время, фрагменты прошлого. В центре его почти не осталось, а на окраинах полно. Там прошлое не такое старое, но это даже хорошо: я его лучше помню.

– Да уж, 1905 год ты помнишь хуже, – улыбается Лена.

– Можно сказать, совсем не помню, – соглашается Мореухов, – но вообще-то я верю в генетическую память. У тебя так никогда не было – смотришь какое-нибудь старое кино, и вдруг кажется, что ты там была? Хотя кино, скажем, довоенное, и мы тогда еще не родились.

– Если честно, – отвечает Лена, – я редко смотрю такое старое кино.

– А я очень люблю, – говорит Мореухов. – В нем что главное? Не сюжет, а дух времени. Если изображение не реставрированное, тогда совсем здорово. Я вообще люблю прошлое, верю, что внутри каждого человека сидят все его предки.

– Я тоже так считаю, – говорит Лена. – Надо знать своих предков. Генеалогия – это судьба.

– Не в голове сидят, а на генетическом уровне, – поясняет Мореухов. – В детстве я прочел фантастический рассказ про ученого, который придумал машину времени. Она отправляла человека в тело его предка – и он, если я правильно помню, попал в тело неандертальца.

– И как ему там – понравилось? – хихикает Лена.

– Кажется, нет, – отвечает Мореухов. – По-моему, он просто немного растерялся. Кому приятно обнаружить, что внутри тебя сидит первобытный психопат и убийца. Я-то уверен, что без всякой машины времени можно дотянуться до своих предков, стоит только захотеть. А чтобы почувствовать себя неандертальцем, вообще ничего изобретать не надо: способ давно известен. Стоит тридцать рублей. Автор того рассказа, наверное, об этом не знал.

Так они говорят день за днем, раз за разом.

Мореухов рассказывает о невоенной тайне и темной луже, расплывающейся вокруг блестящей лысины деда, о том, как в детстве смотрел фильмы о Гражданской войне, «Бумбараш», «Белое солнце пустыни», «Достояние республики» – какой там был Миронов, а? И как он в конце, в белой рубахе, с завязанными глазами – я в женщин не стреляю!

Лена слушает так, что Мореухову кажется: однажды произойдет чудо, после окончания сеанса Лена встанет, скинет платье, подойдет, обхватит руками, поцелует. И все в его жизни изменится, станет новым и прекрасным.

К тому же, говорит он себе, это же канон фильма нуар: красавица должна меня соблазнить, как же без этого? – и рассказывает о гнилых подводных корягах, мертвых руках, рогатых водяных, черных раках, о раздувшихся животах утопленников, об их плесневело-зеленой коже.

– Значит, мертвецы и водяные, – говорит Лена, – это – в самом конце. А до того?

И он рассказывает о Соне Шпильман, в которую был влюблен, и как Соня сделала от него аборт, мол, кому нужен ребенок от алкоголика, и как навсегда сгинула в Израиле, так что нечего о ней и говорить. Мореухов рассказывает, как несколько раз просил Бога прикончить его и Бог ни разу не внял, рассказывает, как легко знакомиться с женщинами, когда ты пьян, и как невозможно сохранить это знакомство. Он рассказывает о пьяных похождениях, случайных подружках, о любви на свалках и пустырях.

Рассказывает о своей семье, о брате-бизнесмене, двоюродной сестре-продавщице, маме и папе, о том, что его отец бросил мать беременной, она говорит – из-за деда.

– Того, который покончил с собой? – спрашивает Лена, и Мореухов не удивляется, он привык, что она слушает внимательно. Сколько лет уже девушки так его не слушали – возможно, потому, что он слишком быстро лез им под юбку.

Мореухов рассказывает про деда: ничего о нем не известно, все, кто его знали, умерли, только мама осталась, но она тоже ничего не говорит. Дед мне когда-то рассказывал, что воевал в Гражданскую, но все, наверное, воевали.

– А ты в Интернете смотрел? – спрашивает Лена.

– Я Интернетом не пользуюсь, – с достоинством произносит Мореухов.

Соня Шпильман несколько лет назад передала со знакомыми свой е-мейл. Мореухов не стал писать: его любовь была живой, плотской, она пахла летней травой, крымским портвейном, чуть теплым пивом. Ничего виртуального в ней не было – и никогда не будет.

– Интернет – вредная глобалистская выдумка, – говорит Мореухов.

– Повтори, как его звали, – говорит Лена, – я посмотрю. Надо знать своих предков.

– А твои предки кто были? – спрашивает Мореухов.

– Не скажу, – снова улыбается Лена.

И Мореухов опять рассказывает о своей маме и дяде Саше, о своем отце и Лёле, о Никите, Ане-Эльвире и Римме, рассказывает, как он выдумывает их всех, представляет их жизни, представляет, как они выдумывают друг друга, выдумывают его.

– Но 4 февраля ты был трезв? – спрашивает Лена.

Кто же его знает? Всего лишь неделя после запоя. Условно можно считать – был трезв.

– Хорошо. И как ты узнал о смерти отца?

Да, она похожа на Мэгги Чун и Аниту Муи. А когда встает – на Мишель Йео, но совсем немножко. Выходит, думает Мореухов, все Heroic Trio в полном сборе.

Heroic Trio – гонконгский фильм, жестокое фэнтези, сказка для взрослых. Три суперженщины против сил зла. Русское название – «Палачи».

Оно не сулит Мореухову ничего хорошего.

82. Что-то вроде инцеста

Я однажды была в этом боулинге, Андрей уговорил сходить, сказал: Ты же бывшая спортсменка, небось, любишь физическую нагрузку, пойдем шары покатаем – и в самом деле покатали. К концу третьего часа я уже делала всех. Меткий глаз, снайперские бабушкины гены, тренированные ноги продавщицы плюс двадцать пять минут зарядки каждый день.

Никите, конечно, трудней. Работа у него сидячая, спортом никогда не занимался, да и пришел первый раз в боулинг не с бойфрендом, как я, а с целой оравой сотрудников. Виктор, тот, который в костюме, кажется, называл это тимбилдингом.

И вот Никита сидит за столиком, пьет какой-то лимонад – он же на машине, ему алкоголь нельзя, – а пятнадцать человек его команды катают шары и пьют пиво.

– Никита, – говорит Зоя, большеротая крашеная блондинка, – ты что сидишь? Пойдем, я тебе покажу, это совсем легко.

Никита идет – куда же ему деться, что за тимбилдинг без начальника? На Зое короткое платье, полненькие ножки в светлых сетчатых чулках, туфли на высоком каблуке. Чудовищно вульгарно, если вдуматься. Идет чуть впереди, покачивается: не то от пива, не то просто виляет попой. В офисе Никита совсем не обращает внимания на такие вещи, а здесь смотрит, машинально отмечает покачивания, колебания.

– Смотри, – говорит Зоя, – стань вот так, возьми в правую руку, нет, дай я покажу. – Становится сзади, груди буквально ложатся Никите на спину.

Кажется, она меня клеит, думает Никита. Этого еще не хватало. Только секса с сотрудницей мне недостает для полного счастья.

Вот интересно, думает он, когда-то я ведь был уверен, что все начальники спят с подчиненными, особенно если те молодые и хорошенькие. А мне за три года ни разу даже в голову не приходило. Интересно почему?

Значит, пальцы в дырки, несколько шагов и отпустить. Грохот, шар скатывается в желобок, улетает в черный провал по ту сторону дорожки. Ни одна кегля даже не пошевелилась.

– Давай еще разок, – говорит мне Зоя. – С первого раза всегда трудно.

Было бы мне трудно сейчас первый раз положить ей руку на бедро? Типа научиться лучше кидать шар. А потом, опять-таки первый раз, сделать следующий не столь невинный жест, потом еще и еще, а потом предложить подвезти и трахнуть прямо в машине, у нее дома или даже отвезти в гостиницу? И после встречаться в офисе каждый день, а иногда по окончании рабочего дня заниматься быстрым необременительным сексом? Было бы мне трудно?

Трудно – не то слово. Я думаю, просто невозможно.

Хотя Зоя хорошенькая и, похоже, вовсе не прочь со мной пококетничать. И меня это, наверное, даже возбуждает немного – впрочем, наверное, только потому, что Дашу я не видел уже неделю.

На соседней дорожке – Виктор и Наташа. А вот они могли бы переспать друг с другом? Наташу бросил любовник, Виктор вообще одинокий молодой человек. Хорошая была бы пара, и для работы, наверное, полезно. Переспали бы – вот и получился бы им персональный тимбилдинг.

Но, похоже, и они всего-навсего катают шары.

Мой шар, между тем, сбивает три кегли. Зоя издает победный клич, подбадривает способного ученика. Я думаю о том, как, наверное, приятно было прийти сюда Ане-Эльвире вместе с этим ее Андреем – они могли свободно обниматься, не то что я с Зоей. Аня, наверное, выпила какого-нибудь экзотического коктейля в баре, Андрей, наверное, взял пива – если сообразил оставить машину у дома.

Я вот не сообразил, ну да ладно. Зато рука тверже, и следующий шар сбивает половину кеглей, угодив в самую середину строя. Теперь уже Виктор с Наташей, закончив свою игру, аплодируют моему броску. Наверное, им хочется, чтобы у меня все получилось.

Интересно, думаю я, они понимают, что со мной происходит? Им вообще есть до этого дело? Или я для них – только человек, который выдает раз в месяц получку – теперь уже, к сожалению, не в конверте, а по-белому, через кассу, как они и хотели? Наверное, нет. Ведь и для меня они – не просто люди, которые обеспечивают доход компании. Я вижу их каждый день, и с каждым у меня был момент настоящей близости. Неважно, объяснял ли я Наташе про женатых мужиков или вспоминал с Виктором, как мы в детстве хранили мотыля в холодильнике под влажной тряпочкой. И вот сейчас, в боулинге, я понимаю: это не просто мои сотрудники, а близкие люди. Конечно, не все, но хотя бы вот эти трое: Виктор, Наташа, Зоя.

Команда? Не знаю.

Еще один мой шар с грохотом рушит кегли. Похоже, я оказался способным учеником, Зоя может гордиться.

– Давайте уже на счет, – говорю я, и мы выстраиваемся в очередь. Они галдят, смеются и громкими криками встречают каждый удачный бросок. Как дети, честное слово.

Хорошее слово – дети. Я понял: они мне как дети. Потому мне и в голову не приходит спать с Зоей или с Наташей – получится что-то вроде инцеста. Хватит с меня юной Даши – тоже, кстати, мне в дочки годится.

Виктор, Зоя, Наташа, Даша – не много ли у меня детей? Добавим туда же Машу, маленькую, исхудавшую, так ждущую своего ребенка.

Может, думаю я, у нас потому и нет детей, что Маша сама мне – как ребенок?

Никита возвращается домой. Сегодня вечерняя пробка не кажется такой тоскливой. Может, дело в том, что я впервые за полгода нормально отдохнул? – думает он. Хорошо отдохнул, как обычный человек, не трахался с любовницей, не ездил с женой по врачам, не напивался с Костей – нет, пошел в боулинг с молодыми ребятами, покатал шары. И все были довольны, всем понравилось, никто никого не обидел.

Радость и покой разливаются в его душе. Он выруливает из пробки, не доехав до светофора двадцати бесконечных метров. Встречная полоса абсолютно пуста, но вдруг откуда-то сбоку раздается сирена, появляется сине-белая гаишная машина.

Вот всегда так, думает Никита, стоит расслабиться – и на тебе! Хорошо, что не пил ни капли.

Обычный диалог – документы, страховка, вы пересекли двойную осевую, Никита уже готов достать бумажник, но в последний момент говорит:

– Послушай, начальник, никого же не было. Совершенно безопасная ситуация. А в ту сторону – пробка. Я бы еще десять минут потерял, а так я только разгрузил эту пробку. Ты видишь – я трезвый, уставший просто, ну и домой хочу поскорей. Давай так разойдемся, а?

– Нарушение было? – спрашивает гаишник и сам отвечает: – Было. Значит, будем составлять протокол и отбирать права.

– Чего права-то? – говорит Никита.

– Выезд на встречку, – объясняет гаишник.

Никите не жалко денег, но настроение испорчено. Садится в гаишную машину, исполняет весь положенный ритуал, отдает деньги, забирает права. Едет домой, думает: а что бы он сделал, если б я ему сказал:

– Мужик, послушай меня. Никто тебе не скажет, а я скажу. Поганая у тебя работа, никому не нужная. Ты ведь не нарушителей ловишь, а деньги собираешь. Ведь был бы я пьяный, ты бы меня все равно отпустил, верно? Только денег взял бы побольше – и отпустил. А я бы сбил потом кого-нибудь? Женщину или ребенка? Дал тебе денег – а потом сбил.

Вот я и говорю: поганая у тебя работа, никому ты не нужен, все тебя презирают и ненавидят. Приходишь ты вечером домой – а вот этот след за тобой тянется, вот этой ненависти и презрения. И ты ведь сам это выбрал. И не говори, что тебе с начальством надо делиться: нельзя здесь работать честно – так уйди, найди себе другую работу. Сам себя уважать будешь, и люди тебе спасибо будут говорить. Плохо разве? Уж лучше, чем взятки сшибать. И не говори мне, что нет такой честной хорошей работы: я ведь себе нашел такую, и ребята, которые со мной вместе, тоже нашли – а ты что, не можешь?

Интересно, думает Никита, что бы он мне ответил? Права бы назад потребовал? Взятку в лицо кинул? Обматерил бы и уехал?

А может, вздохнул бы и сказал: Хорошо тебе, мужик, у родителей, небось, квартира московская была, у тебя образование всякое, детство счастливое. Тебе легко деньги заработать. А я хочу только, чтобы моя семья нормально жила. Чтобы жена в красивом платье, дочка с белым бантом, дом полная чаша, ребенку – счастливое детство, как у тебя когда-то было.

И что бы я ответил?

83. Реинкарнация. Алексей

Лика говорит, надо пойти к врачу, говорит, психотерапия творит чудеса. Психотерапия научит меня по-другому видеть мою жизнь, мою сегодняшнюю – и мою прошедшую жизнь. Тебе станет гораздо, гораздо лучше, говорит Лика, надо только постараться.

Пятьдесят долларов в час – два раза в неделю – несколько лет кряду. И ты увидишь небо в алмазах, ты отдохнешь, так говорит Лика.

Ты поймешь: мама и папа по-прежнему тебя любят.

Ты поймешь: они давно забыли, давно простили, давно попрощались с тобой.

Ты поймешь: не надо напрягаться, надо расслабиться – и тогда у тебя появится ребенок.

Ты поймешь: если даже не будет – тоже ничего. Можно быть счастливой и без ребенка.

Ты поймешь: все у тебя хорошо.

Все хорошо.

Ты станешь счастливой.

Пятьдесят долларов в час – два раза в неделю – несколько лет кряду. Ты увидишь свою жизнь по-другому.

Катя говорит, надо пойти на йогу, говорит, йога творит чудеса. Йога научит меня по-другому видеть мою жизнь, мою сегодняшнюю – и мою прошедшую жизнь. Тебе станет гораздо, гораздо лучше, говорит Катя, надо только постараться.

Шестьдесят долларов в час – два раза в неделю – несколько лет кряду. И ты увидишь небо в алмазах, ты отдохнешь, так говорит Катя.

Оля говорит, надо пойти медитировать, говорит, медитация творит чудеса. Медитация научит меня по-другому видеть мою жизнь, мою сегодняшнюю – и мою прошедшую жизнь. Тебе станет гораздо, гораздо лучше, говорит Оля, надо только постараться.

Хрен его знает, сколько это стоит.

Наверное, медитация бесплатна.

Ну да, девочки правы. Я могу увидеть свою жизнь иначе. Я могу понять, что все у меня хорошо.

Но все они, как мне быть с ними? Девушка из сожженной деревни, маленькая девочка на теплом ночном песке, рванувший чеку солдат, матрос за четыре пальца от смерти; сухонькая старушка у зеркала, еще, еще и еще – как быть с ними? Они уже умерли, все они умерли, для них все закончилось.

Они не увидят свою жизнь иначе. Они не смогут понять, что все у них хорошо. Их души окружают меня, легкий шорох, прозрачные тени, плоские тела. Эти люди были несчастны. Им отказали в том, ради чего они явились на свет.

На них – все закончилось.

Для них – все закончилось.

Они никогда не будут счастливы.

Я тоже не буду.

Засыпая, Ирина взяла меня за руку. Ее ручка – маленькая и цепкая, как у зверька. Вот уже час я пытаюсь освободиться. Сижу у изголовья кровати, боюсь, не уйду до утра.

В окно светит луна, и мне хорошо видно умиротворенное Иринино лицо. Губы приоткрыты, светлые волосы разметались по подушке. Чуть светлей – и я бы увидел тень на щеке от длинных ресниц.

Три месяца назад я впервые заметил эту тень – в ярком свете витрин Тверской она трепетала на бархатистой щеке. Иринино влажное дыхание невидимым облачком вылетало изо рта.

Ирина налетела на меня, не узнав в толпе, и я увидел, что она плачет.

Так я узнал о смерти Аполлона Андреевича. Официально Карелин звался главой секретариата Всероссийской ассоциации анархистов, но немногие посвященные знали его как основателя Ордена Света, ордена московских тамплиеров.

Как и все мы, он верил в вечную жизнь, в Золотую Лестницу. Смерть для него была только переходом на другую ступень.

Я взял Ирину за локоть, она только всхлипывала. Для нас, оставшихся, уход Карелина был горем и потерей – круты ступени Золотой Лестницы, и я не знал, удастся ли мне последовать за Аполлоном Андреевичем или моя карма неудержимо повлечет меня вниз, к новым рождениям в оковах плоти.

В «Бонжуре» мы взяли по чашке кофе, Ирина заговорила о воскрешении мертвых. Не воскресение, а воскрешение! – повторяла она, поднимая к потолку тоненький пальчик. Наш главный долг – долг перед мертвыми. Я заметил, что идеи Николая Федорова кажутся мне слишком утопичными, да и почивший Карелин возлагал надежды на менее плотские пути. Как всегда в такие моменты, я заговорил о Владимире Соловьеве, о том направлении, которые указывает его философия. Прощаясь, Ирина попросила пойти с ней на похороны, сказала, что не хочет быть одна в такой день.

Больше я никогда не видел, как она плачет, – и все эти месяцы берег воспоминания о слезах. Одна слезинка надолго задержалась на щеке – словно матовая драгоценная жемчужина.

С тех пор мы стали часто встречаться. Обычно мы сидели в одном из нэпманских кафе, дважды Ирина уговорила меня сходить в синематограф. Обе фильмы не стоили затраченного времени: какая-то невыносимо пошлая мелодрама и вымороченно-авангардная «Аэлита». Впрочем, роман Толстого и всегда казался мне безнадежно пошлым: чего стоил один пересказ мифа об Атлантиде, вульгарный донельзя. К тому же в фильме Аэлита показалась мне жеманной и претенциозной. Возможно, директор и хотел создать образ космической любви, но получилась опереточная роковая женщина с отвратительной третьей грудью.

День был не по-весеннему холодным. Я хорошо помню миниатюрную Иринину фигуру в шиншилловой шубке, с огромной лакированной сумкой. Было жарко, и она все пыталась не то распахнуть шубу, не то приспустить ее с плеч. Я привычно подумал о несовершенстве плоти, которая страдает от холода и жары, нуждается в жилище и одежде.

– Я тоже читала Толстого, – говорила Ирина. – Это ведь его собственная идея, что атланты улетели на Марс, да? У Блаватской об этом ничего не сказано, правда?

Почти каждую фразу Ирина завершала вопросом, и наши разговоры нередко сводились к тому, что я кивал и повторял «да», «правда», «я знаю». Я не был уверен, что следует посвящать свою новую знакомую в сложные перипетии моих философских и магических взглядов. Ирину это не смущало, у нее всегда находились темы для монологов.

– Я всегда была уверена, что атланты живут на дне океана, понимаете? Раз они были такие мудрые, им, наверное, не составило труда переселиться под воду вместе со своим материком, ведь так? И, значит, они где-то живут на дне, шевелят плавниками или щупальцами, да?

– Почему плавниками и щупальцами? – спросил я. – Если они такие мудрые, могут сохранить человеческий облик и под водой.

– А у них никогда не было человеческого облика, – говорит Ирина. – У Блаватской об этом написано, помните? Я думаю, – продолжала Ирина, – атланты, которые полетели в космос, вовсе не похожи на людей. Помните, в The War of the Worlds у марсиан тоже щупальца? Это потому, что подводные и космические существа – потомки одних и тех же атлантов. Что наверху – то и внизу, да?

И она рассмеялась чистым, звонким смехом. Звуки слетали с губ и растворялись в воздухе, а мне казалось, что золотые шарики скачут по лестнице. Возможно, той самой, по которым уже поднялся Аполлон Андреевич.

…Я снова пытаюсь освободить руку. Иринины тонкие пальцы оплетают мое запястье, как щупальца осьминога. Она вздыхает во сне, но не разжимает руки.

Где бы ни был Карелин сейчас, весной Москва оплакивала его. Город раскинулся, словно тело, оставленное душой, словно дом, покинутый хозяевами. И, как всегда, в доме не замедлили появиться новые жильцы: весенняя московская жизнь была поспешна и лихорадочна. То и дело под большим секретом сообщали о новых кружках, салонах, а то и «братствах».

Город потряхивало, словно кто-то пытался гальванизировать труп.

Однажды вечером мы сидели за круглым столом в московской квартире, сохранившейся почти без изменений со счастливых довоенных лет. Горели свечи, и я вспомнил, как в такой же квартире, давным-давно, мы старались не разомкнуть круг, пока медиум вызывал дух Якова Бёме.

Ирина привела меня сюда, сказав, что здесь собираются люди, интересующиеся буддизмом и восточной мудростью. Сегодняшний докладчик – невысокий черноволосый мужчина семитской внешности – излагал свою теорию научной трансформации учения Будды.

Он предложил дополнить идею личной кармы – кармой семейной. Отсюда он выводил возможность двух путей перерождения: в новое тело после смерти и еще при жизни – в собственных детей. Мы одновременно принадлежим двум бесконечным системам, объяснял он. С одной стороны, мы звено в цепочке перерождений и смертей, с другой – узелок в истории семьи.

Меня давно интересовало: если буддисты считают, что перерождение – грех и его следует избегать, следует ли отсюда греховность деторождения и полового инстинкта вообще? Я спросил об этом, люди за столом переглянулись, пряча улыбки. Ирина тоже улыбнулась. В ярком свете свечей ее губы казались почти черными.

Хозяин ответил, что возможность родиться в человеческом теле – огромное преимущество. Если не будет человеческих детей, все будут перерождаться в животных.

Разочарованный, я промолчал. Красивая и стройная буддийская система в конечном итоге оказалась направлена на возвеличивание половой любви и отвратительного акта физического деторождения.

Понимая, что вряд ли приду сюда еще, я спросил о Шамбале – это реальное место или только метафора, означающая высшую стадию духовного развития?

Над круглым столом повисла напряженная тишина. Она разрасталась, как душное облако, выпивающее наше дыхание. Все замерли, и только бездонные глаза Ирины смотрели на меня через стол.

Я думаю, нерешительно сказал хозяин, это сложный вопрос. А откуда вы вообще знаете про Шамбалу?

Я почувствовал себя неловким гимназистом, нескладным и большеголовым. Краска залила мое лицо, и даже когда мы возвращались по ночной Тверской, мне казалось, что мои щеки горят в темноте.

– Скажите, Ирина, – спросил я, – разве мой вопрос был бестактен?

– Он был неуместен, – ответила она, – я не могу объяснить вам почему. Если бы они хотели, они бы сами объяснили, правда?

Скрип лаковых сапожек Ирины разносился в ночной тиши, словно спеша оторваться от мостовой и взмыть к холодным небесам.

– Приятно было у них побывать, – сказал я. – Довоенный московский дом, я уже не верил, что такие остались. Будто и не было этих страшных двенадцати лет. Интересно, как они избежали уплотнения?

Я давно заметил: Ирина избегала смотреть собеседнику в лицо. В кафе она вертела в руках ложечку, на улице теребила сумку. В крайнем случае глядела сквозь полуопущенные ресницы. Эта манера казалась мне трогательной и целомудренной.

Сейчас, конечно, уже не кажется.

Той ночью Ирина впервые посмотрела на меня в упор. Мы стояли у освещенной зеркальной витрины: так я узнал, что у нее лазурно-синие глаза.

– Эти люди избежали уплотнения, – сказала Ирина, – потому что работают в серьезном учреждении. Неужели не понятно?

Я хотел спросить: А это учреждение тоже связано с Шамбалой? – но удержался.

…Сейчас синие Иринины глаза закрыты. Наверное, нужно просто вырвать руку и уйти. Наверняка Ирина даже не проснется. Так и надо поступить, говорю я себе, но не двигаюсь.

Когда Ирина спит, она похожа на ангела, хотя я знаю: она всего лишь женщина.

В конце мая мы виделись почти ежедневно, и эти встречи сильно помогали мне. То было тяжелое время, я вообще плохо переношу начало лета. В эти месяцы расположение планет вызывает во мне волнение, не находящее выхода, какое-то неясное предчувствие. Когда я был моложе, каждый год я ждал чуда, видения, но потом на смену радостному ожиданию пришло отчаяние. Много раз я перечитывал «Три свидания» и молил о том, чтобы святая София открылась мне, как открылась Соловьеву в Британском музее и Египетской пустыне. Я мечтал увидеть Ее лучистую улыбку, небесное блистание пурпура, прикоснуться к Душе Мира. Я постился, молился святой Софии, светлой дочери темного хаоса, просил Ее ниспослать мне Посвящение, но, увы, молитва моя не была услышана.

Именно отчаяние привело меня в эзотерические кружки и группы. Мне все время казалось, что где-то рядом есть люди, которые могут открыть Путь, дать то, чего так желала моя душа. Я мечтал увидеть Софию на престоле, испытать блаженство, о котором писал Соловьев. Увы. За свою жизнь я встретил много истинно мудрых людей, обладавших знанием, но никто не помог мне – даже Аполлон Андреевич. С каждым годом мое отчаяние становится все глубже.

В конце концов оно привело меня к катастрофе.

Да, встречи с Ириной сильно помогали мне. Даже сейчас я признаю, что, несмотря на женскую легковесность, она образованна и умна, в том числе и в духовном плане. Мы часами могли говорить – и сам ее голос казался мне целительным.

Сейчас я заметил: в наших спорах о духе и плоти мы избегали обсуждать половой вопрос. Мне эта тема была неприятна, а Ирина, как я теперь понимаю, никогда не замечала, насколько влияет на нее инстинкт пола.

Да, при всей своей воздушности Ирина – очень земное существо. Меня самого никогда не интересовало материальное, потому я не обращал внимания на ее платья и шубки, привычку возвращаться домой на таксомоторе и ленивые променады вдоль зеркальных витрин Петровки.

Ирина умела оставаться эфемерной и хрупкой в дорогих нарядах, вульгарных на любой другой женщине. Казалось, она вот-вот воспарит, подобно бабочке покинет куколку своего платья, – это мерцание, этот ежесекундный побег зачаровывал меня, и я не мог отвести глаз.

Наверное, я сам находился во власти морока, не замечал, насколько пошло обсуждать жизнь вечную перед витриной с шелковыми чулками.

Иринин интерес к магазинам и нэпманским кафе казался мне простительным. За годы разрухи мы отвыкли от витрин. Несколько лет назад я и сам ходил смотреть витрину МПО, где был изображен пьяный приказчик, спящий посреди изобилия товаров.

Конечно, во Втором МХТ или Студии Завадского мы бывали чаще, чем в магазинах женского белья.

На одной из таких встреч я увидел Константина Николаевича. Он был моим университетским профессором, я даже несколько раз приходил к нему домой. Тогда, в тринадцатом году, мы обсуждали индийские корни философии Платона. К слову, Константин Николаевич разделял мнение о том, что Шамбала – это и есть осколок Атлантиды.

За пятнадцать лет он сильно постарел. Ему было едва за шестьдесят, но он выглядел глубоким стариком. Я спросил о жене и сыне (к сожалению, не помнил их имен), узнал, что сын живет с ним, а жена умерла от испанки в девятнадцатом году. Голос профессора дрогнул, я, увы, не смог найти слов утешения. Спросил, интересуется ли он по-прежнему Атлантидой и Шамбалой.

– Атлантида, – пробормотал Константин Николаевич, – ничего мы не понимали про Атлантиду. Нам казалось, главное – великая цивилизация атлантов. Но теперь мы знаем: цивилизация не важна, важен потоп. А для потопа у нас есть Библия, не нужны ни Платон, ни Блаватская.

– Почему важен потоп? – спросила Ирина. – Зачем нам потоп?

– Потоп может стать свидетельством милосердия Христа, – ответил он. – Потоп Ветхого завета – и платоновский потоп, уничтоживший Атлантиду, – это воплощение Божьего гнева. Еврейский Бог не знает жалости, поэтому Потоп уничтожает все живое, кроме тех, кто укрылся в ковчеге. С тех пор море грозно напоминает людям об этой каре. Так проходят тысячелетия. И что случается, когда Иисус приходит в наш мир? Еще до того, как умереть и воскреснуть, Он творит чудеса. Исцеляет больных, кормит голодных, оживляет Лазаря. Так проявляется Его милосердие. И среди этих чудес – бессмысленное хождение по водам. Зачем Иисусу идти по морю? Даже Моисей мог приказать волнам расступиться, а Сын Бога – не мог?

По старой профессорской привычке Константин Николаевич выдержал паузу, словно ожидая ответа. Я скосил глаза на свою спутницу: губы ее были приоткрыты, лазурносиние глаза широко распахнуты.

– Он пошел по водам, потому что хотел сказать: Мое милосердие превыше Божьего гнева. Я есмь жизнь вечная и пришел, дабы искупить людские грехи. Со Мной и во Мне обретут спасение те, кого поглотили волны. – Константин Николаевич помолчал, а потом добавил: – И это благая весть для нас, заставших новый Потоп. Иисус важнее Атлантиды, милосердие сильнее гнева.

– Но Вечная Жизнь – это не жизнь земная, – сказала Ирина. – Что вам с того, что ваша жена в раю? Ведь вы – здесь, на земле.

– Мне, милая барышня, повезло больше, чем многим, – ответил он. – Я уже стар и здесь надолго не задержусь. Потому и уповаю на милосердие Господа. А вам, молодым, остаются земные упования. В том числе – надежда на милосердие большевиков. К сожалению, за него надо будет платить – и больше, чем вы думаете.

– Стать попутчиком? – спросил я. – Наверное, раз я перевожу в Наркомпросе, я тоже попутчик. Но в остальном я живу так, словно большевиков нет. Да и что такое большевики, если мыслить в масштабе тысячелетий?

– Попутчики не дождутся милосердия, – ответил он. – Лучше сразу идите на завод, станьте таким же, как они. Потому что если большевики – это бич Божий, мы можем только приветствовать его. Я так и сказал Мише: иди на завод, вступай в комсомол, забудь все, чему я тебя учил.

– Правильно, – сказала Ирина, – если потоп, то надо отрастить щупальца. Но, мне кажется, вы несправедливы к большевикам. Среди них есть понимающие люди. Они интересуются тайными знаниями и разбираются в них. Все эти разговоры про рабочих и крестьян – для профанов, на самом деле сейчас взят курс на строительство магической империи от Европы до Индии. Ищите магический смысл во всех начинаниях большевиков! Признайте, что за спинами этих новых гуннов стоят тайные маги.

– И где же, барышня, работают ваши тайные маги? – спросил Константин Николаевич. – В ОГПУ?

– Да, в ОГПУ тоже! – ответила Ирина, и я рассмеялся, чтобы сгладить неловкость.

– Надо признать: старая жизнь кончилась, – сказал Константин Николаевич. – Наши внуки и правнуки не будут жить так, как жили мы и наши отцы. Они не только не будут искать тайного знания, но даже не будут возить жен в Париж и детей в Биарриц, как делали все.

Теперь уже засмеялась Ирина. Не россыпь золотых шаров – скорее, металлический перезвон колокольцев.

Наступило лето. Несколько раз я приглашал Ирину на дачу к друзьям, но ее задерживали в Москве дела.

В призрачном свете луны я вижу Иринину спальню. Она выглядит так, будто не было ни войны, ни разрухи. Какие дела у нее в Москве? Чем вообще занимается Ирина? Но этот вопрос – только попытка избежать другого: что я делаю здесь? Почему не ухожу? Почему не ушел немедленно после всего, что случилось?

Невольно я вспоминаю ту, другую спальню. Мне было семнадцать, страшно подумать – полжизни назад! Солнечные лучи били сквозь щели в занавесях. Женщина, которую я боготворил, скинула пеньюар и сказала: Дурачок, что ты стоишь? Иди сюда.

Так я увидел то, что скрывает одежда. Складки жира на бедрах. Огромные колыхающиеся груди. Живот, нависающий над местом, куда я боялся опустить взгляд.

Женщина, которую я боготворил, была совсем другой. Она не казалась такой огромной, она избегала лишних прикосновений – неземная, вечно окруженная цветочным ароматом духов.

Теперь она рядом, ее груди нависают надо мной, рука расстегивает мои брюки, а в нос мне ударяет терпкий, тошнотворный запах.

Первый раз, что ли? – говорит она. Ну ничего, сейчас поправим, – и дергает меня за орган, к которому я старался лишний раз не прикасаться. Мне кажется, она хочет его оторвать, – я кричу, вырываюсь, убегаю, чтобы никогда не возвращаться в тот дом, не видеть ее…

Через несколько лет я пойму, что был несправедлив. Каждая женщина двойственна: Вечная Женственность не может до конца победить инстинкт пола, не может победить плоть. Владимир Соловьев называл это «женской природой самой по себе» – и надеялся обрести гармонию в триедином царстве андрогинности, духовной телесности и богочеловечности.

Пятнадцать лет назад я прочитал «Смысл любви», и душа моя ненадолго успокоилась в коконе плоти. Мне казалось, теперь я знаю путь.

Годы развеяли мои мечты. Духовная телесность оказалась сухой водой, холодным огнем – оксюмороном, фантомом, обманкой. На немецком фронте, на улицах Москвы, в квартирах друзей – нигде телесность не сочленялась с духовностью. Она всегда означала страдание, разврат и жестокость.

Я поклялся: ни одной женщине я не позволю заманить меня в ту же ловушку.

…Ирина спит, укрытая одеялом по самый подбородок. Я не вижу ее тела – и слава богу!

Что обмануло меня, поманило, заставило забыть свою клятву?

Небесная синева в просвете ресниц?

Чуть приоткрытые губы?

Тонкие хрупкие пальцы? Те самые, что железным обручем сжимают мое запястье?

Две недели назад я забыл свою клятву. Ирина привиделась мне Невестой и Женой. Я решил, что уровень ее духовного развития достаточно высок, чтобы создать надежный заслон омерзительным проявлениям женской природы.

Две недели я молился, надеясь, что София подаст мне знак, и вот вчера в июньском сумраке Пушкинского бульвара сказал Ирине, что люблю ее.

Слова слетали с моих губ – и мне хотелось самому стать словом, стать воздухом, окутать Ирину, позволить ей вдохнуть меня, заполнить ее легкие, а потом вместе со вздохом покинуть ее тело, слившись с бесплотными эманациями ее души, трепеща на ее темных губах.

Я сказал, что люблю ее, – и этими словами отдал себя Ирине. Она взяла меня, как лакированную сумочку, сунула под мышку и положила на заднее сиденье своего «рено».

Я еще помню, что было дальше, но, надеюсь, милосердие Иисуса пошлет мне забвение.

Это было ужасно, противно, мерзко. И – самое страшное – я не остановил Ирину, нет, я стал таким же, как она. Теперь я знаю: мужская природа сама по себе ничуть не лучше женской, она тоже – воплощение природы животной.

Половое соитие омерзительно хотя бы потому, что в момент наивысшего экстаза мужчина исторгает семя – белесую, дурно пахнущую слизь. А затем приходят апатия и стыд.

И вот я сижу в полутемной спальне и внезапно прозреваю. Иринина рука на моем запястье – это оковы плоти, стреножившие мой дух. Нет ничего проще, чем освободиться, – мне всего лишь не хватает решимости. И я сижу во тьме – неподвижно, безвольно.

Только понимание приносит освобождение. Нет, я не вырываю кисть – но великий покой нисходит на меня. Возможно, такова глубокая медитация йогов. На мгновение мир перестает существовать: нет ни спальни, ни Ирины, ни моего тела.

Я узнаю́ ответы на все свои вопросы. Я понимаю: Ирина и ее буддийские друзья сотрудничают со спецотделом ОГПУ, отвечающим за секретные разработки в области гипноза, нейроэнергетики и магии. Со дня на день они ждут возвращения в Москву экспедиции Рериха, посланной в Тибет на поиски Шамбалы.

Они еще не знают, что экспедиция закончилась неудачей: Шамбала так и не найдена.

И не будет найдена. Во всяком случае – чекистами, которые ищут ее сейчас.

В полутемной спальне, прикованный к Ирининому телу цепкой хваткой тонких пальцев, я прозреваю будущее.

Вижу: через пять лет Иринин начальник подпишет приказ об аресте ее друзей, московских тамплиеров, учеников Карелина.

Вижу: спустя еще несколько лет его самого ведут на расстрел. К этому моменту от всего многообразия эзотерической, мистической Москвы не осталось ничего.

Вижу Ирину в новых платьях, новых мехах, на кожаных сиденьях автомобилей, в богатых интерьерах государственных дач.

Вижу ее мужа, вижу их мерзкую, грязную возню в постели. Вижу распахнутое Иринино лоно, сморщенное красное тельце, покрытое слизью. Слышу первый крик ее сына.

Вижу Ирининого мужа на трибуне – депутат, писатель, ученый?

Вижу увядание Ирининой плоти, морщины, складки жира. Знаю: к старости она почти оглохнет, но до самой смерти будет смотреть сквозь ресницы глазами цвета небесной лазури.

Я вижу только плоть, я не знаю, что чувствует Ирина, о чем думает.

Любит ли мужа? Счастлива ли? Что ей снится? Помнит ли меня?

Ответа на эти вопросы я так и не узнáю. Что же касается плоти, я всегда говорил: плоть не имеет значения.

Миг – и я возвращаюсь в спальню. Может, я просто уснул? Впрочем, какая разница: этот сон так похож на явь.

Вдруг я понимаю: я знаю Иринино будущее, будущее наших друзей и врагов. Не знаю только, что будет со мной. Почему-то я вспоминаю: хочешь плавать в океане – отрасти себе щупальца.

Да, я видел этот океан – на десятилетия вперед. Ему нет конца и края – а я не хочу превращаться в рыбу, в осьминога, в уэллсовского марсианина, пьющего людскую кровь. Не хочу никуда плыть.

Я знаю, что делать… Мягко, но решительно освобождаюсь от браслета чужих пальцев. Никакого сопротивления.

Избавиться от Ирининых оков оказалось совсем легко. Думаю, оковы плоти немногим прочней.

В соседней комнате подхожу к письменному столу. Если мой сон – правда, я знаю, какой ящик открыть…

Металл холодит ладонь.

Да, не лежать моему телу в освященной земле.

Ну и пусть. Я же говорю: плоть не имеет значения.

Я-то знаю – я не совершил греха. Когда бабочка вылетает из куколки – разве это самоубийство?

Тело вообще не нужно. Избавиться от него – что выбросить одежду, из которой вырос.

Сейчас я нажму на спуск – и душа моя полетит навстречу Вечной Жизни, поднимется на еще одну ступень Золотой Лестницы.

…И я слышу гром, вижу яркую вспышку, а потом вокруг разгорается лазоревый немеркнущий свет, и прекрасная Дева предстает предо мною в золотой лазури, в небесном блистании пурпура, и глядит на меня синими огненными очами, так хорошо знакомыми мне.

И я вопрошаю:

– Ты ли это? Душа миров, светлое тело вечности, сладость сверхсущего Бога, образ неземной красоты, ты ли это, скажи?

Она отвечает, и голос Ее так знаком:

– Разве ты меня не узнаёшь? Я была рядом с тобой все это время – и ты не узнаёшь меня? Да, это я.

И я падаю пред Нею на колени, неземной молочно-белый девственный свет нисходит на меня, я плачу от счастья и повторяю:

– Значит, я не ошибался – это все время была Ты. Зачем же Ты так поступила со мной, зачем эта грязь, мерзость плоти, слизь и пот?

Она отвечает, и голос Ее гремит весенним громом:

– Ты ничего не понял. Ты просил о посвящении – я дала его тебе. Посвящение – всегда самое страшное, что может вынести человек.

– Так я прошел посвящение?

Я слышу звонкий смех, лучезарный смех Ирины:

– Нет, ты не прошел посвящения. Ты отрекся от своей любви, убил себя, не оставил миру ни сына, ни дочери. Ты прожил пустую, бесплодную жизнь.

И я снова плачу, теперь уже от стыда и раскаяния, плачу и говорю:

– Каким я был глупцом, моя Госпожа, каким глупцом. Я грешен, да, я грешен. Отторгни меня от своего сердца, ибо нет мне прощения.

Млечное окутывает меня жемчужным туманом, и голос, исполненный неизмеримой любви, отвечает:

– Я прощаю тебя.

– Спасибо тебе, спасибо, Великая Госпожа. Скажи мне, чем же заслужил я прощение? Тем ли, что был верен Тебе?

– Нет, ты не был мне верен. Ты отказался от меня, ты не прошел испытания.

– Может, я заслужил его своей любовью к Тебе?

– Нет, не любовью. Ты так и не смог полюбить меня.

– Госпожа моя, ты читаешь в моем сердце, как в книге. Ты видишь, раскаяние мое непритворно. Возможно, этим я заслужил прощение?

– Нет. Прощение нельзя заслужить. Я прощаю тебя, потому что милосердие мое безгранично.

Если милосердие Твое безгранично, думает Маша, почему мы все так несчастны? Почему раз за разом мы возвращаемся в людские тела сюда, на землю? Почему не дано нам успокоения?

Девочка на скалах Крыма, девушка из сожженной деревни, старушка перед зеркалом. Матрос плывет по Волге, солдат вырывает чеку, старик ждет свою смерть, мужчина подносит к виску револьвер. А за ними теснятся новые и новые души…

Все они – это я.

Боже мой, сколько их! Никого от них не осталось – ни сына, ни дочки, ни наследника, ни наследницы, – никого не осталось, никого и ничего, даже вспомнить некому, некому даже помянуть, некому замолвить слово перед теми, кто пришел после. Никто их не видит, не слышит.

Только я…

И Маша плачет, плачет по всем, кто сгинул без следа, плачет по второй России деда Макара, плачет и повторяет: Только я, только я… и значит, я – их наследница? Значит, мне нести все это, хранить души в исхудавшем теле, вечно вынашивать взамен незачатых детей?

Я одна-одинешенька, говорит себе Маша, родных своих родителей я никогда не знала, маму и папу сама прогнала, братьев и сестер у меня нет, детей никогда не будет – как я одна понесу этот груз? Разве я – медиум? Разве я вызывала мертвых? Нет, они сами пришли ко мне, вошли в меня, как входит насильник в женщину, у которой нет сил сопротивляться.

Ну что же, если пришли – располагайтесь поудобней, ешьте меня, угощайтесь. Вот моя плоть, вот моя кровь, а хлеба и вина здесь не подают. Будьте гостями, только знайте – это ненадолго. Потому что я не вынесу все это больше.

Одна – не вынесу.

И на помощь позвать – не смогу.

Вот приду я к Никите, и скажу: Я слышу голоса, во мне живут другие, умершие люди. И он в ответ заговорит сочувственно, терпеливо, позитивно, как говорят с маленьким ребенком, с больным, с безумцем.

Лучше я ничего не скажу ему. Лишь бы он был рядом, лишь бы не уходил, лишь бы держал за руку.

Лучше я скажу: А ведь правда, хорошо было в Крыму девять лет назад? Помнишь, я еще гадала, в карты глядела на набережной? Я подумаю: может, тогда все и началось? Может, там-то я и впустила в себя все эти жизни, всех погибших, умерших, несчастных, бесплодных? Я скажу ему: Помнишь, все веселились, пили вино, ели шашлык. Молодые были, глупые. Сильные, уверенные в себе. Может, осталось еще на донышке той силы, может, на наш век хватит, как ты думаешь, Никит, а?

Не отвечай, не надо. Мы ведь и сами не знаем, сколько можем выдержать. Не отвечай, хорошо? Но ты не уходи, пожалуйста, не уходи.

Я буду только держаться за твою руку – мы все будем только держаться за твою руку – и, может быть, выплывем, может, научимся, наконец, дышать под водой.

84. Две трети

Темная вода омута, вода загадки и тайны, подводных чертей, водяных и кикимор, сомов и раков, налимов и щук, хищных рыб, рыб усатых, глубоководных, речных.

Гнилая вода запруды, вода безвременья, застоя, вечного возвращенья, утопленников и мертвецов, что кальпа за кальпой вращают мельничное колесо.

Голубая вода океана, голубая бездна сирен и русалок, соленая бездна влечения к смерти, романтики, вечности, дрожи предчувствия, дверей восприятия, все это – рок-н-ролл, как говорили мы в юности.

Живая вода водки, вода обмана, вода Мореухова, вода несбывшихся обещаний, проебанной жизни, пустоты и тщеты, рвоты, мочи и говна, в которое все превратилось.

Дымная вода кальяна, вода надежды, вода возвращения, сладости, страсти, вода подступающей старости, последней Никитиной любви.

Домашняя вода аквариума, вода ненастоящих развалин, пластиковых руин, кормушек и хлопьев для рыб, долгой счастливой жизни аквариумных питомцев, вода уюта и денег.

Спокойная вода зеркала, вода, в которой отражаются звезды, вода, что превращает людей в силуэты, плоская вода, вода Риммы.

Мутная вода, капли спермы, упавшие в ванну, нерожденные дети, пропавшее семя, все, что не сложилось, что привиделось в мутной воде, воде неслучившегося.

Соленая вода слез, невыплаканная Машина вода, вода в память тех, кого больше нет, в память тех, кого так и не будет, соленая, словно океан, словно вечность, что поглощает всех, смывает следы с прибрежного песка, вода канувших без вести, вода всех, кому наследует Маша.

Мертвая вода кипятка, смертоносная вода Эльвиры, рвущая трубы, обжигающая яростью, ненавистью, земной осязаемой смертью.

Мы – племя торговцев водой, повелителей воды, ее рабов.

Две трети тела, две трети жизни.

Каждому из нас, каждому из нас.

85. Последний штрих

Лет десять назад, рассказывает Мореухов, в Москву любили приезжать иностранцы: посмотреть на развалины великой империи. Может, и сейчас приезжают – тогда я был модный художник, часть московской экзотики, а теперь обычный пацан из московских окраин. Поэтому иностранцы так и не знают, что несколько лет назад я нашел лучший символ проебанного советского коммунизма.

Нет, конечно, это не склад памятников на Крымском Валу, не здание МГУ и не Парк культуры.

Это неработающий эскалатор на Ленинских горах.

У советской власти было два больших достижения – космос и метро. Как и положено – одно вверху, другое внизу. При этом в космос летают специально отобранные граждане, но бесплатно. А в метро могут ездить все, но за деньги. То есть ни космос, ни метро не могут служить символом коммунизма, который должен быть всеобщим и бесплатным.

А вот эскалатор на Ленгорах – вполне мог. Он был открыт для всех – для коммунистов и беспартийных, пьяных и трезвых, богатых, бедных и тех, у кого нет денег вовсе. Можно сказать, он объединял метро и космос. Потому что любой эскалатор – часть метро, однако этот вел не вниз, а вверх. Не под землю, а на небо, как настоящая stairway to heaven, притом – движущаяся stairway to heaven.

Да и построен он был прежде всего для детей, которые шли во Дворец пионеров, – тоже хороший символ. Я в детстве мечтал записаться в кружок фехтования, жалко, так и не сложилось.

Разумеется, в новой России сохранились метро и космос, и перестал работать эскалатор на Ленинских горах. Сами Ленинские горы стали Воробьевыми – какой уж там коммунизм, только сериал «Бригада» там снимать.

Короче, для меня развалины эскалатора гораздо круче свалки у ЦДХ. Наверное, лучше были бы только руины МГУ – но МГУ стоит, как стоял, поэтому заброшенный павильон с выбитыми стеклами остается вне конкуренции.

Мореухов смотрит на Лену: как всегда, она сидит неподвижно. Работа близится к концу, еще один-два раза – и портрет будет закончен. Получается неплохо, слава богу, руки сами все вспомнили. Вот только сценарий фильма нуар никак не складывается – все эротические намеки Лена оставляет без внимания. Возможно, поэтому Мореухов и рассказывает историю про эскалатор, рассказывает, правда, не совсем правдиво, на ходу меняя детали, превращая историю пьяного секса в романтическую повесть о художнике и его модели. Такой намек нельзя не понять, считает Мореухов.

Два года назад я ухаживал за одной девушкой, продолжает он. Не буду называть настоящего имени, пусть будет, скажем, Юля. Мы довольно долго встречались, но мне никак не удавалось добиться взаимности. И вот я понял: этот эскалатор – мой последний козырь. Ты только представь: секс на развалинах великой идеи! Редкая девушка устоит.

Конечно, Мореухов врет. Во-первых, он вообще не помнит, как девушку звали. Во-вторых, на эскалатор он потащил Юлю (пусть будет Юля) минут через пятнадцать после знакомства на смотровой площадке. Само собой, они были уже изрядно пьяны, о чем Мореухов на всякий случай тоже умалчивает.

Разумеется, внутри заброшенного здания оказалось чудовищно грязно. Пол был усеян осколками стекла, тряпками, кусками обвалившейся штукатурки, останками зимних костров и застывшим дерьмом. Юля замерла, боясь поскользнуться, Мореухов бандерлогом носился взад и вперед, выкрикивая: Ты что, в самом деле здесь никогда не была? Здесь было офигенно здорово! Здесь даже при совке не было ментов, и мы с пацанами на спор бежали вниз по эскалатору, который ехал вверх!

Юля смотрит на него с испугом. У тебя пиво еще есть? – спрашивает она.

Пиво Мореухов только что купил на последние Юлины деньги. Бутылки брякают в рюкзаке у него за спиной. Мореухов выхватывает бутылку, словно самурайский меч, – и, с размаху ударив о колонну, отбивает горлышко.

– Держи! – говорит он.

– Ой, нет, – отвечает Юля, – ты что, сдурел? Нормально открыть не можешь? Там же стекло, я порежусь.

Мореухов открывает вторую бутылку, а сам пьет из разбитого горлышка. Бросив пустую бутылку на пол, вытирает губы, смотрит на окровавленные пальцы – вот бля! – подходит к стене и несколькими штрихами изображает на облупившейся краске полураскрытые женские губы.

В своем рассказе Мореухов убирает одни детали и меняет другие: про пиво ничего не говорит, рисует не кровью, а Юлиной помадой.

Потом, продолжает он, я подобрал уголек и быстро набросал ее портрет. Я вообще-то мастер быстрого портрета, это я только тебя так долго рисую. Ну, и когда она оценила мое мастерство, конечно, уже не могла устоять.

Юля действительно с трудом стоит на ногах. Виной тому выпитое пиво или Мореуховское мастерство, но она в самом деле на все согласна. Точнее, почти на все.

– Хорошо, – говорит она и лезет в сумочку, – только если у меня гондоны еще остались.

Мореухов пытается задрать Юле майку, Юля отбивается, бурчит под нос: Черт, кажется, нет ничего!

– Ну и ладно, – говорит Мореухов, – тогда отсоси у меня – и все.

– Нет, так я не хочу, – бормочет Юля, слабо отбиваясь.

Мореухов почти силой ставит ее на колени, она роняет сумочку, и вместе с прокладками и пудреницей на пол вываливается квадратик «Ваньки-встаньки».

Они трахаются поспешно и суетливо, без радости и азарта. Опершись руками о стену, Юля смотрит в глаза собственному портрету. Мореухов кончает, она оправляет юбку, собирает выпавшую из сумки мелочь.

Стоя с гондоном в руках, Мореухов критически смотрит на свою работу. Чего-то не хватает. Обмакнув палец в сперму, он ставит жирную кляксу там, где кровью нарисован полуоткрытый женский рот.

– Можно считать, ты у меня все-таки отсосала, – удовлетворенно говорит он.

– Сволочь ты, – говорит Юля. – Пиво-то еще осталось?

Всего этого Мореухов Лене не расскажет. В его рассказе они будут трахаться долго, и Юля кончит, лишь когда он догадается повернуть ее лицом к портрету.

А потом, говорит Мореухов, пока она одевалась, я подошел к стене, смотрю: чего-то не хватает. И понял: в этом портрете нет любви. Только молодецкая удаль, только гляди, как я могу! – и теперь, после того как мы любили друг друга, портрет выглядел недоделанным, беглым эскизом, черновиком. Я поднял с пола уголь и поправил рисунок, а потом обмакнул палец в собственную сперму и внес последний штрих. И вот тогда стало хорошо, появилось чувство, страсть, наслаждение и страдание. Рот приоткрыт, волосы растрепаны, черты лица смазаны…

И капли моей спермы стекают по щекам матовыми слезинками.

86. Наигрались уже

Неправда, что люди делятся на хищников и жертв. Бывают еще прирожденные спасатели, и эти – хуже всех.

Например, Димон. После каждого запоя он спасает Мореухова и потом злится: мол, за что мне такой крест, пусть родственники его спасают!

Если бы я встретил Димона, я бы сказал ему: Спасать никого не нужно. Спасатель – фигура смешная и нелепая.

Сейчас я объясню на примере.

Когда-то Костя рассказывал о специальном дайверском упражнении: один изображает умершего, а второй поднимает его на поверхность. Спасает, так сказать.

– Как ты думаешь, кого тренируют этим упражнением? – спросил Костя.

Я ответил:

– Спасателя.

– А вот и нет! Это упражнение не для спасателя. Смысл упражнения – представить, что ты умер. Это очень важное упражнение, если занимаешься дайвингом.

Кстати, вот поэтому я и не занимаюсь дайвингом. Но обратите внимание: спасатель думает, будто важно, как он выполнит упражнение, хорошо или плохо. На самом деле, чем лучше спасатель спасает, тем полнее спасаемый может почувствовать себя мертвецом. А если спасатель не справится, мертвец оживет и благополучно всплывет сам. И в следующий раз с этим спасателем в пару не встанет, а потребует себе другого.

Получается, спасатели существуют, чтобы кому-то можно было безопасно играть в мертвеца. И чем лучше Димон спасает, тем меньше Мореухов беспокоится перед началом следующего запоя. Он уверен: можно безопасно притворяться мертвым – и при этом оставаться живым и триумфально воскресать. Врачи, капельницы, задушевные разговоры… просто как Пасха после Великого поста, прости, Господи, за такое сравнение.

Никита думает: я скоро стану таким спасателем при Маше. В умных брошюрах советуют как можно больше узнавать о бесплодии, поддерживать друг друга, рассказывать партнеру о своих страхах и чувствах, а также смириться с тем, что иногда могут наступать периоды тревоги и депрессии. Просто принять это.

Замечательный совет! Просто принять. Только это уже не периоды тревоги и депрессии. Это бесконечная тревога и депрессия, полгода, год, а то и все три.

Когда-то я познакомился с драйвовой, энергичной, веселой девушкой. Почему я теперь женат на депрессивной, несчастной женщине, худой, словно узник концлагеря? Я пытался отправить Машу к психологу – Маша отказалась. Я сам говорил с врачами – они выдавали мне памятки «Если ваш партнер бесплоден» с прекрасными советами быть терпеливым, чувствительным, хорошо информированным и, разумеется, все делать вместе.

К сожалению, там не написано, как долго нужно быть терпеливым и чувствительным.

Вчера Никите рассказали еще один вариант: специальный курс в Америке, по новой методике, это дороговато, правда, и там надо жить. Типа год.

И вот Никита рассказывает об этом Маше – терпеливо, чувствительно, хорошо информированно – держу за руку, проникновенным голосом говорю: Вот видишь, я обещал, все будет хорошо! – и тут Маша говорит: Разумеется, ты со мной не поедешь, и у меня опять ничего не получится.

Сначала он спокойно спрашивает: Маша, как это связано – поеду ли я и получится ли у тебя? – все еще терпеливо, но уже не очень чувствительно.

А Маша отвечает: Я тут подумала: если бы ты по-настоящему хотел от меня ребенка, я бы давно забеременела.

Никита хочет ответить что-нибудь терпеливое и чувствительное, но не успевает придумать что, – стоит, сжимая кулаки, вытаращив глаза, и в ярости орет, не разбирая собственных слов.

Сознание включается не то на слове «охуела», не то на слове «сука»:

– …пойди и сама найди кого-нибудь, кто захочет от тебя ребенка! Пойди, блядь, сука, и найди, а меня оставь в покое! Конечно, я недостаточно хочу от тебя ребенка! Конечно, все остальные мечтают завести детей от женщины, у которой вечная депрессия, а муж всегда виноват. Сначала – нет, я не пойду к врачу, я вообще не хочу детей! Потом – ах, если бы я пошла к врачу раньше, у меня были бы дети! Почему ты меня не заставил, как ты мог не понять, что я хочу детей? Потом – давай сделаем это или давай попробуем то, и опять надо было сюда прийти полгода назад, почему ты меня сюда не отвел? – а когда ничего не выходит, да, конечно, опять виноват я, опять зачем я ложилась туда и ложилась сюда? Зачем ты меня не остановил, куда ты смотрел? Маша, ну еб твою мать, сколько это еще будет продолжаться? Прекрати это навсегда или уходи на хуй, ради Бога!

Хлопает дверью, выбегает из комнаты, спрашивает: Что это со мной? – и сам себе отвечает: Что со мной? Со мной все отлично, просто меня все заебало. Маша, Даша, бизнес, деньги, рыбки эти ебаные – все. Нет, я понимаю, у нее – депрессия. А у меня, конечно, медом все намазано, все охуенно здорово.

Нет, в самом деле, заебало.

И вот, значит, Никита стоит посреди кухни, сжав кулаки и бормоча под нос ругательства, и с каждой секундой ему все лучше, будто все проблемы куда-то исчезли, водой их смыло, прорвало плотину – и смыло потоком. И сам Никита уже не муж, не любовник, не бизнесмен средней руки, нет, он вообще не человек, он – водопад, горный ручей.

Поток не спрашивает разрешения, не высчитывает правильное русло – он несется вниз, волочит камни, разрушает плотины, сносит мосты.

Мореухов большой спец по таким состояниям.

Реально: море по колено.

Никита никогда не думал, что это так здорово.

Сейчас я вам всем наваляю, думает он. Не буду больше никого спасать. Пусть меня спасают. А я поводья брошу, коней – в галоп, по чисту полю, в бога-душу, эх, раззудись плечо, размахнись рука, всех зашибу! И – раз! – Маше по морде, чтобы, сука, не сидела в кресле молча! И – два! – Даше по красивой жопе, чтобы ценила мою любовь и любила крепче. Что, Мореухову можно – а мне нет? Теперь я буду буянить и ругаться, ломать и крушить – а потом упаду на зеленую травку, в грязный снежок, буду лежать и знать – ходит где-то по городу хороший человек, Спасатель, ищет меня, спасти хочет. Спеши ко мне, Спасатель, я уже опускаюсь на дно, я уже ни за что не отвечаю, ни о ком не беспокоюсь, давай, Спасатель, поднимай меня на поверхность, спасай поскорее!

Хорошо бы.

Только нет на Никиту Спасателя, не предусмотрено в Божьей смете. И тогда он возвращается в комнату, и говорит терпеливо и чувствительно, как велит книжка:

– Маш, слушай, прости меня, а? Я херни тут наговорил какой-то, давай забудем, ладно? Мы же любим друг друга – значит, все будет хорошо.

А Маша отвечает:

– Мне все равно как-то, ну, насчет любви. Чем мне любовь поможет? Хватит, наигрались уже.

И Никита снова садится рядом и начинает терпеливо и чувствительно объяснять, что никуда он не может поехать, у него бизнес, он будет приезжать, конечно, несколько раз в месяц, черт с ним, с джет-лагом, я же тебя люблю, но все равно не могу уехать, Костя как раз нашел инвестора, говорит: нужно три года поработать…

Он говорит, а глубоко внутри мальчик, посаженный в деревянную клетку, медленно опускается под воду, бьется, просит о помощи, хватается за прутья – и никто не идет его спасать.

Говорит – и вдруг замечает, какие у Маши глаза, нечеловечески огромные, совершенно черные, два тоннеля в пустоту. Она смотрит этими глазами – и говорит всего одну фразу, всего шесть слов. Но еще до того, как она их произносит, Никита знает, что она скажет; знает, что это – не метафора, не фигура речи, так оно и есть, он давно догадывался, только не верил, не хотел верить, а вот теперь наконец-то все будет сказано, и тогда надо будет просто принять.

Маша смотрит на него глазами, темными, как омуты, смотрит и говорит: Без тебя я сойду с ума.

87. 1951–1952 годы. Младший брат (книжка с картинками)

А ндрюша родился весной. Цвела сирень, и Настя радовалась, что все закончилось – и закончилось благополучно. Здоровый ребенок, к тому же – мальчик, Свете и Марине младший братик. Макар будет гордиться. А, помню, врачи головами качали – тридцать семь, а туда же, рожать!

Рожать! Эко дело! Роды – самое легкое, что может случиться с женщиной. Бог как раз для родов женщин и создал. А мотаться по всей стране, каждые полгода меняя города и республики – к этому женщины не приспособлены. Это – для мужиков, не для нас.

Мне бы свой дом и не трогаться с места хотя бы пару лет.

Андрюша лежит в голубой металлической кроватке. Две сестры глядят на брата. Младшая, Марина, – в розовом платьице в горошек, таком коротком, что видны белые трусики. Четырехлетняя Света – в черном платье с белым воротником, прямо как у взрослой. Перегнулись через борта кроватки, смотрят на хмурого братика. Андрюше надо будет еще научиться улыбаться.

Ему – улыбаться, а Марине и Свете – научиться качать коляску, просыпаться от детских криков, отгонять комаров, прятать брата от дождя, утешать, когда напуган, гулять вместе. И при этом – любить.

О любви Настя не беспокоится: конечно, они его полюбят. Как же иначе?

Вот Андрей чихнул – и девочки уже радуются:

– Смотри, мама, совсем как взрослый!

Купание – целая история. Надо нагреть на кухне воды на полное корыто. Принести ведра, губки, мыло. Положить Андрея в воду. Дать палец, чтобы не волновался.

Настя стоит в белой красивой юбке, говорит дочкам:

– Глядите, какой довольный! Пожалуй, здесь приятнее, чем в коляске!

Андрей только щурит глаза в ответ.

Утром коляску выкатывают в сад. Роса горит на кустах, ветерок колышет листву. У корней высокой сосны Света качает коляску, пинает красный мячик ногой. Занавески над коляской поднимаются, как паруса.

Света думает: а вдруг он уже все понимает? Слышит, что мы говорим, видит, что мы делаем, все замечает, мотает на ус… вырастет – будет так же делать. Брать с нас пример.

Света озабоченно вспоминает, что они с Мариной уже успели натворить. Потом нагибается к коляске и говорит сердито:

– Вырастешь – не вздумай драться! – И добавляет уже мягче: – Драться – это как мы вчера делали, понимаешь?

Наступило лето. Жарким днем коляску выносят в тенистый сад. Там прохладно, сама бы сбежала из душного дома. Вот приготовит обед – и выйдет. А пока режет овощи и смотрит в окно, как Марина, размахивая веткой, прыгает вокруг коляски и что-то кричит. Разбудит Андрюшку сейчас, думает Настя, а ведь только уснул.

– Мама, мама, – кричит Марина, – я от него комаров отгоняю! Их тут знаешь сколько? Хоть беги!

Да уж, комаров много, а Марина одна. Силы неравны. И Настя видит в окно, как дочка с размаху лупит ладошкой по одеялу. А потом рев Андрея заглушает Маринин победный клич.

Ну точно, разбудила! Так я и знала!

Настя возвращается домой из магазина. Света и Марина наперегонки бегут навстречу, кричат, перебивая друг друга:

– Мама, мама, знаешь, что было?

– Гроза!

– Да еще какая! Как потемнело!

– А потом такой ветер поднялся!

– Мне песок в глаза попал, вот!

– И мне тоже попал! И все двери в доме начали хлопать!

– И тут как шарахнет!

– И молния в небе!

– Я как Андрюшу схватила – вдруг он испугается?

– А я синенькое одеяльце забрала, а то бы промокло.

– А потом такое началось!

– Мы к нему в комнату!

– Если испугается – утешать будем!

– А он вообще ничего не заметил.

– Ты представляешь, мам?

– Руку свою рассматривал – и все.

– Там за окном такое! Я даже сама испугалась – ну, совсем немножко.

– А Андрюша лежит…

– Довольный такой!

– Ага. Хорошо, мам, что пришла, мы тебя ждали.

Грозы не испугался, а вот однажды на окошко сел воробей – Андрюша даже зажмурился от страха. На нем – голубой костюмчик, даже шапочка и пинеточки голубые. Уже сам держит в руке погремушку – а птицы испугался, заплакал, зовет на помощь маму и сестер. Мама прибежала: Кто тебя обидел, сыночек? Это же просто воробей. Воробышек-воробей, да еще и за окном. Не бойся, нечего тут бояться.

Мама успокаивает Андрея, повторяет: Не бойся, не бойся! – а сама думает: Пусть уж лучше боится! Пусть лучше спокойней сидит! Целее будет.

Андрей успокаивается, Настя возвращается на кухню и думает, что они с Макаром давно разучились бояться: страх стал частью их жизни, они его даже не замечают.

Андрей уже научился сидеть. Настя вытащила на траву перед крыльцом несколько одеял, накидала подушек, посадила сына. В руки дала погремушку. Желтую, с коричневым бубенцом.

Мальчик трясет руками и смотрит с удивлением: что это гремит? Откуда звон?

Света и Марина сидят на корточках над грядками. Небольшой огород: морковка, горох – да и тех почти не видно за сорняками. Настя послала дочерей на прополку. Пусть часок поработают – через месяц морковь вырастет, сок для Андрюши будем делать.

Сегодня Настя впервые после рождения Андрея идет на работу. Они с Макаром работают на железной дороге – Макар машинистом, а Настя – дежурной.

На ней темный форменный китель с погонами, красная фуражка – и Андрей совсем ее не узнает.

Света объясняет брату:

– Это у мамы форма. Она идет дежурить. У нее – работа.

Андрей смотрит недоверчиво, но стоит Насте заговорить, узнает голос и тянется к матери.

Настя берет его на руки – ох, легко взять, выпустить трудно.

Света и Марина сидят перед радиоприемником. Андрея усадили посерединке.

– Пусть тоже послушает, ему полезно!

А по радио – горнисты, пионерские песни, детский хор.

– Мама, мама, а если Андрей будет плакать, можно мы включим радио погромче?

– Ведь детский хор громче, чем он, правда?

Света катит коляску по улице. Вот, говорит она брату, в собственной коляске едешь, не как-нибудь!

На Андрее голубая курточка, синяя шапочка с красным помпоном. Он сидит, смотрит по сторонам. Навстречу с горки спускается голубая коляска, в ней – девочка. Андрюша тянется к ней, но мама увозит девочку прочь.

Андрюша некоторое время смотрит ей вслед, а потом начинает рыдать.

На косогоре девочки расстелили полосатое покрывало, уселись, смотрят на железную дорогу.

Сначала поезд дальнего следования, весь в дыму, без остановки, в далекие края, в города, где они еще не были.

Потом над равниной разносится протяжный гудок, и Света говорит:

– Вот! Это папин поезд.

Она знает: в полтретьего папа проезжает мимо их станции.

Макар тоже знает: в это время на косогоре будут стоять его дети, дочки поднимут Андрюшу повыше, чтобы он тоже увидел, как один за другим проезжают мимо зеленые вагоны электрички. Макар глядит в окно – три фигурки на косогоре почти неразличимы.

Но Макар знает – они там. Ему кажется, он видит, как Марина взмахивает белым платочком.

Минута – и насыпь осталась далеко позади.

Пройдет двадцать пять лет, и выросшие дети разъедутся по разным городам.

А еще через пятнадцать окажется, что города эти – уже в разных странах.

Пока родители были живы, Марина с Андреем раз в год приезжали к Свете в Москву. А теперь только перезваниваются на дни рождения, Восьмое марта, Новый год. У всех свои семьи, свои заботы, да и по телефону – какой разговор? И только иногда постаревшая Света нет-нет да и вспомнит: летний день, насыпь, зеленая электричка, полосатое покрывало, они с Мариной изо всех сил поднимают Андрюшу: Смотри! Смотри! Папин поезд!

88. И лопнула броня

Когда Мореухов еще был актуальным художником, он по пьяни забрел в Третьяковскую галерею. В тот день мир был прекрасен. Сердобольный снег падал на город, вечность пахла нефтью, смерть была родиной. В плеере, как легко догадаться, играла «Гражданская оборона». Мореухов остановился перед «Черным квадратом» и не успел даже подумать о голландской акции Бреннера, как его накрыло. Мореухов разглядел мельчайшие оттенки черного, увидел неровности краски, совершенство геометрической фигуры, квадратную открытую дверь, за которой пустота. Как пел Летов: это значит, что он кому-то понадо-понадо-понадобился.

Например – картине, нарисованной без малого сто лет назад.

Мореухов простоял перед «Черным квадратом» до закрытия музея и вышел под сердобольный снег почти протрезвевшим. По молодости он легко трезвел.

Может быть, тогда Мореухов и решил не быть больше художником: нелепо заниматься живописью перед лицом такого абсолюта.

Живописью можно было заниматься только за деньги или для знакомых. Тёлочке на день рождения подарить. Почти месяц Мореухов рисует Лену, он уже рассказал всю свою жизнь, изучил каждую черточку ее лица, а все никак не завершает работу, тянет время, надеется уже не на секс, а на чудо, на какое – сам не знает.

Он рассказывает ей о своих друзьях и своей семье, и иногда ему кажется, это не Лена отвечает ему, а Аня-Эльвира, или ее мама, его мама, его бабушка, иногда – Соня Шпильман, мать его нерожденных детей, или Маша, жена его брата Никиты.

Но в конце концов Лена говорит своим собственным голосом: Все, хватит! – она должна уехать дней на десять, когда вернется – заберет портрет. Скажем, в следующую пятницу.

За три дня Мореухов закончил работу, у него есть неделя на мелкие исправления, а сегодня он сидит с Димоном под московским тополиным пухом, покуривает «Яву», слушает рассказы про жизнь глянцевых журналов, думает: вот и эта история подходит к концу.

Пойдем завтра на Летова в Лужники? – говорит Димон, я на Партер.ру заказал билет в VIP-зону. Помнишь, на втором курсе мы с Виталиком втроем орали «Все идет по плану!». Купил вот mp3-диск Егора на днях, до сих пор отлично слушается, хотя смысл поменялся совершенно. Один дедушка Ленин хороший был вождь, а все остальные – такое говно. Злободневная песня. Революционная.

Мореухов зло втаптывает в пух сигарету. Злободневная песня. Они еще выйдут на очередную «оранжевую революцию» – розовую, голубую, фиолетовую революцию, – распевая: а моей женой накормили толпу. Если хочешь делать революции, нечего работать в глянцевых журналах. Живи тогда честно, от всего откажись, ничего не имей, выброси машину, плеер, компьютер «макинтош» за три тысячи у.е., выброси это говно, а также всякие иные предметы, преврати свою квартиру в помойку и уж тогда строй из себя революционера. Понимание трусости, исчерпание смелости, геология глупости, онкология конформизма.

Ни хуя не пойду я на Летова в «Лужники», говорит он, еще не хватало. Ты послушай, чего говоришь: на Летова в «Лужники»! В VIP-зону! Еще скажи – в Кремлевский Дворец съездов!

Ну как хочешь, обиженно говорит Димон, я тебя не заставляю.

А что такое это твое mp3? – спрашивает Мореухов.

Так Мореухов устроил себе индивидуальный концерт «Гражданской обороны». В пятницу взял батл «Очаковского», Димонов mp3-плеер, добрался до скверика рядом с Новодевичьим, засек по часам начало концерта и поставил диск на случайное воспроизведение.

Когда-то деревня Тропарево принадлежала Новодевичьему монастырю, пишет газета «Округа». Мореухов лежит на спине, глядит в небо и думает: выходит, мы живем на монастырских землях. Тропаревская земля, в которую всем нам нырнуть когда-нибудь.

Тополиный пух валится с неба, в открытый рот влетает пара пушинок, Мореухов запивает их пивом, устраивается поудобней и подпевает: И на все вопросы отвечать «всегда живой!», ой!

В километре от Новодевичьего в полупустом зале «Малых Лужников» преуспевшие нонконформисты и пэтэушная молодежь тоже подпевают: Долгая счастливая жизнь каждому из нас, каждому из нас! Мало кто понимает, что значит «долгая», что значит «счастливая», да и про жизнь каждый думает свое.

А Мореухов приканчивает батл, и с каждым глотком его вставляет все сильнее. Может, я и на самом деле хреновый художник? Может, я прекрасный прозаик, гениальный рассказчик! Вон как Лена меня слушала!

Портрет нарисован, думает он, ну и ладно, пусть все закончится, пусть я ее больше никогда не увижу, мне насрать на мое лицо, да, всем насрать, и Лене, и Димону, и даже маме! На сцене Летов поет: Болванка в танк ударила, и лопнула броня, и мелкими осколками поранило меня. В отличие от лужниковской публики Мореухов когда-то знал эту песню, старая, аутентичная песня: Что же ты, зараза, вместе с танком не сгорел? – но песни на mp3-диске нет, подпеть Мореухов не может. Он швыряет в траву пустую бутылку, поднимается во весь рост, идет к Новодевичьему, смотрит на купола, крестится. Редко же я вспоминаю, что православный, думает он. Зато я умею говорить с Богом. Особенно после бутылки-другой.

Он уже собирается выключать плеер, как вдруг в наушниках начинается: трогательным ножичком пытать свою плоть, трогательным ножичком пытать свою плоть, – и Мореухова накрывает, как много лет тому назад в Третьяковке. Он стоит на патриархальной свалке устаревших понятий, использованных образов и вежливых слов, под стеной монастыря, в нескольких шагах от кладбища, бормочет: Называйте вещи своими именами, сейте разумное, доброе, вечное, – и не знает, что сейчас в «Лужниках» Егор поет ту же песню, и зал начинает подпевать, забыв про VIP-зону, стоимость билетов, возраст, конформизм и нонконформизм. Молодые менты, стоящие в оцеплении, достают мобильные и снимают, как Летов танцует у микрофона, волосы развеваются, будто на дворе восемьдесят девятый, что же такое наследовать землю? Это ли не то, что нам надо? – а Мореухов истошно понимает: монастырская земля, огороженное кладбище, зеленая трава под ногами, набить до отказа собой могилу, тропаревский лесопарк, коробки новостроек – все это и есть русское поле экспериментов, экспериментов, которые никак не прекращаются и не должны прекращаться, не могут прекратиться, пока не воссияет философский камень, Мореухов так и думает воссияет, пока мы не перестанем быть собой, не станем чем-то иным, чем-то большим, да, Господи? – и словно иней сердобольный снег, тополиный пух, пустые колосья, черная копоть сожженных деревень, пух вспоротых подушек, зола крематориев, и снова, снова – сердобольный снег, девять месяцев в году, снова и снова – славно валиться на… на… на…

89. За три поколения

Длинным рядом за спиной – туфли, туфли, туфли. Потом босоножки. В цветочек, с бисером, с золотом, со стразами. Перед поездкой в отпуск девушки покупают новую обувь – и только потом понимают, что по пляжу удобней ходить во вьетнамках или босиком.

Аня икейно улыбается покупателям, нет-нет да и посмотрит в зеркало – загоревшая, красивая, отдохнувшая.

На самом деле – растерянная. Впервые за пятнадцать лет не знает, как поступить со своим мужчиной.

Пятнадцать лет все было хорошо – встретились-разбежались, переспали, перетерли, пережили. Пятнадцать лет Аня твердо знала, чего хочет: иногда – удержаться на работе, обычно – просто потрахаться. Один раз захотела ребенка – тоже все прошло гладко.

С Андреем она хотела жить вместе. Глупое, нелепое, бессмысленное желание, от которого Аня, конечно же, могла легко избавиться. Можно, допустим, съездить в гости к маме, рассказать, как прошел отпуск, послушать, что она наговорит про Андрея, и вернуться домой, излечившись от всяких глупых желаний. Можно просто не подходить к телефону, не звонить – и быстро завести себе новый роман. Много есть проверенных способов, и Аня воспользовалась бы любым или всеми вместе, если бы не Андрей.

В последний вечер они уложили Гошу спать, и выяснилось, что Андрей нанял няню-бебиситтера, чтобы на прощанье погулять вдвоем с Аней.

На самом краю деревни Андрей нашел ресторанчик. Усатый турок налил им кофе, принес ракии, Андрей зачем-то заказал лобстера – здесь самые дешевые лобстеры в мире! – а как его есть, дешевого лобстера? И вот, пока Аня воевала с мертвым подводным жителем, Андрей перегнулся через стол и сказал:

– Слушай, давай жить вместе, а? Нам же хорошо втроем. Поженимся, Гошу я усыновлю, заживем нормальной семьей. Как тебе эта идея?

В самом деле – как мне эта идея?

Эта идея мне нравится.

Эта идея меня пугает.

И вот я стою посреди магазина, посреди рабочего дня – и только об этом и думаю.

Подходит девушка, молоденькая, светленькая, в дешевых джинсах. Меряет босоножки, два раза переспрашивает цену, рассматривает свои ноги в зеркале. Аккуратненький педикюр, маленькие пальчики. Тоже, наверное, собирается в Турцию.

В Турции, конечно, было прекрасно. И Андрей был прекрасен. Но если вместе хорошо на пляже, это не значит, что будет хорошо в одной квартире, ведь так? И вообще: раньше Ане нравились совсем другие мужчины. Решительные. Энергичные. Может, даже злые. Любовники у Ани бывали разные, но сама она считала, что нравятся именно такие.

Наверное, таким был ее дед, мамин отец, сгинувший еще до Аниного рождения, – рисковый зэк, вышел по амнистии, снял в тире молодую снайпершу, трахнул на чердаке, растворился в ночи.

А может, дед и ни при чем, а виной всему – первая любовь, парень на год старше. Носил панковский гребень, свастику и значок анархии. Они любили друг друга выпускным летом, когда он вылетел с первого курса, а Аня так и не решила, хочет ли куда-нибудь поступать.

Его звали Георгий – и сейчас, впервые за много лет вспомнив о нем, Аня поняла: надо же, назвала сына в честь первой любви.

Он в самом деле был клевый, только слишком быстро подсел на героин, и Аня сразу с ним порвала. Даже маминых советов не понадобилось.

Сейчас подумала с испугом: куда смотрела, когда имя выбирала? Чем думала, а?

Что думает об Андрее мама, Аня в общих чертах представляет.

Что думает об Андрее Гоша, Аня знает хорошо. С тех пор как вернулись из Турции, он уже пять раз спросил, придет ли дядя Андрей в гости. Хорошо еще, не спрашивает, будет ли дядя Андрей с нами жить, – тогда совсем женский роман получился бы.

Молоденькая светленькая вздыхает, берет босоножки подешевле, примеряет, ставит на место, опять берет дорогие, те, первые. Вот бедная, думает Аня, и хочется, и колется. Мне вот тоже те, первые, не по карману. Хотя красивые, ничего не скажешь.

Вика выслушала Аню внимательно.

– Так что тебе мама говорит – «никому не верь», да?

– Ну, не совсем так. Скорее – не доверяй мужикам, ничего не бери, ничего не проси, а главное – не влюбляйся. Так она меня учила. И спасибо ей, а то сколько девок замуж повыскакивали, мужья пьют или гуляют направо и налево, или бросили одних, с детьми, без профессии, без опыта? А у меня, сама видишь, все хорошо.

– Нет, – говорит Вика, – не вижу.

Чего я, в самом деле, боюсь? – думает Аня. Ну поживем вместе. Не понравится – разойдемся. У меня-то есть профессия, и опыт, и ребенок – кстати, не от него, хотя бы через суд отбирать не будут. Чего я боюсь? Вот и Вика сказала: никого не бойся. Смешно: мама говорит никому не верь, Вика – никого не бойся. Не верь, не бойся, не проси. Не то группа «Тату», не то лагерная пословица. Дед наверняка знал.

Светленькая берет босоножки, опять вздыхает, идет к кассе. Аня трогает девушку за локоть:

– Не покупайте сейчас, – тихо говорит она, – заходите на той неделе, будет распродажа. Еще три пары осталось, а их не слишком берут. Скинут двадцать процентов, я знаю.

Светленькая смотрит в изумлении.

– На той неделе? – повторяет она. – А я как раз в отпуск еду, мне на той неделе поздно. Но все равно – спасибо. – Улыбнувшись, идет к кассе, Аня глядит девушке вслед и хочет пожелать – пусть мужчина, которого она любит, перед возвращением в Москву предложит: Давай жить вместе. Нам же хорошо, правда?

И пусть она не будет мучительно раздумывать, что ему ответить.

Аня убирает коробку с босоножками в пакет и вдруг понимает: как же мне повезло! В моей семье за три поколения я первая, кому сделали настоящее предложение. Не потому, что забеременела, не потому, что подвернулась под руку. Потому, что он любит меня.

90. 2003 год. Сорок два года назад

Джамиля Мусаевна как раз ставила кашу на плиту, когда зазвенел телефон. Первую минуту она не понимала, Таня это или Гуля, – не то чтобы у девочек похожие голоса, просто в последнее время стала плохо слышать: не разберешь, что говорят – как спала? как дела?

– Хорошо, – раздраженно отвечает Тахтагонова-старшая.

Она так и не поняла, о чем спрашивает дочь. Спала она плохо, всю ночь мучила изжога, и сейчас во рту горький желчный привкус. Честнее было бы ответить плохо, но придется объяснять, в чем дело, а она хочет поскорее закончить разговор и позавтракать.

Девочки никак не могут привыкнуть, что она с каждым годом встает все позже. Одиннадцать утра – а все еще голодная, в ночной рубашке, невыспавшаяся.

– Риммочка бросила институт, – громко говорит дочка. Ага, значит, это Гуля, думает Джамиля Мусаевна и спрашивает:

– Почему?

Два курса отучилась, дочки всегда говорили – первые курсы самые сложные. Самой-то поучиться не пришлось – не до того было. Сначала война, а потом работать пошла, сперва на завод, затем на стройку. Всюду она встречала молоденьких девочек-инженеров, вчерашних студенток. В производстве они разбирались плохо, но Джамиля все равно им завидовала: повезло, у них было пять лет счастливой студенческой жизни, такой, как в кино показывают. Потому и дочек изо всех сил тянула в институт, и не зря: ни Гуля, ни Таня не работали на стройке или на заводе – одна в министерстве, другая в поликлинике. Эх, если бы не Ельцин десять лет назад – до сих пор могла бы гордиться.

Перед кем, впрочем, гордиться? Верка уже пять лет как умерла, а Люся второй месяц в больнице, говорят, никого не узнаёт, даже детей.

Гуля что-то сказала, Джамиле Мусаевне кажется – про веник. Что за дурацкий жаргон, в самом деле. Спрашивает: Какой веник?

– Говорит, нету денег! – кричит Гуля. – Мам, ты что, совсем глухая? Сходи тогда к врачу, сколько раз я тебя просила.

– Ничего я не глухая, – обижается Джамиля, – говорить надо четче. У тебя всегда с дикцией были проблемы.

– У меня проблем не было, – отвечает дочка, – проблемы были у Гули.

Ой, так это, что ли, Таня? А почему не Гуля про Риммочку рассказывает? С ней случилось что-то?

– А что с Гулей?

– Переживает, конечно, – отвечает Таня, – не хочет тебя волновать. Ты ей не говори, что я звонила.

А зачем позвонила-то? – хочет спросить Джамиля Мусаевна, но говорит только:

– Не буду.

– Я хотела попросить тебя с Риммочкой поговорить. Она тебя всегда слушалась. Может, передумает, пока не поздно?

– Хорошо, – отвечает Джамиля, – она ко мне обещала заехать на неделе, я тогда и поговорю.

Правда, Риммочка обещает заехать на неделе уже второй месяц, но Джамиле вообще не хочется говорить с внучкой про институт, тем более по телефону. А Тане пока не пообещаешь – не отстанет. Настырная, вся в отца.

Джамиля Мусаевна давно не спорит с дочерьми – на все соглашается: сходить к врачу, как-нибудь съездить летом за город, поговорить с внучкой… все равно потом они забывают, чтó она им наобещала.

С самого детства такие – в одно ухо вошло, в другое вышло. Да и сама Джамиля по молодости была не лучше.

Пока говорила с Таней, каша подгорела. Соскребла на тарелку верхний слой, кинула кастрюлю в раковину. Подумала: ну вот, теперь, изжога совсем замучает, – и начала есть.

Джамиля всегда завидовала девочкам-инженерам. Еще бы – в двадцать с небольшим они знали и умели так много, а Джамиля в их годы умела только убивать. Чтобы не давать волю зависти, она старалась всячески опекать девочек. Показывала, как в обеденный перерыв можно сэкономить десять минут и выскочить в город. Рассказывала, чтó в технике безопасности – перестраховка, а без чего никак нельзя. Короче, вводила в курс дела. Первые два месяца девочки души в ней не чаяли, а потом, освоившись, едва кивали при встрече. Ну конечно: они – инженеры, она – простая работница, какая уж тут дружба. К тому же Джамиля была старше раза в два, и, хотя выглядела лет на тридцать, той весной исполнилось ей тридцать семь лет.

Да, сорок два года назад казалось, что это очень много. А вышло – даже не середина жизни, страшно подумать.

Той весной дядя Марат раздобыл туфли на шпильках, как говорили – писк моды. В них Джамиля казалась себе моложе лет на семь – наверное, потому, что сразу становилась на десять сантиметров выше.

Эх, были бы такие туфли на пятнадцать лет раньше, когда она переживала из-за своего роста! Может, вышла бы замуж, а не воспитывала Таньку в одиночку. Спасибо, хоть на заводе помогают – отправили девочку летом на юг и поставили в очередь на квартиру в Новых Черемушках. Обещают дать к концу года. Вот будет счастье!

Джамиля Мусаевна ставит в раковину тарелку, думает: Потом помою, сначала выпью чаю. Наливает из чайника: Вот ворона, плиту-то не включила, вода холодная. Долго чиркает электрической зажигалкой, с пятого раза вспыхивает голубой венчик пламени. Джамиля Мусаевна идет в комнату, включает телевизор и садится в кресло.

В том апреле на завод впервые прислали студентов на преддипломную практику. Заниматься ими всем было неохота, и кто-то предложил, чтобы Джамиля занималась практикой в качестве общественной нагрузки. Она отказывалась, мол, какая практика, я – мать-одиночка, с завода сразу девочку из сада забираю! – но Джамиле напомнили про Новые Черемушки. Пришлось взять студентов на себя, потом даже довольна была.

Девочки попались внимательные, вежливые, веселые. С Галей Окуневой сразу нашли общий язык – может, потому, что Гале было уже двадцать пять: когда-то она два года подряд поступала в архитектурный, на третий плюнула и по совету отца пошла учиться на инженера. По большому секрету Галя созналась Джамиле: мол, подозревает, папа позвонил ректору института, чтобы ей поставили хорошие оценки на вступительных экзаменах. Галин папа был секретный физик, а это, считала Галя, могло открыть перед ней все двери. Если бы он захотел, я бы и в архитектурный поступила. Помог ей папа или нет, но к концу пятого курса Галя уверенно шла на красный диплом – и тут уж папиной помощи ей точно не понадобилось.

Джамиля своего отца почти не знала, он умер еще в начале тридцатых, всю свою московскую жизнь проработав дворником. Джамиля страшно завидовала Гале – и опекала девушку больше, чем остальных практиканток. Может, потому Галя и позвала Джамилю в гости: во вторник вечером у нее собирались ребята.

– Почему во вторник? – спросила Джамиля. – У тебя день рождения?

– Нет, просто квартира пустая: папа в командировку собрался.

Разумеется, Галя с отцом жили в отдельной квартире. Специальный дом для секретных физиков, объясняла Галя. Записала на бумажке адрес – Джамиля еще запомнила, что номер квартиры совпал с годом ее рождения.

Ну ничего, подумала Джамиля, перееду в Новые Черемушки – будет и у меня своя квартира. Надо только на завтра Таню куда-нибудь пристроить. Непонятно, правда, куда, но очень уж хочется раз в жизни почувствовать себя немножко студенткой. Шпильки надену, платье новое, прошлым летом купленное, не все же в заводской клуб ходить. А там посижу тихонько в уголке, посмотрю – и все.

Джамиля Мусаевна снова пошла на кухню. Так и есть – свисток валяется на полу, чайник окутан паром. Опять ничего не услышала, что ж такое! Ну ладно, на донышке осталось, как раз на одну чашку. Бросила в кипяток пакетик желтого «Липтона».

С Таней вызвалась помочь Люся: в среду шла во вторую смену, согласилась даже утром отвести девочку в детский сад, если Джамиля привезет Таню вечером. Ну, у Гали все собирались к восьми, Джамиля сто раз успеет к Люське и обратно.

К Гале она, конечно, опоздала – Люся сначала придирчиво рассматривала новые туфли, а потом пятнадцать минут рассказывала о неприятностях на работе. Когда Джамиля добралась до Гали, было почти девять – громко играла музыка, из гостиной доносились возбужденные голоса.

Сорок два года прошло, думает Джамиля Мусаевна, а помню как сейчас: трехкомнатная квартира, паркетные полы, кресла в чехлах, сверкающие люстры, во весь коридор – книжные шкафы. В большой комнате – круглый стол, тарелки с салатами, красное вино, хрустальные бокалы, серебряные вилки и ножи.

Такую роскошь Джамиля видела только весной сорок пятого года. На минуту показалось – сейчас распахнутся двери, ворвутся прокопченные и злые солдаты, начнут шарить по ящикам, потрошить шкафы.

У нее из трофеев были только маленькие часики, прощальный подарок майора Воронина: война окончилась, он возвращался к семье. Ты меня предал, сказала тогда Джамиля тихим от ярости голосом. Тогда-то Воронин и вынул часики, сказал: От сердца отрываю. Хотела бросить ему в лицо, но сохранила. На все эти годы. Теперь за день они отставали на час с четвертью, а застежка браслета поломалась.

Вот умру я, думает Джамиля Мусаевна, достанутся мои часики девочкам. Выкинут или сдадут куда-нибудь – это же для меня память любви, а для них – поломанная безделушка. Память любви – хорошее было бы название сериала. Сто пятьдесят серий, из бразильской жизни. Скажем, Воронин встречает Таньку, начинает за ней ухаживать, а потом видит часы, узнает и понимает – это его дочь. Правда, Таня не его дочь, но в сериале была бы его.

Джамиля Мусаевна улыбается: она до сих пор представляет Воронина тридцатилетним. Тогда казалось – почти старый, сейчас думаю – совсем молодой. В этом году ему будет – постой-ка – восемьдесят пять. Наверное, умер уже. А если нет, стал совсем старый, глухой, как я, или слепой, или вообще не узнаёт никого, как Люська. И жена при нем – такая же старуха.

Интересно, он меня помнит? Ведь он тоже должен помнить меня молодой, двадцать один год, осиная талия, волосы – вороново крыло, грудки маленькие, аккуратные… Только он меня такой и помнит, да и его молодым – только я. Жили бы мы вместе, виделись бы каждый день – давно бы позабыли, только по фотографиям вспоминали бы, как оно было.

Выходит, хорошо стариться врозь: воспоминания целее.

Надо эти часы подарить Риммочке или Эличке, рассказать девочкам про Воронина. А то так и будут думать, что бабушка жизнь прожила холостячкой, никого не любила, дочек нагуляла.

Чего же было не нагулять, если все равно любовь где-то там осталась, на фронте, где кровь и смерть.

Джамиля Мусаевна идет в туалет, кряхтя садится. Зачем я все это вспомнила? Только расстраиваюсь зря. Вот подумала: виделись бы каждый день, – и сразу сердце прихватило. Глупость какая.

Когда все уже случилось, какая разница, что именно случилось? Не все ли равно, что было, чего не было?

Ладно, что там о грустном. Вспомни лучше тот вечер у Гали Окуневой.

На носу у Шурика смешные очки, весь он всклокоченный и нелепый. Галин младший брат, учится на физика в университете, будет, значит, как отец – секретный, в отдельной богатой квартире. Сейчас ни за что не скажешь: пятерней чешет волосы, поправляет очки, говорит нервно и громко: Будущее не за физикой – за кибернетикой!

Джамиля понимает: Шурик самый младший, хочет обратить на себя внимание. Но уже отодвигают стол, начинаются танцы. Да-да, те самые танцы стиляг, которые ругают в газетах. Джамиля привыкла совсем к другим танцам и потому остается на диване единственной слушательницей Шурика.

– Что такое кибернетика? – спрашивает она.

Шурик начинает рассказывать, сначала неохотно, глазами следя за высокой светловолосой студенткой (Ниной? Наташей?), но потом увлекается. Через несколько минут Джамиля понимает, что окончательно запуталась.

– Кибернетика – это наука про разумные машины, – говорит она, – это я поняла. А при чем тут информация? Это же что-то вроде новостей.

Шурик вздыхает:

– Чувиха, ты не понимаешь! Все на свете – информация! Я говорю что-то, мои слова – это информация. Ты что-то видишь или слышишь – и твой мозг получает информацию. Даже танцы – информационная система. От рентгеновской пленки информация передается на иглу патефона, потом преобразуется в звуковые волны, потом – в ухе – в электромагнитные импульсы, доходит до мозга и там анализируется. Одновременно в мозг поступает информация о движениях других людей, и в результате анализа мозг выбирает, какие команды послать рукам, ногам и… – Шурик запинается, – всем остальным частям тела. Поняла?

Джамиля кивает, хотя поняла только, что последняя фраза относилась к Нине (Наташе?), которая, чуть присев, вращает бедрами.

– Особенно понятно про остальные части тела, – говорит она и показывает на девушку.

Шурик заливается краской. Все-таки он совсем ребенок, думает Джамиля, а Шурик принимается объяснять свою теорию про два типа информационных передач у людей: один – родственный, через механизм наследования генов, другой – знаковый, через книги, картины, кино… ну, через культуру. Каждый из нас существует на перекрестье этих двух информационных потоков – от папы и мамы и от всего остального человечества. Почему люди пишут книги? Почему рожают детей? Потому что знают: главное – это передать дальше код. Культурный и генетический.

– Это, – говорит Шурик, – единственное бессмертие, которое…

Он то и дело подливает вина в хрустальные бокалы. Джамиля от вина почти никогда не пьянеет – начинала-то со спирта, организм закаленный, – а вот Шурик через час уже пьян. Незнакомых слов становится все больше, фразы обрываются на полдороге, он все сильней размахивает руками и притоптывает, пытаясь попасть в такт.

– Пойдем потанцуем, – говорит Джамиля.

Она уже поняла, как танцуют стиляги. Не так уж это и сложно, если присмотреться.

Шурик стесняется, она почти насильно поднимает его с дивана.

Поначалу Джамиля старается двигаться осторожно, давая телу распробовать незнакомые движения. Но вскоре пошла по комнате кругами, сама по себе, без всяких усилий, словно всегда знала, как нужно. Что там Шурик говорил про волны? Теперь она чувствует, как волны одна за одной проходят сквозь ее тело. Она даже закрывает глаза, чтобы не мешать телу двигаться. Хорошо-то как, думает Джамиля, давно так не было хорошо.

Кажется – труба играет прямо у нее в голове, ведет за собой, расширяет круги. Волосы липнут ко лбу, струйка пота стекает по спине, Джамиля встряхивает головой и открывает глаза: танцуют только они с Наташей. Все расступились, освободив им место.

Получилось что-то вроде состязания: высокая пышнотелая блондинка против худощавой брюнетки – не такой уж низкорослой благодаря шпилькам дяди Марата.

Труба взревела последний раз и замолкла. Прощальный рык напомнил Джамиле, как кричат мужчины, когда извергаются.

– Ты классно танцуешь, – говорит блондинка и протягивает руку: – Меня зовут Нина.

Значит, Нина, не Наташа, думает Джамиля, а кто-то из ребят говорит: Хороший стиль в этот вечер, – и тут звонят в дверь.

– Соседи, что ли? – удивляется кто-то, а Галя бежит открывать. Через минуту возвращается совершенно растерянная. – Чуваки, быстро все убираем, – шепчет она. – Папа никуда не улетел.

Джамиля совсем по-другому представляла себе Галиного отца. Думала, такой профессор из кино, низенький очкарик с толстым портфелем. Оказалось, высокий подтянутый мужчина, даже красивый, только совсем седой.

Откинув со лба потные волосы, она поздоровалась с ним и объяснила, что вот она – представительница профкома и партячейки завода, где проходит практику Галина, и по поручению заводских товарищей они проводят сейчас неформальный вечер, посвященный предварительным итогам заводской практики.

– Честно говоря, я должна извиниться перед вами, – продолжала Джамиля под восторженный шепоток за спиной. – Сначала планировалось организовать вечер в клубе, но когда я узнала, что у Галины отдельная квартира, я предложила встретиться здесь. Хотелось привлечь больше молодых людей, рассказать им о жизни рабочего класса, а заводской клуб, вы понимаете, там, к сожалению, совсем другие вечеринки… водка, танцы, разврат.

Получилось, что своим возвращением Галин отец фактически поставил под угрозу серьезное идеологическое мероприятие, но, конечно, все готовы уйти, чтобы не мешать ему и дальше трудиться на благо народа.

Галин отец махнул рукой:

– Какое там трудиться, душ приму – и спать. А вы продолжайте, пожалуйста, не стесняйтесь. Я в кабинете лягу. Только пусть Галина уберет, чтоб утром было чисто.

Ходить по пустой квартире, избегать глядеть на грязную посуду в мойке, принять душ в час дня, не слышать телефонный звонок, когда сидишь на кухне, – и так день за днем. Вторая половина жизни скучнее первой – только воспоминания помогают убивать оставшееся время, показывают кино лучше любого телевизора. Временами память сама включает ускоренную перемотку.

Вот все сидят за круглым столом, пьют чай из фарфоровых чашек. Мальчишки подкалывают друг друга, пытаются острить.

– Они как обезьяны, – шепчет в ухо пьяный Шурик, – прочтут одну книжку и цитируют полгода. Я, может, Ильфа и Петрова раньше всех читал, ну и что? – И обнимает за плечо, тянется к коленке.

Вот Джамиля выходит покурить на кухню. Шурик идет за ней. Бычок с шипением гаснет в раковине. Они целуются. Джамиля стоит на цыпочках, Шурик не знает, куда деть руки. Большая кухня, просторная. Больше, чем в коммуналке, – и вся на одну семью.

Вот ребята прощаются с Галей в коридоре. Они спешат на метро, думают, что Шурик уже спит, а про Джамилю и вовсе забыли.

Целуется Шурик бестолково, неумело и влажно. Джамиля устала стоять на цыпочках, она прижимается к Шурику, животом чувствуя твердый бугорок. Шурик смущается и все время отодвигается.

Вот растерянный Шурик один на кухне. Наверное, пытается понять, что не так, где информационный сбой. Вертит в руке пачку «Беломора», берет папиросу, впервые в жизни затягивается и долго кашляет, согнувшись над раковиной.

Вот Джамиля и Галя в гостиной.

– Мы думали, ты тоже ушла, – говорит Галя. Она, конечно, хочет сказать: извини, мы про тебя как-то забыли, но не решается. Вместо этого предлагает: – Можешь остаться. Ляжешь здесь, утром вместе поедем.

Джамиля представляет, как пойдет ночью через весь город, и соглашается. Собрав посуду на поднос, нетвердым шагом идет на кухню. Через несколько секунд слышен грохот.

– Эти ваши шпильки, Милочка, еще надо научиться носить, – говорит Окунев. – Вы знаете, ребята у нас в институте подсчитали: давление на пол, которое создает такой каблук, равно давлению ноги слона.

– Я все-таки не слон, – пьяно обижается Джамиля.

Они сидят вдвоем на кухне. Разбуженный грохотом бьющейся посуды, Окунев-старший отправил детей спать, достал аптечку и бутылку лабораторного спирта – промыть порезы.

Сразу хватили грамм по сто – снять стресс.

Обожгло горло воспоминаниями, аж слезы выступили. Вот так она и сидела когда-то с Ворониным: блиндаж, стол, бутылка спирта, два стакана. Перевела дыхание, хриплым голосом сказала: Надо повторить.

Джамилю он сразу стал называть Милой, а когда они выпили в третий раз – Милочкой.

– Моя Людмила хорошо умела ходить на высоких каблуках, – говорит Окунев, – хотя таких высоких в наше время не было.

Джамиля берет его за руку:

– Галя говорила, она умерла…

– Рак груди, – отвечает Окунев. – У молодых все очень быстро. Сделали операцию, но не успели. Пошли метастазы, и через полгода – всё.

На войне Джамиля видела много смертей, хоронила друзей и убивала врагов. Она привыкла, что люди умирают от артобстрелов, бомбежек, пулевых ранений и колотых ран. Этой ночью она поняла: те, кто избежал смерти на войне, обречен умереть от болезней и старости. На мгновение Джамиле показали будущее Веры и Люси; ее собственное будущее.

Они смыли новым глотком спирта мысли о смерти, говорят о всякой ерунде. С Окуневым-старшим куда приятней, чем с Шуриком или Галиными друзьями. Наверное, разница в возрасте меньше.

– Сколько вам лет? – спрашивает она.

– Страшно признаться, – улыбается он, – шестьдесят пять. А вам?

Джамиля предлагает угадать, Окунев говорит «двадцать семь», она смеется – больше, больше! – он не верит, Джамиля говорит: тогда я тоже не верю, какие шестьдесят пять? Сорок, от силы сорок два. Окунев лохматит седые волосы, распахивает на груди халат: Видишь, здесь тоже седина, морщины… я старый человек, Мила!

– Да нет, ты посмотри, какие у тебя мышцы, – говорит Джамиля, тычет Окунева пальцем в грудь, а потом не убирает руку, а медленно ведет ладонью по коже, разглаживая морщины, и оба уже знают, что случится дальше. Видать, какие-то информационные биты пробежали от пальцев к груди или обратно, и когда Джамиля осторожно убирает руку, Окунев почти трезвым голосом говорит: Давай порезы промою, пока не весь спирт выпили, – и на этот раз уже его очередь скользить ладонью по коже, двигаться по ноге, выше, выше, выше, забираясь под подол платья и даже там не останавливаясь. Джамиля закрывает глаза, хрип трубы снова звучит в ушах, мелкая рябь волн пробегает по телу.

Они начинают целоваться, Джамиля говорит: Пойдем к тебе. Как-то неловко целоваться с отцом и сыном в одну и ту же ночь в одном и том же месте.

Джамиля через голову стаскивает платье, снимает трусы и лифчик. Окунев скидывает халат. В предутреннем свете вполне различимы морщины, седые волосы, дряблая кожа. Джамиля ложится на диванчик и закрывает глаза. Мужские губы пробегают по ее телу, подбираются к соскам и замирают.

Джамиля слышит всхлипы. Не поднимая век, она кладет руку на взъерошенный седой затылок и нежно гладит.

– Извини, – говорит Окунев, – я… я не смогу, наверное. Десять лет у меня никого не было, как Людмила умерла. Я старый уже, что тут скажешь.

– Давай просто полежим, – говорит Джамиля.

– Она умерла на этом диване, – говорит Окунев, – я был с ней. Людмила была врач, и она описывала… как все происходит… как холодеют ступни, потом холод подбирается к коленям, к бедрам, поднимается по животу. Как будто входишь в ледяную воду. И когда вода стала ей по грудь – она умерла. А я заплакал, стал целовать ее, уже мертвую… пока не наткнулся губами на… на то место, где была отрезанная грудь… там были только шрамы… с тех пор я не видел женского тела… извини… я свое отлюбил, машинка больше не работает, – и Окунев приподнял свой пенис, поникший среди седых курчавых волос.

Светает. Надо будить Галю и бежать на завод, думает Джамиля, но продолжает лежать, то и дело проваливаясь в сон.

Окунев рассказывает, Джамиля, засыпая, слышит какие-то обрывки: похороны Людмилы, космическая программа, потом почти кричит:

– Мы все занимаем место умерших! Лежим на их диванах, живем в их квартирах! Наши города стоят на костях! Недостаточно уважать – надо воскрешать, воскрешать умерших! – и Джамиля думает: какой странный сон! надо заставить себя проснуться и бежать на завод!

А Окунев продолжает все то же: Не воскресение, как у христиан, а воскрешение, научно-материалистический процесс! – и тут Джамиля уплывает куда-то на волнах своего странного сна и уже почти не слышит, как Окунев бормочет:

– Для этого весь космос… великий Циолковский говорил: мы должны строить ракеты, чтобы когда мертвые воскреснут, могли заселить Вселенную… должны лететь в космос… должны освободить место для умерших, понимаешь?.. Ракеты, гигантские ракеты, уже не для собак, не для Белки и Стрелки, ракета, в которой полетит человек… я вижу ее, вижу!

Окунев представляет огненный столп, горящую колонну, пламенеющую башню до самых небес – и чувствует, как мужская сила возвращается к нему.

А Джамиле снится поле под бесконечным серым дождем, и она бредет по этому полю, то и дело спотыкаясь о кочки и холмики, чуть впереди идут Вера и Люська, а где-то сзади бежит Таня – Джамиля знает об этом, хотя не может оглянуться. И она идет, смотрит в спины подруг, и вдруг Вера падает, Джамиля и Люська бегут к ней, тяжело и медленно, как и должно быть в кошмаре, а потом начинает оседать Люська, Джамиля подхватывает ее у самой земли, заглядывает в опустевшие глаза, трясет за плечо резкими, ритмичными толчками, кричит: Люська, очнись! Ты что, меня не узнаешь? Вставай и иди, кому я говорю? – кричит и плачет, потому что не может удержать Люськино тело.

А потом сквозь всхлипы Джамиля слышит, как над равниной поднимается гул, и с каждой минутой он все громче. Она задирает голову к небу и все отчетливей слышит звук, похожий на хрип, на стон, на вой, идущий откуда-то из глубины. Это труба Диззи Гиллеспи, и во сне она еще сильнее и прекрасней. Люся открывает глаза и садится, она опять молода, как в сорок третьем, когда только познакомились, и вот они все трое стоят, Вера, Люська и Джамиля, молодые, красивые. Труба играет все громче, вчерашние волны сотрясают их тела, поле под ногами шевелится, каждая кочка распрямляет свою человеческую спину – и вот рядом становятся папа и мама, в обнимку, словно на свадебной фотографии; подходит, нахально улыбаясь, Олег, поднимаются один за другим новые и новые люди, Джамиля не всегда помнит, где они встречались при жизни.

Они окружают ее, и тут Джамиля понимает: трубный глас порождает она сама. Ее тело – гигантская труба. Потоки воздуха пронзают ее насквозь, ветер врывается в лоно и со стоном выходит из раскрытого рта. Джамиля изгибается, звук усиливается, тела мужчин и женщин, стоящих рядом с ней, тоже начинают выводить свои мелодии, все звуки сливаются в один, подобный реву тысячи труб, на бесконечный миг счастья Джамиля сливается со всеми этими людьми – и труба испускает прощальный пронзительный вскрик, Джамиля просыпается, на самой границе сна почувствовав финальное содрогание Окунева.

– Уф! – говорит он. – Спасибо. Извини, что я вот так… боялся, вдруг опять не выйдет…

– Ничего, – сонно говорит Джамиля, – мне даже понравилось.

Она целует Окунева в губы, и тут влетает Галя, кричит: Папа, мы проспа… – и замирает.

Джамиля садится и буднично спрашивает: А сколько времени?

Массивные часы на письменном столе показывают 9 часов 9 минут. Окунев накидывает халат, подходит и переворачивает коробочку вечного календаря. Джамиля читает дату: «12 апреля 1961 года, среда».

До самой смерти Окунев был уверен: в тот день он внутренним взором увидел старт корабля «Восток». Это видение было наградой за многие годы работы физиком-ядерщиком; оно подарило Окуневу силу для последнего в жизни оргазма. Сперма, исторгнутая в лоно случайной партнерши, – брызги огня, салют в честь грядущего воскрешения умерших, семя новой эпохи, эпохи покорения космоса.

Сорок с лишним лет спустя до космоса никому нет дела, но Окунев об этом так и не узнает. Не узнает и о том, что семя взошло: через девять месяцев родилась Гульнара Тахтагонова.

Заполняя документы, Джамиля запнулась на графе «отчество»: той пьяной ночью она не спросила, как зовут Окунева. Написала «Юрьевна» – вероятно, в честь Гагарина.

В тот день он провел в космосе ровно 108 минут.

Какими тонкими крючками все сцепилось тем вечером, сколько информационных цепочек возникло, сколько раз были переданы, обработаны и проанализированы сотни сигналов – и все для того, чтобы в конце концов два человека могли обменяться генетической информацией, слить банки данных, создать уникальную информационную единицу.

Как пророчески сказал Шурик, главное – передать генетический код.

Некоторые философы считают: за любым историческим событием можно найти скрытые смыслы. Десятки остроумных теорий и утомительных монографий помогают эти смыслы обнаружить.

Но самые волнующие и трогательные смыслы не найти в толстых книгах: они возникают, когда история человека и его семьи вплетается в ткань Большой Истории.

Мужчина говорит: Гитлер напал на Россию, чтобы сдержал слово мой отец.

Старик думает: ракета полетела к звездам, чтобы у меня встал член.

Мать считает: Гагарин махнул рукой, чтобы у меня родилась дочь.

Рождение девочки и оргазм старика – что может быть лучше?

Разве полету в космос нужны иные смыслы?

Наверное, Галина Окунева решила, что Джамиля нацелилась на их квартиру, даже сигнализировала об этом в партком. Парторг, незлой в общем-то мужик, посмеялся, вызвал Джамилю, отчитал: Заводских тебе мало, что ли? – и отпустил. Даже выговор не объявили.

На заводе беременность зачли как второго ребенка. Квартиру едва успели переоформить – так Джамиля и получила свою двушку. Считай, приехала прямо из роддома – и прожила здесь сорок с лишним лет. Сначала гордилась – новостройка, город будущего, Новые Черемушки. Соседей нет, своя кухня, собственный санузел, пусть и совмещенный. Даже потом, когда эти дома стали презрительно называть хрущобами, Джамиля по-прежнему любила свою квартиру.

Говорят, в Москве снесут все старые пятиэтажки. Жильцы переедут в новые дома улучшенной планировки.

Джамиле Мусаевне совсем не хочется переезжать. Переезжать легко в молодости, старые люди тяжелы на подъем.

Потому она надеется – как-нибудь все обойдется.

Старость делает наши кости хрупкими, кишечник – капризным.

Старость отбирает силу и желания, отбирает зрение и слух, день за днем отбирает жизнь.

Отбирает почти все – но взамен дает бесстрашие.

Теперь можно не бояться будущего – есть надежда умереть раньше, чем оно наступит.

Даже смерть почти не страшна: день за днем прожив свою жизнь, потеряв зрение и слух, ты погружаешься в нее, будто в лесное озеро.

Холод касается ступней, коленей, бедер, живота. Вот поднимается до самой груди – и сердце Джамили Тахтагоновой замирает.

В темном прохладном озере, лишенная зависти, желаний и страха, неподвижная и спокойная, она ждет, когда снова заиграет труба.

91. Сильная вещь, мы понимаем

Секс в жизни Риммы никогда не имеет продолжения. Она читала о нем в книжках, видела в хентайных фильмах. Идеальный секс, совершенный, соразмерный.

Иногда она забывала, как это происходит в реальной жизни, и оказывалась с кем-нибудь в постели.

С таким человеком она старалась больше не встречаться.

Она не любила ни свое, ни чужие тела. Одежда, косметика, аксессуары – их человек выбирает, они ему принадлежат. Голое тело – ничье. Живет своей, никому не интересной жизнью. Непонятно, что с ним делать. Нажать вот здесь, потянуть вот тут, лизнуть, куснуть, удивиться, что иногда эти бессмысленные и хаотические движения замыкают скрытый контакт и ты получаешь обратную связь – вздох, вскрик, стон, дрожь.

Тела были ничьи, желание и возбуждение – тоже. Они управляли телами, не оставляя для Риммы места, и она переставала понимать, зачем она здесь. Иногда она представляет, как два тела – мужское и женское, женское и женское – продолжают двигаться и тереться друг о друга, громоздкий мобиль, биологический механизм, работающий вхолостую.

Оргазм, когда он случался, тоже не принадлежал ей. Секунда полной пустоты, краткий и в то же время бесконечный момент выключения времени, а следом – усталость и та печаль, которая якобы свойственна в такие минуты любой твари. Post coitum Римма больше чем когда-либо думала, что она – мальчик, а не девочка: ей не нужны были ласки, хотелось побыть одной, лучше всего – уснуть.

От секса оставались только воспоминания об усталости и печали. Иногда они настигали Римму задолго до финиша, и, чтобы отогнать их прочь, она принималась командовать и распоряжаться, нажимать, дергать, щипать, располагать чужое тело так и этак, вертеть туда и сюда, делая вид, что то, чем они занимаются, – разумная, подконтрольная Римме деятельность.

Римма старалась повторно не встречаться с партнерами. Не только в постели – вообще не встречаться. Иногда это желание бывало взаимным, иногда нет, и тогда она оказывалась в нелепом и неприятном положении объекта чужой страсти.

Поэтому Римма избегала секса, особенно – со знакомыми.

Неприятно видеть чужое тело, которое что-то делало с тобой. И чужое тело, с которым что-то делала ты, видеть тоже неприятно. Где бы вы ни встретились, как бы ни были одеты.

Той ночью они с Сазоновым не притронулись друг к другу.

Для всего, что хотели их тела, у них было тело Ольги.

Римма умеет говорить о сексе: журналы обучают этому девочек 1982 года рождения. Все, о чем пишут журналы, – прекрасная тема для беседы. Петтинг, мастурбация, оральный секс, лесбийская любовь, садо-мазо, секс втроем, ревность, любовь, контрацепция. Собеседники и журналы поставляют темы и слова для разговоров о сексе, и поэтому Римма никогда не скажет, что секс – бессмыслен, партнеры – скучны, человеческое тело – стыдно. Современная женщина не может говорить такое.

Римма никогда не расскажет о своем самом сильном сексуальном переживании. Всего один раз секс был гармоничным и завершенным, почти совершенным. Она никогда не расскажет, никогда не решится повторить. Воспоминание так и останется не облеченным в слова, немного путаным и фрагментарным.

Незадолго до того, как навсегда уйти из института, Римма пришла на вечеринку. Сапожки на каблуках, полосатые гетры до колена, короткая юбка, белая хлопковая майка GAP, ярко-красные кружевные бретельки лифчика. Одногруппник отмечал день рождения, было много народу, половина – его школьные приятели, незнакомые Римме. Они выпили, потом покурили марокканского гашиша, и Римма тоже покурила вместе со всеми, хотя считала, что трава ее не торкает.

Короткими вспышками флэшбэков: пара целуется на кухне, рука мальчика топырит подружкину мини-юбку. Полумрак гостиной, невнятные танцы. Скомканный разговор о зачетах и сессии. Потом Римма заходит в пустую комнату, не очень понятно – зачем.

Там темно, лишь на столе светится прямоугольник монитора. Стулья унесли в соседнюю комнату, Римма нагибается к столу, нащупывает мышь.

На экране заставка незнакомой игры. Что-то вроде «Звездных войн», только однообразней. Космический корабль уворачивается от астероидов и стреляет в атакующих врагов.

Первый же астероид застигает Римму врасплох. Она начинает сначала, еще и еще раз. Камни летят беспорядочно, хаотично, со всех сторон. Римма пытается расстреливать их из пушки, но пушка, видимо, предназначена для врагов, которые, наверное, появятся на следующем уровне. Она пытается снова и снова, думает: По-моему, эту игрушку вообще нельзя пройти, – и вдруг начинает плавно обходить астероид за астероидом. Сначала ей кажется – случайная полоса удач, но нет, она в самом деле поймала ритм.

Мир на экране компьютера меняется. В движении налетающих глыб появляется гармония и соразмерность. Вместо хаоса – мелодия, исполненная красоты и внутренней логики.

Куда-то пропадает музыка, доносившаяся из соседней комнаты, Римма не чувствует занемевшую спину, уставшие ноги, вспотевшие ладони, пересохшее горло – тело, которое она так не любит, исчезает.

Она летит сквозь пространство, словно выполняет сложные фигуры неизвестного танца, плавно и без усилия проскальзывает мимо астероидов в антрацитовой тьме монитора, она почти совершенна, невесома, легка, стремительна. Космос обнимает ее за плечи, мелодия подхватывает, проносит сквозь глыбы, танцующие в пустоте, быстро, еще быстрее, только бы полет не кончался!

Марокканский гашиш – сильная вещь, мы понимаем.

А может, в самом деле – зов космоса.

Римма не любит свое тело. Она не слышит скрип двери, шаги, дыхание. Не чувствует: запах алкоголя, табака, пота. Не замечает губы на плече, рука под юбкой, колено между ног. Короткий толчок боли – не обращай внимания, не возвращайся, не прерывай полет, пусть твое тело разбирается.

Потом – ритмические толчки, биение космического ритма. Она видит каждый выступ каменных глыб, каждую каверну, каждый изгиб, каждую песчинку, светящиеся траектории, космический балет, ода к радости, вот так и еще раз вот так, а теперь чуть-чуть вбок, обогнуть астероид, еще и еще раз, боже мой, только бы не сбиться с ритма, только бы не остановиться.

Черный космос, огромная пустота, воплощенная бесконечность. Никаких астероидов, она пролетела насквозь, попала в никуда – и из глубины этого никуда навстречу летит светящаяся точка, превращается в шар, расцветает, разрастается. Сверкающая, как снег, огромная, как солнце, немыслимая, поглощающая, пугающая… – и тут Римма нажимает на кнопку, черный фаллос пушки выплевывает вспышку огня, пульсируя, раз за разом – и глубокий крик, спрятанный столько лет, вырывается вовне, разрывает воздух, обжигает, звенит, взрывается над Москвой.

Римма проваливается назад, в свое тело, оседает на пол, падает головой на клавиатуру, вздрагивает, может быть – плачет.

В таких историях мужчина остается всего лишь статистом. Если даже предположить, что он не ушел сразу, Римма ничего о нем не помнит. Она поднимается, оправляет юбку, старается не глядеть в монитор, на трясущихся ногах идет в ванную, никому ничего не рассказывает – ни тогда, ни после. Она почти никогда не вспоминает этот вечер – она бы хотела, чтобы секс всегда был таким – не видеть лица, не знать имени, не чувствовать ни своего, ни чужого тела, а только смотреть, как в преддверии взрыва проносятся по черному космосу экрана двумерные тени.

92. В ожидании грядущей девальвации

Я считаю, в жизни есть правила, нерушимые правила, одни для всех. Пятнадцать лет русского бизнеса меня этому научили. Крутые любители устанавливать собственные правила – где они теперь? В лучшем случае – в Герцлии, Испании, Лондоне.

В бизнесе надо играть по правилам. И в жизни тоже.

Непонятно? Ну я сейчас объясню.

Вот я – взрослый обеспеченный мужчина, состояние мое – в разных активах – можно оценить от десяти до двадцати миллионов. Это значит, что у меня должна быть квартира в центре Москвы, дом в близком Подмосковье (опционно – еще один в Европе или Америке), машина с шофером, служба безопасности, жена и дети, одна или две сменные любовницы. Это – правила, их лучше не нарушать. Все параметры четко заданы: квартира – большая, дом – еще больше, машина – дорогая, жена – со студенческих лет, дети – с хорошим образованием (возможно – заграничным). Любовницы должны быть модельной внешности и не слишком умные.

Почему важно следовать правилам? В отличие от законов правила придумали не люди – правила возникли сами по себе. Тут взятки не дашь, отвечать приходится по полной.

Например, если нет жены, все силы уходят на защиту от юных поблядушек, желающих заполучить тебя в мужья. Если нет детей, жена переживает, ей нечем заняться, она впадает в депрессию, и все рушится. Если дети не получают хорошего образования, они могут попасть в дурную компанию, подсесть на наркотики, погубить свою жизнь, а заодно и твою. Если только одна любовница, к ней может случиться сильная эмоциональная привязанность, и в результате ты, не дай бог, захочешь развестись. Если, напротив, любовницы не будет вовсе, куда деть сексуальную энергию? Если трахаться с женой как с любовницей, жена обидится – и будет права: супружеские отношения строятся на взаимном уважении и «быстренько отсоси мне, пока я жду факс из Лондона» здесь совершенно неуместно.

И так далее, и тому подобное.

Ах да. Еще должен быть старый друг, не связанный с тобой по бизнесу. Потому что обычно в бизнесе старых друзей теряешь – ну это тоже известный сюжет.

Так вот, больше всего я переживаю, что не объяснил эту теорию Никите года два-три назад, в самом начале его бизнеса. Знание правил спасло бы Никиту от ошибок – к сожалению, я понял это слишком поздно.

Когда Никита сказал, что у него появилась молодая любовница, я за него порадовался. Сначала одна, потом другая – все по правилам. Но месяц шел за месяцем, любовница не менялась, еще одна не появлялась, а потом Никита познакомил меня со своей Дашей, и я понял: кранты, приплыли.

Я уже говорил: любовницы должны быть молодые глупые красавицы. Потому что когда у девушки совершенное тело, мужчина относится к ней как к дорогому аксессуару – с радостью и с готовностью поменять на другую, когда надоест или выйдет из моды. Если девушка не слишком красива, начинаешь относиться к ней как к живому человеку – и тут рукой подать до любви, развода и прочих катастроф.

Даша оказалась далеко не красавицей. Толстовата, ноги полные, плечи слишком широкие. Из всех достоинств – большие сиськи, обычная вещь у полных женщин. Я еще пошутил: это даже не бес в ребро, а бес-знает-что в ребро. Не вслух, конечно, – на эту тему есть отдельное правило «не шути вслух над подругами друзей». И когда Никита спросил: Как она тебе, Костя? – я ответил, что она необычная, выдает в нем оригинального и своеобразного человека, который даже любовницу завел такую, чтобы никто не подумал, будто Никита новый русский и у него кризис середины жизни.

Он посмеялся, а я понял, что через месяц он будет рыдать у меня на плече пьяными слезами, рассказывая, как он любит свою Дашу. Так оно и вышло, конечно.

Кстати, о кризисе середины жизни. Недавно я догадался, в чем его настоящая причина, – я как раз думал, почему меня в мои сорок без малого подмывает не завести новую любовницу, а в нарушение правил разогнать всех старых и обходиться без любовниц вовсе.

Традиционно принято считать, что ближе к сорока – сорока пяти мужчины с удвоенной силой клеят (если получается – ебут) молодняк, только чтобы доказать: у них все по-прежнему, член стоит, а смерть далеко. Мол, потребляя чужую молодость, они как бы продлевают свою. Может, и так бывает, но вообще-то любому разумному человеку ясно, что молодость чужой пизды в юность своего хуя не превратить, pardon my French, как говорят зарубежные коллеги.

Я думаю, причина совсем другая.

Смотрите сами: все эти успешные сорокалетние люди двадцать пять лет своей жизни говорили себе и другим, что секс – большая ценность. Мол, если есть возможность узнать, что у девушки под платьем, – надо узнавать. Каждый упущенный половой акт – невосполнимая потеря. Проснувшееся возбуждение – достаточный повод тянуть в постель ту, что тебя взбудоражила, даже если подлинная причина – алкоголь или наркотики. А еще для селф-эстима полезно, чтобы девушки нам давали. А еще эротические переживания очень важны для нашей эмоциональной жизни. А еще после ночи любви чувствуешь прилив энергии. Ну и так далее, все формулируют по-разному в силу таланта и образованности.

И вот в районе сорока эти прекрасные люди – ну то есть все мы – вдруг понимают, что это неправда. Что секс – никакая не ценность. Вот любовь – ценность, власть – ценность, даже новые впечатления – ценность, а секс – нет. Секс – надоел. И когда эти подозрения посещают тебя впервые, становится чудовищно обидно. Как же так, выходит, ты потратил полжизни на херню? Так обидно, что не хочется верить. И ты пытаешься доказать сам себе, что ошибся. Нет, говоришь ты, секс – прекрасная вещь, просто девушки не те, или отношения не сложились, или еще что-нибудь.

Тут мужики пускаются во все тяжкие. Трахают малолеток. Раздувают страсти. Затевают оргии. Пробуют переключиться на мальчиков, освоить БДСМ, копрофагию, золотой дождь и прочую, извините, мерзость.

А на выходе то же самое: секс – не ценность, так, безделка, пустячок.

Вот, например, деньги. Они, очевидно, ценность. Потому что их можно обменять много на что. На здоровье. На образование детей. На те же новые впечатления. На благотворительность. Деньги придуманы для того, чтобы их менять. А секс не на что поменять. Как говорится, хуй на хуй менять – только время терять.

Некоторые меняют секс на деньги или деньги на секс. Но мне кажется, это профанация. Деньги и секс не равноценны. Много денег на секс не выменяешь, а за деньги не получишь хорошего секса.

Когда-то одна очень образованная девушка объяснила мне: секс можно поменять только на смерть. Наверное, в пубертате эта мысль заводит, но ближе к сорока – не вдохновляет: смерть, мы понимаем, и так довольно близко.

Вот откуда берется кризис середины жизни с чудовищной безвкусицей, мужской истерикой, дорогими тачками, поездками за свой и казенный счет на далекие острова с привозными и местными блядьми. Похоже на игроманию: ты уже понял, что у казино выиграть нельзя, но жалко потраченных денег, не можешь остановиться, делаешь все новые ставки. А надо просто сказать: я больше не играю – и выйти вон.

То же самое с сексом. Тут надо просто сказать: секс меня больше не интересует – и выйти вон.

Это не значит – больше никогда не трахаться, нет. Осталась еще любовь, старые дружеские связи, простая человеческая привязанность к отдельным существам противоположного пола – разные прекрасные ценные вещи, к которым можно добавлять секс, как приправу к хорошо приготовленным блюдам. Но чистый секс становится так же тошнотворен, как салат из одной соли с перцем.

Иногда, конечно, не удержишься, тряхнешь стариной, трахнешь по старой памяти – и тут post coitum tristia наваливается еще до начала полового акта. Если такое с вами произошло несколько раз кряду, да еще и с разными девушками, мой совет: не врите себе, что в следующий раз будет лучше. Завязывайте. Выходите из игры. Отправляйтесь лучше домой, спросите жену, как прошел день. В конце концов, если жена в отъезде – позвоните родителям, поговорите с ними.

Это, кстати, тоже ценность. Не потому, что они скоро умрут, – хотя это правда, и тут опять-таки лучше себя не обманывать, – а потому, что они уже сейчас там, где ты будешь только через двадцать лет. Они уже старые, а ты только присматриваешься к этому возрасту. Поговори с ними, расспроси ненавязчиво – как там, в старости?

Я думаю, старость – великий уравнитель. За время твоей жизни ценности исчезают одна за другой, и секс – далеко не первая покинувшая нас. Мы просто не заметили, как в небытие отправилось то, что мы любили в детстве и ранней юности, – еще бы заметить, мы ведь были заняты поиском сексуальных партнеров! Теперь можно оглянуться и спросить себя: хочется ли нам мороженого так, как хотелось в первом классе? А «Три мушкетера» – по-прежнему книга, которая должна стоять у нас на полке? А отметки на экзамене – так ли важно, что мы получили на третьей сессии? А выпить портвейна с друзьями в подъезде – кто-нибудь хочет повторить? Я думаю, среди успешных состоявшихся людей претендентов на портвейн, «Трех мушкетеров» и полный ящик мороженого не найдется. То есть ради шутки, за компанию или из ностальгии – да, можно. Но считать это все ценностью – увольте.

Я думаю, в старости так будет со всем, что мы накопили. Власть, деньги, новые впечатления – ближе к девяноста они будут не важней «Трех мушкетеров» или лишнего минета.

Когда все уже случилось, какая разница, что именно случилось?

Мысль о старости – сильная мысль. Если вы огорчились – сделка сорвалась, сотрудник уволился, нефть подешевела или, напротив, серебро подорожало, – представьте себя через сорок-пятьдесят лет и задумайтесь: будет ли это волновать тогда? И заодно сделайте ревизию своему прошлому – что вас в нем не устраивает? Вы не сказали покойной бабушке всех слов, которые хотели? А если бы и сказали – где будут через пятьдесят лет эти слова, бабушка и вы сами? Это не значит, что не надо говорить хороших слов любимым, но если чего-то не успели, нет смысла убиваться. В каком-то возрасте все равно будет неважно, что было в вашей жизни, а что – нет. Время, как мы знаем, стирает все.

Только насчет любви у меня есть сомнения: если я похож на своего отца, то до самой смерти буду любить жену, детей и друзей – и живых, и мертвых.

Так и нужно понимать битловское All you need is love – одной любви достаточно, чтобы оставаться живым. Потому что если и любовь перестала быть ценностью, тебя тут больше ничто не держит, можешь спокойно умереть. Зачем жить, если не осталось ничего ценного?

Конечно, многие умирают раньше, так сказать, не растеряв весь багаж. Хорошо бы, конечно, сохранить только любовь – я верю, что и по ту сторону есть кого любить. Глупо умереть, считая ценностью деньги, – очевидно, что после смерти денег тебе не видать, и потому загробная жизнь будет довольно мучительной. Примерно как юность без секса.

Хочется прийти к смерти, избавившись от всех ценностей, – и те правила, о которых я говорю, тут хорошо помогают. Если делать все правильно, в старости будешь с любимой женой жить в маленьком домике на берегу моря.

А если правила нарушать, будешь сидеть в хорошем ресторане напротив своего друга и битый час спрашивать его, уйти тебе к любовнице или остаться с женой. На мой вкус, вопрос совершенно лишен смысла – только время терять, – поэтому через час я меняю тему.

– Ты знаешь, – говорю, – я тут подумал и решил: ни к чему тебе встречаться с инвестором. Потому что все-таки бизнес у тебя не масштабируемый. Он как был малый бизнес два года назад, так и будет малый бизнес через три года.

– Ничего подобного, – возмущается Никита. – Это я в последнее время дела запустил. На самом деле есть потенциал роста, вполне есть. Надо взять сейлов, разработать новую маркетинговую концепцию – и двинуться на новые рынки.

– Можно, – говорю я. – Найми себе директора, сейлов и маркетинг-директора – и пусть себе пашут. А мы с тобой, например, затеем что-нибудь новенькое.

– Мы с тобой? – удивляется Никита. – Ты же всегда говорил, что не любишь бизнеса с друзьями?

– Не люблю, – соглашаюсь я, – но тут есть один проект, и мне нужен человек, которому я могу доверять.

– Что за проект? – спрашивает Никита, и я начинаю рассказывать, рисовать, чертить, описывать вход-выход, прикидывать цифры – да, реально большие деньги, это тебе не рыбками торговать, – намечать сроки, распределять доли… Никита слушает внимательно, он, кажется, купился. Тянется за ручкой, задает вопросы, предлагает – а если так, так и так – лучше будет? Тут же появится синергия! – и я вижу: он очень доволен, что я предлагаю такое серьезное дело, признаю, так сказать, за равного. Тут Никита прав: если он пойдет со мной, это будет другой уровень, сможет собой гордиться.

– Но работы будет много, – говорю я, – все остальное придется отодвинуть. А то просрем и проект, и деньги.

– Да я уже понял, – кивает Никита. – Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я должен прямо сейчас что-нибудь сказать?

– Нет, – говорю, – подумай, конечно. Только недолго – недели две, а лучше одну. Потому что если вдруг нет, мне придется кого-нибудь другого искать.

Вряд ли, конечно, нет, все-таки я его двадцать лет знаю. Всю жизнь он чуть-чуть недотягивал до настоящего успеха, а тут реальный шанс, всегда о таком мечтал. Не откажется, не сможет.

– Послушай, – говорит Никита, – а с нынешним бизнесом что?

– Что хочешь, – отвечаю. – Хочешь – продай, хочешь – отдай своему Виктору сорок процентов, и пусть сам дальше рулит.

– Тоже вариант, – говорит Никита и опять начинает задавать вопросы, уточнять, рисовать. Люди, которые еще не приняли решения, так себя не ведут, конечно. Еще одно правило гласит: если можешь создать партнеру иллюзию выбора – так и сделай. А правила, как мы помним, надо выполнять.

Кстати, как насчет правила «Не заводи бизнес с близкими друзьями»? Есть такое правило, да. Но если Никиту сейчас не встряхнуть, он совсем запутается со своими Дашей и Машей, наделает еще, неровен час, каких-нибудь глупостей. А я все-таки его ближайший друг. Точнее, он – мой ближайший и любимый друг. Кто ему поможет, если не я?

А правило… что правило? Правило можно и нарушить. За это, конечно, придется заплатить… чем-нибудь, когда-нибудь – ну хорошо, будем считать, я предупрежден.

Просто я знаю: к старости все правила потеряют цену, а любовь и дружба – они останутся.

Можно считать, что в ожидании грядущей девальвации я вложился в более надежные и долгосрочные активы.

93. Что-то закончится

Избежать запоя было нельзя, Мореухов это знал. Конечно, открывая первую за месяц бутылку джин-тоника, пива или «Отвертки», он верил, что остановиться легко, но после первого глотка было ясно: неизбежные походы «На опушку», провалы в памяти, мокрые чешуйчатые руки – только вопрос времени. Избежать запоя было нельзя, но можно было его проскочить. Для этого надо как можно скорее перейти на водку, выпить сразу очень много, нырнуть, так сказать, поглубже – и через два дня звонить Димону или Тигру Мраковичу, пусть ставят капельницу и отпаивают водой. На худой конец можно выбираться самому – вынырнув на поверхность, не идти на опушку, а пить воду. Десять, двадцать, тридцать литров воды в день вполне заменяют капельницу. Так можно сократить запой до трех-пяти дней – и через неделю уже можно как-то передвигаться и налаживать социальные связи.

И вот в эту пятницу Мореухов – бледный, с запавшими глазами и трясущимися руками – ждет Лену в мастерской Виталика. Хорошо, что успел дорисовать портрет до злополучного концерта, – сейчас он и кисть в руках не удержит. Лена получилась… ну, нормально получилась. Красивая тетка, сиськи под платьем маленькие, лицо задумчивое. Тайна Востока. Дело тонкое.

Из всего запоя Мореухов помнит лишь то, как, приделав очередную пол-литру, он увидел название водки – «Русский рай». Хочется верить, думает Мореухов, что на этикетке было нарисовано очередное русское поле экспериментов, как на «Пшеничной».

Вот она, самая популярная живопись. Этикетки на бутылках!

Быстро же я выкарабкался, думает Мореухов. Может, я и не алкоголик вовсе? Так, прикидываюсь, чтобы картинок не рисовать.

Мореухов знает: сегодня что-то закончится. В фильме нуар, который он придумал, наступит развязка. Например, вместо Лены приедет ее муж – бандит на джипе – и убьет Мореухова из ревности. Так Лена, скажем, сможет скрыть свой настоящий роман. Или она не появится вовсе – и еще долгие годы пьяный Мореухов будет беседовать с портретом, как законченный безумец.

Лена, однако, появляется, говорит, что портрет ей нравится, – может, просто из вежливости.

– Нормальная картина, – кивает Мореухов, – телочке на день рождения подарить, да.

Он снимает холст с подрамника, скатывает, говорит, куда нести, чтоб рамку подобрать. Лена отдает деньги, собирается уходить.

История близится к концу, продолжения не предвидится. Как мне будет не хватать ее, понимает Мореухов. Давно я уже так хорошо ни с кем не говорил. Черт с ним, что секса не было, может, я никогда и не хотел по-настоящему ее трахнуть, просто секс – самая простая вещь, которую мужчина может делать с женщиной.

– Подожди, не уходи, – говорит он. – Хоть сейчас расскажи о себе что-нибудь.

Лена смотрит на серебряные часики, садится в кресло, привычно закидывает ногу на ногу – в последний раз, понимает Мореухов, и ему кажется, что руки трясутся от волнения, не с похмелья.

– Что тебе рассказать, – говорит она. – Меня зовут Лена. Наполовину кореянка, наполовину украинка. Отец вместе с семьей перебрался в Советский Союз еще до войны, встретил мать, они поженились. Поступила в университет в Москве, потом вышла замуж. Детей нет. Муж занимается бизнесом.

– Богатый, то есть, человек? – спрашивает Мореухов.

– Нет, – говорит Лена, – состоятельный. Вроде твоего двоюродного брата. Такой малый и средний бизнес, оборот меньше миллиона в год, какое уж тут богатство.

Она сейчас уйдет, думает Мореухов. Навсегда.

– Я думал, тут какая-то криминальная интрига, – говорит он. – Как в кино. Скажем, твой муж бандит, или чиновник, или… ну, не знаю.

Лена улыбается знакомой улыбкой:

– Знаешь, Саша, – первый раз называет Мореухова по имени, – тебе уже тридцатник. Пора жить реальной жизнью. Со своей головой на плечах. Кино бывает только по телевизору.

– Ну хорошо, – говорит Мореухов. – Все равно: почему я?

Он знает ответ, знал с самого начала. Лена – ангел-хранитель, пусть она сама не знает об этом. Что-то важное случилось с ним в этой мансарде, он еще не понимает – что, но чувствует.

– Ах да. Муж попросил мой портрет. Не знаю зачем. Надеюсь, не в офис повесить. Короче, я не хотела к этим, ну, модным художникам. Во-первых, дорого, а во-вторых, я бы со скуки с ними померла.

Со мной, надеюсь, было нескучно, думает Мореухов, а Лена продолжает, мол, ей, хотелось, чтобы портрет был с историей и, показывая его детям – когда они будут, – она бы говорила: Вот, это был знаменитый в свое время художник, я с ним была немного знакома. И она думала, как быть, а тут встретила пьяного Мореухова, он рассказал о себе, они выпили пива, потом еще в «Копейке» встретились – чудовищный, кстати, магазин, не понимаю, кто туда ходит! – оказалось: вполне себе вариант и, главное, раз в сто дешевле, чем к светским портретистам ходить. Покупать у алкоголиков всегда дешевле. Квартиру там или портрет – без разницы.

– А твой муж не будет ревновать? – спрашивает Мореухов, но уже понимает: это вовсе не фильм нуар, какое-то совсем другое кино, романтическая история, где ничего не происходит, почти что “In the Mood for Love”. Недаром Лена так похожа на Мэгги Чун.

– Ревновать к тебе? – с улыбкой переспрашивает Лена и достает из сумочки поляроидную фотографию: растерянная улыбка, дыра вместо зуба, щетина на подбородке. – Я ему вот это покажу – он успокоится.

Вот и все. Портрет нарисован, деньги заплачены, сейчас Лена уйдет навсегда, а у Мореухова даже нет ее телефона.

– А мы встретимся снова? – спрашивает он.

Лена снова улыбается:

– Не выдумывай. Все закончилось. Если встретимся, то случайно. И нам лучше не узнать друг друга. Вдруг муж в самом деле приревнует?

Мореухов кивает. Да, все закончилось, говорит он себе. Можно считать, Лена уехала в Корею, на свою историческую родину, как Соня Шпильман.

Лена уже в дверях. Внезапно оборачивается, лезет в сумку, протягивает Мореухову какие-то листки:

– Чуть не забыла. Я же обещала. Вот распечатка из Интернета. В официальных источниках про твоего деда ничего, зато он упомянут во всяких лагерных мемуарах, едва ли не в «Архипелаге ГУЛАГе».

Мореухов вертит в руках бумагу.

Что, так просто? – разочарованно думает он. Я-то надеялся, тут какая-то таинственная история, а все так банально.

– И много дед отсидел? – спрашивает он Лену.

– Твой дед, Саша, вообще не сидел. Он сажал. Григорий Борисов был следователем в Ленинграде, в тридцатые годы, в самую ежовщину.

94. Я боюсь

Сегодня мы не будем заполнять протокол, хорошо? Сегодня мы просто поговорим, как добрые знакомые. Меня интересует всего один вопрос, и вы, как лояльные граждане, мне на него добровольно ответите. После этого мы вас отпустим. Много времени это не займет.

Итак, расскажите о вашем страхе.

Никита: Вдруг цены на нефть упадут слишком быстро? Наступит кризис, бизнес придется свернуть. Я не заработаю то, что собирался, нет у меня накоплений, не знаю, что буду делать.

Аня: Вдруг я заболею? Серьезно заболею, так, что не смогу работать. Что тогда будет с Гошей?

Мореухов: Все знают, чего я боюсь, – коряги, рыбы, руки мертвецов на дне. Я об этом сто раз говорил уже, могли бы запомнить.

Римма: Мне кажется, я ничего не боюсь. У меня все под контролем.

Это что еще за чушь? Вы меня за кого держите? Давайте, отвечайте нормально, не валяйте дурака! Про настоящий страх, не эту хуйню! Быстро, я сказал! Ну, начали.

Никита: Я боюсь, что не справлюсь, так и не разберусь с Дашей и Машей. Так и буду, как говно в проруби.

Аня: Я боюсь, что-то случится с Гошей. Не дай бог… что-нибудь серьезное. Заболеет, попадет в аварию… погибнет.

Мореухов: Я боюсь, что больше никогда не увижу мир таким прекрасным. Таким, как после первого глотка.

Римма: Я боюсь, что не справлюсь, не смогу все контролировать.

Уже лучше, но надо еще поработать. Соберитесь, ребята, вы молодцы, но это не предел. Еще одна попытка!

Никита: Я боюсь, Маша так и не забеременеет. Не понимаю, как тогда жить.

Аня: Я боюсь, Гоша бросит меня, когда вырастет, и мне будет некого любить.

Мореухов: Вдруг я ничего не сделал в своей жизни не потому, что много пил, а потому, что я бездарь?

Римма: Я – маленькая слабая девочка, что вы меня спрашиваете – чего я боюсь? Я боюсь тех, кто сильнее. Вдруг они сделают мне больно, вдруг обидят меня? Мне нечем защититься.

Если вы будете ходить вокруг да около, мы так и будем торчать здесь до утра! Сели прямо, смотреть сюда. Я сказал – смотреть сюда. Давайте, говорите, а то мы сделаем лампу еще ярче.

Никита: Я боюсь, Маша сойдет с ума… я боюсь, она уже сошла с ума… я не знаю, что мне делать.

Аня: Я боюсь полюбить кого-нибудь… Андрея… другого мужчину. Я боюсь, он предаст меня.

Мореухов: Я боюсь, когда нырну в следующий раз, не найти там эти коряги, этих рыб, этих чудовищ. Боюсь, они исчезнут.

Римма: Я боюсь других людей. Я не знаю, что делать с ними. Не понимаю, чего от них ждать, что у них в голове.

Очень хорошо. Теперь – последний рывок. Самая страшная вещь в мире, оруэлловская комната 101. Что там внутри? Рассказывайте, я слушаю.

Никита: Я боюсь остаться с Машей вдвоем. Я боюсь, ее голосá – голоса тех, кто не выжил, – поглотят меня. Я стану таким же, как они. От меня ничего не останется.

Аня: Я боюсь быть слабой. Слабые не выживают. Боюсь не выжить.

Мореухов: Я боюсь, все поймут, что я говно, отвернутся от меня. Мать, друзья, женщины, Бог – все отвернутся. Утопленники, водяные и раки – даже они.

Римма: Я не знаю, кто я такая. Не знаю, чего хочу на самом деле. Я не понимаю, что происходит у меня в голове. Я боюсь себя.

Молодцы! Выключите свет, достаточно! А теперь послушайте тех, кто побывал здесь до вас, – может, вы узнаете их голоса.

Я боюсь, муж не любит меня, я боюсь, что он не вернется, я боюсь, он уйдет, я боюсь, что ее арестуют, я боюсь, что арестуют меня, я боюсь, я боюсь, они узнают мое настоящее имя, я боюсь, отец лгал мне, я боюсь, никогда не увижу Индию, я боюсь, никогда не буду молодой и красивой, я боюсь, все было зря, я боюсь, мы проиграли войну, я боюсь, нет ни рая, ни ада, я боюсь, я больше не буду красивой, я боюсь, мир не будет спасен, я боюсь, все узнают, кем я был, я боюсь, все узнают, кто я, я боюсь, он был просто подонок, я боюсь, что они нас найдут, я боюсь, жизнь закончилась слишком рано, я боюсь, я давно умерла.

Я боюсь, у всего, что я любила, не будет продолжения, все, что я любила, исчезнет без следа, я боюсь, я ничего не смогу поделать, я боюсь, все было зря.

Я боюсь, все, кто учат, как спасти людей, как спасти мир, я боюсь, они не знают ответа, они ошибаются или обманывают, я боюсь, никому нельзя помочь, никого нельзя научить, боюсь, все было зря.

Я боюсь, я стала совсем некрасивой, никому не нужной, я боюсь, я сделала что-то не так, я боюсь той зимы из басни, я боюсь, все было зря.

Я боюсь, коммунисты сдержали слово, а Петр уже умер, я боюсь, нет никакого рая и я не увижу ни отца, ни братьев, ни сестру, я боюсь, мама все равно умрет, а я загубил ради нее свою жизнь, я боюсь, все было зря.

Я боюсь, ничего и не было. Ни осьминога, ни летающей тарелки. Это был передатчик, мы уснули с Алешей в камнях и увидели сон. А те люди – они убили нас, пока мы спали. И я стала призраком, потому что обидно умереть совсем маленькой. И все, что было в моей жизни, – муж, школа, ученики – всего этого не было, все было зря.

Я боюсь, стадионы, фабрики, парки, электростанции, университеты – их никогда не построят, я боюсь, мы не смогли победить, мы проиграли войну, я боюсь, все было зря.

Я боюсь, Ян выжил, женился, завел детей, потом состарился, стал стариком, да, таким же, как я, или хуже, чем я, таким, как лагерные доходяги, я боюсь, он забыл нашу любовь, как я забыл Революцию, как я забыл вкус смерти, и, значит, все было зря.

Я боюсь, это был обман, наваждение, не душа мира, а морок, я боюсь, я не обрел посвящения, я боюсь, все было зря.

И напоследок – свежий ремикс, специально для вас.

Новую запись, пожалуйста.

Я боюсь (remix):

цены на нефть упадут

от меня ничего не останется

бизнес придется свернуть

денег не будет

я заболею

я не справлюсь

я не разберусь

с ним что-то случится

он бросит меня

я не справлюсь

я – беззащитна

я – бездарь

она – сумасшедшая

и я не справлюсь

все от меня отвернутся

все было зря

я боюсь быть слабой

боюсь быть один

не выжить

других

себя

я боюсь: все было зря

95. 1919 год. Гостинец

Жила-была старушка Кондратьевна, смолоду была приметлива да говорлива, а под старость хоть глазом и ослабла, а еще зорче видела, и хоть один зуб торчит, а и сам говорун речистый не переговорит ее шамканья. Была у нее дочка Марья, вышла она за околицу погулять, да и понесла.

Как стала Марья пухнуть, Кондратьевна ее спрашивает: – Кто тебя, дочка, спортил? Человек злой али чорт какой? Ничего Марья не ответила, только заплакала. Пришла пора Марье рожать, принесла она девочку, а сама родами и умерла. Назвали девочку Марфушкой, стала она с Кондратьевной жить. Вот исполнилось Марфушке три годочка, собралась она в лес ходить, по грибы, по ягоды, а бабушка ей и говорит: – Всюду ходи, только на запруду, где мельница стоит, не ходи. Там водяной живет, он тебя под воду утащит.

Марфушка спрашивает, какой этот водяной из себя, а бабушка отвечает:

– Он маленький, черноватый, на чорта похож, ус у него рыжий, борода длинна, да лохмы крепки, гребнем не расчесать.

Вот пошел Марфушке пятый годок, позабыла она бабушкин наказ, пошла на запруду. А на запруде той мельница стояла, в ней мельник жил. Был он старый, седой, с длинными нечесаными волосами, спутанной бородой да с ногтями нестрижеными. Зимой и летом носил он овечий полушубок, подпоясанный кушаком, и ходил, опираясь на длинную палку с железным крюком. Ни с кем в деревне он не знался, а в церкву ходил только по большим праздникам.

Вот пришла Марфушка на запруду, а мельник ее заприметил и к себе зовет.

– Кто ты, девочка, такая, – спрашивает, – как тебя зовут и какого ты отца-матери?

Отвечает она:

– Зовут меня Марфушка, я старой Кондратьевны внучка, маму мою Марью Бог к себе забрал, а отца своего я не знаю.

Говорит тогда мельник:

– Ну, коли так, доченька, заходи ко мне, я тебе гостинец подарю.

Пошла к нему Марфушка и видит: во дворе у него черный петух ходит. А она раньше никогда таких петухов не видала, вот и спрашивает:

– Зачем вам, дедушко, черный петух?

А он ей отвечает:

– Как придет ко мне водяной чорт – я ему черного петуха отдам, он от меня и отстанет.

Вошла к нему Марфушка в дом, видит – у печки черный кот греется. Она и спрашивает:

– Зачем у вас, дедушко, черный кот? Люди говорят, черный кот сатане служит.

Рассердился мельник, стукнул палкой и говорит:

– Никому он не служит! А вот придет ко мне водный чорт – я ему черного кота отдам, он от меня и отстанет.

Достал мельник всякие гостинцы, стал Марфушку угощать, называть доченькой. Понравилось у него Марфушке, стала она к нему захаживать. Говорит ей однажды мельник:

– Стар я уже стал, живу один. Начну помирать – никто воды не поднесет, одна ты мне подружка и помощница. Попрошу я тебя об одной вещи, поклянись мне Христом Богом, что все исполнишь.

Марфушка и поклялась.

А мельник говорит ей:

– Если умру я в поле – не вноси меня в избу, а коли умру в избе – пускай меня выносят не ногами вперед, а головой, а у реки остановитесь, подрежьте мне подколенные жилы.

В другой раз говорит он:

– Стар я уже стал, живу один. Станет мне худо – что делать буду?

Марфушка и говорит:

– А как вам худо станет, дедушко, вы весточку мне пошлите.

Подумал мельник, подумал и сделал из дерева колесико на палочке. Дал Марфушке и сказал:

– Ты колесико это хорошенько спрячь, Кондратьевне не показывай, а сама проверяй: если колесико само закрутится – значит, худо мне. А если в него вода польется – значит, совсем уже помираю.

Марфушка так и сделала, колесико домой принесла, в овине спрятала да каждый день смотреть ходила – не вертится ли, не течет ли с него вода.

Пошел Марфушке шестой годок, пришла пора пшеницу жать. Кондратьевна утром Марфушку с собой на поле брала в подмогу себе. Целый день Марфушка по полю ходит, бабушке помогает. Устала под вечер, домой вернулась, спать уже собралась, да вспомнила про колесико. Побежала в овин, видит – колесико на палочке вертится, будто сила какая его крутит.

Побежала Марфушка к запруде, вошла на мельницу, мельник ей и говорит:

– Спасибо тебе, доченька, что пришла, долго я ждал тебя, думал, не увижу. Но не пора мне еще помирать, не пора. Спасибо, и вот тебе гостинец сахарный. Беги, доченька, домой и не забывай про колесико.

Вышла Марфушка на крыльцо, видит – нет во дворе черного петуха. Она и спрашивает:

– Дедушко, а где твой черный петух?

А мельник ей отвечает:

– Кошка задрала.

Вернулась Марфушка домой, бабушка ее спрашивает:

– Внученька, ты куда это бегала на ночь глядючи?

А Марфушка ей отвечает:

– С ребятами в прятки-догонялки играла.

Не поверила ей бабушка, но ничего не сказала.

Долго ли, коротко, но однажды опять вернулась Марфушка с поля, побежала в овин и видит – вертится колесико. Она бабушке ничего не сказала, побежала на мельницу. Смотрит – мельник исхудал совсем, глаза ввалились. Говорит он Марфушке:

– Ох, доченька, совсем мне худо пришлось сегодня, думал – не дождусь я тебя. Но не пора мне еще помирать, не пора.

Дал он ей опять гостинец и снова заповедовал на колесико глядеть. Спрашивает его Марфушка:

– Дедушко, а где твой черный кот?

А он ей отвечает:

– В лес убежал.

Воротилась Марфушка домой, бабушка ее спрашивает:

– Внученька, ты куда это бегала на ночь глядючи?

А Марфушка ей отвечает:

– С ребятами в городки играла.

Бабушка не сказала ничего, но смекнула, что внучка-то каждый вечер в овин ходит. Легла Марфушка спать, а Кондратьевна пошла в овин и нашла колесико.

Взяла она его и отнесла к столяру, сделал ей столяр такое же колесико – не отличишь. Кондратьевна это колесико в овин положила, а заколдованное – за околицу бросила.

Вот ходит Марфушка в овин, колесико не крутится, не вертится. Только посмотрела она однажды за околицу – а там лужица маленькая.

А стояла в тот год осень сухая, дождей никаких не было. Удивилась Марфушка, а потом позабыла, побежала играть с подружками.

На следующий день смотрит: там где лужица была – лужа разлилась. Подивилась Марфушка, но тут позвала ее бабушка, она и забыла.

А на третий день видит: воды разлилось столько, что не перепрыгнуть. Вот на этот раз пошла Марфушка, да и нашла на дне лужи свое колесико.

Поняла она, что бабушка сделала, но ничего не сказала, побежала на мельницу.

Входит Марфушка, видит: мельник на пороге лежит, бьют его судороги, посинел весь, язык раздутый наружу высунулся, в рот не лезет. Говорит он Марфушке:

– Видишь, как мне худо, я на лавке улежать не могу, колотун меня на пол бросает. Который день помираю, никак не помру, что ж ты не шла так долго.

Стала Марфушка рассказывать, да мельник не дослушал, просит ее:

– Принеси мне воды, доченька!

Марфушка пошла, зачерпнула воды ковшиком, понесла мельнику, да испугалась – такой он стал страшный. Поставила она ковшик на пол, а сама отскочила. Мельник и говорит:

– Худо мне, доченька, ой как худо. Кончаюсь я. Подойди ко мне, я тебе прощальный гостинец дам.

А в смертный час стал он такой страшный, что Марфушка подойти к нему боится.

Кондратьевна о ту пору хватилась внучки, засуетилась, туда-сюда забегала, а соседка-кума ей и говорит:

– Твоя Марфушка к реке побежала.

Кондратьевна ноги в руки – и ну догонять Марфушку.

А мельник все трясется, корежит его всего, больно ему, умирать не хочется. Бьется он головой о порог, всю в кровь разбил. Снова он Марфушку просит:

– Подойди ко мне, доченька, у меня для тебя гостинец – такой, что во всем свете не сыскать.

Марфушка стоит, не шелохнется, страшно ей.

Прибежала Кондратьевна на реку, а там бабы белье стирают. Говорят:

– Побежала твоя Марфушка на мельницу.

А мельник опять Марфушку упрашивает:

– Разве я тебя не любил, не баловал, не дарил гостинцев сахарных? Подойди ко мне, протяни руку, дам тебе гостинец на память, некому мне его отдать, только тебе, доченька ты моя кровная. Возьми его – и тогда умру я спокойно.

Стало Марфушке интересно, она и спрашивает:

– Что это за гостинец?

Говорит ей мельник:

– Он гостинец невидимый, нечуянный, руками его не потрогать, глазами не увидеть, словами не назвать. Подойди ко мне поближе, я руку протяну, скажу: На тебе на память! – а ты мне руку пожми, тогда он твой и будет.

Подошла к нему Марфушка, протянул ей мельник пустую руку, говорит:

– На тебе на память! – а тут Кондратьевна во двор вбежала да как закричит:

– Отдай тому, у кого взял!

Застонал мельник пуще прежнего, начало его бить-корежить, руки все скрючило, кровь изо рта пошла. Говорит он:

– Зря ты, Марфушка, не взяла у меня гостинец. Не будет теперь покоя ни тебе, ни детям твоим, ни внукам, пока не найдут меня, пока не заберут гостинец.

Испугалась Марфушка, отскочила. Говорит ей Кондратьевна:

– Беги, внучка, к столяру, пусть топор берет и сюда спешит.

Побежала Марфушка, а Кондратьевна говорит мельнику:

– Мучайся, старый колдун, мучайся, это тебе наказание за мою доченьку Марью! Ты ее загубил-обрюхатил!

Еще пуще застонал мельник, язык прокушенный высунул, слова сказать не может, совсем кончается.

Привела Марфушка столяра, тот на крышу полез, стал конек снимать – как снял его, так мельник и помер.

Оставили его в избе на ночь, утром приходят – нет тела, а на полу следы мокрые, нечеловеческие – к запруде ведут.

Стала снова жить Марфушка вдвоем с бабушкой, а через год прискакали в деревню злые люди, все зерно забрали, лошадей увели, и полдеревни зимой с голоду померло, и тож старая Кондратьевна. И пошла Марфушка в город, а дошла или нет – кто ж о том знает?

Эх, грехи наши тяжкие.

96. Как влитое

Меня звали Марина, теперь зовут Вика. Я говорю – в честь викканства, ведовства. Я – ведьма, у меня такая работа.

Старым друзьям я говорю:

– Ведьма – это только слово. Многие люди никогда не обратятся к психотерапевту, не будут заниматься медитацией и йогой – одни пойдут в церковь, другие придут ко мне. У меня самая обычная хелперская профессия, никакой мистики.

Хелпер – тот, кто помогает. Врач, священник, терапевт. Люди приходят ко мне за помощью. Разные люди, и у каждого своя жизнь. Что значит: чем я могу им помочь? Ну да, они не знают себя, не знают своей жизни. Но я по крайней мере пытаюсь, пытаюсь помочь, пытаюсь вместе с ними рассказать их историю.

Это женское дело – рассказывать истории. Мужчины создают эпосы и романы – женщины рассказывают истории. И я рассказываю свою тысячу и одну историю, словно боюсь, что когда замолчу – мне отрубят голову, как Шехерезаде.

Старые друзья слушают и кивают, успокоенные, а потом рассказывают про работу и семью – и, бывает, я рассказываю вместе с ними.

Потому что я соврала. Быть ведьмой – это не обычная хелперская профессия.

Быть ведьмой – это значит вручить себя Великой Матери. Превратить себя в пустой сосуд, который наполняет Она. И потому все мои истории рассказаны не мной – это Великая Мать говорит моими устами. Я и сама не знаю, чем закончится мой рассказ.

Иногда я получаю от нее истории людей. Иногда – предметов. Иногда – истории о связи явлений, тайной, глубокой связи, что тянется через страны и десятилетия. Иногда – о дедах и прадедах, о живых и умерших, о женщинах и мужчинах, о земле и небе, о воде и огне, о посмертных мытарствах и перерождениях, о нерожденных и о новорожденных.

Я понимаю, Великой Матери нужны рассказчицы. Она любит меня, но временами мне кажется, она просто держит меня про запас, чтобы в нужный момент вынуть, как шулер – козырной туз из рукава.

И тогда я хочу рассказывать истории о себе самой.

Например, вот такую.

За десять лет карьеры профессиональной ведьмы обрастаешь вещами: хрустальные шары, магические кристаллы, целебные травы, целый гардероб одежды… предметы сами находят тебя, и потом не всегда хватает сил расстаться, когда они уже не нужны.

То же самое с людьми. В какой-то момент начинаешь узнавать девочек, раз за разом приходящих на твои лекции, потом зовешь кого-нибудь из них на закрытый семинар, приглашаешь к себе домой, рассказываешь разное – и вот, глядишь, у тебя уже устойчивый круг поклонниц, которые ловят каждое слово и бегают к тебе со своими горестями и радостями, как к любимой учительнице в средней школе.

Каждая ведьма – немного учительница, тут ничего не поделаешь.

Дарья появилась среди «моих девочек» пару лет назад. Молодая, неглупая, способная – она могла бы многому научиться, если бы захотела. К сожалению, Дарья ничем не занималась глубоко. Я учила ее викканству, где-то еще она изучала сексуальную магию, йогу, тантрический буддизм, и не знаю даже, что еще. Я сказала «способная», потому что иногда ей удавались довольно сложные вещи.

Есть такая практика: надо сформулировать проблему, войти в транс и сказать решение. В указанный срок все сбывается.

Понятно, что большинство людей в трансе просто видят решение проблемы. Здесь, честно говоря, нет никакого особого колдовства – это и психотерапевты умеют.

Так вот, в трансе Дарья рассказала, что хочет устроить свою жизнь следующим образом. Ей нужен немолодой мужчина с деньгами, который влюбится в нее и снимет квартиру. С ним должно быть интересно говорить, он должен Дарью любить и не стремиться контролировать ее жизнь (в том числе сексуальную). Лет пятнадцать назад, в моей молодости, это называлось «спонсор». Такие иногда доставались длинноногим блондинкам модельного вида или провинциальным красавицам, приехавшим покорять столицу.

Дарья – не длинноногая и вовсе не красавица. Ее в лучшем случае можно назвать «интересной» – и потому история, которую она себе рассказала, выглядела довольно неправдоподобно. Я даже огорчилась за Дарью.

Через три месяца Дарья познакомилась с мелким бизнесменом лет сорока и уже вскоре жила в снятой им квартире. С ним было интересно говорить, он был от нее без ума и не контролировал ее жизнь (в том числе сексуальную).

Дарья созналась, что результат ее немного напугал. Ей показалось, она создала этого мужчину. Его не было – хоп! – и он появился. И теперь я за него отвечаю, сказала она.

Теперь они вместе где-то полгода – за это время разное было. Сначала Дарья немного в него влюбилась, потом разочаровалась, потом начала ценить, потом устала от его любви… короче, лишний раз подтвердился старый закон: чем сильнее магическое вмешательство, тем значительней последствия и выше ответственность мага.

Где-то за полгода до этой истории у меня появилась новая подруга, девушка-продавщица из торгового центра. Звали ее Эльвира, но она переименовала себя в Аню. Наверное, это мне тоже понравилось.

Я давно привыкла: некоторые события случаются в моей жизни сами по себе. Я вот даже не помню, как мы с Аней познакомились и зачем я первый раз пришла к ней в гости. Короче, мы подружились – может, еще и потому, что жили через два дома.

Месяц назад я поняла, что Аня – двоюродная сестра Дарьиного спонсора.

Выяснилось это случайно. Дарья принесла фамильное кольцо своего любовника, сказала: Давай, расскажи мне о нем, ты же должна уметь – по предметам рассказывать. Мол, она, Дарья, недавно подумала: может, замуж за него выйти? Надежный, честный – и вообще, говорит, я, наверное, все-таки люблю его. Может, родить от него ребеночка? Будет мальчик или девочка, Никита мужик нежадный, денег даст. А жена – пусть, если хочет, с женой и дальше живет. Или ко мне переезжает, неважно.

Так что, говорит Дарья, ты посмотри, кто он такой. Расскажи мне про него, а?

Достает кольцо – в самом деле старое, – беру его в руки и чувствую – женское. То есть принадлежало оно разным людям, но когда-то была у него хозяйка с такой энергетикой, что и через десятилетия пробивает. Я пытаюсь на эту энергию настроиться – и тут буквально проваливаюсь.

С предметами у меня так редко получается, а с такой силой – просто впервые. Будто в омут с головой – и когда выныриваешь, кажется, час прошел, а Дарья вообще ничего не заметила, даже фразу не успела закончить, так все быстро случилось.

Я дух перевела, спрашиваю: От кого, ты сказала, у твоего Никиты это кольцо – от матери или от отца? Она говорит: От деда. Кажется, деду это кольцо подарил дедов отец, еще до революции.

Точно, говорю, не от матери?

Нет, отвечает Дарья, он мне про свою семью знаешь сколько рассказывал? У него были дед Макар и бабушка Настя по материнской линии и дедушка Михаил с бабой Марфой – по отцовской.

– А баба Марфа, – спрашиваю на всякий случай, – деревенская была?

– Вроде да, – отвечает Дарья, – имя уж больно простое.

Марфа, конечно, имя простое – и редкое. И слышала я его где-то совсем недавно. Даже оба имени – Михаил и Марфа. Как, спрашиваю, фамилия твоего спонсора?

И когда Дарья говорит мне эту фамилию – а я уже знала, какую она скажет, – я колечко беру и говорю: Знаешь, мне тут одну вещь нужно проверить, я тебе позже отдам, извини.

Потом две недели было много работы, потом Аня ездила в отпуск, потом что-то еще – короче, пришла я к ней только вчера. Принесла колечко, держу в сумочке, ничего не говорю.

У Ани – интересная история. Три поколения женщин в ее семье растили детей без мужей. Бабушка родила двух дочек от мужчин, которых видела только однажды; мама развелась с мужем, когда Ане было три года. В свою очередь Аня выбрала отца ребенка, как она говорит, по экстерьеру. Не то охранник, не то грузчик из соседнего ларька. Для Ани – не такой уж мезальянс, но этому мужику она даже не сказала, что беременна: типа, спасибо, отец ее ребенку не нужен.

Родился у нее мальчик. Энергичный такой, бойкий мальчик. Очень непростой, если присмотреться. Сейчас ему где-то года три.

Последнее время у Ани – постоянный любовник. Встречаются раз в неделю, но в отпуск съездили втроем с сыном, а в последнюю ночь любовник сделал ей предложение: в ресторане, при свечах, все как положено.

Теперь Аня не знает, соглашаться или нет, хотя вроде бы в этого мужика даже влюблена немножко. Но все равно – как же так, жить с мужчиной? Бабушка и мама жили одни, а она – с мужиком будет? Какая-то здесь ловушка.

Так вот, сидим мы у Ани дома, сын ее, малолетний разбойник, на даче у маминой подруги, и тут Аня произносит явно выстраданную фразу:

– Представляешь, – говорит, – я единственная из всего моего рода, кому сделали нормальное предложение.

Я ее поздравляю, конечно, а потом говорю:

– Ты все время забываешь: твой род куда больше, чем мама и бабушка.

Аня говорит что-то про двоюродную сестру – по материнской, разумеется, линии, но я гну свое:

– У тебя еще был отец, пускай ты с ним и не виделась толком. И были его родители, к которым твоя мать иногда тебя отпускала. Как их звали, кстати?

– Дедушка Михаил и бабушка Марфа, – отвечает Аня.

Тут я достаю кольцо и говорю Ане, что это – кольцо бабушки Марфы. И пусть не спрашивает, как оно ко мне попало. Я считаю, говорю, оно мне специально досталось, чтобы ты могла войти в контакт с далекими предками твоего отца. Потому что без твоей отцовской стороны ты – не полна, не сможешь ни сына воспитать, ни даже понять, с кем ты хочешь жить и как.

– И что мне с этим кольцом делать? – спрашивает Аня.

Давай попробуем, говорю. Садись вот сюда, закрой глаза, я положу кольцо тебе на ладонь и немного с тобой поговорю. Дыши ровно и глубоко и следи за образами, которые всплывают у тебя в сознании.

Аня пожимает плечами, говорит:

– Чушь какая-то. Ну, если хочешь – давай попробуем.

Села, закрыла глаза, я кольцо ей на ладонь положила, начала вводить ее в транс – и вдруг все, ее уже нет.

нет комнаты нет вики нет москвы за окном только темный лес да покосившийся дом мельничная запруда глубокий омут ледяная вода и вот я плыву а потом ныряю все глубже и глубже вижу – проплывает черный петух проплывает черный кот плывет мне навстречу старик с длинной седой бородой нечесаной страшной с длинными рыжими усами с рогами на голове с ластами на ногах плывет мне навстречу тянет руку говорит: Внученька, сколько ж я тебя ждал! Посмотри, на кого я стал похож, – а ведь когда-то я был человеком! Отпусти меня, нет больше сил. Забери то, что мне уже не нужно. Будет тебе на память. И тут я вижу он плачет почему я думала что в воде слез не видать? вот они слезы текут по старым щекам и я вспоминаю сколько раз я так плакала и говорю: ну давай что там у тебя? а он тянет ко мне пустую руку и бормочет: на, возьми на память! – и я накрываю его руку своей и чувствую будто легкий удар током и вот уж меня несет наверх а я думаю только бы не выронить и стискиваю покрепче а потом открываю глаза разжимаю кулак смотрю на ладони у меня – кольцо

Твой прадед, говорю я, был мельником. Мельники в русских деревнях – немного колдуны, знаются с водяными, умеют их задобрить, победить, даже заставить себе служить. Всякий колдун, умирая, должен передать свою силу наследнику. Разумеется, христианская церковь внушала, что силу эту брать ни в коем случае нельзя – ну а в древности, разумеется, знали, что такую силу нельзя не принять.

Почему? Потому что любой дар – знак твоей судьбы. Поэтому от подарков нельзя отказываться – особенно от семейных. Отказаться – значит отречься от своей судьбы, вычеркнуть себя из своей семьи. И не только себя – детей и внуков тоже.

– Ерунда все это, – говорит мне Аня. – Пойдем лучше чай пить.

Мы пьем чай как ни в чем не бывало, и Аня все рассуждает, пожить ей с Андреем или все-таки нет, а потом я уже собираюсь уходить, в прихожей вспоминаю: Кольцо-то где? – и Аня спокойно отвечает:

– У меня, где же еще? Это же мое кольцо, верно?

Я вижу – оно уже у Ани на пальце, сидит как влитое. А Аня смотрит на меня очень серьезно и говорит:

– Мне его дед подарил.

97. Короткий, но бурный роман

Когда Антон меня бросил – это было ужасно. Я же любила его безумно. Мне казалось – последняя любовь в моей жизни. Мне уже сорок пять, я не девочка, пора привыкнуть: многое в моей жизни случается в последний раз.

Знаешь, Милка, я когда уезжаю из какого-нибудь клевого места, кидаю в воду монетку – ну, знаешь примету? – чтобы вернуться. И так каждый раз. А потом подумала, давно уже: сколько не разбрасывай монетки, рано или поздно я уже не вернусь – умру или состарюсь. Наверное, потом я сама перестану монетки кидать, буду понимать: все, мне уже не вернуться.

Так вот, я всю жизнь хотела для себя безумной, страстной любви. У меня каждый раз получалось что-то не то, а я упрямо просила снова и снова, как монетку бросала. И мой роман с Антоном – он был как раз из вот этих повторяющихся романов. И вот в самый разгар этого безумия я вдруг поняла: все, это – в последний раз, в эту воду я больше монеток не бросаю. Сил на еще один такой роман в этой жизни у меня больше не будет.

Ты же его видела, да? Правда, он был такой красивый? Неописуемый. Не просто модельного вида, а так, как я люблю, – и губы такие припухшие, но не очень, и волевой профиль, и уши – ты рассмотрела его уши? Как две морские раковины, честное слово! Когда он спал, я сидела и рассматривала. Если бы я была мужик, я бы его трахнула прямо туда, такие они были… Конечно, я пробовала! Он вообще не любил, когда его лижут! И достаточно консервативен в постели, если тебе интересно. Странно для молодого парня, да. Ну, наверное, пресыщен, я же видела, как на него всегда девки смотрели.

Знаешь, все-таки очень трудно, когда у тебя роман с парнем моложе тебя на шестнадцать лет. Я все время боялась, что на нас будут смотреть на улице или там в ресторане… Конечно, дарила подарки. Нет, денег впрямую не предлагала, ну да, не хотела обидеть. Ладно, слушай, не про деньги речь.

Все это длилось полгода, и вот вдруг Антон перестает подходить к городскому, не снимает мобильный и не перезванивает. Я тут прямо с ума сошла, если честно. На второй день рванула к нему на квартиру, звоню в дверь, он открывает… знаешь, я до сих пор помню, стоит полуголый, и вот тут мышца такая… ну, как холмик… да… и вот, он открывает и говорит: Ну что ты пришла? У меня вечеринка. Ты как хочешь, чтобы я тебя представил? Как подругу моей матери? Или уборщицу? Девушку по вызову для геронтофилов?

А надо тебе сказать, раньше он никогда про наш возраст не говорил – и тут такое! Я, значит, посреди прихожей, сейчас зареву, а он, сволочь, стоит вот так, облокотясь на стеночку, и губками делает, ну типа у-тю-тю! А потом выходит девица – ну, знаешь, вот такая вся, журнал Cool Girl, гламурная пэтэушница – и говорит: Ой, Антон, я тоже хочу себе горничную-филиппинку! – а этот подлец говорит: Забирай! Она еще и ебаться умеет!

Наверное, был пьяный. Или обнюханный, хрен его знает.

Хлопнула дверью, побежала на улицу. Чувствовала себя – вот я не могу описать. Как будто о меня вытерли ноги. Да нет, не в возрасте дело, я знаю, что не выгляжу на восемнадцать в свои сорок пять, но, понимаешь, у меня полгода был роман с человеком, который… нет, ну что ты говоришь, какая разница, что всего один раз, – он ведь, наверное, так все время думал, правда? Да ладно, что там, проехали.

Я даже в машину не стала садиться, меня всю трясло. Решила, нужно выпить, по молодости помогало. Зашла в какой-то бар, заказала – не помню, мартини, что ли, или «Маргариту». И довольно быстро ко мне подсел мужик, и мы стали пить вместе, потом даже потанцевали, он меня облапал там, а мне – ну, ты понимаешь – уже совсем по херу, внутри вообще ничего, как напалмом выжгло.

Короче, дальше у меня провал, а потом я у этого мужика беру в рот прямо в машине. Машина у него маленькая, дешевая, дико неудобная, а меня еще тошнит, я сильно уже набралась.

Нет, ты что! Годы практики, я справилась. Мастерство не пропьешь, как говорится. И тут мужик мне говорит: Спасибо, детка! Классно сосешь! – и дает мне тысячу рублей!

Сейчас мне тоже смешно, да. А тогда я знаешь, что сделала? В морду? Нет. Я сказала спасибо и убрала деньги в сумочку.

Нет, такие мужики не разбираются в сумочках, он ничего не понял.

Короче, я вылезла из машины, такая датая, несчастная, с тысячей рублей, с мордой, прости, в сперме – и пошла себе дальше, потому что, если честно, вообще не слишком понимала, где я. Подошла к ларьку, взяла две бутылки «Туборга» – страшно неудобно, в шубе, с сумочкой и двумя бутылками пива. Две – потому что одной пить не хотелось. Ну, пошла искать – и нашла в конце концов.

То есть только Антон мог меня так раскатать, чтобы я… Вот я не знаю… есть такое слово пьянь. Бывают бомжи, бывают алкоголики, а бывает просто пьянь. Так вот он и выглядел: какая-то курточка осенняя, шапки, разумеется, нет, зубов половины нет, руки трясутся… и вот с ним я и решила выпить! Наверное, хотела выбрать кого пострашнее, чтоб, не дай бог, на секс не потянуло, я уже и не помню.

Ну, мы выпили «Туборга», поговорили минут пять. Нес он что-то несусветное. Но, знаешь, вот именно что нес. То есть видно было – человек с богатым внутренним миром. По-моему, за пять минут он успел сказать мне, что я ангел, потом рассказать, из какого я фильма ангел, потом еще что-то в этом роде. Если честно, ни хрена нельзя было понять, но это была самая приятная беседа за день. Человек мною реально восхищается! Не для того чтобы трахнуть, или потом унизить, или пива еще, или там денег – нет, вот искренне, от всего сердца. Ну, я думаю, если бы он делал это с задней мыслью, он бы, наверное, старался выражаться попонятней, попроще как-то.

Мы поговорили, и я решила, что мне пора. Сказала: Пока! – встала и пошла. Нет, извини, я сначала его поцеловала – не спрашивай зачем, я была пьяная! – а потом встала и пошла. Он сначала за мной рванул, потом слышу – упал. И вот я повернулась – и вижу: он стоит на коленях и умоляет меня вернуться! И так говорит – я реально никогда не слышала, чтобы ко мне так взывали. Типа: вот я весь такой никому не нужный, недостойный тебя, стою перед тобой на коленях и так тебе благодарен, что ты говорила со мной… короче, если не вернешься – я умру.

Да, я вернулась.

Ну правильно, этим все и кончилось. Поднялись мы к нему – не спрашивай, что у него творилось! – ну и там я ему дала. Да уж, нелегко, да и стояло у него не ахти.

Я думаю, если бы не Антон и не эта тысяча рублей за отсос – ну, все обошлось бы. Но, видимо, мне хотелось уж как-то совсем, ну, чтобы уж совсем себя не уважать, понимаешь, да? И этот мужик, честно говоря, еще не худшее, что могло случиться.

Почему решила оставить ребенка? Мне все-таки сорок пять, это как монетка – вдруг последний раз? А я все-таки хочу детей, если нет детей – вообще непонятно, зачем жила, если ничего не осталось. Я так всегда считала: то, что получила от предков, надо передать дальше, нельзя с этим в землю.

Нет, я знаю, кто отец. Я его нашла. Я знала квартиру, а по адресу нетрудно вычислить. Занятный такой персонаж: когда-то известный художник, потом спившийся. Но в середине девяностых вполне гремел. Нет, знаешь, современные художники – хэппеннинги, перформансы, все такое. Рисует, на мой вкус, так себе. Я у него портрет заказала, чтобы узнать о нем побольше. Нет, ничего не понял: я надевала такие широкие свитера… ну, у меня даже сейчас живот почти незаметен.

Нет, был трезв. Но, знаешь, он и трезвый почти как пьяный. В смысле – несет что-то малопонятное. Будто в голове у него такой аквариум, где плавают рыбы или там подводные гады, а ты за всем этим наблюдаешь, иногда интересно смотреть, иногда скучно, по-любому – это совсем не про тебя, всегда только про него. Даже если о тебе говорит.

Зачем я вообще с ним общалась? Ради ребенка. Я считаю, человек должен знать свою генеалогию, генеалогия – это судьба. Я так подумала: вот вырастет у меня мальчик или девочка, спросит: Кто был мой папа? – и я скажу: Деточка, твой папа – известный художник, у нас был короткий, но бурный роман. Твой отец был очень талантливый человек. В середине девяностых он выставлялся в лучших московских художественных галереях, но потом порвал с мейнстримом и посвятил себя частным проектам, что называется, в области жизнетворчества. Он знал толк в жизни: любил вино и женщин, часами мог говорить о кино, иногда довольно малоизвестном. Я бы не назвала его мистиком в полном смысле этого слова, но не чужд он был и религиозным исканиям, преимущественно гностического толка. Иными словами – это был необычайный, по-своему выдающийся человек.

К сожалению, дурной характер часто сопутствует настоящему таланту. Возможно, поэтому мы с твоим отцом решили расстаться еще до того, как стало известно о твоем появлении на свет. Я была обижена и поклялась: он никогда не узнает, что у него есть ребенок…

Впрочем, ты, наверное, хочешь знать, из какой семьи происходил твой отец. Ну слушай.

В годы оттепели у его матери, молодой поэтессы-шестидесятницы, случился короткий, но бурный роман с ученым-физиком. К сожалению, они решили расстаться еще до того, как стало известно, что она ждет ребенка. Маленький Саша вырос в материной семье: Сашина бабушка была известным ленинградским филологом, а дедушка работал в одном секретном учреждении…

98. Плутоном, а не Орфеем

Раз! И пустая бутылка – вдребезги об асфальт. Звуки музыки, народный оркестр, веселие Руси.

Смотрите, какой подарок мне сделали сегодня: музыка из ларька играет, словно десять лет назад. Выпью в память прошедших лет пива, выпью в память девяностых, когда все только начиналось.

Тропарево, я люблю твои лесопарки, люблю огромные красные дома – бастилиями вдоль проспекта Вернадского, зеленые шестнадцатиэтажки – тройняшками вдоль дороги к метро, люблю твои магазины, лабазы и ларьки, твой водочный драйв, твою пожухлую траву, твой желтый снег.

Соня Шпильман, мать моего нерожденного ребенка, я надеюсь, на своей исторической родине ты вспоминаешь, как мы пили портвейн и пиво на высоком канализационном люке. Теперь на этом месте построили музыкальную школу, но им ни за что не услышать той музыки, что звучала для нас.

Знаешь, Соня, тут все изменилось, я тоже изменился. Я люблю этот город, я не уеду отсюда, но теперь я знаю: не важно, где жить. Стоит выпить – и Бог заговорит с тобой из любого куста.

Наверное, мне теперь все равно, что ты уехала. Пусть твое пиво всегда будет холодным, а водка – вкусной.

Еще глоток, потом еще один. Давно я не пропивал так много.

Короткий запой плох тем, что слишком быстро возвращается.

Я бы сказал, этим же он и хорош.

Кто говорит, что я проебал свою жизнь? Что значит – проебал? Значит, все кончилось, ничего не осталось? Значит, ничего уже больше не будет?

Что значит – ничего не осталось? А пьяный разговор с Богом, разноцветные тени на экране, подводные чудища, ждущие меня на самом дне запоя, – это что?

Раньше я говорил: я не проебал свою жизнь – я ее поменял на другую. И никто не имеет права судить, хорош ли был этот обмен.

А теперь я знаю: я не поменял, я расплатился.

Что значит пить по-настоящему, так, чтобы в двадцать пять выглядеть на тридцать, в тридцать – на сорок, а до сорока не дожить вовсе? Это значит – каждый раз спускаться под воду, туда, где склизкие руки цепляются за твою плоть, туда, где мертвецы и утопленники, где гнилые сучья, трухлявые пни, лесные коряги, остатки лесосплава, все те, кто ушли на дно, под лед, во мрак. И все они ждут тебя, набухая в темной воде.

Я думал, я выбрал джин-тоник и пиво, коктейли и водку, чтоб не выбирать вернисажи, биеннале, славу и деньги. Я думал, если спуститься на дно, там зазвучит подводная музыка, неизвестная жителям земли, неведомая тем, кто плавает у самой поверхности.

Я думал, только потеряв все, становишься свободным.

Москва, я хотел быть твоим последним бомжом, алкашом, что греет замерзшие руки у твоего вечного огня. Я хотел спуститься в твой ад Плутоном, а не Орфеем, но каждый раз неведомая сила выдергивала меня. Так ныряльщик в старом фильме, почти увидевший русалок, заставляет себя подняться.

Что забыл я здесь, в надводном мире?

Я думал, это мой выбор, а оказалось, – все было решено задолго до моего рождения. Неслышные голоса призывали, невидимые руки тянулись, хватали, тащили – не дай бог вам услышать и увидеть, что мне довелось.

Рыбьи плавники? Усы налима? Скользкая чешуя? Нет, нет – ватные телогрейки, изможденные лица, бритые головы, худые руки. Не поймешь, замерзли насмерть, умерли от голода – или ушли под воду еще живыми. Они тянутся ко мне, хватают, не отпускают, тащат на дно…

Люди, которых посадил мой дед.

99. 1937 год. Опустевший дом, или Спуск под воду

У же совсем светло. Нева завалена кучами грязного желтого снега.

На набережной стоят женщины. Поверх пальто они закутаны в платки, почти все в валенках и калошах. Они притоптывают и дуют на руки. У всех этих женщин такой вид, будто на полустанке много часов подряд они ожидают поезда. В толпе – дамы в нарядных пальто и совсем простые женщины. Лица у всех зеленоватые – может быть, в утренней мгле они кажутся такими?

Эти люди проводят здесь всю ночь, пишутся в одиннадцать-двенадцать, отмечаются каждые два часа, ведут списки, прячутся по парадным. Потом стоят в очереди к окошечку, иногда до трех, четырех, пяти часов, чтобы ближе к полуночи снова вернуться, прийти как на работу.

Борисов видит этих людей, когда работает ночью. Утром, когда на Литейном мосту беззвучно гаснут фонари, Борисов идет к себе домой из Большого Дома – и проходит мимо этой очереди, мимо красной ослепшей стены, проходит, словно не замечая.

Борисов знает: через месяц любую он может увидеть у себя в кабинете. Он старается не смотреть в лица, опускает глаза. Но все равно он узнает этих женщин, когда встречает их на улицах и площадях Ленинграда, узнает по особенной манере держаться, по глазам, по осанке. Так врач видит человека в гостях или театре – и сразу ставит диагноз, сразу узнает «своего» больного.

– Папа, папа! – кричит Поля. На ней светлое платьице, в золотых волосах – белый бант.

Борисов подхватывает дочку на руки, подбрасывает к потолку, ловит:

– Ах ты мое золотце!

Из комнаты выходит Ольга, заспанная, в простом домашнем платье, светлые волосы спадают на плечи.

– Здравствуй, – почти без выражения говорит она.

Борисов ставит девочку на пол, подходит к жене, обнимает, целует в щеку. Ольга едва заметно отодвигается:

– Я сто раз тебе говорила…

– Да, да, я сейчас, извини, – и Борисов расстегивает пуговицы на френче.

– Хотя бы в мой день рождения ты мог прийти нормально? – говорит Ольга.

– Мог бы – пришел, – раздраженно отвечает Борисов и проходит в ванную. – Разбуди меня через полтора часа, хорошо? Я помогу тебе поставить стол.

Через несколько часов Ольга в серо-жемчужном шелковом платье принимает поздравления. Светлые волосы уложены в две волны, стучит по паркету высокий прямой каблук. Улыбающийся Борисов (круги под глазами, пошитый у портного костюм, легкий запах одеколона) здоровается с гостями. На столе – грузинское вино, ледяное шампанское, охлажденная водка. Дата не круглая, но Борисовы любят гостей.

Гости собираются медленно, ждали человек пятнадцать-двадцать, а пришли только Света и Марина с мужьями, несколько сослуживцев по Пушкинскому дому и, конечно, Лида. Садятся за стол, Борисов произносит первый тост за товарища Сталина, следом почти без паузы – за именинницу, звон тарелок, бряканье рюмок, застолье распадается на несколько отдельных разговоров. Борисов выходит покурить с Сашей, Светиным мужем.

Обсуждают премьеру оперы «Броненосец “Потемкин”» в Кировском, «Депутата Балтики» и «Возвращение Максима», потом Борисов спрашивает Сашу, что слышно у того в институте. Борисов сам не знает, зачем спросил: Саша не то физик, не то математик, и Борисов смутно понимает, чем Саша занимается.

– В институте? – переспрашивает Саша. – Да, в институте… да, я как раз хотел спросить, может, Гриша, вы подскажете? У меня коллега есть по отделу, Аликом зовут, очень талантливый математик, в самом деле – очень талантливый. Так вот, тут случилась какая-то ошибка, его арестовали на прошлой неделе. Я, конечно, понимаю, разберутся и выпустят, потому что Алик прекрасный парень, комсомолец, да и вообще не интересуется политикой, но я вот хотел спросить – нельзя как-нибудь ускорить? Чтобы его выпустили поскорее?

Борисов вынимает сигарету, стучит по крышке портсигара, закуривает. Он хорошо знает правильный ответ: не волнуйтесь, если он не виноват, его скоро отпустят, – но Саша был муж Олиной подруги… и Борисов говорит, медленно подбирая слова:

– Понимаете, Саша, сейчас очень нелегкое время в стране. Вы же читаете газеты. А я вам скажу, что в газеты попадает не все. На самом деле происки врагов народа гораздо страшнее. Им удалось проникнуть даже в органы, представляете? Поэтому сегодня ни за кого нельзя ручаться, ни за кого нельзя просить. Вот представьте, троцкистские шпионы обманом вовлекли вашего друга в свою сеть – а кто-то придет за него хлопотать. Это уже будет подозрительно. Ведь советские люди знают: если человек невиновен, его скоро выпустят. Так чего же вы пошли или, того хуже, послали кого-то другого? Значит, вы не так уж уверены в невиновности вашего товарища, значит, нет дыма без огня и надо к вашему товарищу внимательней присмотреться, а заодно и к вам. Конечно, если ваш Алик не виноват, его выпустят, но… Вы понимаете?

Кажется, думает Борисов, сказал все, как надо. Если не идиот – поймет, а если провокатор – не подкопается. Но на всякий случай добавляет:

– Не надо мешать органам делать свое дело.

Саша курит, не глядя на Борисова.

– Жаль, – говорит он после паузы, – я думал, вы поможете. Ну ничего, мы с ребятами хотим писать в Академию наук, может быть, у них есть свои рычаги.

Их нельзя спасти, думает Борисов, им никто не поможет. Они верят в Советскую власть и все погибнут. Хочется только, чтобы не мне поручили вести его дело.

Борисов знал: иногда арестованные попадали к следователям, которых знали по старой жизни. В НКВД любили рассказывать, как арестант, увидев на допросе знакомого, бросился к нему: Коля, как я рад, что это ты! – а Коля вместо ответа плюнул старому приятелю в лицо или ударил в живот: Я тебе не Коля, фашистская гадина! Борисов подозревал, что подобные встречи устраиваются специально для проверки сотрудников.

С другой стороны, самому вести Сашино дело будет даже безопасней: вдруг кто выйдет через этого идиота на него, Борисова, выйдет – и решит усилить состав заговорщиков коллегой из НКВД?

Как бы ему сказать, чтобы меня на допросе не упоминал, думает Борисов, жалея, что вообще завел этот разговор, что Оля позвала гостей, что дома есть еще какие-то люди, кроме жены и дочки.

Поздно вечером Ольга у зеркала заплетает волосы на ночь. Борисов в одних трусах стоит у темного окна.

– По-моему, все хорошо прошло, – говорит он.

Ольга молчит, а потом холодно отвечает:

– По-моему – отвратительно.

– А что не так? – спрашивает Борисов, внутренне сжимаясь.

Все, говорит Ольга, и тут ее прорывает, и она начинает, захлебываясь, говорить, загибая длинные красивые пальцы, роняя шпильки, опрокидывая с трюмо свои женские баночки: и почти никто не пришел, и Света с Сашей ушли совсем расстроенные, и разговор не клеился, и вообще это все из-за тебя, мои подруги тебя просто боятся, вообще у нас все боятся, особенно после ареста Оксмана, и к тому же у всех моих подруг мужья, и работают они не в НКВД, так что их самих могут забрать в любой момент, а ты ходишь такой довольный, в хорошем костюме, они мне так и говорят, что я счастливая, у меня мужа не могут арестовать, не то что у них.

Борисов стоит бледный, ему неудобно разговаривать почти голым, он стоит как дурак и прикидывает: надеть брюки от парадного костюма или пойти в дальний шкаф за домашними. Ему не хочется отвечать Оле, ответить ему, в сущности, нечего, а Оля говорит, что когда у всех кругом беда, ей стыдно, да, стыдно, что ее семье ничего не грозит, и тут Борисов не выдерживает и чужим шипящим шепотом отвечает:

– Что значит – ничего не грозит? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала? Где все твои школьные подруги? В ссылке! В лагере! Вообще… неизвестно где! От бывших Ленинград два года назад очистили, если бы не я – тебя бы взяли еще в двадцать восьмом!

– Не кричи на меня, – кричит Ольга в ответ, – я все помню, я имела в виду не себя, а тебя!

Тут бы ему промолчать, но Борисов тихо шипит в ответ:

– Идиотка! Ты что, считаешь, в НКВД никого не забирают? Знаешь, сколько народу загремело вместе с Ягодой? Да меня могут взять хоть сегодня ночью, как мужа твоей Светы!

Борисов ждет, что Оля ответит что-нибудь резкое, а она вдруг опускается на стул и говорит упавшим голосом:

– Значит, все зря? И мы тоже – не можем быть ни в чем уверены? Я-то думала, хотя бы у нас все нормально, – и от этого голоса у Борисова пропадает весь запал, он стоит молча, а в груди клокочут, сталкиваются слова: Никто не может быть ни в чем уверен. Разве что мертвые улыбаются, радуясь своему спокойствию. Ты столько слышишь об арестах не потому, что я твой муж, а просто Ленинград – это привесок к своим тюрьмам, и тысячи, легионы обезумевших людей проходят одной и той же дорогой, паровозные гудки поют по ним прощальную песню, кровавые звезды светят над нами уже который год, а Россия корчится в муках – но не я это начал, не я это выбрал. Я выбрал тебя и Полю. И тут Ольга должна заплакать и обнять Борисова, и сказать прости, я понимаю, как тебе тяжело, – но Борисов ничего не говорит, молчит сумрачно, и Ольга снова заплетает косу, а Борисов следит за Олиными длинными пальцами, затем подходит, тычется в плечо, неловко целует куда-то в шею. Оля отрешенно гладит бритый затылок, смотрит в зеркало, а потом говорит:

– Давай разведемся. Я не могу так больше.

Потом они лежат, переводя дыхание, обнявшись, Борисов проводит ладонью по Олиной щеке, хочет спросить: Ты что, плакала? – но вместо этого целует в опухшие губы, уговаривает себя, что все обошлось, они помирились, Оля не уйдет, просто все нервные, вот и говорят глупости, не могут же они расстаться, они же семья – Оля, Полечка и он, Гриша. Борисов гладит чуть влажное бедро жены, шепчет: Мне было очень хорошо с тобой, спасибо, – а она отвечает: Да нет, это тебе спасибо, – и они знают: это такой ритуал, и каждый раз поди догадайся – в самом ли деле было хорошо?

– Помнишь, – говорит Борисов, – какое у тебя платье было с кружевами? И зонтик? Тем летом, когда мы встретились?

– Да, – грустно отвечает Оля, – мамино перешитое, старое, дореволюционное еще. Красивое. Никакая портниха такое уже не сошьет.

– Можно попробовать, – отвечает Борисов и целует Олино плечо.

– Не надо пробовать, – говорит Оля. – Понимаешь, вот мы сейчас были вместе, а я подумала: о чем мечтают маленькие девочки? Чтобы быть принцессой – то есть красивые платья, дворец, балы, а потом принц, будущий муж, дети, скажем, девочка и мальчик, а дальше и не загадывают. И я, когда была маленькой девочкой, об этом и мечтала, и все оно как-то сбылось, но, знаешь, сбылось так, будто вместо старого платья с кружевами мне за безумные деньги сшила что-то портниха, к которой ходят жены твоих энкавэдэшников. Пойми, я тебя люблю и Полечку люблю, – и Оля погладила Борисова, – но наша семья – в ней что-то не так. Слишком много лжи. Как с платьем – вроде то, о чем мечтала, но за безумную цену и никудышного качества. Я иногда думаю – лучше бы я была как Света или Марина или давно уже отправилась со всеми туда. Было бы честнее.

– Не говори так, – отвечает Борисов, – мы что-нибудь придумаем. Может, уедем отсюда, ты же знаешь, я не люблю Ленинград.

– Куда мы уедем? – говорит Оля, – я же филолог. Кем я буду работать? Учительницей литературы в сельской школе?

Минуту назад ты была готова ехать в Сибирь, думает Борисов и перебирает светлые Олины волосы. Потом они снова немножко целуются, и снова немножко говорят, и уже перед рассветом Оля плачет, а Борисов утешает – и в это время гаснут фонари на Литейном мосту, укутанные женщины в парадных и черных ходах проверяют списки, пока сослуживцы Борисова избивают их отцов, сыновей и мужей, пока черные маруси возвращаются с ночным уловом, а в своих квартирах военные, партийцы, ученые и писатели наконец-то засыпают, успокоенные, – сегодня обошлось, за ними не пришли.

Оля и Борисов, обнявшись, спят, и ему снится гранитная набережная, тяжелая черная вода – вода и молчание. Он видит молчание: оно клубится, как пар. Клубы́ молчания – и какие-то люди палками подталкивают к воде Олю с маленькой Полей на руках. Тоже молча. Все ближе и ближе к краю, и вот Олина нога срывается, Оля взмахивает руками, вскрик – и темная вода смыкается над головой их дочери.

Наверное, все-таки надо уехать из Ленинграда, здесь становится слишком опасно, думает Борисов. Когда Ежов отправится следом за Ягодой, надо, чтобы нас здесь не было. Куда-нибудь в республики, на стройку, не по линии органов, а по партийной путевке. Будем жить тихо и счастливо – так думает Борисов, но сам не слишком верит. Оля в самом деле хочет развестись. Да, он может ее уговорить, может потянуть время, увезти на Украину, куда-нибудь еще – но весь этот год, когда они занимались любовью, ему казалось, что это в последний раз.

Может, зря в двадцать восьмом он ушел из УГРО в ЧК? Слишком сильно испугался, когда понял, что тот чекист роет материал на Олю. Решил, что спокойней самому быть чекистом. В конце концов, он поклялся защищать свою семью – но больше никого. Люди, которых приводили на допросы, – он им ничего не должен. Все чаще и чаще это оказывались те, кто двадцать лет назад лишил его детства, отправил скитаться по стране с отцом и матерью, а потом лишил и отца, и матери. Когда я пришел в органы, думает Борисов, всех настоящих врагов советской власти уже уничтожили. А тех, кто служил этой власти, мне не жаль. Партийцы, комсомольцы, попутчики, спецы, меньшевики и эсеры – они все заслужили.

Среди них не было невиновных, не было! Всё, в чем их обвиняли, было правдой – эти люди в самом деле были предателями. Они предали страну, где жил маленький Гриша, страну, которой не существовало уже двадцать лет.

Было так легко их ненавидеть. Нужно только напоминать себе, что такие же, как они, в двадцатом году расстреляли его родителей где-то на Украине.

И я не лучше, думает Борисов, я тоже заслужил – арест, допрос, конвейер, лампу в лицо, пять ночей без сна. Да, заслужил, но это как на войне: ты убиваешь тех, кто не сделал тебе ничего плохого, а они пытаются убить тебя. Все честно. Главное – не думать о том, что когда убиваешь, ты убиваешь не одного человека, твоего врага. Ты убиваешь его нерожденных детей, убиваешь все то, что могло случиться в его жизни, в том числе то будущее, в котором вы уже перестали быть врагами. А еще разрушаешь жизни его жены и детей.

Брисов говорил ему об этом семнадцать лет назад. Но Брисову было легко – он погиб на войне.

Если бы я все время помнил о нерожденных детях и чужих женах, я бы давно сошел с ума.

Хорошо бы снова началась война – и у врагов тоже было бы оружие. Может, я бы смог тогда умереть достойно, как подобает человеку из рода потомственных военных.

Я просто хотел защитить свою семью, хотел, чтобы жена в красивом платье, дочка с белым бантом, дом полная чаша, ребенку – счастливое детство, как у меня когда-то. А если Оля уйдет – ну ладно. Иногда теряешь даже то, что смог защитить.

Жаль, покойный Брисов не предупредил меня об этом семнадцать лет назад.

Вот идет Григорий Борисов, бритый наголо высокий человек в сапогах и френче – мой дед. Я почти ничего не знаю о нем – даже настоящей фамилии. Он проходит по набережной мимо знаменитой очереди, идут корабли по Неве, вдали гулит тюремный голубь, он идет, не поднимает глаз, не запоминает лиц. Идет – и еще не знает: они в самом деле переберутся на Украину, он будет курировать какую-то стройку – нормальная работа, ни допросов, ни арестов, ни ночных смен. А бабушка все равно уйдет.

В опустевшем доме дед будет повторять: Как-нибудь справлюсь, все забуду, научусь жить один, – но все равно по утрам набирать Олин номер, проверять: на месте? Не пришли еще бывшие коллеги?

А потом? Потом лето сорок первого, бабушка в гостях у тети Лиды, блокада, голод, Полина смерть. А ему – фронт, Украина, Варшава, Берлин.

Семьи не осталось – жена бросила, дочь умерла. В сорок пятом дед мог перебежать к союзникам, вспомнить настоящую фамилию, найти родных – а он вернулся, хотя защищать уже было некого. Вернулся и все-таки разыскал бабушку, и они все-таки стали жить вместе.

Почему? Может, они все еще любили друг друга. Может, дедушкина любовь была столь велика, что ее хватало на двоих.

А может, маленькая мертвая девочка явилась им призраком из японского кино, взяла за руки, вложила ладонь в ладонь – последней, посмертной просьбой.

В 1950 году родилась моя мама, мама Лёля, а в 1975 году родился я.

А потом? Потом – тихий дачный поселок, Би-би-си в приемнике, вой глушилок, лагерные мемуары – и вдруг: Мое дело вел следователь НКВД Григорий Борисов, – и подробности, которые дед почти забыл.

Он так и не смог сказать про себя: живых врагов нет.

Глупо под конец жизни объяснять: эти люди были большевики, среди них не было невинных. Глупо говорить: я только защищал свою семью. Глупо оправдываться: я же потом ушел из органов! Кому объяснять, перед кем оправдываться?

Давным-давно, молодой и не знающий жизни, он мечтал умереть с оружием в руке.

Только это и сбылось.

Он хотел защитить семью – жена его бросила, старшая дочь умерла, младшую выгнал любовник, мальчишка, не знающий жизни. Выгнал, сказав на прощание: Я не могу встречаться с дочерью убийцы.

Вероятно, отец этого мальчишки никогда никого не убивал.

Вероятно, всю войну он провел в штабе или в тылу.

Вероятно, произнося «дочь убийцы», мальчишка чувствовал, что совершает гражданский подвиг.

Вот так мой отец отказался от меня. Отказался заранее, еще до рождения, даже не взглянув.

Не зря я всегда ненавидел этих либеральных сволочей.

Зато теперь я могу не бояться забыть лицо своего отца – я никогда его не помнил. Вместо этого я постараюсь не забыть лицо дедушки Гриши, Григория Борисова, стрелка, убийцы, палача, моего деда.

100. Из-под темной воды

Представляю: они сидят и выпивают, не как я – из горла на улице, нет, интеллигентно, с закуской, из рюмок, под разговор. Мой отец и мой сводный брат. И отец говорит Никите: Я вот давно хотел тебе одну песню поставить, не знаю почему, как-то она меня тронула, хоть я вроде рок не особо люблю, – и лезет куда-то за диском или даже за кассетой, а Никита думает: надо же, как хорошо сидим, правильно я сделал, что приехал. Сейчас вот песню послушаем, и будет совсем уже глупо спрашивать: папа, ты почему бросил эту Елену или как там ее, Лёлю, и остался с нами? Типа выбрал семью ради сына, а сын с него же и спрашивает.

У меня вот нет детей, думает Никита, как мне выбирать?

Потому что сейчас он уже точно знает: выбирать придется, нельзя так больше, время вышло.

– Вот, послушай, – Василий Михайлович нажимает кнопку, и Никита сразу узнает – а как по Волге ходит одинокий бурлак, Гребенщиков, надо же! Сколько лет не слышал уже.

Он хочет сказать: Пап, да я ее знаю, но видит – отец слушает внимательно и серьезно, и Никита тоже слушает и думает о Даше, в которую так по-глупому влюблен, и о Машке, свернувшейся калачиком в одиноком кресле, и сил у него больше нет, руки опускаются, что тут поделать, если мне все равно, я почти готов, готов тебе петь из-под темной воды.

А из-под темной воды бьют колокола,

Из-под древней стены – ослепительный чиж.

Отпусти мне грехи первым взмахом крыла;

Отпусти мне грехи – ну почему ты молчишь?!

Отпусти меня, говорит Никита, сам не зная кому, отпусти меня – и все станет легко. А если я захочу детей – Даша родит мне детей. Ведь несправедливо, чтобы все прервалось, все, что от дедов и прадедов, линия крови, линия жизни, прервалось только потому, что девушка, которую я встретил восемь лет назад в Крыму, оказалась бесплодной?

И вот Никита сидит, кивает в такт Гребенщикову, песня кончается, а Василий Михайлович задумчиво говорит:

– И где бы я ни шел, я все стучусь у дверей, так Господи мой Боже, помилуй меня… Хорошая песня. А по телевизору еще говорили, что Гребенщиков – буддист.

– Это старый альбом, – говорит Никита. – Он тогда, кажется, был православным.

– А я вот часто думаю, – продолжает Василий Михайлович, – про своего отца, твоего деда. Мы с ним о Боге никогда не говорили, но ведь он происходил из хорошей семьи, профессорской, наверняка в детстве и в церковь ходил, и крещен был. Ты же знаешь, его отец специально отправил на завод, потом на рабфак учиться, чтобы получилась рабоче-крестьянская биография. И Мельниковы – это мамина фамилия, она же была из деревни, а дед Михаил – дворянин, вот он и записался под ее фамилией. Ну, понятно, какое тогда было время.

Они выпивают еще, потом еще, и тут Василий Михайлович говорит:

– Знаешь, сынок, давно хотел с тобой поговорить, только чтоб не при матери. Я знаю, ты все не можешь мне простить той истории, ну, с Лёлей. Сашка тебе растрепал, я знаю. Что я тебе скажу? С любым мужчиной может случиться – да и было всего один раз. В смысле – только с одной женщиной. А это ж время такое было, на Западе сексуальная революция, и у нас тоже… свобода. А Лёльку – она была замечательная совершенно, молодая такая, наивная, стихи писала. Я ее на похоронах увидел – даже не узнал. И я не просто, ну, как это вы говорите, потрахаться, нет, я ее на самом деле любил. Не так, как мать, но любил. Любил, но остался со Светкой. Даже не потому, что был ты.

– Потому что отец Лёли был гэбэшник, – говорит Никита.

Откуда он, кстати, знает? Ну, допустим, ему рассказал дядя Саша. Или он месяц назад приехал к моей матери, и ему она почему-то рассказала. А может быть, Даша магическим чутьем… нет, вряд ли, конечно… Да какая разница, откуда Никита об этом знает! Вот я, типа, позвонил и сказал: Слушай, это твой брат Саша. У меня к тебе просьба, съезди к отцу, задай ему один вопрос. А он ответит мне: О, клево, что ты позвонил, чувак. Я тут как раз тебя на днях вспоминал. Может, нам встретиться как-нибудь, не знаю, кофе выпить. Он, конечно, хочет сказать пивка, но в последний момент вспоминает – ах да, мой брат алкоголик, какое пиво! Но, короче, мы как бы решаем встретиться, а Никита поехал к своему отцу, спросил, и тот отвечает:

– Ну, мне до сих пор стыдно. Я же из-за Светки. Надо было, конечно, сказать правду. Я вдруг понял: как бы я ни любил Лёльку, я всегда знал: Светка – она на всю жизнь, не знаю даже, почему я сам так решил. И больше матери никогда не изменял. Никогда. Ни в командировках, нигде. Так что ты уж пойми, оно ведь со всяким может один раз случиться. – И он вздыхает, смотрит на Никиту и спрашивает: – Что ты молчишь, сынок? Скажи мне что-нибудь.

И это звучит эхом песни – отпусти мне грехи, ну почему ты молчишь? – и Никита говорит:

– Я все понимаю, пап. Все нормально, ты что?

– Я после Сашкиной смерти Лёле как-то позвонил. Она мне рассказала: ее сын полжизни был уверен, что его отец не я, а Сашка. Мне так обидно стало, а потом я подумал: а чего я хотел? Я его только и видел, что на похоронах этой зимой. Какой я ему отец после этого? Как думаешь – может, мне ему позвонить? Или поздно уже?

Не знаю, отвечает Никита.

Я почему-то представляю, как в конце семидесятых у дяди Саши случайно встретились два моих деда: Михаил Константинович Мельников и Григорий Борисов, чьих настоящих фамилий я так и не узнал. Они выпили водки, и дед Григорий сказал: Молодежь совсем не понимает, что это было за время. А у меня была семья, и я старался ее защитить, спасти.

А дедушка Миша скажет: Да я-то понимаю, сам всю жизнь в бегах. Семья – такое дело… я и фамилию жены взял, чтоб не дворянская.

А дедушка Григорий ответит: Да, с фамилией у меня похожая история вышла.

И они вспомнят фамилии своих отцов, выяснят, что отцы их были знакомы, встречались, скажем, в каких-нибудь салонах, светских или там поэтических, ухаживали за барышнями, пили шампанское, а вот их дети пьют вместе водку, и многолетний страх, страх длиной в жизнь примиряет и объединяет их. Такое уж им выпало время, каждый сделал свой выбор – и оба выбрали семью, а не честь, оба сделали все, чтобы я появился на свет.

Ни хрена, говорит себе Мореухов, ни хрена этого не было и быть не могло. Ишь ты, захотелось хэппи-энда, всеобщего примирения, единства семейной истории. Мол, не важно, кто сажал, кто бежал, – все были вместе? Ни хрена! Выпей еще пива и не выебывайся, не смей отпускать чужие грехи, нет у тебя такого права! Только мертвые и могут прощать, а ты за них не придумывай, ты придумай за себя, ты скажи – не мне прощать, не мне судить. Было у меня два деда, и мне бы хотелось, чтобы перед смертью они обнялись и забыли все, что их разделяло. А случилось так или нет, я не знаю, да и невозможно поверить в эту картину – два моих деда сидят и выпивают, почти так же невозможно, как поверить, что я позвоню Никите, а он скажет: Клево, что ты позвонил, чувак. Я тут как раз тебя на днях вспоминал, – и мы встретимся, и выпьем кофе, раз уж Никита боится угостить меня пивом.

101. Точь-в-точь мой случай

И вот стою я на кухне, готовлю омлет и пытаюсь понять: что же она мне ответила? Хорошо еще, омлет приготовить нетрудно, ничего особенного, заурядное блюдо.

За это я и люблю омлет. Я тоже – заурядный человек. Самый обыкновенный. Как говорится – средний.

Помню, когда была перестройка, всюду писали, что при Брежневе торжествовали середнячки, серость. Наверное, так и было – и какое время люди вспоминают с ностальгией? Сталина? Перестройку? Нет, Брежнева и его середнячков.

Потому что средний – это надежный, простой, без закидонов. Не отличник и не двоечник.

Я всегда таким был.

Школа, институт, работа, потом другая работа, пробовал одно, потом другое, и вот выяснилось, что я – менеджер среднего звена.

Песня еще такая есть у группы «Ленинград».

Мне нравится.

И песня нравится, и работа нравится, и что среднее звено – тоже нравится.

Потому что ниже – неудачники, выше – карьеристы. А я – посередине.

Конечно, кино снимают про героев и неудачников, и книжки про них пишут, потому что сюжет должен быть интересный. Типа – что дальше? А в моей жизни дальше – примерно то же, что в начале. Если фильм снять – совсем сюжета не будет. Арт-хаус какой-то.

Про средних людей пишут мужские журналы. На первый взгляд кажется, что там про звезд и всяких светских тусовщиков, а на самом деле герой Men’s Health или Maxim – парень вроде меня. Ему рассказывают, как зарядку делать, как галстук завязать, как снять телку и делать вид, что ты разбираешься в винах. Кто о таком расскажет? Да такой же менеджер, как я. Например, стал бы мне Джонни Депп советовать, как быстро снять девушку в клубе? Подойти и сказать: Привет! Я – Джонни Депп! Хороший совет, да уж.

Опять-таки – с кем люди сравнивают свою жизнь? С жизнью знакомых, таких же людей, как они. Или с тем, что пишут в журналах. Потому что журналы – они и есть наши главные знакомые.

Вчера я сделал в квартире генеральную уборку. Зачем? Я старался, чтобы моя квартира выглядела как в журнале. Потому что именно так и должна выглядеть хорошая квартира. По определению: хорошая – это как в журнале.

На кухне тоже убрался. Вот и стою теперь посреди убранной кухни, взбиваю яйца для омлета в глубокой тарелке, жду, пока сковородка нагреется. Потому что выливать омлет надо на раскаленную сковороду, это я знаю.

А вчера я пылесосил комнату и думал: вот придет Анечка, увидит, как у меня все стильно, аккуратно, со вкусом подобрано – ей понравится. Потому что когда девушка первый раз приходит в гости, квартира должна быть в образцовом виде. Не помню, читал я об этом где-то или сам додумался.

Вообще почти все, что я знаю о девушках, я в журналах прочитал. Пацанов не спросишь, отца не было, мать меня одна растила. Иными словами, не умел бы я читать – остался бы девственником.

Анечка – моя девушка. Мы с ней встречаемся уже почти год. Началось все, честно говоря, по приколу – зашел в обувной магазин, там продавщица симпатичная, я что-то ей сказал, она не отшила, а стала подыгрывать. Ну, и я продолжил в том же духе.

Раньше у меня так никогда не получалось – я парень стеснительный, – а тут получилось. Не прошло недели, как я уже расстегивал на ней лифчик.

Грудь у нее оказалась маленькая, но чувствительная.

Честно говоря, я страшно гордился собой – еще бы, снял девушку в магазине! Считай – на улице!

У меня в это время были виды на Наташку из соседнего отдела, я выписывал вокруг нее кренделя почти каждый вечер, кроме выходных. Потому что Наташка по выходным ездила с родителями на дачу. А продавщица моя по выходным ребенка маме отвозила и как раз бывала свободна. Я и думал: вот как я клево устроился! Всегда есть с кем потрахаться в пятницу вечером! А в понедельник с новыми силами – Наташку соблазнять.

И вот, когда по всем приметам Наташка уже созрела, у нас на работе случился аврал, и месяц мне было не до романов. Только очухался, гляжу – все, профукал момент. Пока я вкалывал, Валерка, паразит, подсуетился. Ворковали они поначалу, как два голубка, смотреть было противно.

Анечке-продавщице я теперь даже звонить не хотел: потрахались немножко – и будет. Да вообще: снять продавщицу – это круто, а вот встречаться с продавщицей – полный отстой. Поэтому я в пятницу в клуб пошел, с девушками знакомиться.

Вернулся домой в три часа ночи, пьяный, одинокий и со стоящим хуем.

Будь я Джонни Депп, все, конечно, вышло бы по-другому. А так – позвонил я Анечке в следующий четверг, позвал в кино. Анюта ломаться не стала, говорит: Давай.

Так мы с ней всю зиму и провели – кино, кафе, постель. Ночевали почему-то всегда у нее, то есть первый раз само получилось, вроде проводил девушку до дома, а потом по накатанному шло. Я и не перечил – дома-то у меня понятно что обычно творится.

И еще – мне у нее нравилось. Там было как в детстве, у нас с мамой дома. Квартира бедная, но чистая. Маленькая, на маму с сыном. Точь-в-точь мой случай.

В журналах, кстати, не написано, что делать, если у твоей девушки уже есть ребенок. Типа, девушки всегда молодые и бездетные. А ведь это большая разница – одинокая или с ребенком.

Одинокая девушка не знает, чем заняться, и ждет, пока ее развлекут. А у моей Анюты все время полно дел – магазины, стирка, уборка. Денег, опять-таки, на двоих в два раза больше, приходится крутиться. Короче, у нее много дел, и развлечения мои ей ни к чему.

Я это не сразу понял – наверное, только весной. Но как понял – пошли у нас дела на лад. Вместо кино я Анечку в «Ашан» свозил, сумки помог донести. Давно я не таскал сумок – считай, с тех пор как был мальчишкой. Пока от машины до подъезда отнес, вспомнилось даже: зима, снег, мы с мамой вдвоем идем по сугробам домой из универсама, сугробы, холодно, сумки тяжелые, руки болят…

И вот сижу я каждую субботу у Анечки на кухне, раз в неделю трахаюсь, иногда то в магазин, то еще куда, и все время у меня где-то вертится мыслишка, мол, это так, на время, пока я не завел себе какой-нибудь девчонки, чтобы с ней было круто в клуб там сходить или еще что. Не подумайте, что с Анечкой было бы в клуб стыдно зайти, – девушка она красивая, татарско-русских кровей, от смешанных браков, все знают, самые красотки и рождаются. Не в этом дело. Просто непонятно, зачем нам идти в клуб. Танцевать я не люблю, она вроде тоже. Компании общей у нас нет. Чего же мы будем время тратить – лучше сразу домой поедем.

Потому что дома у Анечки мне очень нравится. Уютно, там и все уже знакомо.

И тут весной подвернулась мне одна девица, такая, как в журналах любят. Блондинка, сиськи большие, ноги длинные – чисто модель, одно слово. Она в нашу контору приехала из Питера или еще откуда. Типа, в командировку.

Я на нее сразу стойку сделал. Ну, пообедать вместе сходили, вечером в кафе, потом в клуб какой-то, ребята сказали, неплохой, потом на такси в гостиницу. Всю дорогу целовались взасос, а потом она ручкой – и к себе. Что за черт, думаю? А мне ребята говорят: все девки теперь «Секс в большом городе» смотрят, а там как раз недавно сказали, что раньше третьего свидания давать нельзя. Так что вперед, мужик, еще два вечера – и она твоя.

Так оно и вышло. Приехала к нам во вторник, а уже в четверг мы кувыркались у нее в номере.

Честно говоря, я считаю, настоящий мужик не должен рассказывать, чего там девушка в постели делает. Когда мужики говорят, мол, она мне и так дала, и этак, и туда, и сюда – противно становится. Короче, если не рассказывать, то потрахались мы классно. Даже не один раз. А потом она говорит что-то вроде: Милый, прости, я спать хочу, все было просто супер, завтра увидимся, такси я тебе уже вызвала. Я еще подумал: вот клево! А я как раз думал, как бы мне вежливо свалить.

Вот еду я домой в такси – и вдруг такая тоска накрыла. И ведь не то, чтобы лажа какая случилась, – все отлично было, я же говорю, – а просто накрыло на ровном месте. Сижу, смотрю, как огни за стеклом проносятся, – и чуть не плачу. И сам не знаю, отчего, но тоскливо мне и обидно, будто что-то плохое сделал.

Короче, проводил я в пятницу свою блондинку, а на следующий день – к Анечке. И только вошел в квартиру – меня отпустило. Будто домой вернулся, честное слово.

Я пока рассказывал, все на сковородку уже вылил, теперь надо аккуратненько вилочкой к центру подбирать, тогда омлет получится такой… ну, многослойный. Еще перевернуть можно, чтобы с двух сторон прожарить, но это не все любят.

Так вот, в журналах по делу пишут, это правда. Но не про всё, к сожалению. Там такой вечный сюжет, что парень хочет девушку трахнуть, а она хочет от него отношений. А ведь бывает и наоборот, правда?

Короче, весной случился у нас самый настоящий роман. Типа вечером созваниваться, за руку держаться и все такое. Про постель я не говорю – весна, видать, на Анечку тоже действовала. Ну, тут без подробностей обойдемся, я предупреждал.

Честно говоря, продавщица моя девушка или, скажем, менеджер – мне без разницы всегда было. Приятелям моим дела нет, с кем я сплю, – и, главное, я же девушку для себя выбираю, а не для приятелей, верно?

В общем, решил я вместе с Анечкой съездить в отпуск. Выбрал отель в Турции, «все включено», пять звезд, дико круто. Предложил – давай, мол, поедем. Она сначала обрадовалась, а через несколько недель говорит: ничего, мол, не выходит, Гошу некому оставить.

Гоша – это ее сын. Сорванец страшный, я его всего один раз видел, в кафе вместе сходили. Я едва не умер, такое он вытворял. Помню, думал еще: ой, вдруг еще решат, что это мой ребенок? Короче, с Гошей у меня как-то не сложилось.

А когда Анечка сказала, что некому с Гошей остаться, я вдруг вспомнил, что мама моя тоже никогда одна отдыхать не ездила. Все на дачах у подруг сидела. Ну да, в самом деле, охота вдвоем с ребенком к морю тащиться – все танцуют-целуются, а ты только следи, чтоб сынок не утонул ненароком. Подумал я об этом – и страшно мне маму стало жалко, почти до слез. Я ее очень люблю, маму. Хотя мы и видимся редко.

Короче, позвонил я Анечке, сказал: поехали все вместе, чего уж там.

Одно обидно: «все включено», пять звезд на троих мы по деньгам, конечно, не потянули. Но отдохнули все равно классно. Я каждый раз, когда на Гошу смотрел, думал, как был бы счастлив, если бы меня кто мальчишкой на море свозил. Ну и поэтому все, что я там с Гошей делал, – играл, или купался, или еще чего – я как будто для себя маленького делал.

То есть, можно считать, мы с Анечкой вдвоем съездили, только я был в двух экземплярах, маленький и большой.

Вот. А теперь омлет надо положить на тарелку, можно еще помидорчика свежего нарезать для эстетики. Красиво будет, сейчас сделаю, недолго уже рассказывать осталось, как раз успею.

Как-то раз начальство послало меня на специальный семинар для сейлов – видимо, по ошибке, потому что ничего продавать я не собирался. Так вот, там рассказали, что лучший способ манипулировать клиентом – это искажать его поле выбора. Скажем, предлагать на выбор два варианта, делая вид, что нет еще трех других. По-моему, это называется разводить и выглядит довольно мерзко. Это к тому, что я понял, почему в мужских журналах ничего нет о женатых мужчинах.

Это такая же разводка. Чтобы читатель думал, будто у него есть только выбор между одной девушкой и другой, а вовсе не выбор между девушкой и женой. Потому что если читатель женится, он уже не станет читать такие журналы, будет себе покупать «Счастливых родителей» или что-нибудь про автомобили.

Вот в мужских журналах и не написано, как делать своей девушке предложение, так что мне пришлось импровизировать.

По-моему, вышло классно! Анечка, разумеется, сказала, что подумает, – ну, я бы удивился, если бы она закричала: Да, милый, я давно об этом мечтала!

Вернулись мы в Москву, и все у нас пошло по-прежнему, словно я ничего и не говорил. И вот я придумал – надо ее подтолкнуть, позвать в гости. Вчера, значит, я свою берлогу вычистил, а вечером мы сюда завалились.

Мне кажется, ей понравилось. Вечером поиграла на компьютере, мы чаю выпили, потрахались, уснули потом.

Ночью тоже хорошо было. Даже, наверное, лучше, чем обычно. Хотя как обычно – тоже очень хорошо.

Утром просыпаюсь, смотрю – Анечка сидит, у самой глаза красные, как будто плакала. Я спрашиваю: Ты чего, Анечка? Что-то не так? – а она отвечает:

– Нет, все отлично. Просто когда мы с тобой трахались, я вдруг дедушку и бабушку увидела. Молодых. Как будто они тоже… ну, любовью занимаются… в каком-то общежитии, на койке, давным-давно. А ночью мне сон про них приснился.

Я ей говорю: А чего же ты плачешь? – а она в ответ:

– Я вдруг поняла: они же любили друг друга всю жизнь.

И носом шмыгнула, трогательно так, по-детски. Тут я взял ее за руку и говорю:

– Послушай, я все про себя знаю: я самый обычный парень, обыкновенный, заурядный человек. Всю жизнь меня учили, как делать карьеру и зарабатывать деньги, потом учили, как эти деньги тратить, как знакомиться с девушками, как одеваться, как отдыхать. Учили всякой ерунде, и никто не учил, как любить. Ни мама, ни бабушка с дедушкой. Об этом не пишут в мужских журналах, не рассказывают по FM-радио. Я понимаю, у меня, наверное, не очень хорошо получается. Но ведь моя любовь – она только моя: не из журналов, не из книг, не из семьи-и-школы. И больше ничего у меня уникального нет, только эта любовь. Ты удивительная и прекрасная, ты красивая и сильная, ты всю жизнь делаешь то, о чем я даже боюсь подумать. Я знаю, ты достойна большего, но, понимаешь, у меня нет ничего, кроме вот этой моей самодельной любви, кроме самых банальных фраз «мне хорошо, только когда я с тобой» или «я не знаю, что бы я делал без тебя», но это ведь только фразы, только слова, и я не знаю, что сделать, чтобы любить друг друга всю жизнь, но давай хотя бы попробуем, может, у нас получится, как у твоих бабушки и дедушки, или как-нибудь по-другому, потому что это ведь будет только наша любовь…

И все это я говорю Анечке, захлебываясь, едва не плача, толком не понимая, что на меня нашло, и она смотрит изумленно, будто впервые видит, а потом целует в губы, долго-долго, и, переведя дыхание, говорит: Я страшно голодная. Сделаешь чего-нибудь на завтрак?

И вот теперь я стою на кухне, готовлю омлет и пытаюсь понять, что Анечка мне ответила. Это было нет или это было да?

102. 1935 год. Судьба метростроевца

Жил человек в общежитии Метростроя, в далеком огромном городе, лучше которого и нет на свете. Днем и ночью сверкали над башнями этого города красные звезды.

И, конечно, этот город назывался Москва.

Москва – красивый город.

Человек этот строил в Москве метро, подземную железную дорогу. Его жена тоже работала на метрострое, в женской комсомольской бригаде.

Человека звали Михаил, а жену его – Марфа. Была она веселая красивая девушка. Полгода назад вместе с другими комсомолками она пришла работать бетонщицей на шестую дистанцию, и ничего еще там не было: пустое место! Темно, грязно, камни и лужи. Пришел начальник дистанции, простой, добрый человек, и сказал:

– Сперва надо шахту, а потом уж спускаться в нее. Стряпайте пока, девочки, кладовую!

Затянула Марфа косынку потуже и вместе с подружками выстроила кладовую, потом столовую, механическую мастерскую и раздевалку. С раздевалкой особенно спешили: негде было переодеться, так и ездили в спецовках домой. В трамвае смеялись над ними, дразнили «волосатиками».

– Ничего, – говорила Марфа, – вот построим метро – о трамвае все забудут! Под землей-то куда просторней!

Марфа много работала, а работы не убывало.

Михаил тоже много работал: строил для трамваев объездные мосты. Сначала вели работы открытым способом, потом на Арбатском радиусе, целыми днями не возвращался в общежитие. С Марфой они виделись всего пару раз в неделю: то у нее ночная смена, то у него. Иногда выходные у них совпадали – и тогда шли они гулять по Москве, летом в Парк культуры и отдыха, зимой – на каток «Динамо».

По большому овальному полю, очищенному от снега и залитому водой, под музыку вальса двигались школьники со всей Москвы, рабочие и служащие, не занятые в этот час на производстве. Михаил и Марфа кружились вместе со всеми, наслаждаясь дыханием свежего воздуха.

У окошка проката Михаила окликнул высокий прямой мужчина. Черная гимнастерка, галифе, сапоги, на висках, как паутина, легкая седина.

– Митька! – воскликнул Михаил, и они обнялись. – Ну, брат, что ты, где? Да постой, ты же не знаком с моей женой. Это Марфа, а это Дмитрий, мы с ним на рабфаке вместе учились, я тебе рассказывал про него.

Марфа улыбнулась и протянула Дмитрию крепкую руку.

Втроем они сидели в маленькой комнатке, Марфа принесла чайник, нарезала хлеб, Дмитрий разлил водку по стаканам. Выпили за встречу, Дмитрий спросил:

– Ну, брат, рассказывай, где себе такую жену-красавицу нашел?

– Все там же, на стройке, – рассмеялся Михаил. – Два года назад строили гостиницу «Москва», там и познакомились. Сразу и поженились, я вот даже фамилию ее взял, так что я теперь Мельников. Сам-то ты как? Рассказывай – как живешь, где работаешь.

– Ой, брат, не спрашивай. Я теперь директор текстильного магазина. Муторное это дело – торговля. Так что ты лучше про себя расскажи. Как там, под землей?

Михаил рассмеялся:

– Чудовищный бардак. Никто не знает, где какой кабель проходит. Трубы, водоспуски – никаких чертежей, планов, ничего. Специально в архивах запрашивали, сами искали – без толку. Перед тем как сваи забивать, мы теперь колодцы роем – понять, что там. А то перешибем кабель – и две тысячи москвичей без телефона. Мне отец когда-то говорил, что под землей спрятана библиотека Ивана Грозного. Так вот я тебе скажу: если при Иване Грозном работали так, как при гордуме, сам Иван своей библиотеки не нашел бы.

Дмитрий вытер платком вспотевшую бритую голову, и Марфа заметила узкий шрам, пересекающий круглый череп.

– Что это? – спросила она.

– Врангель, – просто ответил Дмитрий. – Когда из Крыма вышибали, вот, отметили меня, еле выкарабкался. Хорошее все-таки было время, простое: здесь – мы, там – они, шашку наголо – и вперед! Я, Мишка, всегда тебя жалел, что ты молодой был, не пришлось тебе повоевать. Эх, поскорей бы новая война – брошу тогда этот магазин, пойду на фронт. Посуди сам, какой из меня торговец?

– А как ты оказался в магазине? – спросил Михаил.

– Так же, как ты в забое, – рассмеялся Дмитрий. – Партия направила.

До глубокой ночи сидели они за столом. Дмитрий вспоминал, как били они с товарищами Колчака и Врангеля, как сражались за счастливое будущее, за могучую и прекрасную советскую страну.

Хорошо, когда все хорошо, думала Марфа. Люди становятся добрыми, общительными.

Той светлой весной крепко пахло грозами, войнами и цементом новостроек.

Однажды Михаил пришел на смену и увидел, что полтораста дежурных рабочих сидят в раздевалке и чего-то ждут. Как раз шли работы по креплению деревом, надо было зорко следить, чтобы крепления не обрушились.

– Что случилось, ребята? – спросил Михаил.

– Битум горит где-то на первом участке, – ответил молодой вихрастый парень. – Газы такие, что работать нельзя. Сейчас поймут, где точно пожар, потушим и снова в шахту пойдем.

Горела десятая шахта, кессонный участок. Решили выпустить воздух – и действительно, дым поредел, рабочие вернулись в шахту, но пожар продолжался. Нужно было закачать цементный раствор за обделку, где горели изоляция и дерево.

Михаил вернулся к своей бригаде и сказал:

– Ребята, нам надо установить насос в кессоне. Работа тяжелая, опасная: там еще остались газы, но мы наденем маски. Пойдут Ермаков, Сидоренко, Остапов…

Михаил всматривался в лица рабочих и одну за другой называл фамилии.

– А я? – спросил грузный тридцатилетний мужчина.

– Ты оставайся, – сказал Михаил. – У тебя двое детей. Потравишься насмерть, некому кормить их будет.

Через несколько часов насос был установлен, в пробуренные отверстия пустили цементный раствор, пожар начал глохнуть.

– У нас в доме рядом с котлованом живет одна артистка, – рассказывал Михаил. – Она как приходит домой каждый вечер – поет. Ребята даже к ней специально посылают делегата, мол, спойте еще, нам под пение лучше работается.

Марфа рассмеялась:

– Как на празднике!

– Точно, как на празднике, – согласился Михаил, задумался, а потом сказал: – Знаешь, чего мне всегда не хватает зимой? Праздника с рождественской елкой и карнавалом. У нас дома всегда стояла большая елка, игрушки, большая звезда…

– Пока жива была бабушка, – сказала Марфа, – мы ходили на Рождество в церковь… потом бабушка умерла, я отправилась в Москву и, пока ты не сказал, вообще о Рождестве не вспоминала.

Михаил погладил жену по русым волосам, нежно поцеловал за ухом.

Они почти никогда не вспоминали, как жили раньше, до встречи. Родных не осталось, и их жизнь, казалось, началась только несколько лет тому назад, здесь, в Москве. Только иногда, поздней ночью, когда звезды зажигались в далеком небе, Михаил вспоминал своего отца, седого, рано постаревшего мужчину. Все, что от него осталось, – золотое старинное кольцо, давным-давно подаренное сыну.

Михаил никогда его не снимал.

Этой ночью, когда Михаил и Марфа лежали обнявшись на узкой кровати, он сказал, медленно и серьезно:

– Я часто думаю, что если бы отец был жив, он бы порадовался за нас. Ты бы ему понравилась. Мне кажется, он хотел для меня именно такой жены, вообще – такой жизни. Он ведь специально отправил меня учиться на рабфак и в последний год все повторял, что теперь нужно жить, как рабочие и крестьяне. Наверное, потому он и умер, что сам не мог стать другим – он же был профессор, математик, лингвист.

– Милый, что такое лингвист? – сонно спросила Марфа.

– Специалист по разным языкам, – ответил Михаил. – У нас была огромная библиотека на всех языках. Отец очень много знал, гораздо больше, чем я, понимал гораздо больше, чем я. Если бы он был жив, что бы он сказал про всю эту затею с метро?

– А что тут можно сказать? – удивилась Марфа. – В городе столько людей, что на земле все уже не помещаются. Вот мы и уходим под землю.

– Под землю… – повторяет за ней Михаил. – Под землю и под воду, как град Китеж и Атлантида. Отец рассказывал мне про Шамбалу – тайный город где-то в Индии. По-моему, тоже подземный. Там живут маги, владеющие тайным знанием. Когда отец был жив, к нему приходили разные люди из ОГПУ разговаривать про Шамбалу. Они организовывали какие-то экспедиции… может быть, не найдя Шамбалу в Индии, они решили построить ее под Москвой? Мне все время кажется, что во всех этих великих стройках, во всей этой затее с пятилетками есть какой-то тайный смысл. Мой отец легко бы разгадал, а я не могу. И мне очень не хватает этого смысла, знаешь.

Михаил тронул жену за плечо, Марфа еще плотнее прижалась к нему.

– Ты спишь?

– Хррм, – мурлыкнула Марфа, – почти. Извини, я все равно не очень понимаю, о чем ты говоришь. Ты очень умный, и я тебя люблю.

– Родная моя, я тоже тебя люблю, – ответил Михаил и крепче обнял Марфу.

Засыпая, он подумал, что если есть любовь, совсем нетрудно прожить без тайных смыслов.

Однажды в шахту, где работала Марфа, спустился товарищ Каганович. Он хотел посмотреть, как работает ударная комсомольская бригада. Увидев Марфу, он удивился:

– У вас тут женщины работают?

– Да, – ответила Марфа. – Я, Мельникова, пришла с комсомолом.

Товарищ Каганович спросил:

– Что же вы, с молотком работаете?

– А что вы думаете, товарищ Каганович? – возмутилась Марфа. – Что я пришла сюда метелкой подметать?

Потом ее вызвал к себе начальник дистанции, сказал, что товарищ Каганович особо отметил, какая у комсомольской бригады четкая и аккуратная работа. Всей бригаде объявили благодарность и выдали метростроевские значки прохода имени товарища Кагановича.

Гордая Марфа шла вечером домой. Вокруг нее звенела и сверкала Москва. Совсем рядом проносились через площадь глазастые автомобили, тяжелые грузовики, гремящие трамваи, пыльные автобусы, но они не задевали и как будто берегли Марфу, потому что она шла и думала о самом важном.

Летчики летят высокими путями.

Капитаны плывут синими морями.

Метростроевцы спускаются под землю.

Все на своих местах, и она, Марфа, на своем месте тоже. И от этого ей сразу же становилось спокойно и радостно.

Крупная капля дождя упала Марфе на лицо, но Марфа не заметила этого и тихонько, улыбаясь, пошла дальше.

Дома она застала Дмитрия. Он был непривычно мрачен, Михаил слушал его внимательно и серьезно, но с приходом Марфы мужской разговор заглох.

– Беда у человека, – сказал Михаил, когда Дмитрий ушел. – Растрата в магазине. Митька ведь говорил, что торговец из него никудышный, вот кто-то и подмухлевал с деньгами, а ему теперь отвечать.

– Горе-то какое, – сказала Марфа. – Что же он будет делать? – Попробует разобраться, – серьезно сказал Михаил, – найти вора… у него еще неделя есть, а потом в магазине ревизия будет. Сказал, что, если не найдет денег, пойдет под суд. – Может быть, ты что-нибудь придумаешь? – спросила Марфа и посмотрела на мужа взволнованно и влюбленно. – Я же знаю, ты умный, ты сможешь.

Михаил улыбнулся и сказал:

– Не такой уж я и умный. Но я попробую.

На станции «Дворец Советов» шли отделочные работы. Всех тормозили специалисты-мраморщики, срывавшие сроки. На доске, где отмечали работу бригад, напротив мраморщиков была нарисована черепаха. А вот бригада Марфы никогда не спускалась ниже самолета или автомобиля.

– Что это за темпы? – негодовал на мраморщиков начальник смены. – Позорно передвигаться черепашьим способом, когда строишь метрополитен! Вы как будто на кладбище работаете.

– Так мы всю жизнь на кладбище и работали, – ответили они.

Оказалось – в самом деле: раньше мраморщики делали надгробные памятники. Пришлось срочно усилить бригаду молодыми комсомольцами – и работа закипела: станция «Дворец Советов» была закончена всего за шесть месяцев.

Морозной ночью 31 января 1935 года начальник шестой дистанции вышел к рабочим и официально подтвердил: можно снимать тепляк с законченного здания наземного вестибюля.

Марфа заканчивала смену в полночь, но вся ее бригада осталась разбирать тепляк.

– Что же, строили, строили и не увидим, что получилось? – сказал кто-то. – Нет, это уж дудки не нашей погудки!

Снаружи здание вестибюля, укутанное в фибролитовую шубу тепляка и освещенное резким, почти ослепительным светом январской луны, походило на огромный, наскоро сколоченный цирк.

Вместе с товарищами по бригаде Марфа крепила на фибролитовых плитах стальные тросы. Потом несколько десятков рабочих ухватились за его концы. Как на празднике в деревне, подумала Марфа – и тут огромная стена тепляка стала медленно клониться к земле и, достигнув критического угла, с грохотом и треском рухнула на землю. Марфа вместе со всеми бросилась грузить на машины доски и фибролит.

К трем часам ночи здание освободили от лохмотьев зимней одежды.

Слух о том, что «Дворец Советов» закончили, в мгновение ока пронесся по всем дистанциям метрополитена. Рабочие со всех концов города стекались на Гоголевский бульвар, и Марфа совсем не удивилась, когда услышала, как Михаил окликает ее.

Они стояли рядом, глядя, как первые лучи холодного зимнего солнца освещают легкое полукруглое здание.

– Красота-то какая, – прошептала Марфа.

Михаил обнял ее за плечи.

Все новые и новые люди подходили к ним. Девочки и хлопцы из Марфиной бригады, Ермаков, Сидоренко, Осипов, проходчики, укладчики, мраморщики. Площадь постепенно заполнялась людьми, все больше и больше становилось обычных москвичей, студентов, рабочих, красноармейцев.

Вдруг толпа зааплодировала и закричала. Это председатель Моссовета товарищ Булганин приехал поздравить рабочих шестой дистанции. Он лично хотел пожать руки передовым работницам, и начальник дистанции потащил Марфу ему навстречу.

– Миша, – закричала она, – я сейчас вернусь, не уходи!

Но какое там – вернусь! Разве найдешь кого-нибудь в такой толпе! Уже давно уехал товарищ Булганин, а люди все не расходились. Марфа стала выбираться, но вдруг совсем рядом она услышала знакомый голос, неспокойный и радостный:

– Это только начало! Мы победим природу, растопим полярные льды, всюду построим дворцы для рабочих людей! Мы окружим материки теплыми течениями, мы заставим ледовитые океаны вырабатывать миллиарды киловатт электричества, мы вырастим деревья вышиной в километр…

– Здравствуй, Митя, – сказала Марфа, и Дмитрий тут же бросился к ней и расцеловал в обе щеки.

– Праздник, какой праздник! – повторял он.

Держась за руки и помогая друг другу, они выбрались из толпы.

– Миша тоже здесь, – сказала Марфа. – Давай подождем, может, он нас увидит.

– Да, да, – восторженно продолжал Дмитрий. – Давай, давай будем стоять здесь. Ведь ты знаешь, там, на Гражданской, я мог только мечтать, что мы доживем до такого! Что снесут церкви, построят народные дворцы, что наша страна будет могучей и великой!

Марфа улыбнулась широко и радостно, а потом спросила:

– Как у тебя дела? Миша говорил, у тебя были неприятности в магазине.

Дмитрий порывисто обнял ее:

– Милая Марфа! Разве Миша не сказал тебе? Все, я там больше не работаю. Возвращаюсь в строй. Есть еще порох в пороховницах! Через неделю выдвигаюсь на Дальний Восток.

– А недостача? – совсем тихо спросила Марфа. – Ты нашел деньги?

– Да ты ничего не знаешь! – воскликнул Дмитрий изумленно. – Мишка же мне помог, принес деньги, и я положил их в кассу. Но я обещал отдать, ты не волнуйся, я из части все пришлю. Вот ведь Мишка какой, даже тебе не похвастался! А он ведь спас меня! – и Дмитрий восторженно покачал головой.

Когда Марфа вернулась в маленькую комнату общежития, Михаил был уже там. Марфа уткнулась лицом в его большие ладони, в родной запах подземной пыли, цемента и металла, пота и мужского тела. Вот только на пальце мужа не было привычного кольца…

Через полчаса Михаил лежал на узкой кровати и смотрел, как Марфа, все еще неодетая, пытается разжечь примус. У нее было красивое тело молодой рабочей женщины.

– Керосин кончился, – сказала она и присела на кровать. Взяв мужа за руку, погладила осиротевший палец. – Ведь Митя – твой друг, правильно? Ты ведь не мог поступить иначе?

– Да, – кивнул Михаил, серьезно и сосредоточенно, – вот только как-то непривычно, все время я чувствую, что кольца нет. Палец как будто голый.

И тогда Марфа молча сняла материнское кольцо с указательного пальца и протянула мужу.

– Попробуй, – сказала она.

Михаил улыбнулся – слишком велика была разница между старинным золотым украшением и дешевой деревенской безделушкой, – но потом бережно взял кольцо из рук Марфы и надел.

– Как влитое, – сказал он. – Я буду считать, что наши два кольца превратились в одно, хорошо?

– Конечно, – ответила Марфа.

Она снова залезла под одеяло и замерла, прижавшись к Михаилу.

– Ты знаешь, – сказал он, – я там, на площади, все время думал об отце. Жалко, что он не дожил. Ему бы все это понравилось. Подземный город, метро, мраморные своды, толпы людей на улицах. Он тогда думал: настал конец света, новый всемирный потоп. Надо ласты себе отрастить, стать подводным жителем – он потому и послал меня на рабфак. Думал: настало новое Средневековье, варварство, конец наук и искусств. Не будет больше ни театров, ни дворцов. А оказалось – это только начало, нет никакого потопа, просто сильный дождь, весенний ливень. Можно закрыться зонтиком, переждать, потом жить дальше. Пожениться, детей завести, потом внуков. Жить честно, достойно, хорошо. Будто ничего не случилось. Я думаю, если бы отец знал, что так будет, он бы не умер тогда, в двадцать девятом.

Голос Михаила прерывается.

– Мне его очень не хватает, почти всегда, все время, – и Марфа понимает, что Михаил плачет. И тогда она садится в кровати, кладет голову мужа себе на грудь и начинает укачивать, как младенца. Сквозь всхлипы он говорит: – Спасибо, спасибо, и мне хорошо, только когда я с тобой, и я не знаю, что бы я делал без тебя, – и множество других слов, которые говорят, когда любят, и которые предназначены только любимым.

Скоро они уснут, уснут уставшие от ночной работы и любовных объятий, уснут, прижимаясь друг к другу, чувствуя во сне тепло другого тела, вдыхая запахи великой стройки и своей любви, – и даже во сне Михаил нет-нет да потрогает большим пальцем свое новое кольцо, постепенно к нему привыкая.

Через много лет он и сам забудет, чье кольцо носит на пальце, будет говорить детям и внукам про надпись на санскрите, рассказывать, что кольцо досталось от отца, математика и лингвиста. Незадолго до смерти он отдаст кольцо Никите, и в конце концов оно как влитое обнимет палец Ани-Эльвиры. Но все это – через семьдесят лет, а сейчас Михаил спит, обняв жену, и слезы высыхают у него на глазах. Он спит, и ему снятся миллионы людей, они входят в мраморные вестибюли метро, заполняют просторные поезда, идут на работу и учебу, спешат навстречу счастью. Конечно, что такое счастье – каждый понимает по-своему, но все вместе люди понимают и знают: надо честно жить, много трудиться, крепко любить и беречь этот огромный счастливый город, который зовется Москвой.

103. Жертвоприношение

У каждого рода – свои секретные владения, потайные места, о которых не знают чужаки. Здесь можно зализать раны и собраться с силами. Здесь пространство податливо, а время неспешно. Здесь – точка покоя и поле битвы, центр циклона и эпицентр взрыва.

Наше фамильное имение – скрытый в дремучей чаще темный лесной водоем. Только мы находим дорогу сюда, только мы знаем его темный вкус, только мы плаваем в этих водах, погружаемся на дно, вызываем подводных жителей. Это наше семейное умение, это у нас в крови, в нашей крови, темной, как ночная озерная вода, в нашей крови, что мельничным колесом шумит в висках.

Тайное убежище, лесное урочище, семейное сокровище. Иногда – озеро, иногда – запруда, иногда – омут. Темная вода, мельничное колесо, гнилые коряги на дне.

Мы приходили сюда поодиночке. Сегодня мы впервые встретились здесь.

Мы смотрим на отражение наших лиц в черном зеркале, подернутом рябью, мы втягиваем ноздрями затхлый влажный воздух, мы оглядываемся по сторонам, словно в первый раз.

Лес стоит вокруг зубчатой стеной, еловым частоколом возвышается за нашими спинами. Круглый диск луны висит в небе, повторяет очертания озера у наших ног.

– Добрый день, – говорит Аня.

– Привет, – откликается Никита.

– Hi, – машет рукой Мореухов.

Мы – маленькие дети в дремучем лесу вечности. Два Ганса и одна Гретель.

Мы знаем, чтó должны сделать.

– Ну что, – говорит Никита. – Похоже, Римму ждать не имеет смысла. Начнем?

– Да, наверное, – вздыхает Аня.

Она все-таки надеялась встретить тут сестру.

– Ага, – говорит Мореухов, – сообразим, что называется, на троих.

Мы беремся за руки. Влажные пальцы Мореухова, крепкий захват Никиты, узкая Анина ладонь. Пожав ее, Никита невольно вспоминает о Маше – она любит засыпать, взяв его за руку.

Пространство податливо, и потому мы можем держаться за руки, хороводом обступив лесное озеро. Мы знаем одно: мы не должны разомкнуть круг.

Медленно мы начинаем двигаться. Никита задает темп, ускоряющийся, рваный, задыхающийся. Полночным хороводом мы кружимся вокруг черного лесного зеркала. Бледным пятном в его центре – луна.

Мы кружим все быстрее и быстрее.

Вот он, наш круговорот, наша лесная окружная дорога. Вода, пар, дождь, снег; возгонка, испарение, конденсация, замерзание; вечный водный круг, колесо сансары, рождений и смертей, похорон и крестин.

Мы почти выбились из сил, мы задыхаемся. Вот сейчас откроется второе дыхание, думает Аня. Это как запой, думает Мореухов, главное – не останавливаться, пока есть силы. Никита старается ни о чем не думать, вызвать в памяти фантасмагорическое видение Дашиного оргазма. Почему-то Никита знает: это сейчас – самое главное.

Пот струями льется по лицу, соленые капли падают в темную воду, ноги скользят по глинистым берегам, пожатие Никиты слабеет, мокрые пальцы Мореухова вот-вот выскользнут из Аниной ладони, прорвемся, говорит она себе, выплывем, – и впервые множественное число этих глаголов обретает смысл: это мы прорвемся, мы выплывем, все вместе, все втроем.

Может, в самом деле пришло второе дыхание; может, нам удалось найти правильный ритм; но в ночном воздухе зазвучал и окреп мощный гулкий звук; глухой, утробный, нечеловеческий. Кажется, он исходит из глубины озера – и одновременно триумфальным стоном вырывается из наших легких.

Рябь покрывает темную воду, раскалывается отраженный диск луны, черные волны касаются наших ног. В такт хороводу кружится вода, свивается воронкой, закручивается спиралью, вертится водоворотом, бурлит, булькает и пузырится – и там, в сердцевине озера, начинается движение, колыхание, подъем.

Мы знаем, кто поднимается сейчас на поверхность. Мы знаем его. Мы уже с ним встречались.

Хтоническое чудовище, древнее божество, глубоководный монстр, придонный бог, осьминог, водяной. Осклизлые щупальца, гнилые водоросли, на голове – блюдце, белое и круглое, как луна в небе.

Мы останавливаемся, мы крепче сжимаем руки. Волны уже достают нам до груди, чудовище бросается из стороны в сторону, пытается разорвать круг, вырваться наружу.

Как на чудо-юдины именины испекли пирог из глины, сквозь зубы говорит Мореухов, и мы начинаем приседать и поднимать руки, словно в детском хороводе. Темные волны бьют нам в лицо, кажется, еще минута – и круг разомкнется.

– Послушай, – кричит Аня, – успокойся, не злись, мы все сделаем по правилам. Мы признаем твою власть, мы принесли тебе дары, прости, что потревожили твой покой и вызвали тебя. Для нас пришло время отдавать, пришло время очиститься, и мы просим твоей помощи, твоей поддержки.

И Аня падает на колени. Резкий, гортанный клекот раздирает ей рот. Сверхзвуковой визг «фау-2», снайперский свист пули, шелест крыльев последнего ангела, смерть в полете – и когда над лесом замирает последняя нота, озеро успокаивается, вода снова ложится к нашим ногам. Чудовище высится в центре озера, только темные струйки воды стекают по гладкой коже.

– Я приношу тебе в дар свою свободу, – говорит Аня. – Я приношу тебе в дар мое одиночество, мою готовность рассчитывать только на себя. Я делаю это ради себя, ради своего сына Гоши, ради всех моих родных, ради блага всех живых существ.

Вторым на колени опускается Мореухов. Склонив голову над темной водой, он блюет – отчаянно и самозабвенно. Рвота фонтаном бьет изо рта – в лунном свете кажется, будто кто-то бросает в воду пригоршни серебряных монет.

– Я приношу тебе в дар мою веру, – говорит Мореухов, – мою веру в то, что я сам выбрал свою судьбу, мою гордость за этот выбор, мою гордыню, мою самоуверенность. Я делаю это ради себя, ради своего деда Григория, ради всех погибших по его вине, ради блага всех живых существ.

Последним на колени опускается Никита. В его ладонях – охапка желто-красных листьев, он бросает их в темную воду, они качаются на волнах бликами желтого света, пятнами красной крови.

– Я приношу тебе в дар мою молодость, – говорит Никита, – мое желание остановить время, мою щемящую любовь к Даше, мой несбывшийся проект с Костей, все то, чем я жил последний год. Я делаю это ради себя, ради своей жены Маши, ради второй России деда Макара, ради блага всех живых существ.

И тогда блюдце водяного вспыхивает рубиновым цветом, капли воды на коже начинают светиться, меняя цвет, пульсируя, проходя весь радужный спектр, и вот уже цвета перетекают друг в друга, словно кто-то мешает краску, крутит калейдоскоп.

Ночной лес вспыхивает радугой, вода у наших ног расцветает фейерверком.

– Благословение, – говорит кто-то из нас, – благословение получено.

А потом свет и вода снова закручиваются воронкой, радужный спрут погружается в озеро, возвращается в свое глубинное придонное царство. Вода успокаивается – и только несколько желтых листьев неподвижно лежит на черном зеркале, где отражается луна и наши склоненные лица.

Молча мы поднимаемся с коленей и разжимаем руки. Как мы не сделали этого раньше – не спрашивайте. Здешнее пространство податливо, а может, во время жертвоприношения у нас выросло еще по паре рук. Мы и сами не знаем.

Наше время закончилось, пора уходить, и мы начинаем прощаться.

– Счастливо, – говорит Никита.

– Увидимся, – говорит Мореухов.

– Заходите ко мне, – говорит Аня.

Мы бросаем последний взгляд на спокойные воды лесного озера. Вот оно, наше секретное владение, фамильное имение, тайное убежище, семейное сокровище.

И тут Мореухов поворачивается к Никите:

– Послушай, – говорит он, – у меня к тебе просьба. Я знаю, твоя Маша – медиум, она принимает людские души, души мертвых. Так у меня двое родных есть по материнской линии. Девочка Полина и женщина Лида. Такие как раз к твоей Маше приходят: ни детей, ни наследников. Но если бы не они, я бы на свет не появился. Замолви за них словечко своей Маше, я в долгу перед ними. Если она сможет – пускай примет их, хорошо?

– Я попрошу, – отвечает Никита, – но это Маше решать, не мне.

Мы расходимся. Темный круг озера, светлый круг луны. Точка покоя, место битвы, центр циклона, эпицентр взрыва.

104. Что-то очень важное

Москва – красивый город, думает Никита. Особенно из окна такси. Особенно в ярко освещенном тоннеле. Пьяный и уставший, он возвращается домой и все никак не может выбрать между двумя женщинами, которых любит.

Несколько движений карандаша, еще один листок летит на пол. Мореухов, прихлебывая пиво, рисует набросок за наброском. Гулаговские зэки, осунувшиеся крестьянские лица, телефон, накрытый подушкой, пыльный московский закат, звездное небо над солончаковой степью, мальчик в библиотеке, всадники в азиатских горах, мужчина и женщина в тире, черная машина у подъезда «Метрополя», перепуганный мальчишка с пистолетом в руке, девушка под белым зонтиком, трое детей на железнодорожной насыпи, очередь вдоль кирпичной стены, ракета взлетает в небо, старик стоит у запруды, двое лежат в обнимку на узкой кровати, подводные чудовища проплывают между коряг, утопленники набухают в темной воде, гнилые сучья, подводные пни… Листок за листком, набросок за наброском. Уже много лет он так не рисовал.

Мореухов рисует, и внутри поднимается страх. Где-то впереди – подводные гады, раки вопьются в живую плоть, чешуйчатые руки обнимут и обхватят, темная вода сомкнется над головой. Вот кончится пиво, кончится джин-тоник – и мертвая сорокаградусная вода хлынет в легкие.

За окном дождь. Струи воды по стеклу, комната – словно отсек подводной лодки. Андрей, спрашивает Аня, зачем тебе компьютер? У меня тут игрушки, отвечает он, мальчики любят стрелялки, ты знаешь. Покажи что-нибудь, просит Аня, я тоже люблю стрелялки – и монитор словно заполняется водой, перед глазами появляется прицел. Вот, говорит Андрей, нажимать сюда, сюда и сюда. Целься лучше, я пойду чай поставлю. Ага, кивает Аня. Значит сюда, сюда и сюда. Понятно.

И вот они поднимаются из глубин – водяные, покрытые чешуей и коростой, с рогами, раздвоенными рыбьими хвостами, оскаленными клыками. Она видит клювы осьминогов, длинные усы налимов, выпученные глаза рыб, посиневшие лица утопленников.

Подводные чудовища из кошмаров Мореухова.

Аня стреляет снова и снова, Никита едет на такси, за окном идет дождь. Мореухов собирает листки с пола – монстры, водяные и утопленники, он смотрит на них, словно прощаясь, бросает на дно ванны и поджигает. Огонь, говорит Мореухов, сильнее воды.

И когда последний листок превращается в пепел, Аня встает. Готово, говорит она. Ого! – удивляется Андрей, ты, я вижу, настоящий снайпер.

Аня чувствует – она сделала что-то очень важное.

И она обнимает Андрея, они пьют чай и, может быть, снова ложатся в кровать, где Аня впервые чувствует себя не пловцом, а водой, и Андрей погружается в нее и плывет, а Никита все едет и едет в такси, а Мореухов достает чистый лист, рисует одну картинку, потом другую, потому снова первую, зачеркивает, начинает сначала – и тут все трое на мгновение покидают красивый город Москву, чтобы принести дары на берегу темного лесного озера. А когда возвращаются, перед Мореуховым уже законченный рисунок – мужчина и девушка за столиком кафе, она глядит немного изумленно, он смотрит в сторону.

Это Никита прощается с Дашей.

Романтическую любовь не жалко приносить в жертву – она ведь и не должна быть счастливой. Больно и мучительно – и все равно не жалко. Никита представляет, как через много лет Дашины воспоминания поблекнут, позабудутся, выцветут – и будет немножко грустно, а все же приятно вспомнить: была она когда-то совсем молодой, любила женатого мужчину, были они прекрасной парой, а потом все кончилось.

Он возьмет Дашу за руку и не решится поцеловать на прощание.

Но это будет завтра.

Сегодня через полчаса Никита будет сидеть рядом с Машей, держать за руку, говорить: Все будет хорошо, вот увидишь. Мы вместе поедем в Америку, там все получится, – и впервые за полгода поверит в то, что говорит.

Браки заключаются на небесах, и, значит, у каждого брака есть сакральный смысл. Никита и Маша останутся вместе навсегда – как два человека, как мужчина и женщина, как две России деда Макара: те, кто выжили, и те, кто погибли.

Но это будет через полчаса.

Через пятнадцать минут Никита примет решение: он останется с Машей, поедет с ней в Америку, сделает все, чтобы у них был ребенок. Он навсегда простится с Дашей, откажется от Костиного предложения, оставит себе только свой небольшой бизнес. У него никогда не будет миллионов.

Что поделать – всего не ухватишь, надо выбирать главное.

Но это будет через пятнадцать минут.

Через десять минут Никита представит, как спустя много лет, совсем старый, он пьет водку со своим сыном, говорит: Как бы я ни любил Дашу, я всегда знал, что Машка, она на всю жизнь, не знаю даже почему. Ты уж пойми, один раз – оно ведь со всяким может случиться. Что ты молчишь, сынок? Скажи мне что-нибудь! – и сын отвечает: Я все понимаю, пап. Все нормально, ты что?

Сейчас Никита знает: так и надо поступить. Даже если сын ответит по-другому. Даже если сына вообще не будет.

Вот Никита входит в квартиру, и в этот момент Мореухов последний раз касается карандашом бумаги. Он знает – сейчас он сделал что-то очень важное. Наклонив голову, Мореухов смотрит на рисунок: немолодой мужчина сидит на полу, а рядом, в глубоком кресле, неподвижно, как мертвая, – его жена.

Эпилог

Рыбка

(двухтысячные: рождение)

Гоша (2002 г. р.) и Саша (2005 г. р.), троюродные брат и сестра

105. Спасибо, спасибо!

О на представляет: ее живот – огромный круглый аквариум, а в нем с боку на бок переворачивается большая симпатичная рыба. Тычется в стенку то мордочкой, то хвостиком, иногда плавником заденет. Плавает. Довольная, счастливая.

Нет, разумеется, никакой рыбы внутри нет, даже хвостик – и тот исчез на восьмой неделе, и на УЗИ все проверили, нормальный ребенок, она не знает только, мальчик или девочка, не хочет знать, пусть будет сюрприз. Милке вообще предсказали неправильно, можно и не заморачиваться, правда? Мне-то без разницы – мальчик, девочка. Пусть будет рыбка, пока там плавает. Плавает моя рыбка и сосет пальчик. Ну и что с того, что у рыб нет пальцев, это волшебная рыбка.

Конечно, пусть будет рыбка. Рыбка, а также зайчик, киска, мышка, крошка, мой малыш, мой хороший, золотко мое, сердечко мое ненаглядное. Лена сидит, мурлычет ласковые слова, гладит свой не такой уж и большой живот, ждет, когда рыбка всплеснет хвостом. Хорошо, когда будущий отец тоже кладет руку на живот, – Чувствуешь, милый, он пинается? Видишь, он узнает тебя! – но Лена сидит одна, в крайнем случае – с Милкой. Она и живет сейчас в Милкином подмосковном доме: в июле Милка вернулась в Москву и сразу начала: роддом, врачи, курсы для беременных, обследования, ежедневные прогулки…

Они гуляют в знакомой роще, Лена смеется: редко я тут раньше бывала трезвой! Милка пьет «корону», хихикает: терпи-терпи, тебе еще повезло, что не куришь!

Проходит лето, и вот Лена уже одна вышагивает по желто-красному подмосковному лесу, одна, а вроде и не одна: у нее внутри ворочается с боку на бок большая довольная рыба. Лена гладит живот, говорит: Сиди смирно, рыбка, тебе еще рано вылезать, поплавай хотя бы недельки три, а лучше пять, как положено.

Лена гадает: все-таки мальчик или девочка? Если мальчик – пусть будет похож на моего брата. Умный, талантливый, девочками слишком не увлекается, водки не пьет, наркотиков не нюхает. Как назову? Родится – вот и решу, а то за этот год мне все мужские имена разонравились. А девочку? Девочку назову Милой, если Милка возражать не будет.

Девочка пусть будет похожа на меня. Ноги длинные, грудка аккуратная, носик маленький, глазки узенькие. На меня – и на мою маму. Вот бы она порадовалась! Была бы жива – я бы, наверное, звонила ей каждый день. Говорят, у беременных с матерями особо близкие отношения. Ну я вот не успела, не получилось у меня с мамой особо близких отношений, остались просто близкие, как всю жизнь были.

Лена гуляет по широкой просеке, гладит большой живот, листья пожухли, похолодало, задувает осенний ветер. Рыбка-рыбка, как ты там? Тебе не холодно, правда? Давай я руку положу, а ты ткнешься, хочешь? Вот так, да.

Образование дам самое лучшее, летом буду возить к морю, следить, чтобы спортом занимался… зайчик, хочешь заниматься спортом? Молчишь, да? Не очень хочешь, значит. Понятно, весь в маму.

Милка уехала на две недели, оставила шофера и ключи от дома. Конечно, можно и в Москву съездить, но что там делать? Не дай бог, укачает по дороге, хотя токсикоза вроде нет, тьфу-тьфу-тьфу. Все равно лучше здесь – посижу, посмотрю телевизор. У Милки роскошная гостиная: большой экран, домашний кинотеатр, мохнатый белый ковер. Лежишь, щелкаешь пультом, ищешь мелодраму, чтобы поплакать. Все равно глаза на мокром месте, наверное, так и положено. Типа как при ПМС.

Разумеется, воды отошли точнехонько на роскошный ковер. Лена даже не испугалась, сказала себе очень спокойно: Вот и разбился наш аквариум, теперь держись, рыбка, держись теперь, Ленка, вызвала водителя, сама легла на заднее сиденье, позвонила врачу уже из машины, мол, еду к вам, воды уже отошли, спокойно так сказала, без всякой паники – и начала материться, лишь когда узнала, что именно сегодня ее врача нет в Москве. Буркнула: Передавайте привет вашей конференции – и рассоединилась, решила: позвоню Милке, порадую про ковер. Мне так понравилось говорить у меня отошли воды. Я уже в какой-то момент думала, что не придется… ой-ой-ой.

Пока все, как обещали: интервал пять минут, схватки где-то по минуте. Не так уж и больно, вполне терпимо, особенно если ехать поаккуратней. Эй, не надо так гнать, я не прямо сейчас рожаю!

Послушай, малыш, есть новость. Ты теперь не рыбка, ты, наверное, зайчик. Или котенок, или маленький кротик… кто еще живет в норках? Одним словом, держись там, мой маленький, хорошо? Всего несколько часиков – и мы с тобой увидимся. Родной мой, милый, ты подожди, пожалуйста, до роддома, а потом быстренько вылезай, договорились? Ой, уй, вот теперь и в самом деле больно!

Как там нужно дышать? Глубоко грудью и носом? Вдох-выдох, вдох-выдох… и интервалы сокращаются, что же это такое, ой, мамочки! Вдох-выдох, вдох-выдох… что, неужели приехали? Уф, кажется, успела, теперь уже нестрашно, ой, твою мать, ой, мамочка, не страшно, зато больно.

Да, возраст сорок пять, да, не замужем, нет, я не хочу кесарево. Врач сказал – нет никаких показаний. Возраст – не показание, я говорю! О-О-О-О-О-О-О-О-О-О! По-собачьи, по-собачьи, я знаю, давайте, везите скорей в родовое. Хорошо, я пойду ногами.

Малыш, послушай, мы уже на месте. Сейчас мама уляжется поудобней – и можешь вылезать. Ты все-таки девочка или мальчик? Вот скоро и узнаем, ой-ой, мой маленький, потерпи немножко, не так быстро, А-А-А-А-А-А-А-А, вашу мать, куда все запропастились! Как там? Четыре счета вдох, шесть счетов выдох. Йога какая-то просто. Ф-ф-ф-ф, х-х-х-х-х-х. А теперь собачкой, собачкой, больно-то как, мамочки!

Что значит – часок полежи? А разве не прямо сейчас, разве я еще не?.. Нет-нет-нет, я столько не выдержу! А-А-А-А-А-А-А, какая сука говорила, что естественные процессы не бывают болезненными? А-А-А-А-А-А! Она сама, интересно, рожала? Ф-ф-ф-ф, х-х-х-х-х-х.

Все бабы как бабы, Господи, одна я – дура дурой. На хрена я рожаю? Без мужика, без матери, одна в городе, лучшая подруга – вне зоны действия сети, гинеколог – и тот на конференции. Одна-одинешенька, то есть, извини, зайчонок, вдвоем с тобой, но, ой-ой-ой, ты только не обижайся О-ОО-О-О-О-О, я не это имела в виду. Ф-ф-ф-ф, х-х-х-х-х-х, и еще разок: ф-ф-ф-ф, х-х-х-х-х-х.

Рыбка моя, то есть, тьфу, птичка, зайка, мышонок мой, как ты там? Уже скоро, скоро увидимся, мама тебя ждет, мама тебя любит, ты там поосторожней, хорошо? Сейчас, сейчас, А-А-А-А-А, как больно-то, мамочки, куда же они все подевались, я же рожу сейчас.

Господи, как бы мне отсюда улизнуть, а? Пусть оно родится, а я потом вернусь, хорошо? Что я за дура, сорок пять лет, а туда же! Одна, без мужика, без подруги, мама, мама, мамочка, как больно, если бы знала, как больно, я бы и не… ой, мамочки, мама-мамочка, сделай что-нибудь! Что ты мне всегда говорила? Я не помню, я же тебя столько лет не видела, восемь, почти девять, Боже мой, А-А-А-А-А-А-А, что, что? Ничего не бояться? Хорошо, мама, хорошо, я не буду бояться. Ты считаешь, все нормально? У всех так? И у тебя так же было? Когда брата или когда меня? Обоих? Хорошо, не буду бояться, и ребенку тоже скажу.

Милый, птенчик мой, лисенок ненаглядный, ты только не бойся. Бабушка сказала – ты не бойся, и все будет хорошо. У меня все совершенно нормально, только больно очень, мамочки, но я не боюсь, я, блядь, ни хрена не боюсь, и ты, малыш, ни хрена не бойся.

Что ты говоришь, мама? Все будет хорошо? Да, я знаю, все будет хорошо. И дальше? И после родов? И вырастет здоровым? И счастливым? Что значит по-разному? Хорошо, хорошо, раз не знаешь, зачем тогда говоришь? Да я не ругаюсь, просто больно очень, А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А, а ты не можешь их позвать, а, мам? Ой, прости, глупость сказала, да и вообще – спасибо, что пришла, я как-то не ждала, мне полегчало, спасибо. Я уже в самом деле не боюсь, все нормально. А это у тебя рука такая холодная или у меня жар? Всегда так? Ну хорошо. Ты подожди, не уходи так сразу, скажи что-нибудь. Я тебя даже не спросила – как ты там? Что значит по-разному? Хорошо, хорошо, поняла: сама узнаю, когда… это… вырасту, но ведь не скоро, да? У меня же теперь ребенок, я же теперь мама, у меня же дела здесь, да?

Мама, я ведь не умру сейчас, правда???

Нет, это я не вас спрашивала, где вы вообще шлялись, охренели тут совсем, за что я вам деньги А-А-А-А-А-А-А-АА-А ой, извините, А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А я хотела сказать – за что я вам, блядь, деньги плачу?

Теперь тужиться, да? Ну наконец-то! А-А-А-А-А-А-А-А Как не кричать, я не могу не кричать, мне больно! О’кей, о’кей, я постараюсь.

Слушай меня, малыш. Мы ничего с тобой не боимся, у нас все хорошо. Давай еще немножко поработаем – и все. Господи, как хочется тебя увидеть, козявочка моя родненькая, давай, давай, я буду тужиться, а ты рожайся, ну, давай! О Боже, как больно, Господи, А-А, нет, я не кричу, я так тужусь, маленький мой, ну же, ну!

Потрогать? Что потрогать? Головку? Нет, не хочу, давайте поскорее, я сдохну тут сейчас, давай, малыш, давай, мой зайчик, ну же, ну, вылезай, вылезай скорей, Господи Боже, Господи, Господи, Господи, счастье-то какое, покажите, покажите. Да вижу, вижу, что девочка. У нее все хорошо? Все нормально? Точно-точно все нормально?

И Лена плачет от счастья, надо же, рыбка оказалась девочкой, и акушер кладет Лене на грудь эту девочку, она мокренькая, совершенно чистая, просто мокрая, и вкусно пахнет, и смотрит большими глазами, Лена целует ее, а сама плачет, плачет и повторяет спасибо, спасибо, и просит: пусть у нее все будет хорошо, пусть будет счастлива, и не по-разному, а всегда, всегда-всегда, вот как я сегодня, и вырастет красивой, и умненькой, и выбирает себе нормальных мужиков, Господи, ну сделай, чтобы она выбирала себе нормальных мужиков, а не как я всю жизнь, честное слово, очень прошу, пусть выбирает нормальных, рожает от них детей, а я, если понадобится, с ней вместе буду рожать, даже оттуда приду, как мама сегодня, только бы у нее все было хорошо, у моей мышки, моего зайчика, моей рыбки, Боже мой, какая она красивая, скажите, доктор, правда, она красавица? Саша моя, Сашенька, родная моя крохотуличка.

Ну да, хотела Милку, а получилась Сашка. Посмотрела – и сразу увидела: настоящая Саша, типичная младенец Александра, любимый мой зайчик, рыбка моя ненаглядная.

106. 2005 год. Большая Игра

История любой семьи проста: мужчины и женщины рождались, жили и умирали; они занимались любовью, рожали новых детей, в конце концов дали жизнь нам.

Все остальное – мелкие уточнения. Мужчины работали на великих стройках, жили по фальшивым документам, служили в НКВД, сидели в лагерях, запускали ракеты, убивали, доносили. Женщины растили детей, работали на заводах, были филологами, домохозяйками, убийцами. Их потомки стали продавщицами или секретаршами, бизнесменами, художниками, алкоголиками, но все равно остались частью Большой Игры.

Большая Игра объединяет всех, кто связан узами крови, их предков и потомков, умерших родителей и нерожденных детей.

Большая Игра – ковер с причудливым узором, любой завиток повторяет общий рисунок, целиком содержит узор в себе.

Большая Игра – огромная сеть. В ней можно запутаться, как рыба, в ней можно качаться, как в гамаке, в нее можно падать, как в страховочную сетку. Каждый узел – человеческая жизнь.

Знать, что ты участвуешь в Большой Игре, – лучшее, что может случиться с человеком. Если ты – часть Игры, тебя не волнует счастье, богатство, любовь. Большая Игра дает силы сделать выбор.

Завиток возникает в узоре ковра, но завиток не может выбрать, куда ему расти. Не может, пока не поймет, что он – часть рисунка, а рисунок – бесконечен и прекрасен. Не может, пока не поймет, что весь рисунок повторяется внутри любой своей детали.

История семьи проста: дети будут нас судить, внуки – прощать. Все, что нам остается, – помнить. Помнить, что мы – часть сети, часть узора, часть Большой Игры. Мы обрели в этом силу, сделали то, что должны, перед лицом неизбежного суда и прощения.

Теперь уже не важно, что случится с нами дальше. Мы вписали свою судьбу в бесконечный узор – сняли семейное проклятие, принесли жертву, сочетались сакральным браком.

Неважно, что случится с нами дальше, но для каждого из нас можно вообразить хеппи-энд – пусть он и виден смутно, как сквозь толщу воды, словно затонувший город, который то всплывает, то снова уходит на дно.

107. Хеппи-энд

Однажды ночью Римма просыпается словно от резкого толчка. Лежит под простыней, из открытого окна тянет холодом летней московской ночи. Тикают часы, мигает огонек DVD-плеера. Ей снилось, будто она взлетает над постелью, смотрит вниз и видит: постель аккуратно застлана, будто в нее никто не ложился. Ей снилась съемная квартира, убранная, стерильная. Пара гольфов и японская школьная форма на спинке стула. Очень аккуратно сложены. Ей снился рабочий стол в офисе, в идеальном порядке, нетронутый. Ей снились пустые улицы Москвы, где она ходила когда-то, снился мертвый опустевший город. Снились кладбища – с аккуратными рядами могильных плит, на которых не было ни имен, ни дат. Снились искусственные цветы, расцветающие на пластмассовых деревьях. Снился ровный свет квадратных окон, желтоватый свет фонарей, отражение луны в тихой воде.

Она лежит под простыней, ей кажется – у нее наконец-то нет тела.

Они завтракают вдвоем. Маша в ночной рубашке, Никита голый по пояс, в одних джинсах. Он всегда встает первый – Маша любит поспать подольше.

Сыр на тостах чуть расплавился, так даже вкуснее. Никита ест, запивая горячим кофе.

– Костя звонил, – говорит он, – звал к себе на выходные. Съездим?

– Давай, – отвечает Маша, – я его давно не видела. Знаешь, за эти годы я как-то к нему привыкла.

– А уж я-то как! – отвечает Никита с полным ртом, а Маша продолжает:

– Меня поначалу страшно раздражали эти его бесконечные девки. Не понимала, как Ксюша это выносит.

Никита хочет сказать, что Костя в последнее время поумерил свои аппетиты, но молча намазывает джем на следующий тост: наверное, неправильно обсуждать с женой любовниц друга.

– А потом я поняла, – говорит Маша. – Ксюша просто не замечает.

– В смысле – виду не подает? – говорит Никита.

– Нет, просто не позволяет себе заметить. Знаешь, как я в свое время. У тебя ведь наверняка была любовница, ну, давно, еще до Америки. Какая-нибудь молодая, полная сил девушка.

Никита замирает, потом осторожно глотает кофе. Что же ответить, а? Нет, что ты, милая, я всегда любил только тебя? Какое главное правило – все отрицать? Или возмутиться? Сказать – с чего ты взяла? Да, именно так и сказать.

– Я думаю, ты был в нее по-настоящему влюблен, не так, как Костя в своих моделей, – говорит Маша, и больше всего Никиту задевает, что она говорит так спокойно. Тоже мне, подумаешь, большое дело, муж влюбился в другую.

– С чего ты взяла? – спрашивает он.

– Не знаю, – отвечает Маша. – Я ведь женщина интуитивная. Почувствовала, наверное. Может, по запаху. Чужой пот никаким душем не смоешь.

И она улыбается, а Никита вдруг вспоминает влагу, покрывавшую Дашино тело, женщину из омута, глубинный крик, случайное слово при оргазме, серебряный вкус поцелуя, одинокий мужской вой в машине, истаявшую Машину фигуру в антикварном кресле, синие халаты врачей, запах больниц – и на мгновение все возвращается, словно Никита случайно попал в свою собственную, индивидуальную автономную временнýю зону, свой внутренний схрон, персональный архив, потайной ларец – и на секунду замирает воздух, кофе теряет вкус, а в груди вместо сердца бьется комок пустоты. Откуда-то издалека доносится Машино: Мне тогда было не до того, но сейчас я понимаю, как сильно ты ее любил, – и Никита берет Машу за руку и говорит:

– Ты знаешь, я даже не могу сейчас представить, что люблю кого-то, кроме тебя. Ты вот сказала сейчас: молодая, полная сил, – и мне на секунду привиделось, что вдруг всё куда-то исчезло, мы сами исчезли, и я сижу на какой-то другой кухне вот с такой молодой, полной сил, – и мне стало так страшно, ты не поверишь. – И тогда Маша встает, Никита утыкается ей в грудь, она баюкает его голову, как младенца, и Никита бормочет что-то вроде спасибо, спасибо, и мне хорошо, только когда я с тобой, и я не знаю, что бы я делал без тебя, и, может быть, даже всхлипывает, но тут звонит мобильный, Никита говорит аллё, и Маша слышит голос водителя: Никита Васильевич, детей отвез, стою у подъезда, Никита смотрит на часы, говорит: Ой, я опаздываю, прости, – бежит одеваться, хватает портфель и, уже открыв дверь, вдруг возвращается, целует еще раз, говорит: Я тебя люблю, моя маленькая, – и Маша улыбается в ответ, и Никита вспоминает эту улыбку, пока спускается на первый этаж. А Маша поднимает с пола брошенные Никитой джинсы, идет в ванную, выбирает детские вещи из вороха грязного белья, потом включает машину, моет посуду, звонит няне – и по-прежнему улыбается.

На рассвете пена на прибрежной гальке похожа на языки огня на тибетских танкхах – Аня когда-то видела у Вики. Гоша пробует воду ногой, говорит:

– Бррр холодная!

– Это только сначала так кажется, – отвечает Аня и первая входит в море. Утренняя прохлада касается ступней, коленей, бедер… и когда подбирается к животу, Аня ныряет и плывет по солнечной дорожке, вся охваченная золотым сиянием, вдох за вдохом, всплеск за всплеском, а потом переворачивается на спину и, покачиваясь на волнах, замирает, сливаясь с морем и утренним солнцем. А потом слышит фырканье, бухтенье, плюханье, словно плывут два колесных парохода, – и когда Аня открывает глаза, к ней в белой пене и сполохах брызг плывут наперегонки ее мужчины – и, Боже мой, как они все-таки неумело плывут!

Аня смеется: За мной, мальчики! – и снова вперед, вздох за вздохом, всплеск за всплеском, не забывая оглядываться – как там Гоша с Андреем, не отстали? – и некому посмотреть с пустынного берега, как три черные точки медленно и торжественно плывут в золотом сиянии к далекому горизонту.

Сначала сидели с Димоном, он приволок какой-то новый гонконгский фильм, и было неловко объяснять, что новое гонконгское кино в подметки не годится классическому гонконгскому кино восьмидесятых. Мореухов рассказывал, что задумал новую графическую серию, называется «Разговоры с Богом».

– Знаешь, – говорил он, – по молодости, когда я еще много пил, я любил с Богом поговорить. Стоишь там, не знаю, в сугробе, блюешь и разговариваешь с Богом. Давно этого уже не было, я заскучал даже, если честно. И вот недавно я об этом вспомнил и вдруг сообразил: я же совершенно не могу вспомнить, о чем мы говорили. Что я Ему говорил, что Он мне – ничего не помню. Знаешь, наверное, я каждый раз был слишком потрясен, что с Ним разговариваю, и вообще не слушал, что мне хотели сказать. И тогда я придумал этот цикл: рисунки мест, где все это было. Подъезд. Опушка леса. Какие-то пустыри, которых сейчас уже нет. Моя комната, в конце концов. Можно сказать, такая серия тропаревских пейзажей – если считать рисунок моей комнаты пейзажем.

Димон кричал: Гениально! – и обещал сделать выставку, и чтобы вот этот текст обязательно висел у входа, потому что это такой сильный концептуальный жест – город как место встречи художника и Бога, а Мореухов отшучивался, подливал Димону чая и спрашивал: Сам-то ты с Богом хоть раз говорил? Или только с главным редактором?

Потом Мореухов пошел проводить Димона до метро, обсуждали новый диск Летова, Мореухов порывался прямо сейчас спеть подобно речной рыбешке, плывущей просто так в океан, Димон шутливо пугался, сумерки сгущались над Тропаревым. Они расстались у метро «Юго-Западная», похлопали друг друга по плечу на прощание, договорились созвониться на той неделе – и вот Мореухов возвращается домой, летний воздух наполняет грудь, бормочет себе под нос песню про печальных жителей земли и вместо того, чтобы вернуться домой, сворачивает к лесной опушке, проходит мимо одноименного магазинчика, спускается в лес, совсем пустой и притихший, какой-то не по-летнему темный.

Мореухов напевает, говорит себе: сделаю кружок – и пойду домой, порисую на сон грядущий, ведь хочется праздника, приключения, тем более – Тропарево, ночь, лето. Мореухов идет по лесу и думает, что не помнит, как бывал здесь во время своих запоев, а вот как гулял мальчиком – помнит отлично, да, точно, где-то здесь должна быть беседка, они еще целовались там с Соней Шпильман, надо, кстати, разыскать ее мейл и написать, интересно, как она там? В самом деле, беседка на месте, хотя за эти годы ее сначала развалили, а потом отстроили, и Мореухов подходит к беседке, там сидит стайка подростков, ну вот и хорошо, молодое поколение пришло нам на смену, мы бы много им могли порассказать, если бы они спросили, но Мореухова никто ни о чем не спрашивает, наоборот, смотрят неприветливо, мол, чего надо, и он подходит ближе, хочет сказать что-то вроде: Все нормально, пацаны, я не к вам, – и вдруг выбегает девичья фигурка, бросается Мореухову навстречу, и даже не кричит, а попискивает: помогите, помогите! – но тут ее втаскивают обратно, звук обрывается.

И тогда Мореухов приближается неспешной кинематографической походкой и говорит что-то вроде: Девушку оставили, а сами пошли на хуй, живо! – а потом перехватывает чью-то руку, выкручивает, добивает ногой, дает кому-то по зубам, бьет под дых, отступает, атакует… «розочка» в правой руке, ярость в глазах, флэшбэки пьяных драк… успевает еще раз крикнуть: На хуй все пошли, живо! и тут становится горячо и мокро, потом еще и еще, он падает, и как в тумане: Бля, ты что наделал? Съебываем отсюда, быстро! – топот, тишина.

Мореухов, пошатываясь, встает, снова падает, чудовищная боль в животе, словно кишки наматывают на кулак, как же больно, Господи, как же больно, кажется, я сдохну сейчас, Господи, но, если ты слышишь меня, все, что я говорил, было правдой, я вспомнил, я повторю: спасибо за шум ангельских крыл, за морозный воздух, за первый глоток, за синее небо, за черные ветви, за всех женщин, что у меня были, за кино и музыку, за Димона и Виталика, за жизнь, которую прожил, за смерть, которую жду. Забери меня отсюда, Господи, если Ты так хочешь, и прекрати, блядь, все это немедленно, больно же, Господи, как же больно! И над ним склоняется женское лицо, словно лик ангела, а нежный голос говорит: Потерпи, потерпи чуть-чуть, я уже вызвала скорую, ты только не умирай, пожалуйста, не умирай, – Мореухов закрывает глаза, шепчет: Смешно… трезвым, – и тут на губах лопается кровавый пузырь, наваливается тьма.

А потом навстречу выходят шестеро: учитель фехтования с завязанными глазами, похмельный таможенник с пулеметом, нью-йоркский киллер в темных очках, частный детектив в стетсоне, бритый стрелок с кольтом, спокойный китаец со спичкой в зубах и пистолетом в каждой руке. Они склоняются над Мореуховым, говорят: А ты молодец, парень, не сплоховал! Welcome to the club, рады, мол, тебя видеть, вставай, пошли, чего разлегся! – и Мореухов поднимается, спрашивает: Наливают у вас здесь? – они улыбаются в ответ, и Юл Бриннер отвечает:

– Yup.

108. Темная вода

Утром выйди из дома, по знакомым улицам иди, не сворачивай, иди, пока все, что ты знал в этой жизни, не останется у тебя за спиной. Не оглядывайся, иди дальше, и дорога, как в сказке, приведет тебя в темный лес. Не бойся, войди. Остановись, прислушайся – слышишь, журчит вода, работает мельница. Иди на звук – ты выйдешь на берег.

Лес стоит вокруг зубчатой стеной, мельничное колесо шумит, темные струйки стекают по лопастям, скажи, кто сидит в пруду? Кто живет в этом омуте, в этой воде?

Подойди поближе, не бойся.

Ты принес палку? Суковатую палку с крюком на конце? А может – пустую бутылку, ключи от машины, игрушечный меч? Черного кота, черного петуха, гостинец, подарок для тех, кто живет в воде? Может, как Крошка Енот, ты хочешь им улыбнуться, ты хочешь с ними дружить?

Ну что же, попробуй.

Принеси дары, кинь черного петуха, отдай черного кота. Войди в воду – и холод коснется твоих ступней, потом коленей, бедер, живота. Ныряй, когда он достигнет груди.

Ты видишь, они плывут один за другим, ты узнаешь их? Старик с седой бородой, самоубийца с наганом, женщина с плоским лицом, она ждет, когда заиграет труба, следом – Макар с Михаилом, Настя и Марфа, бабушка Оля, за ней тетя Лида, истаявшим ангелом – Поля, мелкой плотвой – клочья плоти, человеческой плоти: рваной, изрубленной, измочаленной; иссушенной голодом, рассеянной взрывами, раздробленной пулями.

Они проплывают медленно, как в рапиде, один за другим.

Мельник-колдун не хотел умирать, бился о порог, прокусил язык, болью крючило руки, кровь шла изо рта; он был – хранитель наследства, пока не отдаст – не умрет.

Не хотел умирать – потому что колдун? А кто-нибудь – хочет?

4 февраля 2005 года, Александр Мельников, дядя Саша, папа Саша, Сашка, Сашенька, вот он задыхается, синеет, по-рыбьи ловит ртом воздух… Что хочет он передать, кому? Тоже не хочет умирать, тоже хватается за жизнь, цепляется, цепенеет, немеет, плывет.

Не бойся, плыви. Пусть рыбы играют в твоих волосах, пусть водоросли прорастают твоей бородой, речным мхом колышутся между ног.

Не бойся, плыви вместе с нами, дыши нашей водой, играй в наши игры, дождись купальщика, подгреби, вцепись зубами, ухвати за волосы, держи его крепче, тащи его вниз, стань для него ласковой смертью, игривым дельфином, русалочкой, рыбкой-бананкой.

А если он вырвется, выплывет, выйдет на берег – что будет? Ничего. Ничего не запомнит, ничего не расскажет. А расскажет – никто не поверит.

Мертвые плывут вместе с нами, живые мертвецы и мертвые мертвецы, они тянут руки, выходят из воды по ночам, хватают живых, спрашивают, кто похоронит ваших мертвецов.

Наши мертвые плавают вместе с нами, мы сами не можем их похоронить.

У мертвых – свое наследство: колдовские дары, золотые колечки, семейные тайны, скелеты в подводном шкафу. Ныряй же сюда, забирай их, не бойся.

Не бойся темной воды, открой свои легкие, научись здесь дышать, это нетрудно.

Не бойся гнилых коряг, они сгнили давно, лежат неподвижно, тронь – и развалятся.

Не бойся зубастых рыб, они проплывают мимо, испуганной стайкой мальков разлетаются в стороны.

Не бойся подводных чудовищ, мы и есть чудовища. Чудовища-чудища, чудесное чудо, дивное диво, влажная влага, смертная смерть, плотная плоть, плоть от плоти, прах от праха, пра и пра, прадеды и пращуры, старики и старухи, мужчины и женщины, мальчики и девочки; мы плывем здесь, в темной воде, в лесном омуте, в забытой истории, в семейных легендах, в нерассказанных снах; наши легкие полнятся прошлым, в наших ушах – шум воды, наши глаза слепо смотрят вперед. Здесь мы плывем, плывем…

Налей в хрустальную стопку темной воды, выпей до дна, за здравие и за упокой, за живых и мертвых, за подводных жителей, земных людей, за древних богов. А на прощание – кинь монетку в омут, кинь, чтобы вернуться, чтобы узнать эту воду; узнать, когда ледяной холод коснется твоих ступней, потом коленей, бедер, груди. Тогда ты вспомнишь: ты уже был здесь, ты плавал с нами, ты знаешь – не так уж и страшно тут, под водой.

Не страшно, нет, совсем не страшно.

2005–2009 гг., Москва

Примечания

1

Зд.: Не спрашивай своего деда: «Что делал ты в это время?». Лучше спроси: «Что это время сделало с тобой?». Найл Фергюссон (англ.).

Content

Сергей Кузнецов
Хоровод воды

Пролог Словно рыба (двухтысячные: похороны)

1. Всегда так

2. Мой перебьется

3. Целоваться не мешает?

4. Напоследок

5. Альтернативные поминки

Часть первая Два брата (шестидесятые-восьмидесятые)

6. Обычный пацан из московских окраин

7. 1975 год. Сияющие пропасти

8. Четверга не будет

9. Ненадежный приют

10. Реинкарнация. Нина

11. Мокрый снег

12. Слава Богу, молодость прошла

13. Бизнес – это выстрел

14. 1984 год. Мальчик без шпаги

15. Право на насилие

16. Маленький гарпун

17. Когда-то мы были молодыми

18. Детские сказки

19. Реинкарнация. Максим

20. Достойна лучшего

21. Зомби идет домой

22. Завтрак потом

23. Нам хватает

24. 1971 год. Согласно долгосрочным прогнозам

25. Лягушка в хлорированной воде

26. Запотевшее стекло «тойоты»

27. Как можно не верить в любовь?

28. 1975 год. Московская элегия

29. Особый вой

30. Черная юбка и бант на шее

31. Настоящая девочка

32. Девяносто секунд

33. Не СПИД и не рак

34. 1974 год. Быстрое прощание

35. Усатые морды рыб

36. Зооалкология

37. Желто-красные листья

38. Всем нравились мои стихи

39. Пополудни. XX век

40. Вода пресной смерти

Часть вторая Бэнг-бэнг (Атлантида) (сороковые-пятидесятые)

41. 1913 год. Материк под ударом

42. Тело вообще не нужно

43. Реинкарнация. Любочка

44. Разумеется, чай

45. 1982 год. Невоенная тайна

46. Все под контролем

47. Как сказано у Джона Ву

48. 1953 год. Все страсти жизни

49. Ни друзей, ни врагов

50. Ну чистое счастье

51. Автономные временные зоны

52. Молодой и красивой

53. Реинкарнация. Павел

54. Лодка, наводнение, старик, животные

55. Случай с Евсейкой

56. Семейный альбом

57. 1942 год. С утра просыпаешься бодрым

58. Я там работала, я знаю

59. Фильм нуар

60. Реинкарнация. Аля Чернова

61. 1941 год. Большая Игра

62. В фантазиях нет ничего дурного

63. Та самая злость

64. Спуск под землю

65. По району

66. Реинкарнация. Борис

67. Дружба мужчин и судьба женщин

68. Две России

69. 1936 год. Повесть неусомнившегося ветра

70. Простое человеческое уважение

71. Не хватает

Часть третья Семейные ценности (десятые-тридцатые)

72. Реинкарнация. Николай

73. Не сложилось

74. За горизонт

75. 1920. 7, или Не о любви

76. Прошедшее время глагола

77. В сущности, банальные слова

78. Тимбилдинг

79. 1928 год. Инфлюэнца, или Дни и ночи на Васильевском острове и в других районах Ленинграда

80. По-настоящему курортный роман

81. Генеалогия – это судьба

82. Что-то вроде инцеста

83. Реинкарнация. Алексей

84. Две трети

85. Последний штрих

86. Наигрались уже

87. 1951–1952 годы. Младший брат (книжка с картинками)

88. И лопнула броня

89. За три поколения

90. 2003 год. Сорок два года назад

91. Сильная вещь, мы понимаем

92. В ожидании грядущей девальвации

93. Что-то закончится

94. Я боюсь

95. 1919 год. Гостинец

96. Как влитое

97. Короткий, но бурный роман

98. Плутоном, а не Орфеем

99. 1937 год. Опустевший дом, или Спуск под воду

100. Из-под темной воды

101. Точь-в-точь мой случай

102. 1935 год. Судьба метростроевца

103. Жертвоприношение

104. Что-то очень важное

Эпилог Рыбка (двухтысячные: рождение)

105. Спасибо, спасибо!

106. 2005 год. Большая Игра

107. Хеппи-энд

108. Темная вода

Примечания