Николай Бахрошин

Фиолетовый гном

Часть I

По следу динозавров

По вечерам, выходя на террасу греческого дома, Серега Кузнецов садился смотреть на море.

Было в этом нечто показательно-романтическое – смотреть на море по вечерам. Хотя, если честно, просто таращить глаза на разлив соленой воды скоро становилось скучновато. Для настроения Серега брал с собой упаковку баночного пива, блюдце с маринованными оливками и псевдоглиняную кружку «привет с Родины», со стенки которой зубасто улыбалась мохнатая медвежья морда. С этим богатством устраивался в шезлонге на просторной террасе второго этажа, продуваемой всеми здешними ветрами по очереди. Так можно было смотреть.

Кажется, море было Ионическим, хотя за точность названия Серега бы не поручился. Много раз собирался спросить, какое здесь море, и всегда забывал в последний момент. А теперь уже и спрашивать стало стыдно, почти абориген, без пяти минут местный житель, неудобно спрашивать такие вещи. Греки могут обидеться за свое море, они, вообще, обидчивые, как кавказцы, давно заметил он.

Сидел. Смотрел.

Темнело по-южному быстро, крупные звезды, проявляясь в небе, складывались в привычный узор созвездий, а условно Ионическое море терпко пахло и шелестело прибоем.

Конец апреля…

Сезон еще не открылся. Песчаная прибрежная полоса казалась пустынной даже дальше по изгибу бухты, где высились над холмистой зеленью кубические корпуса гостиниц, расчерченные клеточками-лоджиями до прямолинейной четкости шахматных досок.

Какая-то жизнь, впрочем, там уже началась. Вечерами часть номеров освещалась, а по утрам, видел он из окна, кто-то загорал на пляжах под пластиковыми грибочками с бело-синими крышами. В воду, правда, почти не лезли, жарились пока на сухую. Море действительно еще оставалось холодным, почти обжигающим. С утра, если в голове оставалась похмельная муть, Серега заныривал туда для оттяжки, и помогало. Но на суше припекало уже основательно, грело, как полноценным летом в Москве.

Теплая страна – Греция. Страна-картинка, с белыми, сахарными домиками под красными крышами. Яркая, глубокая лазурь неба, просторная синева моря, сочная зелень, благоухающее цветение незнакомых трав, красные маки, растущие вольно, как сорняки, ослепительный блеск отражающегося от всего солнца – от этого бесконечного, карнавального великолепия перед глазами даже устаешь…

Ему говорили, что в сезон здесь, на побережье становится оживленно и шумно, но Серега пока не имел случая убедиться в этом. Как-то не получалось, не выбирался в сезон в свое греческое владение. Хотя его дом стоит на горе, в отдалении от поселка и гостиниц, так что очень шумно не будет, прикидывал Серега. Все-таки европейский шум против нашего – одно название. Здесь даже шум цивилизованный, негромкий и ненавязчивый, чтоб, не дай бог, не ущемить права соседнего лежака. Их бы на Черноморское побережье в разгар всероссийского отдыха – вот там и шум, и сопровождающий запах, и гнилостный привкус антисанитарии. А здесь – Европа… Что с нее взять кроме умильной теории капитализма с человечьим лицом?

Сидел… Смотрел как вечное море сливается у горизонта с не менее вечным небом. Греция все-таки страна руин и древних богов, лукаво подмигивающих из-под христианских икон…

После жаркого дня прохлада была приятна, ветерок ласково обдувал подожженную кожу, а пиво и море настраивали на философский лад. Что больше? Трудно сказать, обе субстанции одинаково жидкие и текуче-меланхоличные…

Спрятавшись на греческом побережье от навалившихся московских проблем, можно спокойно думать и, не торопясь, вспоминать…

Ему уже давно не было так спокойно…

1

Однажды Серега Кузнецов совершил героический поступок. Покусал льва в зоопарке. Кажется, в ночь с пятницы на субботу…

Лев был очень удивлен. Столько лет в зоопарке, старожил, можно сказать, и никто его никогда не кусал. Да и кто осмелится?

А тут – Серега. Рычит, как зверь, и выражается, как скотина.

Впрочем, может, это был и не лев. Может, он покусал какого-то другого зверя, пониже рангом. На следующее утро Серега отплевывал изо рта остатки рыжей шерсти, жесткой как сапожная щетка, и гадал, кого же он покусал? Лев это был или не лев? Однажды он видел по телевизору, как «в мире животных» лев в быстром прыжке завалил на траву волосатого буйвола, огромного, словно скала. Поди, покусай такого…

Сомнительная, в общем, история. И друг Жека, и напарник Федоров, сослуживец по охране парфюмерной фирмы, с которыми он вместе выпивал по случаю перехода пятницы на субботу, уверяли его на два голоса, что точно был лев, была клетка и Серега туда полез от широты дури, и там рычал и возился с кем-то, тоже рычащим.

Может, все-таки сторож? – предположил Серега. Просто рыжий, допустим… Просто встретились два одиночества на зарешеченной территории московского прайда и начали обычное сражение за охотничьи угодья под любопытствующими взглядами семейства львов…

Нет, что бы ни говорили, сомнительная история. Серега сомневался. Он, вообще, плохо помнил остаток вечера. Как вышли с работы с напарником Федоровым – помнил, как встретили Жеку у метро – помнил, как пили пиво, как зашли в стеклянное кафе, где флегматичный кавказец подавал им водку и свежеразмороженные отбивные – тоже помнил. Но уже сквозь туман. Дальше – провал. С ним такое бывает. А с кем не бывает?

Потом они втроем убегали от ментов по извилистым, путаным переулкам центра Москвы. Это он снова помнил.

Убежали. Еще выпили по такому случаю. Взяли в ночном киоске бутылку «Зубровки». Тут же, у киоска, сидя за пластмассовым столом на неудобных пластмассовых стульях, разлили ее по пластиковым стаканчикам. Закусывали чипсами и чуть теплой пиццей, в которой, вспоминалось ему, тоже был привкус пластмассы.

Хорошо посидели. Душевно и неторопливо. Серега смотрел снизу вверх на яркие летние звезды и разговаривал с Жекой и Федоровым за жизнь. Жека, как обычно, подшучивал над всеми и всем, а Федоров рассказывал им, что разводится сейчас с женой. Много хочет зараза. Поэтому – мало получит. Его, Федорова, она точно никаким образом больше не получит. Он, Федоров, теперь вольный казак, хочет – выпивает, хочет – закусывает. Еще локти будет кусать, глупая баба!

Насмешник Жека коварно, как иезуит, соглашался, провоцируя Федорова на дальнейшие восхваления себя и унижения глупой бабы, а Серега с высоты своего немалого роста смотрел на пожилого, дерганного, словно потраченного молью Федорова и не верил, что его жена будет локти кусать.

Сам он к тому времени уже давно развелся. Женился сразу после армии и прожил с женой три года. Срок получился на год больше, чем армия. Два года в армии плюс три года с женой, всего пять лет получается. За вооруженное ограбление столько дают. По приговору суда. Но тут хоть знаешь, за что сидишь. А ему за что пятерик отломился, если вдуматься?

На самом деле, в армии – беги, подай, принеси, чего сидишь, почему стоишь. Бесправнее человека, чем солдат срочной службы, трудно себе представить. Женился – опять то же самое. Чего разлегся, посуду помой, мусор вынеси, где деньги, почему вином пахнет?

Ненавижу! – как часто говаривал Жека, емко определяя ситуацию одним словом.

После развода Серега решил для себя, что будет гонять Дуньку Кулакову до посинения причинного места, но больше его в ЗАГС ни одна стерва не затащит. Хорошее дело браком не назовут, народ зря не скажет…

Все это он пытался объяснить ночью приятелю Федорову, но тот его, похоже, не слушал. Переживал вслух будущий развод с женой. Все хорохорился. Нашел о чем переживать, дурилка картонная. Он, вообще, смешной, этот Федоров. Все петушится, и по делу, и без дела, пыжится, скандалит со всеми подряд, все пытается доказать какую-то свою правоту, абсолютную, как приговор. А зачем? Комплексы, застарелые, как ревматизм, ничего больше, считал Серега.

В общем, проснулся он в субботу в своей квартире, настроение гнусное, состояние и того хуже. Одно светлое пятно – льва покусал. Почти подвиг Геракла. Да и то под большим вопросом, как и большинство мифологических подвигов…

Так они и опохмелялись до понедельника. С напарником Федоровым, казаком не молодым, но вольным.

Да, именно такое было настроение – все трын-трава, завей горе веревочкой, пусти дым коромыслом, вспоминал он потом.

А что? Геракл в свое время тоже потрепал какого-то льва и тем прославился…

– Знаешь, мужик, по-моему, ты спиваешься, – сказал ему как-то Жека, Женька Малышев, лучший друг еще со школьных времен.

– С чего ты решил? – поинтересовался Серега.

– Сам посуди. Работы у тебя были одна другой интеллектуальнее – то дырки сверлить, то коробки таскать, то кирпичи класть. Теперь вот штаны просиживаешь перед входом в офис. Живешь ты один и, следовательно, здоровую ячейку общества, где бы тебя ежеминутно держали на поводке и выгуливали под присмотром, не создал и даже не собираешься…

– А кто виноват? – вставил Серега.

– Ну, я же просил… – сразу смутился Жека.

– Ладно, ладно, я не упрекаю, к слову пришлось. Излагай дальше, – великодушно разрешил Серега.

– Ну, вот. Если учесть то, что весь ассортимент соседнего винного магазина представлен у тебя на кухне в виде пустых бутылок, то вывод напрашивается однозначный – спиваешься и деградируешь. Становишься явным пролетарием, мечтающим пропить все цепи капитала разом за отсутствием другого движимого имущества. Такая вырисовывается печальная картина нездоровых тенденций…

– На себя посмотри! – возмутился Серега. – Кто притащил сюда большую половину бутылок?!

– Половина не бывает большей или меньшей. Половина – может быть только половиной, одной второй или ноль запятая пятой. Ничем иным, запомни это на будущее, Серый брат, – нравоучительно заметил профессионал пера Жека. – А смотреть мне на себя нечего – ничего хорошего не увижу, догадываюсь без подсказки зеркал. Мне, между прочим, по должности положено пить горькую и запивать сладким. Я, как журналист-газетчик, должен расходовать свой бессмертный талант на потребу дня, а в свободное время – рефлексировать и спиваться от недостатка времени на великие произведения, способные потрясти мир до устоев.

– Хорошо ты устроился, – проворчал Серега.

– Спасибо, не жалуюсь.

Бывший школьный друг Жека действительно работал журналистом в молодежной газете. В школе он писал стихи, учась на журфаке – рассказы, а теперь, как он говорил, строчил заметки, периодически меняя издания и подруг. Серега помнил, в школе Жека был тонким, как струна, кудрявым блондинчиком, восторженно читающим стихи наизусть и отчаянно мечтающим кого-нибудь трахнуть. Спустя десяток лет он стал в два раза толще, брил голову, чтобы скрыть лысину, но все так же цеплялся за каждую новую женщину, как за откровение свыше. Тоже – неизбывный романтик половых отношений…

Они дружили. Началось все очень давно, еще в детском саду. В детстве Серега был сильным, а Жека – пронырливым и проказливым. Вместе – сладкая парочка, уже основание для дружбы. Когда выросли, Серега остался спокойным и сильным, а Жека – непоседливым и неудовлетворенным. Вместе – взаимное дополнение плюс Серегина холостяцкая хата к его услугам. По сути, считал Серега, Жека оставался все таким же непоседливым пацаном, как в школе. Только теперь это был толстый и грустный мальчик, который предпочитал держаться навеселе. Но писал он действительно здорово. Остроумно. Серега периодически читал его статьи, причем с удовольствием.

– Значит, тебе можно спиваться, а мне нельзя? – уточнил Серега.

– Что позволено Юпитеру… Дальше сам знаешь.

– А если Юпитеру по рогам?

– Будет больно, но все равно не аргумент…

Обычный разговор, в общем, ничего особенного. В то время они с Жекой часто говорили друг другу мелкие гадости. Старый друг – не тот, кто все медом мажет, а с точностью наоборот. Не медом, далеко не медом, другими словами… Серега вряд ли запомнил бы этот разговор, но это был его день рождения. Как раз накануне ему исполнилось тридцать три года. Возраст Христа, как говорят…

Нет, тридцать три – хороший возраст. Молодой, здоровый, сильный и уже умудренный кое-каким опытом, уже не хочешь от жизни всего, но еще веришь – что-то все-таки будет. Живи – не хочу, как говаривал покойный батя.

Вот только жить почему-то уже надоело…

На день рождения Серега никого не приглашал. В те времена он свой день рождения вообще не праздновал. Не получалось. Настроения не было. Не оставалось настроения к моменту его символического появления на белом свете. Слишком рано начинал разминаться по-жидкому. Да и не такой это праздник, если вдуматься. Серега никогда не понимал, почему многие из своего случайного появления на белом свете стремятся сделать всенародное торжество. Все равно не получается, кстати…

Без приглашения пришел один Жека. Пришел, увидел, нахамил для начала.

Старый друг… Уже можно и так сказать…

Жека подарил кожаный бумажник и бутылку коньяка. Коньяк они тут же распили, а Жека, под благостное настроение, выпросил у Сереги ключ от квартиры на послезавтра.

Серега пообещал и назвал его старым козлом. Жека ответил ему заплесневелым мухомором. Хорошо посидели, душевно…

2

У Сереги Кузнецова было два достоинства, которыми он гордился всю жизнь: богатырская стать и абсолютная, непрошибаемая невозмутимость. Деревянность, как называла это его бывшая жена. Б. супруга, так он сам ее называл.

С телосложением ему повезло – это точно. Рост у него был метр девяносто два и мускулатура соответствующая. На это клевали женщины. А Серега пользовался, конечно. Потом, годы спустя, проститутка из города Таганрога объяснила ему, что, конечно, он не красавец, не Ален, его мать, Делон. Но это не важно. Потому что Серега значительный. Большой. А на женский взгляд, это даже лучше. Мужская красота, вообще, вещь относительная.

Серега запомнил ее слова. Многое объясняют про женщин, решил он.

Она работала диктором местного телевидения и подрабатывала проституцией среди отдыхающих и командировочных. Симпатичная девка. Слегка истеричная, как все проститутки, но умная. Брала дорого, хотя того стоила. По крайней мере, с ней Серега от души отрывался почти неделю, почти как с искренней, а не наемной подругой…

Серега не был красивым и знал это. Еще в седьмом классе, подолгу разглядывая себя в зеркале, он пришел к такому неутешительному выводу. Раньше просто не задумывался. Да и что тут думать, подкачало личико. Нос – обычный, без четких победных линий, брови и ресницы жидкие, волосы – тоже обычного, средне-арифметического каштанового цвета, расстраивался Серега. Вот фигура – ничего, хорошая, спортивная, мускулы перекатываются, тут нет претензий, он много занимался боксом и тяжелой атлетикой. Был самым сильным в школе.

Значительный?

Ты, Серега, такой большой, что, кажется, и в штанах у тебя скрывается нечто не менее грандиозное, утверждала, помнится, дикторша-проститутка.

Сомнительно, все-таки…

Если честно, то в штанах у него было семнадцать сантиметров. Замерял в девятом классе. После армии тоже разок замерил. Нет, семнадцать сантиметров так и осталось.

Просто нормально. В пределах. Серега на этот счет не обольщался. Впрочем, видимость – это тоже важно. Повезло ему с телосложением.

Невозмутимость – также полезное качество. Многие принимали ее за серьезность. В школе учителя, например.

– Вот взять, например, Сережу Кузнецова… – говорили они на родительских собраниях. – Туповатый мальчик, звезд с неба не хватает, но ведь старается же, учится как может. Недалекий мальчик, но прилежный…

С чего они решили, что он старается? И почему остальные лоботрясы и троечники, выходит дело, хватают руками звезды с неба? Серега этого никогда не понимал. Но за старание ему ставили тройки, а иногда – четверки. Его это устраивало, учиться он не любил. Предпочитал читать книжки вместо того, чтоб корпеть над тоскливыми уроками.

Потом, став взрослым, Серега понял, почему учителя считали его туповатым.

Во-первых, он всегда был большим и сильным и, следовательно, недалеким уже в силу телосложения. Ничего не поделаешь – расхожий штамп человеческих отношений…

Во-вторых, у него была замедленная реакция, особенно – в юности. К счастью, только в разговоре. В боксе, например, или на борцовском ковре у него никакой замедленной реакции не наблюдалось. Тело само, без подсказки находило ритм движений. А начнет с кем-нибудь общаться – двух слов связать не может. Слова подбираются долго, трудно, пока решит, что ответить, диалог уже раскручивается дальше. И снова нужно что-то придумывать, и опять он не успевает…

Обидно. Особенно обидно было в розовом возрасте, когда так неуклюже складывалось общение с симпатичными девочками. Собеседница, бывало, уже уйдет, а он вспоминает прошедший разговор и придумывает его заново. Вот он сказал, она ответила, а он так сказал, она заинтересовалась, а он еще это сказал… Мысленные диалоги получались интересными и остроумными. Куда интереснее настоящих. Жалко, что их никто никогда не слышал…

Со временем у Сереги даже выработалась своя, особая манера говорить. Он никогда не торопился ответить, а тем более перебить собеседника. Он слушал. Он, вообще, предпочитал слушать. А если вставлял что-нибудь в общий разговор, то предварительно формулировал фразу в уме. Получалось неторопливо, немногословно и по-мужски скупо. Многим нравилось. Женщины считали его многозначительным.

В общем, потом он решил, что учителя зря называли его туповатым. Конечно, это было уже неважно. Так, мимолетное воспоминание…

Теперь, когда Серега коротал время в собственном доме на греческом побережье, когда ему, если быть точным, уже сорок три, – все это вспоминалось как предания из глубины веков. В прошлой жизни, в прошлом веке, в прошлом тысячелетии… Молодой был… Вроде бы даже не он…

Но ведь было!

Вилла у моря завелась у Сереги случайно. Партнер по бизнесу был должен крупную сумму, отдавать нечем, предложил в счет долга недвижимость. Серега согласился, и тот сам оформил все документы.

Если честно, коммерсант был должен не лично Сереге, а фирме, где Серега являлся вице-президентом. То есть даже не первым, а всего лишь вторым лицом, если уж выстраивать условный табель о рангах.

Но, чтоб не путаться с налоговой, должник оформил свою недвижимость непосредственно на Серегу, как на частное лицо. Тогда, в горячке, на это не обратили внимания, отдал и отдал, что называется, хоть шерсти клок – да состригли. Дело не деньгах, их крутая макаронная «лавочка» с месячными оборотами в десятки миллионов долларов и без этого паршивого долга не оскудела бы, дело – в принципе. Должен – отдай, не греши, из себя вынь, но положь взад в обещанный срок… Прояви уважение, как говаривали крестные сицилийские папы, знающие рыночную стоимость авторитета с точностью до последнего цента…

Таким образом, неожиданно для себя, Серега оказался владельцем недвижимости на юге Европы.

Дом оказался хорошим. Красивый домик. С виду выглядел почти старинным, две стройные башенки по углам даже намекали на времена щита и меча. Красная крыша хорошо гармонировала с серым камнем стен, такой же каменный, нарочито булыжный забор вокруг закрывал, но не загораживал. Но старым дом не был, просто стилизованный новострой. Продуманный и удобный. Дело даже не в восьми комнатах, не в евроремонте и дорогой мебели натурального дерева. По сути, любой ремонт, произведенный в Европе, не назовешь иначе, как евро, не погрешив против смысла. Сам дом был каким-то очень уютным, обжитым и на удивление спокойным. Располагающим к долгому и ненадоедающему отдыху…

Да, уютный – это, пожалуй, точное слово, думал теперь Серега. Разлапистые деревья в небольшом дворике принимали на себя первый удар палящих лучей, чуть затемняя, словно слегка тонируя окна. Толстые стены сохраняли прохладу даже без включения кондиционеров, табачный дым не клубился в комнатах, а незаметно исчезал под высокими потолками. На самой верхней террасе было удобно загорать, на двух остальных – просто сидеть. Море было видно почти из всех окон, глянул мельком – а за окнами, за просветами между пахучих местных сосен (или пихт, или как их еще?) лазурное море. Это оказалось приятно, случайно замечать море…

Симпатичное, в общем, местечко. Пряничный замок макаронного короля Сереги Первого, как сказал Жека, когда они вдвоем подъехали сюда на такси от аэропорта в Солониках неделю назад.

От избытка чувств старый друг немедленно предложил собственноручно написать на булыжном заборе выразительное слово из трех или, например, пяти букв. Чтоб, значит, подчеркнуть менталитет хозяина перед соседями и заодно, в пику чопорным европейцам, отразить свое истинно русское, цинично-спокойное отношение к половой проблеме. А если, допустим, Серега выберет в качестве надзаборного логатипа слово из пяти букв, разглагольствовал Жека, то его лучше всего писать через «е». Именно написание данного слова через «е» вопреки принятой грамматике – менталитет не просто подчеркивает, а прямо обозначает.

Серега немного подумал и сообщил ему, что не знает, как здесь, в Греции, но в России даже дети детсадовского возраста в курсе, что женский половой орган из пяти букв пишется через «и». И следовательно, любая ошибка в этом знаковом слове менталитет только перечеркнет.

Действительно, негоже позорить родную грамматику перед глазами взыскательных европеоидов, согласился Жека. Не за то боролись наши деды-прадеды в свое непростое время, когда деревья были большими, а удои с урожаями – маленькими. Но если через «и», тогда сразу – несмываемой красной краской, под тон черепицы…

Идея несмываемой краски Сереге не слишком понравилась. Впрочем, если волшебное слово поперек забора поможет Жеке справится с приступом ностальгии, то он, Серега, в принципе не против любой трактовки. Только краску пусть ищет сам, в данном конкретном случае – гусь свинье не товарищ. И лучше все-таки смываемую. Как пожелание хозяина.

Жека, видимо, уже представлял себе кокетливый забор в украшенном варианте и восхищенно всхрапывал…

Усатый, широколицый таксист-грек с темными, выразительными глазами внимательно слушал их филологический диалог. Может, в связи с наплывом туристов из страны берез изучал русский язык?

Если разобраться, то здесь, в Греции, он оказался в чем-то благодаря Жеке, вспоминал Серега, обходя свой пижонский дом с остроконечными башенками. Только все началось давно, так давно, что сам Малышев, наверное, и не помнит тот промозглый ноябрьский вечер. А ведь именно он притащил Серегу на случайный день рождения, где Серега познакомился с Таней. С его Десантницей…

Интересно, почему тот давний случай со львом накладывается в воспоминаниях на знакомство с Таней? – вдруг задумался он. О чем-то говорит с точки зрения психологии? Или просто все перепуталось в голове?

Да, при чем тут лев? Совсем ни при чем, то есть – абсолютно. Когда они познакомились, ему уже стукнуло тридцать четыре. Это Серега опять-таки точно запомнил, потому что она первым делом спросила – сколько ему?

Тридцать четыре? А сразу не дашь, выглядишь ты, гражданин, монументально, но молодо. Хорошо сохранился, молодец, одобрила она.

Жизнь была легкая и веселая, усмехнулся Серега.

Таня объяснила, что с мужчинами до тридцати не встречается принципиально. Мол, это не мужики, это пока еще дети, им еще надо сопли утирать и пеленки менять, а она – не по этой части.

Сомнительная теория, сразу подумал он. Зато девица хороша без сомнения…

3

– Мой первый муж был садист, – рассказала она. – Ему нравилось делать мне больно. Это я заметила еще до свадьбы.

– А зачем женилась? – спросил Серега.

– Замуж выходила, – поправила она. – Я замуж выходила. Потому что я женщина. А он женился. На мне. Потому что он – мужчина.

– И садист.

– Точно! – подтвердила она.

– Потому что на тебе женился, – добавил Серега.

– А ты не смейся…

– А я не смеюсь.

– Значит, иронизируешь. Это еще хуже.

– Почему хуже? – удивился Серега.

– Смех – это от глупости. А ирония – от презрения. То же самое, только подлее, – объяснила она.

Очень рассудительно объяснила. Она вообще была самостоятельная девушка, сразу заметил он.

Таня. Танька. Танечка. Красивое имя.

Ему всегда нравилось это имя. Кстати, Танечка Соловьева – имя его первой любви…

Да, именно так все было… За темными окнами – промозглый, осенний вечер. Случайная компания, где он почти никого не знал. Незнакомая квартира стандартной планировки панельных домов с типовым набором из стенки и мягкой мебели. Довольно просторная квартира, показалось ему тогда. Две комнаты и кухня отданы на разграбление и поругание гостям, третья комната вроде бы даже заперта. Или кто-то там заперся изнутри.

Домашний праздник…

Длинный стол, составленный из двух или трех, связанных между собой в единое целое белой скатертью. Разнокалиберные стулья вперемешку с остроугольными табуретками. На столе – изобилие салатов, мохнатых от майонеза, и разлапистые блюда с нарезками. Бутылки с вином и водкой, как шпили еще не взятой крепости, в окружении частокола пластиковых лимонадов. Как гвоздь программы был обещан печеный гусь, пах на всю квартиру, регулярно вспоминался присутствующими, но его мясной выход почему-то задерживался.

Слава богу, хоть не гнали курить на площадку, дымили прямо за столом, и табачный дым, слоями извиваясь по комнате, немного смягчал чопорность разукрашенного стола.

Было довольно много народа, и почти все, кроме него, друг друга хорошо знали. Выпивали, закусывали и общалась между собой по уже устоявшемуся трафарету. Кто-то острил, кто-то спорил, кто-то изображал из себя. Как обычно. Тосты, слова, звяканье, чоканье… Вам налить – непременно налить, чокнемся – и так чокнутые, передайте колбаску, пожалуйся… Обязательно передадим! Со всей обоюдной симпатией к колбасе… А салатику, салатику-то не желаете? Почему же салаты никто не ест, дорогие гости?!

Водка была дешевой, разговоры вертелись вокруг интриг в некой фирме. Как понял Серега, почти все присутствующие в ней работали.

Ничего особенного… Обычная компания, в меру скучная для случайных гостей…

Чей это был день рождения? Хотя бы мужской или женский? Этого Серега тоже не мог потом вспомнить. Хозяйка квартиры точно была женщина, чуть за тридцать, блондиночка с приятным лицом, но излишне мясистой фигурой. Хотя чествовали вроде бы какого-то длинного парня…

Серега попал сюда с другом Жекой, опять-таки за компанию. От нечего делать. От надвигающейся пустоты вечера, когда не знаешь, куда себя деть после такого же пустого дня. Жека, можно сказать, спас его от скуки, прихватив с собой, хотя и сам был здесь случайным гостем. Не без умысла, конечно, прихватил, то-то он так быстро и совершенно безответственно испарился. Просто исчез по-хамски, вместе с длинноволосой дамой и ключами от Серегиной квартиры.

«Будь здоров, Серый брат, много не пей и сильно не кашляй. Желаю приятно повеселиться…»

«Спасибо! И вам не хворать гусарской инфекцией…»

Серега остался. Потому что все-таки была водка и была компания. Тепло, светло, в меру шумно, фривольно и градусно. Решил, что посидит немножко, а потом уйдет. Пусть Жека без помех оприходует свою очередную длинноволосую радость. Самому ему в этот вечер ничего не светит, сразу определил Серега, несколько симпатичных фигурок очевидно, на показ, заняты, а на оставшихся не стоит тратить ценную энергию нервных клеток. Остается тихо пить в своем салатном углу, дожидаясь того пьяного, объединяющего состояния любого сборища, когда друзья престают узнаваться в упор, а незнакомые становятся родными и близкими… В сущности, в этом тоже есть своя комедия ситуации – окопаться каменным гостем на чужом торжестве. Наблюдать со стороны за незнакомой компанией, балансирующей между интимом и алкоголем…

И тут – она. Неожиданно, как удар по лицу. Вошла в комнату и стрельнула выразительными глазами. Кажется, в его сторону…

Почему он не сразу ее заметил? Уходила? Или пришла потом?

Познакомлюсь, немедленно решил он.

Кажется, одна…

Таня познакомилась с ним сама. Просто подошла и сказала, что ее зовут Таня, что остальная компания ей уже надоела до печеночных колик и что приятно видеть на старом, заплесневелом сборище нового человека.

Ему тоже было очень приятно. Видеть. И все остальное. Она хихикнула. Как и было задумано.

Честно говоря, эту свою старую заготовку он использовал уже раз пять или шесть. Серега давно убедился, что даже самая рафинированная дама не будет против маленькой фривольности, замаскированной шуткой. Такой пробный камешек ниже пояса, обжигающая льдинка полускрытого хамства с сексуальным намеком…

«А почему ты такой надутый, сидишь букой в углу и молчишь?» – спросила она. Серега пожаловался, что попал сюда случайно и мало кого знает. «Разве это повод?» – «Не повод, конечно, зато – основание». Этот ответ ей понравился.

Таня сообщила, что она тоже не из этой компании. Просто вхожа сюда как школьная подруга хозяйки дома. Когда делать нечего.

У нее были темные волосы, короткая, мальчиковая стрижка и фигура тоже почти мальчишеская, высокая, гибкая, с узкими, изящными бедрами и крепкими, спортивными плечами. Ему всегда нравился спортивный тип женщин.

Внутри больших карих глаз плавали и кружились светлые искорки. Серега тоже поплыл. Он захотел ее сразу, до дрожи, до обугливания ушей, как сказал бы пошляк Жека.

Потом они танцевали, качаясь вместе с другими парами под старую медленную мелодию итальянцев. Вечер «ретро», как объявила вдруг пухлощекая хозяйка квартиры. Мальчики-девочки, костры-картошки и вдохновенные диспуты на тему любви и дружбы внутри отдельно взятого пионерского звена…

Хозяйка уже откровенно клеилась к мрачноватому типу с длинными волосами, собранными в пучок. Тот от нее так же откровенно бегал. Со стороны это смотрелось забавно. Кошки-мышки. Большая сытая кошка не торопится есть маленького, но гордого мышонка. Предпочитает изнасиловать для начала…

Серега прижимал к себе Таню и чувствовал, какая она вся упругая. Как теннисный мячик, который жмешь, тренируя ладони. Ее аккуратные кисти были крепкими и слегка шершавыми. Определенно, спортсменка…

– Мой второй муж был полный маньяк, – рассказала Таня. – К тому же – сексуальный. Только сексуальность он проявлял направо и налево, а маньяком становился дома.

– А что, был еще и второй муж? – поинтересовался Серега.

– А ты как думаешь?

Действительно, почему бы и не быть второму мужу? Третьему, четвертому или десятому? В сущности, изобилие мужей никогда ничего не меняет, только подчеркивает качество…

Он никак не думал. Просто хотел.

– Сильно маньячил? – спросил Серега для разговора.

– Как мог. Насколько силы хватало.

– А ты что?

– А что я? Я два раза в больнице лежала. Один раз с переломом руки, второй – с сотрясением мозга. Доктор все меня уговаривал написать заявление в милицию.

– Бил?

– Не то слово. Метелил.

– Что же ты не ушла?

– Ушла сдуру. Тогда и попала в больницу с сотрясением мозга. Там решила – все, хватит, больше ни одна сволочь на меня руки не поднимет.

– Заявление написала? – съехидничал Серега.

– Опять иронизируешь? Нет, не написала. Пошла карате заниматься.

К тому времени они уже сидели на кухне, отгородившись дверью с фанерой вместо стекла от остального вялотекущего праздника. Курили и общались. Распечатали найденную в холодильнике бутылку сладкого вина, выпили на брудершафт. Как положено, поцеловались, перегнувшись через стол друг к другу. Задержались губами. Она сама не отпускала его так долго, что Сереге даже захотелось курить. Потом целовались просто так, без поводов.

Кухня была тесноватая, заставленная всевозможными белыми шкафчиками и комодиками, помнил он. Огромный Серега все время боялся что-нибудь опрокинуть. Она подшучивала, что он, наверное, из деревни, только скрывает. В тесных московских квартирах такие большие особи не вырастают, для этого нужен свежий воздух, парное молоко и просторные деревенские избы.

– Деревенские избы просторными не бывают. Там и комнатки маленькие и потолки низкие, крестьяне всегда тепло экономят. Просторными бывают коттеджи и дачи, – уточнил Серега.

– А ты был в деревенских избах? – спросила она.

– Случалось.

– А в коттеджах?

– Тоже приходилось.

– Вот ты какой интересный.

Серега с этим не спорил. Еще бы не интересный! Интереснее не придумаешь. Полные штаны несгибаемого, как штык, интереса…

Его нога касалась под столом ее круглой коленки, она не убирала ее.

– Карате я долго занималась, – рассказала Таня. – И сейчас занимаюсь. Черный пояс получила, между прочим. Дзюдо тоже занималась. А еще – в армии служила…

– В армии? – удивился Серега.

– В десантных войсках. Два года по контракту. Стрелять хорошо научилась. Между прочим.

– Между чем и чем? – уточнил Серега.

– Сволочь ты! В репу получишь!

Она улыбнулась. Он тоже. Потискал под столом ее круглую коленку.

Она не возражала, снова улыбалась в ответ…

Все-таки, Серега много выпил в тот вечер.

Конечно, сначала он пил абстрактно, за компанию, потом – целенаправленно, вместе с Таней. Чтобы, как положено добру молодцу, и ее напоить, и себя показать. Смешение водки и вина подействовало на него сразу, рывком, нокаутом, после которого все кружится, а перед глазами плавают темные мухи.

В результате – полный сумбур и смятение чувств. Он не очень хорошо помнил, как они очутились на улице. Видимо, ушли через дверь. Наверняка через дверь, не через окно же, девятый этаж…

Потом они гуляли по ночной Москве. Конец осени, шел первый, мягкий и красивый снежок, но он еще не ложился покровом, таял в черных, промозглых лужах. Под ногами хлюпало, но ощущение снега делало мир уютнее и добрее.

Долго гуляли. На улице Серега быстро пришел в себя, он вообще легко отходил от выпитого. Шлепая по лужам, порадовался, что не стал выпендриваться с пальто или плащом. Надел свою любимую толстую куртку на двойном синтепоне и непромокаемые ботинки на рифленой подошве. Так можно гулять. Таня была в розовом дутике, спортивной шапочке и кроссовках. Совсем подросток с виду. Только глаза яркие, женские. Манили к себе.

Серега запомнил, как они, по ее просьбе, заходили в какой-то дом, долго звонили в дверь, оббитую черным дерматином, с номером 25, где пятерка была приклеена криво. Таня смешно злилась, что не открывают, упорно долбила по двери кроссовкой.

Дальше был другой дом, другая дверь. Та открылась. Высунулась заспанная мужская физиономия. Серега не успел ее разглядеть, запомнил только неровную челку и припухлость заспанных глаз. Таня сразу ударила ногой. Быстро, тренированно, только кроссовка мелькнула в воздухе. Физиономия провалилась. Там, в коридоре квартиры, что-то шумно рухнуло.

Пока Серега пытался сообразить, что к чему, она уже бежала вниз по лестнице. Он догнал ее на ступеньках крыльца. Она заливисто смеялась и выглядела отчаянно пьяной и до невозможности привлекательной. Ей шло даже опьянение.

Дальше убегали вдвоем. Путали следы азартно и весело, хотя, кажется, их никто не преследовал. Потом вдвоем пили пиво где-то у Белорусского вокзала, расположившись на ящиках за киосками. Редкая женщина согласилась бы пить пиво на ящиках за киосками в первый же вечер знакомства, сразу решил Серега. В койку – да, многие соглашаются, а пить пиво на ящиках за киосками, закусывая солеными орешками из одной пачки – это больше. Это настоящий интим.

Он рассказал ей об этом. Она согласилась. Значит, действительно редкая женщина. От пива в голове опять зашумело.

– Кого ты так приложила? – поинтересовался Серега.

– Муж бывший. Мой второй.

– Круто!

– Ничего, он уже привык, – категорично сказала она. – Жить будет. Если захочет. Жалко, что первого не застали…

– Высокие отношения! – восхитился Серега.

– Издеваешься?

– Иронизирую.

– Тогда в репу, – сказала она.

Серега заметил, любила она это выражение. Симпатично у нее получалось.

– Как мужу? – уточнил он.

Она серьезно задумалась.

– Нет, тебя я пожалею. Пока, – ответила Таня.

– И на том спасибо… И часто ты к ним заходишь?

– Когда выпью.

– Ну и как?

– Как правило, не слишком рады. Но пока не жаловались. Терпят.

– Терпеливые они у тебя, – заметил Серега.

– Маньяки, вообще, народ терпеливый, – отрезала она.

Они выпили по бутылке пива и взяли еще. Таня умело пила, по-мужски, булькая прямо из горлышка. Десантница, переборовшая двух мужей-садистов…

За киосками шумела привокзальная улица, и неслышно шел снег. В свете электрических фонарей снежинки выглядели чистыми и красивыми. Новый год скоро. Серега вдруг почувствовал, что ему хорошо. Легко, как в детстве. Давно так не было. Прикольная штука жизнь, если ее вовремя приколоть, как говаривал один наркоман…

– Давным-давно по земле ходили динозавры. Нет, не так… Даже не ходили, а двигались, – неожиданно рассказала Таня.

– Шлялись, – подсказал Серега.

– Шляются менты по рынку, – возразила она. – А динозавры были слишком большими, чтобы просто ходить. Или просто шляться. Они двигались. Большие, сильные и глупые звери. Ничего не боялись.

– Вымерли, между прочим.

– Вымерли. Но не боялись. А теперь по земле ходят люди. И всего боятся.

– И ты боишься?

– Боюсь, – созналась Таня. – Иногда, очень боюсь.

– А я не боюсь, – похвастался Серега.

– По тебе видно. Ты большой. Как динозавр.

Серега всерьез задумался – комплимент или наоборот? Обижаться или не стоит? Решил – не стоит. Динозавры не обижаются. Они делают выводы. Как большие.

Все-таки он очень сильно ее хотел.

Потом они поехали к нему домой. Оба начали скидывать одежду еще в прихожей. Тело у нее действительно было упругим и мускулистым. Ее приятно было сжимать. А ей нравилось, когда сжимают.

Они занимались любовью последовательно и долго, до второго-третьего пота, как спортсмены занимаются накачкой мускулов на тренажерах…

Утром он проводил ее до автобуса. По следу динозавров.

– В следующий раз, в постели, ты сделаешь мне больно, – сказала Таня.

– Что ты, никогда, – поспешил отпереться Серега.

– Сделаешь, – повторила она. – Я тебя очень попрошу, и ты сделаешь. Чтоб я закричала.

Ах, вот она о чем…

Таня мелко клюнула его в щеку и легко вскочила в подъехавший автобус. Помахала рукой через закрывающиеся двери.

Серега тоже махнул в ответ. Подумал, что если она попросит, то он сделает. А почему бы и нет?

На следующий день Таня сама позвонила ему. Они встретились тем же вечером, и она опять осталась у него ночевать.

Таня предпочитала анальной секс. В этом она созналась уже на следующий день.

Серега сначала пугался.

– Больно же, – сочувствовал он.

– Больно, – подтверждала Таня. – Но и приятно тоже. Ты просто не понимаешь. По другому чувствуешь, когда больно и одновременно приятно. Трудно объяснить. Хочешь, сам попробуй.

– Вот еще! Я разве похож на педика?

– Не в этом дело…

Серега пожимал плечами. В конце концов, он не против, совсем не против. Наверное, ей действительно приятно. Бывает же…

Про себя Серега назвал ее Десантницей. До нее была Учительница. До Учительницы – Буддистка. До Буддистки, кажется, Секретарша… Выстраивать хронологию глубже было уже труднее, женщин в его жизни случалось много, они скользили рядом словно бы по касательной. Прикоснулись друг к другу и разбежались. Ничего лишнего. И ничего личного, как говорят в прагматичном американском кино. Просто немного игры в смятение чувств к обоюдному удовлетворению полового инстинкта…

Он помнил свою первую любовь – Танечку Соловьеву. Помнил б. жену, Светика-Разноцветика. Уже тогда ему казалось – это было давно. В прошлой жизни…

Память в общем-то избирательная штука. Тоже чаще всего работает по касательной.

Когда Серега был еще совсем зеленым, только вернулся из армии, и черт занес его на стройку, он несколько раз трахнулся с учетчицей участка Катькой, чернявой разбитной хохлушкой лет тридцати. Катька все время носилась как заведенная, могла пить водку стаканами и материлась не хуже любого мужика-строителя. Сереге всегда было забавно слушать ее звонкий голос, выкрикивающий матюги нараспев, как частушки. Как все, Катька зарабатывала на стройке квартиру. Ее многие трахали. В основном она давала прорабу, но рабочим тоже обламывалось. Муж у нее был моряком дальнего плавания, подолгу отсутствовал. Лелеял на своем рыболовном траулере в промозглых морях хронический простатит, профессиональную болезнь моряков.

В самом сексе с ней ничего интересного не было. Всегда одинаково. Катька становилась перед столом буквой «зю», упиралась руками, подставляла зад и ждала, когда ее попользуют. Всегда в одежде, только трусы приспускала, раздевать себя она категорически не разрешала.

– Раздеваюсь я только перед мужем! – объяснила однажды Катька.

– Верная ты! Блюдешь, значит, женскую честь! – восхитился Серега.

Она, похоже, обиделась. Больше не давала ему. Но запомнилась именно своеобразной преданностью тому, кто в море.

А если это не преданность, то как еще назвать? – усмехался он потом…

– Ты знаешь, мы все умрем, – сказала Таня.

Как обычно, они лежали в постели. Тогда, в первые дни и недели, они встречались преимущественно в лежачем положении, вспоминал он потом.

– Что, что? – не сразу понял Серега.

– Умрем. Причем, все.

– Прямо сейчас? – уточнил он.

– Нет, немного попозже, – великодушно разрешила она.

– Ну, это успокаивает…

– Не слишком. Осталось не так уж много, между прочим. Совсем немного. Несколько легких мгновений…

Серега внимательно глянул в ее карие глаза со светлыми искрами. Надо же, вроде не шутит! Как все запущено-то, оказывается…

– Да неужели? – неискренне удивился он. – О чем-то таком я, конечно, подозревал. Но точно не был уверен. Пока ты не сказала.

– Издеваешься?

– Горжусь знакомством.

– Смотри, Кузнецов… В репу дам!

– Давай, – великодушно разрешил Серега. – От тебя – хоть в репу, хоть прямо по тыкве – все стерплю.

– Серьезно, дам! – улыбнулась она. – Буду бить тебя с особым цинизмом, а потом глумиться над трупом.

– Над трупом глумиться – большого геройства не надо. Каждый может, – проворчал Серега. – Труп – существо безответное, а для кого-то даже и безотказное…

Все-таки башка у нее была набекрень. Виноват ли в этом первый муж-садист, или второй муж-маньяк, или карате, или десантная служба, – трудно сказать. А может, все это не причина, а, наоборот, следствие… Башка набекрень – точно была. Серега это быстро определил для себя. И сделал выводы.

Он уже узнал, Таня работала в каком-то охранном агентстве, да еще подрабатывала инструктором по карате в женских группах. Зарабатывала очень прилично. Ездила на почти новом «Фольксвагене» и жила в собственной новой квартире с высокими потолками и санузлом элитной просторности.

– Ты никогда не задумывался о том, что через сто лет никого из живущих сейчас на земле людей уже не будет? – спросила как-то она. – Только вдумайся – никого из сейчас живущих… А будут жить совсем другие люди. Которые еще не родились. Тебе не страшно?

Серега немного подумал.

– Не страшно, – ответил он. – Наоборот, весело.

– Чего тут веселого?

– Потому что через сто лет все эти озоновые дыры, смены полюсов, изменения климатов, наводнения, затопления и всеобщее охренение будет продолжаться и, судя по всему, прогрессировать. А нам уже будет все по фигу. Абсолютно по барабану! Мы будем холодные и спокойные, как мерзлые мамонты, – объяснил он.

– Как динозавры!

– Или – как динозавры, – согласился Серега.

– Да, холодные и спокойные… – повторила она совершенно серьезно. – А все-таки я завидую потомкам.

– Чему?

– Они будут живые. Когда мы уже будем мертвые. Холодные и спокойные, как ты говоришь… – она вздрогнула, словно уже начала замерзать до спокойствия.

Серега не сообразил, что еще сказать. А что тут можно сказать? Запущено…

Скоро он заметил, что тема смерти так или иначе всплывает у них почти во всех разговорах. Он никогда так много не говорил о смерти. Он и не думал о ней. Любой человек сначала живет, потом умирает. Он всегда считал, что такие вещи нужно принимать как данность. Что тут говорить? И что думать? Чем меньше думаешь – тем легче жить, полагал он.

Кроме того, жизнь – это не такая уж ценная штука. В этом он окончательно уверился, перевалив за третий десяток лет. Стоит хоть один раз по-настоящему устать от жизни, как начинаешь понимать, что она – не такая уж ценная штука…

Когда-то, Серега уже не помнил, сколько ему было лет, семь или восемь, где-то около, он вдруг осознал, что умрет когда-нибудь. Дело было вечером, он уже лежал в кровати и засыпал и тут – как удар грома. Неужели?! Да, умрет… Все умирают, и он умрет. Вот так как есть, его гибкие руки, способные взять любой предмет, перестанут двигаться, его ноги перестанут ходить, глаза перестанут видеть. Ничего не останется. Деревянный ящик в мерзлой земле и свежевскопанный небольшой холмик, украшенный пластмассовыми цветами, как у отца. И чернота. Абсолютная, непроглядная, кромешная чернота. В которой нет ничего… И его, Сереги, тоже больше нет, трудно себе представить, невозможно представить, но его вообще нет и никогда не будет… Никогда! Страшное слово, глухое, как бетонная плита, окончательное, как каменная стена перед расстрелом…

Он помнил, что плакал тогда. Тихо, неслышно для матери, похрапывающей в соседней комнате, вжимался в мокрую от слез подушку. Было тоскливо и страшно, как, наверное, еще не было в жизни. Долго плакал, горько, отчаянно и, незаметно для себя, уснул.

А утром, когда проснулся, увидел, как скользят по комнате теплые, пыльные лучи солнца, прорывающиеся сквозь прикрытые шторы, услышал, как шумит за окном просыпающаяся улица, – ночные страхи показались ему не такими уж страшными. Потому что жизнь впереди еще долгая, хорошая жизнь впереди, и, пока он будет расти и взрослеть, ученые наверняка изобретут лекарство от смерти. Ну, пусть не от смерти, пусть сначала от старости. На то они и ученые. Жизнь продлится, потом еще продлится, потом еще, а дальше – лекарство от смерти. Тут как тут. Работают ведь ученые, он сам слышал передачу по радио, очень серьезно работают над этой проблемой, убеждал себя мальчик Серега.

Да, вечная жизнь – заблуждение, наверное, каждого очередного поколения… Совсем маленький был, конечно. Собирался жить вечно…

Теперь больше не собирается. Повзрослев, он уже не боялся смерти. Он уже ничего не боялся. Чего бояться человеку, если он не боится смерти? Нечего больше бояться, определенно – нечего, решил он для себя когда-то давно. Очень правильное решение оказалось. Сразу избавляет от большинства страхов…

Все это он как-то раз попытался объяснить Тане.

Нет, она не поняла его. Не услышала. Женщина все-таки. Они редко слышат кого-нибудь, кроме самих себя. Иногда, изредка – тех, кто готов соглашаться с ними или просто поддакивать. В этом Серега тоже теперь был твердо уверен. Железобетонно уверен. Такие они от природы.

Иногда, уставая от ее бесконечной замогильной тематики, Серега думал – вот бы его бывшую жену сюда. Как психолога. Еще бы, объект роскошный: каратистка, десантница, мазохистка, жена двух маньяков и любительница разговоров о смерти. Просто тема для кандидатской диссертации, не меньше. Впрочем, его б. супруга сама тема для диссертации. Еще похлеще, если разобраться.

При всех своих вывернутых мозгах (а у кого они сейчас ввернуты?) Танька все-таки была теплой. По его собственной, личной классификации.

После развода Серега определил для себя – все женщины делятся на теплых и холодных. И дело не в том, как они все кричат и подмахивают в кровати. Дело глубже. В душе, может быть. В душевности. Вот его жена Светка была холодной, как курица из морозилки. А была ли у нее, вообще, душа? – вспоминал он. Или – одни только нервы, перетянутые, как струны плохой гитары? Вопрос, конечно, интересный… Из той теологической серии – сколько чертей умещается на кончике иглы, а сколько – в разрезе женского волоса?

Серега и Таня встречались, так это обтекаемо называется. Правда, вместе не жили, так и не удосужились подвигнуться на общий быт. Татьяна объяснила, что слишком ценит свободу. Серега ничего не объяснял. Но он любил засыпать один. Когда действительно хотел заснуть.

И все-таки это был настоящий роман. Первое время он ходил как пьяный, со счастливыми, ошалевшими глазами, что немедленно отмечали все знакомые.

– Ты, Серега, орел-стервятник, – сказал ему Жека.

– Это как? – не сразу понял Серега.

– А вот так. Питаешься исключительно стервами. Иногда, правда, и блядями не брезгуешь, но тут первый случай… Слышал я про твою Десантницу… Немного, но кое-что…

Серега, наконец, вспомнил этот анекдот. Ничего смешного. Остряк доморощенный, подкованный в компьютерных анекдотах! А с ним, между прочим, как с человеком. Или – почти как.

– Пошел ты… – всерьез разозлился он.

Про свою Десантницу Серега ничего не хотел слышать.

– Понятно, – протянул Жека. – Потеря чувства юмора говорит о том, что исцеление больному хронически не грозит. Тогда я умолкаю навеки, как птица соловей, застигнутая врасплох заморозками. Вот увидишь, мир еще пожалеет о моих трелях, еще вспомнит скромного, серенького художника, так вдохновенно украшающего чужие жизни собственной мужской неудовлетворенностью…

– Да пошел ты, говорю!

– Молчу, молчу, Серый брат…

Больше он на эту тему не заговаривал. Иногда Жека умел быть серьезным.

А Серега задумался – может быть, он влюбился? Даже наверняка…

Они редко встречались с Таней по его инициативе. Обычно, когда он хотел проявить эту самую инициативу, домашний телефон не отвечал, по мобильнику абонент был недоступен, а на работе ее видели, но уже ушла. Серега злился, даже ревновал, но сдерживался. Интуитивно, где-то в глубине души он чувствовал, любые вожжи будут восприняты ею в штыки, как покушение на личную свободу, завоеванную в боях и маневрах. А терять ее ему не хотелось, настолько не хотелось, что приступами, как зубная боль, накатывала слепая, нелогичная ярость. Приходилось пережидать ее, стиснув зубы, и дальше сжимать в кулаке мужские, собственнические инстинкты…

Любовь? Если не она, то, по крайней мере, очень похоже…

Таня сама его находила. «Время перемен!» – значительно объявляла она. Эта фраза могла у нее значить все, что угодно: от постельных игрищ до поездки куда-нибудь за город, к друзьям на дачу, на шашлыки или просто прошвырнуться поближе к воде.

– А что такое «время перемен»? – спросил как-то Серега.

– Не знаю. Просто! Выражение красивое. Вот так живешь, живешь и чувствуешь – плесневеть начинаешь. Значит – время перемен. Пора встряхнуться!

– Ага, – глубокомысленно заметил Серега.

Что тут скажешь? Все понятно… Древние китайцы, конечно, вкладывали в это выражение совсем другой смысл, подразумевали смену эпох, а не брожение в тусовке. Мельчаем, господа?

Забавная она была… Несмотря на озабоченность всеобщей смертностью, мужей-маньяков и воздушно-десантное прошлое, оставалась в ней этакая детская непосредственность, лучистое веселье без повода, какое бывает у малышей.

Может, это и привлекало в первую очередь? Легкое, быстрое скольжение по жизни, как по гладкому льду. Вперед и только вперед, главное – не задумываться, задумаешься – упадешь. Разговоры о смерти, об откровенной обреченности всего живого накатывали, как короткие майские грозы, и уходили. И снова – вперед и вперед.

С ней Серега тоже начинал чувствовать себя легким, сильным и молодым. Обреченным, конечно, где-то в перспективе, все там будем, но пока – радующемуся тому, что отпущено.

С ней было интересно. Не скучно. И просто, что удивительно, как еще не бывало у него с женщинами. Она была классной любовницей, а во многих случаях – своим в доску парнем. Понимала и рюмку выпить, и опохмелиться с утра пораньше. Сама выпить любила. Хоть и спортсменка. Спортсмены почти все любят выпить. Это Серега заметил, когда занимался спортом.

Если бы она тогда проявила хоть малейшее желание, он бы на ней точно женился, вспоминал потом Серега. Для него – это высшая похвала. Но инициативы все-таки он ждал от нее. Сам Серега давно поставил себе за правило: никакой инициативы с женщинами не проявлять. Как раз тот случай, когда всякое телодвижение наказуемо по гроб жизни…

Все-таки Десантница всколыхнула его – это точно, вспоминал он потом. Вывела из того аморфного, вяло-наплевательского настроения, в котором он пребывал, закончив третий десяток прожитых лет. Сделала то, что не удалось Библиотекарше, Секретарше, Учительнице или кто там еще по списку?..

Как-то вечером Жека вышел к нему на террасу, устроился в соседнем шезлонге, взял со стола запотевшую банку пива и смачно ее открыл. Надолго припал, жадно глотая и небрежно роняя ошметки пены на светлую майку. Потом оторвался, удовлетворенно рыгнул и шумно почесал пузо. Снова припал.

Серега с иронией наблюдал за ним.

Писатель… Можно сказать, самодвижущийся очаг культуры. Поперла культура изо всех щелей, не остановишь, того гляди – пена из ушей закапает… Итак, подавится господин писатель или добьет банку влет?

– Вот так! – значительно сказал Жека, добив банку.

– Чего именно? – уточнил Серега.

– Все подряд! – отрезал Жека.

Появление Малышева на террасе было неожиданным. Серега привык, что по вечерам Жека запирается в комнате и садится работать. Писать второй роман. Первый он уже написал, крупное московское издательство, что удивительно, приняло его к публикации и даже выплатило приличный аванс. Причем одновременно и за следующее произведение. Вдвойне удивительно.

Впрочем, первая книга Малышева пока так и не выходила. Жека, хоть и хорохорился, разглагольствуя про мимолетную пыль известности и вечный песок забвения, но ждал ее выхода с нетерпением. Переминался в пяти минутах от славы, как он говорил, жевал сопли и глотал горькие слюни сомнений. Выход книжки затягивался, и нетерпение нарастало. Равно как и слюни, и сопли, и опасения будущего провала…

– Не работается? – сочувственно спросил Серега.

Жека только передернул плечами и вытряс в себя последние капли пива. Ловко кинул банку в мусорную корзину. Закурил сигарету и без промедления взялся за вторую банку, с удовлетворением причмокивая губами. Все-таки рожа у светоча мысли, на удивление, хитрая и плотоядная. Может, у светочей так положено?

Серега весело глянул на него и снова отвернулся к морю.

Плещется, что характерно…

– Нет, скажу тебе не таясь, Серый брат, все ваше поколение – законченные индивидуалисты, – вдруг провозгласил Малышев.

Заявлено было громко, если не сказать – нахально.

Почему – ваше? С каких пор Жека отделился от собственного поколения, как дезертир от атакующего полка? – тут же подумал Серега, усмехнувшись внезапному сравнению. А потом, ругать поколение – занятие настолько не новое, что уже и не смешное…

Спорить, впрочем, особенно не хотелось. Ни спорить, ни говорить.

– Если мне не изменяет память, мы с тобой одногодки, – лениво заметил Серега. – Так что с критикой поколения я бы на твоем месте не горячился. Если по существу вопроса – сам дурак!

– Я – писатель! – нахально заявил Жека. – А следовательно, человек вне времени и пространства. Гражданин вселенной – никак не ниже. Звездный скиталец по необъятной вечности. И с присущей мне высоты все ваше копошение – вроде муравейника на обочине.

– Хорошо ты устроился, звездный скиталец…

– Спасибо, не жалуюсь.

– Дали бы книжечку почитать, господин писатель, – подколол Серега, откровенно наступив на больную мозоль.

– Ты же читал, – не сразу понял Жека.

– Я говорю, книжечку, а не компьютерную распечатку.

– Ах, вот ты о чем… Конечно! Обидеть художника, заткнуть поэта… Давайте, плюйте, топчите живую мысль кирзовыми сапогами! Наступайте валютными ресурсами на интимное место! Ваше время пришло, господин вице-президент по макаронам! Золотой телец капитала грохочет копытами инвестиций и всхрапывает рекламными слоганами в гонке за идолом потребления…

– Слезу пусти, – посоветовал Серега.

– Что? – прервал патетику Жека.

– Слезу, говорю, еще пусти. И размажь так красиво, чтоб как на сцене. Чтоб публику пробирало телесной дрожью до нижних когтей.

– Непременно… – пообещал Жека. – Дяденька, а пиво сначала можно допить?

– Пей, мальчик, на здоровье, – великодушно разрешил Серега.

Жекин роман Серега действительно читал в распечатке. Если коротко – ему понравилось. Ничего особенного вроде не происходит, живут себе люди, разговаривают свои разговоры. Пьют много, почти как в жизни. Любят друг друга недолго и беспорядочно. Но – интересно. Хочется читать дальше. Значит – понравилось. Проглотил почти на одном дыхании. Какая может быть лучшая похвала? Об этом он честно сказал автору.

Жека, конечно, не преминул разъяснить ему, что хвалить творчество нужно совсем не так. Хвалить нужно неторопливо, обстоятельно, с чувством, с толком, с расстановкой акцентов, выделяя особо удавшиеся места среди прочих равно-талантливых. А понравилось – не понравилось, это, извините, Сергей Батькович, не литературный разговор. Вы, извините, человек, читающий много и беспорядочно, как и всякий нормальный читатель, могли бы найти для гения более выдающиеся выражения…

Серега, для литературности, послал его куда следует. Жека ответил тем же. Но похвала друга детства писателю понравилась, это было видно невооруженным взглядом…

– Так что там про поколение? – спросил Серега, тоже взявшись за пиво.

– Про которое? – переспросил Жека.

– Про любое, – разрешил Серега.

– Если про наше – тогда ничего хорошего. Крайние индивидуалисты, но при этом жуткие приспособленцы. Воспитывались при социализме, становились на ноги во времена беспредела и теперь с удовольствием строят капиталистический рай в условиях отдельно взятых квартир. И, что характерно, всегда ухитряются жить припеваючи, приедаючи. Умеют, сволочи, адаптироваться в любом бурном море, научились как-то…

– Жизнь такая, – подтвердил Серега.

– Вот я про это и говорю… Девиз поколения – моя хата с краю. Точнее, говоря вашим коммерческим языком, мой коттедж – на околице охраняемой зоны отдыха.

– Очень образно… – пробормотал Серега.

– Еще бы не образно! Еще как образно! – продолжал злопыхательствовать Жека. – Если учесть, что поколение нынешних сорокалетних уже пришло и продолжает приходить к рулям и штурвалам высокой политики, то вечно грядущее светлое будущее нашей страны опять можно смело откладывать на потом. Не получится из нашего поколения несгибаемых кормчих, способных, так сказать, через рифы и мели – всем ветрам назло и с кукишем наперевес…

– Может, оно и к лучшему? – заметил Серега.

– Кто знает? Русские люди, скажу тебе откровенно, Серый брат, вообще по своей природе индивидуалисты. Поэтому, сбиваясь в кучу, перенимают друг от друга самое плохое. Хорошее – не тронь, оно мое, заветное, а плохое – нате, жрите. Вот и получается, глянешь отдельно на человека – умный, добрый, приятный, а глянешь на толпу – абсолютное быдло… А что из этого следует?

– Что?

– А следует из этого, что мы уже второе тысячелетие строим на Руси более-менее приемлемый социум и все так же от него далеки. Действуем строго по принципам господина Сизифа: надрываясь – в гору, а вниз – с визгом и уханьем. И так далее до бесконечности…

Да, Жека, похоже, записался всерьез, подумал Серега, открывая очередную банку. Вышел, мыслитель, на основной вопрос отечественной государственности – как нам обустроить Россию без колючей проволоки?

Серега с удовольствием выпил пива и закусил оливкой.

– Это все ты сейчас придумал? – поинтересовался он.

– Полтора часа назад, если быть точным.

– А что такой дерганный?

– Не работается!

– Бывает…

– Знаю, что бывает. Все бывает… – капризным тоном начинающей звезды протянул Жека. – Только от этого никак не легче…Начал сдуру рассуждать в тексте о великом будущем русского народа и окончательно в нем запутался. Хоть убей, не могу понять, как великое будущее может вырасти из темного прошлого. Не укладывается в голове…

Нет, смотреть на спокойное греческое море и рассуждать о страданиях народа, испокон веков угнетаемого собственным разгильдяйством, Сереге категорически не хотелось. Это Жеке не пишется, а ему – очень даже сидится…

– Вырастет как-нибудь, – философски заметил он. – Само-собой, помаленьку, да полегоньку, да с божьей помощью, глядишь, чего-нибудь и получится…

– Не умно и не логично!

– Так жизнь устроена! Как любит отвечать Бог, когда к нему пристают с глупыми вопросами о справедливости, – заявил Серега. – Хороший анекдот, между прочим. Многое объясняет про жизнь…

4

После армии Серега работал на стройке, сверлил дырки на заводе, таскал коробки на оптовом складе, потом поменял несколько не менее интеллектуальных работ, как говаривал ехидна-Жека. Серега всегда уходил без сожаления. Где-то – мало платили, где-то – много хотели. Но платили тоже, конечно, мало. Чего жалеть?

Вскоре после того как СССР развалился на самостоятельные республики, ему удалось сравнительно неплохо устроиться. По крайней мере, Серега тогда искренне так считал.

Просто повезло. Приперло само, как дураку – махорка. Его взяли охранником в совместную, итало-российскую парфюмерную фирму. Отобрали из других кандидатов за рост, плечи, представительный вид и правильную речь завзятого книгочея.

Работа – лафа, сутки отдежурил, двое – дома, гуляй не хочу, только на работу без опозданий, бритым, трезвым и свежим. В отглаженной серой униформе с дурацкой эмблемой на груди и спине, напоминающей фигу, намеченную пунктиром.

Внешний вид – это главное в новой работе, быстро разобрался он. Приветливая вежливость к постоянным заказчикам и солидная строгость перед случайными посетителями. Их и держали для солидности, охрана фирме была нужна как галоши в Сахаре. Фирма торговала дешевой, сомнительной парфюмерией, бойко торговала, богатая была фирма, платила всем исправно, и ментам, и бандитам. Кто ее после этого тронет? Серега там целыми сутками сидел за столом при входе, надувал щеки для важности, проверял документы и записывал приходящих в толстые ученические тетради. А вообще – читал книжки. Днем прятал книжку в ящик стола, приоткрывая его, когда поблизости никого не было. Ночью читал открыто, предпочитая забористую зарубежную фантастику.

Организм у него был могучий, от похмелья он отходил быстро, на работу появлялся как штык. И выбритый, и наодеколоненный. Как положено. К нему замечаний почти не было. Иногда придирался вредный начальник смены, но он ко всем придирался.

В общем, работа – не бей лежачего, не сравнить со стройками и складами, а заработок – в твердой валюте. Журналист Жека, например, писал как черт в три-четыре издания, а зарабатывал тогда в несколько раз меньше его. Так жизнь устроена…

Серега считал, что он хорошо устроился. Разумно. А что, квартира у него двухкомнатная, живет один – кум королю и сват министру. Купил подержанный «жигуленок», получил права, поставил во дворе гараж-ракушку. В общем, не хуже, чем у людей. Как мать всегда говорила. По большому счету, не так уж она была не права. Жить не хуже других – это много. Конечно, не очень много, но лучше, чем ничего.

Жить надоело? Но это уже, извините, прямого отношения к самой жизни не имеет, рассуждал Серега. Это уже что-то из области входящего в моду психоанализа, толкующего проблемы головы воспалениями головки…

Как-то в одной газете Серега прочитал про вирус саморазрушения. Мол, есть такой, поселяется в человеке, приживается, как гриб-паразит, и давай себе разрушать все подряд. Сначала человеку перестает хотеться простых вещей – еды, например, или секса. А потом просто не хочется жить. Вирус не дремлет.

Врали, конечно. Фантастика махровая. А может, нет? В каждой шутке есть доля шутки. Если есть такой вирус, то он его подхватил.

Устал он, непонятно как, непонятно отчего, но – устал… Дом, работа, алкоголь, женщины… Ну и что? Секс тоже с какого-то времени становится скучным. Одинаковым. Теперь, глядя на очередную женщину, даже в одежде, Серега сразу мог рассказать, какая она без одежды и какая будет в постели. Потому что нечто похожее у него уже было. И, значит, опять ничего интересного.

А радость где? Искренняя радость, что так часто случалась у него в детстве? Другими словами, жизнь идет, катится своим чередом, а тепла в ней, как в улыбке утопленника. Один зеленый оскал на студенистой роже.

Нет, никто не спорит, жизнь – штука прикольная, иногда даже очень, особенно если выпить столько, чтобы захмелеть, но еще не отрубиться. Именно тогда начинают случаться всякие разности, о которых потом смешно вспоминать и приятно рассказывать. Весело это. Но как-то безрадостно. Как протяжные народные песни под раздолбанную гармонь.

В то время Серега иногда думал, что если бы с женой сложилось иначе, завел детишек, собак, кошек, как все, может, и чувствовал бы себя по-другому. А то один, как пес среди ночи. Бывают такие безнадежно пустые вечера, когда ничего не радует, ни книжка, ни телевизор, даже мысли об алкоголе вызывают только тошнотворное отвращение. Слоняешься по квартире и не знаешь, за что схватиться. Как будто давит что-то. Плохо быть одному в такие томительные вечера.

А потом он встречал своих одногодок, выглядевших в тридцать лет совсем уж замшелыми мужиками, озабоченных семьями, детьми, женами, тещами, квартирами и прочими глупостями. Озабоченными настолько, что, казалось, они вокруг себя уже ничего не видят. И себя-то не видят, если честно, на себя тоже рукой махнули, одна радость в жизни – дернуть стакан-другой втихаря от жены. И где радость?

Тогда он в очередной раз убеждался, что прав. Живет один, сам себе господин, товарищ и брат – и хорошо на том. В конце концов, каждый умирает в одиночку. Ему всегда нравилась эта фраза. Очень правильная, многое объясняет.

Наверное, это и называется возрастной кризис, вспоминал потом Серега.

Жека тоже неплохо устроился. Работал в популярной газете, уже второй по счету в его карьере. Дослужился до зам. завотделом. Маленький, но начальник.

Со школьных времен Жека был женат дважды. С первой женой он прожил года три, потом ушел, оставив ей годовалого сына и однокомнатную квартиру, подаренную его родителями на свадьбу. Со второй женой он прожил меньше года, детей завести они не успели. Богатый тесть тоже подарил им к свадьбе квартиру. Его родители на этот раз прогнулись на машину «девятку». На квартиру Жека, как порядочный человек, не претендовал. Уехал на «девятке», закинув в багажник чемодан с вещами и книгами. Книги и машина – это то, что мужику действительно принадлежит, распространялся он по этому поводу. Остальное – женское имущество.

Сереге Жека откровенно признался, что вторая жена застукала его на бабе. Выгнала, как собаку. Последовательно выставила за дверь бабу, потом – его, а потом – чемодан. А он не против! Не было счастья, да несчастье помогло. Теперь Жека снова жил у родителей на поднадзорном положении блудного сына. Только Серегина жилплощадь – отдушина и свет в окошке.

Бабник, конечно, Жека… И пьяница, разумеется. Типичный журналюга. Он сам говорил, непьющих журналистов, мол, не бывает. Журналисты бывают только пьющие и завязавшие. Судьба такая… Вали все на судьбу, Серый брат, – никогда не ошибешься…

Серега Кузнецов всегда считал себя человеком аполитичным. Политика – грязное дело. Это он не только слышал везде. Но и сам так считал, искренне повторяя эту популярную истину.

В молодости Серега добросовестно поднимал руку на комсомольских собраниях. Когда он после армии работал на стройке, пролетарий, значит, основа основ, все эти партийно-комсомольские игрушки уже казались ему ненужной мишурой. Так, пыль в глаза, новогоднее конфетти, без которого, между прочим, праздничная рюмка пьется не хуже. Скептицизм народа по отношению к собственным вождям уже достиг к тому времени крепости спиртного градуса, и политические разговоры рабочих шли исключительно матом в понятной направленности, вспоминал он.

Когда в стране начались реформы, пошли приватизации, ваучеризации, капитализации, Серега воспринял все это спокойно. С точки зрения пролетария всех стран, который так и не удосужился объединиться. Остался свободным, как сопля в полете. Всегда и везде любые реформы ведут к тому, что богатые становятся еще богаче, а бедные – еще беднее, объяснял он Жеке. Откуда Серега подхватил эту фразу, он не помнил, но часто и с удовольствием повторял ее.

Жека, например, в те времена был другим. Горячился много и по любому поводу, несмотря на то, что известный журналист. В узких кругах, как всегда уточнял сам Жека. Когда началась горбачевская перестройка, тот взахлеб разоблачал культ личности бывшего товарища Сталина. Потом бегал защищать Белый дом, ходил смотреть, как его расстреливают, несколько раз ездил в командировки в горячие точки, разоблачал и негодовал в своей газете. Возмущался Серегиным равнодушием и много говорил про свободу тире равенство, оно же – братство, что было и остается идеалом общественного устройства.

Свободу от чего? И для кого? Серега всегда осаживал друга этими простыми вопросами. Простые вопросы многое объясняют уже самой постановкой…

Детский сад, в общем, считал Серега. Мышиная возня в осеннем амбаре. Кто-то вдохновенно грузит, а кто-то жрет под шумок. Как всегда. Взбесился народ. Перебесятся, перегорят, и богатые становятся еще богаче, а бедные – еще беднее. Так мир устроен! Аминь!

После того как отпала коммунистическая обязаловка, Серега больше не разу не ходил голосовать. И никогда больше не собирался.

Он помнил, в те годы у него выработалась даже своеобразная философия наплевательства, если ее можно так назвать. Серега вдруг понял, что в жизни человеку нужно не очень-то много. Мало нужно. Из того, что ему действительно нужно. Серега решил – ему повезло, что он рано это понял, куда раньше многих…

Надо же, еще такой молодой, а уже такой умный!

Большинству не везет. Не понимают. Выпрыгивают из собственной кожи, добиваются, стремятся или просто хапают. Большинство, кстати, так ничего толком и не добьются. Потому что они большинство от природы. Масса. Призванная кормить собой успешных и знаменитых, как планктон выкармливает китов. У массы всегда забирают, оставляя самую малость на прокорм души и подпитку надежды…

А эти, киты, тоже по инерции хапают. По заведенному порядку вещей, где движение – мерило успеха. И только потом, напрыгавшись до отрыжки, понимают, что в жизни человеку нужно не очень-то много. Мало нужно, даже меньше, чем кажется…

Что человеку действительно нужно? Во-первых, дом, крыша над головой, периодически – теплая баба под боком. Во-вторых, человеку нужно жрать каждый день, а время от времени – выпить. В-третьих? А никакого в-третьих нет. Потому что больше ничего не нужно. Все примитивно, как технология дубовой скамьи. Остается только понять это, принять как данность, и не хотеть большего. В этом и заключается пресловутое счастье…

Эту свою самопальную философию примитивизма Серега несколько раз излагал Жеке за рюмкой. Ему нравилось, как все складно и логично у него получалось. Пусть на словах не так складно, как он чувствовал в глубине души, но тоже неплохо. Можно понять, о чем речь.

Жека, слушая его, только разводил руками. Пытался спорить. Только с чем тут поспоришь?

Баба нужна человеку? Нужна, не поспоришь. Жрать нужно? Нужно! Выпить нужно? Желательно! И с чем тут спорить? Значит – прав!

Серега хитрил, конечно, давил упрощениями, как бульдозером. Сам понимал, что перебарщивает, но не сдавался.

– А духовность? – спрашивал Жека, выпутываясь из логики выпивки и жратвы.

– Ась?

– Хренась! Для духовности в твоей философии место есть? Жрать, пить, спать, трахаться – это и свинья может, – приставал Жека.

– Свинья не пьет, – возражал Серега.

– Потому что не наливают, – оправдывал свинью Жека.

– Духовность должна быть в душе. Пусть там и останется. Нечего ее трепать по всем углам…

– А Бог? – не отставал Жека. – Как же с божественной сутью человека?

– А что Бог? Богу – богово, тогда как кесарю – все остальное движимое и недвижимое с потрохами…

О Боге Серега не любил рассуждать. Он не верил в Бога. Точнее, не то чтобы совсем не верил. Допускал. По крайней мере, тот факт, что жизнь – это не просто хаотичное нагромождение белковых молекул, борющихся между собой за выживание. Что есть и другая сила, высшая сила. Над нами. В небе или во вселенной. Скорее есть, чем нет. Неважно, как ее называть: Бог, сверхразум или просто высшая сила. Все-таки Серега читал много фантастики.

Сам он считал себя атеистом. Так его воспитали, так он вырос и зачем ему теперь меняться? Это пусть чиновники крестятся перед телекамерами у реконструированных церквей. А он, Серега, человек маленький, незаметный, как жук в навозе. И по сему поводу может жить в своем говне, как ему заблагорассудится, не творя кумиров из подручного материала…

– Сапог ты, Серега, – злился Жека. – Кирзовый сапог со скрипучим голенищем. По последней армейской моде. И когда успел только…

– На себя посмотри, – огрызался Серега.

– Что мне на себя смотреть? Про себя я все знаю. Я тебя не пойму!

– Чего не поймешь?

– Каким образом ты до такой степени атрофировался? Ничего не надо, ничего не хочу, живу просто, жую сопли? – запальчиво вопрошал Жека.

– Пошел ты!

– Сам пошел!

Вот и поговорили…

Они выпивали, ссорились, выпивали и опять мирились.

Да, если бы не Десантница, он, наверное, так и оставался бы в парфюмерной охране, успокаивая себя запальчивым тезисом литературного основоположника, что на свете счастья нет, а есть, соответственно, покой, воля и вытекающий из всего этого пофигизм, абсолютный, как космический ноль…

Может, немного выслужился бы и стал начальником смены. Тоже карьера, размышлял Серега, глядя на густо-синее греческое море, контрастно подкрашенное красным закатным солнцем.

Хотя, вряд ли… Скорее всего, не выслужился бы. В фирме все знали, что он на посту читает книжки вместо того, чтобы украдкой смотреть телевизор и переживать за футбол. Следовательно, какой-то все-таки не такой, умный больно, как говаривал еще напарник Федоров, критикуя Серегу за постоянное чтение. От которого, как известно, до психушки всего полшага.

Несмотря на оправдывающее отсутствие верхнего образования, оно, чтение, все-таки накладывало на Серегу пятно скрытой интеллигентности. Таких в парфюмерной охране не выдвигали наверх. Вполне логично. Если у тебя больше одной извилины в голове, трудно быть полностью лояльным ко вверенному тебе дверному проему…

5

Что удивляло Серегу, Танька абсолютно не боялась ездить пьяная за рулем. И хорошо ездила, кстати. Несмотря на расхожее мнение о женщинах-водителях. Она объясняла, что всегда держит в бумажнике несколько сотен долларов. На случай гаишников. Случается, но редко. Москва большая, не так часто они и останавливают. Всего-то попадалась с запахом два-три раза.

– А если не возьмут, – спросил однажды Серега. Хоть и понимал, что берут всегда. Вопрос – сколько предложишь, но это всего лишь вопрос денег.

– Тогда я им дам, – просто объяснила она.

– Чего? – не сразу понял он.

– Себя.

Возразить было нечего. Тоже выход.

– И что? Случалось уже давать? – поинтересовался Серега, как мог, равнодушно.

– Не ревнуй. Не случалось пока. Обходилась долларами. Это же не мужики, это карманы на ножках…

Еще его удивляло, со сколькими разными людьми она была знакома. Часто они срывались среди ночи и ехали куда-нибудь на другой конец города. В компанию, в бар, на дачу, просто попить пива с ее знакомыми на берегу Москвы-реки. В бесчисленной веренице ее знакомых он быстро запутался. Это тоже иногда раздражало. Хотелось побыть наедине, а тут – новая компания…

Когда она познакомила его с Сашей Федотовым? Весной, это Серега точно помнил. Кажется в мае, потому что все вокруг расцветало и пахло…

Однажды Серега с Таней сидели за столиком в открытом кафе, в парке Сокольники, а к ним неожиданно подсел высокий мужик. Ростом не меньше Сереги, по-спортивному сухощавый, с острыми чертами лица и черными, круглыми как у вороны глазами. Он весь походил на ворону. Или грача. Только большого грача, грача-хищника, который на полдник закусывает ястребами. На нем был серый костюм, дорогой с виду, модная белая рубашка с полосками и галстук в тон костюма. Часы точно дорогие, швейцарские, Серега видел такие в Пассаже, несколько тысяч долларов стоят.

Сначала Серега решил, что это какой-нибудь коммерсант.

Тот обнялся с Танькой и крепко пожал руку Сереге. Пальцы у него были твердые и горячие. Саша Федотов, отрекомендовался он.

Именно так. Не просто Саша, понял Серега. Сашей много, навалом, как грязи вокруг, а он – Саша Федотов. Один-единственный и неповторимый. Серега никак не мог определиться, нравится ему новый знакомый или нет.

Они втроем пили терпкое сухое вино, закусывали местными шашлыками с приятным привкусом дыма и говорили о сравнительных достоинствах немецких и японских автомобилей. И Саша Федотов, и Танька сходились на том, что немецкие машины дороже, зато у них ремонт дешевле. У японцев – наоборот, купить приличную модель можно сравнительно недорого, зато эксплуатация обходится в большую сумму. Так на так и получается, рассуждали оба. Серега, водитель «Жигулей», скромно помалкивал.

В общем, хорошо посидели. Вина выпили изрядно. Мужик Сереге скорее понравился. К таким хорошо подходит приблатненое словечко «конкретный». Быстрый, резкий в словах и движениях. На прощанье Саша Федотов снова крепко пожал ему руку и дал визитную карточку. Бумага плотная, буквы – с золотым тиснением. «Александр Кириллович Федотов. Охранное агентство». И только один телефон.

Когда он ушел, Таня сказала, что Саша Федотов кому попало свои визитки не раздает. Серьезный человек. Раз дал, значит, надо позвонить. Будет предложение по поводу работы. Она с Сашей предварительно разговаривала. Сколько можно, в конце концов, загнивать в своей парфюмерной лавочке?!

Серега в очередной раз объяснял ей, что загнивают помидоры на овощной базе, а он – бездельничает. Разные вещи, кто понимает.

Только теперь он сообразил, что Саша Федотов появился за их столиком не просто так. Своего рода смотрины. Похоже, Десантница всерьез озаботилась устроить его на престижное место. Да, она недавно что-то говорила об этом, вспомнил он.

– Кстати, откуда ты его знаешь? – спросил он Таньку этим же вечером, когда они лежали вдвоем на скрипучей Серегиной тахте. Курили, пуская дым в потолок.

– Между прочим, он мой бывший шеф. Я у него в охране банка работала.

– Только шеф? – уточнил Серега.

– Не только. Когда-то я с ним трахалась, – призналась она без стеснения.

– Приличные люди говорят – спала, – заметил Серега.

– Спать – не спала, врать не буду, а трахалась с удовольствием. Он спортивный мужик, – пояснила Танька.

– Это я заметил.

– Ты что, ревнуешь?

– Да нет, не особенно.

– А зря, – предупредила она.

Он обиделся, если честно. Не за то, что она трахалась с Сашей Федотовым, мало ли кто, когда и с кем, жизнь – штука долгая. Но признаваться не надо было. Вот так, со всего маху по самолюбию…

Танька тоже обиделась, заметил Серега. Наверное, что не встал в позу и не зарычал от звериной ревности. Странный они народ, эти женщины. Ревнуешь – козел, не ревнуешь – дурак… Как ни крути, а все равно кругом виноват… Всю жизнь он категорически отказывался понимать эту вывернутую логику и всегда в нее вляпывался.

Свою обиду Десантница тут же поспешила выплеснуть на него.

– Сволочь ты, – категорично определила она. – Я, между прочим, для тебя же старалась, дозванивалась, договаривалась…

– Интересно, интересно! С этого места подробнее, пожалуйста… Где, как, в каких позах?

– Чурбан!

– Новое определение, – заметил Серега. – Нестандартное. Баба – она нутром человека чует. Спит себе с человеком и чует его до невозможности.

– Медведь полярный!

Она продолжала дуться.

Глупо! Впрочем, Серега знал как ее успокоить. Несмотря на все карате у нее были очень чувствительные кончики пальцев ног. Язык мой – не враг твой. Когда молчит и делает дело.

Они помирились.

Через несколько дней Серега позвонил Саше Федотову…

Это тоже было давно… В прошлой жизни?

Сам Серега не слишком верил в модную теорию повсеместной реинкарнации. Дорога греха, тянущегося за человеком из седой старины, и искупления собственной жизнью развеселых деяний дедов-прадедов? Что-то в этом есть, признавал он, как в любой куче можно при желании отыскать непереваренное зерно истины, но, в общем, все достаточно наивно и откровенно надуманно. Слишком примитивная концепция, как раз в стиле человеческого ума, а не «высшего разума». В конце концов, простое понятие «генная память» тоже все объясняет не хуже пресловутого переселения душ.

Хотя само словосочетание «в прошлой жизни» сразу легло на язык и прочно прилипло. Красиво и с надеждой на будущее бессмертие…

А кто сказал – чтобы начать жизнь заново, надо обязательно умереть? У человека, вообще, много жизней, что в принципе ни для кого не новость. Когда Серега учился в школе – это была одна жизнь, потом, после армии, бравый и одинокий, он зажил совсем другой жизнью, дальше, на службе у Шварцмана, началась третья жизнь…

Другая жизнь… Теперь остается сидеть в нарядном греческом доме, чесать в затылке и думать о том, что он приобрел и что – потерял…

Так получилось.

С другой стороны, кто из людей хоть когда-нибудь получал все, что хотел? Нет, конечно, таких. Даже история царей и героев подобных примеров не знает.

Мысль простая, но отрезвляет от рефлексии. Так мир устроен!

6

Саша Федотов предложил Сереге пойти работать телохранителем. К одному очень богатому человеку по фамилии Шварцман.

Хозяин признает только сотрудников охраны не ниже метра девяносто, пожаловался вскользь Саша Федотов. Преторианская гвардия, пунктик у него такой. Чтобы идти среди телохранителей как в питерском дворе-колодце – только небо над головой. Чемпиона страны по дзюдо не взял на работу, потому что у того всего метр восемьдесят восемь, доверительно рассказал Саша. Коротышка, сказал… А где ему найдешь столько баскетболистов, готовых профессионально стеречь и защищать? Так что приходится выкручиваться и готовить рослые кадры на месте. У тебя, значит, метр девяносто два? Повезло тебе, парень, на целых два сантиметра повезло…

Серега еще не знал, повезло ему или нет, но представиться богатому человеку согласился. Чем черт не шутит, когда Бог спит?! Придумано, наверное, самим чертом…

Саша Федотов работал у того замом по безопасности. Возглавлял службу телохранителей и охрану предприятий.

В общем, крутой мужик Саша. Когда Серега на своем «жигуле» проехал через полосатый шлагбаум и предъявил паспорт людям в камуфляже, охранявших элитный коттеджный поселок, он понял насколько крутой мужик Саша Федотов. Не говоря уже о его боссе.

Куда ни посмотри – впечатляло. Такие дома, как здесь, Серега до этого видел только в кино. И не в нашем кино, где оббитые финской вагонкой чердаки до сих пор заменяют спальни. В «их» кино, про тяжелое, полное невзгод и опасностей существование миллиардеров и преуспевающих мафиози.

Дом босса вообще поразил Серегу. До тех пор новорусские поселения связывались в его представлении с глухими стенами из красного кирпича и забетонированными площадками для «мерседесов» вместо привычных огородов с картошкой. Этот дом одним фактом существования перечеркивал не только приусадебное говноедство, но и претензии чемоданообразных «меринов». Он был белым, синим и голубым. Цвет – первое, что бросалось в глаза. Потом Серега разглядел башенки, извивающиеся перекрытия, причудливые балкончики и огромные, тонированные под серебро стены-окна. И все равно первое ощущение летящей неопределенности форм оставалось. Дом напоминал птицу, приготовившуюся взмахнуть крыльями. Или, допустим, корабль. Парусник, легко скользящий при попутном ветре. Бегущий по волнам, как у Грина. К причалу, на золотую цепь… Тоже вполне уместно вспомнить.

Наверняка при постройке этого дома архитектор озолотился, решил Серега. Впрочем, архитектор такого уровня, скорее всего, озолотился гораздо раньше…

Как договаривались, Саша Федотов встретил его перед въездом на участок. Если можно назвать этим блеклым словом территорию в несколько гектаров, с подстриженными лужайками, беседками, всякими кукольными скамеечками, живыми изгородями из хвойных кустов и даже небольшим сосновым бором. Еще перед домом был бассейн, больше похожий на естественное озеро в каменной чаше, и небольшой искусственный водопад, выложенный гладкими гранитными валунами. Эти валуны, ему потом рассказали, специально доставили для Шварцмана с побережья Белого моря.

По теплому времени в каменной чаше голубела вода, а по валунам журчали сверкающие на солнце струи. Все это смотрелось настолько естественно, что выглядело уже не бассейном, а живописным лесным озерком где-нибудь в Карелии.

Саша Федотов твердо пожал руку Сереге. Хозяин ждет, – значительно сообщил он. Как показалось Сереге, с сомнением глянул на его привычные джинсы, кроссовки и тертую ветровку цвета уходящего лета. Но комментировать не стал. В конце концов, они не договаривались, что Серега будет при параде и галстуке, договаривались, что просто приедет.

Он приехал. Как обещал. И нечего зыркать пренебрежительными глазами на человека без галстука! Пусть по нему видно, что он не только не носит галстуков, но и завязывать их не умеет, и что из того? Человек без галстука – такое же создание по образу и подобию божьему…

В знак протеста у Сереги возникло желание поинтересоваться: с нетерпением ли его ждет Хозяин, или так, спустя рукава, время проводит?

Классовая ненависть, наверное. Когда при виде окружающей роскоши душа закипает из глубины и хочет немедленно все отнять, поделить, промотать, в общем, чтоб следа не осталось.

Серега ничего не стал говорить. Понял, сообразил, конечно, что здесь много не говорят. И, тем более, не говорят лишнего. Как в колонии, каждое слово – ответа стоит.

– Иди за мной, – бросил Саша Федотов.

И снова Серега едва удержался от уточнения – след в след, как по минному полю?

Что еще ему оставалось, как ни ерничать про себя, шагая по мраморным плитам дорожки за прямым, как штык, Сашей Федотовым?

Богатого человека звали Иван Иванович. Конечно, он был такой же Иван Иванович, как Серега – Рахим Рахимович. Исаак Исаакович он был, по одному носу меньше двух исааковичей не дашь. Но представился как Иван Иванович. А Сереге что, пусть будет хоть Черт Чертович, раз ему озвучили такую зарплату в у. е., в конверте и без налогов.

Богатый человек встретил их сидя на диване из ослепительно белой кожи перед низким стеклянным столиком на восьми изогнутых ножках. Перед ним на стене было раскинуто плоское полотно телевизора величиной, наверное, с дверь. По телевизору показывали что-то стреляющее, звук был убран почти до минимума.

Богатый человек был одет в спортивный костюм простого синего трикотажа и шлепанцах на босу ногу. Виднелись голые щиколотки, поросшие густым черным волосом. На груди и голове волосы были с проседью, соль с перцем – и не понять, чего больше. Он был невысоким, пухлым и густоволосым, под растянутым спортивным костюмом отчетливо обозначались брюшко и бока.

Хозяин сегодня отдыхает, предупредил Саша Федотов, провожая Серегу в дом.

Отдыхал Иван Иванович чисто по-русски. На столике, на веере разноцветных журналов, стояла бутылка банальной водки, демократичная стопка и тарелка квашенной капусты. Увидев вошедших, богатый человек первым делом выпил объемистую стопку и закусил ее горстью капусты, которую нагреб в рот рукой. Поморщился, пожевал, аккуратно вытер руку большим носовым платком в сиреневую клетку и промычал что-то похожее на приветствие.

Честно говоря, Серега ожидал нечто более грандиозное. А тут – обычный рыхлый мужик с явной восточной кровью и свисающим на губы носом. Широкое и, может быть, когда-то красивое лицо перечеркивали сиреневые прожилки. Словом, по классификации видов – ханыга вульгарис. Такому место не на сияющей коже дивана перед плазменной панелью, а где-нибудь в гараже за откидным столиком, единственным святым убежищем от чад и домочадцев, решил Серега. В лучшем случае – где-нибудь на рынке, в глубине собственной палатки с просроченными полуфабрикатами.

Потом, спустя время, он понял, что так думали все, кто впервые видел Шварцмана. Свой интеллект Хозяин не носил на лице, а про манеры вообще говорить не приходилось…

– Вот, Иван Иванович, человек, о котором я вам говорил, – представил Серегу Саша Федотов. – Сергей Кузнецов. Планирую парня вместо Афанасьева.

– Тоже десантник? – спросил Шварцман, небрежно сплюнув остатки капусты на гладкий паркет с узорчатыми завитушками рисунка.

– Никак нет, внутренние войска, – сказал Серега.

Он сам не понял, откуда вырвалось это армейское «никак нет». Но, похоже, к месту.

– Парень стоящий, – добавил Саша Федотов. – Я навел справки.

Интересно, когда он успел?

– Ага. Горячие точки, интернациональный долг Родине, – сказал Шварцман, глянув на Серегу крупными и темными, как сливы, глазами. Взгляд у него был внимательный и умный. Цепкий взгляд, заранее уверенный в собственном превосходстве.

– Никак нет, – на этот раз Серега уже сознательно использовал военную терминологию. – Я еще при коммунистах служил. Охранял колонии с заключенными.

– Ну и как там? В колониях? – лениво поинтересовался Хозяин.

– Сидят… Кто не может выбраться.

Этот ответ понравился Ивану Ивановичу. Он покивал головой.

– Да, молодое поколение… – проворчал он. – Выбрало пепси, чтобы запивать гамбургеры…

К чему он это сказал, Серега не понял.

– Не такое уж молодое, – уточнил на всякий случай. – Я с шестьдесят четвертого года.

– Все равно молодое, – возразил Шварцман. – До сорока все молодые. Потом начинают молодиться. Это уже старость на подходе…

Он не слишком твердо налил и, жадно хлюпая, выпил водки. Переморщился. Покосился на капусту и, видимо, решил не закусывать.

– Эстраду любишь? – неожиданно спросил Иван Иванович.

– Какую? – не понял Серега.

– Всякую. Современную, например… Имей в виду, я в машине этого барахла не терплю.

– Не любите, Иван Иванович? – рискнул, в свою очередь, спросить Серега.

– Не люблю. Когда меня держат за идиота – совсем не люблю. Ладно певцы, шут с ними, они свои бабки зарабатывают, барабанят народу по ушам навязчивыми мотивами. Но почему я должен все это слушать? Я не против эстрады, я против того, чтобы меня держали за идиота… Вот этого – точно не люблю!

Предупреждение?

Шварцман погладил толстыми пальцами кончик носа. Потом начал активно ковырять в ноздре, извлек оттуда черную волосину. С удовлетворением сдул ее с пальцев. Снова погладил нос и помотал головой. Словно мух отгонял. Только сейчас Серега сообразил, что Шварцман уже крепко пьян.

Иван Иванович еще раз внимательно посмотрел на него печальными еврейскими глазами. В которых, как положено, отражалась вековая скорбь древнего народа. Или что там еще должно отражаться?

Серега тоже смотрел на него. Чего ему терять? Работа и так есть, над ним не капает. Он сильно не напрашивается.

– Я тебя беру на работу, ты мне понравился, – вдруг заключил Иван Иванович. – Детали обсудишь с Сашей, он все расскажет…

Аудиенция явно была закончена.

Шварцман, больше не глядя на них, снова потянулся к бутылке. Попал пальцами в тарелку с капустой, оперся на нее и горько, обреченно вздохнул. Медленно высвободил руку и стряхнул с нее капустную стружку. Собрался, с двух попыток поймал бутылку за горлышко, и было видно, уже не отпустит. Теперь нужно было налить. Непростая задача, совсем не простая… Видимо, обдумывая этот предстоящий физкультурный подвиг, Шварцман настолько сосредоточился, что забыл про посетителей. Углубился в проблему, как ученый, глазами меряя расстояние от стопки до горлышка и что-то пришептывая.

Отдыхал Хозяин…

Оказывается, он не просто пьяный! Нажратый до полной задницы, мысленно определил Серега. Странно, а по глазам не скажешь…

Саша Федотов тронул Серегу за локоть. Тот понял, начал вежливое, вполоборота, отступление к выходу…

Когда прошло уже много времени и они с Хозяином откровенно разговорились, Шварцман объяснил Сереге смысл этого в общем-то пустого разговора. Пьяный, пьяный, а все помнил, оказывается. К тому времени Серега уже знал его особенность – никогда ничего не забывать в любом состоянии.

– До тебя приходил один, – объяснил Щварцман. – Десантник, капитан в отставке, кандидат в мастера по чему-то там. В общем, круче десятка вареных яиц, вместе взятых. И рекомендации хорошие, и Федотов за него горой… А он стоит и смотрит на меня как на жида. Я же вижу… Слушает, конечно, не вякает. Но смотрит. Стоит и думает про себя, как он, русский офицер, весь из себя боевой, к жиду в холуи пойдет. Трудно ему бедолаге будет. Я ему облегчил жизнь. Послал к ядерной матушке.

– Мне, вообще-то, все эти национальные вопросы до фонаря, – сознался Серега. – Чурок только не люблю. Еще с армии. Во внутренних войсках тогда было много чурок, все время приходилось с ними драться.

– Чурок можно не любить, – разрешил Иван Иванович. – Тупые они, за что их любить?

Шварцман был почти олигарх, скоро узнал Серега. Хозяин сам так о себе говорил: «Я – почти олигарх, и определение „почти“ меня абсолютно устраивает. Пока останусь „почти“, буду живым, здоровым, богатым, и даже не за решеткой, как некоторые самые умные. Нам, Шварцманам, всякие Гусинские и Ходарковские – не указка, а информация к размышлению!»

Шутить изволил…

«Пресловутая еврейская осторожность?» – думал Серега.

Шварцман торговал зерном. А также хлебом, хлебопродуктами и макаронными изделиями, которые выпускали два принадлежащих ему завода в Подмосковье. Из хлеба поставляемого его же торгово-закупочными фирмами. Еще ему принадлежал крупный подмосковный банк и сеть супермаркетов.

Он был действительно богатым человеком. Очень скоро Серега понял, что все его умопомрачительные дома, квартиры внутри Садового кольца и лимузины длиною с дом – это даже не часть его состояния, а незначительные предметы роскоши – как, например, дорогие часы или бумажник. Для Шварцмана деньги давно уже не были деньгами как таковыми. Работая у Шварцмана, Серега впервые по-настоящему понял, что действительно большие деньги – это уже совсем не деньги. Это капитал. Это вложения, инвестиции и счета во всевозможных банках. Своего рода игра в богатство, за которой самих денег, как бумажек с покупательной способностью, уже давно не видно.

Позднее Серега узнал некоторые подробности его коммерческой биографии.

Как и все честные советские люди, которым надоело быть советскими и, тем более, честными, он начал с того, что ушел из своего НИИ и устроился лепить тесто в какой-то чебуречно-пирожковый кооператив. Подкормившись на чебуреках, они с приятелем залезли в долги и начали возить из-за рубежа подержанные компьютеры. Сами ремонтировали, собирали и продавали, в НИИ им уже приходилось иметь дело с такой техникой.

Скоро приятель купил себе «Жигули» восьмой модели и забурел, рассказывал Шварцман. Потом запутался между женами и бабами и окончательно сошел с дистанции. А Шварцман продолжал вкладываться в компьютеры. Потом приватизировал по случаю бензоколонку, следом – еще несколько, занялся поставками бензина и нефти. Когда этот лакомый бизнес начали подминать под себя организованные преступные структуры, успел вовремя уйти в сторону со всеми капиталами и переключился на черные и цветные металлы. Здесь он тоже не задержался, отхватил пару кусков пожирнее и тоже ушел. Иначе бы точно убили, рассказывал он, слишком крутая драка начиналась в металлургии. Наконец, с подачи другого старого приятеля, переключился на зерно, а затем – на хлеб и макароны.

В принципе абсолютно все равно, чем торговать, сказал он как-то Сереге. Главное, соблюдать единственный принцип торговли: купить дешевле, а продать – дороже. Все ведь просто на самом деле, объяснял Шварцман, даже непонятно почему у многих людей импортное слово «бизнес» вызывает такой священный трепет. Деньги – товар – деньги, все по старику Марксу, ничего нового…

Сначала Серега долго удивлялся Ивану Ивановичу. Никак не мог понять, что он за человек. По виду – типичный еврей, носатый, курчавый и въедливый, способный за мгновения довести до точки кипения самого флегматичного антисемита. По умению зарабатывать деньги – еврей в квадрате, даже в кубе. По поведению – типичный русский ханыга. Как он сам про себя говорил: бывший гениальный мальчик с физтеха, с соплями в носу, рублем на завтраки и бутылкой бормотухи в кармане.

Теперь, во взрослой своей ипостаси, бывший гениальный мальчик превратился в откровенного пьяницу и, под настроение, бабника. Когда не лень было оторвать задницу от дивана перед бормочущим телевизором.

Иван Иванович не просто много пил. Он пил очень много даже по самым строгим российским меркам, где отсчет начинается от ведра с гаком. До этого Серега считал, что евреям такое запойное пьянство не свойственно. Оказалось, зря он так считал, любимому пороку покорны не только все возрасты, но и национальности.

В день Иван Иванович выпивал не меньше бутылки водки. Предпочитал этот традиционный напиток всем западным виски, джинам и коньякам, которых называл происками гнилого Запада против российской печени.

Впрочем, бутылка в день – это было еще немного. Для него – обычно. Время от времени у Шварцмана случались запои, и тогда начиналось много. Он по несколько дней не выходил из дома, не брился, не мылся, носом по полу катал бутылки и засыпал в самых неожиданных местах. Оставляя семье и прислуге почетное право транспортировать его драгоценное тело до кровати.

Через несколько дней, когда запой ему самому надоедал, в доме появлялись два вежливых, улыбающихся врача в чистых белых халатах. Начинались капельницы, всевозможные очистки крови, массажи и сауны. Через сутки Хозяин становился трезвым, злым и деловым. Твердел лицом и отправлялся по объектам, вершить руководство на местах. Там никто и представить себе не мог, что всего лишь сутки назад всемогущий Хозяин валялся где-то под столом, разобранный, как списанный двигатель.

Все-таки деньги могут многое. С этим Серега никогда не спорил.

Удивительно, но даже в самое запойное время Шварцман продолжал руководить своей хлебно-макаронной империей, не отрываясь от трех мобильников. Он, похоже, и спал с ними. В работе для него не существовало дня или ночи. Его рабочее время делилось на часы, сутки, недели и т. д. Хоть трезвый, хоть пьяный, хоть никакой – он действительно никогда ничего не забывал.

– А что ты хочешь, Сергей? Математический склад ума и десять лет занятия наукой, – как-то объяснил ему Иван Иванович. – Четыре кандидатские диссертации написал в свое время. Одну – для себя, три – для друзей, сам понимаешь, не за просто так… Да и докторскую, было дело, почти сварганил, только защититься не успел, страна начала разваливаться, а с ней – и наука. Так что сразу такие мозги не пропьешь даже при большом желании….

Словом, Серега быстро понял, почему все называли Шварцмана Хозяином. Причем с большой буквы и без всякого иронического подтекста. Он сам скоро привык к этому. Хотя сначала показалась, что слишком уж по-лакейски.

Часть II

Серега

Однажды утром Серега проснулся очень рано. Он сразу, не взглянув на часы, почувствовал, что еще очень рано. Но – выспался. Что удивительно.

В теле – бодрая, упругая легкость без малейших следов вечернего пива, и голова ясная, как летний день. Несмотря на то что очень неплохо посидели вчера с Жекой на обжитой террасе, глядя на море и звезды, и лунную дорожку, разделяющую своим мерцанием ночную тьму неба и воды.

Хорошо посидели… Уютно стрекотали напористые греческие цикады, вкусно пахло хвоей и цветением незнакомых трав, и жизнь представлялась не такой уж поганой штукой, если до сих пор способна дарить такие вот маленькие, душевные праздники, вспыхивающие яркими звездочками в общестатистической кромешности бытия. Об этом они рассуждали почти всерьез, по очереди передавая друг другу холодные, влажные на ощупь банки. Словом, душевно припухли …

Что-то здесь, в Греции, он стал просыпаться все раньше и раньше, думал Серега. Весело и легко начал просыпаться. Хорошее настроение по утрам – признак состоявшегося отдыха?

Даже удивительно – с утра пораньше и хорошее настроение… Расслабление психики или первые симптомы подступающего маразма?

Серега никогда не любил рано вставать. Всю сознательную жизнь считал вопиющей несправедливостью, что активные «жаворонки» упорно навязывают свои деловые биоритмы «совам», подминая под себя часы работы и административные расписания. «Совы» по утрам медлительны, покорны и согласны на все. И что они могут противопоставить? Если это не скрытый геноцид «сов», то как еще можно назвать подобное безобразие?

Когда Серега сам стал боссом, он взял себе за правило никогда не назначать деловые встречи раньше часа дня. И все равно периодически его нарушал, потому что на каждого босса найдется биг босс, а на самого бига – стечение обстоятельств. Именно сегодня, один разок, как исключение, кровь из носу и сопли по столу… Не можешь – заставят, не хочешь – уговорят, черти.

Кто рано встает – тому Бог дает? Не иначе – Бог тоже «жаворонок»! Определенно геноцид, методичный, как распорядок гитлеровского концлагеря…

Проснулся Серега от солнца. Длинные лучи проникали сквозь плохо зашторенное окно, пронизывая комнату с прямолинейностью опытных фехтовальщиков. Светлые прямоугольники играли живыми бликами на белой гладкой стене, словно предварительно отразились от переливающейся воды. Или правда отразились. Наверняка это ярко-синее греческое море, название которого для него под вопросом, отражает, как начищенное зеркало, и от этого солнце кажется здесь другим… Даже не более ярким, более радостным, что ли…

Он не торопился подниматься с кровати. Просто валялся, наслаждаясь бездумным спокойствием начала дня, в котором некуда спешить и не о чем заботиться.

В детстве, вспоминал он, было много таких вот дней. Не торопясь просыпаешься и думаешь, чем себя занять на сегодня. И много солнца. Бескрайние, спокойные московские улицы детства, до отказа залитые солнечным светом… Просыпаясь, он первым дело смотрел в окно, а за окном – солнце. Значит, впереди большой и радостный день…

Да, было! И каждый день наступал, как предчувствие праздника. И, наверное, являлся праздником. И даже если надежд не оправдывал – неважно. Потому что завтра будет новый день, а потом еще и еще. Длинная шеренга дней уходила далеко вперед, упираясь прямиком в бесконечность…

Теперь те же улицы представлялись ему совсем другими. В первую очередь, наверное, поблекли краски. Стали однотонными и серо-сизыми от выхлопов автомобильных пробок. Серый снег, свинцовое небо, грязный дождь… Плотная, сбитая в армейские колонны толпа на улицах все время куда-то бежит и опаздывает. Постоянно хмурятся тучи, моросит сверху и хлюпает под ногами слякоть. Короткие периоды летней жары или зимнего, хрустящего мороза, а между ними – тянущееся безвременье межсезонья…

Что-то изменилось в природе?

Конечно, раньше и вода была мокрее, и небо голубело голубее, и солнце ярче светило … Слышали, проходили. Скрипеть по поводу прошлого – занятие, безусловно, затягивающее.

Нет, спокойными московские улицы теперь уж никак не назовешь, это ясно, не торопясь размышлял Серега. В этом город поменялся в самую суетливую сторону. Но солнце… Солнце никак не могло измениться! С точки зрения светила, очередное время перемен в стране Россия – факт слишком мелкий и не стоящий сиятельного внимания.

Значит, изменился он, Серега. Это не краски поблекли – глаза перестали видеть. Это время запорошило глаза пеплом отгоревших желаний, как сказанул однажды друг Жека, старый мастер художественного словоблудия…

А кто с ним спорит?

1

Серега Кузнецов родился в 1964 году, когда на коммунистическом престоле воцарился дорогой и генеральный Леонид Ильич Брежнев. Началась, как теперь говорят, очередная эпоха, но новорожденному Сереге, понятно, до очередных эпох дела не было. Он только потом узнал, кто такой Брежнев и в какую очередную эпоху его угораздило вляпаться.

Родился Серега Кузнецов 10 марта, в 4.30 утра. Роды были тяжелые, продолжались больше чем двое суток.

– Богатырь родился, – облегченно сказал матери Оксане уставший врач.

Он всем роженицам это говорил, если мальчик – то богатырь, если девочка – красавица. Впрочем, на этот раз врач сказал правду, вес новорожденного оказался 4,5 кг, что по меркам роддома тянуло почти на рекорд.

– Из-за тебя мне весь живот перепахали, – часто повторяла потом мать подрастающему Сереге. Это был один из ее главных воспитательных козырей в борьбе с сыном.

Сначала маленький Серега очень пугался и смотрел на мать c ужасом. В его воображении сразу возникал ревущий трактор, едущий с плугом через материнский живот. Как она осталась целой после такого? Потом он привык и перестал обращать внимание.

– Бесчувственный ты какой-то. Как дубина стоеросовая, – упрекала мать.

Загадочная стоеросовая дубина представлялась Сереге огромным, шершавым и разлапистым деревом. Как старый дуб в сквере через дорогу, возле которого они с мальчишками всегда собирали коричневые, восхитительно-гладкие желуди. Только дубина – без листьев, потому что все-таки дубина. Она твердая и прохладная на ощупь. Когда мать называла его стоеросовой дубиной, Серега чувствовал себя таким же сильным и несгибаемым. Маленькому Сереге нравилось быть дубиной стоеросовой. Хотя он понимал, что его ругают таким образом.

В принципе мать не была злой или вредной, понял он, когда подрос. Просто нервной. Трудно жила и все время нервничала по этому поводу, раздражаясь до слезливых женских истерик. Словно никак не могла привыкнуть, что жить вообще трудно.

Отец женился на матери, когда Сереге уже исполнилось пять лет. Так получилось. Это отец всегда объяснял – «так получилось», разводя руками для убедительности.

В принципе у отца все в жизни получалось именно так. Проще сказать, все через жопу. Это Серега тоже понял потом.

Первое время, лет до четырех, маленький Серега жил вдвоем с матерью. Сразу после рождения Сереги отец уехал работать в Норильск. За длинным рублем на обзаведение будущей семьи. Длинный рубль оказался к тому же долгим, отец слал оттуда деньги и письма, но возвращаться не торопился.

Серега помнил, как мать, часто прижимая его к себе, непонятно говорила: «У бати нашего кто-то завелся». Потом убегала плакать на кухню.

Она много плакала в те времена. Это тоскливое ощущение, когда она плачет, прикрыв дверь за собой, а он один в комнате, и ему тоже хочется плакать от жалости, бессилия и страха перед пустым, необъятным пространством, Серега навсегда запомнил. Наверное, это было одно из первых детских воспоминаний.

Отец был сварщиком. Причем – хорошим. Друзья-приятели по сварочному цеху прямо говорили – мол, золотые руки у тебя, Иван. Правда, все время выпивали при этом.

Когда он родился, отец с матерью были не расписаны. Это в детском саду ему объяснили, что некоторые родители женятся друг на дружке, а некоторые живут просто так, как «нерасписанные». Это не совсем настоящие родители. Вроде родители, а вроде и нет. Сейчас они есть, а завтра их нет.

По поводу отца Серега не переживал, он его не знал тогда, знал только, что он где-то есть. Видел на фотографиях, мать показывала. Но то, что не будет матери, его очень расстраивало. Несколько раз ему снилось, что ее не стало, и он просыпался в слезах. Успокаивало его только логическое соображение, что ведь это же его мать. Поэтому с ней ничего не может случиться.

Мать работала на мебельной фабрике. Полировала мебель. Руки у нее всегда были шершавые, изъеденные химией, как она сама говорила. В ванной было полно всяких тюбиков и баночек с кремами, которыми она по несколько раз в день смазывала руки. Маленький Серега любил с ними играть, мать на него за это ругалась.

В то время к ним домой часто приходили ее подруги по цеху. Горластые квадратные тетки, с жесткими, как клещи, руками. Они тискали маленького Серегу, пили водку, закусывали шпротами и колбасой и часто громко пели «Виновата ли я…». Он никак не мог понять, в чем они все виноваты?

У них тоже были шершавые руки. Изъеденные загадочной химией. Химия представлялась маленькому Сереге большой коричневой жабой, противной и в пупырышках, которая прячется под мебелью, а потом выпрыгивает и хватает за руки мать и ее подруг. Страшная штука химия. Даже по ночам снится.

С отцом мать тоже когда-то познакомилась на фабрике. Он там колымил. Серега не понимал этого слова, но оно ему нравилось. Красивое слово.

Может, колымить – это выгонять жабу-химию из-под мебели? – рассуждал маленький Серега. В таком случае понятно, почему отец не возвращается. Поссорился с жабой, а теперь боится ее, прячется на далеком севере, где, как утверждают, снег идет даже летом…

А потом отец вдруг вернулся. Большой, шумный дядька, который курил на кухне вонючие папиросы и иногда ругался словами, называвшимися в детском саду плохими. Серега сначала никак не мог привыкнуть, что в их квартире поселился еще кто-то.

Каких-то денег отец на Севере действительно заработал, они с матерью расписались и обменяли ее однокомнатную квартиру на двухкомнатный кооператив. Теперь заживем, Григорьевна, часто повторял отец, и мать радостно кивала, преданно глядя ему в глаза. Она больше не плакала.

Хорошее было время…

У Сереги появилась своя, отдельная комната.

До этого он спал за шкафом. Большой мебельный шкаф отгораживал его кроватку от телевизора. Это было очень обидно. Мать с отцом смотрели по вечерам телевизор, а его, Серегу, укладывала спать за шкаф. Но он все равно не спал. Слушал голоса и сам придумывал себе изображение. Это тоже оказалось интересным занятием.

– Убери игрушки, – велел ему как-то отец. – А то придет Фиолетовый гном и все у тебя унесет.

Таинственная личность Фиолетового гнома Серегу сразу заинтересовала. Тем более, что эта личность явно нацеливалась на его игрушки.

Отец рассказал ему, что вообще-то он не злой, Фиолетовый гном. Только любит проказничать. Прямо как маленький Серега. Может утащить игрушки и спрятать. Потом, конечно, отдаст, но ведь это будет потом. А игрушки нужны сейчас. Так что лучше сразу убрать!

Ложась спать, Серега проверил, не спрятался ли в шкафу или под кроватью Фиолетовый гном. На всякий случай положил на ящик с игрушками тяжелую книгу. Так надежнее.

На следующий день Серега узнал, что Фиолетовый гном живет в замке. Там многие живут, и он вместе с ними. Сам он маленький, гном потому что, и одет всегда во все фиолетовое. Поэтому его все зовут Фиолетовый гном.

Еще в замке живет прекрасная принцесса Фердинанда. И ее отец – Главный Король. Он самый главный в замке, как и положено королю. А неподалеку от замка, за зеленой горой и голубой рекой, живет страшный дракон Краказуб. Его все боятся, даже Главный Король. Один Фиолетовый гном его не боится, потому что дракон хоть и страшный, но глупый. Фиолетовый гном много раз его обманывал.

Отец был, вообще, выдумщик. Веселый он был человек, как понял Серега, когда вырос.

Мать не была веселой, наоборот, выглядела всегда излишне озабоченной. Поводы для беспокойства она умела находить со страстью археолога-энтузиаста. «Я сегодня ночь не спала, все думала…» Серега часто слышал от нее эту фразу. Ночь-то она, конечно, спала и даже похрапывала. Серега сам слышал, когда зачитывался до утра каким-нибудь детективом. Но периодически храп затихал, видимо, она просыпалась и продолжала свою тяжелую думу. Поводом для ее беспокойства могло быть все, что угодно: Серегины двойки, повышение цен, международная обстановка. Неважно! Главное – повод.

Странно, как они сошлись с отцом, такие разные по характеру люди, думал потом Серега…

Отец был интересным человеком. С биографией, как тогда говорили. Правда, биография у него складывалась до определенного предела, а потом начались просто факты. Так отец говорил.

Серега узнал, родителей отец потерял в войну и воспитывался в детдоме. Понятно, что такое послевоенный детдом – шпана полуголодная. Мелкие кражи по рынкам, самодельные финки, орлянка, карты под руководством более старших, уже приблатненных приятелей. Воспитанники часто уходили с интернатских коек прямо на тюремные шконки, не успевая хоть как-то определиться в жизни.

Он – сумел определиться, рассказывал отец. Вырвался из этой кузницы уголовных кадров. Отучился в ремесленном, подготовился и поступил в летное училище. Окончил его и стал военным летчиком, офицером. Летал на истребителях МИГ, быстро дослужился до звания капитана и должности командира эскадрильи.

Серега видел, много раз рассматривал побуревшие от времени фотографии, на которых отец запечатлен со своими товарищами-летчиками, в форме и при погонах. На фотографиях у него были веселые, независимые глаза и гладкое, молодое, худощавое лицо. Независимое выражение глаз оставалось у него всегда, но они уже не были такими веселыми, а лицо – таким молодым.

Его военная карьера окончилась в Корее. На этой малоизвестной войне отец получил орден и тяжелое ранение. После госпиталя его комиссовали из армии по состоянию здоровья.

Скорее всего, неожиданная демобилизация сломала его. Конечно, сломала, понял потом Серега. Иначе как можно объяснить тот факт, что при своем высшем, хоть и военном, образовании он всю оставшуюся жизнь работал простым сварщиком, даже на бригадира не соглашался, словно назло кому-то. Ведь мог бы, если бы захотел. Мать сто раз говорила об этом – мог! Но он не хотел. Потерялся батя, оставшись без своего неба…

Серега плохо помнил, слишком маленький был, зато мать часто рассказывала: отец мог прийти вечером с работы злой как собака, неожиданно покидать в старый рюкзак несколько трусов и рубашек, обругать матом жизнь и отправиться, например, в Сибирь, на заработки. Или в Среднюю Азию, или на Дальний Восток, или еще куда-нибудь. Через две-три недели он возвращался, неизменно сообщая матери, что везде хорошо, где нас нет. Единственной его долгой поездкой оказался Норильск. Наверняка у него там кто-то был, – предполагала мать, мрачнея лицом. Маленький Серега долго не мог понять, что она имеет в виду. Кто у него мог быть: щенок или кот, или, может, черепашка? – недоумевал он.

Зачем отец уезжал? За заработками? Вряд ли, сварщик шестого разряда на номерном, военном заводе и в Москве получал тогда в разы больше любого инженера, думал Серега, когда повзрослел. Кроме того, отец не был жадным до денег. Серега с детства запомнил его любимую поговорку: что отдал – твое, что спрятал – потерял. Маленький Серега никак не мог этого понять, он-то твердо знал, если отдашь – назад можно не получить, а если хорошенько припрятать, всегда можно вытащить, когда захочется.

Только потом, уже взрослым, Серега узнал, что это не поговорка, а цитата из Омара Хайяма. Отец, вообще, говорил много такого, что потом оказалось цитатами. Значит, много читал… И еще Серега понял со временем, что отец ездил не за деньгами. Он просто ездил. Не сиделось ему на месте. Хотелось чего-то. Чего? А знал ли сам отец, чего ему хочется? Или просто пытался вырваться из каждодневной рутины, раз за разом убеждаясь, что лучшей жизни все равно не найти…

В сущности, можно понять. Небо, авиация, реактивные полеты у границ атмосферы, близкий космос над головой, крупные звезды на груди и погонах… А вместо этого – завод за колючей проволокой, электросварка от звонка до звонка, друзья-забулдыги, путь домой через магазин или пивной бар-автомат. «Ты здесь хозяин, а не гость, тащи с завода каждый гвоздь…»

Мать часто говорила об отце, что он хороший, но шалопутный. Такой уродился. Это было ее объяснение. Которое, как казалось Сереге, ничего не объясняло…

Постепенно маленький Серега подружился с Фиолетовым гномом. И перестал опасаться за свои игрушки.

Отец научил его, когда какая-нибудь игрушка пропадала, надо встать посреди комнаты, зажмурить глаза и громко сказать: «Гном, гном, ты взял мою игрушку, поиграешь и отдай». Эта магическая формула всегда действовала. Очень скоро игрушка находилась где-нибудь за шкафом или под кроватью. Гном всегда все возвращал. Поиграет и вернет.

Потому что Фиолетовый гном вообще-то добрый. У него добрые голубые глаза, смешной, как большая картошка, нос и широкая, до самых ушей улыбка. А на голове фиолетовый колпачок с колокольчиком. Когда гном ходит, колокольчик позванивает. Поэтому когда гному надо идти тихо, он придерживает колокольчик рукой.

Конечно, гном – взрослый, рассказывал отец. В том смысле, что может гулять, где хочет, и ни у кого не спрашивать разрешения. Но он – как ребенок. Так же любит играть, проказничать и веселиться. Все время выдумывает всякие шалости.

Маленький Серега мог без конца слушать истории про Фиолетового гнома. Про себя он уже решил, что вырастет, конечно, станет большим и сильным. Это нужно. Но взрослеть – точно не будет. Как Фиолетовый гном. А то эти взрослые живут очень скучно, Серега видел.

Отец, например, рассказывал ему на ночь про гнома, только когда возвращался с работы навеселе, за что мать на него ворчала. А Серега любил, когда отец навеселе, он так смешно начинал рассказывать и хохотал вместе с ним. Вот когда отец приходил на бровях – это было неинтересно. Он молча валился на диван и тяжело, прерывисто храпел до утра.

С утра мать начинала его пилить. Отец хмурился и отмалчивался. Мать в такое утро казалась очень злой. Но Серега слышал, как она говорила по телефону своей подруге, что отец выпивает, конечно, ну и что, все выпивают, зато он не буйный. Напьется и сразу спать. Значит, она сердилась на него понарошку, понимал Серега.

Любимая Серегина история была о том, как Фиолетовый гном разыграл страшного Кракозуба. Сказал ему, что за голубой рекой состоится слет главных драконов. А тот, дурачок, поверил. Полетел, изо всех сил хлопая крыльями. Тогда Фиолетовый гном пробрался в драконью пещеру и утащил у него главное сокровище – Волшебный Камень, исполняющий любые желания.

Волшебный Камень был небольшим, с кулачок, теплым и разноцветным. Принимал любимые цвета того, у кого он находился. Когда Волшебный Камень лежал в пещере у Кракозуба, то был черным и скучным камнем. А когда гном его взял, камень сразу стал фиолетовым и веселым. С тех пор Фиолетовый гном, со своими друзьями Красным гномом и Зеленым гномом помогал всем в королевстве. Даже если их не просили об этом. Они сами приходили и помогали.

Эту историю отец часто ему рассказывал. И всегда по-разному. Серега даже сердился. Отклонения от канонов он не приветствовал, поправлял отца.

Однажды Серега рассказал про Фиолетового гнома другу по детскому саду Женьке Малышеву. Женька был уже почти взрослым, на полгода старше его.

– Это что! – отреагировал взрослый Женька. – Подумаешь, Фиолетовый гном какой-то. У меня отец три раза зеленых чертиков видел. Ему даже «скорую» вызывали…

Серега не растерялся перед авторитетом «скорой». Сказал, что зеленых чертиков каждый дурак может увидеть. Его отец тоже мог бы. Если бы захотел.

Женька обиделся и сказал ему, что он сам дурак. А Серега, не найдя слов, подобрал камень и кинул в него. Попал в голову, у того даже кровь пошла.

Сереге потом здорово досталось. В детском саду его три дня подряд ставили в угол на весь день. И дома от родителей влетело. Женькина мать специально прибегала жаловаться, кричала, что Серега растет уголовником.

С Женькой они долго не разговаривали. Недели две, наверное. Потом помирились, конечно.

2

Отец умер глупо. Нелепо как-то. Умер в заводском сортире. Хватили с приятелем какой-то дряни на опохмелку. Перекурили это дело. Потом отец сел на толчок и отключился. А потом – умер. Так рассказывали.

Вообще-то, отец не то чтобы сильно пил. Другие и побольше закладывали. Но любил это дело. Только где взять, если завод режимный? Через проходную не побежишь, от звонка до звонка не выпустят без специального пропуска, а забор не только с колючей проволокой, но и с вышками охраны. Вот и мутили они «Борис Федоровича», как называли рабочие клей «БФ». Тащили со склада, очищали хитрыми способами и пили в цехе. Новая партия клея оказалась экспериментальной, со специальными морозостойкими добавками. Приятеля смогли откачать в реанимации, а отца – не успели.

Отец с матерью прожили вместе чуть больше двух лет.

На кладбище собралось много народа. Все говорили об отце, хорошо говорили, Серега с удивлением узнал, какой хороший у него был отец. Выдающийся просто. А он и не замечал. На красных подушечках несли ордена и медали. Целых пять подушечек. А Серега и не знал, что у него такой геройский отец…

Он не плакал. Было холодно, начало декабря, дул сильный студеный ветер, и с неба сыпалась острая как иголки поземка. Серега очень замерз. Ему хотелось назад, в теплый автобус. Но он все равно не плакал.

– Иди, поцелуй отца, – сказала ему мать, перед тем как красивый красный гроб начали опускать в могилу.

Серега приложился губами к белому лбу и тут же испуганно отдернулся. Лоб был холодный и неживой. Это его поразило, насколько он был неживой. Как будто целуешь скамейку на улице.

Потом мать сама упала на гроб и запричитала. Серега смотрел на нее с удивлением, это выглядело как-то ненатурально, словно в театре, куда его уже несколько раз водили.

Мужчины взялись оттаскивать мать от гроба, но долго не могли оттащить. Сереге было стыдно и неудобно за нее.

Сиротинка ты, сказали ему после похорон, уже в автобусе, когда они возвращались с кладбища. Серега не сразу понял, что это он теперь сиротинка. А поняв, изумился. Неужели действительно он? До сих пор сиротинки встречались ему только в сказках. Сказочных сирот всегда обижали все, кто ни попадя. А кто его обижал? Может, теперь начнут обижать? – испугался он.

– Бесчувственный ты какой-то, – упрекнула его мать после похорон.

Маленький Серега смотрел на ее распухшее от слез лицо под непривычным черным платком и не понимал, почему он бесчувственный. Ему было жалко отца, жалко мать, но больше всего хотелось вернуться к новенькой пожарной машинке, которую подарил ему перед похоронами сосед, дядя Виталик. Там так здорово выдвигалась игрушечная лестница, на которую можно было сажать солдатиков.

Машинку дядя Виталик привез ему из-за границы, куда часто ездил на своей фуре. Он работал водителем-дальнобойщиком.

– На тебе, – сказал дядя Виталик Сереге и подарил. Так просто. Как обычную конфету.

Машинка была новенькая, блестящая, с наклейками и иностранными надписями. Одну наклейку Серега случайно отодрал и чуть не заплакал от обиды. Пробовал приклеить канцелярским клеем. Но она все равно отпадала.

Хороший сосед дядя Виталик…

Потом были поминки, где взрослые, как обычно, много пили и много ели, набившись битком сразу в две комнаты. Серега нашел для себя и своей машинки укромное место под столом и только там всласть с ней наигрался.

Что отца больше нет и никогда не будет, он понял лишь ночью, уже лежа в кровати, когда взрослые разошлись, а мать, потухшая и остро пахнущая вином, уложила его спать. Серега лег в теплую постель, взбил подушку, завернулся в уютное одеяло и вдруг вспомнил, что отец остался на промозглом кладбище. Что ему там холодно, одиноко и, наверное, страшно в темноте.

Тут он вспомнил, что отец умер и, значит, ничего не чувствует – ни страха, ни холода… Умер? Эта мысль вдруг ударила его словно электрическим током. Умер! Навсегда? Навечно? Значит, его больше нет и никогда не будет?

Никогда… Страшное слово, слово-паук, оплетающее своей паутиной и угрожающе шевелящее огромными мохнатыми лапами…

Тогда он заплакал. Долго плакал, тоскливо, безнадежно, взахлеб, вздрагивая и икая от подступающих рыданий. Серега помнил, он старался плакать неслышно, чтоб не услышала мать и кто-то из родственников, оставшихся ночевать в соседней комнате. Ему казалось стыдным рыдать, как девчонка, на глазах взрослых. И остановиться он уже не мог. Подушка скоро стала мокрой от слез, было холодно и противно лежать на мокрой подушке с размазанными по наволочке соплями. Где-то в глубине мелькнула мысль переложить подушку другой стороной, но он специально не стал этого делать. Чем хуже, тем лучше!

Умер! Навсегда! Навечно! И что теперь думать про какую-то подушку?

Он не помнил, как перестал плакать и уснул наконец. Наверное, не скоро перестал. А уснул без снов, провалился в глухое, черное забытье и открыл глаза только поздно утром. Сразу вспомнил свои вчерашние слезы и обнаружил, что подушка так и не высохла. Пришлось быстро вскакивать и убирать постель, пока мать не заметила. Тогда это почему-то казалось очень важным: чтоб никто не заметил его горя.

Почему?

Он никогда не мог ответить на этот вопрос. Впрочем, особо и не пытался. Просто помнил, как это было…

После похорон в квартире стало пусто и тихо. Слишком пусто и слишком тихо. К этой ватной, печальной тишине Серега долго не мог привыкнуть. Квартира сразу стала какой-то огромной. В ней можно было потеряться. Навсегда! Серега начал бояться в ней потеряться…

От поминок на серванте осталась полная рюмка, прикрытая корочкой хлеба. Водка в ней постепенно убывала. Серега каждый день следил, как она убывает. Он знал, мать рассказывала, что это отец отпивает. По чуть-чуть.

Лучше бы отец выпил все сразу, залпом, смешно сморщив нос, как всегда это делал, думал Серега. И вернулся бы к ним. И опять рассказывал бы интересные истории про Фиолетового гнома и его друзей. И ласково смотрел бы на него смешливыми серыми глазами, морща большой покатый лоб с намечающимися залысинами.

Ведь бывает же, что люди умирают, а потом оживают, рассуждал маленький Серега. Потому что случилось чудо. Случилось и все. Разве мало случается чудес на свете? Во всех сказках про это пишут. Есть живая вода, есть вещие птицы, есть добрые волшебники, способные оживить человека одним прикосновением, мало ли…

Часто, на подходе к подъезду, ему вдруг начинало казаться, что чудо уже случилось. Отец вернулся. Сидит дома и ждет Серегу. Тогда он начинал торопиться домой. Вбегал по лестнице быстро, изо всех сил. Лихорадочно давил на звонок. Но дверь открывала мать. И Серега опять входил в огромную пустую квартиру, в которой можно было навсегда потеряться…

Мать опять начала плакала по вечерам, запираясь на кухне. Серега это знал…

Когда он понял, что отец больше никогда не вернется? Серега потом не мог вспомнить. Понял и все. Со временем. «Время лечит горе и ровняет могилы». Где-то он, повзрослев, вычитал эту фразу. Она ему понравилась. Многое объясняет…

3

В школу Серега пошел с удовольствием. Ранец, форма, отметки в дневнике – все это делало его почти взрослым, казалось Сереге. Но удовольствие быстро прошло, а школа осталась…

В школе он получил обидное прозвище Тюбисрай. Нет, клички в классе были почти у всех: Жека, Пузырь, Чика, Банан – все нормально, никто на такие вещи не обижался. Все старшеклассники называли друг друга по прозвищам, и они, мелочь, быстро начали им подражать.

И все-таки Тюбисрай – это было как-то очень обидно, хотя Серега тогда не мог объяснить почему.

Вообще-то, для друзей по классу он был просто Кузей. Как все. Как детсадовский друг Женька – Жекой, а Сашка Чиканов – Чикой. Но все знали, что он еще и Тюбисрай. Когда он ссорился с кем-то, это прорывалось.

Прозвище Тюбисрай придумали старшеклассники. Наверное, из-за его роста. Серега был выше всех в классе, поэтому, когда старшеклассники вытрясали мелочь из карманов младших ребят, ему всегда доставалось по шее. Для профилактики, как самому здоровому, чтоб остальные страх не теряли.

Одного из них Серега особенно ненавидел. И боялся так, что просто все обрывалось внутри, когда его замечал. Старшеклассники называли того Кучей. Кучинин, если по фамилии. Толстый, противно веселый, глаза голубые, щеки круглые и румяные. Он все время улыбался, просто был какой-то ненормально улыбчивый, этот Куча. Его ехидная, толстогубая улыбка еще долго снилась Сереге в кошмарах.

Мимо Кучи никогда нельзя было пройти просто так.

– Саечку или сливку? – демократично предлагал тот, поймав за шиворот очередную жертву из младших.

В результате жертва получала и «саечку»: пальцами под подбородок, и «сливку»: выкручивание носа, и еще пинка под зад.

Серегу Куча особенно не любил. Просто прохода ему не давал. Тюбисрай, сюда, Тюбисрай, стоять, Тюбисрай, пулей полетел… Потом, когда вырос, Серега понял, что Куча был садист по натуре. Видимо, Серегино молчаливое сопротивление, набычившийся взгляд исподлобья, злые глаза, опущенные к полу, ему особенно нравились. Возбуждали, как теперь говорят.

По ночам, лежа в кровати, Серега часто мечтал – вот неожиданно, совсем вдруг, в школе появится Фиолетовый гном. С Волшебным Камнем, который он забрал из пещеры дракона Кракозуба. Он с удовольствием представлял себе, как вытянется толстая рожа Кучи, как тот сначала будет наглеть по привычке, а когда Фиолетовый гном достанет Волшебный Камень, Куча станет ползать по полу и умолять о прощении.

Это были приятные мысли. Настолько приятные, что казались почти реальностью. После этого Серега даже начинал меньше бояться Кучу. А кто сказал, что сказки не могут превратиться в реальность? Как любят говорить в сказках: в один прекрасный, самый прекрасный день…

Маленький Серега все еще верил, что один прекрасный день вдруг наступит…

Кучу посадили, когда Серега уже учился в третьем классе. Его и еще одного старшеклассника – они вместе обокрали киоск «Союзпечати». Отправили в специнтернат, рассказывали в школе. Когда их поймали, выяснилось, что это была уже не первая кража. Серега еще не понимал, что такое специнтернат, но главное, Куча исчез из его жизни. Словно сразу стало легче дышать.

По тем добропорядочным временам история получилась громкая и скандальная, помнил Серега. За это даже сняли директора школы. Серега, хоть и был совсем маленьким, но хорошо его запомнил. Мужчина богатырского роста и в строгих роговых очках. Им, младшеклассникам, он казался просто великаном. Они пугались его даже издали. Но он был добрым. Серега это точно знал.

Однажды Серега прилепил к стенке присоску и отодрал ее вместе с куском штукатурки. Директор как раз проходил мимо. Серега испугался, думал, все, конец ему пришел прямо на месте. А тот ничего не сказал, только по голове его погладил. Даже странно, показалось Сереге, такой огромный и такой добрый…

Новую директрису ненавидела вся школа. Раньше она была завучем. Ее уже тогда ненавидели. Она была вредной. От вредности даже сохранила девичью стройность фигуры, казалось им. Преподавала она алгебру и геометрию. Директриса – это такая крыса, которая бегает по углам и делит школьников пополам. Это они придумали. Когда начали изучать геометрию. Впрочем, до них наверняка говорили то же самое…

Когда Серега подрос, он несколько раз побывал в кабинете у директрисы за всякие провинности. Она не повышала голоса, не кричала на учеников, она их отчитывала. Долго и нудно, часами, выматывая душу, как зубная боль. А в конце доставала большую черную тетрадь, куда записывала, кто и что натворил. Говорила, вот придет вам время вступать в комсомол, поступать в институт, получать характеристики… Вот тогда все ваши провинности и припомнятся! Вы все, мол, в этой тетради как на ладони! И кто ножницы в классную доску кидал, и кто ведро с водой пристроил над дверью, и кто курил в школьном туалете…

Вредная все-таки была тетка. Впоследствии, вспоминая ее, Серега думал, может, она была старой девой?

4

Серега окончательно перестал быть Тюбисраем к седьмому классу. Стал просто Кузей. Ничуть не обидное прозвище. Он тогда вытянулся еще больше, много занимался спортом, начал расти не только вверх, но и вширь. Стал самым сильным не только в своем классе, но и в параллельных. Даже девяти-десятиклассники его больше не задевали.

Тренер по штанге был от него в восторге. Тренер по боксу относился к нему сдержаннее.

– Здоровый ты парень, – часто говорил ему тренер по боксу, – вырастешь, будешь совсем здоровым. И руки у тебя – кувалды, удар уже сейчас тяжелый, как у взрослого мужика… Только, скажу тебе без обид, чемпиона я из тебя не смогу сделать. Не возьмусь. Для настоящего бокса уровня мастеров чего-то в тебе не хватает… Игры, может быть… Куража, что-ли, как это цирковые называют. Слишком уж ты прямолинейный. Прешь, как бульдозер на стену, и все дела, только за счет здоровья выезжаешь…

Нет, Серега его не понимал тогда. Обижался даже. Он с одинаковым удовольствием занимался и боксом, и штангой. Тренировки, нагрузки радовали его сами по себе.

Хотя тренер по боксу был решительно против штанги. Штангистов он презрительно называл лаптями. Говорил, что штанга замедляет движения. Это был еще один минус против гипотетического Серегиного чемпионства.

Тренер-штангист презрительно называл боксеров бабочками. Этот обещал быстро сделать из Сереги мастера спорта, а то и чемпиона, если тот постарается. Подразумевалось, если Серега бросит бесполезный бокс и целенаправленно займется наращиванием мышечной массы.

Как-то раз тренер по штанге повел всю их группу на взрослые соревнования. Это был чемпионат СССР. Проходил он в спорткомплексе ЦСКА. Зал был красивый, хорошо оборудованный, но небольшой. Серегу удивило тогда, какая в зале стояла вонь. Оказалось, штангисты-чемпионы, поднимая свои рекордные веса, откровенно пердят. Очень даже отчетливо. Иногда на весь зал. Сначала их группа расположилась почти у самого помоста, но по мере накала спортивной борьбы, когда атмосфера в зале стала сгущаться, начала перекочевывать к задним рядам.

Нет, становиться штангистом Серега не хотел. Целенаправленно наращивать мышечную массу представлялось ему достаточно нудным занятием. Он вообще не связывал своего будущего со спортом. Просто помнил садиста Кучу и с удовольствием становился все сильнее и сильнее.

5

– Ты у меня мальчик простой, но добрый, – часто говорила мать, поглаживая его по голове.

Серега всю жизнь не любил, когда его гладят по голове. Шуршание собственных волос под чужой рукой раздражало, но мать, похоже, этого так никогда и не усвоила.

Простой, но добрый? С чего она взяла?

Маленький Серега быстро научился читать. Это, пожалуй, было единственное, чему он научился в школе с удовольствием.

Читать для себя он начал где-то со второго класса и очень скоро читал все подряд. Все что мог выкопать в школьной библиотеке. Ему все нравилось. Лучше – про всякие приключения. Запоем читал, другого слова не подобрать. Сколько раз приходил домой, разогревал оставленный матерью обед и открывал книгу, говоря себе, что только немножко почитает за обедом. С тем, чтобы через полчаса честно сесть за уроки. А потом – за окнами уже темно, мать вот-вот вернется с работы, а уроки, естественно, не сделаны.

Кошмар, конечно. Наваждение какое-то. Остается только наскоро разбросать учебники по столу и сделать вид, что ты занимался. Может, повезет, и у матери не будет сил его проверять. Она часто приходила с работы без сил. Чем дальше, тем чаще.

Так Серега стал твердой классной «камчаткой». Из тех, про которых сами учителя говорили – три пишем, два в уме. Впрочем, ничего другого от него никто и не ждал, это он уже тогда понимал. «Мальчик простой, но добрый…» «Звезд с неба не хватает…» «Старается, учится, как может, что с него взять…»

В общем, в школе было неинтересно. Если разобраться, думал потом Серега, все свое образование он получил из книг. Именно привычка к чтению дала ему правильную речь, и словарный запас, и фантазию, и логику, и способность к абстрактному мышлению. Впоследствии, общаясь порой с очень образованными людьми, признанными авторитетами не в распространенном криминальном смысле, а в более узком – научном, Сереге удавалось говорить с ними без всяких скидок на свое очень среднее образование…

Но с чего они все-таки дружно решили, что мальчик простой, как чертежи табуретки? Учителей, считавших его старательным, но туповатым, по крайней мере, можно было понять. Они отталкивались от успеваемости. От чего еще отталкиваться учителям в своих суждениях, регламентируемых отметками в классном журнале? В юности трудно привыкнуть к мыслям о собственной простоте, однако, надо отдать должное окружающим, в этом смысле они сделали для Сереги все, что могли, вспоминал он. Но мать…

Потом, когда Серега еще повзрослел, он понял, что простой и добрый – это была своеобразная похвала. С ее точки зрения, все люди делились на простых, например, как она сама и ее подруги по цеху, как соседи по дому, как люди, толпящиеся в очередях, и не простых: правителей, чиновников, звезд, словом, всех, кто стояли вверху и плевали вниз. Простым быть хорошо, потому что они понятны. Пусть на тебя все время плюют, но зато – мы простые, нам скрывать нечего, кроме штопанного исподнего…

Своего рода гордость за социальную принадлежность. В сущности, очень удобная точка зрения. Понятная полярность существования. Вот – они, вот – мы, и вместе нам не сойтись…

А кто виноват во всех бедах «простых»? Конечно же, «сложные»!

Конечно, мать, определяя его, принимала желаемое за действительное, думал потом Серега. Ее сын, ее кровиночка, тоже должен быть простым. А кем ему еще быть? Интересно, что бы она сказала, увидев сынка и кровиночку вице-президентом макаронного холдинга… Даже забавно…

Нет, Серега никогда не считал себя простым, даже когда грузил ящики на оптовом складе. Простых людей вообще не бывает, вывел он для себя. Есть ограниченные. Есть жадные, подлые или, наоборот, добрые, умные, щедрые, а чаще – все эти качества перемешаны, как овощи в винегрете. И только простым человек не может быть по определению. Слишком непростая конструкция…

В четвертом классе Серега написал роман. Назывался он «Приключения Фиолетового гнома и его друзей». Название Серега красиво вывел красным карандашом на обложке альбома для рисования. Потом зеленым карандашом написал в скобках «роман». Получилось почти как настоящая книга.

Текст он писал ручкой, внутри альбома. Старался выводить покрасивее, переписывать потом не хотелось. Если на листе получалось совсем уж много помарок, он аккуратно вынимал этот лист и вставлял новый. Из такого же альбома. Один лист можно было переписать. Это не трудно.

В романе Фиолетовый гном со своими друзьями Красным гномом и Зеленым гномом спасали замок Главного Короля от нападения страшного дракона Краказуба и его войска. По первоначальному авторскому замыслу гномы должны были спасти три замка и три раза победить Краказуба. Но, в процессе работы, Серега решил, что и одного замка за глаза хватит. И так целый альбом получился. Главное, Краказуб побежден и королевство спасено. Теперь, по всем сказочным законам, прекрасная принцесса Фердинанда должна была выйти замуж за Фиолетового гнома. И полкоролевства в придачу. Тут получалась не состыковка, Серега уже в четвертом классе знал, что прекрасные принцессы не выходят замуж за гномов. Они выходят замуж за принцев. В крайнем случае, за Иван-царевичей, которые, конечно, не принцы, Иваны все-таки, но в родстве с царскими фамилиями, это определенно.

Серега закончил роман не свадьбой, а братским поцелуем и предложением вечной дружбы. Так даже лучше, без свадьбы, рассудил он. По крайней мере, Фиолетовый гном не будет приползать в королевскую спальню на бровях, а принцессе не придется затаскивать его бесчувственное тело на диван и, судорожно пихаясь кулаками, стягивать с него ботинки.

Первый, кому Серега показал роман, был друг Жека, Женька Малышев. Серега сам ему все прочитал. Почти неделю читал. После уроков они наскоро перекусывали в столовой и убегали за школу. Располагались в кустах погуще, и Серега начинал читать.

Их школа была удачно расположена. С точки зрения учеников. На самом берегу водохранилища. Сразу за школой начинался парк, почти лес, они с ребятами проводили здесь много времени после уроков. Строили шалаши, играли в индейцев и пиратов. Здесь они нашли однажды презерватив и долго рассматривали его всей компанией. Серега не знал тогда, что такое презерватив. Ему объяснили.

Потом они с ребятами здесь же раскуривали на всех припрятанные от родителей сигареты, первый раз Серега выпил вина тоже в этом парке. Хохотал тогда как сумасшедший непонятно над чем. Но это было потом…

А пока Жека с каждой страницей приходил от Серегиного таланта в безоговорочный восторг. Именно он уговорил Серегу показать роман их новой учительнице русского языка и литературы Раисе Степановне. Жека рассказал ему, что какая-то девчонка тоже написала роман, и его даже напечатали в детской газете. Он сам читал.

Раиса Степановна была заслуженной учительницей. И красивой. В молодости, наверное, еще до того, как стала заслуженной – очень красивой, вспоминал он. Ее лицо было ярким и гладким, как у фарфоровой куклы. И такие же кукольными казались пепельные вьющиеся волосы. Серега сам слышал, как две мамы в коридоре говорили про Раису Степановну, что у нее даже орден есть. Хорошо, что она преподает в их классе.

Серега очень смущался, но все-таки вручил ей свой альбом. Она обещала посмотреть. Он ждал.

Роман Серега получил назад через месяц. Как-то, когда урок закончился, Раиса Степановна вынула альбом из ящика своего стола и отдала ему. Сказала что-то вроде «это твое, Кузнецов». Отдала и все. Ее кукольное лицо ничего не выражало.

Дома Серега увидел, что в романе красной учительской ручкой исправлены ошибки.

И это все?!

А с другой стороны, чего он ждал, думал впоследствии взрослый Серега. Может, учительница даже не поняла, что это он сам написал?

Вполне может быть. Стереотип уже устоялся – мальчик старательный, но туповатый. Даже мать не знала, не обращала внимание, как много он читал и в каких ярких, неожиданных мирах путешествовал вместе с книгами. В школе – тем более не догадывались. Учителя вообще консервативный народ, не любят менять свое мнение об учениках…

Больше Серега не писал романов. Но Фиолетовый гном еще долго оставался его верным другом. Со своим Волшебным Камнем, исполняющим любые желания, даже если его не просить об этом. Время от времени Серега сочинял про него новые сказки, только не записывал их.

Постепенно, с годами, это прошло, конечно. Он перестал сочинять. Почти перестал. Так, мелькнет что-то иногда. И погаснет тут же.

Серега и сам не мог вспомнить, когда это прошло. Постепенно, но бесповоротно, как сказанул в одной своей статейке старый шакал пера Женька Малышев…

В пятом классе Жека тоже написал роман. Главным героем его романа был Красный карлик, сражавшийся с драконом Григорием. В результате дракон был, естественно, побежден, и главное его достояние – волшебная палочка досталась Красному карлику.

Роман Жека прочитал Сереге на том же месте, в кустах за школой. Серега сказал, что ему понравилось, но, честно говоря, получилось не ахти как. Жекин роман был в два раза тоньше Серегиного. И, кроме того, слишком похоже, даже слушать неинтересно. Нет, в глубине души Серега всегда считал, что роман – это у него. А у Жеки так себе, в лучшем случае повесть. Просто не хотелось его обижать.

Второе Жекино произведение понравилось Сереге больше. Это был фантастический рассказ. Как звездолет летел, разбился, пилот ранен, а его товарищи организуют спасательную экспедицию. Рассказ получился почти как настоящий.

Потом Жека тоже все время что-то писал. В старших классах переключился на стихи. Читал их Сереге. Тот слушал, хвалил, но все время помнил, что свое первое творение Жека содрал у него от корки до корки. Он и сам мог бы написать не хуже, думал Серега. Если бы собрался. Просто незачем, все равно не напечатают. Жеку вон тоже не печатали, хотя он регулярно рассылал свои творения по молодежным журналам. Чаще всего ему даже не отвечали…

Они так и дружили с самого детского сада. Маленькому Сереге нравилось ходить к Жеке. У него были такие игрушки, каких тогда не было ни в одном магазине. Серега уже знал, что их называют «импортными». Машинки, индейцы, ковбои, револьверы с костяными рукоятками, громко стреляющие пистонами, и даже целый пластмассовый замок с башнями, стенами, поднимающимся на цепочках мостом, с черными и белыми рыцарями. Жалко, что родители строго-настрого запрещали Жеке выносить игрушки из дома. Ребята во дворе обзавидовались бы. Серега тоже завидовал Жеке, хотя и знал, что это нехорошо.

Импортные игрушки Жеке привозил отец из заграничных командировок. Он часто туда ездил, совсем как дядя Виталик. Только не на фуре, а на поезде или на самолете. Это называлось – папа уехал по делам. Маленький Серега часто представлял себе, как Жекин папа шагает по загранице, по загадочным своим делам, а вокруг, в ярких электрических витринах расставлены всевозможные умопомрачительные игрушки. А он только выбирает, что понравилось.

Жека жил в соседнем дворе, в доме, который все почему-то называли «генеральским», хотя Серега никогда не видел там ни одного генерала. В семье их было трое: мать, отец и сам Жека, но комнат в квартире – четыре. А по коридору вообще можно было ездить на велосипеде. В общем, ясно, почему дом называли «генеральским», понимал Серега, в таких огромных квартирах только генералам и жить. Просто, наверное, генералов не хватило.

Жекин отец тоже не был генералом. Он был главным инженером на электродном заводе. Жека рассказывал, что свои электроды отец продает в разные страны, даже в Африку. Эти самые электроды Серега много раз видел, когда лазил с ребятами по стройке. Недоумевал, кому они нужны в самой Африке, когда здесь валяются где попало.

В школе они первые три года сидели вместе, за одной партой, потом рассорились, почти год сидели отдельно. Потом снова сошлись. Именно Жека придумывал все те проделки, за которые доставалось обоим.

К старшим классам разница в росте и силе окончательно определилась. Щуплый, тоненький, розовощекий, как барышня, Жека по сравнению с Серегой казался недомерком-младшеклассником. Очень расстраивался по этому поводу.

Жека смешно расстраивался. Когда-то, в детском саду у него было легкое заикание, родители постоянно водили его к загадочному профессору-логопеду. Профессор постоянно повторял с ним всякие дурацкие считалки и стишки. И еще задавал на дом упражнения, губы так, язык – так, Серега тоже делал их за компанию с Жекой, и у него тоже плохо получалось.

Заикание профессор вылечил. Но следы остались. Когда Жека нервничал или злился – заикание прорывалось. Ребята в классе иногда дразнили его этим. Серега никогда не дразнил, даже когда они ссорились. Все-таки Жека был его лучшим другом. Понимал Серегу лучше, чем кто-нибудь. По крайней мере, Жека был единственным, кто никогда не считал его туповатым…

6

В восьмом классе Серега решил, что после школы станет водителем-дальнобойщиком. А что, ездишь везде, интересно, и деньги хорошие. Заграница опять же! Тогда она представлялась чем-то вроде райского сада, отгороженного колючей проволокой и охраняемого пограничниками, собаками и автоматами. Сосед по лестничной клетке, дядя Виталик, водитель «Совтрансавто», чего только не привозил из заграницы. Все у него было: и магнитофон японский, и телевизор, и новомодный видик, и джинсы – несколько пар сразу, и даже белые «Жигули» – шестерка. Во времена крепкого и крепленого социализма других признаков абсолютного материального благополучия, пожалуй, не было. Что еще может желать человек? Это к вопросу, что все в мире относительно, через много лет думал, усмехаясь, Серега.

В те годы дядя Виталик жил холостяком. К нему такие женщины заходили, что Серега долго их вспоминал, занимаясь по ночам онанизмом. На таких красивых женщин можно было дрочить по несколько раз в день. Везло же дяде Виталику! Хотя сам он говорил, что бабы любят не его, а его профессию. Шмотки заграничные они любят, если точнее. Шмотки, машину и бабки. С этой точки зрения в мире, конечно, мало что изменилось…

О бабах дядя Виталик любил поговорить. А Серега любил заходить к нему в гости. Не наглел, конечно, не торчал под дверями, но никогда не отказывался при случае.

Сосед ему нравился. Пузатый, шумный говорун, мировецкий мужик, общавшийся с ним, как с равным. Ну, почти как с равным.

Дядя Виталик всегда угощал пахучими импортными сигаретами. У него Серега впервые попробовал виски с содовой, джин с тоником, вкусный ликер «шерри» цвета и запаха вишни, сладковатое импортное пиво в жестяных банках. Тогда он, помнится, все гадал, бывает ли похмелье от таких благородных напитков? Как от тех дешевых портвейнов с привкусом откровенной гнили, которые они пили с ребятами во дворе. Но столько, до похмелья, дядя Виталик ему не наливал. А спрашивать было как-то неудобно. Еще подумает, что пацан…

Дядя Виталик охотно болтал с Серегой. Учил его жизни. Он многое знал про жизнь и любил это подчеркнуть. Служил срочную в ракетных войсках, чем объяснял свои ранние залысины, ходил на рыболовном траулере в холодном Мурманске, два года отработал бульдозеристом на золотых приисках Сибири. Помотала его жизнь, кто же спорит. Два раза он был женат, но вовремя разводился. Теперь жил один. Сам говорил, что живет в полное свое удовольствие. А в чье еще удовольствие он должен жить?

– Вот смотри, Серега, – говорил дядя Виталик. – Что мы имеем на сегодняшний день?

– Не мы, а вы, – уточнял Серега. Он тоже несколько раз смотрел «Кавказскую пленницу».

Серега сидел в мягком как перина кресле дорогого румынского гарнитура, курил душистый финский «Мальборо», прихлебывал из банки настоящее чешское пиво и был согласен слушать дядю Виталика хоть до завтрашнего утра. Это жизнь, конечно, думал он тогда совершенно искренне…

– Правильно, я. А почему я? Потому что ты еще молодой, зеленый и соплями цепляешься за свой торчащий конец. А натруженные ладони уже стерлись до волдырей от онанизма. Так или нет?

– Очень образно, – бормотал Серега. Конечно, ему хотелось ответить как-то остроумнее, но в голову ничего не приходило. Он чувствовал, что предательски краснеет, и злился. Кроме того, никаких волдырей на ладонях от суходрочки не появлялось. Крепкие были ладони, натренированные о гриф штанги. Наши руки не для скуки…

– Не переживай, Серега, – утешал его дядя Виталик. – Твое время еще придет. Я сам таким был. По нашему, по-флотски, салага. Думаешь, не был?

Серега соглашался, что когда-то и сам дядя Виталик был салагой. Но когда это было, в незапамятные, бородатые времена, чуть позднее Бородинской битвы…

– А сейчас у меня все есть, – продолжал разговор за жизнь дядя Виталик. – Спроси, чего нет, и я тебе не отвечу. Все есть.

Он широким жестом обводил вокруг. Серега согласно кивал.

Ему нравилась квартира дяди Виталика. Вернее, сама квартира была такая же, как у них с матерью, типовой стандарт, квадратные метры на душу населения. Но отделка! В маленькой комнате, которая у них дома называлась маленькой, Серегиной комнатой, дядя Виталик устроил спальню. Сексодром. Там стояла широкая как футбольная поле тахта, покрытая пушистой белой шкурой. Потолки в спальне были зеркальные. Все отражали. При одной мысли, что здесь выделывал дядя Виталик с приходящими к нему красавицами, можно было кончить прямо в штаны.

В большой комнате у дяди Виталика была гостиная. Если спальня была выдержана в светло-бежевых тонах, то гостиная, наоборот, в темных. Приглушенный палас на полу, стенка, диван, два кресла, журнальный столик. Все массивное, темного дерева, сделанное под старину. Телевизор, видик и музыкальный центр, японские, разумеется, были убраны внутрь стенки, за особые дверцы. Сереге квартира дяди Виталика казалась тогда верхом роскоши и богатства.

Красиво жил дядя Виталик…

Самое удивительное, потом Серега видел много роскоши, видел настоящую роскошь, какую только можно купить за самые большие деньги. Но ничего его так не впечатлило, как некогда – квартира дяди Виталика. Конура конурой, если разобраться…

Все относительно, конечно, а сказать больше – все условно…

– Вот смотри, Серега, – продолжал учить жизни дядя Виталик. – Взять, к примеру, инженера какого-нибудь. Не серьезно? Правильно, ничего у него нет и никогда не будет. Столько лет в институтах убил, и гол как покойник в морге. Взять начальника. У того есть. Только сколько он перед этим задниц вылижет, чтоб начальником стать, не приведи господи, от говна потом всю жизнь не отплеваться. Взять торгаша. У того все в порядке, под каждым кустом на даче по сберкнижке зарыто. Только сидит он, милый, на своей двухэтажной даче и трясется в предчувствии очередного обыска с конфискацией. Разве это жизнь?

Серега соглашался, что это не жизнь. Так, существование. Он тогда искренне презирал торгашей, их все презирали.

Дядя Виталик откидывался на спинку кресла и кривил губы, видимо удивляясь собственному уму:

– Я тебе скажу точно, Серега, скромнее надо быть. Я – водила. Простой водила, кручу баранку. Но, заметь, на хорошем месте. В свое время три штуки рваных отдал, чтоб только устроиться. Зато – окупилось. Теперь живу, как хочу. Никого не боюсь. Середину, Серега, не зря называют золотой. Учись, салага, постигай жизнь смолоду…

Он ухмылялся, демонстрируя дырку от вырванного в верхней челюсти зуба и металлический мост внизу.

Да, дядя Виталик тогда крепко научил его жизни… В сущности, тот же самый культ простого, как семейные трусы, человека, подкрепленный материальным достатком и тремя основополагающими «не»: не рвись, не золупайся и не желай многого! А над тремя «не» – одно большое «да». Да пошли они все в задницу! Примерно так…

Однажды Серега зашел к дяде Виталику стрельнуть сигаретку. Тот, стоя коридоре, в шелковом халате с драконами, из-под которого были видны рыжеватые волоски на полной белой груди, взялся рассказывать ему анекдот про Брежнева. Серега, уже получивший две «мальборины», готовился смеяться. В этот момент дверь спальни приоткрылась, и он отчетливо увидел обнаженное женское тело, загорелое тело с белой, как сметана, и неожиданно дряблой попой. Дядя Виталик заметил его взгляд, подмигнул ему и прикрыл дверь.

Пожалуй, это было его первое эротическое переживание. До этого он видел голых женщин только в пионерском лагере, в душе, подглядывая с другими пионерами через просверленную гвоздем дырочку. А что через нее можно увидеть?

Потом он несколько раз встречал эту женщину в подъезде и всегда смущался, потому что помнил, какая у нее белая и дряблая попа. А та ничего, не смущалась, кивала, улыбалась ему.

Одетой и накрашенной она казалась просто красавицей. Как с обложки журнала.

Настоящий эротический журнал дядя Виталик подарил ему вскоре после этого случая. Предупредил только, чтоб никому не показывал ни под каким видом. Не шутки, посадить могут за такие вещи, распространение порнографии, так это называлось согласно Уголовному кодексу.

В журнале гладкие загорелые женщины с глянцево-блестящей кожей показывали все, что имели. Серега с журналом провел в ванной немало времени. Потом показал его Жеке. Жека два дня выпрашивал. Выпросил все-таки, Серега дал ему половину журнала, пусть наяривает в обе руки. Остальное самому было нужно.

Хороший сосед дядя Виталик…

Его первое сексуальное переживание тоже было связано с роскошной хатой дяди Виталика. Как-то Серега забежал к нему, а дверь открыла его подружка. Серега ее раньше не видел. Сам дядя Виталик уже сладко храпел, пуская слюни на румынском диване. Спал в одежде. Видимо, как сидел, так и завалился на бок.

Все понятно, перебрал мужик от удовольствия жизнью. На книжном столике стояли одна пустая бутылка из-под виски, одна полупустая и два стакана.

Все это Серега разглядел через некоторое время. А сначала он разглядывал женщину. Она была в банном халате дяди Виталика, под которым откровенно просматривалось голое тело. Лицо у нее было слегка помято, темные короткие волосы растрепаны, темные глаза припухшие и круглые, словно изумленные чем-то. Но это была женщина. Молодая и красивая женщина. А потому – желанная. От резкого запаха ее духов Серегу слегка повело. Впрочем, при чем здесь духи? Просто от ее запаха. Он возбудился, как только увидел ее.

– Ты кто? – хрипловато спросила она, впустив его в квартиру.

– Сосед, – ответил он. – Серега.

– А я Рита, – сообщила она. – Для соседей – Маргарита Васильевна. Выпить хочешь?

– Кто же не хочет? – рассудительно, как взрослый, ответил Серега.

– Тогда заходи.

Голос у нее был низкий и тоже очень волнующий. Когда она улыбнулась, он заметил две золотые коронки. Они ей совсем не шли. Но и не портили ее.

Господи, как он ее захотел! Ладони вспотели, вот как захотел!

А все получилось словно само собой. Они выпили виски, покурили, еще выпили. Он обнял ее… Нет, сначала она вроде бы сама стала прижиматься к нему мягким бедром, только после этого он решился ее обнять. Все равно боялся, сердце колотилось как в конце боя на ринге, еще немного – и выскочит, запрыгает резиновым мячиком…

В будущем Серега узнал, если женщина тоже хочет, все всегда получается словно само собой, но тогда показалось – случилось настоящее чудо. Они полизались, она – небрежно, он – старательно, и Рита потянула его в роскошную спальню дяди Виталика. Скинула халат, под которым действительно ничего не было. Только черные шелковые трусики, туго врезавшиеся в полные бедра.

Он раздевался долго, суетливо, путаясь в пуговицах и молниях. Почему-то ему казалось очень неприличным стоять перед женщиной в одних носках. Без трусов и в носках – верх неприличия!

Она легла на спину, прикрыла глаза и разбросала по кровати длинные руки и ноги. Он не сразу сообразил, что ему предоставляется честь стянуть трусики. Потом Серега долго тыкался своим членом в ее теплую промежность, густо поросшую темными, удивительно жесткими волосками. Пока она сама, не открывая глаз, не перехватила его член двумя пальцами и не направила внутрь. Ловким таким, опытным движением, как мимолетно отметил Серега. Это даже резануло, насколько ловко и опытно…

Была ли она красивой? Вряд ли, конечно… Но тогда неожиданная хрупкость, округлость, непохожая мягкость женского тела просто ошеломили его, сделав ее единственной и неповторимой. И запах, густой, пряный запах духов, который еще долго оставался на его руках и губах…

Надо же, лицо забыл, а запах до сих пор помнит… Пахла она, конечно, как дешевая шлюха, которой, без сомнения, и являлась…

Часа через два, когда дядя Виталик заворочался на своем румынском диване, Рита выставила Серегу из квартиры. Он вернулся к себе. И только тут сообразил, что видел в эротическом журнале другие позы. Самые разные видел позы! А тут молотил два часа подряд в одном положении, как пневматическая кувалда для забивания свай…

Он представил себе Риту в этих других, заманчивых позах и почувствовал, как в штанах у него снова встает…

Рита. Риточка. Маргарита Васильевна. Марго. Красивое имя, книжно-красивое…

Как-то Серега читал, что после первого полового акта обычно приходит разочарование. Даже удивился, что никакого разочарования он не испытывает. Наоборот, было хорошо и легко. Словно сбросил с плеч многопудовый груз. Серега еще долго чувствовал себя воздушным шариком, который может чуть-чуть оттолкнуться от земли и невесомо-невесомо парить…

Потом он часто караулил ее на лестничной площадке. У дяди Виталика она больше не появилась. А он ждал. Даже думал, что влюблен в нее, свою Маргариту. И она в него, конечно же! А как иначе, если у них случилось ТАКОЕ?! Просто она чем-то занята и поэтому больше не появляется. Пока не появляется. Но прибежит, конечно же прибежит, прилетит, как на крыльях…

Нет, не прибежала и не прилетела.

Зараза!

7

По-настоящему Серега влюбился в десятом классе.

Его будущая любовь училась у них до пятого класса, потом ее родители куда-то уехали. Работать за границу вроде бы. Отец ее был какой-то важной шишкой. То ли шофер, то ли повар при дипломатах.

В конце девятого класса она опять вернулась к ним в школу. Изменилась, конечно.

Ее звали Таня. Обычное, в общем, имя. Фамилия у нее была Соловьева. Тоже ничего особенного. Но он еще много лет вздрагивал, если слышал это имя и эту фамилию.

Серега Кузнецов хорошо запомнил тот вечер, когда он понял про себя, что влюблен. Обычный вечер конца ноября. Мать была еще на работе, он торчал дома. Курил в туалете, мать не то чтобы официально разрешила ему курить, но уже не боролась с этим. Он выкурил одну сигарету «Ява», почувствовал, что хочет еще. Вернулся в туалет и выкурил еще сигарету. При этом думал о Тане. Вот спасти бы ее, например. Отбить у хулиганов. Или из проруби вытащить. Чтоб она поняла. И оценила. И вообще, они бы подружились, говорили бы и говорили, и она бы улыбалась ему. Ничего такого, даже ничего такого не надо, просто говорить и смотреть… С этими мыслями он выкурил третью за час сигарету. Пошел на кухню и открыл форточку.

За окном было уже темно. Падал снег. Это был первый снег в ту осень, запах первого снега был свежим, каким-то капустным, почти до хруста. Тогда Серега понял, что просто-напросто влюблен в Таню. Как мальчишка. Влюблен и все тут. Он влюбился! Значит, вот это как бывает…

Потом, всю оставшуюся жизнь, первый снег напоминал ему о ней. Когда он все-таки начал ее забывать, первый снег напоминал ему о любви. О том, что она есть. Бывает. Случается иногда.

Таня. Танюша. Татьянка. Танечка Соловьева. Она была… А какая она была? Уже потом, через много лет, Серега пытался вспомнить, какая она все-таки была, его первая любовь? Даже интересно, какой она была в реальности, а не в его глазах, представляясь ему совершенно неземным созданием.

Она была высокая девочка. Это точно. Где-то на полголовы ниже его. Пожалуй, слишком высокая для женщины. Но не модель. Фигура не очень складная, говоря объективно. Рыхловатая фигура, с ярко выраженной склонностью к полноте, которая в подростковом возрасте еще способна держаться на грани упругости. На уроках физкультуры, на которых девчонки занимались в майках и трусиках, он мог видеть ее фигуру. Серега подолгу и незаметно наблюдал за ней. Он всегда за ней наблюдал, но на уроках физкультуры это было особенно волнующе.

С годами Серега понял, что ему нравятся тонкие, даже тощие женщины. Больших грудей и чрезмерных задниц он не любил. Полнота его вообще не возбуждала. Потом. А тогда ему было откровенно наплевать, какая у нее фигура.

Самая лучшая! Она вся самая лучшая!

Сколько разных хороших и красивых слов собирался он ей сказать… И говорил. В душе. Произносил целые монологи, которые никто никогда не услышал…

Ничего не успел! В середине зимы Танечку Соловьеву сбил грузовик. Тогда это была громкая история, нашумевшая на всю Москву. Водитель ЗИЛа не справился с управлением на гололеде и вылетел на автобусную остановку. Погибло больше десяти человек. Об этом даже писали в газетах, а тогда в газетах редко писали про аварии и катастрофы.

Хоронили ее в закрытом гробу. Как рассказывали. Он не пошел на похороны, хотя для их класса это было обязательно. Почтить память и отдать долг, как сказала классная. Глупые, ничего не выражающие слова… Слова-паразиты… Настоящие слова-паразиты, а не те, которые «бэ-мэ-постольку»…

После ее смерти он больше месяца не ходил в школу. Брал сумку с утра, уходил якобы в школу и просто бродил по улицам, периодически спускаясь в метро погреться. Его чуть не исключили. Педсовет остановила только полная беспричинность его прогула, учителя еще долго пытались дознаться, почему он вдруг перестал посещать занятия. Постановили даже направить его к подростковому психиатру, а уж потом решать. Но к психиатру он сразу не пошел, а дальше это как-то замылилось. Класс был выпускной, и учителя тоже хотели выпустить их к чертовой матери.

Никто так и не узнал, что он ее любил, Серега даже другу Жеке об этом не говорил. Хотя, наверное, тот о чем-то догадывался. Именно поэтому не задавал вопросов…

Может, это была единственная настоящая любовь в его жизни, думал потом Серега. Может, он вообще однолюб по натуре. Из тех однолюбов, которые трахаются со всеми подряд и лечатся от триппера по два раза в год…

Просто с годами начинаешь все больше и больше сравнивать, рассуждал он. Сравниваешь себя, сравниваешь своих женщин, все сравниваешь. Видимо, это и называется – возрастные кризисы, когда уже есть с чем сравнивать и сравнения всегда получаются в пользу прошлого…

8

В армии Серега Кузнецов узнал, что сильный мороз имеет привкус прогорклого жира. Он, вообще, много чего узнал в армии. Например, какая это скотина, человек. Редкостная сволочь. Когда может проявить себя во всей красе, не сдерживаясь никакими приличиями и условностями. Когда все эти приличия и условности облетают как листва в октябре, и остаются потребность унижать и готовность унижаться. Они, новопризванные, «зеленка» на армейском жаргоне, должны были унижаться с удовольствием сумасшедшего мазохиста. С улыбкой на лице и огнем преданности воинскому долгу в выпученных от испуга глазах.

Пусть это в школе рассказывают, что человек – звучит гордо. Гордо он звучит, пока его не заткнули. Сапогом по почкам. Пряжкой ремня по спине. Прикладом автомата по заднице, чтоб затвор сам перезарядился. Иначе слабо. Не в счет. Придется повторить еще раз. Загибайся опять, «зеленка»!

На армейском жаргоне это называлось «поставить банку».

Звучит? А может – трусливо попердывает и собирает по урнам недокуренные чинарики. Или ворует корки хлеба из приготовленных для свиней помойных баков, выковыривая их из остатков несъедобной каши. Или выплясывает по ночам между коек перед сержантами учебки, чтоб им нескучно было засыпать. Стирает по ночам чужие портянки, отжимается в грязной луже и угодливо подхихикивает товарищу сержанту, когда тот дрючит кого-то другого.

Все это называлось курс молодого бойца.

Все правильно, каждому молодому бойцу, воину, как у них говорили, нужен курс. Адаптация. Чтоб не сразу в дерьмо по самые уши, а погружаться в него постепенно. Принюхиваясь и привыкая.

Школа жизни? Тоже подходит…

Солдат должен все уметь. Найти выброшенный окурок и раскурить его на троих. (Кто бы ему сказал пару месяцев назад, что он научится ловко собирать окурки, острым глазом сразу определяя возможные грибные места?) Украсть рукавицы у такого же бедолаги из соседнего учебного взвода, потому что твои украли вчера. Доесть оставленную сержантом в тарелке перловую кашу на бегу, на дистанции от стола до мойки, потому что от голода уже все внутренности сводит. Не спать ночами, а потом засыпать на спине, потому что это кайф, на спине не сразу проваливаешься в сон, а еще несколько секунд осознаешь, что ты засыпаешь. Полный кайф. Балдеешь просто от осознания того, что можно будет какое-то время поспать…

Конечно, армия – это школа! Где еще научишься таким необходимым в жизни вещам?

Впрочем, по сравнению с дедами в боевой части, учебные сержанты были не плохими ребятами. Как по сравнению с учебными сержантами его детский мучитель Куча представлялся теперь просто добродушным шутником. Серега в этом убедился, курс молодого бойца закончился, и их призыв распихали по частям.

Самое смешное, что где-то продолжалась нормальная человеческая жизнь. Жека писал ему забавные письма про факультет журналистики, про творческие пьянки и университетских девчонок. Мать писала каждую неделю. Советовала, чтоб он хорошо ел и не простужался.

Ел Серега действительно хорошо. Только мало. Есть ему хотелось даже во сне. А что касается простуды, то сбегаешь в сортир среди ночи в двадцатиградусный мороз в одном ХБ и сапогах на босу ногу, – какая уж тут простуда?

Конечно, ничего такого Серега домой не писал. Наоборот, сообщал, что все нормально, все хорошо, тащит службу как положено, день и ночь – на сутки ближе к дембелю. В общем, скучает, целует, ждет встречи. Незачем ей все знать, без него она осталась совсем одна, ей и так нелегко. Кроме того, он знал, ребята рассказывали, их письма проверялись особистами.

В то время мысли о самоубийстве не казались Сереге такими уж невероятными. А что, тоже выход. Особенно, если впереди два года. Два года, которые ему, прослужившему месяц, казались бесконечными и темными, как полярная ночь…

Когда тебя бьют – это не страшно. Если привыкнуть. По большей части, это даже не больно. Ударить больно – тоже надо уметь. Например, бить противника по роже – очень обидно для противника. Но не больно. Удар носком сапога по кости голени куда больнее. В солнечное сплетение – тоже хорошо. Если хорошо попасть. Но попасть в него не так просто. Человек инстинктивно защищает и солнечное сплетение, и свои любимые детородные органы. И руками прикрывает, и коленями помогает. А вот затылок, например, защищают редко. А там есть такая симпатичная ложбинка, если туда хорошо врезать – звезды перед глазами будут еще долго складываться в созвездия. Молодому Сереге как-то врезал по затылку дед-ефрейтор Паньков, он потом минуты две звезды ловил. И запомнил.

Нет, человек – это существо гораздо более крепкое, чем кажется. Его не так-то просто сбить с ног. Даже боль причинить не просто. Уметь надо. Вот ефрейтор Паньков умел сделать больно. Он был худой, угловатый, белобрысый и всегда сутулился. С виду и не скажешь, что сильный. Но бил так, что дух захвытывало. Тяжело бил. И знал куда. Врежет, например, носком сапога по внешней стороне бедра, над коленкой, где сухожилия начинаются. И два дня хромаешь. А следов никаких.

Когда Серега был «зеленым» солдатиком, его много били. Ломали долго. Он сначала все пытался сопротивляться. Терпел, терпел, а потом огрызался. Несколько раз «деды» проводили с ним ночью воспитательную работу. Поднимали с койки и молотили. Когда их человек десять, какое уж тут сопротивление. Сам не видишь, откуда бьют. Сопротивляйся или нет, повиснут на тебе, завалят, между койками и затопчут. Сломался, конечно, тут всех ломали, и штангистов, и каратистов.

Потом ему тоже приходилось много драться. Что его школьный бокс, ерунда, игрушки, адреналин для джентльменов. В армии Серега научился драться по-другому. По-настоящему. Сначала на себе прочувствовал, как и куда надо бить, потом на других практиковался…

Серега попал служить во внутренние войска. В Западную Сибирь. В линейный конвойный полк, так это официально называлось. А проще говоря, охранять колонии с заключенными.

Колоний там, вообще, было много. Когда подлетали на самолете, через иллюминаторы были видны яркие электрические прямоугольники. Сопровождавший их лейтенант объяснил, что это и есть периметры колоний. Там свет никогда не гаснет. Как в раю, ухмылялся толстый летеха.

Серега всегда думал, что Сибирь – это сплошная, дремучая тайга. Но он оказался в степи. Безбрежные пространства, покрытые желтой жухлой травой, по которым беспрепятственно гуляет ветер. И огромное, бездонное небо. Нечеловеческие места. Не для человека. Слишком маленьким и ничтожным кажется он себе в этой безбрежной степи под бездонным небом, вспоминал Серега.

Месяца полтора Серега пробыл в учебке, потом его направили в роту. Тащить службу. Стоять на вышке с автоматом, наблюдая за вверенным ему участком периметра колонии. Три часа стоишь, три – отдыхаешь. Смена караулов через сутки. Сутки в ротной казарме, и опять в караул. Опять долбишься на вышке, как дятел на дереве. Два шага влево, два – вправо. «Часовой стоял и стоны слушал, словно сыч на дереве сухом…» Эта песня тогда была модной.

А что делать, с другой стороны? Куда Родина поставила, там и стоишь в соответствующей позе, определенной званием и уставами…

Одна рота охраняла одну колонию. В ведении солдат был охранный периметр. Так здесь называли все эти бесконечные заборы и путаницу из колючей проволоки между ними. Их территория. Серега навсегда запомнил: ограждение внешней запретной зоны, основное ограждение, контрольно-следовая полоса, тропа контролеров. Дальше начиналась непосредственно зона. Там, внутри, копошились зеки. С вышки они казались маленькими темными фигурками в одинаковых телогрейках, шапках и сапогах.

Служба в общем-то скучная и монотонная. Два шага влево, два – вправо. Пост сдал, пост принял. Часовому на посту запрещается разговаривать, курить, отправлять естественные надобности и т. д. и т. п. Серега забыл вызубренные в учебке обязанности часового только через много лет.

Конечно, и курили, и разговаривали, и естественные надобности отправляли прямо сверху. Все делали. Старослужащие, им положено, приторговывали чаем. «Плаха», плитка прессованного чая, стоившая в магазине рубль, в зоне шла за пятерку. Пятирублевая бутылка водки стоила в зоне тридцатку. Но торговать водкой было уже грубым нарушением. Офицеры из администрации колонии такие вещи отслеживали. Сообщали об этом офицерам роты охраны. Стукачи из зеков с удовольствием сдавали солдат. Вертухаи, чего их жалеть? Пока Серега служил, два особо предприимчивых бизнесмена из их призыва отправились за это дело в дисбат.

Молодым торговать было не положено, эти слова: положено – не положено, вообще, определяли весь уклад солдатского быта. Молодым положено драить полы километрами и чистить картошку тоннами. Молодым положено тащить службу, мучительно пытаясь не заснуть на посту.

Два шага влево, два – вправо. Пост № Н докладывает, за время несения боевой службы происшествий не случилось. Все. Отбой. Пошел на хер! Это уже про себя, мысленно обращаясь к окопавшемуся в тепле, на пульте связи «дедушке».

Было холодно. Сереге тогда казалось, что он промерз на всю оставшуюся жизнь. До глубины костей. Летом еще ничего, а в остальное время – всегда холодно. Когда стоишь на вышке по три часа, никакая одежда не спасает. Зимой стрелка термометра зашкаливала за сорок, смены начинали меняться через два часа, а то и через час. Серега как-то обнаружил, что, если перед выходом на пост полностью одетым, в ватных штанах, валенках и полушубке посидеть пять-десять минут на горячей батарее, замерзать начинаешь позже. Тепло словно накапливается в организме.

Холод, впрочем, тоже накапливается. До следующего выхода на пост полностью отогреться не удавалось…

Иногда жизнь скрашивали «дачники». Перебросчики. Они подъезжали на машинах, медленно, осторожно, прятались, как могли. Только где в степи спрячешься? Часовые с вышек видели их как на ладони. «Дачники» перекликались через периметр с зеками и пытались перебросить в зону «дачки»: целлофановые пакеты, перетянутые изолентой. Ничего особенного: чай, сало, масло, конфеты, колбаса, сигареты. Иногда попадались грелки с водкой. Еще реже – деньги. Охота на «дачников» была для солдат и спортом, и развлечением. Их пасли, выслеживали, поджидали, прячась за досками забора ограждения внешней запретной зоны. Некоторые доски солдаты специально расшатали, чтобы можно было неожиданно выбежать из-за забора всей оравой.

Поймать «дачников» удавалось редко, да и что с ними делать? Давали по морде и отпускали. А вот перебросы часто доставались солдатам. Водку и деньги, правда, забирали офицеры. Зато в караулке было сало, масло или колбаса. И, разумеется, чай. Главная валюта колонии. Чефир.

Серега всегда думал, что чефир – это нечто особенное. Как наркотик. Оказалось, ничего особенного. Просто чай. Очень крепкий. Как можно более крепкий. Сначала он не понимал, в чем его смысл. Постепенно втянулся. Понял. Почувствовал. Глоток сделаешь, и словно теплая волна внутри пробегает. Легкая такая волна, приятная, бодрящая. Караульные солдаты, как и зеки, чефирили при любой возможности. Втянулись.

Серега тоже быстро втянулся.

Когда на призывном пункте они узнали, что команду направляют в сибирский конвой, Серега даже обрадовался. Вообще-то он хотел в Афганистан, но конвой – это тоже не плохо. Тоже романтика. Вышки, собаки, часовые с автоматами, притихшая, затаившаяся зона… Мужская служба!

Все так и было. И деревянные вышки, скрипевшие на ветру, и хриплые завывания караульных собак, обожравшихся на питомнике пресной казенной кашей, и автоматы с боевыми патронами, и приземистые бараки колонии. Асфальт и бетон, расчерченные решетками локальных зон. Заунывные, кликушеские звуки сигнализации периметра, срабатывающей по своей, внутренней, никому не понятной логике.

Все это было… Романтики не было. Только тоска. У них, солдат, была своя тоска, у пьющих прапорщиков и сильно выпивающих офицеров – другая, у зеков внутри, за периметром – своя. А в принципе все одно и тоже. Тоска по воле, по свободе, по отношениям с женщинами и чистым носкам вместо портянок. Порой ему казалось, что каждый камень, каждая решетка колонии пропитаны этой безнадежной тоской. Завыть впору, как собаке. Или повеситься. Или застрелиться, по-солдатски, на посту из боевого оружия, как стрелялись задроченные дедами молодые воины или сами старослужащие, когда кто-то там, на воле, за кого-то выходил замуж, не дождавшись служивого.

В принципе, что армия, что колония – разница невелика, сделал свой вывод Серега. Какая разница, где тебя подстригут, подравняют, покажут место возле параши и научат лизать вышестоящие сапоги с должным усердием?

Потом, много времени спустя, когда в стране заговорили, что рождаемость падает, число россиян сокращается с каждым годом и нация вымирает, Серега в этой связи вспомнил свою службу. Усмехаясь, думал о том, что бывшая советская, а ныне российская армия тоже немало старается для всеобщего и полного вырождения, хотя об этом и не говорят в СМИ. Если здоровых мужиков самого бесшабашно-репродуктивного возраста загоняют в казармы за колючую проволоку дрочить на телевизор и иллюстрированные журналы – откуда взяться потомству?

Впрочем, это только его мнение, он на нем не настаивал. Честно говоря, ему – по фигу.

Может, и прав Жека – поколение кромешных индивидуалистов…

Часть III

Школа выживания

С утра пораньше Серега постучал в комнату к Малышеву.

Ноль эмоций и фунт презрения.

Он дернул ручку и вошел.

Спал, конечно, друг Жека. Дрых, как сурок на лежбище, закопавшись в широкую кровать, словно в окопы полного профиля. Держал оборону от наступившего утра.

А кто говорил – встану, встану?..

Хорошее было утро. Лучи солнца, пробиваясь сквозь прикрытые жалюзи, делали комнату полосато-нарядной. Когда Серега отдернул жалюзи и открыл окно, в комнату ворвался радостный птичий гомон. Свежо пахло морем и смолистой греческой хвоей.

Все-таки красиво живут господа греки! Хвоей дышат, птичек по утрам слушают… Курорт, а не жизнь, позавидуешь.

Молодцы! Сделать курорт из собственной жизни – это тоже искусство. Чего в России никогда не удавалось – это сделать курорт из собственной жизни. Сколько ни строили курортов – а все равно получались учреждения лагерного типа с усиленным режимом охраны. Как по чертежам кофемолок-кофеварок-мясорубок собираются неизменные автоматы Калашникова. Ментальность виновата? Неистовые поиски сверхидеи для всего человечества, за которыми, как за деревьями, не видно леса?

Впрочем, чего это он расфилософствовался с утра пораньше, одернул себя Серега. Не время и даже не место. Типичное занятие среднерусского интеллигента, умученного неоконченным высшим образованем – с самого утра и с болью размышлять о Державе. Вместо того чтобы умыться, почистить зубы или хотя бы трусы подтянуть с колен, усмехнулся он. От лишних умствований без того завшивели сверх разумного, как отмечал еще лютый царь-реформатор Петр Первый.

Тут Жеку бы разбудить – вот задача, тринадцатый подвиг Геракла, незамеченный неблагодарным потомством. Это вам не львов кусать, Сергей Батькович…

Рано, конечно!

Но кто просил взять его с собой купаться? Не Жека ли? Кто распинался с вечера, мол, встану пораньше, искупаюсь с тобой и на работу, как на праздник. Спозаранку, мол, мысли острее, а чувства свежее. Раннее утро – время для мыслителей и философов, время пробуждения новых идей вместе с зарей на востоке, это еще древние понимали…

Ишь, как носом выводит мыслитель-философ! Просто весь в идеях, как в слюнях на подушке!

Серега сильно потряс Жеку за плечо.

Просил – получай. За базар, по понятиям, отвечать надо. У нас – не в Греции, у нас – так, без башки, но по понятиям, раз брякнул – год расхлебываешь…

– Жека?!

– Ы-ы?

– Купаться пойдешь?

– Ы-ы!

– Тогда вставай!

– Зачем? – довольно внятно удивился Жека.

– Купаться пойдешь, спрашиваю?

– А зачем?

– Чтобы быть мокрым, – терпеливо объяснил Серега.

– Не хочу мокрым, хочу спящим, – капризничал Жека, натягивая одеяло на голову.

– Жека! – угрожающе произнес Серега.

– Ы-ы-ы?!

– Не обижайся, брат…

Серега дернул с него одеяло, но Малышев ухитрился удержать его.

Сильный, когда припрет!

Рывком приподняв кровать за край, Серега свалил писателя на пол вместе с одеялом. Ничего, мы тоже сильные…

Надежда литературы барахталась на полу и материлась, как два сапожника. Одеяло ежилось от стыда, а подушка откатилась подальше. Серега, присев на кровать, наблюдал за другом с интересом.

– Вставай, что ли?

– Встаю…

– И все-таки вы, олигархи, жуткий народ, – проворчал Жека, когда они уже вышли из дома и спускались к морю, шаркая пластиковыми шлепанцами и поддергивая безразмерные шорты.

Серега нес на плече длинное, мохнатое полотенце безумного ярко-розового цвета «лесбис форевэ». Жека намотал себе на шею салатовое, поскромнее длинной и тональностью.

– Это почему? – спросил Серега.

– Вот все у вас правильно, все по графику! Сказано с утра встать – встал! Сказано поехать – поехал! Разве так можно жить долго и счастливо? Где непредсказуемость завтрашнего дня, где развитие сюжета наперекор логике?

– Школа была хорошая, – пояснил Серега.

– Знаем мы вашу школу… – нудил Жека. – Подсудимый, неужели вы действительно убили бабушку из-за двадцати копеек? Ваша честь, а пять старушек – уже рубль набегает. Главное, господин судья, методичность… Такая школа – только держи карманы…

– Ага, еще скажи – всю страну ограбили, гады! На костях народа холодец варите и жируете, – напомнил Серега.

– И скажу! И не утаю! И врежу правдой-маткой между бесстыжих глаз! Нет, это надо же – в такую рань поднять! – продолжал булькать Жека. – Ну, ограбили, ну, разворовали, так хоть поспать бы дали, прикемарить вечным сном праведников и страдальцев, так нет… Все мало им, видишь ли, все неймется им, опять – вставай страна огромная на очередной смертный бой с тенью…

Он, похоже, начинал просыпаться.

Хорошее было утро. Солнечное, яркое и беззаботное, почти как в детстве…

1

– Ты, Сережка, медведь, – однажды сказала Танька.

– Здрасьте вам! Теперь я еще и медведь… А почему медведь, кстати? – поинтересовался Серега.

– Самый опасный зверь на земле. Белого медведя вообще называют самым страшным хищником из млекопитающих. Не льва, между прочим, и не тигра – медведя.

– Как это?

– Так это, – объяснила она. – Ты в зоопарке медведей видел? Такие плюшевые, неуклюжие, флегматичные. И морды умильные, все время полуулыбки на них. Только подойти погладить. Они так и нападают – с улыбкой. Ничего не видно на морде. Никто не может предсказать, когда медведь решает напасть. Хитрые. Между прочим, ударом лапы быка с ног сбивают. Подумай сам, по деревьям лазают, по воде плавают. Неуклюжие?

– Пожалуй, нет, – согласился Серега.

– Вот видишь…

– Вижу. Пятерка тебе по биологии! Только при чем здесь я?

– Притом. Я тоже тебя часто не понимаю. Как медведя.

– Чего меня понимать, я, вот он весь, – проворчал Серега.

Быть самым опасным зверем на земле ему все-таки нравилось. В глубине души. Когда любимая женщина называет тебя самым опасным зверем – это смахивает на комплимент…

– Все равно не понимаю. Не чувствую я тебя, – пожаловалась Танька. – Иногда – чувствую, а иногда – нет. О чем ты думаешь? Чего хочешь от жизни?

Ага, вот так он все и рассказал… Коротенько, в двух-трех словах выложил всю подноготную…

Интересно, они, женщины, сами-то понимают, что просят, предлагая рассказать все о себе?

Так всегда! Сначала они свои в доску девчонки, оторви и брось, а потом начинается как всегда… Что ты хочешь, что ты можешь, к чему стремишься? Дальше, рефреном, – что ты вообще можешь мне дать?

Ничего не стесняются! Если уж они, женщины, все из себя такие практичные, то пусть хотя бы скрывают это ради приличия…

– Я курить хочу. В данный момент, – сообщил он.

– Какой ты все-таки непрошибаемый.

– Жена говорила – деревянный.

– Дура она. Коза!

– Это точно…

Несколько раз Танька, кстати, попробовала на нем свое карате. Пыталась попробовать. Ногами она действительно классно махала. Красиво. Как на картинке. Впрочем, Серега никогда не давал ей развернуться. Сгребал в охапку, по-борцовски, и кидал на диван или кушетку. Танька смешно злилась и снова кидалась на него, как петух. Точнее, как курица. Такая тренированная, бойцовская, отважная, но все равно курица…

Она не спрашивала, и он не рассказывал ей, сколько раз ему приходилось в жизни драться. Тоже кое-что умеет. Хоть и не черный пояс.

– Разные весовые категории, слишком ты сильный, – оправдывалась Танька.

– Я – человек маленький, – говорил Серега.

Он не первый раз это повторял. Шутка такая. При его-то росте и габаритах…

– Ах, маленький…

Танька снова становилась в стойку и начинала подкрадываться к нему.

Хорошая получалась шутка. Всегда заканчивалась в кровати…

2

На новой работе Саша Федотов на первое время посадил Серегу за пульт, так это называлось. В доме Ивана Ивановича, в специальной комнате перед мониторами, на которых был виден весь периметр забора и окрестности дома, постоянно дежурили двое сотрудников. Периметр, ограждение, участок обзора – Сереге снова пришлось вспомнить конвойную терминологию. Вспомнил, как будто и не забывал. Глубоко въелась, он даже не подозревал, насколько глубоко.

Но сиденье за пультом продолжалось недолго. Как обещал, Саша Федотов отослал его на курсы телохранителей. За счет фирмы.

– Сейчас я в тебя буду вкладывать, – откровенно объяснил он. – Потом – сам понимаешь. Придется отдавать. Спрошу не только с процентами, но и сторицей, учти это!

– Вообще-то у меня шиш в кармане и два – в кошельке, – встревожился Серега.

– Не трепещи крылами, боец, – по-военному просто ответил Саша Федотов. – Твои капиталы меня интересуют меньше всего. Отдавать будешь не деньгами, работой. Вот работу я с тебя конкретно спрошу, со всем вытекающим по всей строгости.

Последнее выражение Серега не совсем понял. Шеф шутить изволит?

– А если я уволюсь? – поинтересовался он.

– Дурак будешь! У нас вообще-то не увольняются, у нас увольняют, – значительно объяснил Саша Федотов.

– Мафия?

– Хренафия! Кино, что ли, насмотрелся? Меньше сиди перед телевизором, крепче спать будешь. У нас не увольняются, потому что где еще ты найдешь себе место лучше? Уловил?

– Вроде бы…

– Вроде бы… – передразнил Саша Федотов. – Объясняю один раз для особо толковых. Кто, Серега, живет в нашей стране?

– Люди, – откликнулся Серега, заранее понимая, что ответ неверный.

Саша Федотов фыркнул громко, как простуженный кот.

– Люди, Кузнецов, в нашей стране давно уже не живут, запомни это. Они в ней – прозябают. А сейчас, Серега, живут те, кто в свое время отхватил себе кусок бывшей госсобственности. И у кого хватило ума его сохранить, конечно. Логично?

Серега подтвердил логику согласным кивком. Саша Федотов снова фыркнул, на этот раз удовлетворенно.

– И так как нам с тобой этого куска не досталось, не успели мы под раздачу, – заявил он, – то выход для нас один – присосаться к какой-нибудь крупной коммерческой структуре и стричь свою капусту по мере возможности. Скирдовать зеленые, как говорят в славном городе Ростове-на-Дону. Тоже жить можно, если осторожно… Логично?

– А остальные?

– Что стальные? – не понял Саша.

– Остальные как живут? Кто не успел присосаться?

– Плохо на букву «х», – категорично определил Саша Федотов. – А ты что, Кузнецов, революционер в душе? Непримиримый борец за справедливость на благо всех против некоторых?

– Я-то? Вот еще!

– Ну, я так и думал… Каждый сам для себя решает – жить ему или прозябать! – философски заметил Саша Федотов. – Это, учти, как в сортире – чужая помощь тут никак не поможет. Так что думай и вникай, воин. Мотай на усы колючую проволоку… Ладно, проехали, на этом краткий курс современной политэкономии можно считать закрытым, – весело подытожил он.

Но глаза у него были невеселые. Просто круглые и блестящие, как надраенные офицерские пуговицы…

Когда Саша Федотов отправил Серегу на трехмесячные курсы телохранителей, тот сначала отнесся к этому несерьезно. Во-первых, чему там могут научить, что за наука такая – телохранение? Во-вторых, он вообще скептически относился ко всем этим платным курсам всего подряд, которых сейчас развелось, как ворон на помойке.

От парфюмерной фирмы он тоже два раза ходил на недельные курсы частных охранников. В первый раз им показали пистолет, наручники и газовый баллончик. Для особо толковых объяснили, что пистолет – это который со спусковым крючком и обоймой, наручники – круглые, в анфас напоминают очки без дужек, в просторечье – пенсне, а баллончик – это то, что воняет мерзко и лучше не нюхать. Потом благополучно выдали удостоверения, горячо поздравили и с облегчением отпустили.

В следующий раз, когда Серега повышал квалификацию, уже и оружия не показывали, поболтали несколько дней ни о чем и отправили восвояси…

Впрочем, хозяин – барин, решил Серега, раз приказано отправиться бить баклуши, значит – биту наперевес.

Оказалось – рано расслабился. Учить начали сразу и на всю катушку.

Курсы проходили в Подмосковье, в бывшем пионерском лагере, именуемом теперь спортивно-тренировочной базой. Все по-военному. В 7 утра подъем, кросс вокруг лагеря, разминка, спортзал, где инструктор Влад, по виду китаец или кореец, кто их разберет, отрабатывал с группой приемы рукопашного боя. Потом завтрак, теоретические занятия, всевозможные приемы минирования-разминирования, подход-уход, сектора обстрела и всевозможные варианты нападений. Серега никогда не подозревал, что охранять – это действительно целая наука, со своими учебниками и дополняющими их методичками.

Дальше – обед, два часа отдыха и снова – рукопашка, стрельба, теория. К вечеру все еле ноги таскали.

В общем, готовили добросовестно. Натаскивали, как диверсантов перед заброской. Инструктора все были из бывших работников госбезопасности, прямо они об этом не говорили, но и так понятно. Когда Серега задружился с учащимся народом, оказалось, что некоторые здесь просто так. Сами уже директора, президенты и всяческие хозяева их, самих охраняют. Сюда пришли жирок сбросить, вспомнить боевую молодость. Это его удивило, особенно когда он узнал, сколько стоит такой курс. Впрочем, здесь действительно было интересно. Не скучно. Все как-то весело, по-товарищески, по-простому, как в армейской казарме, только без этих дембельских заморочек «положено – не положено». Всем положено, если отцы-инструкторы это приказывают!

Однажды вечером, лежа на койке и засыпая, Серега вдруг подумал, что, наверное, мог бы полюбить армию. Всю жизнь он расценивал ее как неизбежное зло, необходимую повинность, женщинам рожать – терпеть, мужикам служить – терпеть. Даже намек на справедливость для обеих полов. А вот если бы армия была такая, как здесь, где все просто, нормально, по-человечески, где одни профессионалы готовят других профессионалов, будущих. Нет, он мог бы служить. Стать офицером, допустим…

Полковник Кузнецов – звучит? Впрочем, если бы армия была другой, если бы страна была другой, все это из серии – если у бабушки были бы яйца, она стала бы дедушкой…

Серега и раньше старался держать себя в форме, но по истечении трех месяцев почувствовал себя совсем легким, поджарым и готовым к любым неожиданностям. Настоящим телохранителем.

Несмотря на большие нагрузки на курсах, Серега часто убегал ночевать к Тане. Прыгал в машину, стоявшую у КПП, и – на пятой передаче в сторону города. На ночь многие разъезжались. Начальство в принципе не возражало, не колония все-таки и не режимная часть. Лишь бы к подъему личный состав был на месте, как штык в ножнах перед атакой.

Серега сам поражался, откуда силы берутся? И ведь берутся, как у молодого и озабоченного! Днем – тренировки, занятия, ночью – секс, бесконечно вольная борьба в положении лежа с периодическим переходом в партер. Он словно разом сбросил лет десять как минимум. Чувствовал себя легким, как мячик. Похудел на несколько килограмм, это точно…

Серега довольно долго не знал, где живет Таня. Даже обижался, что она не приглашает его к себе, а как сама заваливает к нему словно домой. Скрывает что-то? Или – кого-то?

Ревновал.

Оказалась, никого не скрывает. А живет неплохо. Ее однокомнатная квартира в новом доме была отделана и обставлена, и вообще смотрелась вполне современно. Очень стильно. В квартире преобладали салатово-зеленые и коричневые тона. Таня рассказала, что это она не сама отделывала, ей некогда глупостями заниматься, дизайнера нанимала.

Но ей нравится. Ему тоже понравилась. Тахта у нее оказалась еще шире.

– Между прочим, гордись, – как-то сказала она. – Ты первый из мужиков, кто удостоился чести ночевать у меня.

– Неужели ты только что переехала? – удивился Серега не без доли ехидства.

– Гад! В репу получишь, – она, впрочем, не обиделась. – Просто, своя квартира – это как-то очень интимно, понимаешь? Хочется замкнутого на себе пространства. Я до замужества с мамой жила, потом, с первым и со вторым мужем, у их родителей. Когда купила себе эту хату, решила: все, больше никого вокруг. А тут ты…

– Нарисовался, – подсказал Серега.

– Наверное… Не знаю… Я, Сережа, пока ничего не знаю… Ты меня не торопи, хорошо?

– Не буду, – пообещал он.

Про себя подумал, что никуда ее и не торопит. Если правильно понял ее матримониальный намек – тем более не торопит. Проходили уже…

Говорить ей, конечно, ничего не стал – сказать женщине, что ее сравниваешь, это не просто наплевать в душу, а гораздо хуже. Они все единственные и неповторимые. Для себя самих. Это он давно понял…

Вообще, вспоминал Серега, в то время у него появилось приятное состояние легкости, некоего бездумного, безостановочного скольжения, когда дух перехватывает от самого движения. Жизнь подхватила и понесла? Пусть так! Даже интересно куда оно, кривое и непредсказуемое, вывезет в результате…

Или просто сказывались несколько сброшенных килограмм? Физиология тоже многое объясняет, причем гораздо проще и откровеннее…

– Между прочим, Саша Федотов тобой доволен, – сообщила Таня.

– А ты откуда знаешь?

– Звонил. Поболтали.

– Чего звонил, чего хотел? – полюбопытствовал Серега безразличным тоном.

– Не ревнуй. Просто звонил. Между прочим, интересовался, как у нас с тобой – серьезно или так.

– Это ему зачем?

– Говорю же – не ревнуй. Просто. Любит быть в курсе всего. К тебе еще долго будут присматриваться. А ты как думал?

– Никак не думал, – проворчал Серега. – Мое дело служивое, мне думать по должности не положено. На это командиры есть, у них зарплата больше.

– Заметно… Впрочем, ты – молодец, в школе выживания себя хорошо зарекомендовал.

– Имеешь в виду курсы телохранителей? – не сразу сообразил Серега.

– Для кого – курсы, а для кого – школа… – Танька сделала загадочную физиономию.

Серега про себя усмехнулся. Все-таки девчонка совсем! Что она может знать о выживании? Ладно, пусть так… Школа…

В знак протеста Серега трахнул ее с особой жестокостью. Долго и старательно глумился над трупом. Танька от восторга пищала.

3

После курсов Саша Федотов опять усадил его за пульт. Присматривайся, привыкай, велел он. С другой стороны, чего ему не присматриваться, при такой-то зарплате. Серега не против был присматриваться хоть до бесконечности.

За время учебы на курсах Саша Федотов, на удивление, заплатил ему полный оклад за все три месяца. Серега продал свои «Жигули», еще добавил, у Жеки немножко занял, купил «япошку» в хорошем состоянии. Зверь-машина. Сосед дядя Виталик полчаса ходил вокруг и облизывался.

– Ну ты теперь, Серега, совсем новый русский, – заключил он.

– Я не новый, дядя Виталик, я – новейший.

– А это как?

– А это те, кто после новых, – объяснил Серега.

– Тогда понятно, – кивнул дядя Виталик.

Но по лицу было видно, что ничего ему не понятно. Серега, впрочем, и сам не очень понял, что сказал. Ляпнул для красивости разговора, а получилась – информация к размышлению. Вот так и плодятся новые, неожиданные теории, как поганки в замусоренных местах, усмехнулся он. Из ничего.

– Чего смеешься, сосед? – заметил дядя Виталик. – Не смеяться, а радоваться надо – такую красавицу пригнал.

– А я и радуюсь, – возразил Серега.

– Не вижу радости! Что это за радость, если до сих пор не налито? – прозрачно намекнул дядя Виталик.

Он вдумчиво посидел на задних и передних сиденьях, по-хозяйски залез под капот, заглянул в багажник. Может, тоже такую хотел?

Но – не получится.

Последнее время сосед явно катился по наклонной плоскости, знал Серега. Пил безбожно, бузил не по возрасту, работы менял как одноразовые зажигалки. Везде выгоняли с треском. В принципе правильно выгоняли, что это за водитель, который все время с похмелья. Несколько раз Серега находил его спящим на лестничной клетке. Не дошел, значит, до квартиры, расслабился душой и телом. Серега, по старой дружбе, всегда заносил его домой.

Спивался мужик. На глазах глупел. Когда забредал к Сереге, все ходил по квартире, все смотрел, все головой крутил. Мол, барином живешь, Серега, красиво жить не запретишь. Но и не научишь, конечно. Пристроил бы меня, что ли, куда?

Завидовал. А чему завидовать? Ну, отделка под евро, тут Серега денег не пожалел. А мебель, например, простенькая, из Икеи, магазин для шведских безработных – сделай сам из отходов. Зато легкая и простая. Сереге никогда не нравилась массивная, давящая мебель со всякими вычурными завитушками.

Да нет, дело не в мебели, конечно, не в отделке, дело в принципе, как любит говорить Саша Федотов. Просто выкинуло дядю Виталика на повороте мордой в грязь. Если на повороте – то всегда мордой в грязь. Закон поворота…

Забавно получается… А когда-то он, Серега, завидовал соседу до дрожи…

Хозяин, например, называл таких людей топляками. Есть, мол, такие человечки, как бревна-топляки на лесосплаве. Хоть на поверхность не выныривают, но и тонуть не тонут, плавают под водой, но плавают же, тянутся изо всех сил. Они и есть масса. Большинство. Большинство – страшная сила, но, к счастью, обычно об этом не догадывается…

Серега вдруг подумал, что в последнее время все чаще начал повторять высказывания Шварцмана. В конце концов, почему бы и нет? Шварцман – кто угодно, но не дурак, определенно…

Он все-таки немного выпил с дядей Виталиком, обмыл машину. Много нельзя было, завтра на работу. Похмельный синдром Хозяин прощал только себе…

На работе ребята-охранники тоже одобрили его новую «тележку». Все уже давно ездили на иномарках. Теперь Серегины «Жигули» больше не отсвечивали на стоянке в коттеджном поселке, как плевок на лысине ответственного чиновника.

Пары месяцев не прошло, а Серега уже работал как все. Не только за пультом сидел, но и охранял Хозяина в машине, на работе, даже в командировки с ним ездил. Для него, Сереги, разумеется, это называлось командировками. Для Ивана Ивановича это были деловые поездки по стране. Шварцман ездил часто, но ненадолго. Своей страны Хозяин боялся, запивать по-настоящему он предпочитал дома, в крайнем случае, на заграничных курортах.

Серега окончательно влился в коллектив. Не только в переносном смысле, но и в самом прямом. Проставился, как положено. На весь вечер, естественно, не хватило, два раза бегали за добавкой. На следующий день все болели с похмелья и весело вспоминали подробности.

Это у них называлось пропиской нового сотрудника. Когда-то, на стройке, Серегу тоже прописывали таким образом. При таком же изобилии водки, только худшего качества и без закуски.

В общем, ничего не меняется в этом лучшем, а может, единственном из миров. С этим Серега никогда не спорил. Чтобы спорить с очевидным, надо быть или гением, или идиотом, а это уже крайности…

Служба в общем-то была скучной. Охрана есть охрана. Куда идет король – большой секрет. Очень большой. Особенно если ноги несут короля куда глаза не глядят.

Шварцман часто капризничал, как женщина. Мог, например, погнать машину в ресторан через весь город, зайти в зал, развернуться и сразу уйти. Запах ему, видите ли, не понравился. Или публика вокруг не та. Не комильфо. Не высшее общество.

На себя бы в зеркало посмотрел, хотя бы интереса ради!

Вот где Сереге в полной мере пригодилась его флегматичность. Деревянность. Капризы Шварцмана его не раздражали. Он просто не обращал на них внимания и спокойно подчинялся до тех пор, пока Шварцману самому не надоедало капризничать. В конце концов, хозяин – барин, а его дело служивое, налево-направо, кругом-марш. За зеленые американские рубли можно и по много раз разворачиваться в марше куда изволите…

Да, охранная служба – дело не слишком забавное. Тоска резиновых, тянущихся часов. Как раньше, на вышке. Два шага влево, два – вправо. Тут уже книжку не почитаешь, не парфюмерная лавочка. Саша Федотов все время проверял, как его люди несут службу. За такие вещи, как книжка или газета, выгонял без предупреждения. Если ты, например, сидишь в машине и ждешь Хозяина, подчеркивал он, то должен именно сидеть, наблюдать и быть готовым, как граната с выдернутой чекой! А не пялить зенки на баб или мимолетных ворон!

Иногда Серега думал, что почти всю свою жизнь охранял кого-то или чего-то. Сколько караульных часов в общей сложности протянулось перед ним со скоростью рысящей улитки? Много, трудно даже сосчитать, насколько их много. Проводишь жизнь в наблюдении за часовыми стрелками… А потом еще и еще. Сидишь и смотришь, пока кончится время… Пока кончится жизнь… Веселое занятие, ничего не скажешь!

Впрочем, кто и когда обещал ему веселую жизнь?

Тут главное – ни о чем не думать, пусть время течет само по себе, а ты – сам по себе. На посту – это главное, Серега еще в армии понял. Полезная штука армия.

Два шага влево, два – вправо…

4

Серега долго не мог определить для себя, как он относится к Шварцману. Нравится ему новый босс или нет? Сначала вроде бы да, хоть и еврей, потом – нет, потом опять – да. Никак не мог определиться.

Конечно, он, Шварцман, был разный в одном лице. Например, Шварцман трезвый, какой случался иногда по утрам, и Шварцман пьяный, послеобеденный, уже зарядивший внутрь четверть кило белой – просто два человека.

Шварцман трезвый – достаточно мерзкий тип. Жидяра редкостный. Мог, например, оштрафовать водителя на пятьдесят долларов за десятиминутное опоздание. Хотя сам ездит по Москве и видит, какие в городе пробки. А ему плевать. Ему, мол, пришлось стоять и ждать. Ему и ждать?! Просто небо сверзилось на землю и затвердело как вареная сгущенка! Конец света в миниатюре!

Шварцман трезвый был хмурым и неразговорчивым. Смотрел на окружающих так, словно все были ему должны. Не говорил, а цедил сквозь зубы.

Шварцман пьяный был веселее. Душевнее. Мог и за жизнь поболтать и анекдотец в разговор вставить. Почти как свой. Это почти всегда оставалось между ним и остальными. Каким-то образом Шварцман всегда, хоть пьяный, хоть трезвый, давал почувствовать, что это именно он здесь Хозяин. А все остальные, значит, должны смотреть ему в рот и, затаив дыхание, слушать его хозяйскую волю, раз Бог не дал своего ума-разума…

Да, Хозяин очень любил себя и любил ощущать чувство собственного превосходства, это было видно. Людей, например, он называл человечками. Почти всех. «Этот человечек просил у меня кредит, с тем человечком я должен встретиться в офисе, притормози здесь, подберем сейчас одного человечка…» – обычный его разговор. Серега быстро разобрался, что по терминологии Шварцмана и он сам, и Саша Федотов, и даже запакованные в английское сукно замы генеральных и всякие президенты подконтрольных фирм – тоже относятся к категории человечков. Сам Хозяин, разумеется, и еще некоторые равные и вышестоящие относились к другой категории – господ. Господин такой-то, например, говорил он о каком-нибудь министре. Не человечек уже…

Если исходить из терминологии Шварцмана, в его окружении людей совсем не было, вспоминал потом Серега. Только небольшая кучка «господ» и масса окружающих их «человечков». Показательно, в общем… Структура языка – структура мышления, в чем-то филологи правы…

Шварцман, например, мог расчувствоваться перед телевизором, особенно по пьянке, и послать две-три тысячи долларов какому-нибудь ребенку-инвалиду на срочную операцию. А на следующий день спокойно подписать документы на банкротство очередного предприятия, после которого многие останутся без средств к существованию.

Серега сам получил как-то помидором по голове на одном перерабатывающем заводе, где толпа рабочих закидала их овощами. Завод Шварцман закрыл и распродавал по частям. Городок был маленьким, почти деревня, завод был единственным крупным предприятием на ближайшие несколько десятков километров. Градообразующее предприятие, Серега тогда узнал, как это называется. Закрыли завод – зачеркнули город… И ведь зачеркнули!

А еще Хозяин очень некрасиво ел. Это тоже бросалось в глаза. До знакомства с Иваном Ивановичем Серега особо не обращал внимание, как люди едят. Едят и едят, что в рот полезло, то и полезно. Так мать всегда говорила.

Но на Шварцмана за столом было трудно не обратить внимание. Хозяин не ел и даже не питался. Именно жрал, почти засунув голову в тарелку и мощно, остервенело работая челюстями. Так что вилка и нож в его руках казались лишними. Вот-вот, сейчас, представлялось Сереге, Хозяин отбросит эти мешающие ему железки и возьмется за дело напрямую – уткнется в тарелку и начнет загребать руками.

Точно как свинья, подумал Серега, когда первый раз это увидел. Свинья живет, чтобы жрать, и не скрывает этого под покровом манер.

Потом Серега привык, конечно. Перестал обращать внимание…

– С какого ты года, говоришь? – спросил однажды Серегу Шварцман.

– С шестьдесят четвертого, – ответил Серега.

– А я – с шестидесятого… – неожиданно поделился Хозяин. – Почти ровесники, значит…

Серега только открыл рот. Не нашел, что сказать. Оставалось стоять и проветривать желудок.

До этого он никогда не задумывался, сколько лет Хозяину. Как-то само собой подразумевалось, что тот старше по возрасту лет на двадцать-тридцать. Про положение, понятно, и говорить не приходится, но и по виду Шварцман выглядел куда старше, толстый матерый мужик далеко за пятьдесят…

А тут – всего пять лет разницы… Почти ровесники… Информационный шок, как отреагировал бы Жека.

– Что, не похожи на ровесников? – едко спросил Шварцман. – Плохо выгляжу?

– Да нет, Иван Иванович, отлично… – поспешил оправдаться Серега.

– Не ври. Не люблю. Сам знаю, что плохо выгляжу. Пью потому что много… А что еще делать?

– Ну…

– Хоть – ну, хоть – не ну! Если станешь когда-нибудь богатым – тоже пей, – посоветовал Шварцман. – Никого не слушай и не стесняйся. Больше все равно делать нечего… Скучно…

– Попробую, – пообещал Серега.

– Разбогатеть или пить? – уточнил Шварцман.

– Для начала, конечно бы, разбогатеть…

– Это правильно, – одобрил тот. – Одно без другого – тоже плохо. Нищий и пьющий – это совсем уж мерзкое зрелище…

Все равно не укладывалось в голове, что Шварцман, босс, Хозяин – почти ровесник. Серега долго привыкал к этой мысли и все равно не мог привыкнуть. Видимо, было в Хозяине то, что сейчас называется странным словом «харизма». Нечто подавляющее, от чего сразу начинаешь чувствовать себя гораздо моложе и куда глупее…

Хозяин!

Постепенно привык, конечно…

Сереге ко многому пришлось привыкать на новой работе. Например, носить галстук. Раньше он его действительно не носил и даже не пытался. Пожалуй, за всю жизнь два раза только надевал: на школьный выпускной вечер (снял очень быстро, пролив на него «Красное. Крепленое») и на свадьбу. Жена тогда сама купила ему галстук в голубую полоску и сама повязала. С тех пор галстук так и висел в шкафу, распятый на вешалке в завязанном состоянии.

Пригодился, оказывается.

Когда Серега в своем единственном, тоже «свадьбешном» костюме и галстуке появился первый раз на работе, Саша Федотов с ходу выдал ему тысячу долларов аванса. Расчувствовался, уронил слезу на грудь и полез за бумажником, как, смеясь, рассказывал Серега Жеке.

Нет, слезу Федотов конечно же не пускал. Но денег действительно дал. Купи себе что-нибудь поприличнее, поморщившись, посоветовал он. Костюм, там, пару галстуков, пару рубашек, ботинки… На первое время. И не жмись, привыкай не экономить на собственном внешнем виде, четко, как идиоту, втолковывал Федотов Сереге. По одежке, мол, не только встречают, но и провожают пинком под зад, если ты выглядишь как урка в уворованном ляпсердаке…

Серега даже обиделся за свой парадно-выходной наряд. Он-то старался, ботинки начищал в кои-то веки, пылинки сдувал с костюма… Но походил по магазинам и понял, что зря обижался. Со времен его свадьбы изменилась не только мода, само качество вещей изменилось.

Выбирать ему помогала Танька. Она, оказалось, все знала про одежду. Где английская ткань, где итальянская, какой галстук шелковый, какой – нет, к какой рубашке подходит по цвету тот или другой… Все знала, хотя сама обычно ходила в джинсах и свитере. Таня даже научила его завязывать галстук. Не так сложно, как выяснилось, пару часов практики и порядок. Вполне ровные узлы стали получаться, даже с претензией на кокетство.

Когда Серега предстал пред светлы очи своего нового шефа в следующий раз, Саша Федотов его одобрил. Быстро соображаешь, заметил он. В его устах это была серьезная похвала.

Спасибо Таньке!

5

Охранное агентство «АКФа» (Александр Кириллович Федотов), где теперь работал Серега, по документам принадлежало Саше Федотову. Впрочем, все знали, кто его настоящий хозяин и единственный, по сути, клиент.

Чем больше Серега узнавал Сашу Федотова, тем больше начинал его уважать. Непростой мужик, конечно. Себе на уме, полностью в духе новых времен. Но конкретный – это тоже видно невооруженным глазом. Резкий и острый, как боевой нож. Настоящий вояка. Потом, когда их общение стало более тесным, Серега узнал подробности его биографии, Федотов ее не скрывал. В поучение и назидание, так сказать.

Саша Федотов родился и вырос в городе Рязани. Окончил рязанское училище ВДВ, почти десять лет колесил по гарнизонам страны и дослужился до капитана. Вышел в отставку по состоянию здоровья. Здоровье, конечно, тут ни при чем, у него на шее вполне свободно можно было ломы ковать. Жена запилила, объяснил Саша. Денег нет, жилья приличного нет, гарнизонные господа офицеры дружно спиваются, как шабашники на ликероводочном.

Самому все это надоело, в конце концов, рассказывал Саша. Не мальчик уже, на двух войнах побывал, награжден орденом и двумя медалями. Хороший хозяин своих сторожевых собак кормит мясом, а не жестяными побрякушками и почетными грамотами, вещал он. А тут, очень кстати, бывший однокашник по училищу предложил ему работу в Москве, в частной охране, ему нужны были свои люди.

Так Федотов оказался в столице. Сначала снимал жилье, потом купил квартиру и зацепился прочно.

Долгое время отставной капитан ВДВ работал в банке. Что называется, сделал карьеру, дослужившись до зам. начальника службы безопасности. Потом его переманил к себе Шварцман. С женой, кстати, Саша Федотов развелся. Уже в Москве. Продолжала пилить, теперь – не за деньги, за другие глупости, в общем, осточертела, как гвоздь в ботинке, по его словам. Узнав Сашу, Серега догадался, какие глупости не смогла перенести боевая подруга. На каждую проходящую мимо юбку шеф реагировал напряженной стойкой охотничьей собаки, почуявшей дичь. Впрочем, чья бы корова мычала…

Кроме службы телохранителей, Саше Федотову, как заму по безопасности, подчинялась охрана многочисленных предприятий Хозяина. Но это, как он сам говорил, золотая рота, сброд быкующий, пусть себе сидят при воротах, глазами зыркают и зубами лязгают. Костяк, гвардия – это они, телохранители.

В штате агентства числились два водителя и четырнадцать охранников вместе с Серегой. Водители умели ездить. Особенно Петр, бывший мастер спорта по авторалли, весь, как говорили, сильно заслуженный в спорте. Он как-то показал Сереге, что можно сделать с машиной на льду, просто балет Большого театра, Лебединое озеро на колесах. Впрочем, второй водитель, флегматичный Ванечка, тоже ездил, как бог. Один раз они опаздывали на самолет, продирались через пробки, Ванечка продемонстрировал класс. Ехал по встречной, по поперечной, по бордюрам, по тротуарам, только что не по стенам домов скакал. Оба водителя до агентства работали на машинах сопровождения правительственных чиновников, служили сначала в КГБ, потом – в ФСБ. Уволились во время очередной реорганизации спецслужб и теперь не жалели.

Ребята-телохранители тоже были хорошими профессионалами, быстро разобрался Серега. В основном – бывшая десантура. За плечами – горячие точки, ранения, боевые ордена и безнадега гарнизонного быта с перспективой грядущей отставки с одной-двумя звездочками на двухполосных погонах да пенсией на хлеб-кефир-табак подешевле. А теперь – оклады в твердой валюте, столичная жизнь и командировки по всему миру. Поэтому назад никто не оглядывался. Вспоминать – вспоминали, когда выпивали вместе, было интересно послушать: а помнишь, а знаешь, а как тогда, на той высотке, что простреливалась со всех сторон…

Сначала, правда, новые коллеги не показались Сереге. Все надутые, важные, закованные в импортные пиджаки и броню профессиональной внимательности. Потом пообщался, разговорился, оказалось – нормальные парни. Отличные ребята, с которыми можно и по пиву, и в баню с девками, и в разведку в глубокий тыл противника. Два принципа профессионалов – воевать против всех и не сдавать своих – были ясно видны в отношениях среди сотрудников. Поэтому и отношения были приятные, по-армейски простые, с подколками, прибаутками, но по-настоящему дружелюбные, без наездов и злости. Как среди людей, которые много пережили вместе.

Саша как-то объяснил Сереге, что он принципиально не берет на работу этих новых качков-чемпионов, из молодых да ранних. Только бывших военных. Они другие. Другие и все тут! Не обсуждается.

– А я? – спросил тогда Серега.

Сам тут же подумал – спросил довольно рискованно.

– Ты, Серега, тоже из бывших. В какой-то мере, – сказал Саша Федотов. – Я долго думал тогда – брать, не брать, потом решил все-таки рискнуть. Теперь вижу, что не ошибся. Вот и ладненько. Ошибаться в людях – это обычно дорогого стоит…

Что не ошибся – было приятно слышать. Что сомневался, тоже понятно, глупо обижаться на такие вещи. Саше Федотову многое можно было простить. Даже то, что он спал с Танькой. Зная Таньку… Червячок ревности шевелился первое время, потом пропал. Ерунда это все. Сашу Федотова тоже можно понять, у воды да не напиться, как говорят. Все правильно, Татьяна Батьковна была не той водой, рядом с которой мужики умирали от жажды. Это Серега давно уже понял.

Да, ощущение легкости и скольжения все еще продолжалось, вспоминал он потом…

Саша Федотов не только умел подбирать сотрудников, но и делать так, чтобы люди не расслаблялись. Не жирели, как он говорил. Два-три раза в неделю – обязательная тренировка в спортзале. Занятия вел инструктор по рукопашному бою. Иногда сам Саша Федотов. Он тоже тренировался как черт. Серега видел его после душа – ни грамма лишнего. Сухое, поджарое тело с длинной, не слишком выпуклой мускулатурой и толстыми, как канаты, сухожилиями. Люди такого сложения обычно бывают очень сильными от природы, а если тренируются – тем более. «Мужчина должен быть как чистокровная английская лошадь – кости, мышцы и сухожилия», – часто повторял Саша Федотов. Серега слышал эту фразу и раньше, но у Федотова она звучала особенно убедительно. Быть чистокровной лошадью у шефа вполне получалось. Точно, скаковой жеребец!

– Я знаю, слышал, мужики ворчат иногда, мол, зачем все эти карате, айкидо, – признался он как-то Сереге. – Я их понимаю, конечно. Сам воевал, знаю, что такое бой. Ползаешь, ходишь, бегаешь и стреляешь – вот и вся наука. Выживает тот, кто незаметнее ползает, быстрее бегает и лучше стреляет. Война – это вообще постоянное передвижение по местности. Скажу тебе по секрету – довольно скучное, монотонное занятие.

– Зачем же мы тогда тренируемся? – спросил Серега.

– А ты не понимаешь?

– Я – ничего, мне нравится…

– В том-то и дело, – отозвался Саша Федотов. – Рукопашка – это не для боя. Это для духа. Древние самураи, между прочим, тоже голыми руками не воевали. Копья, луки, доспехи, мечи – все как положено. А рукопашный бой понимали. Потому что именно он воспитывает дух и постоянную готовность к схватке. В нашем бизнесе, вообще, самое главное – быть постоянно готовым. Да и в жизни тоже. Такая теперь жизнь пошла – или ты натянешь, или тебя отымеют, середины не получается. Всех, кто норовит заховаться в середину, имеют первыми и сразу со всех сторон. Учись, Серега, пока я добрый…

Серега не спорил. Такая жизнь! Самое расхожее оправдание…

Вертелось, правда, на языке ехидное уточнение, к чему все-таки нужно быть готовым? Натянуть или самому подставить сексуальные части тела? Все-таки разная степень готовности, да и активности тоже…

Но он попридержал язычок. Научили в армии в свое время. Командир всегда прав, а если командир не прав – читай сначала. С точки зрения командира – вполне достойный жизненный принцип.

Если шефу нравится наставлять его в жизни как сержант новобранца – то ради бога. Для карьерного интереса можно еще каблуками подщелкнуть. Пусть Саша Федотов прямолинеен, как ствол автомата, но в этом и есть его сила, определил для себя Серега. Как сила оружия – в прицеле. В нацеленности на победу во всем – в карьере, в спортзале, в постели с женщиной, где угодно… Простые и крепкие истины шефа, рассуждал он тогда, не снисходят до того, чтобы рождаться в спорах и прочих муках. Они появляются на белый свет готовыми, отштампованными и сразу раскладываются по полочкам. Такая выровненная по струнке логика заразительна именно своей победоносностью…

Военное воспитание? Они – другие? Наверное.

Интересно, почему Саша Федотов все-таки взял на работу его, рядового и необученного? Неужели действительно только из-за роста и Танькиной протекции?

Тренировался Серега с удовольствием. Спорт ему всегда нравился.

Раз в неделю – обязательная тренировка в стрельбе. Стреляли в закрытом милицейском тире. Оказалось, Серега не плохо стреляет. Когда-то, в армии, он действительно выбивал из автомата порядочное число очков. В тире он понял, что не разучился стрелять за эти годы. К пистолету Серега тоже быстро привык.

Нет, не зря он перешел работать к Саше Федотову, скоро он перестал в этом сомневаться. И сам Саша в целом симпатичный мужик, и команда отличная подобралась, казалось ему тогда. Шашки вон, и плечом к плечу. Мужики, играя в войну, никогда не боятся заигрываться, как сказала однажды Танька…

Скучная служба? А когда служба бывает веселой? Особенно служба телохранителей. Когда начинается веселье, так лучше бы пять раз поскучать. Позже Серега убедился в этом.

– И все-таки, Серый брат, какой-то ты не настоящий олигарх, – заявил Жека.

– Это почему? – заинтересовался Серега.

– По километражу получается.

– Что? – не понял Серега.

– Очень просто, – объяснил Жека. – От дома до пляжа – почти полкилометра пехом. Тащимся в гору, как греческие бомжи. А где спецтехника, где все эти горные джипы и пляжные мотоциклы? Почему я должен шлепать пешком, как лорд Байрон в боях за независимость Греции от очередного ига?

– Ну, до лорда Байрона тебе еще ходить и ходить…

– Думаешь?

– Просто уверен! – подтвердил Серега

С утра пораньше Серега с Жекой искупались в бодрящем море, согрелись на песке у кромки воды и теперь возвращались домой, поднимаясь на свою гору. Идти было свежо и легко, так что скрипел Женька абсолютно зря.

– Слушай, Серега, а ты в жизни хотел быть на кого-то похожим? – неожиданно спросил Жека.

– А тебе зачем?

– Для романа. Так, обдумываю кое-что, есть мыслишки…

– Ну, если ради искусства, тогда пиши – на дедушку Ленина. В детстве я хотел быть похожим на дедушку Ленина.

– Сразу на дедушку? – восхитился Жека. – Похоже, в детстве ты был умнее, чем казался.

– Еще бы… Нет, конечно, не сразу на дедушку, – признался Серега. – Сначала – на маленького Володю Ульянова, умного, честного, несгибаемого и кудрявого. Но кудрей у меня, как ты помнишь, не намечалось, поэтому остальное тоже представлялось недостижимым: и честность, и несгибаемость, и преуспевание в отметках, и последующая плешь с идеей построения всемирного счастья – это было лишь из области далекого идеала. Но почему бы и не хотеть? Как ты понимаешь, хотеть не вредно, а мечтать – приятно.

– Понимаю! И сколько тебе было лет при таких вдумчивых размышлениях? – жизнерадостно поинтересовался Жека.

– Лет пять, наверное. Может, чуть больше…

– Счастливый возраст!

– Смотря с какой точки зрения, – уточнил Серега.

– А потом? – не отставал въедливый романист Жека. – Потом хотел быть похожим на кого-нибудь?

– Нет… Потом, наверное, нет. Подражать – да, подражал, как и все дети. А чтобы полностью копировать кого-нибудь – такого не было.

– Думаешь, есть разница? – продолжал допрашивать Жека.

– Просто уверен.

– Не знаю, не знаю… Вы, олигархи, конечно, жизнь понимаете не по учебнику…

– Я, кстати, чтоб ты знал, не олигарх, – заметил Серега. – Помнится, я об этом уже говорил, причем неоднократно. Не то чтобы я был против олигархов, просто совесть не позволяет примазываться. Пусть рыло и пятачком – но не всякий с «калашниковым» в первый ряд… Народная мудрость.

– Остроумно. Это ты откуда взял?

– Говорю же – мудрость. Может быть, даже народная…

– А кто ты тогда? – окончательно развеселился Жека. – Вот расскажи мне, Серый брат, кто ты есть?

– Тебе в двух словах или в общефилософском смысле?

– Лучше короче. Но – понятнее.

– Если короче, то я всего лишь высокооплачиваемый менеджер с небольшой долей в собственности. Есть разница с олигархами, – пояснил Серега.

– Зато – очень высокооплачиваемый!

– Завидуешь?

– Еще бы!

– Завидуй, завидуй… Приятно, когда тебе завидуют. А когда завидуют светочи литературной мысли – начинаешь себя уважать.

– Светочи мысли, вообще, народ мелочный и завистливый, – поделился Жека.

– Согласен! Вопиющие факты не утаишь в мешке.

– Тоже мудрость?

– Еще какая…

Этот случайный утренний разговор, даже не разговор, так, а легкий треп на фоне хорошего настроения, он от нечего делать вспомнил потом на любимой террасе, разбавляя добротным немецким пивом пахучую и стрекочущую греческую ночь. В сущности, Жека не совсем прав со своими вопросами, думал Серега вслед утреннему разговору. Неправильно формулировал. Сделал психологически неверный посыл, как сказала бы б. супруга Светик, любившая показать себя умнее других.

Похожим Серега ни на кого не хотел быть. Копирование, подражание – это попугайство, ничего больше, всегда считал он. А когда оно переходит в фанатизм – это, вообще, проявление той крайности, где психология смыкается с психиатрией. Вот если бы Жека спросил, какие люди оказали влияние на его жизнь, ответ получился бы гораздо пространнее.

А какие?

Отец, с его бесшабашной лихостью и скрытой от посторонних глаз добротой – определенно… Просто Серега тогда был слишком маленьким, чтобы ощутить, как на него влияют. Впрочем родители – это гены в первую очередь, это даже не обсуждается…

Кто дальше? Образ дедушки Ленина? Этого, конечно, ненадолго хватило.

Учителя в школе? Смешно!

Тренер по штанге, тренер по боксу, тщетно требовавший от него куража? Тоже недалеко ушли от уровня учителей.

Вот дядя Виталик в свое время крепко зацепил подрастающего Серегу своим примитивным эпикурейством и повышенной, тараканьей приспособляемостью. Но и это быстро прошло…

Потом объектов для подражания, в сущности, не было. «Не сотвори кумира себе…» И не творил, и даже не думал творить кумира – это тоже немалые трудозатраты, которые, как правило, не окупаются…

Если вспоминать дальше – только очутившись у Шварцмана, окунувшись в этот мир денег и возможностей, превышающих не только потребности, но и фантазии, Серега вдруг почувствовал, что опять начал подражать. Как в детстве.

Шварцман покорил его спокойным, пренебрежительным превосходством над всеми. При всех минусах Большой Папа был умным, как змей-искуситель в райском саду, ему даже не надо было это подчеркивать, это сразу чувствовалось, на уровне спинного мозга. Хозяин…

Саша Федотов – другой типаж. Боевой командир, десантник, бравый ветеран весь из себя. Человек боя, даже в мирное время держащий порох сухим, а окопы отрывающий по полному профилю. С таким можно двинуть в разведку так же легко, как завалиться в кабак. Это почти физическое ощущение мощи, безусловно, притягивало.

Да, начал подражать… Серега тогда часто ловил себя на том, что копирует в словах и жестах то Хозяина, то Сашу Федотова. Эта неожиданная мимикрия удивила его самого. Он считал себя человеком вполне сложившимся, видавшим всякие виды, а тут – какое-то детское обезьянничанье.

Сильные люди, каждый по своему, сила всегда влияет…

Может, и прав был Христос со своим назидательным «не сотвори…». Предупреждал заранее, умный был… А что делать, с другой стороны? Хочется, видимо, хочется сотворить все, в том числе и кумира. Где-то в подсознании, в котором так любил поковыряться дедушка Фрейд, лихо перекладывавший вопросы смысла жизни на половое влечение к собственным родителям.

Вообще, когда кумира нет в зоне видимости, рассуждали они как-то с Жекой, развивая тему, человек начинает творить кумира из самого себя или, по Фрейду, из своего детородного органа. Достаточно сомнительный материал. К тому же, как показывает практика, не слишком прочный во времени.

Как всегда. Как обычно. Так жизнь устроена… На этом обреченно-философском тезисе оба сошлись…

Впрочем, что Хозяин, что Саша – они казались ему тогда недостижимыми, как небожители, вспоминал Серега. Не идеалами людей, не до такой степени восторга, но где-то уже в том направлении, где облака плавают под ногами. Им трудно было не отдавать должного, даже если они не просили об этом…

Вот Славик, Вячеслав Андреевич Кривошеин, личный телохранитель Хозяина, был другим. Не давил умом и не напирал мощью, хотя и то, и другое там присутствовало, очень быстро разобрался он. Можно сказать, Серега подружился с ним, несмотря на разницу в опыте и положении. И еще определеннее можно сказать – именно дружба со Славиком дала толчок к дальнейшему повороту его судьбы. Если бы Серега потом, когда их обстреливали подольские бандиты, не рванулся ему на помощь…

Кто знает?

6

Славик тоже был из армейских, тоже капитан в отставке, как Саша Федотов. Сам Саша обращался к нему с видимым уважением. Вячеслав Андреевич – всегда по отчеству. Даже Шварцман называл его не Славкой, не Славиком, а всегда – Вячеслав. Не по отчеству, правда, много чести для «человечка» со стороны самого Хозяина, но с уважительным оттенком. Потом Серега узнал, что Славик за годы военной службы награжден тремя боевыми орденами. Спецназ ГРУ, не шутка!

Внешне Славик впечатлял сразу. Что называется, увидишь – вздрогнешь, приглядишься – заикой останешься. Рост под два метра, плечами можно выносить косяки дверей, причем весь косяк целиком, насажанным на корпус, как тесный хомут на лошадь. Лицо из тех, что называют в народе шайбами: атакующая челюсть, перечеркнутая двумя шрамами у подбородка, курносый, да еще вмятый в переносице нос и маленькие глазки цвета заиндевелого чугуна под темными, разлохмаченными бровями. Шея настолько широкая, что выглядела почти незаметной. Голова росла, казалось, прямо из плеч, а модная стрижка налысо делала ее окончательно похожей на бетонный дзот, вдавленный разрывами в землю, но не побежденный.

Да, вместе со строгим, дорогим костюмом и галстуком все это оставляло ощущение какой-то даже гипертрофированной мафиозности, сразу наводя на мысли о крестных отцах, вендеттах по-корсикански и гарротах по-сицилийски, вспоминал Серега.

Ребята из «АКФы» называли его «Гоблином», конечно, за глаза и с оглядкой через плечо. Незамысловато, но выразительно…

Первое время Серегу часто подмывало спросить, не начинают ли люди креститься, когда Славик неожиданно заходит в вагон метро. Однажды он не сдержался, спросил. Славик долго смеялся. Выяснилось – угадал, пару раз было. Серега деликатно признался, что он их понимает. Славик опять смеялся.

Жуткая рожа, конечно, сам знаю, особенно при стрижке под ноль, весело критиковал себя отставной капитан. Мол, сам себя иногда пугаюсь. По утрам в зеркало заглядываю одним глазком из-за двери. Зато для работы – лучше всякой визитной карточки. Глянешь построже – и никаких лишних вопросов…

Их дружба началась с того, что как-то они вместе ждали в машине Шварцмана. Зацепились языками, разговорились о всяких пустяках. Оказалось, Славик совсем не такой бетонный. Нормальный, умный мужик, даже веселый. Анекдотов знает – бесчисленное количество, и рассказывать их умеет. И поговорить любит, потрепаться за жизнь с тем особым, добродушным чувством юмора, которое часто отличает больших и сильных людей.

Славик вообще оказался смешливым и улыбчивым. Просто для начала нужно было понять, что это именно улыбка, а не предвкушающий оскал людоеда перед ланчем из копченого миссионера.

Скоро Серега узнал, что ему и лет не так много, всего на четыре года старше его. Просто он не только высокий, но и массивный от природы, конституция широкая, потому и выглядит старше, обстоятельно объяснил Славик.

В следующий раз они заговорили о книгах. Тоже получилось само собой. Начали с одного нашумевшего романа, рекламу которого зацепили глазами на рекламном щите у дороги, а кончили, ни много ни мало, американской прозой. Оказалось, Славик тоже любит читать. Причем, читает не абы что детективное, а хорошую прозу – сразу два плюса в его пользу. Фолкнер, Стейнбек, Хемингуэй, Фицджеральд, Ирвин Шоу – такого Серега не ожидал.

Сюрреалистическая картина, отметил он про себя: два огромных мужика ново-русского вида с будками амнистированных бандитов сидят посреди улицы в наглухо тонированном джипе величиной с дом и рассуждают о безусловном реалистическом взлете в заокеанском романе первой половины прошлого века. Последнем взлете, после которого тот окончательно свалился в сахариновый голливудский сироп.

В пошлость свалились. Драму заменили на мелодраму, непредсказуемость – на обязательный хороший конец, а переживания за героя – на хруст попкорна между металлокерамическими зубами. И наши идиоты теперь взялись их копировать, радуются, что получается «почти как у них», так же быстро, гладко и бесшабашно. Думать уже не требуется, от мыслей, упаси господи, морщины случаются, остается следить за событиями и ждать, пока тебе разжуют и сунут в рот пару полуфабрикатных мыслишек. Современные авторы писать, в сущности, перестали, соглашались они друг с другом, начали клепать заготовки к сценариям, где темп заменяет смысл, а непрерывность действа – движения души. Он пошел, она сказала, они решили… А куда его черт понес? Почему она лепит такую лажу? С чего они вдруг решили? Почему?! Этот краеугольный вопрос литературы чаще всего остается за кадром, так как на пленку все равно не ляжет, нечего и пытаться…

С ума сойти, если кто подслушивает! Прокрутить подобную запись какому-нибудь рубоповцу или обэповцу – пойдет и повесится от острого интеллектуального унижения со стороны рядовых «быков»…

После этого разговора Славик начал подмигивать и кивать Сереге при встречах. У него все-таки была добрая улыбка. Когда привыкнешь к общебронебойному выражению лица-шайбы.

Постепенно они совсем подружились. Частенько выпивали вместе.

Когда Шварцман запирался дома и нырял в очередной запой, как головой в омут, полоскаясь там до поросячьего визга, у охраны наступали спокойные дни. Кроме наблюдения за периметром территории поместья, делать, в сущности, нечего. Зная, что Хозяин шляется по дому на четвереньках и строго рычит на электроприборы, даже догадываясь приблизительно, когда его сиятельство начнет подсыхать, можно было самим встретиться и посидеть от души…

Формально Славик тоже был приписан к структуре «АКФа», но, по сути, подчинялся одному Хозяину. Еще бы, личный телохранитель! Фигура. Практически доверенное лицо.

Саша Федотов не напрягал его со стрельбищами и спортзалами. Славик как-то обмолвился вскользь, что спецу из Главного разведывательного управления нечему учиться у армейского ротного. Серега запомнил его слова. Тоже свои отношения…

Славик не любил Сашу Федотова, это Серега скоро заметил. Не высказывался по его поводу, он вообще почти не высказывался по поводу работы. Видимо, профессиональная сдержанность, воспитанная там, где это умели делать, решил Серега. Но не любил, было видно. Саша Федотов отвечал ему тем же, что внешне выливалось в подчеркнутую, церемонную вежливость отношений: Александр Кириллович, Вячеслав Андреевич…

А не соблаговолите ли пойти на хер?! Премного благодарен, после вас, вашу мать!

Почему? Профессиональная ревность? Кастовое презрение между родами войск, оставшееся с армейских времен? – думал тогда Серега. Какая все-таки кошка пробежала между шефом охраны и личным телохранителем? Конфликт между красным и серым кардиналами за близость к сиятельному телу? Нет, не понятно… А главное – оснований не видно…

Однажды, когда их со Славиком разговор под коньяк после предварительного, разминочного пива коснулся шефа охраны, Славик вдруг назвал Федотова фуфлогоном. Мол, понимаешь, Серега, есть люди, которые делают дело, а есть другие, которые делают вид. Строят из себя. И окружающих любят строить, равняя в шеренги, хлебом их не корми – дай построить всех под себя. Но речь даже не об этом, не о любви к власти, речь о том, что все эти фуфлогоны ничего собой не представляют. Просто научились хорошо выеживаться – это единственное, чему они научились. Дойдет до дела: копни подобного – только труха посыплется. Не люблю таких…

– Думаешь, Саша… – начал было Серега. – В спортзале не скажешь…

– Да был я как-то в этом спортзале. Еще давно. Повалял немножко Федотова, – сознался Славик.

– А он?

– Ничего… Зубы сжал и велел, чтоб я в следующий раз приходил в форме. В спортивном костюме, имел в виду, – пояснил Славик.

– А ты?

– А что я? Идиотом прикинулся. Сказал – есть быть в форме! Спросил – ордена тоже надевать? Хлопцы, кто слышал, долго ржали.

– Круто ты с ним…

– А пусть! – отмахнулся Славик…

Теперь кое-что становилось понятным. Для самолюбивого Саши Федотова, единственного и неповторимого, такой человек, как Славик, роняющий его авторитет задницей на грязные маты, – хуже гвоздя в ботинке. Хотя это тоже не все объясняет. Видимо, есть между ними что-то еще, о чем оба предпочитают помалкивать, решил Серега. Интересно…

– Ничего, переживет, – подытожил Славик. – В общем, я тебе все сказал и ты меня понял. Все, больше ничего не скажу, не хочу больше о нем говорить. Закрыли тему! Дальше сам думай, шевели шариками, дабы не заржавели… – обрубил он, для выразительности громко прихлопнув деревянный стол каменной ладонью.

Серега не стал настаивать на продолжении. Но запомнил. Информация к размышлению, как говорил старший коллега Славика товарищ Штирлиц…

В сущности, Славик был очень одинокий человек, вспоминал он потом. Несмотря на веселое, легкое добродушие – одинокий и замкнутый. А каким ему еще быть? Кроме тесного мирка охраны «почти олигарха» у Славика не было другой жизни. Даже семьи не было. А кто он в этом мирке? Для Хозяина – просто дорогой, натасканный пес, чей грозный экстерьер вызывает восхищение и зависть соседей. Для коллег из охраны – Гоблин, до того зазнавшийся на особом положении, что позволявший себе не ладить с шефом.

С ним, с Гоблином, осторожнее надо, начнешь тесно общаться, сам попадешь под подозрение в нелояльности, даже не рассказали, а, скорее, дали понять Сереге ребята-охранники. Саша Федотов, мол, свой – пока к нему по-свойски, при случае может и другим стать, он всегда все замечает и, хуже того, не забывает… Гоблину-то ничего, как с гуся вода, кто его тронет, а вот кое-кто может в два счета вылететь под зад коленом с трудовой книжкой в зубах…

По фигу? Ну-ну, дело хозяйское, каждый – сам кузнец своего счастья, сам кладет свои причиндалы между молотом и наковальней…

По фигу – тут Серега соврал, по фигу ему не было, наоборот, эта неожиданно открывшаяся интрига возмутила его. Подленькая возня, с душком, крысиная какая-то…

С чего он решил, что в «АКФе» все так просто, честно и по-боевому? – думал тогда Серега. Так не бывает, наверное, нигде и никогда не бывает, чтобы все просто и честно. Слишком глубоко заложена в человеческой натуре потребность подчинять и преобладать. Расширять жизненное пространство за счет свертывания оного у соседа. В этом он еще в армии убедился…

Пожалуй, вспоминал потом Серега, именно с этого момента его ослепление новой работой, всей этой блестящей мишурой больших денег и декларируемого мужества начало проходить. Глаза открылись? Нет, не открылись, конечно, до этого было еще далеко, просто он больше не чувствовал себя Гулливером, случайно попавшим в страну великанов. Включилось критическое восприятие действительности, а с этой возвышенной точки зрения можно и великану плюнуть на лысину. Наверное, так…

Он продолжал общаться со Славиком. Хотя бы из чувства внутреннего протеста. Уволит – пусть, перебьемся…

Это ребята, выдернутые из окраинных гарнизонов, держатся за свое место, как за спасательный круг, злился Серега. А он, коренной москвич, что теряет? Если по большому счету? Теплое место за Хозяином? Да пошли они все! В данном случае – все вместе в дружной шеренге! Из парфюмерной конторы Серега ушел без скандала, с отвальными рюмками и благожелательными пожеланиями руководства, если что, можно туда вернуться… На худой конец!

Скоро Серега побывал в гостях у Славика. Тот сам пригласил – пивка попить и вообще почесать языки за жизнь и литературу.

Личный телохранитель Хозяина жил в таком же спальном районе, как и Серега, в огромном панельном доме, серо-коричневом, со многими этажами и подъездами, похожем как две капли воды на все остальные дома вокруг. Застройка 80-х, так это называется, каждой семье отдельный бетонный ящик и плюс к этому – цветной телевизор, как маленькое, персональное окно в Европу. Гроб не только с музыкой, но и песнями, плясками…

Квартира у Славика была однокомнатная.

– Без лоджии, – пожаловался он Сереге. – У всех на втором этаже есть лоджии, а тут нет, потому что квартира над аркой. Живешь на втором этаже, а получается – как на первом. Пол такой же холодный… Может, заказать полы с подогревом, как думаешь?

Серега никак не думал. Глубокомысленно заметил, что к полам с подогревом обычно прилагаются презервативы с меховой подстежкой, как для народов Крайнего Севера.

Славика его архитектурные познания не впечатлили.

Конечно, Серега знал, что личный телохранитель живет один. Ожидал увидеть холостяцкую хату в стиле бунгало, шик-модерн с навороченной аппаратурой и не менее броским, устоявшимся бардаком с редкими следами периодического присутствия женщин.

– Почему-то, когда мужчина живет один – это всегда наводит на мысль о разврате и пьянке, – сказал ему как-то Жека. – Вот когда женщина живет одна – ничего, живет себе и живет. Несправедливо. Дискриминация сильного пола по признаку моральной стойкости, не находишь?

– Тебя все наводит на эту самую мысль, – ответил ему тогда Серега. – Тебе пакет из-под молока покажи и сразу две мысли в голове. Первая – о разврате, вторая – о пьянке. Или наоборот.

– Молоко с похмелья хорошо, – заметил Жека.

– Значит – первая о пьянке, – уточнил Серега…

Квартира Славика поразила Серегу не только отсутствием лоджии. Для начала, своей чистотой. Ни пылинки, ни соринки, ни даже оставленной наспех недопитой кружки. А самое главное, квартира была какой-то очень несовременной. Старая, но не старинная мебель, социалистическое ретро, с бору по сосенке, типовые шедевры древесностружечного производства с неубиваемой полировкой. И везде половички, коврики, салфеточки, как в квартире старой девы…

Сам Серега, правда, в квартирах у старых дев не бывал, не его круг общения все-таки. Но читал.

До пива дело тогда не дошло, вспоминал Серега. Поговорили, обсудили и постановили не мочить порох слабоалкогольным напитком. Начали сразу с коньяка и усидели приличный литраж, несколько раз перемежая его крепким кофе. Кофе с коньяком по-русски, заявил Славик. Рецепт народный – каждая рюмка запивается небольшим глотком кофе со строгим выдохом через сжатые зубы. Сначала – каждая, потом начинаешь пропускать. Кофе, разумеется, не коньяк, не подумай плохого за великую нацию…

Кофе Славик варил сам, натуральный, конечно, никаких этих растворимых суррогатов. Оба соглашались, что быстрорастворимые гранулы – это прямое противоречие и, больше того, откровенное издевательство над глубоким смыслом, содержащимся в восточном понятии «кейф».

Кофе Славик варил обстоятельно и неторопливо. Надевал пестрый фартук с красными ромашками, размалывал старинной ручной кофемолкой остро пахнущие зерна и подолгу зависал над туркой. Досыпал туда что-то из красных жестяных баночек на полке, в которые с трудом пролезали его огромные пальцы.

Действительно, кофе у него удавался на удивление. Но в фартуке Славик смотрелся забавно, как слон в упряжке цирковой лошади. Разноцветные кисточки над метровыми бивнями… Серега представил, как Славик возвращается вечером домой, кладет пистолет с кобурой в ящик полированного комода, надевает фартук и принимается за хозяйство. Картина еще та…

Когда Серега расслабился коньяком и освоился в чужой квартире, он заметил на серванте фотографию в рамке. Два лица. Молодая, светловолосая женщина, приятное личико, курносенькое, и ребенок, совсем еще мелочь, с глазами огромными и выразительными, как у всех маленьких. Такую же фотографию, только увеличенную в несколько раз, в массивной темной раме, Серега видел на стене, над тахтой.

Серега не понял сначала, почему рамка черная.

– Жена? – спросил он, кивая на фотографию.

– Жена и сын, – пояснил Славик.

– Развелись?

– Да нет. Не развелись. Погибли они. – Славик отвечал неохотно.

– Извини, – пробормотал Серега. Как теперь положено. В сущности, хороший штамп, когда речь заходит о чужой смерти. Очень удобный. Универсальный. Во-первых, извиняешься, что затронул тему. Во-вторых, сразу извиняешься, что обсуждать эту тему больше не хочешь. Ну ее! Чужая смерть – это всего лишь среднестатистическая смертность среди населения, а статистика – наука скучная…

– Да ладно тебе! Извини, извини, чего извини? Ты-то тут при чем? – просто ответил Славик.

– Террористы? – рискнул спросить Серега.

Славик отмахнулся:

– Какие еще террористы? Случайность… С дачи они возвращались. Ехали на машине, жена была за рулем. А «КАМАЗ» вышел на встречную полосу, водитель нажрался… Я вот три войны прошел, пара царапин всего, а они – только с дачи возвращались… Жена всегда за меня боялась, а видишь, как вышло…

– Ты хоть его достал? – спросил Серега через некоторое время.

– Водителя?

– Ага.

– Хотел, – признался Славик. – Тогда очень хотел.

– А теперь?

– Теперь не хочу. Для меня, Серега, они до сих пор живы, веришь, нет? Здесь у меня все как при них было. Возвращаюсь вот домой, смотрю…

Серега верил.

– Вот ты говоришь – достать, – продолжил Славик еще через некоторое время. – Захотел бы, я бы его, конечно, достал. Хоть из зоны, хоть из-под земли. Водитель – мужичонка, соплей перешибешь напополам. Одной рукой ударить, второй – подобрать… Я, Серега, много народа положил в свое время. Клал и не думал. Может, это мне в наказание? От Бога? Как думаешь?

Славик, утопив в огромном, красном кулаке коньячную рюмку, смотрел на него горячими от боли глазами и действительно ждал ответа.

А что тут можно было ответить? Серега не нашел, что сказать. Он осторожно пожал плечами. Извини! Что еще можно придумать?

– Как же ты теперь? – спросил Серега.

– Как? А никак. Живу. По инерции. День прошел, ночь наступила, ну и ладно. Я, Сереженька, теперь по инерции живу. По привычке. Книжки вот стал читать, еще от жены много книг осталось, она любила читать, она у меня вообще умная… Была. Теперь сам покупаю, в соседних книжных уже здороваются. Телевизор не могу долго смотреть, надоедает, пустой он слишком, а с книжкой можно хоть всю ночь проваляться. Дешевое чтиво как-то не очень идет, не забирает, а вот на серьезных авторов неожиданно подсел… Понимаешь, когда уходишь в их мир целиком, в другой мир, когда начинаешь проживать вместе с писателем чужую жизнь – и на свою по-другому смотришь… Так и втянулся незаметно в чтение. Все-таки лучше, чем беспробудная пьянка, как думаешь?

Серега выпил рюмку, выцедил из кофейной гущи оставшуюся вязкую каплю и согласился, что лучше. Все лучше, что кроме пьянки…

Больше он не ходил в гости к Славику. Выпивали вместе еще много раз, но всегда у Сереги. Не хотелось ему больше возвращаться в эту опрятную однокомнатную квартирку в стандартном панельном доме на втором этаже, но без лоджии. Как подумает, так и кажется ему, что вот придут, вот сядут за стол, разольют, закусят, а за спиною будут стоять тени светловолосой женщины и маленького ребенка с доверчивым лицом и большими от любопытства глазами…

Как подумает, спиртное в горле застревает, честное слово. Серега никогда не мог упрекнуть себя в особой чувствительности, а уж окружающие такого качества за ним определенно не признавали, но тут другой случай. Серега не взялся бы объяснить почему, но другой. Он это чувствовал.

И почему он сначала решил, что Славик – человек веселый?

7

Да, эта неожиданная, скрытая от чужих глаз драма большого и сильного человека, непробиваемого телохранителя со зверской рожей, могучего Гоблина, поразила его тогда…

Как откровение поразила, вспоминал он. В первую очередь – откровение безнадежности! Глухая обреченность чужого, бесповоротного горя. Безнадежность – вот что всегда пугает в первую очередь, даже прикоснуться к ней – и то страшно…

По дороге домой, сидя в такси, качаясь на волнах теплого, кружащего опьянения, Серега все время вспоминал детские глаза с фотографии. Большая это сила – чистые, широко распахнутые детские глаза. А глаза умершего, погибшего уже ребенка – это большая и печальная сила…

Нет, дети не должны умирать, размышлял Серега, глядя на пробегающие мимо огни вечернего города и выпуская табачный дым в приоткрытое окно машины. Неправильно это, несправедливо… Кто угодно, но только не они. Рано им. Не научились они еще умирать. Человек живет, всю жизнь живет и одновременно учится умирать! А им – рано. Не было у них еще времени научиться… Видимо, так…

Серега вдруг подумал, что был бы хорошим отцом. Наверное. А почему бы и нет? Он спокойный, не раздражительный, снисходительно относится к маленьким человеческим слабостям, а слабость маленьких его вообще умиляет. Он навсегда запомнил, как держал на руках крошечную Жекину дочку, такую теплую, доверчивую, пахнущую свежестью и молоком, как она цапала его за нос крохотными пальчиками и улыбалась подвижным ротиком с четырьмя прорезавшимися зубами. Почему бы ему, Сереге, не быть хорошим отцом?

Сопли, конечно… Размяк. Почему-то от коньяка он всегда становится сентиментальным, размышлял Серега. Именно от него, родимого… Дубильные вещества на него так действуют, что ли?

А что делать? Развернуть таксиста, ввалиться серди ночи к Таньке, благоухая начинающимся перегаром, и потребовать немедленного отцовства? Легко представить что она скажет…

Ну и дура!

Может, под впечатлением от этого разговора Сереге ночью вдруг приснился отец. Никогда он еще не снился ему так отчетливо. Лица Серега почти не видел, но ясно чувствовал, что это он.

Хороший был сон. Во сне Серега рассказывал отцу, как он живет, чего добился… А чего он добился? Просто живет, как может. Как все. Но, все-таки не спился и не вышел в тираж, как некоторые его одноклассники. Уже немало по теперешним временам…

Отец слушал его очень внимательно, кивал ласково, но даже не это главное. Запомнилось восхитительное чувство полной, успокоенной защищенности, которое было у Сереги рядом с отцом. Хороший сон, давно он не видел настолько хороших снов…

С утра Серега собрался, наконец, к родителям на кладбище. Давно собирался. Несколько лет. Все некогда, все потом, как обычно, все чем-то занят. А чем он занят? Кто-то, кажется, Жека, утверждал однажды, что по-настоящему заняты один-два процента от всех людей, если не меньше. Остальные делают вид и придумывают себе непрерывную занятость для поддержания чувства собственной значимости. В этом есть своя правда…

Свинство, конечно, с его стороны, что так долго не был на кладбище у родителей. Но кто сказал, что человек сильно отличается от свиньи, думал Серега, скользя по раскисшей глине между бортиками оградок.

Посидел на могиле у матери, выпил несколько глотков коньяку за помин души, покурил.

За то время, что он не был, кладбище разрослось еще больше, в дальнем, новом конце уже высились вычурные мавзолеи и резные ограды. Здесь, в их углу, все оставалась по-прежнему. Шлакоблочный «тот свет». Только бетон за эти годы облупился, потрескался, и кое-где вытянулись невысокие, дрожащие листвой деревца.

Потом он пошел к отцу. Дядя Виталик, помнится, рассказывал, их хотели похоронить вместе, но администрация кладбища тогда встала на дыбы, мол, не положено. Так и похоронили в разных местах. Но хоть на одном кладбище. Ездить удобно.

У отца Серега дольше просидел на бортике, подложив для тепла газету, курил, прикладывался к коньяку и вспоминал родителей. Какие они были. А какие?

Жили. Как все. Потом умерли. Тоже как все. Можно подумать, что у кого-то бывает иначе. С годами Серега начал все чаще вспоминать родителей, мало они все-таки прожили, да и некогда им было жить. Все больше вкалывали. Жалко их. Да и себя жалко. Жалко всех, если разобраться. А если разбираться еще дальше, то кого жалеть? И зачем? Так жизнь устроена…

Плохо, что он не успел толком пообщаться с отцом, совсем еще маленький был. Серега теперь часто об этом думал. Интересный был человек. И, наверное, мог бы многое рассказать.

Конечно, ради справедливости надо отметить, что отцу никто той отравы насильно в стакан не лил. Его выбор. Он его сделал, и маленький Серега остался много лет назад без отца. Нет, он не злится и не пеняет… Просто сидит на могиле, поминает отца коньяком из фляжки и глубокомысленно рассуждает о том, что выбор всегда есть. Правда, похоже, в пределах отпущенных судьбой рамок. Теперь Серега все больше начинал верить в судьбу. Поэтому, кто делает выбор – это еще большой вопрос…

Он, Серега, например, выбирал редко. Все и так получалось, словно само собой. А он всего лишь спокойно к этому относился…

Спокойное отношение к жизни точно осталось ему от отца. Не от матери же, та спокойной никогда не была, все суетилась, часто до раздражения. Когда-то это его всерьез бесило, вспоминал Серега. Он никогда не понимал суетливости.

Уходя, Серега оставил на могиле отца фигурку маленького гнома. Не фиолетового, такого в магазине не нашлось, но темно-синего. Забавный гномик. Долго не пролежит, сопрут, конечно, ну да ладно.

И все-таки родители рано умерли, слишком рано…

Часть IV

Старые сказки

1

В армии Серега прослужил двадцать три месяца. Даже меньше двух положенных лет. Призвали его в ноябре, а дембельнулся он в конце октября.

Вообще-то, в конвойных войсках всегда демобилизовывали поздно. Пока придут на смену призывники с гражданки, пока их обтешут, обшкурят и отполируют в учебке молодого бойца, научат держать автомат, мотать портянки и смотреть в рот старшим по званию и по призыву, времени проходит много. Кто-то же должен все это время на вышках стоять, объясняли офицеры. Караулы должны заступать на службу при любых обстоятельствах, как лампочки на периметре обязаны светить всегда. Согласно ехидному определению толстого лейтенанта, два года назад сопровождавшего их призывную команду, – как в раю. Все ехидство летехи Серега понял, только когда сам начал тащить службу…

В войсках ходили истории о дембелях, уходивших домой вечером 31 декабря. Ротный тоже обещал Сереге нечто подобное. Грехов за ним накопилось немало, а провинившихся увольняли в последнюю очередь.

Но Сереге повезло. Если, конечно, это можно назвать везением. Пока ехал домой – думал, что повезло. Приехал – уже так не думал…

Когда его вызвали из роты в расположение полка, Серега «дуплился на тумбочке». Был дневальным по роте. Понятно, «на тумбочке», на посту дневального, вместо него, как положено, стоял молодой боец. Сам дембель Серега околачивался в столовой. Повар Галиулин, на призыв младше, татарин из Набережных Челнов, ставший с последним приказом дедушкой, жарил картошку с тушенкой для офицеров. Серега болтал с татарином о том о сем, покуривал и ждал, когда ему тоже отломится от офицерского харча. Положено!

Накануне он «раскрутился». Толкнул зекам прямо с вышки четыре плахи чая. Кто-то стукнул, и замполит распорядился убрать его из караула. Это было некстати, новоиспеченный дед Галиулин недорого продавал красивый желтый чемодан. Сереге бы он пригодился на дембель. Чуть-чуть не хватало денег, загнать бы еще пару плах в зону, тогда – в самый раз. И, главное, чай был, лежал в заначке, дожидаясь товарооборота…

Пока болтали, на кухню прибежал старшина роты Заболотный. Как всегда с вытаращенными глазами и озабоченный, как военный министр. Заболотный был молодым старшиной, недавно назначенным, пока еще весь горел от усердия. Он сообщил, что Серегу вызывают в полк. С вещами и документами. Специально выслали за ним автозак. А что случилось, он и сам не знает. Приказали!

В канцелярии полка дежурный офицер, пожилой капитан с красным, как свекла, лицом пьющего гипертоника, рассказал Сереге, что у него мать в больнице. Отпуск, мол, давать тебе бессмысленно, дембель уже, так что демобилизуйся и дуй домой в свою Москву. И чтоб без глупостей по дороге и без пьянки, чтоб до дома доехал в нормальном, а не в денатурированном состоянии, знаем вас, сволочей…

А может, воин, у тебя просто влиятельные родственники в Москве? – допытывался капитан. Состряпали телеграммку по блату, а, признавайся? Ну да шут с тобой, отправляйся, отслужил, значит, раз такое дело…

Было видно, что у капитана влиятельных родственников нет, никогда не будет, и такая жизнь надоела ему еще при лейтенантских погонах.

Какие влиятельные родственники? Серега был озадачен. Мелькнула даже мыслишка, что, пока он служил, мать вышла замуж за генерала. Или за врача? Но это вряд ли…

Быстро все получилось. Как-то слишком просто. Нереально. Два года считал дни до дембеля, прокалывая числа в календаре, а уже через три часа он выходил за ворота части с вещами и проездными документами.

Переодетый в гражданку, Серега шел по улице, и было странно чувствовать себя одним из толпы, способным зайти в любой магазин, вспрыгнуть в случайный автобус, просто, по собственному желанию, без привычных равняйсь – рассчитайсь – выходи строиться. Гражданская одежда казалась слишком расхлябанной, широкие штанины хлопали ниже колен по голеням, а куртка, не подпоясанная ремнем, балахонилась.

Если вы все здесь такие умные, что ж вы строем не ходите… И все прочее из серии прямолинейной геометрии мозговых извилин, выровненных по полоскам погон и перпендикулярных положению козырька. Надо же, как въелось-то за два года!

Господи, неужели все?! Отслужил…

Откинулся, как говорят зеки на своем жаргоне…

Только в поезде, расположившись на верхней полке, Серега задумался о том, что же случилось с матерью. Действительно, что-то случилось? Ничего ведь не писала. Вернее, писала в начале службы, что левый бок побаливает. Потом перестала. Прошло значит, решил Серега.

А так – все нормально, все в порядке, все хорошо. Как обычно. У нее всегда все как обычно. Не любит жаловаться…

Когда Серега вернулся домой, мать уже похоронили.

Не успел, оказалось…

С вокзала он приехал на такси за два счетчика, армейские деньги еще оставались. Подошел к двери своей квартиры и долго звонил.

На его звонок открылась дверь соседней квартиры. Выглянул дядя Виталик. Постарел мужик. Похудел, сморщился даже, словно праздничный воздушный шарик, из которого уже вышла часть воздуха. Кожа на щеках провисла какими-то собачьими складками. А темная дыра между зубами все та же…

– Серега? Вернулся, служивый? Здоровый какой вымахал! Заходи ко мне, твой ключ у меня.

– А где мать?

– Заходи, заходи…

Серега зашел.

Дядя Виталик рассказал все. Последний год мать сильно болела, очень сильно. Доконала ее все-таки жаба-химия. Врачи обнаружили у нее рак. Понятно, она об этом не знала. Но догадывалась, наверное. Все говорила, мне бы только сына дождаться. Очень ждала. Сереге она про болезнь не писала. Незачем, говорила, волновать, сама дождусь, встречу. Потому и в больницу не хотела ложиться до последнего.

А умерла в больнице. Быстро сгорела. Как свечка истаяла. Страшная болезнь – рак. Был человек, и нет. Такая жизнь, Серега… Поганая жизнь, если разобраться. Сегодня живешь, а завтра тебя уже нет…

– Помянем?

– Можно…

– Нужно, Серега! Помнить – всегда нужно! Такая жизнь, кто еще будет помнить?

Дядя Виталик мгновенно засуетился с бутылкой, с закуской из хлеба, колбасы и толстокожих консервированных помидоров. Словно обрадовался поводу. Пить, что ли, сильно начал? – мелькнула мысль.

Серега все еще не мог представить, что матери уже нет. Никак не мог этого понять…

Они под разговор крепко нарезались с дядей Виталиком. Пили не как раньше, виски и джин, а обычную, хотя и неплохую, водку.

Серега узнал, что за эти годы дядю Виталика уволили из «Совавтотранса». Не повезло, попал под очередную кампанию по чистке рядов. Подвернулся под руку, как он объяснил, нашли крайнего… Вы, значит, Виталий Юрьевич, своей рожей позорите честь и порочите достоинство. Ему сказали, значит… А они, суки рваные, значит, своими рылами только украшают?! Мешками деньги гребут, с каждой машины им отстежка идет! Жрут до икоты и все равно нажраться не могут… Чтоб им подавиться остатним куском! Веришь, Серега, так и сказал, когда трудовую забирал…

Теперь он таксистом пашет, рассказывал дядя Виталик. Ничего, иногда получается очень даже прилично. Не бедствует. Работяга нигде не пропадет!

Такая жизнь… Хотели дождаться его, Серегу, к похоронам. Не дождались, в морге стали торопить, забирайте и все. Вот и не дождались. Что делать, похоронили… Нормально похоронили, все по-людски, чин-чинарем. Все как положено… А что телеграмму он, дядя Виталик, дал в последний момент, тут пусть без обид, это она до последнего не разрешала, пока еще в сознании была. Пусть, мол, Сереженька дослужит спокойно, а я уж как-нибудь протерплю…

Шесть дней в поезде трясся, оправдывался Серега. Далеко очень ехать!

Он первый раз выпивал после армии. Быстро опьянел. Незаметно.

Утром Серега проснулся на диване у дяди Виталика. Засосал на кухне остатки компота из трехлитровой банки. Хозяина не стал будить. Нашел свой ключ в прихожей у зеркала.

Открыл, вошел в квартиру. Сам не знал, что ожидал там увидеть. А ничего за два года не изменилось. Так, мелочи. Полотенце в ванной незнакомое. Вазочки этой на шкафу не было. А картинка висела в прихожей, так ее теперь нет…

В квартире было пусто и тихо. Он уже знал эту давящую тишину. Помнил смерть отца. Нет, пыли не было, все опрятно, все прибрано, но все равно дух уже был какой-то не жилой.

На серванте, прямо на полировке, чего мать никогда бы не позволила, стояла полупустая рюмка, прикрытая кусочком черного хлеба. После похорон отца, вспомнил он, рюмка стояла на белой бумажной салфетке…

Серега прошелся по квартире, вернулся в большую комнату и сел на диван. Подвинул блюдце под пепельницу, закурил. Потом заплакал. Как обиженный ребенок, крупными и горючими слезами. Только тут, на диване, среди привычной мебели и всяких до боли знакомых мелочей он понял, что матери больше нет. Никого нет. Один остался…

Серега долго плакал. Курил и плакал. Слезы размазывал по щекам и затягивался. А что, все равно никто не видит! Он один! Жалко мать… И себя тоже жалко… Один…

Не хотел плакать, слезы сами текли…

Грустное получилось возвращение. Нет, не так он хотел вернуться, совсем не так. Даже не стал звонить приятелям. Слишком много сразу…

Вечером Серега опять пошел в гости к дяде Виталику. Тот был в отгулах. Гулял. Только наливай, значит. Пили водку и пиво.

На следующий день дядя Виталик повез его на кладбище. На тех же белых «Жигулях» шестой модели. Уже поскрипывают, но еще тянут неплохо, объяснил он. Движок хороший, что есть – то есть…

Дядя Виталик вел машину быстро, перестраивался и обгонял с уверенностью профессионала. По дороге громко крыл матом всех «чайников», накупивших тачек вместе с правами и теперь кидающихся под колеса. Заполонили, мол, все, Серега, порядочной машине и проехать негде!

Кладбище оказалось за городом, ехать пришлось долго. Вид кладбища тогда поразил, помнил Серега. Огромное голое поле было сплошь покрыто бетонными квадратиками-могилами. Одинаковыми могилами, отгороженными одинаковыми бетонными бортиками. Не выше бордюров на тротуаре. Все это напомнило ему большой блочный дом. Только обитатели уже под землей. И все равно в блоках! Никуда не деться от этого шлакоблочного рая. Родные просторы бетонных метров на душу населения…

По голому полю беззастенчиво гулял ветер. Ветрище осенний. Это напомнило Сереге Сибирь…

Когда шли назад, Серега подумал, что древние поступали мудрее. Они сжигали покойников. И развевали по ветру.

На обратной дороге дядя Виталик все больше молчал. Распоясавшиеся «чайники» обгоняли и подрезали его безнаказанно.

Серега тоже молчал. На глаза иногда наворачивались слезы, но он сдерживался.

Когда родители умирают, значит, ты – следующий. Больше никого нет между тобой и смертью. Хочешь – не хочешь, теперь ты крайний, твоя очередь на тот свет! Ждите, вас вызовут…

Он не помнил, где вычитал эту мысль.

Какая разница!

2

Может, поэтому Серега так быстро женился после армии. От одиночества, от наступивших пустых вечеров и выходных, когда некуда себя деть. Женился неожиданно для себя.

Обычная реакция. Стандартное поведение индивидуума в типичных условиях. Как сказала бы его жена. Наверное, она так и говорила подругам.

Его жена была психологом по образованию. Через какое-то время у Сереги появилось стойкое ощущение, что она постоянно пытается влезть в его мысли. Абсолютно бесцеремонно, между прочим, не как психолог, а, скорее уж, как хирург-энтузиаст. «Давайте для начала пациента вскроем и пронаблюдаем течение болезни изнутри. На всякий случай чего-нибудь отрежем…»

– О чем ты думаешь? – часто спрашивала она.

– Так, ни о чем…

– Неправда, не может человек ни о чем не думать.

А он, допустим, действительно не думал в этот момент. Скользил, например, сознанием от желтой осенней листвы за окном, через солнечного зайчика на стене к потолкам, которые несколько лет требуют побелки. Но если осень, то ведь ремонт затевать уже поздно…

Обычные мысли. Поток сознания. И что такого особенного она хотела узнать?

Нет, сначала Сереге даже понравилась ее привычка задавать неожиданные вопросы. Ее стиль, шарм, одновременный намек на умиляющую ученость и непоседливую женскую непосредственность. Впрочем, разонравилось очень скоро.

– Вот ты идешь по дороге, – вдруг говорила она, перебивая саму себя. – Перед тобой лежат ключ, книга и портфель. Что ты подберешь в первую очередь?

– Камень, – отвечал Серега.

– Какой еще камень?

– Какой-нибудь потяжелее. Стукнуть по башке того, кто не уважает труд дворников.

– Очень остроумно. Ну а все-таки?

Серега на минуту задумывался.

– Ну, допустим, портфель.

– Понятно.

– Что понятно?

– Так, кое-что…

А с каким цветом я у тебя ассоциируюсь? А в каком платье ты мог бы меня представить на балу? А какие цветы мне, по твоему мнению, больше всего идут?

Так она его тестировала. Подобных вопросов, загадок, задачек у нее было какое-то бесконечное множество. Своих выводов она ему никогда не рассказывала. «Так, кое-что… Тебе, мол, будет неинтересно… Не важно…»

Почему это ему неинтересно? Серега недоумевал. Со временем начал злиться. Спорил. Часто – не по делу. Просто от раздражения.

– Люди давно уже сами себя классифицировали, проштемпелевали и навесили ярлыки, – говорил он, намекая в первую очередь на жену с ее психологией. – А теперь лезут из кожи вон, чтобы этим ярлыкам не соответствовать. Странное это все-таки создание – человек. Никакой логики, одни амбиции.

– Это ты сам придумал?

– Допустим.

– Очень остроумно.

Она морщилась, как будто он сказал несусветную глупость. Часто морщилась. Как будто он говорил одни сплошные глупости.

Со своей будущей женой Серега познакомился случайно. Он ехал в автобусе. И она ехала. Стояла июльская жара. На ней была темная мини-юбка и какая-то светлая блузка. Серега сразу обратил внимание на ее стройные, загорелые ноги. Очень гладкие ноги. Ему показалось, что в них можно было смотреться как в зеркало. Красивые ноги. Волосы у нее тоже были красивые. Не очень длинные, до плеч, но пышные и вьющиеся. Темные, как он любил. Потом разглядел пухлые влажные губы, мягкую линию носа и серые глаза, очерченные густыми ресницами. Веселые глаза, смеющиеся. Этот смех в глазах его и подтолкнул. И четыре пива, выпитые с ребятами из бригады, когда они вышли со стройки.

До этого Серега несколько раз пытался познакомиться в транспорте с красивыми девушками. Ничего не получалось. Ребята из бригады часто рассказывали, как они знакомились. Как у них все выходило легко, просто, с последующими сексуальным продолжением и веселыми приключениями с участием мужей и штатных любовников. А у него – никак.

Но тут – глаза веселые. И четыре пива…

Когда сидевший рядом с ней потный дядька начал раздраженно протискиваться к выходу, Серега тут же плюхнулся на его место. Помолчал пару минут для приличия. Потом неожиданно спросил:

– Девушка, а вы не могли бы выйти за меня замуж?

– Не могла бы, – сразу отреагировала она.

– Почему? – удивился Серега.

– Потому что дураков надо кастрировать. Или, во всяком случае, не поощрять их наклонности к беспрестанному размножению.

– А разве только дураки размножаются? – немного невпопад спросил Серега. Он растерялся от ее яростной категоричности.

– Не только… Но дураки и размножаются по-дурацки!

Это была прямая отповедь. Если бы не четыре пива, он бы сразу от нее отстал. Потом бы долго вспоминал этот разговор, придумывал веселые и остроумные реплики. Как обычно. Но четыре пива сделали его настойчивым. Может, не зря говорят, что все беды от пьянки?

– Почему же вы сразу решили, что я дурак? Вы же меня совсем не знаете, девушка? – спросил он.

– Это и так видно.

Она нетерпеливо передернула плечами. Видимо, разговор начинал ей надоедать.

– Ничего не видно. В человеке никогда ничего не видно, – упорствовал Серега. – Просто я еду с работы. У нас сегодня праздник был на работе.

– Да неужели?

– Точно праздник, – подтвердил он.

– И какой же, интересно? Первая среда на неделе?

Странно, но она все-таки дала ему номер телефона. Выклянчил. Быстро проговорила номер и вышла на своей остановке, категорически запретив себя провожать.

Серега повторял ее номер всю дорогу. Пришел домой, записал.

Он не слишком наделся, что номер настоящий. Ребята из бригады рассказывали, они всегда дают первые попавшиеся номера для отмазки.

Но позвонил, выждав день для приличия. Номер оказался настоящим.

Они встретились на стандартном месте у памятника Пушкину. Гуляли по центру Москвы, по теплым, размякшим после дневной жары переулкам. Ели мороженное на бульварах.

Встречные мужчины стреляли глазами в ее сторону. Серега замечал их взгляды. Они ему льстили.

Ее звали Света. Светик-Семицветик-Разноцветик. Так ее звал Серега. Когда она злилась, ее лицо и шея покрывались ярко-красными пятнами. Разноцветик.

Положа руку на сердце, Светка не была такой уж красавицей, какой себя мнила. Без косметики – обычное, среднестатистическое лицо, точка-точка, два крючочка… Чистый холст, натянутый на мольберт в ожидании художественной раскраски. И волосы крашенные, без краски – все тот же неопределенный цвет, среднерусский с пеплом веков, как называл его Жека.

Вот тело у Светки действительно отличное – стройное, гибкое и очень податливое под его руками. Впрочем, дело даже не в том: красивая – не красивая, размышлял он потом. Просто для него это было впервые. Не перетрах на скорую руку в ритме собачьего вальса, а неторопливое, постепенное проникновение в тот загадочный, волнующий мир, называемый женщиной.

Первое время они не вылезали из кровати по несколько часов подряд. Несмотря на невинный вид вчерашней школьницы, Светка все умела. Понимала, чувствовала, когда это нужно. Был один человек, научил всему девочку, коротко объяснила она. Теперь его нет. И не будет!

Больше ничего объяснять не стала. На его осторожные вопросы – отмалчивалась. Серега не настаивал. Старался не ревновать, сдерживая себя. В конце концов, какая разница, что у кого было? Главное, что будет…

– Слушай, ты бы хотел взять меня замуж? – однажды спросила она его.

Как обычно, они лежали в кровати. Недавно Серега выбросил на помойку свой старый, скрипучий диван и купил в мебельном магазине красную югославскую тахту. Роскошное лежбище – хоть вдоль ложись, хоть поперек катайся.

Они катались по ней почти каждый вечер.

– Хотел бы, – ответил Серега, немного подумав.

– Ну так бери, пока дают.

– Ты мне и так даешь, – ляпнул он.

Честное слово, он имел в виду совсем другое. Серега всего лишь хотел сказать, что они и так вместе, им хорошо вместе, и это главное, и что может изменить какая-то фиолетовая печать в паспорте? Ничего она не меняет. А что касается женитьбы, то он не против, если для нее это имеет значение. Абсолютно не против…

Но Светик поняла его фразу прямолинейно.

– Хамло ты все-таки, Сергей, – холодно произнесла она. – Вы, мужики, все хамло! Одинаковые, как оловянные солдатики!

Серегу всегда удивляло, как быстро она менялась. То ласточка, рыбка и лапочка, не взглянешь без умиления, а то вдруг неожиданно стервенела. Мгновение – и лицо ледяное, голос колючий, а глаза беспощадные, как зрачки револьверов. Первое время Серега терялся, когда видел ее такой. Совершенно другой человек…

– Да неужели? – становилось тогда ее любимой фразой. И, пожалуй, единственной…

Они поженились.

3

Как любит повторять циник Жека – когда смотришь на любую красавицу, подумай, прежде всего, что кому-то она уже надоела до тошноты. И успокойся душой и телом, потому что будь ты на месте ее любимого – она бы и тебе надоела…

Серега часто вспоминал эти слова. После свадьбы.

Правда, свадьбы, как таковой, не было. Светлана не захотела. Категорически заявила, что все это мещанство: куклы на капоте машин, дурацкие крики «горько», пьяные гости и блевотина по углам.

Серега согласился с ней. Не спорил, по крайней мере. Говорят, есть два праздника в жизни, участвовать в которых практически невозможно – собственные свадьба и поминки. А блевотина по углам действительно попахивает мещанством, соглашался он. Очень остро попахивает, особенно – с утра.

Правда, невеста не оценила юмора.

Они расписались скромно, в районном ЗАГСе, хотя тетка-регистраторша несколько раз предупреждала, что у них расписываются только пожилые. Молодые, мол, идут во Дворец бракосочетаний, рядом, через две улицы. Там торжественно и обстановка.

В ЗАГС их отвез Жека на своей «девятке». Он был Серегиным свидетелем. Со стороны невесты свидетельницей была подружка Валя, пухлая карамельная блондиночка с томными глазами. Очень ничего из себя. Жека к ней сразу приклеился, обвиваясь вокруг, как плющ. Остается добавить – ядовитый плющ.

Больше приглашенных не было. Они расписались, выслушали казенную речь про корабль семейного счастья среди житейских бурь, и Жека отвез их домой. Сказал, что поставит машину на стоянку и придет.

Все-таки получилась свадьба. На лестничной клетке перед квартирой их встретил дядя Виталик, шумный и пьяный, заранее протянувший через дверь Серегиной квартиры красную ленточку. Пришлось откупаться от него бутылкой коньяка, которая была тут же распита со всевозможными свадебными прибаутками. В присутствии дам сосед особенно развеселился, даже Светка соизволила улыбаться его шуточкам, а уж свидетельница вообще закатывалась до икоты. Потом дядя Виталик сам принес коньяк и водку, подошел Жека с четырьмя бутылками шампанского, девчонки быстренько сымпровизировали небольшой стол.

Потом еще бегали за добавкой. Хорошо посидели. По мнению Сереги – очень душевно. Натрескались, правда. Вечером Жека, как образцовый свадебный гость, сблевал в ванной. В квартире все-таки пахнуло мещанством…

Серега тоже плохо помнил остаток вечера.

Зато помнил, что первую брачную ночь он провел на кушетке в маленькой комнате. Упал и уснул не раздеваясь. Новобрачная спала в большой комнате на тахте. С утра была злая, как мегера со стоматитом. Ему пришлось долго извиняться…

Потом Светик часто напоминала Сереге, как он провел первую брачную ночь. Но он все равно считал, что посидели неплохо. Хоть какая-то получилась свадьба. Праздник, как-никак…

Молодые решили жить у Сереги. Светик решила.

У нее с матерью была большая трехкомнатная квартира в сталинском доме, близко к центру и метро рядом. Серега сначала предложил ей поселиться у нее, а его квартиру сдавать. Кроме существенной материальной прибыли, от Светки он мог дойти пешком до работы за десять минут. Из своего спального района с видом на кольцевую дорогу Серега ехал на работу почти час. Час – туда, час – обратно, два часа в день, выброшенных коту под хвост.

Жить дома Света категорически отказалась. Объяснила, у нее с матерью без того сложные отношения. А тут еще Серега нарисуется, как подарок из знойной Африки…

Пассаж по поводу Африки он не понял, но не стал настаивать.

С матерью у жены действительно были сложные отношения. Серега не часто, несколько раз всего, но бывал у них в доме. Видел. Ее мать, Ада Семеновна, невзрачная женщина, серенькая лицом и одеждой, с постоянно хмурыми, скошенными в сторону глазами, была абсолютно не похожая на красивую, высокую дочь. Теща коротко, без интереса здоровалась с ним и тут же скрывалась где-то в недрах большой квартиры, чем-то непрерывно шурша. Но Серега слышал, как они шипели друг на друга на кухне, прикрывшись от гостя дверью. Как две разъяренных кошки, честное слово.

Когда он пожил со Светиком, то понял, почему та не ладила с матерью. Она бы ни с кем не поладила.

Его красавица жена оказалась бездельницей и неряхой. Абсолютной бездельницей и непроходимой неряхой.

Сам Серега никогда не считал себя образцом трудолюбия и аккуратности. Мать-покойница, бывало, все время пилила его за неубранную комнату и брошенные вещи. Но его жена – это было нечто. Такого он еще не видел.

Например, работать она не хотела принципиально. Вернее, работала в каком-то НИИ, три раза в неделю по два часа чего-то там консультировала на полставки. Где и полная ставка воробью по колено.

Семью должен обеспечивать мужчина, считала Светка. Ладно, он не возражал, он мужчина, он не против обеспечивать… Но мужчина тоже не лошадь! Ему тоже хочется вернуться с работы в чистый дом к сваренному борщу. Если он до этого целый день обеспечивал.

Света не умела готовить. И не хотела. Говорила, что вид сырого мяса или рыбы вызывает у нее отвращение. Тем не менее в готовом виде она трескала то же мясо и рыбу за обе щеки. Хотя, надо отдать ей должное, могла пропитаться одними бутербродами. Пролеживала целыми днями на неубранной с утра кровати и периодически что-то жевала. Серега так не мог. От бутербродов в сухомятку у него быстро начинал болеть желудок, поэтому готовить приходилось самому. По выходным или после работы.

Неряшливость ее тоже доходила до абсурда. Если, например, на тахте лежал свитер или рубашка, она их не убирала. Ложилась с книжкой поверх. В случае самого трудолюбивого настроения отпихивала ногами куда-нибудь в сторону. Все стулья и кресла в квартире постоянно были завалены ее шмотками, которые ей лень было развешивать по шкафам. Сначала Серега говорил ей об этом, потом сам убирал, потом плюнул. Она переодевалась по несколько раз на дню, он все равно не успевал все за ней складывать. Когда ему, допустим, нужно было сесть в кресло, он просто скидывал ее тряпки на пол. Там они и лежали, неделю или две, пока снова ей не понадобятся…

Когда она выходила из дома, вся такая чистенькая, наглаженная и накрашенная, трудно было себе представить, какой неистребимый срач остался за ней, как брошенное поле боя.

Но даже не это было самым сложным в их отношениях. Серега постепенно привык к бардаку и научился не замечать его, хотя свежие люди, конечно, пугались. Просто ему было тяжело с ней. Она давила. Когда лихая постельная гимнастика первых недель брака пошла на убыль, Серега почувствовал, как она давит. Даже если Светка-Разноцветик ничего не говорила, все равно каким-то образом давала понять, что вот она снизошла до него, вышла замуж, облагодетельствовала, а он не только не ценит этого, но еще берется считать пятна на солнце. Скотина неблагодарная. Быдло!

Серега никогда не мог понять, откуда жена выискивала все эти сомнительные мероприятия, которые они, как культурные люди, должны, просто обязаны были посещать по выходным. Какие-то выставки кошек, коллекции кукол, показы фарфора или хрусталя…

Если честно, отбегав неделю по стройке с лопатой наперевес, Серега уже не хотел ни кошек, ни хрусталя. Единственное, что он хотел – полежать на диване с книжкой. В лучшем случае, сварить борщ не отрываясь от телевизора. В результате получалось, что Светка, надрываясь, тащит его за уши к культуре. А он, пенек березовый, еще и упирается. Скотина. Быдло!

Странно было потом вспоминать, но Серега иногда почти верил в это. Возникало в душе такое чувство, что он ей чего-то недодает. Огня, веселья, радости, ярких разноцветных праздников…

Может, он действительно скучный человек? Не эмоциональный? Дубина стоеросовая…

Но ведь она знала это еще до свадьбы! Не могла не знать! Сама захотела замуж!

Хотела она выйти за него или просто хотела замуж? Хотела, допустим, сбежать от матери, вот и выскочила за первого встречного, – размышлял он потом. – Просто ему не повезло, он оказался этим самым встречным…

Просто?

Наверное. К чему усложнять?

Что касается характера его жены – совсем не бином Ньютона. Если разобраться, Светик была обычной эгоисткой. Потрясающей эгоисткой. Законченной, сформированной и отшлифованной! Это понял он уже потом, когда научился лучше понимать женщин. Женщины вообще склонны к крайностям, вывел он для себя, если уж эгоизм – то такой, чтоб чертям тошно стало…

Несколько раз они расходились. Серега долго терпел, терпел, а потом срывался на крик. Светка фыркала, собирала вещи и уезжала к матери. Один раз Серега сам убежал от нее на дачу к приятелю, куролесили там почти неделю.

И все-таки они мирились. Опять жили вместе, и терпели друг друга, скрипя зубами.

Ее тело притягивало, манило его даже на расстоянии. Когда они расставались, он физически тосковал по ее теплому, гибкому телу. И не надоедала ведь… Он хотел ее все три года, пока они были вместе. Когда расстались, он продолжал ее вспоминать и хотеть. До звона в ушах, до детско-юношеского рукоблудства.

Приворожила она его, что ли, думал иногда Серега. А что, с нее станется? Такая зараза!

Конечно, их брак все равно скоро кончился бы. Не мог не кончиться. Где-то в глубине души Серега всегда это чувствовал. Не долго им быть вместе. Долго он просто не вытерпит, сорвется когда-нибудь окончательно и бесповоротно…

Но кончилось все еще более неожиданно.

В тот день он затемпературил и отпросился с работы. Вернулся домой в неурочное время. Не звонил, открыл дверь своим ключом, знал, что Светлана собиралась по своим психологическим делам.

И сразу увидел ее в прихожей. Голую, в одних только трусиках. Только хотел спросить, чего она голышом бегает, не разглядел, не понял еще выражение ужаса на ее лице, как из комнаты вышел мужик. В чем мать родила. Как в избитом анекдоте.

Серега не сразу сообразил, что голый, толстый мужик в его квартире – это лучший друг Жека…

Он долго и тупо разглядывал их обоих. Стройную, изящную, везде аккуратно подбритую Светку, в трусиках телесного цвета, которые ей очень шли. И друга Жеку в непривычно-откровенном виде, с наплывающими на живот и грудь тюленьими складками жира, густо поросшего рыжеватыми волосками подмышками и в паху.

Окончательно мужиковатый вид стал у бывшего мальчика…

Друг и жена… Так не бывает! Слишком пошлый сюжет, слишком избитый и затасканный, чтобы быть правдой…

Серега никак не мог осмыслить то, что он теперь рогатый муж. Анекдот с доставкой на дом…

Друг и жена – тоже одна сатана?

Силы кончились. Надо было, конечно, дать ему по шее как следует, потом он жалел, что не сделал этого, только силы кончились внезапно и сразу. Словно воздух из него выпустили, а руки и ноги ватно обмякли…

Серега дал ему уйти. Выскочить на площадку, сверкая голой, толстой задницей, бормоча что-то извиняющееся и рассыпая по пути прихваченную в охапку одежду. Пойми, Серега, не подумай чего, пойми…

А что тут думать? Понял, конечно, что ж тут не понятного? И хотел бы не понять, да все слишком ясно…

Серега прошел на кухню, достал из-за холодильника заначенную бутылку водки, с треском открутил пробку, махнул сразу почти стакан. Водка провалилась в желудок раскаленным огненным шаром, взорвалась там и растеклась теплом. В голове слегка отпустило. В ушах смолкли надоедливые кузнечики.

Хорошо, что сделал заначку неделю назад, мелькнула мысль. Надо же, как пригодилось, никогда не знаешь, как пригодится…

Зажевал колбасой, кусая прямо от батона.

Светка появилась на кухне неслышно. Уже в халатике. Сиреневом домашнем халатике, который ей тоже шел. Ей все шло. Доброму вору все впору… Так мать всегда говорила.

Она глянула на него влажными глазами провинившейся собаки и скромно присела на табуретку.

– Налей мне тоже, – попросила она. Хотя водку никогда не пила. Не любила спиртного. По большим праздникам – глоток мартини или шампанского, не больше.

Серега посмотрел на бутылку, потом на нее.

– Не налью! Самому мало, – отрезал он.

Глянул на бутылку и отпил несколько глотков прямо из горлышка.

– Бить будешь? – поинтересовалась жена.

– А надо? – спросил Серега.

Жена неопределенно повела плечами. Словно от холода передернулась.

– Может, и надо, – задумчиво подтвердила она.

– Не буду, не бойся. Живи пока, – великодушно разрешил Серега.

Он все-таки налил ей водки. Плеснул немного на дно чайной чашки, подвернувшейся под руку. Поставил перед ней. Она лихо глотнула, вытаращила глаза и долго кривилась:

– Как вы пьете такую гадость…

Серега молча жевал, сосредоточенно обкусывая колбасный батон по окружности. Жену всегда раздражала его привычка кусать от батона или от буханки хлеба. Зато теперь – можно, теперь – все можно, мелькнуло в голове, хоть колбасу кусай, хоть буханку, хоть себя за задницу… И что делать с такой вседозволенностью?

– На дурацкие вопросы не отвечаю, – буркнул он.

Они опять помолчали. Серега махнул еще водки. Наконец спросил:

– Давно это у вас?

Она не ответила. Скромно потупила густые, накрашенные ресницы.

Интересно, когда она успела накраситься? Или – не смывала тушь? Когда она занималась сексом с ним, то всегда смывала. Без туши ее ресницы были не такими уж густыми. Но тут не муж, тут – любовник… Перед хахалем – во всеоружии боевой раскраски даже в положении горизонта…

– Неделю? – спросил Серега.

– …

– Месяц?

– …

– Три месяца? – продолжал настаивать он.

– Около того. Не помню точно…

– Ты его любишь?

– Не говори глупостей, – категорично сказала Светка, сразу напомнив себя прежнюю.

Может, все-таки врезать ей оплеуху? Или лучше водки выпить?

Откуда взялась пресловутая сдержанность английских джентльменов? – неожиданно вспомнил Серега. Ответ – от повального алкоголизма высшего общества! Гораздо проще отгородиться от леди стеной условностей и традиций, чем постоянно выяснять отношения, дыша перегаром. Кажется, это Жека рассказывал… Гад!

Серега выпил. Закурил сигарету.

Светка молча, внимательно смотрела, как муж мрачно и последовательно надирается.

– Но зачем… – неопределенно начал Серега.

– С ним весело, – коротко объяснила она.

Конечно! Весело! Полные штаны веселья… Обхохочешься… Сейчас дружно сядем и начнем хохотать…

– И кто кого соблазнил? – поинтересовался Серега, с трудом сглотнув неожиданный комок в горле.

Она опять промолчала.

– Значит, ты? – предположил он.

Светка не возражала.

Странные они существа, эти женщины, думал потом Серега. Не умеют врать. Сколько он слышал или читал о женском коварстве, а ведь они действительно совсем не умеют врать. Просто нужно научиться задавать вопросы…

– Между прочим, мы только несколько раз встречались наедине, – сообщила Светка.

Она что, так оправдывается? – не понял Серега. Извини, милый, я ему только чуть-чуть дала, всего на полшишечки…

– Понятно, – отозвался он.

– В основном ходили куда-нибудь…

– Еще понятнее. Собирай вещи!

– Ты меня выгоняешь?

– А ты как думала?

– Я не спорю, – непривычно покорно согласилась она. – В чем-то я даже тебя понимаю…

Да неужели? В кои-то веки удостоился взаимопонимания с супругой, мелькнула мысль…

Неудачный у тебя был брак, говорили ему потом.

А почему неудачный? Встретились люди, было хорошо вместе, поженились. Потом стало плохо. Когда стало совсем плохо – развелись. Очень даже удачный брак. Только быстрый. Так он отвечал.

После разрыва с женой Серега почувствовал облегчение. И одиночество, конечно. Он долго не мог разобраться, чего было больше, облегчения или одиночества.

В сущности, он остался не только без любимой жены. Но и без лучшего друга.

Вдвойне обидно! Женьки, с его насмешливым добродушием и бесшабашной ехидностью, ему тоже не хватало. Когда прошло первое, острое желание его убить, Серега почувствовал, насколько его не хватает…

4

Одиночество – это паук, очень скоро ощутил он. Оно плетет свою паутину в пыльной тишине прокуренных комнат. Оплетает своей паутиной, так что нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой…

Одиночество – это тишина в доме. Вязкая, как вата, и глухая, как бетонная стена бомбоубежища. Эта вязкая тишина преследует и давит. Ее слишком много, тишины…

Одиночество – это бесконечный телевизор, включенный для фона жизни. Так и бубнит что-то, когда засыпаешь, и шипит пустым экраном, когда просыпаешься…

Одиночество – это пустые бутылки, которые катаются под ногами, тарелки с объедками и вонючие окурки, раскисающие на столе в луже вчерашнего пива…

Одиночество – это вечера. Пустые вечера, когда возвращаешься туда, где тебя никто не ждет…

Утром ведь все равно, еле глаза продрал, и уже бежать надо. Днем на работе. Работаешь. Ночью – спишь. А вечера Серега долго потом не любил. Пустое время, нехорошее. Особенно, когда начинаешь себя жалеть…

Нет, нельзя сказать, что ему не понравилось жить одному. Понравилось. Со временем понравилось еще больше. Вошел во вкус. Особенно, когда замелькали вокруг каруселью веселые, пьющие и легкие на передок бабенки. В них тоже была своя прелесть, хотя бы в их разнообразии.

Это только сами женщины любят говорить про себя, что все они с точки зрения анатомии одинаковые, отсекая таким образом любимым мужчинам надежду на взрыв эмоций на стороне, быстро разобрался Серега. Никак не могут понять, что дело не в голой анатомии с неприкрытой физиологией… Дело глубже – в нюансах! В них вся прелесть…

Действительно ли он любил жену, спрашивал себя Серега впоследствии. Или просто хотел? Если честно? Вот Танечку Соловьеву, свою школьную мечту, он любил… Это точно! Мог вспыхнуть пожаром от случайного прикосновения. Она так и осталась для него недостижимой мечтой. Неземным созданием. Чудо-сказкой…

Со Светиком-Разноцветиком все было по-другому. Проще, грубее и сексуальнее. А в конце концов, что такое любовь? Заладили – любовь и любовь, одна-единственная, единая и неделимая, как былая империя. Она тоже разная, вышеупомянутая любовь, размышлял он, всегда разная и всегда другая…

Он тосковал по Светке. Долго тосковал. Это определенно. Нет, наверное, он любил жену. Просто, когда они были вместе, он забыл об этом. Вспомнил, когда остался один.

Потом, постепенно, ему действительно понравилось жить одному. Просто нужно было привыкнуть.

Человек – не собака, ко всему привыкает. Хорошая поговорка, многое объясняет про человека, всегда считал он.

Когда Серегу спрашивали, что случилось с его бывшей женой потом, он коротко отвечал, что не интересовался. Сделано – отрезано, и нечего разводить зеленые сопли в мутной воде!

После развода выяснилось, что у них нет даже общих знакомых, которые могли бы рассказать о ней.

Вот так! Три года прожили вместе, и нет общих знакомых. Только гад Жека!

Какой это брак? – думал Серега. Никакой не брак! Проштампованное сожительство. Ничего больше…

Правда, несколько раз он хотел позвонить ей. Брался за телефонную трубку и клал ее на место. Отрезано, значит, отрезано, это, по крайней мере, по-мужски. Когда не знаешь, что делать, поступай по-мужски, решил для себя Серега. Ситуации это не исправит, зато красиво. Голым лбом об бетонную стену. Очень мужественно. И больно до отрезвления…

Как-то, спустя несколько лет, Серега вдруг, под настроение взялся за телефонную трубку и неожиданно обнаружил, что забыл номер ее телефона. На самом деле забыл! Время прошло, и забыл. Сунулся в записную книжку – там его не было. Наизусть ведь помнил, да и номер настолько простой, что казалось глупым записывать…

Больше он не пытался ей позвонить. Нет телефона – нет проблем…

Они встретились через много лет. Да и то неизвестно, встретились или нет. Серега так и не понял.

Странно все получилось. Как всегда, на бегу. Сереге нужно было заскочить в один супермаркет в центре города, он с трудом нашел место для парковки «джипа» и рванул к выходу, скользя по растоптанному, коричневому снегу. Время его поджимало.

Внезапно он поднял голову и увидел Светку, выходящую из магазина. Выплывающую с каким-то пакетом. Всю из себя, в меховой, серебристой, сразу видно – очень дорогой шубке и такой же шапке. Меховой гарнитур, он теперь знал, как это называется.

Она скользнула взглядом и не заметила его. Или – не узнала?

Пока Серега раздумывал, окликнуть ее или нет, Светка села в бежевую иномарку, «БМВ» кажется, эти новые модели теперь все похожи. Ловко, быстро тронулась с места, вырулила с парковки и лихо вписалась в плотный поток Садового кольца…

Может, это была не она?

Вроде она, а вроде – нет…

Сколько лет прошло. Да еще шуба и шапка. Зимняя одежда все-таки меняет женщин, выдвигая на первый план собственную, пушистую рыночную стоимость.

Серега еще долго гадал – она или не она? Если она – значит, у нее все хорошо. Скорее всего, выскочила замуж за какого-нибудь нового русского. А что, она могла бы быть хорошей женой, почему нет… Повара ей, пару горничных, и получится вполне приличная жена, обожающая тусовки и с удовольствием исполняющая супружеские обязанности в разнообразных гимнастических позах.

Если это она – то хорошо, думал Серега. Значит, устроилась в жизни. Смогла.

У него больше не было злости по отношению к бывшей жене. Наоборот, он ее даже немножко жалел. Как взрослый человек жалеет неразумного маленького ребенка, у которого главные шишки еще впереди.

Много лет прошло…

5

После развода, уже работая в охране парфюмерной фирмы, Серега вдруг взялся писать сказки про Фиолетового гнома. Накатило…

По сути, вспоминал он, все началось с крутого запоя, когда он гулял с разными компаниями почти неделю, только три раза протрезвев для выхода на работу. А если точнее, с последствий оного…

Это случилось ночью. Серега проснулся внезапно, будто его толкнули. Встал напиться и почувствовал, что ему стало страшно. Жутко стало. Словно он маленьким мальчиком очутился ночью один на кладбище и видит, как кто-то огромный, недобрый следит за ним из темноты. Притаился рядом и выжидает, напряженно шевеля во мраке длинными щупальцами…

Захотелось кричать, и он сдержался только усилием воли. Поспешил включить свет, чувствуя, как дрожат пальцы. Стыдно было бояться, ругал сам себя за этот глупый страх, но ничего не мог с собой поделать. Отчаянно боялся, до дрожи, совсем по-детски…

Он включил свет в обеих комнатах, в коридоре, на кухне, в ванной и туалете. Только после этого осмотрелся.

Никого не было… Конечно же, никого не было…

Он прошел в кухню, припал пересохшими губами к крану и долго пил холодную, с металлическим привкусом воду. Вернулся в комнату. И увидел Фиолетового гнома.

Тот сидел на ручке кресла, покачивая маленькими ножками. Весь в фиолетовом и с бубенчиками. Гном смотрел на него и ехидно скалился. Зубы у него были большие, выпирающие и желтые. Острые, неприятные, хищные зубы. И лицо неприятное. Маленькое и неожиданно морщинистое, как у постаревшего лилипута, которого издали принимаешь за мальчика. Очень ехидное, противное до омерзения лицо…

Серега часто читал в книгах фразу: «прошиб холодный пот». Она всегда казалась ему очень надуманной. В ту ночь он убедился, что этот пот страха не только холодный. Еще и липкий, как клей.

Потом Серега пил на кухне оставшуюся от жены валерианку. Нашел в холодильнике бутылку пива, тоже выпил, заглушая резкий привкус лекарства. Долго курил, глядя, как мелко подрагивают сжимающие сигарету пальцы. Свет он больше не выключал. Так и уснул при полной иллюминации во всей квартире…

Серега надолго запомнил тот ночной кошмар. Белая горячка, конечно. Вернее, первый ее звонок, как авторитетно объяснили ему бывалые коллеги по смене. Визитная карточка. Алкогольный психоз это называется.

Коллеги весело его успокаивали. Мол, не журись, Серега, не ты первый, не ты последний, весь великий трагизм русской нации заключается в вялотекущем алкогольном психозе с его непредсказуемыми всплесками истерии. Не бойся, мол, психоз – это еще полбеды, утешали коллеги. Беда наступит, когда проявится главная героиня. Вся в белом и с косой. Или с серпом и молотом на плече, это уже зависит от индивидуальных политических пристрастий…

Вот гады, издевались над больным человеком!

После этого случая Серега решил, что пора всерьез браться за собственное здоровье. Тащить себя за уши из болота. Пора. Иначе – сопьется и сбрендит, проскальзывая шариками мимо роликов и метко целясь кухонной посудой в зеленых чертей на полу…

Выхода, как обычно, два: начинать за собой следить или собирать рекламные проспекты окрестных кладбищ. То есть – выхода нет…

Он взялся. Пить бросил. Не навсегда, естественно, навсегда – не дождетесь, но на время. Подзавязал – это называется. Еще купил себе две двенадцатикилограммовые гантели, которыми теперь махал по утрам и время от времени выбегал на пробежку в ближайший парк.

Даже понравилось. Когда он в школе занимался боксом, ему приходилось много бегать. В армии тоже периодически заставляли. Серега всегда, и в спорте, и в армии, старался увильнуть от кроссов. А тут втянулся. Сам!

В городе тогда стояла золотая осень, помнил он. Было приятно бежать по парку в утренней тишине, шуршать листьями, вдыхать бодрящий воздух с привкусом ночных заморозков и терпкой осенней прели. После пробежки становилось совсем хорошо. Как после сауны, только еще лучше. Весь организм промыт, прочищен и дышит каждой клеточкой, а мускулы поламывает приятная усталость.

Постепенно он взял себе за правило два-три раза в неделю обязательно выходить на пробежку. Эти кроссы, как ничто другое, возвращали забытые с молодости ощущения упругости, бодрости и собственной, распирающей изнутри силы. Серега вдруг поймал себя на том, что начал напевать, стоя под душем или ковыряясь на кухне по хозяйству. Давно не напевал. Несколько лет. Только залихватски голосил по пьянке «Четыре татарина и один армян…». А тут – запел!

Все-таки хорошая штука жизнь. Прикольная – это точно!

Больше Серега не встречался по ночам с хищными гномами.

Просветление тоже случилось у него на бегу. Когда Серега вспоминал этот случай, он всегда думал, что с ним произошло именно просветление. Иначе трудно назвать. Хотя и это слово, в сущности, мало что определяет.

В тот день он встал поздно, надел спортивный костюм, кроссовки и вышел в парк. Погода была ноябрьская, деревья стояли уже совсем голые. Низкое небо плотно затянули свинцовые тучи. Слегка моросило.

Не очень хорошая погода для пробежки, но он уже перестал обращать на это внимание. Бегать можно в любую погоду, Серега быстро в этом убедился. Наоборот, в плохую погоду, когда в парке никто не гулял, бежалось вольготнее. Словно города за оградой парка больше не было. Ничего не было. Во всем мире оставались только он, это низкое небо над головой и почерневшие от измороси деревья.

Как обычно, Серега сделал несколько разминочных упражнений, посучил ручками и ножками и побежал. Раз-два-три-четыре… Как обычно, ноги сами нашли нужный ритм, а легкие глубоко задышали.

Последнее время Серега делал по парку три круга. Начинал бегать с одного, один-то было тяжело пробежать, приходилось периодически останавливаться и идти пешком, но организм быстро втянулся и захотел еще. Сказывалась прошлая спортивная подготовка, не все пропил, оказывается.

Просветление случилось у него на последнем круге. Внезапно случилось. Он бежал, бежал, ритмично топал кроссовками по мягкому ковру опавшей листвы, слегка скользил там, где земля раскисала от луж. И вдруг все понял! Трудно даже сказать, что конкретно. Все сразу и все на свете.

Просветление!

Нет, потом, когда Серега пытался определить это чувство словами, получалось блекло и не убедительно.

Что он почувствовал?

Если все-таки попытаться сформулировать, Серега вдруг ясно ощутил, что и он, и все вокруг, и все остальные, из далеких стран – это единое, как многоклеточный организм, человечество. Что человечество живет не только на Земле, оно живет во Вселенной. А Вселенная – это тоже единый организм. Самые далекие звезды, свет которых идет сюда миллионы лет, так же связаны с людьми, как, скажем, деревья в палисаднике, протянувшие свои ветки к окнам дома. Все связано между собой. Определено, структурировано и скреплено незыблемым порядком вещей, который явно не виден, но все-таки есть. И сама жизнь человеческая, самая маленькая, самая короткая жизнь, в сущности, имеет цель и задачу. Имеет смысл…

Все это действительно трудно объяснить словами, смысл жизни вообще не объясняется ни словами, ни раскладками логико-математического аппарата, его надо именно ощутить шестым, а то и седьмым-восьмым чувством, рассуждал он потом. Почувствовать!

Серега почувствовал. И жить сразу стало хорошо и уютно. Так хорошо ему еще никогда не было… Так спокойно, оказывается, жить во Вселенной…

Потом он прибежал домой, мылся под душем, курил, развалившись на тахте. И сам не заметил, как потерял это ощущение. Но запомнил его надолго. Про себя он так и называл его – просветлением.

Как от прошедшей любви остается воспоминание о ней, рассуждал он, от просветления ему осталась память о смысле жизни. Что он все-таки есть, как бы не утверждали обратное.

Когда Серега написал свою первую сказку? Вскоре после этого. Но когда точно – трудно сказать. Потом много раз пытался вспомнить – когда, какого числа, какого месяца, тепло было на улице или холодно, шел дождь или небо оставалось ясным? Ничего не мог вспомнить…

Была ночь – это точно. И дежурство. Серега сидел один в комнате охраны перед запертой дверью парфюмерного офиса и пил сладкий чай с бубликом. До чая он читал фантастическую книжку, как биороботы завоевывали некую планету, попутно превращая население в таких же роботов. Местные аборигены становиться роботами не хотели и организовали вооруженное сопротивление, сбившись в кучу в подземных пещерах. Где, кстати, ловить их было куда проще, чем на поверхности, сообразил Серега.

Редкостная ахинея, в общем. Серега никогда не был требовательным к подобному чтиву, проглатывал без разбора. Какая разница, что читать на дежурстве? Но тут даже его пробрало. Корявая книжка, по-другому не скажешь. Публика, конечно, дура, все равно ничего не поймет, как с удовольствием отмечал классик Чехов, поднимая на крыло своих безумных чаек и окучивая вишневые сады. Но не до такой же степени!

Потом Серега думал, что именно возмущение корявым чтивом подтолкнуло его к собственному творчеству.

Когда биороботы в третий раз пошли на приступ гравитационно-укрепленной пещеры повстанцев, непонятно почему не захватив ее с первых двух наступлений, разве что из особого, садомазохистского удовольствия калечиться и умирать под режущими поперек лазерами, Серега отложил космическую ахинею и взялся за чай с бубликом. Слопав все, он нашел в ящике стола шариковую ручку, вырвал из книги регистрации посетителей несколько последних, чистых страниц и начал писать свою сказку.

Первая фраза вертелась у него в мозгах уже несколько дней. Возникла из ниоткуда. Серега просто проснулся с утра и глянул в окно. За окном накрапывал нудный, бесконечный московский дождь. Тут и возникла фраза: «Три дня подряд моросило, небо было затянуто свинцовыми тучами, и обычно нарядные башни Королевского замка казались серыми, словно размокшими…»

А что? Ничего! Очень даже ничего себе фразочка… Звучит… Есть в ней какой-то особый ритм, своеобразная музыка словосочетаний…

А если действительно сесть и написать настоящую сказку про Фиолетового гнома? Тогда эта мысль Серегу только позабавила – не по возрасту вроде в игрушки играть… А вот потом разобрало капитально. Достали биороботы своей громоздкой, механической тупостью.

Следующие фразы тоже сложились легко. «На четвертый день Фиолетовый гном выглянул утром в окошко и увидел, как сквозь поредевшие тучи пробиваются первые лучики солнца. Королевский замок опять расцвел красками, стал нарядным, и даже лужи на дворе заблестели разноцветной радугой…»

Сереге самому понравилось, как складно все получалось…

Под утро, когда в горле уже першило от выкуренных сигарет, а бесчисленные кружки чая булькали в животе при малейшем движении, сказка была готова. Называлась она «Фиолетовый гном и Корень успеха». Речь в ней шла о том, как принцесса Фердинанда заболела слезной болезнью и все время плакала. Не хотела плакать, худела от слез, но они сами текли, превращая любую улыбку в жалобную гримассу. Никто ее не мог вылечить, никакие приезжие мудрецы, смог один только Фиолетовый гном, выкравший для этого у страшного Кракозуба Корень Успеха. Очень хитрый корень, который сам, понятно, ничего не лечил, зато давал успех в любом начинании, если его правильно заварить. Фиолетовый гном заварил корень правильно и вылечил Фердинанду простым аспирином, к возмущению и зависти мудрецов, строящих козни…

Писать оказалось приятно. Здорово даже. Необычное состояние. Странное состояние, если разобраться. Летящее… Хотя, не совсем полет. Нечто другое. Едва уловимое, волнующее до дрожи в кончиках пальцев, до холодящего грудь восторга. Как недавно в лесу, решил он. Тоже своего рода просветление…

Когда Серега сел писать вторую сказку, он вдруг почувствовал себя равным Богу. Почти без преувеличения. Видимо, это и называется творчеством, такое оно, выходит дело, рассуждал он потом, вспоминая это непривычное для себя состояние летящей мысли, все проникающей, как лучи света…

Через некоторое время Серега написал вторую сказку – «Фиолетовый гном и Волшебный камень». Получилось, на его взгляд, даже интереснее.

Из-за сказок Серега помирился с Жекой. Захотелось поделиться. А с кем поделиться, как не с другом и профессионалом?

К тому времени прошло больше года, как они не виделись. Женька несколько раз звонил, невнятно пытаясь что-то объяснить, но Серега не хотел его ни видеть, ни слышать. Сначала – до отвращения не хотел, потом – просто не хотел, но со временем злость прошла и осталось лишь сожаление, что все получилось так глупо и пошло.

Он, конечно, не оправдывал Женьку, однако, положа руку на сердце, понимал его. А как бы он сам поступил на его месте? Когда чужая жена-красавица призывно оплетает тебя своими длинными ногами? Понятно бы поступил! Сначала трахнул бы ее со всей дури, а только потом вспомнил, что это жена друга и начал бы рефлексировать. В сексе как нигде есть «до» и есть «после», плавали, знаем… Практика показывает – это не только разная степень сознания, еще больше – диаметрально противоположное мироощущение. Полигамность бытия, чтоб ее!.. Так мир устроен.

Но Жека все равно гад! Правда, гад свой, понятный…

Однажды вечером Серега взял телефон и позвонил Жеке. Тот не ждал, но откровенно обрадовался его звонку. Просто сахаром рассыпался: Серега, ты, слушай, рад слышать, сам много раз хотел позвонить, но…

Привет, как поживаешь, как дела-делишки?..

Пойми, Серега…

Ладно, понимаю, не маленький… Я столько уже понимаю, что самому противно! Жить скучно стало, настолько много всего понимаю… А как оно вообще, как живешь-можешь?

Договорились встретиться и выпить вместе. Как в добрые старые времена.

Встретились. Выпили. Еще добавили.

Да, именно тогда, вспоминал Серега, и возникло в их разговорах это обращение – Серый брат. Мол, раз оба любили одну женщину – это уже не просто друзья, своего рода братья по семени. Серега стал Серым братом, а Жека – Жутким братом. Женьке особенно понравилось эта новое величание.

Не сразу, преодолевая неловкость и виноватые паузы, они все-таки поговорили о том, что было. А что было? В том-то и дело, как-то странно все получилось, рассказывал Жека.

Однажды Жека подвез Светика от метро до дома. Проезжал мимо на своей «девятке» и случайно заметил на остановке. По пути предложил заехать посидеть в кабачок. Веришь, Серега, машинально предложил, чисто по дурацкой привычке, уж никак не думал, что согласится, распинался он.

Она согласилась. Заехали, посидели, кофе-чай, трали-вали, вина выпили по бокалу. Нет, пока ничего такого, ни-ни, жена друга – священная корова, в хорошем смысле, конечно. Сам понимаешь, Серега… Кроме того, у самого дома жена и маленький ребенок. Отношения с женой друга в эту общую картину уж никак не вписываются.

А потом Светка сама позвонила ему. Где-то нашла телефон редакции и позвонила прямо на работу. Мол, как живешь, Женечка, а не сходить ли нам еще куда-нибудь? Мне понравилось в прошлый раз, весело было… Вот так, прямо и откровенно…

С этого дня все и началось. Сначала просто по ресторанам ходили. Каких только не обошли. Большая оказалась любительница. Непонятно только, зачем ей кабаки, для чего? Вроде и не пила почти, за весь вечер фужер вина не допивала. Зачем?

Изжогу заработал от этих харчей, не поверишь, Серега, соду столовыми ложками ел. Денег ушло – пропасть, занимал у кого попало, год потом долги отдавал, чуть «жигуль» не продал. Деньги Светка сосать умела…

Серега согласился, что умела сосать. И не только деньги!

Жека не возражал по обоим пунктам. Они еще выпили.

Рестораны Серегу удивили. Они никогда не были с женой в ресторане, с ее стороны – ни намека, ни полслова…

Как наваждение, Серега! – рассказывал новоявленный Жуткий брат. Вспоминаешь ее теперь, и – как наваждение… Нет, постель – это уже потом случилось… Тоже вроде само собой. Прикосновения, смешочки, поцелуйчики… А он, между прочим, живой человек, как тут устоять? Конечно, кулаками не отбивался, врать не стоит, но до этого держался в рамках…

Зарекалась ворона говна не клевать, добродушно подсказал Серега.

Это точно, это прямо из жизни, подтвердил Жека.

Выставки? Да какие выставки, избави бог, ни о каких выставках и разговора никогда не было, одни рестораны, продолжал он делиться впечатлениями. В кабаки – как на работу, надоело до чертиков… Самое интересное, после того случая, ну, когда Серега их застукал, так и пропала, как отрезало. Куда делась все-таки, даже интересно? Может, ты знаешь?

Серега пожал плечами. Закурил.

Понятно, в общем. Даже прослеживается определенный системный подход. Муж – для выставок, любовник – для злачных мест. Банальная история про скучающую замужем девочку. За чурбаном-мужем, который и на мизинец не стоит проявленного к нему снисхождения. Вот и нашла того, кто бы ее развлекал…

Все логично. Кто говорит, что женская логика непонятна?

Серега рассказал Жеке про свои сказки.

Жека, как профессионал пера, его тягу к творчеству в целом одобрил. Мозговой оргазм, определил он. Бывает. Случается иногда. В основном от недоперепития алкоголя на почве общей утомленности жизнью и желания ее, проклятую, изменить.

Насмешничал, конечно, зараза. Впрочем, теперь было трудно понять, когда Жека смеется, а когда серьезен. Ехидная полуулыбка стала обычным выражением его лица, заметил Серега. Не сказать, что приятным… Чем-то оно напоминало Сереге Фиолетового гнома. Не того, доброго, детского, про которого он писал сказки, а другого, злого и вредного антигнома, который почудился однажды в белогорячем видении.

Стареет друг Жека, определил он для себя…

С годами отпечаток прожитых лет на лице все больше напоминает будущую посмертную маску. Это Серега тоже где-то вычитал. Хорошая фраза. Слишком вычурно, конечно, но запоминается…

Потом Серега показал Жеке свою первую сказку. Выждал какое-то время, сам пару раз перечитывал, кое-что правил. Волновался в глубине души. Жека хоть и насмешничал над его прорезавшейся страстью к бумагомаранию, но, прочитав сказку, неожиданно пришел в полный восторг. Мол, я всегда знал, что ты гений, мой Серый брат! Обычный гений! Именно так, от сохи, от станка, из глубины, так сказать, народа, выходит на белый свет настоящая литература…

Насчет народа он, пожалуй, погорячился, народом Серега себя никогда не считал, индивидуализм не дремлет… Но слушать, как его хвалят, Сереге понравилось. Очень теплое чувство возникает внутри, когда слушаешь похвалы самому себе.

В порядке эксперимента Жека прочитал Серегину сказку своей дочке. Ребенок был в восторге. Гом, гом, коень, коень, требовало от Жеки дитя, и приходилось читать ее снова и снова. Удружил Серега со своей сказкой, сетовал Жека.

Скоро по ночам станут сниться его фиолетовые гномы…

Сниться – это еще ничего, главное, чтоб наяву не увидеть, заметил Серега со знанием дела.

Потом он написал еще несколько сказок. Теперь Жека читал своему ребенку целую книжку про Фиолетового гнома. Сверстал на компьютере, распечатал и сшил скрепками.

Жека уверял, что эти сказки обязательно надо печатать. Просто необходимо. Потому что они настоящие. Именно настоящие, утверждал он. Уж ему-то, как молодому отцу, хорошо известно, какую ахинею пишут сейчас для детей. И печатают, что характерно.

Клан, конечно, детские писатели – это особый клан, кормушка богатая, что и говорить.

Вообще не подступишься, там такие волки подъедаются, из-под себя сожрут, но чужого не пустят. Он, как старый шакал пера, несколько раз сталкивался с этой кодлой. Но талантливые вещи все равно могут пробиться. Обязаны!

Жека горячо взялся за дело. Рассылал Серегины рукописи по электронной почте, встречался с редакторами издательств, доказывал и убеждал. Рассказывал Сереге, что хвалят, черти, не отказываются, но и печатать никто не торопится. Тянут резину, жуют сопли и закусывают собственными губами. Клан, чтоб их разорвало и подпрыгнуло! Ну, ничего-ничего, Москва, как известно, тоже не сразу строилась, а по мере поступления инвестиций… Талантливые вещи, Серый брат, пишутся долго, но и издаются не быстро. Надо ждать…

Серега ждал. Сначала ждал с нетерпением, с лихорадочным, азартным волнением, которое он скрывал по привычке, но оно все равно дрожало и билось внутри.

Серега довольно отчетливо представлял себе свою будущую книгу. Броская ламинированная обложка, смешные рисунки на белом фоне и разноцветные, мохнатые, подпрыгивающие от веселья буквы. И бумага, бумага – главное, свежая, хрустящая, пахнущая клеем и типографией…

Постепенно остыл. Все равно ждал, но с изрядной долей самоиронии. Понятно, что не получится, мало у кого получается. Счастливчиков, попавших в издательскую обойму, по пальцам можно пересчитать, Жека правильно говорил.

Но вдруг? Бывает же! Случается иногда. В конце концов, чего только на белом свете не случается…

Когда он перестал ждать? Со временем. Постепенно. Как всегда. Ирония победила.

Как любит говорить Жека, графомания – пожизненное заболевание, но лечится шоковой издательской терапией. Похоже на правду…

Часть V

Телохранитель

Теперь казалось – это было давно. Жил, как хотел, писал сказки и был от этого почти счастлив… Да, последнее время Серега начал все чаще вспоминать свои старые сказки…

Теперь, когда он вторую неделю жил в греческом доме с видом на морское приволье и вкусным запахом хвои, когда нависшие московские проблемы начали в духе закона перспективы мельчать и таять вдали, многое вспоминалось словно само собой.

А что еще делать в таком климатическом раю? Только вспоминать и думать…

Отрок, обдумывающий житье на берегу греческого моря – в этом определенно есть нечто античное, усмехался Серега. Застывшая скульптурность бытия, очередное свидетельство того, что мир меняется медленно, расставаясь с привычными формами туго и неохотно …

Проблемы – проблемами, конечно, куда от них денешься? Обступили, навалились, наехали… Да, сбежал по большому счету… И из Москвы, и от всех сразу. Главная проблема в том, что ему все это осточертело. Обрыдло – так выразительнее.

И как жить дальше? Пятый десяток пошел, сколько ни хорохорься, а все равно – годы… Слишком поздно, увы, чтобы что-то менять, и слишком рано, чтоб подытожить все вялым «так жизнь сложилась», как точкой – конец предложения.

Но сказки вспоминать было все-таки приятно…

Может, Жека виноват с его романом, рассуждал Серега почти серьезно. Испускает, змей, какие-нибудь писательские флюиды, то бишь антинаучные частицы творческой заразы. А он только губами шлепает, глотая их вместе с пивом…

Стоит задуматься о профилактической выдаче пару раз по шее тем, которые больно умные…

Понаедут тут, литераторы! Здоровому капиталисту некуда икрой харкнуть! В конце концов, литература – опиум для ума, почти как религия для народа, только ехиднее. В строительстве уютного, как пуховая перина, капиталистического завтра, господа, избыток воображения следует признать таким же раздражающим фактором, как пачку дрожжей в армейском сортире. С подобными замашками, граждане, мы еще не скоро построим общество идеального потребления, благодушного переваривания и оптимистичного, фонтанирующего испражнения…

А все-таки – было и у него время сказок! Творческий запой, как он его про себя называл, волнующий, как первая любовь несмышленого девственника. Просветление… Больше того, в лесу это было как вспышка, как спичка, зажженная кромешной ночью, мелькнула и погасла, а сказки – это другое. Глубже. Не просто понимание, но и чувство причастности особого рода…

Хорошо ему тогда жилось, вспоминал Серега. Радостно жилось, когда сюжеты сказок сами собой заплетались в голове в причудливые кружева фраз и абзацев, именно радостно, это слово подходит больше других…

Теперь он думал, что это было лучшее время в его жизни. Казалось бы – чего хорошего: брак рассыпался, лучший друг – предал, служебные перспективы – на уровне оператора пластиковой дубинки.

Нет, определенно, лучшее время…

Просто тогда он этого не понимал. Не сберег. Никогда и ничего не берег. Такой уродился. А он, между прочим, никогда насчет себя и не обольщался, что выросло – то выросло, господа идеальные потребители, способные консервировать даже дерьмо из-под себя…

Конечно, если бы он тогда не повстречался с Татьяной, рассуждал Серега, если бы она за уши не втащила его в охрану почти олигарха Шварцмана, сидеть бы ему в своей парфюмерной лавочке и писать сказки. Глядишь, и дописался бы до чего-нибудь стоящего, украсил существование чувством собственной гениальности, что тоже, безусловно, его украшает. Опять – если бы, да кабы, да во рту росли грибы… В сослагательном наклонении все-таки есть изрядная доля обреченности…

Просто судьба распорядилась по-другому, по-своему. Повела, потащила его по жизни, как на буксире по минному полю, щедро подсыпая в кормушку зелени, словно жеребцу в преддверии призовых забегов. Судьба виновата, кто же еще?

Или он так себя успокаивает?

Оправдывается? В чем?

Лень души, сказал ему однажды Жека, есть такая страшная штука. Как болезнь – не ждешь, а приходит. Начинается незаметно, и даже весело, с простых и логичных мыслей. Мол, бог с ними, с великими идеями, что тревожили юношеское воображение, подождут идеи, не увянут небось. Сначала, мол, надо о себе подумать, о семье позаботиться – квартирка, машинка, дачка, денежка в кубышке на черный день – все это тоже надо. Чтоб как у людей, чтоб не хуже, упаси господи! А потом, постепенно, становишься полным мурлом. Незаметно и весело…

Говорил он это о другом человеке и совсем по другому поводу, но Серега запомнил. Зацепило.

Красиво излагал господин бывший журналист, нынешний писатель. Целую теорию вывел. Мол, есть лень тела – таких людей сразу видно, ленивое тело быстро превращается в телеса. Есть лень мозгов, вон они, головой ленивые, у каждого магазина ящики с пивом разгружают, матерно выражая жизненную позицию. А лень души не видна. Вроде бы и тело двигается, и мозги соображают, шарики по роликам крутятся, и карьера вроде бы в гору, и баксы на счете копятся. Только все это без толку. Ноль, на что его ни умножь, все равно в итоге дает самого себя. Дырку от бублика!

Вот и появляются вокруг да около многочисленные индивидуумы с ленивой, ожиревшей душой и пустыми дырками вместо глаз. Развелось их без счета, пыжатся, карабкаются наверх, надуваются спесью, как жаба мутью, пытаясь доказать собственную значимость на белом свете. А душа – пустая, как брошенная на зиму дача. Никому от них ни жарко, ни холодно, лучше было бы им, бедолагам, в детстве на ползунках повеситься. Для всех окружающих – гораздо гуманнее.

Жека – известный гуманист и философ!

Почему Серега вспоминал теперь этот давний разговор? Вспомнил. Зацепил, Жуткий брат, задел голой правдой за живое место.

В сущности, прав писатель… Когда-то Серега тоже включился в эти крысиные бега, иначе именуемые «карьерными соображениями». Пусть незаметно, пусть неохотно, пусть неосознанно, в конце концов. Но побежал вместе со всеми – равнение на правофланговых, держим шаг шире, глазки – булыжниками, а личико – кирпичом…

Когда-то побежал и до сих пор не может остановиться, вот в чем загвоздка…

1

Что-то случилось! Однажды Серега приехал с утра заступать на смену у дома Шварцмана и сразу понял: что-то случилось. Все ребята были уже на месте, даже те, кто не должен был дежурить. Саша Федотов метался по комнате охраны, как тигр. Матерился вполголоса. В углу, на столе, лежали несколько автоматов, рожки с патронами и гранаты-лимонки. Гранаты особенно удивили Серегу. Он даже не знал, что они есть у Федотова.

Господи, гранаты-то зачем, люди же кругом, – подумал Серега.

– Итак, господа охранники, – сказал Саша Федотов, когда все собрались, – спешу сообщить вам радостное известие. На нас наехали! Кто? Пока непонятно, разбираемся. Почему? Думаю, все догадываются. Подольский завод.

– Харчи с собой приносить или в тюрьме выдадут? – спросил водитель Ванечка.

Все засмеялись.

– Остроумно! – одобрил Саша Федотов. – Очень остро и очень умно! Лично тебе, Жванецкий, харчи выдадут в морге. Положат в ящик сухим пайком. Еще есть вопросы? Я имею в виду, вопросы по существу? Нет? Прекрасно! Тогда слушай мою команду, гвардейцы…

Вопросов по существу быть не могло. Историю с подольским заводом знали все. Завод был камнем преткновения между двумя преступными группировками, а купил его Шварцман. Выхватил из-под носа, можно сказать. Высокие чины из МВД обещали Хозяину поддержку, мол, покупай смело, Иван Иванович, этим бандюганам все равно скоро станет не до заводов-газет-пароходов, прижмем их в рамках плановых мероприятий…

Но что-то не сработало в плане. Обе группировки, у которых увели лакомый кусок, неожиданно договорились и сообща насели на Хозяина. Выдвинули жесткий ультиматум – или он продает им завод, причем гораздо ниже первоначальной цены, или они принимают меры. Понятно какие…

Отдать за бесценок то, что уже куплено, Шварцман не мог. Все понимали – это не только деньги, это еще и авторитет. Если струсит, отдаст, кто с ним будет после считаться?

– Значит так, голуби! Объявляется готовность номер раз! – объявил Саша Федотов. – Чтобы все – как один человек! Чтоб ворона каркнула – и тут же была под прицелом!

Готовность номер раз продолжалась почти два месяца. Отправив всю свою многочисленную родню в Англию, Хозяин метался по бесконечным стрелкам, переговорам и встречам. Вышел даже на первых лиц президентской администрации, несколько раз ездил с ними беседовать.

Серега побывал в Кремле вместе с Хозяином. В детстве он два раза гулял по Кремлю, мать водила. Но внутрь, в правительственную зону, попал впервые. Красиво там. И тихо. Странно тихо и спокойно для шумной, суетливой столицы. Может, не зря говорят, что у этого места своя, особая аура, напрочь отсекающая все посторонние влияния, думал он. Идешь по Кремлю – все тихо, мирно и благолепно… Какая страна, какой народ, какие революции? Где они, и где мы…

Ситуация разрешилась неожиданно, но предсказуемо. Оба джипа с усиленной защитой кузова, на которых теперь Шварцман передвигался по городу вместе с охраной, попали в засаду. Стрельба началась внезапно, прямо в центре города, на тихой узкой улочке рядом со Старым Арбатом.

Когда все началось, Серега растерялся. Не испугался, а именно растерялся. Он не сразу сообразил, что стреляют и стреляют по ним. В первые мгновения ему показалось, что какой-то сумасшедший дурак вдруг подбежал и начал лупить по машине палкой. Только откуда он взялся? И где он? И почему не видно?

Словно в замедленной съемке (еще одна книжная красивость на поверку оказавшаяся правдой!), Серега отчетливо рассмотрел, как лобовое бронированное стекло перед ним внезапно покрылось сетью трещинок, похожих на паутину. Ясно заметил, как водитель Ванечка резко вдавил в пол педаль газа, хитрым зигзагом выбрасывая машину на тротуар. Как джип перед ними, который вел Петр, перекрутился вокруг своей оси, перегораживая и без того узкий переулок и прикрывая собой машину с Хозяином…

Саша Федотов, сидевший на заднем сиденье вместе с Хозяином и Славиком, скомандовал всем – быстро вон. Серега тоже рванул дверь и выскочил. Стрельба сразу оглушила его, это оказалось очень громко, слишком громко после салона с противошумной защитой. Остро и кисло, как в тире, пахло порохом.

Ребята, в общем, действовали грамотно, сообразил Серега уже потом. Саша Федотов, прикрываясь капотом машины, часто стрелял куда-то. Славик, закрывая Хозяина широким телом, тянул того под арку дома. Тащил его почти как мешок. Серега успел заметить, что у Шварцмана один глаз прижмурен, а второй часто и непрерывно мигает.

Потом Славик остановился, вздрогнул и начал медленно, очень медленно оседать. Серега рванулся к нему на помощь. Это же Славик, друг, ему обязательно нужно было помочь! Про Шварцмана он, честно говоря, даже не подумал в тот момент…

Вдруг почувствовал, как в плечо больно и длинно ударили чем-то тяжелым. Опять палка? Опять эта невидимая палка? Откуда теперь?

По дорогому пиджаку струей потекла яркая кровь, пачкая ткань. Он еще успел пожалеть пиджак, новый совсем, недавно купил костюм, теперь одни брюки останутся. Потом ноги стали мягкими, ватными и в голове зашумело. Он упал сразу, всем телом, ударившись о жесткий асфальт так, что перехватило дыхание. И потерял сознание.

Только потом Серега узнал, что пуля, на которую он напоролся, летела в Хозяина. Конечно, он сделал вид, что знал это. Сознательно прикрыл объект своим телом, как положено настоящему телохранителю. Ему было стыдно за свою растерянность в момент схватки. Вот тебе и боевая машина, подготовился, называется…

Нет, прав Саша Федотов по поводу необученных, необстрелянных и готовности к бою…

Эта стрельба в центре Москвы наделала много шума. В результате нападения был убит Славик, все-таки успевший затянуть Хозяина в безопасное место под аркой. Погиб степенный водитель Петр. Еще трое телохранителей, в том числе и Серега, были ранены.

Громко получилось, на всю страну. Несколько раз сюжет об этом показывали в новостях с соответствующими комментариями. Саша Федотов сам договаривался, платил телевизионщикам и газетчикам, чтоб раздуть пожарче. После этого в игру, наконец, вступили знакомые Хозяина, серьезные чины из МВД. Обе группировки крепко получили по ушам от силовиков.

Потом Шварцман с ними все-таки договорился. На нормальных, не обидных для себя условиях. Символически откатил им небольшую сумму, уже для поддержания их собственного, криминального авторитета. Завод остался за ним. Авторитет – тоже.

2

Убитых хоронили торжественно. Серега на похоронах не был, лежал в больнице, ребята потом рассказывали.

Хозяин на похороны не поскупился. Водка, оркестр, речи, полагающиеся восхваления – все как положено. Не хуже, чем у «братков». Шварцман, рассказывали, надрался, расчувствовался и что-то клятвенно обещал семьям погибших. Каким семьям? Петр был в разводе, жил третий год с матерью, у Славика вообще никого не было.

Впрочем, прошел месяц, и их уже не вспоминали. Помер Максим, да и хрен с ним, говорили когда-то на стройке ребята-монтажники…

Так и надо, наверное. Отряд не заметит потери бойца… Работа такая.

Серега еще долго помнил большого, добродушного Гоблина, с которым почти подружился. Могли бы стать настоящими друзьями. Как эпитафия, конечно, жидковато, но что еще можно сказать? Если честно?

Не повезло ему. Двоим не повезло, остальные проскочили. Работа – да, и образ жизни соответствующий. Подспудное ощущение опасности, которое поселилось в нем после этого случая, как ни странно, даже взбадривало, словно легкие заморозки осенним утром…

После покушения на Шварцмана Серега Кузнецов стал его личным телохранителем. Хозяин сам распорядился.

Саша Федотов откровенно рассказал Сереге, что сам он был против. Категорически. На его взгляд, Серега не готов еще. Опыта мало, стреляет плоховато и, вообще, новичок в этом деле. Но на Хозяина произвело сильное впечатление, как Серега рванулся прикрывать его своим телом. Запомнил это. И твердо распорядился. На то он и Хозяин. Поэтому он – Хозяин. А он, Саша Федотов, пес верный, чье дело стеречь, защищать и не гавкать поперед батьки. Так что давай, мол, Серега, выписывайся из больницы и вступай в должность, заключил Саша. Осторожно, помня о ранении, похлопал его по руке. Подмигнул черным вороньим глазом.

Может, все-таки зря Славик на него наезжал?

Разговор этот произошел в больнице, где Сереге лечили раненое плечо. Рана не опасная, пуля прошла на вылет через мякоть, ни одной косточки не задела. Толстый очкастый врач, благоухающий дорогим одеколоном и аптекой, весело удивлялся и даже восхищенно цокал языком, обрабатывая рану. Сначала, под шоком, Серега даже ходил, потом совсем расклеился. Болело первое время сильно. Особенно по ночам было плохо. Без обезболивающих он долго не мог уснуть. Если это хорошая рана, то что такое плохая?

Больница была дорогая. Одноместная палата, ковры, телевизор, видик, врачи и медсестры вежливые до оскомины. Не было даже характерного больничного запаха, то есть был, но настолько ненавязчиво, что как будто и не было. Серега первый раз видел такую больницу. Понравилось.

Платил за все, разумеется, Шварцман.

Таня часто приходила в больницу. Если точнее, через день, как часы. Словно по обязанности. Серега сказал ей об этом, а Танька заявила, что он дурак. Вот и поговорили…

Таня приносила фрукты и домашнюю еду в пластиковых коробочках. Куриные ноги, котлеты, голубцы, даже маленькие, на два укуса, домашние пирожки с капустой и вареньем. Оказалось, она неплохо готовит. Вот уж чего-чего, а этого он за ней точно не подозревал, обычно они обходились размороженными полуфабрикатами. Танька сказала, что она сама за собой такого не подозревала, просто попробовала. Надо же поднимать раненого бойца, холить, нежить и закрывать своим телом.

Против тела Серега не возражал. Секс на больничной койке они тоже попробовали, благо, палата одноместная и дверь закрывается. Серега, наконец, получил возможность узнать как это, когда больно и одновременно приятно. Что-то в этом, может, и есть, решил он, но слишком глубоко закопано, подобные мазохистские выверты не для него…

Скоро Серегу выписали.

Так, на четвертом десятке, Серега стал Сергеем Ивановичем. По крайней мере, и домашняя прислуга Хозяина, и всякие секретарши-референты уже начали называть его по отчеству. Не так уж и плохо. Не выдающийся результат, но нормальный, как в свое время сдержанно хвалил его тренер по боксу.

А что? Многие до старости ходят в Серегах или Мишках, которых поминают не по отцу, а по матушке. Отчество обретают только на могильном памятнике.

– Ты, Серега, теперь просто монумент самому себе стал. Такой важный, – сказал ему однажды сосед дядя Виталик, встретив в подъезде. – Почем костюмчик-то брал?

– Не дороже денег, – пояснил Серега.

Дядя Виталик скрипнул умом и сделал логический вывод, что дороже денег ничего не бывает. Ему, мол, как мелкому коммерсанту, это хорошо известно, по собственной битой шкуре.

Так Серега узнал, что дядя Виталик занялся коммерцией на Митинском рынке.

Он еще подумал тогда, что именно мелкие коммерсанты любят деньги до самозабвения, крупным на них уже давно плевать, сам видел неоднократно. Но не стал этого говорить. Не хотелось разочаровывать мужика…

В общем, нормально. Он сделал свою карьеру, считал Серега.

Тридцать семь лет. Пока еще середина жизни. Главные ошибки уже совершены и пережиты, а до заката есть время поколбасить. Нормальный возраст. Хороший. Как говорил Жека, старушки уже доступны, а девочки еще дают. Жуткий брат? Нет, скорее Озабоченный брат!

Серега начал богатеть. Получилось это само собой. Во-первых, как личный телохранитель Ивана Ивановича оклад его теперь был втрое больше оклад жалования. Для начала. Саша Федотов честно сообщил ему, что Славик получал больше. Но это был Славик. Сереге, мол, надо еще показать себя.

Серега был не против себя показать. А для начала и это не плохо.

Во-вторых, как личный телохранитель, Серега теперь везде расплачивался за Ивана Ивановича. Для этой цели Хозяин периодически совал ему пачки долларов. Сдачу он никогда не спрашивал. Серега было сунулся к нему со сдачей, Шварцман только отмахнулся, сказав, что он – не воробей, крошек не собирает. Серега посчитал, сколько осталось за первый месяц, получилось больше штуки баксов. Тоже неплохо, если каждый месяц как премия….

У Сереги всегда, всю жизнь была заначка за плинтусом. Он еще в детстве обнаружил в квартире кусок плинтуса, который приподнимался, хотя с виду не скажешь. Мать, пока жива была, про это место не знала. Жена – тем более. Потом, после развода, Серега тоже держал там свои сбережения. Мало ли кто придет в гости, гость нынче прет бойкий, проворный, говаривал Жека, не успеешь поздороваться, а он уже знает, сколько у тебя денег и в каком кармане они лежат…

Когда Серега начал работать у Шварцмана, заначка за плинтусом превратилась в солидную пачку купюр.

Серега начал любить деньги. Не до дрожи. Потерял бы и не сильно расстроился. Но ему понравилось, что они теперь есть. И нравилось, что их все прибавлялось и прибавлялось за плинтусом. Когда их стало за плинтусом очень много, он пошел в банк. Первый раз в своей жизни открыл счет и получил пластиковую карту. В другом банке арендовал сейф. Тоже положил валютный шмоток. Теперь у него было три заначки. Так спокойнее. Надежнее.

Он сделал в квартире хороший ремонт с арками и подвесными потолками, обновил мебель, поменял почти новую машину на совсем новую, еще пахнущую краской и пластиком. И почувствовал, что стал богатым человеком. Не Шварцман, разумеется, но таких Шварцманов в стране немного, гораздо больше других, которые тянут до получки, скрипя зубами, и прячут от жены сотню на бутылку в прохудившихся, прошлогодних ботинках.

Деньги – это все-таки штука мистическая, думал Серега в те времена. Их не надо хотеть. Сами приходят. И абсолютно не к тем, кто их хочет, кто расшибается за них в лепешку. Наоборот, чем меньше их хочешь, тем больше шансов. Так жизнь устроена. И аминь на том!

Последнее время они часто рассуждали с Жекой на эту тему. Любили пофилософствовать о деньгах, везении и причудливых капризах жар-птицы-удачи, которая даже вперед может лететь задом. По отношению ко многим.

Жека тоже начал богатеть. Нашел свою нишу, как он сказал. Ниша заключалась в том, что Жека, через многочисленных знакомых журналистов, пристраивал по разным изданиям компромат на чиновников и бизнесменов. Хорошо пристраивал, выгодно для себя. Поговаривал об открытии собственного пиар-агенства. Ездил теперь на «Мерседесе» свежего года и купил двухкомнатную квартиру, не в центре, но в приличном доме.

Налаживается жизнь, соглашались оба, чокаясь рюмками. А почему бы ей не наладиться? Не бездельники оба, не дураки и не совсем законченные алкоголики. Заслужили оба. Или, что вернее, просто так обломилась хорошая жизнь. Кому-то обламывается, а кому-то облом. Кто разберет почему? Да и зачем разбирать? Никто и никогда не возьмется уверять, что этот грешный мир устроен справедливо. О справедливости вообще лучше говорить в сослагательном наклонении, потому что в ином виде она практически не встречается, рассуждали оба. Цинизм, пусть, зато – здоровый цинизм, разглагольствовал Жека. Здоровый цинизм для жизни куда практичнее, чем воспаленная совесть, доказано практикой…

Собирались, как всегда, у Сереги. Иногда пили пиво, чаще – коньяк или виски. Странно, но Серега вдруг обнаружил, что он не любит водку. Всю жизнь пил, а теперь – не любит. Противно ему это бесцветное пойло, с откровенным привкусом завтрашнего похмелья. Коньяк – другое дело, это теплый напиток. В нем есть вкус. Виски тоже Сереге понравилось, пусть говорят западный самогон, сказать можно что угодно. А они теперь могут себе позволить. Кому позволить, как не себе, любимым?

Конечно, когда Жека напивался, надирался, как раньше, в зюзю, то круто менял полярности разговора и начинал клясться, что бросит все. Что погрязли и протухли все, в жопу все, а он бросит и начнет, наконец, кропать свою нетленку. Напишет вещь! Потому что именно за этим он когда-то взялся писать, а вовсе не затем, чтоб лить сейчас дерьмо на головы чиновников…

Серега сначала всерьез отговаривал его все бросать, потом перестал обращать внимание. Бросит он, как же, держись за карманы, как он все бросит… На следующий день Жека звонил ему на мобильный. Интересовался, допились они вчера до нетленки или остановились перед школьным учебником литературы. Шутка такая у них появилась. Дежурная.

Все-таки грызла мальчика Жеку несбывшаяся литературная мечта, подъедала потихонечку изнутри, понимал Серега. Грустно…

Впрочем, грустный мальчик Жека грустил теперь только по глубокой пьянке, а в жизни был бодр, оптимистичен и напорист как бульдозер после капремонта.

По третьему разу Жека был женат на соплюшке-стажерке из собственной редакции, много моложе его. Серега свечку не держал, конечно, не приглашали, но, судя по всему, молодая да ранняя сопля просто взяла Жуткого брата за причинное место и затащила на себя. Потом за то же место повела в ЗАГС. Через восемь месяцев после свадьбы жена уже родила ему дочку.

Сначала Жека долго не мог опомниться, что его так быстро, в кавалерийском галопе женили. Даже высказывал туманные сомнения по поводу своего отцовства. Если орел в неволе не размножается, глубокомысленно замечал он, то остается проверять алиби всяческих ястребов, крутившихся в то время вокруг…

Но жили тем не менее. Маленькая дочка росла и становилась все больше похожей на папу в детстве, такая же хрупкая белокожая блондиночка. Стоит посмотреть на нее и на Жеку, сомнения в отцовстве отпадали сами собой. Умная соплюшка-жена бросила журналистику как не женское дело, работала теперь в турфирме, и супруги часто ездили за границу со всевозможными скидками и уценками…

Да, забавное было время, вспоминал Серега. В сущности, они оба еще оставались маленькими и глупыми, думал он потом. Просто самоуверенными от неожиданно привалившего везения…

3

Серега тоже побывал за границей. Часто теперь летал, сопровождая Хозяина, у Шварцмана были какие-то дела в иностранных банках. Он как-то обмолвился Сереге, что хранить деньги в нашей стране могут позволить себе только очень богатые люди. Или – очень глупые люди. А для бедного еврея, сберегающего на старость лет кусок хлеба, существуют европейский банковский сервис.

По поводу бедных евреев Иван Иванычей Серега помолчал бы ради скромности на его месте, но в целом ему понравилось за границей. Чисто, аккуратно – эта всеобщая чистота, действительно, поражает. Очень спокойно как-то. Уютно, лучше слова не подобрать. Сереге запомнились белые, облитые солнцем улочки Неаполя, запомнились автомобили в Риме, все с ободранными крыльями и бамперами, даже новые, ездит там народ лихо. Почему-то запомнилась грязная, чугунного цвета вода лондонской Темзы, где плавало какое-то дерьмо, щепки и клочки сена. А вот Париж его совершенно не впечатлил. Столько раз слышал: Париж, Париж, а на деле – город как город. Улочки тесные, пробки похуже, чем в центре Москвы, да и дорого все. Французы вообще оказались народом прижимистым, если не сказать хуже. Вот уж не ожидал от страны мушкетеров!

Шварцман в знак ностальгии, как он утверждал, за границей пил только русскую водку. В том смысле, что до других жидкостей дело вообще не доходило. Он и дома не стеснялся в расходах, а в чужих краях окончательно срывался с цепи. Отели, рестораны, лимузины – все самое дорогое, все по высшему классу, чтоб пальцы веером в двери не пролезали.

– Ничего не могу с собой поделать, – жаловался он Сереге. – Знаю, что все это понты дешевые, а не могу. Как вырываюсь за бугор, так и хочется показать этим замшелым европейским жидам, что такое новый русский еврей. Стихи когда-то были – у советских собственная гордость… Впрочем, ты вряд ли помнишь такие мелкие подробности среднего образования…

– Почему же, помню. Маяковский В. В., – невозмутимо отвечал Серега. – Раскаялся в футуризме и стал великим пролетарским поэтом. Ну, и застрелился, конечно, не без этого…

– Молодец, знаешь, – радовался Шварцман. – Один-ноль в твою пользу. С пролетариатом только свяжись… А следующую строчку помнишь?

– Ну…

– Наши буржуи – смотрят свысока! – рассказал Шварцман. – У Маяковского было не совсем так, но это – современнее.

– Не любите, значит, народа, Иван Иванович? – вспомнил Серега другого классика.

– Я – эксплуататор и кровосос, мне народ любить не положено. Я прибавочную стоимость люблю, все по Марксу, – объяснил Шварцман. – А пролетариат я просто имею, без любви и нежности. Если ему, родимому, так необходима любовь и нежность – пусть не ждет ее от хозяев. Пусть лучше сядет в углу тихонечко и мацает в кулачок мозолистой рукой, получая огромное моральное удовлетворение…

И не поспоришь! Логика откровенная, как оскал дикого капитализма…

Проплывая по улицам чужеземных городов в мягкой, бесшумной машине и разглядывая через тонированные стекла спешащих по делам иностранцев, Серега начинал чувствовать себя белым человеком среди аборигенов. Приятное чувство, конечно. Белым человеком быть, вообще, хорошо. Это Серега уяснил для себя очень быстро. Пока не попробовал, не понимал, что это такое. Пусть не он заказывает лимузины, но он в них ездит. И это немало, заключил он для себя. Если по Марксу, быть пособником эксплуататоров, подпевалой на празднике жизни – тоже хорошо и вольготно…

А что заграница? Ну, чисто, ну, понравилось… Жена все повторяла когда-то, мол, подкопим деньжат, поедем отдыхать куда-нибудь за границу, в Болгарию или Венгрию. Очень хотела. Не поехали, конечно. Не те времена были. Да и ничего такого особенного Серега за границей не увидел. Тоже люди живут. Люди как люди. Самые разные и по-своему озабоченные. Иначе с чего бы им так прогибаться перед новым русским евреем со свитой и мордоворотами?

4

Тот летний вечер Серега запомнил. И до сих пор вспоминал…

Что случилось? Да ничего, в общем. Ничего особенно выдающегося.

Вечер начинался как пустой, вялый и безынициативный. Шварцман пребывал в уютном, домашнем запое, Танька была занята по службе, не выдернуть, и оставалось валятся на диване перед телевизором, щелкая кнопками программ в качестве двигательной разминки.

Одинокие вечера – минус для холостяка. Хотя, с точки зрения женатых мужчин, скорее, плюс, помнил он по собственному брачному опыту.

Жека позвонил неожиданно. Мол, я на даче. Один, между прочим, как перст. Брожу от нечего делать по участку и подпеваю кукушкам. А если соберешься сейчас и приедешь, то нас будет двое. А если, кроме того, возьмешь по дороге пивка и чем его отлакировать, то совсем компания. Два килограмма шашлыка в холодильнике уже маринуется. Кстати, рукописи захвати. Сказки еще остались у тебя? Вот и вези их все. Надо. Приезжай, не пожалеешь.

Серега поломался немного, но решил не отказываться. Уже через десять минут он ехал на своей машине в сторону Кольцевой дороги. В багажнике болтался ящик пива с парой бутылок вискаря, папка с рукописями лежала на заднем сиденье.

Жека его заинтриговал. Серега давно уже отказался от мысли напечатать свои старые сказки. В принципе как раз сейчас он мог бы это сделать, ничего сложного, времена коммерческие, сейчас всякую дрянь печатают. Достать из кармана три-четыре штуки баксов – вполне хватило бы на издание книги. А деньги для него небольшие, деньги – давно уже не вопрос. Но, возникает закономерный вопрос, зачем? Резонный вопрос… Потому что незачем! Перемучился, перегорел и остыл, думал он. Даже странно было бы публиковать эти злосчастные сказки, изображать из себя писателя, когда он давно уже ничего не пишет. Нечестно как-то…

И тем не менее он поднялся с дивана, встал на крыло и сел за руль. Взыграло? Зацепило? Сработало, как сигнал, обычное «вдруг», притаившееся вирусом в уголке души?

Вдруг нашелся издатель? Вдруг обалдел от неприкрытой Серегиной гениальности? Вдруг уцепился за его сказки в десять пальцев и тридцать два зуба? И рвет, и мечет, и хочет… Чего только на белом свете не случается…

Тоже сказка. Смешная, конечно.

Серега привычно вел машину, курил, стряхивая пепел в открытое окно, и снисходительно улыбался мыслям о собственной гениальности. Слаб человек все-таки, и главная его слабость – это он сам. Мысль не новая, но во все века справедливая. Аминь!

Доехал Серега быстро, дорогу он знал хорошо, а пробки по позднему времени уже рассосались.

Жека второй год снимал одну и ту же дачу, все грозился, что скоро совсем ее выкупит у хозяев, и те уже предвкушали яростный торг. Домик был старенький, но уютный, с густой тенистой зеленью по участку и хвойным запахом сосен, частоколом выстроившихся по краю дачных земель.

Серега несколько раз бывал здесь, когда строгая жена-соплюшка оставляла мужа творить в одиночестве. Творили, что могли. Однажды Серега переночевал прямо в кустах малины, ничего, хорошо выспался, только щеку расцарапал и карман порвал.

У Жекиных родителей была своя дача, добротный двухэтажный коттедж. Его отец, хоть и вышел на пенсию, но не бедствовал, периодически занимался какими-то консультациями-инвестициями. Но Жека был принципиально против отдыха с родителями. Родители были не против, но тоже утомлялись день и ночь пилить единственное чадушко, вразумляя и наставляя сорокалетнего ребенка в житейских мудростях…

Подъехав к дому, Серега посигналил пару раз, потом сам открыл ворота и загнал машину на участок. «Мерседес» стоял на месте, дом – открыт, но хозяина при всем этом не было.

Походил, поаукал, вызвал нешуточные подозрения у соседской бабушки, долго косившейся на Серегу из-под яблонь соседского участка, отгороженного сеткой-рабицей.

Жека оказался в сортире. Со вчерашнего похмелья живот прихватывало, никакой мочи нет, так и крутит, страшно штаны надеть, трагическим шепотом сообщил он через деревянную дверь.

– А чего не откликался?

– А как тут откликаться? – рассудительно вопрошал Жека. – Голосить во всю Ивановскую про артиллерийский понос на страх врагам?

Серега согласился, что понос – дело интимное, орать про него неинтересно.

Так и начали общаться – через деревянную дверь.

– Давно не виделись, кстати, – сообщил Серега, разглядывая некрашеные доски с вентиляционным окошечком под самой крышей.

– Давно, – подтвердили за дверью.

– И не увидимся, наверное… – грустно предположил Серега.

– Все может быть… – обречено согласились внутри.

Потом оттуда раздались такие яростные желудочно-кишечные звуки, что Серега счел за благо отойти на расстояние, безопасное для разлета осколков.

Когда залп утих, он просунул бедолаге в окошко бутылку пива ради бодрости живота. Из будки кисло сообщили, что живот как раз бодрее всего остального организма, вместе взятого, вон как резвится! Но пиво цапнули.

Серега опять отошел, присел на скамеечку у куста шиповника, распечатал бутылку и выпил виски прямо из горлышка.

Хорошо было на даче. Тихо, воздушно, спокойно. Мягко и незаметно темнело. Четверг, городской народ еще не потянулся на лоно природы, и почти все соседние дома стояли пустые, с запертыми дверями и темными окнами. Соседская бабушка-старушка, успокоившись насчет чужого, взялась пропалывать грядку с луком и разгорячилась в работе, мелькая юбкой, как флагом.

Серега еще отхлебнул виски.

Хорошо! Деревья над головой переговариваются мягким, вибрирующим шелестом, который редко услышишь в городе…

Еще недавно, неделю назад, он был далеко отсюда, еще стоит перед глазами удивительно сочная, изумрудно-карамельная зелень Шотландских гор, а сейчас вот сидит на деревянной скамейке под яблонями и наслаждается мягкой прохладой подмосковного вечера. Все-таки шарик маленький, а мы – большие…

Потом его благостные мысли прервал Жека, который потребовал еще пива с доставкой к месту испражнения.

– За доставку наценка?

– Непременно!

– А за ассенизационные условия труда? – ехидничал Серега.

– Чтоб ты сдох, ирод!

– Скажи еще – чтоб тебя понос прохватил!

– Не скажу, не стоит, врагу не пожелаешь такого…

Содержательный у них получался вечер, усмехался Серега. Жека никак не мог вылезти из сортира, Серега ему только пиво подтаскивал. Может, это и называется – куй железо не отходя от кассы, вслух предположил Серега. Жека стенал в ответ.

Странный, в общем, способ лечения кишечных расстройств, умом не понять, нечего даже пытаться. Каждая новая бутылка вызывала в будке очередные бравурно-революционные залпы, слышал Серега. Но Жека стойко держал оборону над ямой.

Потом Серега сообразил, отверг очередную пивную заявку и просунул внутрь недопитую бутылку виски. Мол, хватит с тебя дрожжей, пора продезинфицировать. Ехидно сообщил внутрь, что закуска выдается только при выходе, жалко переводить харчи на прямую кишку. Для укрепления морального духа болезного контингента поведал, что не все случаи дизентерии заканчиваются летальным исходом, бывает, некоторые и выживают.

Жека мычал, пыхтел и охал в сумрачной глубине будки. Но виски тоже назад не вернулось.

Помогло. Или просто кончились запасы кишечника, соизволил все-таки выйти. Выплывают, значит, расписные, случается иногда, прокомментировал Серега. «А ты похудел, мил друг, осунулся как-то, побледнел, с чего бы это? Уж не хвораешь ли?» – глумился он. К тому времени Серега уже изрядно хватил виски.

Жека, как сам сообщил, не просыхал уже трое суток. Вот и разобрало.

– Ну, здорово! – проявил вежливость Малышев.

– Здоровее видали! – заметил Серега вполне резонно.

– Руку не подаю, пойду для начала руки помою…

– Да уж, пожалуйста, будьте любезны помыть! Для начала…

Скоро они занялись шашлыком. Разожгли мангал с готовыми магазинными углями. Еще пили, конечно.

Странный у них получался вечер. После шашлыков они жгли костер прямо в мангале и долго сидели во влажной ночной темноте, смотрели на огонь и периодически прикуривали от головешек.

Они много выпили. Алкоголь делал мир мягким, уютным и маленьким. Затуманенное сознание легко танцевало и кружилось в этом крошечном мире, привольно скользя по бесконечности, как по льду…

Все-таки в беспробудном пьянстве есть своя неповторимая прелесть, соглашались оба. Как в желтолистом увядании осени – своя красота.

Жека вдруг воспрял и горячо рассказал ему, что он все понял. Что все? Все! Прямо здесь, на даче, три дня керосинил и без перерыва все понимал.

– Понимаешь, Серега? Понял! Да и что здесь непонятного, все просто, как табуретка. Обманули нас, Серега, по полной программе, обули, как лохов на вокзале. Кто – неважно, какая разница. Может, мы сами себя обманули…

– Конкретнее? Конечно! Человек создан для счастья, а рядом – закалялась сталь, и, значит, жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно и нестерпимо обидно… Наслушались дешевых сентенций с розовых лет, вот и возомнили себя обреченными на гениальность. Все пыжимся, все доказываем и ничего никому доказать не можем. Даже себе, себя обмануть несложно, но все равно требует определенных усилий… Понимаешь?

Серега подумал, что совсем недолго считал себя гением, на большее не хватило самоуверенности. Это Жека до сих пор сатанеет от застарелых комплексов несовершенного, мелькнуло у него.

– А как хорошо все-таки не быть гением! – продолжал распинаться тот. – Кто бы знал, какой это кайф? Облегчение души и именины сердца…

– Облегчение? Слышал, видел, только что лицезрел в полном натурализме…

– Пошел ты! Не о том говоришь… Понимаешь, Серега? Ни хрена ты не понимаешь! Жрать, пить, трахаться, копить бабки, смотреть телевизор по вечерам, спать ночами и чувствовать, что ты ничего никому не должен! Ни ты, ни тебе! Облегчение. Просыпаешься – и облегчение. Засыпаешь – вообще, как пух. И ничего не надо писать, понимаешь, Серега? Только заметки в текущий номер газеты, за которые раз в месяц платят реальные бабки! Просто надо жить, понятно и просто! Делать карьеру, копить бабки, любить жену, когда шлюхи идут в отказ…

Несло Жеку, откровенно несло. В обоих смыслах – как в физическом, так и в интеллектуальном. Четвертый день запоя все-таки плюс желудочно кишечные приключения, тут святой взбесится, понимал Серега.

– Это ты, мил друг, от поноса так просветлел? – осведомился он.

За что был немедленно и грязно обруган. Потом Жека окончательно разгорячился, хлебнул еще виски, сбегал в дом и притащил четыре толстые канцелярские папки с веревочными завязками. Торжественно водрузил их на огонь.

– Что это?

– Рукописи, черновики и наброски. Те самые, которые не горят.

Толстые клееные папки действительно долго не хотели гореть, чернели, коробились и обугливались по краям. Потом все-таки вспыхнули, ярко разлетаясь на чернеющие листки.

– Соседей пожжешь, дачник!

– Да пес с ними, мое что ли… Все, Серега! – вещал Жека. – Теперь уже точно все! Гори оно! И не голубым, как педрило, огнем, а боевым ярко-красным пламенем! Очищающий огонь, как говорили древние. Древние знали, жопой чувствовали, что не с белого листа надо начинать жизнь заново, а с черного, обугленного пепелища. Теперь все здесь. Рассказы, эссе, два незаконченных романа и детско-юношеские стихи. Пусть горят. Ничего не надо. Ничего и никому не надо… А мне оно надо?! – он грозно смотрел на Серегу лихими, абсолютно пьяными глазами.

Серега неопределенно пожимал плечами.

– Правильно, не надо, Серега! И тебе не надо! Жизнь такова, какова она есть и более не какова. Хватит пыжиться! Хватит играть в стойких оловянных солдатиков. Мириться надо с окружающим миром, какой он есть. Прощения просить за предыдущие глупости. Двумя гениями меньше – для окружающей действительности существенное облегчение, скажу тебе по секрету!

Вот так бывает, ехал на шашлыки, а напоролся на Женькину запойную рефлексию. Сумасшествие заразительно? Похоже, да. Сначала в глубине души еще шевелилось подобие разочарования от несостоявшегося издателя, потом Серега окончательно заразился. Гори все огнем, в сущности, зажигательная позиция…

Серега выпил и сказал, что гением себя не считает. Жека выпил и ответил, что он себя теперь тоже не считает этим самым, на букву «г», откукарекался, хватит. Серега добавил, что он себя и не считал никогда, так, померещились всякие глупости, но быстро прошли. Жека добавил, что ему еще глупее мерещились глупости, кромешный кошмар, лестница в небо без ступенек и поручней…

Пусть огонь рассудит, торжественно решили оба.

Потом, когда Жекины рукописи прогорели до пепла, Серега тоже жег свою папку со сказками. В подтверждение своей бездарности, из солидарности с Жекой и в качестве примирения с миром.

Серега неторопливо подбрасывал в огонь листок за листком и с интересом, с холодным спокойствием патологоанатома наблюдал, как обречено приплясывает в ярком огне смешной и нелепый Фиолетовый гном.

Рукописи не горят? Как бы не так. Все горит. Перегорает – это наверняка…

Честное слово, было не жалко. Скорее, грустно. Или, еще точнее, чуть-чуть печально, как при расставании с когда-то любимыми детскими игрушками, которые уже много лет пылились на антресолях. Несешь их на помойку в закрытой коробке и боишься открыть, чтобы не увидеть и не передумать… Да, в закрытой коробке, как в закрытом гробу…

Пришлось запивать печаль пивом и заедать остатками шашлыка. Алкоголь привычно обволакивал и успокаивал. Все-таки своя тихая прелесть есть даже в откровенном алкоголизме! С этим тоже оба не спорили.

Нет, прав Жека, на сто процентов прав, хватит глупостями заниматься, размышлял Серега, глядя на багровеющие в темноте угли. Каждому человеку дается шанс в жизни, может, не такой, который виделся ему в прыщавых юношеских мечтах, совсем другой. Но дается. Не так много их, этих шансов, жизнь шансами не разбрасывается, как подвыпивший Дед Мороз. Но случаются они. И тогда нужно брать судьбу за ту часть тела, которая подвернулась, желательно за интимную. Хватать, держать и не отпускать!

Такие были оба умные и практичные, вспоминал потом Серега, никаких сил нет…

– Ты знаешь, Серый брат…

– Что?

– Я влюбился! – объявил Жека, когда они неторопливо пили кофе на тенистой веранде.

С утра они уже искупались, нашли, что вода теплее, чем вчера, наверное, на градус или даже на полтора, нагревается, значит, море.

Торопиться теперь было некуда. Впрочем, торопиться и без того некуда, одна из главных прелестей местной жизни – здесь никто никуда не торопится.

Москва все-таки сошла с ума со своими гиперурбанистическим ритмами, снисходительно подумал Серега, он давно это подозревал. Если в самой столице подобный тезис еще можно оспорить, уповая на здравомыслящее «все вокруг так живут», то здесь, на берегу неторопливого моря, в этом окончательно убеждаешься. Сбрендил город Москва от собственного перенаселения и теперь носится кругами Садовых-третьих-четвертых колец вдогонку за неврозами и паранойями…

И что из этого следует? Да в сущности ничего… Пусть носится, мотая коряво-асфальтированные круги. Столицы любых государств призваны, в том числе, выполнять и санитарно-гигиенические функции, не раз приходило Сереге в голову. А именно – принимать в себя самую активную, беспокойную часть населения и перемалывать их в труху, чтоб не мутили народ в провинции…

– В кого это ты влюбился? – спросил Серега.

Жека подумал.

– В кого-нибудь, – заявил он.

– Ага, понял… Господин писатель захотел бабу, – догадался Серега.

– Фу, как грубо! Но справедливо, – подтвердил Жека. – Да, захотел. Вполне нормальное, человеческое желание. Особенно с учетом моря, солнца и возбуждающей южной пищи.

– Из супермаркета, – уточнил Серега.

– Из возбуждающего, южного супермаркета!

Время от времени они выбирались перекусить в ресторанчики дальше по берегу, где и начиналась сама греческая деревня из блочно-отштукатуренных, перепоясанных верандами домиков, живописно расположившихся за вычурными оградами из металла и каменной кладки. Как здесь принято, ограды ничего не закрывали, только подчеркивали ухоженные газоны.

Центральная деревенская улица сплошь состояла из небольших ресторанчиков, выползающих прямо на тротуары пластиковыми столиками, рассчитанных своим изобилием на сезонный наплыв туристов. В ресторанчиках готовили вкусно, а брали, по меркам зажравшегося московского общепита, недорого.

Но обычно им было лень тащиться полкилометра до цивилизации, так что перекусывали на кухне, обходясь припасами из холодильника, который затарили из местного супермаркета. Серега два раза варил по кастрюле борща и один раз – гороховый суп. Он слишком долго прожил один, чтобы не научиться готовить. Жека как-то натушил казан мяса. В остальном – яйца, полуфабрикаты и бутерброды – тоже еда…

– Ладно, могу вызвать такси, проедемся до Солоников, – предложил Серега.

– И проституток возьмем? – мгновенно оживился Жека.

– Нет, купим тебе в сексшопе резиновую подругу. Если уж так неймется…

– Что?

– А что? Будешь ее по ночам любить, а по утрам сдувать и промывать с мылом. Полюбил – надул, разлюбил – открыл клапан, чем плохо? Очень удобно, говорят, практически семейное счастье. И места мало занимает в свернутом виде, и в любой багаж укладывается.

– Ну, спасибо за предложение, Серый брат! – ядовито отозвался Жека.

– Ну, пожалуйста!

– За заботу спасибо, за ласку, за приют усталому путнику… Я тебе – о большом и светлом, о зарождающейся чистой любви, а ты мне – резиново-надувную подругу…

– Куклу Машу, – уточнил Серега.

– Чего?

– Назовем ее Машей, – предложил Серега. – Хорошее русское имя. Можно, если хочешь, Марьей-искусницей. Или – Марьей-затейницей, если хватит силы прокуренных легких. Ты какую предпочитаешь, блондинку или брюнетку?

– Спасибо! И от легких, и от себя лично! Только знаешь что, мил друг?

– Что?

– Возьми свою куклу Машу и засунь ее сам знаешь куда!

Серега помедлил. Все еще оценивал про себя перспективы большой любви из гигиеничной, высокопрочной резины. А что? Некоторые говорят, главное начать, потом втянешься – за уши не оттащишь…

– Не стоит, – отрезал он. – У меня уже есть одна кукла. Жена называется. Не совсем резиновая, но тоже без подогрева не работает. С этой-то не знаю, что делать, устал уже с ней бороться…

Жека сразу не понял, открыл было рот для последующего ядовитого излияния, но потом до него дошло. Закрыл.

– Все так плохо? – спросил он через некоторое время.

– Не так плохо. Еще хуже.

– И что будешь делать?

– Не знаю, Жека. Правда, не знаю. Думаю, – искренне ответил Серега.

– Понятно… А я знаешь, что думаю?

– По поводу? – насторожился Серега.

В принципе он знал, что Жека, при всей своей бесшабашности, человек деликатный и с глупыми советами не полезет. Нет у него такой дурацкой привычки – лезть немытыми руками в чужую жизнь и вещать с авторитетной миной, как из двух зол выбрают третье, получая при этом незабываемое мазохистское удовольствие.

– По поводу нашего здешнего времяпрепровождения, – пояснил Жека.

– И что надумал?

– Мы с тобой, Серый брат, два джентльмена на отдыхе, располагающие средствами и возможностями… – торжественно начал Жека.

– И дальше?

В принципе было уже понятно, куда он клонит. Все туда же…

– А вот там, – Жека широко махнул рукой, – корпуса гостиниц. А в гостиницах случаются разомлевшие от солнца дамы. Часть из которых, между прочим, русскоязычные. Наши туристки на удовольствия падки, но местных побаиваются своим инстинктивным задним умом. А тут – мы, свои в доску. Ходим, знакомимся, кофе-чай-ресторан, трали-вали… Приводим их на твою шикарную виллу, угощаем, напаиваем, остальное – вопрос техники. Ну, как?

– Хороший план, – одобрил Серега. – Главное, удивительно оригинальный. Особенно в той части, где трали-вали.

– А у тебя есть лучше?

– Нет, разумеется.

– Значит, единогласно. Так что, прогуляемся вечерком?

– Ладно, давай прогуляемся, почему бы и нет… – усмехнулся Серега. – Постучим копытами…

5

Светланка появилась в доме Шварцмана неожиданно. Сбежала из своего очередного заграничного колледжа. Мол, надоела заграница как мозоль на пятке, и, вообще, хочу учиться в нашем задрипанном МГУ, как простой человек.

Серега помнил, в то время ему казалось, что ей удивительно идет это имя – Светланка. Не Света, не Светик (некогда опостылевший до оскомины Разноцветик!), не Светлана, а именно Светланка. Уменьшительно-ласкательное. Такое светлое. Как солнечный лучик…

Да, она вся была как солнечный лучик – яркая, тоненькая блондинка с широко распахнутыми голубыми глазами, легкой, чуть заметной веснушчатой россыпью на щеках и вздернутом носике. Скорее даже, синими глазами, пронзительными, как брызги неба. Именно такие сравнения напрашивались: весенние – небо, солнце, звонкие брызги капели…

Удивительно точное сочетание имени и внешности, подумал Серега с первой встречи.

Конечно, Серега слышал, что у Шварцмана есть приемная дочь, почти уже взрослая дама, которая учится где-то в Англии. Просто не ожидал такого явления природы…

Светланка была ребенком от первого брака нынешней жены Хозяина Вероники Александровны. Значит, для Шварцмана – приемная дочь.

Потом Серега узнал, что ее родной отец эмигрировал за границу лет десять назад. Уехал в США и больше о нем ничего не слышали. Светланка рассказывала – он хвастливый был, как петух. Даже она, хоть и была совсем кроха, но помнит, как он брал ее на колени и долго, непонятно говорил о своей работе, как все его любят и как у него чертежи получаются лучше всех. Если бы преуспел, обязательно объявился бы. Значит, не преуспел. Бывает, сплошь и рядом бывает…

Серега слушал ее и соглашался, что за границей для наших эмигрантов малины не предлагается. Как везде. Многие уезжают, все пытаются, карабкаются, но преуспевают единицы.

Сереге нравилось ее слушать. Просто слушать и просто смотреть на нее…

Сам Хозяин тоже был женат по второму разу. Первый раз он женился еще в студенческие времена, полгода прожили и этого хватило надолго, однажды разоткровенничался Шварцман. Разбежались к обоюдному удовольствию и как можно дальше.

На второй брак он решился уже после тридцатника. Впрочем, еще до того, как вышел из простых торгашей в «почти олигархи» и окончательно забурел, догадался Серега.

Второй брак Хозяина вполне можно было назвать благополучным, особенно для его круга финансовых монстров. У тех давно считалось в порядке вещей расставаться со старыми женами, как с надоевшей рухлядью, кидать им какие-то куски «отступных» и брать новых, молодых, длинноногих, чтобы ресницы хлопали, как крылья бабочки, а попа при ходьбе играла и подмигивала с выразительностью опытного актера.

Шварцман разводиться даже не думал. Жене, правда, изменял, случались у него и модельки, и певички, и актриски, и даже довольно известные, кто-кто, а Серега это хорошо знал, как лицо приближенное к телу. Была все-таки в Хозяине эта самая харизма, привлекательность силы, денег и власти в одном флаконе. Девчонки на это клевали. Как-то раз Шварцман профинансировал съемки фильма, а в другой раз – театральную постановку. В желтой прессе его объявили меценатом, но все было гораздо проще, все для того же – чтоб его «девочки» могли раскрутиться. Впрочем, романы у него проходили быстро и продолжения не следовало.

– Незачем! – как-то, под настроение, объяснил Хозяин. – Если можно покупать дорогих шлюх, если можно покупать очень дорогих шлюх, если можно даже покупать молодых, честных и трепетных – то зачем же на них жениться? Основной закон бизнеса – никогда не платить больше, если можно заплатить меньше. А женитьба, Сереженька, – это очень дорогая цена за доступ к промежности, поверь на слово старому еврею…

Почти ровесники? Как бы не так! Рядом со Шварцманам Серега никогда не чувствовал себя почти ровесником. Много и много младше. Харизма, чтоб ее!.. Часто ему приходило в голову, что Шварцман и сам не чувствовал себя на свой возраст по паспорту – чуть больше сорока. С некоторой натяжкой – остатки молодости.

Много и много старше чувствовал себя Хозяин. Этакий Вечный Жид, тянущий память через поколения. Наверное, оставаться молодым – это тоже талант, присущий не многим, думал потом Серега. В этом смысле Хозяин был удивительно бесталантлив, он состарился еще в первой половине жизни…

– Когда богатый гриб решает, что молодая-красивая выходит за него по любви – это уже первый признак маразма, – рассуждал Шварцман. – Скажу дальше, в этом смысле мы, мужики, удивительные идеалисты. Пусть даже подозреваем, что из-за денег, но почему-то решаем, что они, молодые и трепетные, успокоятся только их частью. А потом, к изумлению для себя, обнаруживаем, что они хотят все, что у нас есть, и то искренне считают, что продешевили. «Оно мне надо?» – как говорят в местечковой столице Одессе-маме. Так что я предпочитаю платить сразу и наличными, пусть даже за сраное кино – все равно дешевле выходит…

Вероника Александровна, его нынешняя супруга, по всей видимости, догадывалась о похождениях мужа, не могла не догадываться, в гламурных новостях они мелькали. Но внимания не обращала. Родила ему еще двух дочерей, Томку и Стаську, маленькие такие кубышечки, пяти и четырех лет. Обе шустрые, толстощекие и удивительно похожие на отца. Днями топотали по дому, звонко перекрикивались друг с другом на своем забавном, малышовом языке и все время прятались от степенной и рассудительной няньки бабы Зины, находившей их спокойно и неотвратимо, как Немезида.

Да, с поправкой на чрезмерные финансовые условия, пожалуй, счастливый брак, думал тогда Серега.

Иллюстрация к вопросу об относительности счастья…

Вероника Александровна удивила Серегу еще с первых дней в доме Шварцмана. На жену финансового воротилы она была совсем не похожа. Такая блеклая и незаметная, что он даже не сразу понял, что это и есть жена всесильного Хозяина и, следовательно, Хозяйка.

Через некоторое время он увидел на столе у Шварцмана фотографию. Симпатичная, улыбающаяся дама с ямочками на щеках смотрела в объектив с веселым кокетством. Пришлось долго всматриваться, чтобы понять, что это и есть его жена. Видимо, до замужества.

Разница между фотографией и натурой удивила Серегу еще больше. Он даже порассуждал сам с собой о том, что время не только неумолимо, но и безжалостно. Женщина с фотографии еще могла быть Хозяйкой, а теперешняя натура на нее никак не тянула. В лучшем случае, на бедную родственницу, чье положение в домашней иерархии находится чуть выше прислуги. Но даже к этому возвышению бедолага привыкнуть никак не может…

Простая короткая стрижка без особой прически, волосы неопределенно-русого цвета, черты лица, почти без косметики, когда-то, наверное, красивого, размыты временем на выпуклости и впадины. Фигура тоже размытая, расплывшаяся, всегда в каком-то затрапезном, блеклом наряде, то ли платье, то ли халат, то ли нечто среднеарифметическое. Вот глаза – да, красивые. Голубые, яркие, как у дочери. Но одни глаза выражения лица не делают, кто бы не утверждал обратное… Словом, встреть на улице, внимания бы не обратил, подобные тетки толкаются в метро, а не ездят в магазины на собственных лимузинах, сразу решил Серега.

Почему она так опростилась? Вышла замуж и забила на все большой болт?

Она и вела себя не как Хозяйка – это тоже бросалось в глаза. «Извините, если можно, пожалуйста…» Ничего похожего на хамовато-басовитый рык Шварцмана даже в твердости интонаций. Когда-то она была филологом, узнал Серега потом, работала в научном институте и готовила диссертацию. Потом вышла замуж за Шварцмана, начинавшего богатеть, и с институтом пришлось расстаться. Хозяин так и не смог примириться с тем, чтобы собственная жена ходила на службу за смешные копейки. В его финансовом сознании просто не укладывалось, что можно всерьез работать за зарплату в полтора-два прожиточных минимума.

Обычная, в общем, история. Счастливый брак по ново-русски…

Светланка называла Шварцмана папкой. Он, как понял Серега, тоже относился к ней, словно к родной, с теплым блеском в глазах и поощрительными похлопываниями по спине и попке. Это не показуха, понимал Серега, подобно многим восточным мужчинам, у Хозяина было очень развито чувство семьи. Все кто вокруг – это семья, это его, он за них отвечает. Вокруг него кормилась вся его многочисленная родня, и родня новой жены, и родственники старой жены. Он всем помогал, хотя до этого Серега слышал о евреях совсем другое.

Вот отношения между матерью и дочерью были куда прохладнее, скоро заметил он. Женщины общались между собой как-то натянуто, без тепла, ограничиваясь короткими, ни к чему не обязывающими репликами. Вообще, складывалось впечатление, что родной отец – это Шварцман, а Вероника Александровна – приемная мать. С точностью наоборот…

Почему? Он не мог понять. И был не настолько глуп, чтоб задавать вопросы в этом доме. Здесь не принято задавать вопросы, он это сразу усвоил. Просто удивлялся в душе.

Ему казалось, Светланку невозможно не любить. Такая она была. Серега давно не встречал таких людей. А если разобраться, никогда не встречал. Оставалось впечатление, что каждый день для нее – это праздник, и этим праздником она с удовольствием делится с окружающими. Она сама была этим праздником…

И этот праздник первый раз встретился ему у бассейна, в миниатюрном красном купальнике, откровенно обнажающем загорелое девичье тело со многими родинками, которые немедленно, до зуда в пальцах захотелось потрогать.

– А вы кто? – просто и не обидно спросила она, весело глянув на него яркими глазами-глазищами.

– Сергей Иванович, – представился Серега, чуть дрогнувшим голосом.

Все-таки эти бикини – откровенное издевательство над вечной половой озабоченностью мужиков…

– Крестник мой, – добавил Шварцман. – Пулю из-за меня получил.

Как будто похвастался.

– Светлана, – представилась она. – Очень приятно.

У нее был звонкий, легкий, почти детский голос. И было видно, что действительно ей приятно, а не просто дежурная фраза, как у многих. По крайней мере, оставалось именно такое впечатление.

Она первая, как положено даме, протянула ему тонкую ладошку, и Серега слегка пожал ее.

Вот так и познакомился с чудом…

Нет, Серега знал свое место. И на дочку Хозяина губы не раскатывал. В конце концов, он только телохранитель. Тень за спиной. А тень не приглашают к столу и при раздаче пирогов не учитывают как едока…

Ко всему прочему, он в два раза старше нее. Не в том возрасте, не мальчик уже, чтобы из-за женщины (просто бабой ее называть не хотелось) терять голову, осаживал Серега сам себя. Хуже того, терять престижную высокооплачиваемую работу. Все терять… И зачем? Любая красивая женщина уже надоела какому-нибудь мужику до тошноты. Серега это помнил.

Интересно, кому уже надоела Светланка? А что, ей девятнадцать, возраст хоть и трепетный, но вполне детородный. Плюс европы-колледжи, самостоятельная, почти взрослая жизнь в отвязной, элитной тусовке. Наверняка маячит где-то за морями-океанами спортивный, загорелый бой-френд, наследник фамильного состояния и будущий президент фирмы, думал он с откровенной злостью.

Нет, он бы справился. И со злостью, и с волнением чувств, и с бурлением спермы, заигравшей, как на дрожжах. Не зря б. жена называла его деревянным, а следовательно, умеющим держать все в себе.

– В тебе, Серый брат, – сказал ему как-то Жека, – есть некая интуитивная прагматичность, что никогда не дает тебе опуститься на самое дно, хотя ты неоднократно мог и пытался…

Справился бы! Попереживал, привык и, может, даже успокоился бы. Но при одном условии – если бы не мешали. Не мешала, точнее. В одиночку – справился бы, вдвоем уже труднее…

К его удивлению, она сама, первая начала проявлять внимание. Поздоровались раз, другой. Остановились, поговорили. Слово за слово. Раз поговорили, еще раз. Болтали вроде бы ни о чем, пятое-десятое, а все равно оставалось ощущение хорошего, интересного разговора. Серега с удивлением почувствовал, что ей нравится его общество. По-настоящему нравится.

Ты Рыба по гороскопу, говорила ему как-то Танька, у тебя должна быть развита интуиция, ты всегда должен чувствовать, как к тебе люди относятся…

Серега астрологией мало интересовался, но признавал за ней определенный здравый смысл. Он чувствовал, всегда чувствовал настроение окружающих, только часто делал вид, что не обращает внимания. Почему бы и нет, он большой, ему легко изображать из себя этакого непрошибаемого человека-гору с каменным лицом и кулаками-булыжниками. Зачастую – это удобно. Непробиваемая позиция.

Внимание Светланки взволновало его. Даже испугало. А с другой стороны – ощущение праздника, нетерпеливое предвкушение встречи, скрытая гормональная буря, перехлестывающая через край макушки…

Хоть и ехидничаешь сам над собой, но расстаться с этим уже не можешь. Или – не хочешь?

Как там у Лермонтова в рамках школьной программы поэзии? «А он мятежный ищет бури…»

И найдет, конечно, на свою задницу! Дурное дело не хитрое! Тут даже моря не нужно, достаточно просто влюбиться в дочку Хозяина!

6

Для начала Серега подружился со Светланкой. Это он так себя успокаивал – подружились и все, что тут особенного? Когда матерый, битый мужик дружит с молодой леди, кто может заподозрить в этом сексуальный подтекст? Может быть, ему просто нравится передавать младшему поколению богатый жизненный опыт?

Два раза он провожал ее на дискотеку. Она сама его пригласила, сама отпрашивала у Хозяина. Первый раз вроде бы в шутку, мол, кто меня, бедную, защитит и спасет, кроме как дипломированный специалист по телоохране. «Слушай, правда, пойдем, а? Я попрошу папку, чтоб отпустил…»

Второй раз просто поставила перед фактом. Без шуток. «Пойдем, отвезешь меня! С отцом я договорилась!»

На дискотеке Сереге не понравилось. Это была модная, дорогая и абсолютно неинтересна, я на его взгляд, тусовка. Сказать проще – толпа.

Не понимал он такого отдыха. Слишком шумно, пестро, слишком много бликующих разноцветных прожекторов, а музыка бухает так, что в ушах звенит. Молоденькие парнишки с обалдевшими от наркотиков и пива глазами всем своим видом демонстрировали, какие они крутые. Спина – колесом, ребра – веером и, следовательно, впалая грудь – не повод для беспокойства. Девчонки демонстрировали, что у них есть тело. На показ, словно на продажу. Действительно, товар имелся, отметил Серега наметанным взглядом. У некоторых, но далеко не у всех. Кое-какие тощие мосалыжки разумней бы убрать под прилавок…

Дети! Самая смешная разновидность детей – те, которые считают себя уже взрослыми, решил он.

– Ну и как тебе здесь? – оживленно спросила Светланка, когда они в первый раз расположились за столиком, протолкавшись сквозь толпу.

– Средне, – нейтрально ответил Серега.

– Конечно, уперев локти в стол и бычась на собеседника через стекло бутылки отдыхается куда душевнее, а, Сережка? – подколола она неожиданно остро.

Серега не сразу нашел, что ответить. От шума и грохота приходилось говорить сдвинув головы, и от такой откровенной близости он слегка поплыл. Тонкий фиалковый запах духов и кожи, припудренные крапинки веселых веснушек, невесомый локон волос, небрежно расположившийся на щеке, порхающие пушистые ресницы с чуть заметными комочками туши – все настолько рядом, что еще чуть-чуть – и можно коснуться губами…

– Много ты понимаешь в заслуженном отдыхе… – проворчал он через некоторое время.

– Понимаю! Видела, как папка расслабляется. Насмотрелась.

На это было нечего возразить. Серега нейтрально пожал плечами, показывая, что личная жизнь Хозяина для него – не тема для обсуждения.

Светланка поняла и дальше не продолжала. Умная девочка все-таки…

– Вот странно, – сказала она через некоторое время, – по фигуре, по внешности ты, Сереж, вполне подходишь для дискотеки…

– А чем не подхожу? – заинтересовался он.

– Не знаю… Может, выражением лица… Другим каким-то.

– Сильно жуткое лицо?

– Ничего! Мне нравится! – громко сообщила она, перекрикивая музыку.

Это было приятно слышать даже в сопровождении попсовых мелодий.

На дискотеке у Светланки оказалось множество подружек. Они наперебой ее куда-то тащили, висли друг у друга на шее и что-то верещали, неразборчивое сквозь громкую музыку. Совсем еще, на его взгляд, соплюшки. Серега давно заметил, с молоденькими девчонками всегда так: каждая по отдельности еще может выглядеть дамой, но когда соберутся вместе – сразу видно, какой детский сад.

Она с удовольствием общалась с ними. Танцевала охотно и много, ритмично двигаясь всем гибким телом сразу. Детский сад, конечно, и сбоку бантик…

Это называется, куда меня занесло и где моя шляпа, думал Серега. Он тянул единственную за вечер бутылку пива, смотрел на все как бы со стороны и рассуждал о том, какой он все-таки старый. Ну не старый, допустим… Поживший. Когда только успел пожить?

Нет, наедине со Светланкой разница в возрасте не так бросалась в глаза… Впрочем, что такое разница в возрасте? Как там Танька говорила, через сто лет никого из живущих сейчас уже не будет на свете? Не будет, это определенно!

– Ты знаешь, – поделилась Светланка, когда он отвозил ее домой после второй дискотеки, – с тобой как-то очень уверенно.

– Спокойно? – спросил Серега. Нечто подобное ему уже говорили.

– Не спокойно, нет. Другое слово. Уверенно! Вроде как стоишь на высокой крыше и голова уже кружится… А тут – поручень. Схватился за него, уцепился крепко и больше не боишься… Понимаешь?

– Понятно. Тогда спасибо от имени поручня. Держись крепче, я разрешаю.

– Правда?

– Правда!

– Тогда ловлю на слове, – сказала она.

Внутри у него вздрогнуло от нежности.

Этим вечером, по дороге домой, в его машине они первый раз целовались. Даже непонятно, кто начал, вспоминал он потом, как-то само собой…

Целоваться она умела. Только, на его взгляд, перебарщивала языком. Новое поколение, новая школа…

– Ты знаешь, я должна тебе что-то сказать…

– Это срочно?

Сереге не хотелось прерывать поцелуи.

– Нет, не очень.

– Тогда говори.

– Ладно, не сейчас.

– Тогда потом, – согласился Серега.

Они опять целовались.

Если честно, Серегу не очень интересовали ее девичьи секреты. Не хотел он ничего слышать. По сути, в чем она может ему признаться? В каком-нибудь мускулистом мальчике с берегов Альбиона? Наверняка! Хотела только попробовать из любопытства, а потом несколько раз с ним «жила»? Скорее всего…

Ну и что? Секреты есть у каждого человека, только зачем их рассказывать…

Наивный они все-таки народ, эти женщины, снисходительно думал Серега. Всегда склонны преувеличивать значение своих интимных подробностей. Она должна что-то сказать…

А если бы он начал о себе рассказывать? Все, как было в жизни, в лицах и красках, со всем скотством, пьянством и прочими житейским радостями?

Кроме поцелуев между ними ничего не было. Он просто не позволил себе. Наверное, мог бы. Наверняка мог бы, просто сдвинуть пальцы чуть дальше, нажать на пуговицу, на застежку…

Она сама прижималась к нему, крепко прижималась. Тихонько, по-женски, не разжимая губ, постанывала, когда он гладил ее грудь и бедра.

Темперамент не скроешь! Остальное, как говорит Жека, вопрос голой техники…

Но – не мальчик уже. Должен соображать не только причинным местом, но и более здравомыслящими частями тела.

Потом они два раза ходили в театр, несколько раз – в киноцентр, и – снова на дискотеку. Светланка, заметил Серега, начинала прижиматься к нему только вне дома, в родных стенах они просто болтали, на дистанции школьной парты.

Молодец девочка, не подставляет, понимает расклад, мысленно поблагодарил он.

К его облегчению, Хозяин спокойно отреагировал на внезапно возникшую «дружбу» приемной дочери с личным телохранителем.

– Смотри, Серега, – сказал ему как-то Шварцман. – Если что! Ты понимаешь, о чем я говорю… Если что, убью, закопаю и надпись не напишу. Ты меня знаешь!

– Да ничего не будет, Иван Иванович, – ответил Серега. – Обещаю вам, что ничего не будет. Вы меня тоже знаете.

– Я много чего знаю. Ну, смотри… – буркнул он.

Шварцман строго глянул на него. Он был еще почти трезв, поэтому ничего больше не добавил. Надулся как обычно от важности. Трезвый Хозяин считал свои слова за великую ценность и помногу их никогда не расходовал.

– В конце концов, дело молодое, могу понять, – проворчал он через некоторое время, ни к кому конкретно не обращаясь.

Серега понял, сразу понял, что он хотел этим сказать. Но промолчал, как всегда делая вид, что его дело – маленькое и вообще телячье. Когда старшие изрекают умные вещи – младшие внимают со всем почтением…

– В конце концов, парень ты честный, а это главное, – сказал Шварцман в другой раз. – Ты даже представить себе не можешь, насколько это важно, в наше-то время…

Серега мог себе представить, насмотрелся на его партнеров и компаньонов. Но он опять промолчал.

– А что эти мальчики с папиными баксами в карманах? – тоже вслух рассудил Иван Иванович. – Что они умеют, кроме как гонять на спортивных тачках по кабакам? А так хоть ты за ней присмотришь на этих дискотеках гребанных, чтоб ни одна мразь не цеплялась. Если что, сразу доложишь, понял меня? Я хоть и не родной, но отец, душа болит. Понял?

Понял. Как не понять? Слушаюсь, Ваше Величество! Позвольте впердолить Ее Высочеству со всем нижайшим почтением?!

– Только не влюбляйся сильно. За это накажу по всей строгости, – вдруг добавил Шварцман, и Серега вздрогнул от неожиданности.

Он что, змей финансовый, мысли читает? Тогда – ай-яй-яй, посыплемся, как песок с бархана…

Хорошее тогда было настроение, вспоминал он потом. Снова возникло ощущение легкости, головокружительного скольжения по жизни, а некий привкус запретности только бодрил. Все-таки любовь – это в первую очередь настроение, а не традиционная игра в папу-маму.

Он с удовольствием вспоминал широко распахнутые глаза Светланки. Много думал о ней. Если это не любовь, то очень на нее похоже…

От настроения Серега даже начал мечтать. Вот все у них будет хорошо дальше, все замечательно, и Светланка, допустим, топнув своей изящной ножкой, уломает папку отдать ее замуж… Шварцман и сам, между прочим, не из графьев, только и титулов – Еврей Евреевич Финансовый, из всех заслуг – одна грабительская приватизация. Побузит, может, но перестанет. Мы, между прочим, за него кровь проливали, грудью стояли перед бандитскими пулями…

Серега с удовольствием представлял себе, как здорово будет жить вместе со Светланкой. Видеть ее каждый день… И вообще! При мыслях об этом «вообще» член в штанах начинал шевелиться. Хотя дело даже не в члене. Просто все так здорово складывалось, один к одному. Удачно. Для него – определенно удачно.

Любовь? Да! И что плохого, когда будущая невеста богата?

Любовь с интересом? Тоже – да! Зрелое чувство зрелого человека.

Годы уже! Намотанные мили на кардане, как ни крути. Позволяют, отрешившись от ситуации, анализировать ее сразу со всех позиций, а не только – ноги шире, милая, попу на уровень плеч…

Не мальчик, в конце концов. Насмотрелся. Любовь любовью, а если он женится, Шварцман наверняка возьмет его в свой бизнес. Не оставит же он зятя телохранителем. Это тоже важно.

Почему бы ему, например, не стать директором завода? Серега Кузнецов – директор завода. Звучит?

7

– Сереж, скажи честно, ты меня бросаешь? – вдруг спросила Таня.

Спросила неожиданно, сразу испортив все настроение. Можно сказать, подрубила на взлете одним ударом…

Только что все было хорошо, они кувыркались на ее широкой, как взлетное поле, сексодроме-тахте. Танька кричала так, что соседи, наверное, тоже пережили немало эротических моментов, тряхнули стариной в раздражении, против воли слыша происходящее за стенами.

Как бы милицию не вызвали, озаботился Серега, еще подумают, что ее убивают. Танька, смеясь, успокаивала его, что звукоизоляция в доме хорошая, дом новый, добротный. А убивать – он ее действительно убивает, еще немного – и умереть можно от наслаждения! Нельзя же так сразу на бедную девушку, от множественных оргазмов, говорят, возникает обширный инфаркт…

– Что тогда будете делать с телом, молодой человек? – ехидничала она.

– Все то же. Продолжу, как будто ничего не случилось.

– Да ты маньяк, братец!

– А ты как думала?

– Извращенец!

– И этим могу похвастаться…

Словом, дорвались оба, они давно не виделись. Серега даже сам не подозревал, какой могучий сексуальный потенциал накопили в нем страдания по Светланке. Навалился на Десантницу со всем усердием, как подросток на первую женщину. Возобновил давно забытые личные рекорды по количеству раз и разнообразию поз.

– Соскучился, миленький? – радовалась она.

– Не то слово, – почти искренне ответил Серега.

– Я вижу. Шварцман вас, похоже, в черном теле держит?

– Работы невпроворот. Продохнуть некогда, – пожаловался Серега.

– Слышала, слышала…

«Намекает?» – насторожился он. Хотя, на что она может намекать? Откуда…

Он медленно, сосредоточенно водил пальцами по ее аккуратным грудям с сосками-кнопками и втянутому, округло-мускулистому животу.

Ярко вспомнился летний полдень, подсиненная вода бассейна, Светланка в красном бикини, тоже почти обнаженная, на показ обнаженная, веселые родинки на гладкой коже… Вот у нее другая форма пупка, не такая круглая, а словно прищуренная, как лукавый глаз…

Волна желания снова плеснулась в нем, рука пошла еще ниже, и Таня с готовностью откликнулась на призыв…

И все-таки – бедные женщины, расслабленно думал Серега еще через некоторое время. Они даже не подозревают, что самые острые сексуальные ощущения в их жизни связаны с тем, что партнер в тот момент мечтал о другой. Или подозревают? Интересно, у них тоже так?

Потом, еще через некоторое время, когда Серега угомонился, слегка, но не окончательно, как он честно предупредил Таньку, они долго, расслаблено валялись на тахте голые и курили. Выпили вина, у Таньки кстати оказалась бутылка французского пойла. Вкусное вино, легенькое, словно подгазированное слегка. Хорошо было…

А потом сразу стало плохо. Когда начала уточнять. Очень опасная привычка – все уточнять.

– С чего ты решила, что я тебя бросаю? – спросил он, чтобы потянуть время.

– Не знаю. Чувствую. Какой-то ты не такой. Изменился.

– В чем, интересно?

– Не знаю. Изменился…

– Ничего я не изменился.

Глупый, в общем-то, диалог начинался, рыночный торг. Базарное выяснение отношений, только этого не хватало…

– Может быть, ты влюбился? А, Сереж, сознавайся? – коварно-спокойно спросила она.

– Да нет, – буркнул Серега, еще помедлив.

– Хороший ответ, – оценила Танька. – Универсальный. Очень загадочный ответ. Хочешь – выбирай себе «да», хочешь – «нет», в зависимости от уровня самомнения. Просто утешительный приз для женщины, которую собираются бросить…

Серега не знал, как на это реагировать. Промолчал.

Бросает? А никто, кстати, и не поднимал, подумал он, раздражаясь в душе. Никто никого не поднимал в их отношениях, в этом их главная прелесть. Была, наверное…

Никто никому ничего не должен – удобная формула устоявшихся отношений. Периодически не виделись месяцами, потом снова созванивались, бросались в кровать, как яростные борцы на тотами. Проводили вместе какое-то время и опять разбегались по жизни. И так много и много раз. Серега подозревал, что в эти месяцы охлаждения у нее случался еще кто-то, но со временем это почти перестало его волновать.

Хорошие, спокойные отношения… Ровные, как мерцание… С чего она вдруг взволновалась? Чисто женское неумение терять?

– Ладно, не бери в голову, – сказал Серега. – Куда я от тебя денусь? Я не знаю, что ты себе нафантазировала, но лучше – не бери. Советую.

– Не бери в голову, а бери в рот?

– Это хорошая мысль, – согласился он. – Я как-то сразу не подумал, но мысль – хорошая.

– Откушу! – пригрозила она.

– Выплюнуть не забудь потом.

– Не боишься?

– Не боюсь. Я хочу быть с тобой.

– Неужели? – спросила она, чем-то неуловимым напомнив бывшую жену Разноцветика.

– Причем регулярно.

– Гад ты все-таки… В репу получишь.

– Это я уже слышал.

– Учти, Кузнецов, таких женщин, как я, не бросают, – предупредила она.

– Я понимаю, – согласился Серега.

Серега терпеть не мог, когда его называли по фамилии. Она это знала, между прочим.

Кстати, почему не бросают? Таких женщин… А каких? Всех бросают, и кинозвезд, и титулованных мисс-красавиц…

– Медведь ты все-таки… Медведь-медведище!

– Это ты уже говорила.

– Говорила! И еще раз скажу… А ты, Сереж, все-таки не бросай меня. Правда! – вдруг попросила она почти жалобно. – Я ведь хорошая, дурная немножко, но хорошая. Я и готовить умею, ты знаешь, только ленюсь обычно. И вообще, я к тебе привязалась, как ни к кому другому… Мне без тебя будет плохо, я это точно знаю. Словно предчувствие какое, веришь, нет? Не бросишь, обещаешь? – и снова жалобная нотка в голосе, такая странная при ее обычной браваде.

Новое дело! Вот это действительно новый, неожиданный поворот, удивился Серега. Привязалась она… Мужчина постепенно перестает любить, а женщина постепенно привязывается. Кажется, это еще Жека отмечал, как один из парадоксов…

А он-то искренне считал, что их легкие, необременительные отношения ее вполне устраивают. Что именно ее они устраивают в первую очередь. Первое время это его даже бесило.

– Ты – самая лучшая, кто бы спорил…

Серега снова привлек Таньку к себе. Он все еще знал, как ее успокоить…

Прощаясь, они договорились встретиться еще раз. Завтра, допустим, или послезавтра. Поговорить серьезно, как она сказала. И не в постельном режиме, а где-нибудь на нейтральной территории, в кофе например. Где он не сможет на нее накинуться. Потому что она тоже живой человек, когда он на нее накидывается, она теряет последние остатки своего глупого бабского разума. И начинает ему, проклятому медведю, верить. Ей тоже хочется верить! Живой человек!

Они так и не встретились, как договаривались, вспоминал он потом. Серега срочно улетел в командировку, сопровождая Шварцмана…

8

Да, все случилось как раз после той командировки, когда он вместе со Шварцманом вернулся с Мальты, помнил Серега.

Хозяин летал на каменные острова просто так, развеяться на неделю-другую. Развеялся Шварцман до остекления, выпал в осадок и засох кучкой. А ему говорили, предупреждали, между прочим, что при тамошней сорокоградусной жаре не стоит кидаться в море, взбодрив себя напитками не меньшей крепости…

Не внял. И лег на больничную койку почти трупом, заработав сердечный приступ. Но выкарабкался. Безбожно дорогие и безукоризненно стерильные местные врачи говорили на правильном английском и все понимали как папа с мамой.

Пациент был отправлен домой огурец огурцом: весь зеленый и в пупырышках. По лицу и шее Хозяина пошли какие-то лиловые пятна, но, как ни странно, признаки жизни он периодически подавал. В самолете Шварцман все порывался накатить водки или хотя бы хряпнуть пивка для рывка, а сопровождающие лица мягко его отговаривали.

Понимая их правоту, подкрепленную авторитетом импортно-валютных врачей, Шварцман давал себя уговорить на апельсиновый сок, но ненавидел его всеми фибрами, скрипел зубами, косил глазом и комментировал всеобщую заботу свиты нецензурными выражениями.

В Москву прилетит – тут его не удержишь, дома, при своих карманных врачах, он, похоже, всерьез разгуляется, есть настроение, догадывался Серега. Был у Шварцмана один любимый доктор, профессор-физиолог, кстати, который всерьез утверждал, что алкоголизм лечить не нужно, потому что бесполезно все это. Кодирования-зашивания – никакой пользы от них, кроме вреда для психики. Алкоголизм, мол, заболевание генетическое, подготовленное для потомков всей историей цивилизации, тысячелетиями много и жадно пьющей. И, значит, остается только ввести его в рамки и жить с этим, как с врожденным дефектом, который просто не нужно выставлять напоказ.

Очень Хозяину нравилась профессорская теория, особенно с собственным конструктивным добавлением, что рамки – понятие растяжимое, для кого-то рамки – две рюмки и бутерброд на прицепе, а для кого-то – зюзя с поросячьим хрюком…

С Мальты они вылетели рано, в столице были уже к полудню. Отвезли домой обалдевшего от клинического отдыха Шварцмана, потом шофер Ванечка подбросил Серегу до дома.

Москва тоже встретила немалой жарой, перегретым асфальтом и вездесущими автомобильными выхлопами. На Мальте как будто даже прохладнее казалось, решил Серега, там погоду делает морской бриз.

Когда прилетаешь домой издалека, через моря-океаны – это, вообще, странное состояние, давно заметил он. Может быть, все дело в скорости? Слишком быстро перемещаемся по земному шарику. Тело уже прилетело, уже здесь, а душа все еще там. Не успевает. Да и куда ей, душе, торопится? Она, бессмертная, существует в других временных категориях и в гораздо более обширных пространствах… Да, когда дома никто не ждет, когда пустая квартира встречает залежавшейся пылью и тишиной, странности сверхзвукового перемещения упираются в некую философскую категорию вселенского одиночества. Острова в океане, редкие планеты в холодном космосе, одинокие звезды в черной пустоте вакуума… Все и каждый одинок в этом мире, повсюду – редкие комочки материи в бесконечном океане вселенной…

Бесконечном? В детстве он никак не мог понять бесконечность. Потом даже перестал пытаться. В самом этом слове «бесконечность» есть уже что-то трагическое. Или страшное? Лучше и не пытаться понять…

Эту теорию глобального космического одиночества Серега запил завалявшейся в холодильнике банкой пива и улегся на тахте перед телевизором, часто щелкая кнопками каналов и выключая звук на рекламных роликах.

Телевизор вызывал только раздражение. Такое было настроение. Рефлексия, как сказала бы его б. супруга. Двухметровый телохранитель с чугунными плечами 56-го размера сидит и рефлексирует в кулачок…

Ну и ладно! Так мир устроен. От начала и до конца – пустота. Вакуум. В сущности, даже любовь – всего лишь попытка не быть одному в этой жизни, где все одиноки, – когда-то, на втором пузыре, вывели они с Жекой такую формулу…

Умом понимаешь. Но все равно всякий раз вляпываешься, словно впервые. Теперь вот Светланка…

И Таня, которую вдруг стало жалко, как обиженного в раздражении котенка…

Совсем он запутался, закружился между бабами, одиночество получается – не протолкнуться, как в очереди перед прилавком.

Если б хоть Светланка была в Москве… Хотя бы увиделись… Но та укатила в Швейцарию кататься на горных лыжах в какой-то студенческой компании золотой молодежи. Куда мы попали и где наша шляпа…

Саша Федотов позвонил ему под вечер. Дома загораешь? Отлично, кстати! Как раз хочу с тобой встретиться. Разговор к тебе есть, Серега… Нет, не телефонный… Нет, тянуть не стоит. Напомни свой адрес, я подъеду к дому, заедем куда-нибудь, посидим.

Почему бы не посидеть? Разговор есть разговор, его надо разговаривать, согласился он. Серега даже заинтересовался такой таинственностью…

Саша Федотов вел свой джип «Мерседес» так же уверенно, как он все делал в жизни. Быстро, резко и четко, как автомат, всех обгонял, но никого не подставлял и не подрезал. Он вообще хорошо водил, до кремлевских профессионалов не дотягивал, но на среднего гонщика вполне тянул. Серега обычно ездил потише. Москва все-таки, столица техногенных придурков и автомобильного беспредела.

Из-за периода отпусков привычные пробки практически рассосались. Они быстро приехали почти в центр города, в ресторан «Якорь» на набережной Москвы-реки. Небольшой ресторанчик, с улицы почти незаметный, без яркой вывески. Но уютный. Безукоризненная накрахмаленность, ненавязчивая музыка, приглушенные тона дорогого темного дерева. Цены, должно быть, соответствующие, вскользь подумал Серега. Впрочем, он давно перестал обращать внимание на цены. Первое время это нравилось, потом привык. Действительно перестал обращать внимание.

Серега никогда раньше не был в этом ресторане.

Сашу Федотова здесь явно знали. Метрдотель поздоровался с ним, как со своим. Они сели за столик у затонированного окна, откуда были видны гранитные парапеты набережной, за которыми плескалась мутная коричневая вода реки. Прямо под окном проезжали машины, неслышные за полной звукоизоляцией. Кондиционированный воздух был свеж и прохладен.

Саша Федотов спросил у официанта бутылку сухого вина и пару фруктовых салатиков. Пока ждали заказ, они молча курили. У Сереги было впечатление, что Саша Федотов просто мнется, не зная, как приступить. Это настораживало, нерешительность – не в его характере…

– Ну, будем, Серега, – сказал Саша Федотов, разливая красное вино по низким пузатым бокалам.

Чокнулись, глотнули. Серега ждал. Ждать спокойно и терпеливо – в любом случае его козырь.

– Ты понимаешь, о чем я хотел с тобой поговорить…Только пойми меня правильно, – начал Саша издалека. – Это, конечно, дело личное… Но не совсем. Слышал я, что у тебя со Светкой чего-то там завязывается?

Конечно! Светланка! А какого еще разговора он ждал?

– Да как тебе сказать, Саш… – так же осторожно отозвался Серега.

– Как есть! Ты же понимаешь, я не из прихоти интересуюсь.

– Ну, не знаю… Не могу сказать, чтобы откровенно завязывалось… И не могу сказать, чтобы совсем нет…

Да уж, более безличного ответа трудно придумать. Впрочем, не в бане, такое откровенное мыло не проканает, говорить все равно придется серьезно, понимал он.

– Понимаю. И все-таки? – спросил Саша с обычным для него нажимом.

– Тебя Шварцман просил поговорить? – спросил Серега. – Давай уж, не тяни! Разговаривай.

– Нет. Не Шварцман, – ответил Саша Федотов. – Как раз он не должен ничего знать. Я на тебя надеюсь. Понимаешь?

Серега не понял. Вполне естественно, если бы Хозяин через шефа охраны еще раз предупредил телохранителя, чтоб не зарывался, облизываясь на девичье тело. А через шефа, через посредника на этот раз – чтоб по-серьезному, с явной угрозой. Для этого и существуют шестерки, для грязной работы – это как раз в характере Шварцмана, самому не мараться, рассудил Серега еще в машине. Но разговор явно уходил в другую сторону…

Саша помолчал, снова разлил вино по бокалам, поковырял вилкой салат. Закурил.

– Ты хороший парень, Серега. Говорю это не как комплимент. Просто ты настоящий мужик, правильный. Без дураков. Я знаю, я людей сразу чувствую. В общем, я считаю, ты должен знать. Думаю, ты меня поймешь без всяких прелюдий…

Саша Федотов достал из кармана пиджака небольшой конверт. Протянул Сереге.

Серега открыл. В конверте было несколько фотографий. Плохого качества, но цветные. Потом он понял, что это за фото.

Светланка и Шварцман. Оба голые. Светланка верхом на Шварцмане. Шварцман на Светланке. Светланка перед Шварцманом раком. Светланка делает минет, Шварцман довольно жмурится и прихлебывает в этот момент из стакана…

У него было некрасивое тело. Волосатое даже со спины и в жирных складках. Порнография. Мужское тело – это порнография, женское – уже эротика. Так Жека часто говорил…

У нее было красивое тело. Очень красивое. Натуральная блондинка сверху и снизу. Натуральная блондинка снизу – это редкость, Серега это хорошо знал, на собственном опыте…

Серега долго, тупо и сосредоточенно рассматривал ее тело в разных ракурсах. Загар отчетливо выделял полоски купальника. Все те же трогательные родинки… Много родинок. Родинки – счастье, так кажется…

Вот он, значит, какой, наш любимый папка… Крепко любит дочю, до полного инцеста… Впрочем, нет, инцест тут совсем ни при чем, они же не родные… Просто сначала он любил маму, а теперь любит дочку, все в рамках, в духе времени, которое для женщин течет быстрее…

Серега медленно сложил фотографии обратно в конверт. Положил на стол подальше от себя. Саша Федотов тут же убрал его быстрым, ловким движением.

– Откуда это у тебя? – спросил Серега. Он не смотрел на Сашу Федотова, но смотрел на бокал с вином. Очень внимательно его рассматривал. Хорошее вино, вкусное, и цвет приятный, приглушенно-рубиновый. Мягкий цвет…

– Шутишь? Забыл, кто я? – напомнил Саша Федотов. – Я, Серега, все должен знать, работа такая.

– Да, конечно…

Они опять помолчали.

– Я, Серега, десантник, – продолжил Саша Федотов. – Был, есть и буду. Несмотря ни на что. А десантники своих не сдают. Забрать всех, в том числе и «двухсотых», так всегда было… Поэтому и говорю с тобой откровенно, как с другом.

Саша Федотов со вкусом отхлебнул вина. Серега тупо ждал продолжения.

– Тут до тебя работал один. Серега Афанасьев, твой тезка, кстати, – рассказал Саша Федотов. – Светка ему тоже мозги крутила, она такая, любит это дело до ужаса… Помню, ходил, весь аж светился от счастья. Все равно, как ты сейчас, между прочим… Только ерунда все это. Операция прикрытия, как у нас в армии говорили. Отмазка для матери, которая ревнует и бесится. У них, вообще, семейка вся чокнутая. С жиру бесятся…

– Но почему? – спросил Серега.

Глупо спросил, сам тут же это понял.

– А кто его знает – почему? – рассудительно ответил Саша Федотов. – Потому что, наверное… А Светка, чтоб ты знал, уже давно со Шварцманом путается. Ей еще и шестнадцати не было, когда все это у них началось. Думаешь почему мать ее то в Швейцарию отсылает учиться, то в Америку, то в Англию, лишь бы с глаз подальше… Она все равно возвращается. Теперь из Англии вернулась. Уж не знаю, как и на чем они договорились втроем, что наобещали друг другу – ни полслова, ни на полшишечки, или что там еще… Говорю же – не знаю… Но думаю, эти двое тебя сейчас выбрали вместо Афанасьева. Решили тобой прикрыться. С Афанасьевым не прокатило тогда, Вероника Светку со Шварцманом друг на друге застукала, тут уж не отмажешься… А сейчас они, видимо, решили опять попробовать, уже умнее. Думаю, они сейчас начнут ее тебе замуж подсовывать, чтоб наверняка, чтоб железная отмазка была перед матерью… Но я считаю, ты должен знать правду. А дальше сам решай, конечно…

– Я понимаю… А что с Афанасьевым случилось?

– Уволили его. Хозяин распорядился и уволили. Это когда мать Светку в Англию выперла… Запил потом парень, насколько я знаю. Потом – не знаю, врать не буду, не интересовался… Да он нормальный, крепкий мужик, выкарабкается, не о нем речь…

Серега молчал. Потому что молчать было проще и легче.

– Ладно, Шварцману, сам понимаешь, ни полслова. Этого разговора не было, просто не было! – предупредил Саша.

– Понимаю.

– Ну, полагаю, в кабаке ты сидеть сейчас не в настроении… Тебя отвезти домой?

– Не надо. Тачку возьму.

– Как знаешь. Ну, бывай!

– Бывай!

Они сильно хлопнули друг друга по ладоням. Серега поднялся и вышел.

Отвернуться от Саши Федотова, расслабить сжатые до железных комков мышцы лица было для него большим облегчением. Он даже не заметил, кто и как открыл перед ним дверь ресторана. Просто понял, что очутился на улице. И что лицевые мышцы вдруг заныли от напряжения, словно он хохотал не меньше суток подряд…

9

…Фиолетовый гном гулял. В том самом, не прямом, но привычном российском смысле. Сидел за скатертью-самобранкой и пил горькую.

Очень удобная вещица – скатерть-самобранка. Для запоев – просто незаменимая. Можно расстелить где угодно и загулять, не оглядываясь на дислокацию магазинов, ресторанов и кабаков. Полезная штукенция, кто бы спорил…

Сначала соображал на троих. С друзьями Красным гномом и Зеленым гномом. Но потом эти халявщики надоели. В самом деле, приходят, как к себе домой, все выпьют, сожрут, как на сдельщине, да еще самобранку жирными руками заляпают, не отстирать потом. Друзья… Как лезть в пещеру дракона за волшебным камнем, так никого нет, а праздновать победу – они тут как тут! Друзья, называется… Уходят за полночь, да и то – если выгонишь, а ты остаешься с мутной душой и жестоким предчувствием утреннего похмелья. А от похмелья, как известно, не помогают никакие, самые волшебные средства…

Фиолетовому гному надоело жить. Опостылело. Когда у тебя есть волшебный камень, исполняющий любые желания, есть корень успеха, предохраняющий от собственных неразумных желаний, есть самобранка, скороходы, ковер-самолет и другие волшебные безделушки, избавляющие от бытовых проблем, – жизнь быстро надоедает. Доказано практикой и подтверждено теорией, которую психологи называют кризисом достижения цели…

Да и чего ему желать? Стать Главным Королем? А зачем? Если ты уже стал волшебником, то все эти иерархические лестницы в небо представляются просто смешными… Или, может, жениться на глупой курице Фердинанде? И тоже – зачем? Чтобы она потом всю жизнь воротила нос от низкорослого мужа, не принца, и даже не царевича, выслужившего из обыкновенных придворных гномов. От такой семейной жизни захочется в петлю гораздо раньше. К тому же с годами разборчивая Фердинанда стала не просто глупой, но и стареющей курицей. Когда вокруг квохчет молодая, еще ничего, иногда даже приятно, но кудахтанье старой курицы бесит, как ноющий зуб.

Жениться нужно молодым и красивым, когда еще хватает глупости принимать все это всерьез, думал Фиолетовый, раздражаясь, по обыкновению, без особых причин. А под старость вполне хватает молоденьких поселянок, легких на передок и жадных до дорогих подарков. Тем абсолютно все равно – гном ты, тролль или кто другой. Главное – волшебник…

Откуда взялась эта странная сказка? Наверное, сам придумал. Сложил, как заунывную песню без слов в тональности тоскливого волчьего воя.

После разговора с Сашей Федотовым он запил откровенно и целенаправленно, как с ним давно не случалось, вспоминал Серега. На следующий же день позвонил Федотову и сказал, что заболел. Свалился с гриппом, и, похоже, надолго. Пусть, мол, кем-нибудь подменит на это время.

Шеф, понимающий человек, ни о чем не расспрашивал. Сказал только, мол, болей сколько нужно, перед Хозяином я тебя прикрою. И держись там!

Держаться? Наверное, стоит. Если двумя руками за атмосферный столб…

10

В городе начинался вечер… Да, вечер, кажется…

Или уже была ночь?

– Послушай, – спросил Серегу расплывчатый человек с неопределенным лицом, – как ты думаешь, на каком дереве лучше всего удавиться?

Серега немного подумал.

– На дубе, – сказал он.

– Почему это?

– У него сучья крепче.

Человек тоже глубоко задумался. Основательно задумался, даже посчитал что-то, загибая пальцы. Серега внимательно смотрел на его толстые, крепкие, натруженные пальцы, опушенные на фалангах короткими рыжими волосками. Пальцы целеустремленно загибались и разгибались, словно жили своей, независимой жизнью.

Эти пальцы он почему-то хорошо рассмотрел и даже запомнил.

И что же он такое высчитывает? – всерьез заинтересовался Серега. Плотность кубометра древесины на массу живого веса в отношении к крепости бельевой веревки?

– Еще на березе можно, – предложил Серега, пока тот окончательно не ушел в высшую математику.

– Правда? – засомневался человек c выразительными пальцами.

– Абсолютная правда, – подтвердил Серега. – Хорошее дерево, крепкое. Топорища из него делают. Лучшее топорище – это березовое. Я сам на стройке три года работал, знаю.

– Строитель, значит?

– Был когда-то, – подтвердил Серега.

– Все равно строитель.

Как его звали? Он называл какое-то имя, Алексей, кажется, или Андрей, в общем, что-то на «А». Серега не расслышал толком, а переспрашивать – неудобно.

Впрочем, какая разница, как его звали? У него была многодневная щетина, потертый пиджак фасона Пятидесятилетия Октября, обвислые тренировочные штаны и хриплый, лающий голос. Круглые, темные глаза почти без ресниц горели отчаянным вдохновением дорвавшегося алкоголика. Или просто отражали свет электрических фонарей…

Но не бомж, определенно – не бомж, некая домашняя ухоженность в нем все-таки просматривалась, решил Серега.

Человек сказал, что живет неподалеку, через три дома на четвертый. А зачем ему врать? Зачем одному хорошему человеку врать другому хорошему человеку при случайном знакомстве без имен, фамилий и материальных претензий?

Познакомились они полчаса назад. Серега покупал пиво в киоске, и он покупал пиво. Слово за слово… Они понравились друг другу. Выпили вместе пиво, обругали власть за повальное воровство и взяли две бутылки крепленого вина на двоих, честно скинувшись пополам вплоть до металлических рублей, подсчитанных на ладони.

Это была инициатива человека на «А», и Серега немедленно ее одобрил. Решил, что крепленое вино – это прикольно. Есть в этом что-то ностальгическое, из розовой юности – погнилей, побольше и подешевле… Нам, татарам, не ходить по барам, нам – что водка, что пулемет – лишь бы с ног валило… Тоже нечто полузабытое, из расхожих афоризмов жадной на приключения юности.

Да, поздний вечер… Или ранняя ночь? Неважно! Серега пил пиво, потом вино, стараясь не вспоминать Светланку, и это почти удавалось.

Крепленое красное вино все-таки жуткое пойло! Немедленно возникает вопрос – каким термоядерным клопомором его укрепляют? Неужели они всю свою нежную юность травились подобной гадостью? В таком случае понятно, почему они отравлены на всю жизнь вперед…

– А я на осине хочу, – признался его собеседник через минуту. – Вот так вот. Как последний Иуда. А ты женат?

– Был, – ответил Серега. – Старо это. Все на осинах давятся. Как ни осина, так кто-нибудь на ней удавился. Несчастное дерево.

– Судьба у нее такая, – сказал он. – А я три раза был.

– И чего?

– И ничего. Плачу алименты. Пятьдесят процентов. Все бабы – говно.

– Говно. Это точно, – согласился Серега со знанием дела.

– У тебя стакан есть?

Серега зачем-то похлопал себя по карманам и отрицательно покачал головой.

Человек впился желтыми, волчьими зубами в пластмассовую пробку бутылки и сдернул ее с громким чпоком. Вонючее красное вино плеснулось на светлую рубашку и осталось на ней как кровь. Или как похожая на кровь краска…

– Ладно, – сказал он, – не графья. Из горла выпьем.

Серега согласился, что не графья. Что даже и не дворяне. Так себе, рвань подзаборная, шелуха времени, звездная пыль на крыше сортира…

За рвань он обиделся:

– Я, между прочим, на севере вкалывал одно время, в шахте. Денег имел, сколько тебе и не снилось. В Москву летал просто на выходные, пивка попить. Были времена…

– Не в деньгах счастье, – штампованно отозвался Серега.

Это собеседнику понравилось. Очень понравилось. Как откровение.

– Правильно говоришь, Серега! Хорошо говоришь! – немедленно одобрил он. Хороший ты мужик. Люблю таких. Я ведь и сам такой. Чуть что не по мне, кулаком по столу, чемодан под мышку и только меня и видели. Надоело все…

– Надоело, – согласился Серега. – Значит, судьба такая.

– Судьба – говно! – он помрачнел и окончательно растворился в сумерках. – Баб у меня было – не сосчитать. А все одно и тоже… Негритянку бы трахнуть! Ты не трахал, нет?

– Не довелось пока.

– Вот и я – нет, – он совсем опечалился. – Пойду, пожалуй, повешусь…

Серега живо представил себе, как Андрей-Алексей дрыгает ногами на ближайшей осине, а он, оставшись без собеседника, в одиночку тянет на скамейке красное вино из горлышка. Самому впору вешаться от такой перспективы.

Одиночество и тоска по женщине… Почти ад, когда и то и другое вместе…

– Ладно, погоди вешаться, давай допьем. Деньги плачены, не пропадать же, – рассудительно предложил Серега.

– Давай, – охотно согласился Андрей-Алексей. – Сначала допьем, а потом повешусь. Не к спеху все-таки.

Вот это был уже мужской разговор!

– Не к спеху, – подтвердил Серега. – Потом повесишься…

Они пили всю ночь. Андрей-Алексей так и не повесился. Забыл, наверное.

Расстались они как друзья. Больше того, как братья. Как братья по разуму, друзья по несчастью, товарищи по оружию отступающей армии, проигравшей последнее, решающее сражение. Гвардия отступала, но не сдавалась! Фиолетовый гном, которого все-таки заставили повзрослеть, нес разлохмаченное пулями знамя и распевал похабные походные песни…

Проиграли, да! Сразу проиграли, когда родились не подлыми, не жадными и не жестокими…

Что из этого следует? Да ничего! Так мир устроен…

Потом Фиолетовый гном разодрал знамя на портянки, древком разогнал гвардию и начал подмигивать Сереге из-под скамейки. Пытался развеселить, как в детстве. Его собеседник тоже видел Фиолетового гнома. Серега объяснил ему, какой он, и тот увидел. От осознания шумно повалился в кусты и дрыгал оттуда ногами. Но сдаваться, естественно, тоже не собирался. Сначала Серега присвоил ему звание лейтенанта гвардии Фиолетового гнома. Подумал-подумал и произвел в полковники.

Новопроизведенный полковник молодцевато отдал честь и опять полез в куст – блевать на просторе.

Серега скоро пожалел, что повысил его. Лейтенантом он был еще адекватным, а ставши гвардии полковником окончательно загордился. Остервенело возился в кустах и нечленораздельно рычал. Серега подождал, подождал, допил бутылку и побрел домой…

Утром Серега проснулся на коврике возле кровати.

Не дотянул, выходит, последнего метра до посадочной полосы…

Определившись в пространстве, Серега нашел себя замерзшим и скрюченным, как зародыш. Лежал без одежды, в одних трусах, но при этом в туго зашнурованных ботинках и при часах на запястье. Как он ухитрился раздеться не снимая ботинок?

Сюрпризы утреннего пробуждения! С вечера легко снимаем штаны через голову, а с утра начинаем чуметь от воспоминаний…

С трудом осваиваясь в окружающем мире, Серега обнаружил, что он к тому же до бровей измазан в какой-то глине, как первый на земле человек Адам. Ошметки засохшей глины оказались даже в волосах. В горле шуршала похмельная засуха, а в волосах – засохшая глина. Все симметрично, как в классической геометрии…

Значит, падал вчера, рассудил Серега. Не Адам, разумеется. И, по всей видимости, головой вниз. Возвращался домой на четвереньках, волевыми усилиями преодолевая всемирное тяготение…

Все-таки красное, крепкое – жуткое пойло! Что и требовалось доказать, не жалея печени…

А вот интересно, где он в такую сушь нашел раскисшую глину? Конечно, свинья грязи всегда найдет, за нее, свинью, можно не волноваться, но все-таки? От дома до киоска пять минут самым тихим шагом и все по асфальту. Какими же окольными путями он возвращался? Географическая загадка…

Потом Серега пошарил по карманам разбросанной одежды и не нашел своего бумажника.

Ведь зарекался же, сколько раз зарекался не пить со случайными знакомыми! Случайные знакомые – такие, могут подружиться до гроба и при этом обобрать до нитки… Или все-таки сам потерял? Зря грешит на Андрея, или Алексея или как его там еще… Может, Адама, первого человека на земле?

Денег там было не так уж и много, черт с ними, а бумажник жалко. Хороший был бумажник, кожаный, купленный в английском дорогом магазине.

Впрочем, тоже – пес с ним. Еще купит. Если вдуматься, в жизни есть много вещей, которых куда жальче, чем английского бумажника…

Он снова все вспомнил и ему опять стало плохо. Опять захотелось пива.

Держись? Держался…

Сначала Серега пил в одиночку, не считая таких вот случайных знакомцев, условных Адамов, блуждающих по ночам в тренировочных штанах под пиджаком, как тени минувшего.

Это называется – решил обдумать ситуацию досконально.

А что тут думать, в сущности? Все ясно и просто. Как табуретка. Все настолько ясно и просто, что аж тошнит…

Серега думал первые несколько минут, а дальше – привыкал. Что чистая девочка Светланка, его сияющая любовь, не такая уж чистая и не такая уж девочка. И вообще! Нет в жизни счастья, мир устроен несправедливо, кому-то все, а кому-то все, что осталось, везет тому, кому везет – и так далее… Знаешь, и каждый раз приходится заново привыкать к этим незамысловатым истинам, окончательным, как гвозди, забиваемые в крышку гроба.

А что он вообще хотел? Если разобраться? Любви и верности до могильного холмика над головой? Плюс золотого тельца на серебряном блюде и, что характерно, задаром?

Так только в сказках бывает! Про Иванушек-дурачков, которые в силу природной глупости женятся на принцессах, не задумываясь о будущих семейных сценах на королевской кухне. Его макаронная принцесса Светланка – просто принцесса, ничего больше…

И он тоже хорош! Слюни распустил, губы развесил, уши по плечам разложил…

Захотел!

Потому что Шварцман – это сила. Это возможности. Это километровые лимузины и виллы на берегу теплого заграничного моря. Это деньги. Это шанс…

Козел он, конечно, пархатый, этот Шварцман… А кто не козел в этой жизни? Правильно, тот – коза!

Светланка…

А что Светланка? Принцесса – ничего больше, просто разбалованная принцесска, от рождения уверенная, что центр мироздания находится где-то в районе ее лукавого пупка…

И все равно было больно. Болело в груди, если честно. Но это ничего, это с ним уже случалось, с этим он постепенно справится. До сих пор справлялся…

Восстанавливая хронологическую последовательность запоя, вспоминал потом Серега, – его одинокая пьянка вышла на новый виток, когда рядом нарисовался дядя Виталик. Именно нарисовался, Серега так и не понял, откуда он взялся. Может, встретились на лестничной клетке или просто зашел стрельнуть сигарету… Не помнил…

Просто возник дядя Виталик, как тень отца Гамлета из тумана. В один прекрасный момент. Он тоже был пьян, но, в отличие от Сереги, бодр, весел и преисполнен ехидного коммерческого оптимизма. Предвкушал какую-то серьезную прибыль, связанную с перепродажей подержанных трансформаторов, видимо краденных. Немножко везения, и несколько штук баксов в кармане, радовался сосед. Вот такая удача!

Дядя Виталик теперь поднимался, знал Серега. Совсем уже было опустился, только что вещи из дома не выносил. Вокруг его холостяцкой квартиры уже замаячили какие-то парнишки с острыми, как ножи, глазами, да и сам дядя Виталик начал поговаривать о том, что неплохо бы поменять московскую хату на домик в сельской местности, где солнце, воздух и вода. Серега, как мог, объяснил ему, в какую сельскую местность его отправят, как только он подпишет документы на продажу квартиры. Жалко было мужика, откровенно жалко, Серега уже всерьез собирался вмешаться и поговорить с шустрыми ребятишками…

А вот – взялся сосед! Сначала пристроился на Митинский рынок водителем-экспедитором, возил радиодетали. Потом на паях с приятелем открыл свою точку, сам стоял за лотком на морозе. Четыре месяца назад они с тем же приятелем арендовали павильон, почти магазин, как он подчеркивал. Помолодел, подтянулся, даже по вечерам приходил домой трезвым. Сейчас его дело стало, наконец, разворачиваться, в карманах зашуршала первая прибыль. «Мы – коммерсанты, нас – коммерсантов, наше дело коммерческое». Эти слова он теперь часто повторял и, чаще всего, не к месту. Купил золотую цепь на шею и обзавелся мобильником.

Все-таки человек – существо непредсказуемое, это точно, размышлял Серега. Всех может удивить, в том числе и себя. Скажи кто-нибудь ему, Сереге, лет десять-пятнадцать назад, что дядя Виталик превратится в такого ханыгу – не поверил бы. А скажи год назад, что сосед снова начнет выкарабкиваться в буржуи, опять посмеялся бы…

Волны бытия штормят и качают, как любит говорить Жека. Впрочем, если вдуматься – ничего удивительного, сосед всегда был себе на уме, хитрован мужик, только прикидывался рубахой парнем в трусах по колено и валенках на босу ногу. Такой жук! Водка чуть не погубила, но это как раз понятно, на самого хитрого насекомого всегда найдется свой пестицид с винтовой крышкой. Водка – это камень на пути русского человека, любит говорить Шварцман, наливая себе…

Теперь дядя Виталик с удовольствием пил с Серегой за удачу. Какое-то бесконечное количество раз поднимали тосты за его, дяди Виталика, удачу и за Серегину тоже, до кучи. Сквозь серый туман многодневного, вяжущего опьянения Серега смутно припоминал, как дядя Виталик возил его на такси хвалится своим магазином, скорее, просто палаткой. Глотали противную водку без закуски в душной подсобке, говорили о коммерции, убыль-прибыль, дебет-кредит…

Серега, подкованный Шварцманом, авторитетно нес какую-то чушь о подводных камнях российского бизнеса, но все слушали его разинув рот, как заезжую знаменитость. Потом сам не мог вспомнить, чего он там вещал…

Дальше – следующий виток, припоминал он. Очередной проблеск сознания, полная смена декораций и действующих лиц, практически без перерыва, как в театре, при погашенном на мгновение свете…

Как и когда Серега оказался у Жеки? Его бледное, толстое, небритое лицо врезалось в память. Стояло потом перед глазами.

Это было счастливое лицо, показалось тогда Сереге. По-настоящему. Он еще подумал, что давно не видел по-настоящему счастливых лиц. Все попадались довольные, сытые, пьяные, а по-настоящему счастливых – словно и не бывает…

Что случилось? Оказывается, случилось. Пока он, Серега, вожжами наматывал сопли на кулаки, другие тоже жили напряженно и интересно…

Жека ушел из семьи. Поселился на окраине города, снял комнату в комуналке с тараканами и соседями в исподнем белье. Серега давно не бывал в таких откровенных халупах. Навороченный ноутбук смотрелся в этой обшарпанной комнатушке, как летающая тарелка в колее раскисшей грунтовки.

Жека писал роман. На этот раз настоящий, уверял он. Пошло, наконец! Накатило! Сколько лет ждал, уже надеяться перестал и вот – пошло. Не убеждал, не доказывал, не горячился, просто сказал. Уверенно и спокойно. Он, вообще, стал вдруг каким-то очень спокойным, старый друг Жека. Уверенным. Если бы к хлюпику Жеке можно было применить это слово, Серега бы сказал, что в нем появилась сила.

Жека – и сила? Невероятно. Впрочем, кто его знает, может, и появилась. Может, и правда, роман…

– А зачем из семьи уходить? – поинтересовался Серега.

– Так надо!

– Неужели и пиар свой забросишь?

– Так надо…

«Так надо!» Очень логичная мотивация, если вдуматься…

Серега даже слегка протрезвел от неожиданной метаморфозы старого друга.

Неужели человек может измениться так сразу? Мистика с фантастикой, решил Серега. Что, действительно все вокруг дружно сошли с ума и теперь неустанно доказывают это друг другу?

Пришлось срочно распечатать коньяк. Когда все вокруг сходят с ума, то и коньяк пьется, как пастеризованное молоко…

Серега все рассказал Жуткому брату. Ни с кем не хотелось обсуждать Светланку, но с Жекой можно. Тот слушал его сочувственно и периодически разводил руками.

Хорошо поговорили, душевно, хотя сам разговор он потом так и не смог припомнить…

Сквозь заплеванный, зассанный котами подъезд с разбитыми лампочками Серега вышел во двор, в суровую темноту спального пригорода. Хорошо хоть лето, не так грязно, иначе – прощай модельные итальянские туфли!

Неподалеку светился разноцветными бутылками ночной киоск. Серега решил выпить пива. Понимал, что не надо бы, уже больше чем хватит, уже по макушку залился. Но захотелось.

У киоска толклись двое трудных подростков, сопляки еще, шпана приблатненая, сразу стрельнули у него сигарету. Он дал. Попросили десять рублей. Он не дал. Возмутились. Серега цыкнул на них, обозвал бакланами. Драться не хотелось, но, может, оно и неплохо, разрядиться немножко. Опытным глазом он сразу выделил лидера, которого валить первым, как учили…

Нет, не получилось, глянули снизу вверх, поняли что-то, отстали…

Потом Серега стоял за столиком у киоска, хлебал теплое пиво и думал о том, что ему очень плохо. По-настоящему, как редко бывало…

Одиночество и тоска по женщине. Ад на земле…

11

Серега опять не помнил, как оказался дома. Два дня потом он просто отлеживался, без спиртного, тихо и медленно умирал. Валялся на кровати и бездумно читал Дюма. Давно не перечитывал. На второй день встал и сварил себе куриный бульон.

На третий день он проснулся в полпятого утра без будильника, больше часа отмокал в ванне, потом начал собираться на работу. Выбритый, выглаженный, с тщательно завязанным галстуком. Как обычно. Разве что глаза немного в красноту. Последствия гриппа. Может быть, птичьего гриппа. Инфекция, передающаяся от гордой птицы, недоперепил…

– И что ты решил? – спросил его Саша Федотов.

Серега пожал плечами.

– Поживем – увидим, – неопределенно ответил он.

Он действительно пока ничего не решил. Просто привык.

– Дров не наломаешь, приятель? – спросил Саша.

– Не наломаю, – ответил Серега.

Саша Федотов внимательно смотрел на него. Словно ждал еще чего-то, хотел сказать, но никак не решался, Серега это сразу почувствовал. Опять не похоже на его обычную напористость…

Интересно, чего он ждал?

Нет, так и не сказал…

Значит, не интересно!

Часть VI

Корень успеха

1

– Ну что? Еще минут десять – и домой? – спросил Серега, уже не в первый раз.

Жека только злобно сопел в ответ.

Они два раза прошли ярко освещенную улицу из конца в конец, вышагивая по широкому тротуару вдоль узкой автомобильной дороги. Джентльмены на променаде, не иначе… Фланируют по улицам, скрывая за манерами приступы спермотоксикоза…

Три раза они посидели в открытых кофешках, два раза выпили «грек кофэ» (не дай бог сказать – кофе по-турецки, не любят греки своих давних завоевателей!) и один раз – пива.

Улица была абсолютно курортной с виду, сразу за рядом пряничных домиков начинался песчаный пляж, влажно дышало море, и бледная луна высвечивала на воде вечную дорожку. Но вот любвеобильных курортниц с русскоязычным прононсом явно не наблюдалось. За столиками кофешек еще теплилась какая-то жизнь. Неторопливые, степенные компании, в основном – мужские, что-то пили и гыркали на своем языке, за деревней светились окнами корпуса гостиниц.

И только! Никакой сексуальной активности, ни намека на ночную жизнь, здешний и приезжий народ, по всей видимости, честно укладывался на покой по окончании детского времени. Деревня!

– По деревне шел Иван.

Был мороз трескучий.

У Ивана хрен стоял,

Так, на всякий случай…

– с выражением рассказал Серега.

– Стихи? – спросил Жека.

– Они самые, – подтвердил Серега. – Слова народные, исполнение автора.

– Выразительно! – одобрил Жека и тяжело вздохнул^ – Может, еще где-нибудь посидим?

– А смысл?

– А просто так… Помнишь, как мы с тобой в подростковом возрасте ходили гулять по улицам? Просто так!

– Помню, конечно, – подтвердил Серега. – Были мы с тобой два молодых идиота и гуляли при каждом удобном случае…

– Эпическое начало. Мне нравится, – заинтересовался Жека. – А теперь?

– А теперь – мы два старых идиота…

– Конец – не очень. Не выразительный, – раскритиковал Жека.

– Закономерный…

Они расположились за ближайшим столиком, дождались неторопливого официанта с орлиным профилем и сонно-вежливой улыбкой, снова заказали «ту грек кофэ».

– Вот так напузыришmся кофейной гущи со всякими неудовлетворенными писателями и не уснешь потом, – пожаловался Серега.

– В сущности, ты был прав, – вдруг сказал Жека.

– В чем? – удивился Серега.

– Помнишь, была у тебя такая сказка – про корень успеха. По сути, ничего больше не надо в жизни, ни золотых рыбок, ни волшебных палочек, заварить себе такой корешок – и дело в шляпе. Немножко успеха – это все, чего нам не хватает. Очень дельная была мысль. Глубокая.

– Я вообще умный, – похвастался Серега. Потом догадался: – Ты что, в издательство звонил?

– Звонил.

– Ну и как?

– А никак. Опять выход книжки задерживают. Что-то у них там не срастается в очередной раз…

– Срастется, – успокоил Серега. – Аванс-то дали. Значит – срастется, куда они денутся.

– Наверное…

Официант с медальным профилем принес дымящийся кофе в фарфоровых, игрушечных чашечках. Дожидаясь, пока осядет гуща, оба курили.

– У тебя тоже все наладится, – неожиданно посочувствовал Жека.

– Вот это – вряд ли! Не тот случай.

– Наладится. Ты, главное, не переживай.

– А я и не переживаю, я злюсь.

– На кого?

– Не знаю. Знал бы на кого – было бы легче. А так – просто злюсь. Абстрактно, но эмоционально.

– Маешься, значит? То-то я смотрю, ты весь в соплях и раздумьях… Свалился неожиданно, как кирпич на голову, поедем, мол, в Грецию, поживем на солнечных берегах в отдалении от цивилизации, оторвемся от проблем и образа жизни… Неужели так все достало?

– Что-то вроде того, – согласился Серега.

Отвернувшись, он смотрел на темное море между домами. Далеко в темноте блестели огоньки какого-то кораблика. Наверное, яхта. Здесь в округе много дорогих яхт…

Да, корень успеха… По деревне шел Иван, был мороз трескучий…

В городе была ночь, а высоко в звездном небе – полнолуние. Или – почти полнолуние, Серега никогда в этом не разбирался.

Сквозь незашторенное окно к нему в комнату заглядывала круглая, бледная луна, и казалось, что она улыбается. Ехидничает и подмигивает. Такая ночь…

Они лежали у него на кровати. Он и Светланка. Серега курил, раскинувшись на спине. Она лежала на животе, поверх одеяла, положив подбородок на скрещенные руки. Смотрела, как он курил.

В лимонном свете ее стройное тело казалось бледным, почти прозрачным. На аккуратной попке отчетливо выделялись две симпатичные ямочки. Очень симпатичные ямочки. Странно, на фотографиях он их не заметил… Точно не заметил, обязательно обратил бы внимание…

– Ты его любишь? – спросил Серега

Она не ответила.

Понятно! Нет, все-таки они, женщины, не умеют врать, практически, совсем не умеют. Если прямо и в лоб задавать вопросы. Серега давно это знал.

А он умеет! Как же здорово он умеет врать! Очень искренне умеет. Научился. Жизнь научила. Паскудная штука жизнь, учит всему, только ничему хорошему. Забавная штука жизнь…

Светланку Серега затащил в кровать неожиданно просто. Полез нахрапом, и все. Вспомнил Сашины фотографии, рассвирепел в очередной раз и – полез.

Первый раз он овладел ею прямо в машине. Если можно так категорически выразиться – овладел. Кто и кем – большой вопрос… Неудобно в салоне, что бы ни говорили – неудобно. Пока Серега сопел и возился, Светланка сообразила по-своему. Быстрым и острым, как жало, язычком совершила настоящее чудо. Откровенное чудо. Ее язычок, уверенно гуляющий по его телу, – это оказалось нечто! Мертвого можно возбудить таким язычком…

Потом он привез ее к себе домой, разложил уже обстоятельно, с толком, с чувством и с перекурами.

Вот такая любовь…

– Ты знаешь, есть всего два человека, которых я люблю и уважаю, – сказала она.

Уважает? Странное слово, подумал Серега. При чем здесь уважение? Зря она это. Их нельзя уважать. Их, всех…

– Я понимаю, – откликнулся Серега.

Понимает, конечно. Что-то он много начал понимать. Серега подумал, что за последнее время слишком часто стал произносить эту фразу. Все время и всех подряд понимает. Такой он весь понимающий…

– Только с одним из них мы не можем быть вместе…

– Ты можешь быть вместе со мной, – предложил Серега.

Она опять промолчала.

– Слушай, может я – блядь? – спросила она. – Просто, обычная проститутка?

– Проститутка – это когда за деньги, – объяснил Серега. – А если из любви к самому процессу – это называется шлюха.

– Сволочь ты, – фыркнула она.

Не обиделась. Улыбалась.

– Я стараюсь, – ответил он.

Блядь, конечно, кто бы сомневался! Первоклассная, породистая блядь с невинным кукольным личиком, неожиданно разозлился Серега. На нее или на себя? На обоих. На все подряд…

Секс у них тоже был замечательный. Он давно столько раз подряд не возбуждался. Она стонала и металась в его руках так, как пойманная золотая рыбка мечется в тесной банке. Это возбуждало само по себе. Такое – даже опытом не назовешь, это – сексуальный талант…

С ней было действительно хорошо, с ума сойти, как хорошо!

– Ты знаешь, мне, наверное, никогда не было так здорово с мужчиной, – призналась она.

Наверное? – мысленно придрался он.

Блядь? Ну и что? А какая в сущности разница?

Серега аккуратно притушил сигарету в пепельнице, погладил ее пальцами по спине, скользнул по симпатичным ямочкам над ягодицами, задержался там. Наклонился над ней и поцеловал в тонкую шею.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Вот так! По-мужски! Веским словом перечеркивая всю потаенную рефлексию любовного треугольника. Любит – и точка! Бесстрашно готов переть ради высокого, светлого, как бык на ворота. Вот только ворота уже открыты и за ними улыбчиво поигрывает топором толстомордый мясник. «Пожалуйте, господин бычок, просим, просим…»

Любит? Когда-то он не мог сказать такие слова. Спал с женщинами – и не мог. Не хотел. Потом, постепенно – научился. Просто слова… Правила игры. Ничего личного, как любят говорить голливудские супермены, запихивая кого-нибудь в камнедробилку.

Теперь остается только самому понять, что это – крик души или «ничего личного»? А вдруг он ее действительно любит? – подумал Серега почти со страхом. Влюбился тяжело и надолго, как ни старался убедить себя в обратном, завивая дым веревочкой и заливая глаза литрами крепкого…

Светланка гибким, плавным, кошачьим движением перекатилась на спину. Заложила руки за голову, удовлетворенно потянулась сразу всем телом, раскинулась перед ним с естественным, даже каким-то первозданным бесстыдством.

Темно-коричневые соски грудей, маленькие белые треугольники на фоне загара, смуглая впадина живота, светлая полоска на бедрах, белесый, почти не видимый пушок на лобке. И – родинки, откровенные, как звездочки в небе. Голова кружится от этих родинок…

После душа, без косметики – совсем девчонка, хрупкая и беззащитная до щемящей нежности…

Первоклассная блядь!

Все-таки влип Серый брат… С налета влип, как муха в стакан повидла!

– Ты люби меня крепче, – попросила она. – Ты держи меня…

– Я буду тебя любить. И держать. Я же поручень, ты помнишь?

Она совсем по-детски шмыгнула носом и улыбнулась. Прижалась к нему. Хорошие духи, даже после трех часов секса она пахла приятно. Хорошими духами с терпким, полынным привкусом пота. Тоже возбуждающий привкус.

– Ничего, все будет хорошо-хорошо, – сказал он.

– Правда?

– Правда. Ты мне веришь?

– Верю.

– Вот и верь мне. Всегда…

Круглая луна хитро подмигивала ему через окно. Она все про всех знала и ничего никому не говорила…

Хорошо?

Кому-кому, а ему точно будет хорошо! – думал он немного спустя, когда посадил ее на такси и не торопясь возвращался домой по темной, засыпающей улице. Очень даже замечательно будет!

Серега Кузнецов – директор завода, все равно звучит! Пусть ширма, операция прикрытия, как угодно. Пусть только Шварцман возьмет его в зятья. Для начала… Серега не будет им сильно мешать, он покладистый, жизнь научила. Самое правильное – быть для начала покладистым. От покладистых не ждут выстрела в спину, от них ничего не ждут…

Если уж рассуждать до логического конца, что ему потом помешает убрать Шварцмана и самому стать на его место? Серега Кузнецов – почти олигарх! Звучит?

Потом, годы спустя, Серега сам пытался припомнить, как ему удалось договориться со Шварцманом. Кто начал первый, кто подхватил, как конкретно, какими фразами… Пытался – и не получалось. А ведь они договорились, вот в чем все дело! Потому что все это – и оглушительный минет в машине, и взрывной секс на его бывалой тахте – случилось уже потом. После того как они с Хозяином мысленно ударили по рукам, скрепляя своеобразную торговую сделку. Он, Серега, берет в жены принцессу Светланку, становясь таким образом чем-то вроде принца-консорта при королевском доме Шварцманов. А глава дома, Исаак Исаакович Первый, оставляет за собой преимущественное право на доступ к телу принцессы и общее руководство их будущей семейной жизнью. Детишек бы вам, да побольше, прозрачно намекнул Хозяин, не уточняя, впрочем, кто будет осуществлять сам процесс…

Вот так! Просто, понятно и совершенно по-скотски, если отбросить всю прикрывающую мишуру. Операция прикрытия в дальнейшем развитии. Так что гибкая, хрупкая принцесска у него в постели – это всего лишь утешительный приз, небольшой бонус, приятное дополнение, не больше. Если она, Светланка, искренне пыталась выбрать между двоими, «любимыми и уважаемыми», то они, эти двое, просто поделили ее между собой, как делят именинный пирог. Доля – Хозяину, и телохранителю кусочек с барского стола на блюдечке поближе к порогу.

Да, договорились…

Незаметно. Полунамеками, полуфразами, недомолвками. Ты меня понимаешь, я тебя понимаю…

Скользкие, обтекаемые разговоры. Настолько обтекаемые, что и памяти не за что зацепиться, не остаются они в памяти, ускользают. Пожалуй, за одно это доброго папика стоит грохнуть в счастливом будущем, злорадно думал Серега, сохраняя невозмутимое выражение лица.

Для вида Шварцман расчувствовался, мол, брешь, значит, мою доченьку… А что делать? И хотел бы, да не сделаешь ничего, раз такая любовь между вами, будьте счастливы, дети мои, чтоб вас черти драли…

С водкой это выглядело почти искренне, почти до слез. Но Серега прекрасно понимал, что Хозяин по-настоящему имеет в виду. И тот видел, что телохранитель это понимает. Полуфразы, полунамеки…

Знал ли Хозяин, что трепетный период поцелуйчиков между женихом и невестой уже закончился? Что Серега, не дожидаясь официальной печати в паспорте, уже поторопился откусить со своего блюдечка? Вполне мог догадаться, думал потом Серега, он – хитрый и умный. Очень хитрый и, безусловно, умный…

Серега так и не узнал этого. А тогда – просто не хотел знать. От всего происходящего оставалось ощущение какой-то физической нечистоты, Серега даже спустя годы помнил это липкое, привязчивое, как невидимая паутина в лесу, ощущение, которое хотелось не просто отмыть – с остервенением оттереть мочалкой.

Вот такая любовь с интересом…

Да, он все хорошо вроде бы рассчитал, честно выбрал из двух зол наиболее приглянувшееся, впоследствии думал Серега, посмеиваясь над собой. Попробовал себя в шкуре негодяя и карьериста и, оказалось, – сидит как влитая. Ничего смешного, конечно, он все-таки был о себе лучшего мнения. Характерное заблуждение индивидуума, привыкшего оценивать себя с понятным пристрастием…

Остается вопрос – зачем он во все это впутался? Из-за денег? Тогда странно, он никогда к ним особенно не стремился, к большим деньгам, гордо именуемым капиталом. Из-за любви? Больше похоже на правду. Почти похоже. Потому что и это не совсем правда, точнее, далеко не вся правда, если положа руку на сердце.

Потом, через несколько лет, вспоминая свое тогдашнее состояние ума, Серега называл его про себя ослеплением. Как будто шоры на него одели, оправдывался он перед собой, ну, не видел он для себя другого выбора, в упор не видел. Деньги, любовь – дело даже не в них, не только в них, весь этот блеск легкой, богатой жизни шварцмановского поместья – он, наверное, и ослеплял, как прожектор, направленный прямо в глаза.

И кто знает, до какого откровенного негодяйства докатился бы Серый брат при таком удачном дебюте? Потому что так надо, все так делают, у каждого пальцы к себе пригнуты, таковы правила игры, в конце концов… Вечной игры в жизненный успех, в которую он незаметно для себя ввязался…

Тогда это звучало для него даже не оправданием, простой констатацией фактов. Так мир устроен! Никто не утверждает, что устроен он справедливо? В сущности, расхожий логический вывод, на котором многие успокаиваются.

2

Из двух зол случилось третье. Как это часто бывает.

Это случилось, когда Хозяин закончил дневные труды и собирался отбыть на обед в какой-нибудь ресторанчик. Хозяин и шофер Ванечка были уже во дворе, Серега замешкался, догонял их, Шварцман попросил его отобрать кое-какие документы и сделать пару звонков.

Нарушение инструкции, конечно, личный телохранитель не должен покидать шефа. Саша Федотов за это вклеил бы. Последнее время они часто нарушали инструкции. Расслабились. Большие люди, самые большие, гарантировали Ивану Ивановичу полную безопасность. Гроза миновала. Шварцман даже недавно хвастался, как он ловко и быстро разрулил ситуацию. Уметь надо. А для того, чтобы уметь, надо быть Шварцманом в этой жизни, никак не меньше!

Машину Ивана Ивановича взорвали во дворе его собственного офиса. Задержка спасла Серегу. Он уже подходил к машине, когда мир вокруг раскололся со страшным грохотом. Распался на куски, с треском и звоном в ушах. Стена пламени выросла перед ним и рванулась ему навстречу огненным языком. Это было последнее, что он увидел и почувствовал…

Хозяин и Ванечка погибли сразу.

Серегу доставили в реанимацию…

3

Журчала вода. Первое, что он ощутил, когда очнулся, – где-то рядом журчит вода. Река. А может, ручей?

Вода журчала рядом, совсем рядом, вокруг него.

Нет, все-таки река. Течение. И он плывет по этой спокойной реке, мягко покачиваясь на волнах. Уплывает.

Или это все-таки капельница?

Мысли были ясными и прозрачными. На удивление, ясными и прозрачными. Какими-то спокойными, оторванными от тела, распластанного среди устрашающих медицинских приборов…

Вот человек рождается, почему-то думал Серега, он долго рождается. Девять месяцев. Потом он растет. Долго растет. Так же мучительно и долго как рождается. Или еще дольше?

Потом перестает расти. Начинает стареть. Перестает расти тело, перестает расти душа. Или душа раньше перестает расти? У кого как. По-разному…

Почему человек перестает расти? И когда он, Серега, перестал расти?

Однажды словоблуд Жека выдвинул ему такую теорию, что человек, любой человек растет душой, как и телом, только до какого-то определенного возраста. Душа, мол, вообще, растет по-другому. Кто-то останавливается, например, на пятнадцати годах, кто-то на двадцати, кто-то на сорока. Но останавливаются. Вот и ходят потом по земле пятнадцати-двадцатилетние пенсионеры, злятся на жизнь, что она еще не начиналась, а уже кончается. Обманули их, видите ли.

– А если душа не перестает расти? – спросил, помнится, тогда Серега.

– Тогда человек становится академиком. Или подвижником. Или даже святым, – ответил Жека.

Почему он вспомнил этот разговор? Вспомнил и все. Может, действительно прав Жека? Душа перестает расти, тело начинает стареть, и больше они между собой не соприкасаются. Так и существуют отдельно, в разных временных измерениях. Все просто, как табуретка.

А потом начинает умирать само тело. Тоже медленно. Смерть, вообще, штука не быстрая. Вот Славик, например, начал умирать, когда Саша Федотов объявил готовность номер раз. Балагурил, рассказывал анекдоты про командировочных мужей и умирал. Или еще раньше начал. Наверное, раньше. Когда пьяный водитель КАМАЗа допил последний стакан и полез за руль. Кто теперь это знает? И кто теперь вспоминает Славика? Жил человек и нет его.

Как обычно. Как всегда. Люди всегда живут так, словно не собираются умирать, и умирают, как будто никогда не жили… Где-то прочитал…

А он, Серега, когда перестал расти? Наверное, тоже рано. До армии. Или – после. Да и вырос ли он вообще? Нет, он не чувствовал, что он рос. Просто жил. Вырос и не повзрослел, как обещал себе в детстве. Поэтому всегда надеялся. И всегда был уверен, что самое лучшее еще впереди. Оно и есть впереди. Было впереди, а теперь уже ничего нет…

Он умирает?

Странное было состояние. Даже хорошее. Мысли текли как река, не задерживаясь и не останавливаясь, и, как река, вмещали в себя все вокруг. Тоже не задерживаясь и не останавливаясь. Неожиданно для себя Серега увидел время. Время – это тоже река. Оно течет сверху вниз, чуть наискось, незримый поток, который нельзя увидеть, но можно почувствовать. Он чувствовал его. Этот поток-время тек теперь мимо него. Он оставался в стороне…

Сереге кололи наркотики. Наверное, кололи. По крайней мере, боли не было. Совсем не было. Это было плохо, он понимал, что это плохо. Пока человек живет, должна быть и боль. А если ее нет, значит, он уже не живет. Или почти уже не живет. Что в сущности одно и тоже. Все просто…

Кто-то был рядом. Он чувствовал, как время от времени кто-то появляется рядом. Хотя лиц он не видел. Не различал. Несколько раз ему казалось, что он слышит рядом голос Таньки. Или Светланки? Или, вообще, все это только казалось?

Жалко их, всех…

А себя почему-то абсолютно не жалко…

Серега задремывал, потом просыпался, внезапно, как от толчка, и опять медленно и плавно погружался в вязкую дремоту.

Все-таки странное было состояние. Серега летал. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Нет, конечно, он оставался на больничной койке, прикованным к реанимационной аппаратуре, понимал это, и все равно какая-то часть его летала над городом. Скользила в бескрайней синеве неба легко, привольно и незаметно. Как мечталось в далеком детстве.

Со своей высоты он отчетливо видел разномастные крыши домов, извилистое переплетение улиц, запруженные машинами проспекты. Видел маленькие фигурки людей, как всегда спешащих, обгоняя друг друга. Пыль, жара, суета, автомобильные выхлопы. Вечная гонка между метро, работой и магазинами. В сущности, он не любил этот город, в котором прожил всю жизнь. Давит он, этот город, всех давит…

С высоты было хорошо смотреть. Спокойно. Теперь, с высоты, на многое можно было смотреть спокойно…

Страха не было. Серега давно знал, что он не боится умиреть. Не побоится, когда придет время. И не потому, что он такой храбрый, а потому что жить, в сущности, надоело. Только он никак не хотел себе в этом признаться.

Нет, все нормально. Все правильно. Он не боится. Значит, хорошо. Оценка четыре. А почему четыре? Оценка – пять!

Только обидно. Вроде бы жил, а вроде бы и нет. Все готовился. Все собирался. Нет, не готовился… Готовился, а пожить не успел, эту фразу он тоже где-то вычитал. Она запомнилась.

Он, Серега, ни к чему не готовился. Просто жил. Как мог. А как он мог? Не очень-то он и мог… Если честно…

Потому что тот, кто умеет жить, становится счастливым. В этом и заключается искусство жизни, понимал он теперь, – стать счастливым. Каждый придумывает себе счастье в меру своего таланта. У него просто не хватило таланта выдумать для себя счастье, вот что…

Серега улетал все дальше и дальше. Он больше ничего не видел. Серый, уютный туман. Все видимое уже осталось внизу.

Останься, останься, останься…

Он не сразу понял, что это его зовут. Откуда-то снизу. Сквозь туман. И голос как будто женский, жалобный и тоскующий…

Вот только чей? Кто зовет? И зачем? Зачем его звать, когда он уже улетел, ему уже хорошо…

Нет, зовут, не дадут улететь спокойно, даже улететь не дадут…

Надо сказать, надо предупредить, чтоб его не звали обратно…

Он рванулся на голос, рванулся изо всех сил…

И тогда наступила боль. Обрушилась сразу, водопадом, навалилась на каждую клеточку тела. Ярко-красная, пылающая, как огонь, и почему-то твердая, как бетонная стена. Он никогда не подозревал, что боль – это твердо…

4

Осень получилась странной. В конце сентября начались бесконечные дожди, небо сплошь обложили свинцовые тучи, и казалось, так будет до самой зимы.

А в середине октября вдруг опять распогодилось. Солнце неярко блестело в голубом небе, редкие белые облачка не предвещали осадков, и желто-бурая, красивая от солнечного блеска листва вкусно шуршала под ногами. Ветерок увлеченно играл с шелестящими листьями, как скряга с золотыми монетками. Второе бабье лето наступило в городе, восхищались собственными прогнозами синоптики.

Каждое утро, после завтрака, Серега выходил в больничный парк, погреться на солнышке. Ходил он еще тяжело, при помощи двух палочек. Но ходил. Смотрел. И дышал. А это, оказывается, много – просто ходить, смотреть и дышать…

Больница, где он лежал, находилась в городской черте, но как будто уже и за городом. Большой парк вокруг нее напоминал своей живописностью маленький лес. Гулкие городские шумы почти не долетали сюда. Серега обычно устраивался на скамейке. В кармане огромного и теплого, как пальто, халата лежала какая-нибудь фантастика, но он не часто ее открывал. Просто сидел, дышал и смотрел на голубое небо и на опавшие деревья. Это тоже было приятно – просто смотреть.

Иногда он задремывал на припеке, сил пока было немного. Потом медленно, не торопясь, просыпался. Серега теперь все делал медленно, само время вокруг словно замедлилось.

Все-таки хорошо, что он остался жив…

Таня забегала к нему почти каждый день. В окружении одинаковых больничных пижам и врачебных халатов она смотрелась ярко и празднично, как редкая бабочка, случайно залетевшая в сухие заросли.

Они вместе подолгу сидели на скамейке и немного гуляли. Потому что доктор сказал, ему уже нужно двигаться, уже пора.

А вот Светланка не пришла ни разу, ни когда он валялся в реанимации, ни когда ему прописали двигаться.

Вот такая любовь…

Обидно, если честно, до слез обидно, совсем по-детски. Тогда, в больнице он вообще чувствовал себя словно сразу в двух ипостасях, вспоминал Серега, дряхлым стариком с замедленными движениями и одновременно малым ребенком, радующемуся лучикам и букашкам до безоглядного восторга. Странное состояние. Не сказать, что плохое, просто непривычное.

А Светланка… А что Светланка? Она такая – какая есть. Они все такие – какие есть. И ничего больше… Сначала он обижался, а потом и это прошло. Как-то потерялось в тягучем безвременье размеренного больничного режима…

Серега уже знал, что Шварцман погиб, что все теперь будет, наверное, по-другому. Но об этом совершенно не хотелось думать. Категорически не хотелось. Инстинктивное вытеснение неприятных мыслей, как сказала бы его б. супруга-психолог.

Пусть Таня приходит. Уже хорошо…

Старый друг лучше новых двух? А старая подруга? В каких случаях она лучше новых, да к тому же – двух сразу?

Похоже, права его Десантница, утверждавшая, что все мужики – редкостные сволочи, причем от природы…

– Ресторан «Якорь». 16 часов 30 минут по московскому времени, – объявила Танька. – Числа сейчас не помню, не в этом суть…

Еще накануне она обещала ему сюрприз. Теперь они вместе сидели на скамейке в больничном парке, грелись на солнышке, а сюрприз оказался карманным диктофоном с записью. Серега с любопытством посматривал на диктофон.

Она значительно глянула и щелкнула кнопкой. Из динамика послышалось протяжное шуршание.

– Это еще что такое? – поинтересовался он.

– Ты слушай, слушай… Тебе полезно.

Серега прислушался.

– Так вот, – раздался сквозь шорох голос Саши Федотова, – показал я мальчику веселые картинки, думал, втюрился он, порвет Шварцмана на куски. Нет, оказалось, мальчик тоже себе на уме. Не попер на Хозяина. Проглотил дерьмо и только облизнулся вдогонку…

– Перспективный мальчик, – равнодушно заметил другой голос. – Может, взять его в свою политическую команду?

Похоже, оба усмехнулись при этом.

Этот негромкий, небогатый на интонации голос Серега сразу узнал. Часто слышал его по телевизору. Большой человек из правительства. Шварцман показывал его, когда они были в Кремле. Сам Хозяин поспешно протягивал руку первым, когда здоровался с ним.

Ресторан «Якорь», значит, подумал Серега… Знакомое место… Он хорошо помнил тот уютный ресторанчик в центре города, где они с Сашей Федотовым недавно сидели. Или – это было давно? Теперь трудно сказать, какая-то бесконечность прошла с тех пор, маленькая, но емкая бесконечность…

– Что это? – еще раз спросил Серега. Спросил, скорее, машинально, он уже начинал догадываться о сути этого разговора.

Танька щелкнула кнопкой, останавливая запись.

– О тебе говорят, между прочим, – пояснила она.

– Я понял…

Танька, видимо, хотела еще что-то добавить, но сдержалась. Передернула плечами и снова включила диктофон.

Шорох, неожиданно отчетливое позвякивание…

– Ну, вот, тогда, думаю, план «б»… – произнес Саша Федотов. – А как там следствие?

– А что следствие? Следствие как следствие, – ответил большой человек. – Роют землю по мере сил и возможностей. Следствие пришло к выводу, что состоялась очередная криминальная разборка на почве передела собственности. Полагаю, это будет их единственный вывод. Трясут сейчас всю эту подольскую шпану, ну да пусть трясут…

Кремлевский чин говорил тихо, лениво, словно устал на всю жизнь вперед. Привык, что к его словам прислушиваются при любой громкости, понял Серега.

Интересная запись… Содержательная… Значит, вот оно как, вот из какого волосатого места растут ноги… Выходит, это Саша Федотов отправил на тот свет Хозяина и чуть не убрал его самого… Захотел все-таки персональный кусок бывшей соцсобственности…

И почему его это не удивляет? Все-таки прав был Славик, когда называл Федотова фуфлогоном…

– Тогда лады, – сказал Саша Федотов.

– Ну, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Ваше здоровье, Александр Кириллович.

– Ваше здоровье.

Раздался звук чокающихся бокалов.

Серега отчетливо представил, как они сдвигают знакомые пузатые рюмки и многозначительно улыбаются друг другу. Совсем как в кино. Из серии «их нравы». В прочем, почему их? Наши нравы, вечные собачьи бега по родным просторам…

Хитрый все-таки он человек – Саша Федотов, вдруг подумал Серега. Никто не догадывается, а он просто хитрый. Настолько искренне всегда и везде уверяет всех в своей бравой десантной честности, что, похоже, и сам в это верит. Когда говорит. Артист, конечно.

Цирк уехал, а клоуны остались, осели и вложились в недвижимость…

Запись кончилась. Дальше пленка шуршала вхолостую. Таня щелкнула кнопкой выключателя.

– Все уловил? – спросила она.

– Откуда это у тебя? – поинтересовался Серега.

Мог бы и не спрашивать. И так понятно. Разведчица.

– Мог бы и не спрашивать, – Таня словно услышала его мысли.

– А я не спрашиваю, – откликнулся он. – Я просто интересуюсь.

– Тонкая разница! Видите ли, гражданин Кузнецов, у вас, мужиков, есть одна до странности самодовольная черта. Вы считаете, что если когда-то переспали с бедной женщиной, то она будет предана вам по гроб жизни. И, значит, ее можно не опасаться. А Саша Федотов был еще тот самец. Всем самцам на загляденье.

– Был? – удивился Серега.

– Был, – подтвердила Таня. – Недавно его арестовали.

– И как он теперь?

– Сидит. И будет сидеть!

– А этот, второй?

– Куда он денется? Руководит народом на вверенном ему участке демократии. Этот, как обычно, не при делах. Федотов же молчит, как рыба, понимает, что в его интересах не вякать лишнего. А иначе быстро приляжет ниже уровня почвы. Так что до второго голой рукой не достать, нечего и пытаться. Увы!

Серега кивнул. Правила игры, традиционные, как похоронные ритуалы. Если Саша хоть попытается впутать в уголовное дело кремлевского чина, то остаток его дней будет максимально коротким и несчастливым. Это понятно…

– Одной этой записи будет мало для доказательств, – задумчиво проговорил он. – В сущности, они ничего криминального не сказали. Можно только догадываться, о чем идет речь…

– Видишь ли, дорогой, – продолжила Таня, – Шварцман еще при жизни догадался, что в его окружении не все чисто. Обратился в наше агентство по старой памяти. Ну а мы, соответственно, отработали. Так что доказательства есть. Для Саши хватит. Ну а для его тайного босса, как ты понимаешь, не хватит никаких доказательств.

– Ясно… Значит, клан Шварцманов еще в силе? Король умер, да здравствует король?

– Точнее, королева.

– Это как?

– Увидишь, – многозначительно пообещала Таня.

– Ладно, увижу, – согласился Серега. Он тогда не обратил особого внимания на ее слова. Думал в этот момент о другом.

– А как же этот гад из Кремля? – спросил он – Неужели не отмажет своего подручного?

– В Кремле же не один гад, их там как грязи. И все жрут друг друга с нескрываемым удовольствием, – рассудительно объяснила Танька. – Так что этот теперь сильно занят, абстрагируясь от явного криминала. Ну, хоть остальных сдал, все прибыток исправительно-трудовым заведениям…

– Договорились с ним? – догадался Серега.

– Фу, какой ты откровенный! О некоторых вещах вслух говорить не положено. Надо молча догадываться. Скорее всего, договорились… Я, как ты понимаешь, в такие высокие сферы уже не вхожа, не мой уровень, это уже игра на уровне большой политики…

Вот это его точно не удивляет, вскользь подумал Серега. Шестерки умирают, но не сдают, потому что иначе умирают еще быстрее. Остается вопрос: – чем Саше не понравилось в шестерках у Шварцмана, что он решил поменять босса на переправе? Впрочем, это уже из области психологии человеческой жадности…

– Понятно, – снова подтвердил Серега. – Лучше расскажи, как менты вышли на Сашу Федотова? Или об этом тоже нельзя?

– Тут как раз ничего секретного нет. Месяц назад в УБОП пришел анонимный пакет с документами, из которых причастность Саши Федотова к взрыву лимузина Шварцмана была видна невооруженным глазом. Еще вопросы есть?

– Вопросов нет, – ответил Серега. – Одни эмоции.

– Надеюсь, положительные?

– Непременно…

Потом они начали целоваться. Долго и увлеченно. Как в первый раз. Проходящим мимо больным было на что посмотреть. Серега краем глаза ловил на себе их сочувственно-восхищенные взгляды.

Честное слово, в тот момент он чуть не сделал ей предложение. Эти слова уже вертелись на языке. Но успел вовремя поймать их.

Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь? Ну и нечего ему порхать, молчание все-таки – золото…

Похоже, она ждала… Именно того, что он так и не решился высказать. Серега это явно почувствовал.

Кто сказал, что женская логика загадочна, как вечерний туман?

Да, скорее всего, ждала… Теперь, перебирая прошлое на греческой терассе, как монахи в кельях перебирают четки, Серега был в этом твердо уверен. И ведь почти дождалась!

Вполне могла бы получиться красивая сказка со счастливым концом, усмехался он. Сказка на новый, современный лад воинствующего феминизма – отважная красавица побеждает чудовище и вручает сердце прекрасному принцу, выводя того под локти из реанимации…

Вот только на принца он, Серега, никогда не тянул. И дело тут даже не в скромности. Просто – не принц. Не вышел рылом до настоящего пятачка, как сказанул однажды друг Жека.

По сути, он тогда предал свою Десантницу, размышлял Серега, глядя на темное море с огоньками яхт. Откровенно предал, если называть вещи своими именами!

А как это еще назвать, если он вышел из больницы и через месяц женился на Светланке? Как не называй, а именно так это и называется – предательство…

Он помнил, даже успел рассудительно подумать о том, что начал теперь лучше понимать Жеку со своей б. супругой. В сущности, человек легко примиряется с собственной подлостью, понял он. Да и как им не примириться, если и человек, и подлость заранее согласны существовать рука об руку?

Правила игры! Ничего личного! Его предавали, и он предавал, и по-другому, казалось уже, не бывает, не живут люди иначе, не получается у них… Так мир устроен, в конце концов…

Как и когда он научился играть по этим паучьим правилам? Это другой, отдельный вопрос, главное – научился! Наука оказалась легкая, на удивление. Явное свидетельство того, что все эти правила игры в успех возникли не на голом месте, не придуманы чокнутыми, аморальными извращенцами, а непосредственно вытекают из глубины человеческой природы. Вместе с отправлением иных естественных надобностей.

Не открытие, конечно, но чем еще оправдать собственное скотство, как не тем же самым вокруг да около?

Серега помнил, это поразило его еще в армии – насколько легко и быстро человек скатывается в скотское состояние и обустраивается там с максимальным комфортом. Все, наверное, знают, слышали неоднократно, что зло – проще и понятнее добра, размышлял теперь Серега, но вот чем оно проще – понимаешь только на собственном опыте… Или – на собственной шкуре?

Но тогда он об этом не задумывался, все недосуг было – сесть и подумать, что же он все-таки делает…

Словно в ослеплении находился…

Нет, он не оправдывается, оправдываться перед собой – занятие такое же бессмысленное, как игра в подкидного на деньги между левой и правой рукой. Тем более по истечении времени, которое, как давно известно, все ставит на места, раздает всем сестрам по серьгам и мало никому не отвешивает. Он, Серега, всего лишь пытается понять теперь – где, что и с какого момента в его жизни пошло не так, приведя упомянутую жизнь в такое томное состояние, что последние годы хотелось выть на луну от глухой, звериной тоски…

5

Если честно, Серега сам не ожидал, что его брак все-таки состоится. Но – предложили. И принцессу, и, как водится, часть королевства в приданное. Он просто не отказался…

Кто предложил? Конечно же, королева. Новая королева макаронных и хлебобулочных изделий Вероника Александровна Шварцман.

Виват Хозяйке!

Кто бы мог подумать… Конечно, в тех его рассуждениях были свои резоны, вспоминал Серега. По-своему, в рамках заданной цели, они даже вполне логичны. Мол, Шварцман погиб, больше нет его, Хозяина и соперника, непреодолимого, как гора, способного одним движением бровей указать «человечку» на его место на уровне плинтуса. А значит, и путь к его капиталам больше не загорожен никакими непреодолимыми препятствиями… А он, Серега, все-таки любит эту женщину-девочку… Почти любит… Ладно, пусть, не совсем любит, не так нежно и трепетно, как когда-то Танечку Соловьеву. Слишком многое уже легло между ними, чрезмерное количество липкой, раздражающей паутины напутано в их отношениях, и через это уже не переступить. Но – хотел ее, определенно хотел… С пол-оборота был готов приступить к исполнению супружеского долга в любом месте и в любое время!

И даже почти поверил ее небрежному объяснению, что она просто не могла прийти к нему в больницу. Ну, не выносит она больниц, ей там сразу делается нехорошо, только поэтому она его ни разу не навестила…

Действительно, как можно прийти к умирающему жениху, если ты не выносишь больниц? Никак нельзя! Со стороны гражданина умирающего – абсолютный эгоизм требовать для себя такие жертвы…

И вообще, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным! Как с этим поспоришь?

В сущности, это тоже было своего рода соглашение, вспоминал Серега. Только уже не с Хозяином, а с Хозяйкой. Торг уместен всегда! – вот основной девиз на турнирном щите современных рыцарей капитализма. Так и живем на одном большом рынке, местами переходящем в откровенный базар, думал он потом с глухим раздражением…

– Вы понимаете, Сергей, Света – сложный ребенок. Почти ребенок еще, но очень уж не простой, – рассудительно говорила Вероника Александровна. – Я считаю, вы должны это понять в первую очередь, если хотите быть вместе с моей девочкой. Я не знаю, может, я уделяла ей мало внимания… Не знаю…

Серега хотел.

– Кстати, Сергей, какое у вас образование? – перебила Хозяйка сама себя.

– Коридорное, – не удержался Серега.

– Как так? – удивилась она.

– Очень просто, – пояснил Серега. – Раз – пролет, два – пролет… И так далее.

– Шутите? – догадалась она. – Хорошо, когда у мужчины развито чувство юмора. Для брака – это полезно, очень полезно… Я по себе знаю, чтобы быть замужем – нужно иметь большое чувство юмора, – доверительно поделилась Вероника Александровна.

Издевается? Нет, похоже, всерьез… Тогда тем более трудно возразить. Когда данная истина подается с такой категоричной, хозяйской безапелляционностью – возражать совершенно не хочется…

– Шучу, – на всякий случай подтвердил Серега. – Образование у меня среднее. После школы поступить в институт не удалось, не прошел по конкурсу. Потом – армия. Когда вернулся, мать умерла, нужно было работать, семью содержать, я тогда как раз женился… Так и не поступил в вуз…

Хозяйка сочувственно покивала. Все понятно, все в рамках стереотипов, рабочий паренек от сохи, от станка, из народа, со дна погуще, прокладывает себе дорогу в жизни, засучив рукава английского пиджака. Пусть не сподобился в свое время на колледжи и университеты, зато собственным природным умом дошел до неистребимой веры в светлое будущее… Просто идеальное начало для биографии грядущего миллионера или даже политического лидера…

Она потупила густо накрашенные глаза, задумчиво постучала ярко-красными ноготками по блестящей полировке стола.

– Покойный Иван Иванович придавал большое значение образованию, – сообщила Вероника Александровна. Сдержанно вскинула глаза в потолок, словно ожидая, что там, в вышине, проявится светлый лик мужа в ореоле святости.

Серега тоже мельком глянул в белый потолок. Не проявился.

Он согласно кивнул.

Зачем она это сказала? И главное, кому вешает лапшу на уши? Он-то, как никто, знал, что куда большее значение покойный придавал водке, коммерческим махинациям и блядям – именно в такой последовательности приоритетов. Уж перед ним, бывшим личным телохранителем, можно было бы и не лицемерить по поводу образа незапятнанной чистоты. Сам Шварцман всегда называл вещи своими именами, даже если это многих и обижало, усмехнулся про себя Серега.

– Вообще-то, я собираюсь пойти учиться, – пояснил он. – Думаю поступить в Высшую Экономическую Школу.

– А документы вы уже подали?

Ага, подал… Прямо не выходя из реанимации. Ему, как дважды раненому на фронтах передела собственности, диплом торгаша, вообще, положен без очереди и со скидкой на ветеранство…

– Пока еще нет. Пока готовлюсь, – сказал Серега.

– Это хорошо, Сережа, что вы так здраво смотрите на жизнь. Мне это нравится в вас. Учиться все-таки нужно, – покровительственно одобрила Хозяйка. – Покойный Иван Иванович всегда подчеркивал, что образование очень помогло ему построить собственный бизнес…

Да, посмертная иконизация Хозяина Всеблагого идет полным ходом, догадался Серега.

Они помолчали. Серега терпеливо ждал продолжения. Что-нибудь в духе – учение свет, наверное… А что, тема богатая, развивать можно до бесконечности…

Когда-то, в роли жены Шварцмана, ему было даже немного ее жаль. Сейчас Серега не мог определиться, как относиться к ней в новой роли бизнес-леди, владелицы заводов, газет, пароходов. Все-таки странно было видеть ее в этой роли. Непривычно. Так и кажется, что сейчас, в следующую минуту откроется дверь, на пороге собственного кабинета появится Всемогущий Хозяин и спросит привычным голосом: «Ну что, суки, куда опять водку запрятали?» А потом, как обычно, пошлет всех на хер, чтобы уединиться с деловыми бумагами и Белой подружкой…

Забавно было бы… Но – не появится.

Конечно, Вероника Александровна сильно изменилась за последнее время. Та распустеха с потухшими глазами, что бродила в мешковатом, домашнем халате тепло-сального цвета, исчезла напрочь. Новоявленная владелица теперь щеголяла прическами, маникюрами-педикюрами и брючными костюмами умопомрачительно дорогого вида. Она даже как-то постройнела сразу, подтянулась, стала напоминать себя прежнюю, с той фотографии на столе у Шварцмана. В голубых глазах появился блеск и интерес к жизни.

Хозяйка!

Серега уже знал, что переменилась она сразу после смерти мужа. Немедленно вцепилась в его бизнес маленькими крепкими ручками.

Пусть ей не пришлось удерживать его на плаву, коммерческий корабль Шварцмана оказался достаточно крепким, чтоб продолжать свое плавание даже без капитана, но она по крайней мере дала понять всем охочим до халявы, что свято место не будет пусто ни в коем случае. В общем-то молодец, удержала ситуацию в цепких ручках, иначе растащили бы бизнес, как вороны кучу мусора после рождественской распродажи.

Может, зря Шварцман считал ее никчемной дурой?

Нынешний зек Саша Федотов именно так и рассчитал – убрать Хозяина, а потом, под шумок, раздербанить его владения, вспомнил Серега. Отломить себе, наконец, кусок, никак ему не давали покоя чужие куски.

Понятно – не все себе. Кто бы ему столько позволил? Большую часть пирога пришлось бы оставить кремлевскому покровителю, но тут уже – строго по чину, каждый берет только то, что может удержать…

А ведь не получилось у него, так и не вышел каменный цветок в фаянсовую посудину…

Хозяин умер, да здравствует Хозяйка!

Прошло всего три недели, как Серегу выписали из больницы, он только-только начал забывать дома палочку, а случилось уже очень многое. Серега помирился со Светланкой, точнее, перестал на нее обижаться. Как можно обижаться на солнечный лучик? Как можно обижаться на маленького ребенка за его эгоистичную детскую вредность? Просто – они такие, еще не выросли и многого не понимают. Она точно не выросла, абсолютный ребенок…

Светланка, надо отдать ей должное, сама приехала к нему на квартиру. На следующий же день, после того, как Серегу выписали из больницы. И зачем-то с огромным букетом роз, в котором среди алых, тугих бутонов мелькали неизвестные бело-синие цветки. От неожиданности подарка Серега обалдел не на шутку. Цветы ему дарили первый раз в жизни.

Светланка была все такая же. Мол, любила, ждала и вообще мне без тебя плохо. Тем более сейчас, когда я осталась совсем одна.

«Плохо одной, Сережка, пусто совсем… Ты уж не обижайся на меня!»

В сущности, прошло не так много времени, совсем немного, если судить по обычным меркам…

Вероника Александровна тоже встретила его милостиво. «Я рада, Сережа, что с вами все в порядке. Теперь мы можем поговорить, я давно хотела с вами поговорить…»

Оказалось, его все еще рассматривают в качестве жениха. Приятная неожиданность?

Ладно, пусть принцем-консортом, думал Серега, но это все равно – из грязи в князи. С точки зрения грязи – динамичный карьерный рост. Она, грязь, в этом смысле не привередлива, положение обязывает, иронизировал он в душе.

Только над кем издевался – над ними или над собой?

Словом, начали разговаривать. В один прекрасный день, как говорится в сказках. Долго, вдумчиво и обстоятельно. Напутствие заботливой матери кандидату в зятья, не иначе

– Вы только не обижайтесь, Сережа, что я задаю такие личные вопросы. Но вы тоже должны меня понять. Как мать, хотя бы, – продолжила Вероника Александровна с мягкими интонациями отставного филолога. – Светлана – сложный ребенок, и вы, думаю, это уже понимаете…

Вот что в ней осталось прежним – так это неизменное обращение на «вы». Ко всем без исключений.

– Я понимаю… – кивнул Серега.

– Да, Света – сложный ребенок… Дело в том, что в свое время она очень тяжело переживала мой разрыв с ее отцом, просто до болезненности тяжело… – делилась Вероника Александровна. – Между нами говоря, ее папа Игорь Аркадьевич был совершенно пустым человеком. Знаете, такой весь мечтательный, весь в планах и замыслах, а на деле – пшик. Крайне несовременный, конечно… Зачем он решил уехать в США, до сих пор не пойму, прагматичный американский уклад – уж точно не для него… Но не в этом суть. Мы с Игорем расстались еще до его отъезда, Америка здесь ни при чем, конечно. А Светлана очень тяжело переживала наш разрыв, просто очень тяжело. Знаете, как девочки могут любить отцов… Особенно, если те по полгода нигде не работают, сидят дома и постоянно выдумывают разные игры… Черт знает чем занимаются!

Серега почувствовал, последнюю фразу Хозяйка говорить не хотела, но, похоже, накипело когда-то. Достал ее первый муж, как одеколон – печень алкоголика…

– Я понимаю, – отозвался он.

– Не знаю, может, Светлана обиделась на меня за развод… Может, считала меня виновницей того, что любимый папочка ушел из семьи… Не знаю! – продолжала Вероника Александровна. – Ей в ту пору было уже десять лет, вполне взрослый ребенок, мне тогда казалось – она правильно оценивает ситуацию… Но кто может знать, что у ребенка в голове крутится? А мне было немножко не до этого, нужно было деньги зарабатывать для семьи, ее, в конце концов, учить, кормить, одевать. Тогда были сложные времена, ни у кого денег не было… – Хозяйка повела глазами, словно теперь, среди этой благородной строгости интерьеров, сама не могла поверить, что когда-то ей приходилось зарабатывать на еду в поте лица. – Вот, а потом Иван Иванович появился в нашей жизни. Девочке, видимо, тяжело было привыкать к новым отношениям, долго не могла привыкнуть…

Тяжело? Наверное. Но привыкла и даже вошла во вкус, отметил про себя Серега.

– Не знаю, может быть тогда нужно было уделять ей больше внимания… Но я же не могла разорваться на части! Покойный Иван Иванович в то время строил свой бизнес, ему я тоже была нужна, как жена, как поддержка, ну, вы понимаете, Сергей… Потом родилась Стася, потом – Тося… В каком-то смысле Света была предоставлена самой себе, это не могло не сказаться на ее характере. К тому же все эти иностранные школы, вечеринки, алкоголь, наркотики, подростковый максимализм, возведенный в степень протеста… Ну, вы понимаете… А у меня – маленькие дети, я уже не могла ее контролировать. Да и как ее контролировать, если она учится далеко от дома…

Даже наркотики? – мысленно выделил Серега. Вот уж не замечал. Ну, этого она точно набралась не от Шварцмана, преданного рыцаря Белогорячей Дамы…

Хозяйка все говорили и говорила, оправдывалась, убеждала, рассказывала сама себе, журчала голосом, как неугомонный ручей. Много слов все-таки, слишком много…

Серега видел, подобно умелым рассказчикам, если не сказать – филологам, всей правды она не говорила, искусно обтекала острые углы основного семейного скандала. Можно сказать, творила на будущее официальную легенду взаимоотношений. Где мать, в силу занятости, что-то упустила в воспитании дочери, что-то незначительное. Просто позволила той немного побеситься на стороне. Но все еще можно поправить. Вот выйдет замуж, и супруг займется дальнейшим воспитанием дочки под ее чутким и непосредственным руководством. А светлый лик покойного отца-основателя, конечно же, неприкасаем…

– Я понимаю…

Ладно, это ее право – творить легенды. За неимением лучшего – лепить конфетку из подручного материала, видом и запахом напоминающего дерьмо, соглашался он про себя.

Серега честно смотрел в густо накрашенное лицо, на котором даже из-под грима проступала усталая серая тень. Ему было все-таки немного жаль новую Хозяйку…

Светланку ему тоже было жаль. Маленькая, неприкаянная девочка, которая никому не нужна. Это ее чувство обиженной неприкаянности рождало в душе щемящую нотку нежности. Так что хотелось пожалеть ее, как несправедливо наказанного ребенка, захлебывающегося слезами в своем углу.

Просто педофилия какая-то, усмехался в душе Серега.

Вот такая любовь…

В сущности, они с Хозяйкой уже обо всем договорились к тому времени. Если по делу, без соплей и воспоминаний. Сначала – дело, а потом сопли и воспоминая в качестве лирического довеска. В этом смысле Вероника Александровна построила их беседу, как настоящая Хозяйка. Серега узнал от нее, что покойный Иван Иванович по завещанию оставил Светлане приличный пакет акций своих компаний, очень приличный пакет, подчеркнула она. И управлять имуществом придется ему, став таким образом одним из директоров, так как будущая жена на это категорически не способная, уверяла будущая теща. Стекляшки от Картье, тряпки от Гучей с Версачами, что еще может поместиться в такой небольшой головке? Тут одна надежда – на мужскую руку.

– Нет, если, конечно, вы, Сергей, не чувствуете призвания к бизнесу, неволить вас никто не будет, – журчала Вероника Александровна. – Вы по-прежнему можете заниматься обеспечением безопасности, занять, скажем, вакантное место господина Федотова, если вам это нравится. Безопасность – это тоже важно, никто не спорит… Покойный Иван Иванович слегка пренебрегал мерами безопасности, и что получилось? Но! – крашенный ноготок вверх. – Подумайте сами, Сергей, тогда придется набирать управляющих со стороны. А кого там, на стороне наберешь? Тут еще трижды подумать надо и трижды три – взвесить… Вы понимаете, Сергей, я говорю с вами совершенно откровенно, как со своим. Как с членом семьи, скажем… Тут нельзя решать с кондачка, я считаю, капитал требует к себе, по крайней мере, уважительного отношения… Не только дает права, но и накладывает обязанности!

Да, это уже явно не из мудрых мыслей покойника, это – свое, плоды раздумий и урожай размышлений, догадался Серега. Сам Шварцман Великий относился к деньгам как к грязи, которая хочешь не хочешь, а все равно прилипнет. Небрежно относился, без придыхания. Невольно возникает вопрос: и кто-таки в этой семейке жидее всех жидов? Носатый Шварцман или его жена с внешностью природной русачки?

– Я не тороплю, Сергей, вы подумайте хорошенько. Но, я считаю, вы должны сразу осознать всю меру ответственности, какую должен чувствовать за семью каждый мужчина…

Она считает! Не слишком ли часто стало повторятся это присловие?

Давила? Подталкивала?

Не без этого. С ее точки зрения – наставляла на правильный путь. С Серегиной – ломилась лбом в открытую дверь. Неужели ей до сих пор непонятно, что взвалить на себя тяжелую ношу макаронного капитала – это не такая уж и жертва с его стороны?

За то и боролись!

Преданно округлив глаза, Серега поведал ей, что одним охранным бизнесом его интересы не ограничиваются. Он давно хотел попробовать себя в другой роли, приложить, так сказать, свои способности к новым и увлекательным сферам деятельности.

Вероника Александровна с удовольствием одобрила разносторонность его интересов…

6

Зачем он все-таки понадобился Хозяйке в качестве зятя и директора? Уже тогда он задавал себе этот вопрос.

Конечно, он понимал. Больше, чем ему говорили, много больше. Что, несмотря на вызывающие изменения во внешности и образе жизни, Вероника Александровна чувствует себя на хозяйском месте все еще неуютно и неуверенно. Если короля делает свита, то коммерсанта – подчиненная команда менеджеров, за которыми, соответственно, нужен глаз да глаз. И чем умнее и изворотливее менеджеры, тем строже за ними нужно следить. Ибо обмани ближнего своего, пока он не обманул тебя первым! Опять-таки правила игры, ничего личного… Подлость, повторенная всеми, постепенно становится традицией, освященной временем…

А тут – он, Серега. Практически свой человек. Гипотетический член семьи, уже проверенный на прочность и, главное, преданность. Вполне подходит на роль сторожевого пса ввиду вышеупомянутых качеств, видимо, решила она. В дочку он уже втрескался, остается только привязать его к «Дому Шварцманов» родственными узами – и можно выставлять на передний край борьбы за фамильное состояние.

В сущности, она права. Преданные люди в бизнесе – это много, это даже очень много, как говорил еще покойник. Точнее, уже покойник…

Еще один плюс ситуации в ее пользу – к акциям дочери приставляется свой человек и, таким образом, изрядная часть фамильного состояния не уходит на сторону, упаси господи, в руки какого-нибудь проходимца. Тоже достаточно прозрачные резоны, по сути – все та же игра, преферанс с болваном. Кто за болвана в этой ситуации – уже следующий вопрос…

Вот и ударили по рукам!

Бедная Светланка, видимо, ей на роду написано выступать объектом торговых сделок, завуалированных под родительскую или любовную заботу, почти сочувственно думал Серега. Бедная красивая куколка, которую даже родная мать включила в сферу обменно-рыночных отношений…

Бедная богатая девочка, просто сюжет для очередного приторного сериала из двухсот частей с прологом и эпилогом…

Значит судьба такая, философски определил Серега. От судьбы, говорят, не убежишь даже головой в омут.

Позднее Сереге пришло в голову еще одно любопытное соображение. Что он был принят в качестве зятя не без определенного внутреннего злорадства со стороны тещи. Пусть, мол, ее распутная доченька, так попортившая материнскую кровь вольными отношениями с приемным папенькой, получает в награду за все этот кирзовый сапог из бывших телохранителей. Этот, молодой и крепкий, с кулаками размером с дыню, сумеет ей доходчиво и больно объяснить, что такое нерушимая святость супружества. Пусть об этом не говорилось, не упоминалось даже, упаси господи, интеллигентные люди все-таки и на дворе вроде как не средневековье, но имелось в виду. Потом, узнав поближе злопамятный характер владетельной тещи, Серега в этом нисколько не сомневался…

Их нравы? Нет, теперь уже наши нравы! Нашего счастливого семейства Шварцманов!

В общем, загадочная женская логика… А может, все объясняется от противного? – рассуждал Серега впоследствии. И чтобы понять женщину – надо не усложнять, не накручивать друг на друга психологические нюансы, а, наоборот, упрощать до максимума, как при разговоре с ребенком дошкольного возраста. Вся эта пресловутая женская логика настолько примитивна по своей сути, настолько подчинена мелким обидам и голому, сиюминутному практицизму, вывел он для себя, что им, мужикам, привыкшим к интеллектуальным усложнениям и хитрым многоходовкам, просто не приходят в голову самые простые ответы.

Часть VII

Правила игры

…Однажды утром Фиолетовый гном снял с себя любимую фиолетовую одежду и надел нелюбимую, желтую. Гном решил помыть окно.

Конечно, помыть окно могли за него и слуги. У него теперь были слуги. Но разве они вымоют окно как следует? Через пень колоду они вымоют, оторви и брось, вот как вымоют, брюзжал про себя Фиолетовый гном. Тоже называется, слуги пошли, какие это, к зеленому лешему, слуги. Вот позавчера чай с бубликами принесли, сунулся пить, а он теплый. Но чай не должен быть теплым, горячим он должен быть, горячим и крепким, тогда это чай. Нет, ничего нельзя поручить поганцам!

Еще обижаются, что их дерут на конюшне розгами, а сами чай теплый приносят. Всех, всех пороть! От души вкладывать ума-разума сквозь филейный тыл!

Так ворчал Фиолетовый гном, наливая ведро воды из-под крана и намыливая тряпку волшебным земляничным мылом, которое отмывает все на свете, оставляя после себя запах спелой земляники. То-то голуби порадуются, располагаясь на королевской крыше по малым и большим надобностям, ехидничал про себя Фиолетовый гном.

Жил он теперь в самой высокой башне замка. Как самый уважаемый и богатый гном. Обладатель Волшебного Камня, Корня Успеха и многих других магических сокровищ.

Из башни был виден зеленый лес, и голубая река, и синее море, и даже башня другого замка, где наверняка маялся от утреннего похмелья его приятель Красный гном. Лодырь и пьяница, если честно. Позор для всех уважающих себя гномов, думал про своего давнего приятеля Фиолетовый гном. А Зеленый гном, второй его закадычный приятель, всегда передергивал при игре в карты. Тоже – тот еще фрукт.

Раньше Фиолетовый гном как-то не замечал, что кругом одни жулики и тунеядцы. Теперь заметил. Такая жизнь кругом.

Мой ехидненький старикашка, едкий, как чесночный соус, называла его теперь принцесса Фердинанда. Хотя по их, гномьим, меркам он еще был не старый. Мужчина в самом расцвете сил. Хотя и не велик ростом.

Сама она, Фердинанда, тыква переспелая. В ее годы – и все на выданье. Облезлая старая дева с жеманством молоденькой принцессы. Ей уже стареть пора бы, а эта кукла линялая все еще повзрослеть не может!

Фиолетовый гном, весь в желтом, мыл окно, ворчал на всех и на все и сам не заметил как поскользнулся. Полетел вниз. С самой высокой башни.

Увидев, как за окном промелькнуло что-то желтое, принцесса Фердинанда удивилась, как рано сегодня закат. И не стемнело еще. Она действительно не отличалась умом, как и положено настоящей принцессе.

Свое удивление Фердинанда, в приличествующих королевской особе выражениях, высказала Главному Королю. Тот в ответ прошамкал губами. Он на все теперь так отвечал. Принцесса слушала его шамканье, привычно почесываясь о спинку трона. Последнее время ее одолевали блохи.

Пропадут они все без меня, как есть пропадут! – злорадно подумал Фиолетовый гном и разбился о камни…

Фиолетового гнома похоронили на вершине Зеленой горы. Оттуда были видны и Синее море, и Голубая река, и Зеленый лес, и все королевство как на ладони. Хорошее место выбрали. Все-таки он был очень уважаемый гном. Выдающийся гном, как дружно отмечали на похоронах. Многие еще помнили его победу над страшным драконом Кракозубом. Хотя многие уже забыли, как забыли и самого дракона, когда-то знаменитого отчаянным людоедством.

Сгоряча хотели даже поставить памятник. Особенно ратовали за это закадычные друзья покойного Красный гном и Зеленый гном. Колотили себя по груди и кричали, что непременно, что обязательно нужен памятник, почтить, так сказать, и увековечить. Как же без памятника? Без памятника – никакой памяти!

Но дело до памятника так и не дошло. После похорон все кинулись искать Волшебный Камень и прочие колдовские штучки, не нашли, переругались, перессорились и потом все время друг друга подозревали. Какой уж тут памятник, отвернуться некогда друг от друга, народ нынче в королевстве ушлый, не за понюх табаку обманут, не за грош продадут…

Придворный каменотес поставил на могиле Фиолетового гнома обычный надгробный камень. Из белого мрамора. Материал дорогой, маркий, грязнится быстро, но смотрится, безусловно, богато. В остальном – как у всех: гном такой-то, год рождения, год смерти, через черточку. От себя добавил внизу: обладатель Волшебного Камня. А что еще можно было добавить? В общем-то, вредный был старикашка, скрипучий, как старая дверь, вспоминал каменотес.

И куда он только ухитрился запрятать все свои волшебные причиндалы, думал он. Вот бы найти! Он бы ужо показал всей придворной сволочи, чье кайло крепче! Они бы все у него пошли гуськом туда, где раки зимуют, мечтал придворный каменотес, сидя на кладбищенской травке и запивая пресную лепешку кислым вином…

Откуда взялась эта грустная сказка?

От жизни.

Откуда ей еще взяться?

Когда-то, умирая в реанимации, Серега думал – просто ему не хватило ума, чтобы стать счастливым. Он помнил это, до сих пор помнил, хотя, как утверждали врачи, был тогда без сознания…

Не умер. И ума не прибавилось. И все случилось, как он когда-то хотел, а еще раньше – и мечтать не мог…

И зачем? Хотя бы себе ответить – зачем все это?

Теперь, когда прошло пять лет после гибели Шварцмана (всего пять лет или целых пять лет?), он все чаще задумывается о том, почему ему все так опротивело в жизни. Обрыдло! Почему сама его жизнь окончательно стала похожа на небрежный черновик, где самое важное только подразумевается? Дела, дела и дела, продохнуть некогда от этих дел, а остальное всегда откладывается на потом, на завтра, а лучше – на послезавтра… Все потом, при переписке набело…

А будет она, возможность переписать?

Очень сомнительно…

Может, и прав был Шварцман: когда добьешься всего – нужно пить горькую, иначе станет совсем тоскливо. Алкоголизм хотя бы сам по себе занятие…

Впрочем, чего он, Серега, добился, если разобраться? Впрягся с размаху в чужой хомут и тащит его так, что спина трещит? Тужится, пердит как спортсмен под штангой, упирается всеми конечностями – и зачем?

Да, он живет теперь в пяти комнатах на Кутузовском и передвигается по забитой пробками Москве на заднем сиденье джипа, похожего на маленький танк, с телевизором, откидным столиком и выдвижным баром. Да, недавно гламурный журнал назвал его жену одной из первых красавиц столичного полусвета. (Почему полусвета, кстати? Чем отличается полусвет от полного света или от остального негламурного социума?) Другой журнал, претендующий на интеллектуальность, опубликовал развернутое интервью с господином Кузнецовым Сергеем Ивановичем, перспективным управленцем новой формации. Именно за такими людьми, которые сами всего добились, своими руками сделали из себя нечто, – будущее страны, восхищалась немолодая, некрасивая журналистка.

Нечто – это в каком смысле? – удивился Серега. Но в целом понравилась. Корреспондентка мастерски придала его сбивчивым рассуждениям обо всем благородную, обволакивающую округлость печатного текста.

Со стороны глянуть – впору самому себе позавидовать!

Если, конечно, не знать, как тоскливо при этом…

Утро, день, вечер, сутки за сутками, неделя за неделей – договоры, переговоры, задержки поставок, транспортировка товара, переброска финансов, кредиты, инвестиции… Один день похож на другой как однояйцевые близнецы с одинакового похмелья – кабинет с тремя мониторами, прокуренное нутро машины, бесконечная трубка под ухом, короткие бизнес-ланчи и вечерние встречи-переговоры с острой ресторанной закуской. Все время куда-то опаздываешь и при этом неизменно коротаешь время в автомобильных пробках. Остается навязчивое впечатление, что окружающая среда превратилась в вязкую, сыпучую массу и ты все время преодолеваешь ее упорное, тугое сопротивление… Тянешь и тянешь лямку…

И ничего не успеваешь в этом движении! Некогда трахнуть жену, некогда посидеть с Жекой, некогда заехать к любовнице, некогда слетать отдохнуть на теплые берега и даже в запой толком не уйти. Потому что он все-таки не Шварцман Всеведающий, чтоб из самой глубины алкогольного остекленения держать все под контролем. Немедленно появится строго-укоризненная теща-президент, мол, что же вы, Сережа, как можно, я же на вас надеялась, а вы, извините, как прости господи… А вот покойный Иван Иванович всегда подчеркивал…

Владетельная теща удивительно успешно забыла, что покойный Иван Иванович подчеркивал не часто, а большую часть времени просто жрал водку.

Так что Сереге оставалась рюмка-другая коньяку на деловых встречах и два-три пива на ночь, не больше, просто чтобы успокоиться, но не переборщить. И кислая отрыжка при пробуждении…

И это называется – добиться всего?

1

Серега просыпался медленно. Кругами, какими-то мутными серыми завихрениями поднимался на поверхность из глубины сна. Хотя и не хотел этого, совсем не хотел…

Где-то далеко, в другом мире, в ином измерении верещал будильник.

Вставать не хотелось, абсолютно не хотелось, категорически не хотелось, лучше сдохнуть сразу, чем встать…

Господи, когда ж я сдохну!

Подумал или сказал?

Серега открыл глаза, рывком оторвался от подушки и сел на постели. Резкий подъем тут же отозвался глухой болью в висках.

Да, проснись и пой…

Электронный будильник пищал заунывно, вредно, замолкая на миг и все сильнее набирая звук с каждой новой трелью. В полный звук он еще не вошел, самый голос даст, когда зазвучит подобие «Интернационала» в стиле техно. Вставай, проклятый, заклейменный! Очень подходит! Весь мир насилья мы разрушим, а кто против – рубанем со всей пролетарской дури…

И ведь не остановится пока не выключишь, такая зараза…

Удивительная зараза! Хоть бы ты его выкинул куда подальше, не раз предлагала жена. Хочешь – сама выкину, не могу больше слушать с утра пораньше это писклявое издевательство по мотивам музыкальных шлягеров!

Будильник Серега отстоял. Раскидалась… Он и так их сменил уже несколько, пока не подобрал себе тот, который поднимает железно, как трубный вызов на Страшный суд.

Суббота, между прочим, вспомнил он, сползая с кровати. Даже самые последние работяги вкушают заслуженный за неделю сон на своих квадратных метрах полезной площади. А он, новый русский буржуй, должен вставать ни свет ни заря, потому что, видишь ли, председатель правления краснодарского банка господин Красневский прибывает в столицу очень утренним рейсом и хотел бы переговорить лично и немедленно по прибытии…

Что за срочность такая? Впрочем, понятно… Кредиты, будь они прокляты! Последнее время теща Вероника повадилась набирать кредитов на развитие бизнеса и бездарно профукивать их со своими советчиками. Толку чуть, а проценты – как петля на шее. Хоть бы копейку вложила в дело, а не в прожекты, дура тряпочная…

И какого лешего Красневского принесло в столицу? – злился Серега, как всегда при раннем подъеме. Как будто здесь без него мало сволочи?! Итак председатель на председателе сидит и президентами погоняют, плюнуть некуда, чтоб не попасть в руководящую харю… Ох, прав был Мальчиш-Кибальчиш: наползут буржуины тучею – потом не выведешь, как тараканов из мусоропровода! Вот, не уберегли мальчиша, теперь маемся…

Может, телек включить? Вдруг повезло, вдруг самолет гробанулся, и господин Красневский уже сводит дебет с кредитом среди смоляных котлов адской VIP-зоны? Где ему, надо признать, самое место поближе к тепленькому …

Просыпаясь, Серега глотал на кухне крепкий и горький кофе. Курил сигарету. Смотрел с высоты двадцать седьмого этажа через просторные раздвижные окна на утреннюю Москву.

Да, весна… Не заметил, как зима началась, а уже весна… Парадоксы времени, разграфленного по листочкам ежедневника, где на месяца уже внимания не обращаешь…

По раннему времени столица выглядела спокойной, неторопливой, словно остановилась, наконец, перевести дух. Над улицами еще туманилась влажная дымка, но в вышине небо было чистым и по-весеннему пронзительным. Снег в городе уже сошел, но тепло пока еще не наступало. Обочины и скверики без травы и листвы выглядели голо и даже как-то неприкрыто стыдливо. Движение на Кутузовском уже наметилось, видел он с высоты, но без задержек, в пределах пониженной плотности выходного дня. Хоть это радует…

Ожидаемый звонок мобильника раздался все равно неожиданно. Серега подавился кофе, чертыхнулся в душе и нажал кнопку.

– Слушаю внимательно… – буркнул он.

– Сергей Иванович, это я! Я уже на месте, жду вас перед подъездом, только чуть левее, а то здесь не протолкнуться, в три слоя запарковано! – бодро отрапортовал Боря Захаров, личный шофер и телохранитель.

– Хорошо, Боря. Скоро спускаюсь, – пообещал Серега.

– Сергей Иванович…

– Чего еще?

– Звонил референт господина Красневского, они уже приземлились, будут у нас в офисе через час-полтора.

– Ладно, успеем.

– Да успеем, конечно, – поддержал шофер. – Я сейчас ехал – движение никакое, долетим со свистом!

Серега отключился. Допил кофе одним глотком. Хочешь не хочешь, а надо идти одеваться и мотать галстук на шею…

Серега знал, Красневский был из первых, из пионеров приватизации. Еще на заре капитализма открыл в Краснодаре агентство по торговле недвижимостью. Основу его благосостояния заложили несколько удачных сделок с квартирами, в которых вдруг в одночасье скончались одинокие старики. Интересно, сам душил старичков или с референтами?

Теперь вот летает в столицу бизнесс-классом и считается одним из самых преуспевающих финансистов юга страны. Так что пока будущий адский котел банкира Красневского проходит ходовые испытания на щадящих, низкотемпературных режимах, этот черт еще все мозги запарит…

Все-таки долетел зараза! Ну, нет в жизни счастья… Даже по субботам – нет!

После светлой кухни в спальне, завешенной тяжелыми шторами, показалось совсем темно. Сонно, тепло и уютно.

И завидно!

Он бы совсем не стал заходить, но забыл часы на прикроватном столике. Пришлось красться, шурша носками по ворсистому ковролину.

– Сергей, ты уже уходишь? – сонным голосом спросила Светланка.

Надо же, спящая царевна проснулась! В кои-то веки…

– Дела, – сдержанно отозвался Серега.

– Сегодня же суббота.

– Значит – субботние дела.

– Уходишь? Опять уходишь? – переспросила она с ноткой капризной угрозы.

Действительно проснулась, понял он. Вроде бы и заявилась вчера поздно, и пришла под газом, если не сказать – под парами… И чего не спится, если есть возможность?

– Я же говорю – дела, – повторил Серега, пристегивая часы. – Банкир Красневский прилетел из Краснодара, нужно обязательно встретиться.

– Да мне насрать на твоих банкиров! – хрипло сказала жена.

– Мне тоже, – заметил Серега. – Между прочим, это твоя маман жаждет, чтоб я его встречал и привечал. Как у них на юге говорят – лобзался в самые десны.

– Да мне и на нее насрать! – определила она из-под теплого одеяла. – Я вот только одного не пойму: у меня муж есть или нет?!

– Ну… – глубокомысленно заметил Серега.

Интересный вопрос, так сразу и не ответишь…

– Баранки гну! Я вот одного не пойму – кто меня, наконец, ебать будет? И когда, наконец, будет такое счастье? – ехидно поинтересовалась она.

Взбрыкнув длинными ногами, Светланка сбросила с себя тяжелое одеяло, раскинулась обнаженным телом по сине-розовой простыне с модными прямоугольниками. Она всегда спала голой, презирая пижамы и ночные рубашки.

Серега честно глянул на то, что ему предлагали. Классная фигура, что и говорить, закачаешься – какая фигурка, все точеное, все подтянутое, холеное, выглаженное, но не переразвитое спортивными упражнениями.

За фигурой она следит, как монахиня за спасением души… А вот губы себе зря подкачала, мелькнуло у него в очередной раз. Не идут ей толстые губы. Выглядит с ними, как ударница скоростного минета, этакая Анка-пулеметчица, геройствующая на сексуальном фронте…

Какой идиот вдруг решил, что губы у женщины должны быть толстыми? Нежными они должны быть, граждане идиоты и идиотки! Просто – нежными! – мелькнула мысль.

Когда-то он не мог смотреть на ее тело, чтоб не возбудиться. Теперь смотрел практически равнодушно. Да, глянь на любую красавицу и представь, что кому-то она уже надоела до тошноты…

– Откуда я знаю? – подчеркнуто спокойно удивился Серега. – Мне бы твои заботы! Ну, найди кого-нибудь на пару палок по-быстрому…

Давно, в прошлой жизни, эта фраза звучала семейной шуткой. Правда, доля шутки постепенно сошла на нет…

– Найду! – злорадно пообещала «красавица полусвета». – Думаешь, не найду?

Все-таки, почему полусвета? – снова подумал Серега.

Ах да! – неожиданно вспомнил он. Как-то бывший профессионал пера Жека рассказывал ему под пиво, как гламурные журналисты созидают новую, политкорректную терминологию. Например, называют теперь богатых шлюх, болтающихся вокруг элитной творческой тусовки, «дамами полусвета». Почему не полного света? Тут уже возможны разные толкования, ехидничал Жека. Например, что шлюхи – они и есть эти самые, им нужно оставить место для полутьмы…

Захочешь – не возразишь…

Все правильно, именно это он и пытался вспомнить уже неделю, с тех пор как просмотрел ту статью в сиропном журнале. Помнил, что где-то слышал, вертелось в голове…

И как он мог забыть? Может, склероз подступает? «Вот пришел к нам Дед Мороз и принес с собой склероз. А за ним идет маразм, он подарки нам раздаст…» Не слишком складно, зато – правда жизни…

– Обязательно найдешь! Свинья грязь всегда найдет… Я просто уверен… – с облегчением пробормотал Серега, выходя из спальни. Вспомнил! По крайней мере, один вопрос на сегодня отпал…

– Пошел ты! – тонко выкрикнула она ему в спину.

– Сама пошла! – ответил он, не оборачиваясь.

Вот и поговорили. Перекинулись по-семейному парой ласковых. В сущности, это уже и как грубость не воспринимается. Грубость должна цеплять, а все это даже не задевает. Просто сложившаяся манера общения…

И ведь найдет, стерва… Вот выспится (в отличии от него!) и найдет…

Да и черт с ней, пусть трахается, подумал он равнодушно.

А что за нее беспокоиться? Отбеспокоился уже! Забеременеть она все равно не сможет, после неудачного аборта во времена Шварцмана она, оказалось, даже рожать не способна. А в смысле заразы – без презерватива он давно уже к ней не прикасается…

Вполне современный брак, где раздражение друг другом настаивается годами, как хороший коньяк, но еще не перешло в стадию открытой кухонной поножовщины.

Это он давно определил для себя.

Да, последнее время их брак все больше напоминает сатирический спектакль на семейную тему, думал Серега, спускаясь на бесшумном лифте с высоты элитного небоскреба стиля «таджик-строй-где-попало». Действительно, чем не водевиль с ехидным подтекстом? Муж – весь в делах, жена – вся в заботах как убить время, когда ни черта не делаешь… Оба полярны до полного антагонизма, думают о разном, говорят о разном и остается только понять, зачем они вообще живут вместе. Во времена его молодости в телевизоре крутили много таких постановок на тему буржуазной морали. Вот только он никогда не предполагал, что докатится до роли главного действующего лица.

Оказывается – не так уж смешно, скорее, противно.

И зачем жена настояла на этой безумной пятикомнатной квартире, где квадратный метр сопоставим с ценой листового золота равной площади? – не понимал до сих пор Серега. Тогда он согласился, даже одобрил, искренне думал, вот будут дети, и не один ребенок, и каждому – по большой и просторной комнате. Серега до сих пор помнил, как маленьким радовался появлению собственной комнаты, где в картонном ящике для игрушек с удобствами размещалась самостоятельная вселенная. А им, – сразу, по праву рождения с серебряной ложкой во рту.

Семья, уют, любящая жена-красавица, круглые, смешливые рожицы ребятишек, шепелявые утренники в детских садиках и первые отметки в школе… Именно так в глубине души представлялась их будущая жизнь. Идиллически-уютная картинка счастливой семьи, смахивающая на нарядный лубок… Может, хоть это избавит от стойкого привкуса дерьма, с которого все начиналось, рассуждал он пять лет назад.

Мечты? Скорее, надежды…

Честно сказать, в то время он в глубине души продолжал ревновать Светланку к покойному Хозяину, соглашаясь на все, лишь бы подчеркнуть еще раз: с ним – не хуже. А дети, семья, уют – безусловный плюс в его пользу. Огромный плюс! И только потом Серега узнал, что и этого у них не будет, потому что не может быть никогда.

Но она же знала!

В сущности, потребовалось не так много времени, чтобы понять, чего у них нет и не может быть, решил он впоследствии. Быстро разобрались, что – он, что – она…

Серега разлюбил Светланку внезапно. В один момент. Проснулся утром, приподнялся на локтях и закурил сигарету. Каждый день зарекался курить прямо с утра натощак и всякий раз откладывал зарок назавтра…

Он посмотрел на щеку жены с отчетливым розовым следом от рубца подушки, на завитки белокурых волос, разметавшиеся, как водоросли в воде, на тонкое плечо, приподнявшееся из-под одеяла, на отчетливую косточку ключицы, на маленькую грудь, свесившуюся во сне безвольным мешочком… Смотрел и понимал, что он больше не любит эту женщину.

Да, она красива, богата, она желанна каждому первому мужику, но он, Серега Кузнецов, муж, не испытывает к ней ничего, кроме обычного периодического желания самца к случайной привлекательной самке. Нет между ними ничего общего, вообще ничего…

А прошел, между прочим, всего лишь год после свадьбы, только год с мелочью. И, следовательно, им, молодым, как говорится, еще жить, поживать и добра наживать. Или, в современной интерпретации, читай – имущества.

Она…

Кто знает, как у нее все это проходило? Не рассказывала, конечно…

Уже потом, когда он вдруг обратил внимание, что в запах привычных духов жены вкрадывается резкая нота мужского одеколона, что табачный дух от нее пахнет почему-то крепче ее обычных слабеньких сигареток, Серега по старому знакомству обратился в одно детективное агентство: проследить, выявить и доложить. Даже не в силу оскорбленного самолюбия собственника, просто на всякий случай. Хотел быть в курсе, положение обязывает – быть в курсе, он уже усвоил, что положение – всегда обязывает.

Частные детективы провели большую работу, надо отдать им должное. Не только проследили, но и выявили. Прорыли вдоль-поперек и настоящее, и все семейное прошлое богатого и уважаемого клиента. Принесли ему развернутый отчет на десяти страницах мелким шрифтом.

Серега наскоро пробежал и обалдел сразу. Потом заперся в кабинете и перечитал уже более вдумчиво, под коньяк с сигаретой.

Когда Серега застукал первую жену Светика с Жутким братом, вспоминал он, из него словно воздух выпустили, так быстро и сразу кончились силы. Он действительно чувствовал себя бычком, оглоушенным деревянным молотом…

Узнав об измене второй жены Светки (не везет ему с этим именем!), он, наоборот, даже взбодрился. Читал отчет детективов и сам чувствовал, как закипает внутри нехорошее, злое веселье. Ну, баба! Ну, стерва! Дает стране угля, мелкого, зато – с перебором!

Говорят, любая драма при повторении превращается в фарс, и что-то в этом есть – это точно… Начинаешь видеть в происходящем в первую очередь смешные стороны. Может, потому, что всю драматическую подоплеку ты уже пережил и похоронил в душе? – размышлял Серега, от любопытства почесывая нос над интимным отчетом.

Надо признать, по сравнению с теперешней Светкой, прежний Светик была просто добродетельной матроной. Оказалось, своего первого любовника Светланка завела уже через полгода после их свадьбы. По внешности (прилагалась фотография Поляроидом) полное чмо – маленький, начинающий лысеть брюнетик томного восточного типа. По статусу – получмо, управляющий директор бутика женского белья. Даже не хозяин магазина…

Впрочем, с ним Светланка проваландалась не больше месяца, быстренько его бросила и переключилась на модного, но стареющего актера. Фотография опять-таки добросовестно прилагалась. Серега его сразу узнал, много раз видел по телевизору и пару раз ручкался лично, на презентациях.

Надо же, никогда бы не подумал! – удивлялся Серега. Почему же все говорят, что актер – голубой? Или он – «би»? Во все руки от скуки? За неимением крепкого, мужcкого воткнемся в мягкое, женское, потому как на безрыбье, под настроение, и сам раком встанешь…

Потом был еще один актер, за ним – театральный режиссер (понесло девушку в искусство – культурки похавать!), журналист (ну это уж совсем за гранью!), модный фотограф (ага, вот откуда художественные снимки!), политик, еще политик, управляющий сети супермаркетов (милый, ты-то куда со своим колбасным рылом?). Дальше Светка переключилась на спортсменов. Гимнаст-чемпион (ну, растяжка у супруги тоже хорошая, небось не ударила в грязь лицом, подставляя жопу!) и, наконец, футболист-форвард, роман с которым продолжался уже полгода.

Итого – одиннадцать человек, подсчитал он. Впору рисовать звездочки на бедре, как на фюзеляже заслуженного истребителя.

Вот боевая подруга жизни…

Хорошо, что к тому времени он уже окончательно знал, что не любит ее. Иначе сошел бы с ума от ревности и обиды. А так – остается только брезгливо поморщиться, словно вспоминая отрыжку от позавчерашнего супа с кисловатым привкусом.

Жизнь такова, какова она есть, не более… Так мир устроен! – философски подытожил Серега, выливая остатки коньяка из бутылки в стакан для сока…

По большому счету, отчет детективов не изменил ничего. Даже не информация к размышлению, просто факты к сведению. К тому времени они уже не общались друг с другом без скрытых шпилек, где постоянным рефреном звучало: ты меня не понимаешь, не хочешь понять, пошел ты, сама пошла… После их первого, хорошего, в чем-то даже медового, года раздражение друг другом, манерой есть, говорить, ходить и одеваться, стало накапливаться в стойкой прогрессии.

Только что это меняло?

Ничего! Условия сделки подписаны и пересмотру не подлежат! Не зря же говорят: браки по любви заключаются на небесах, а на земле – по расчету. Особенно, если в деле замешан управляющий пакет акций. Прямой расчет, голый, как его супруга после очередной презентации со спиртным, усмехался Серега…

Самое странное, что, несмотря на обоюдную злость, секс у них все равно продолжался. Пусть не со спортивным азартом молодой и влюбленной пары, пореже, но Серегу периодически будило то, что Светланка начинала скользить по нему губами и языком. Мелко покусывала и урчала, как голодная кошка, теребя его тонкими, прохладными пальцами.

Серега злился, всегда злился, что его бесцеремонно будят. Но остановиться уже не мог. Быстро переходил в штыковую атаку. Только презерватив надевал непреклонно и неизменно. А она, кстати, не разу не спросила почему…

Шлюха – конечно. Но не дура…

После секса Серега начинал злиться уже на себя, что так запросто поддался на провокацию. Только позови, только свистни, получается? Серега, к ноге?! Всегда готов!

Почему она так быстро пошла по рукам? – помнится, размышлял он, запершись в кабинете наедине с коньяком и отчетом. Сейчас, когда все разладилось, – ладно, понятно, но тогда, в самом начале… В первый год – уже два любовника, надо же… Ведь еще казалось – все будет хорошо, все безоблачно впереди, и они регулярно любили друг друга до второго-третьего пота, и улыбались друг другу искренне, и часто держались за руки просто так.

Или – ему казалось, что все хорошо?

Стоило, кстати, задуматься о характере будущей жены, еще когда она не пришла к нему в больницу, укатив в те дни кататься на лыжах в Альпы. Первый ее любовник, папик Шварцман, в морге, второй, со скамейки запасных, Серега, – на пути туда же, а она, видишь ли, решила развеяться… Показательный факт, вспоминал он.

Но – почему так сразу? Зачем?

Конечно, он был занят с самого начала их семейной жизни, крайне занят, до ночных бдений над экраном компьютера. Он только что стал вице-президентом фирмы и все стремился доказать, что сел с размаху именно в свои сани, что способен не только погонять, но и ехать. Бегал, вникал, суетился, контролировал каждую мелочь, отчетливо понимая, что двадцать четыре часа в одних сутках – это очень и очень мало.

В сущности, он и сейчас так же занят, только уже перестал хотеть, чтоб сутки можно было растягивать…

Смешно! Начал доказывать ей, что он «не хуже», и ее-то как раз и упустил из виду между делами, привычно успокаивая себя волшебным словом «потом».

И, самое смешное, доказал, наверное. Вот в чем все дело! И девочка Светланка уверилась, что у нее опять появился добрый папик, уже не любовник Шварцман, а муж Кузнецов, но все равно папик, любящий, ласковый и вечно занятый. И, значит, для нее ничего в жизни не изменилось. И ей, маленькой красивой девочке, опять будут прощаться мелкие сексуальные шалости, потому что папики всегда снисходительны к красивым девочкам…

Арифметика жизни: от перемены места папиков сумма случайных связей не меняется. Папика можно любить по-своему, но зачем отказывать себе еще в чем-то, потому что себя, безусловно, девочка любит больше…

Логика заскучавшей принцессы?

Ну да, скучно ей, ну, нечем заняться, ну, хочется, чтобы цветы, романтика и праздник жизни никогда не кончались, хочется почесаться о симпатичного мужичка, если ей это ничего не стоит, а ему – приятно… Нечего делать! Ну, не работать же идти при таком наследственном состоянии… Лучше уж покрутиться среди артистов-режиссеров-спортсменов, где вспышки желтых фотографов – как отблески киношных софитов, освещающих дорогу к славе…

Почему?

Просто она – такая. С памятью короткой, как у маленького ребенка, который, получив новую игрушку, забывает прежние пылиться в углу. Помнится, когда-то Серега обещал себе, что вырастет, но не повзрослеет. А вот ей это удалось, наверное…

Поэтому?

Или – все объясняется еще проще? Обычная нимфоманка. Блядь, как сама признавалась когда-то, а он не понял… Обыкновенная блядь, уже в пятнадцать лет лишившаяся способности рожать детей в качестве последнего китайского предупреждения от Господа Бога…

Хорошо, что он ее разлюбил! Очень вовремя он ее разлюбил!

Только она, видимо, до сих пор не способна понять – как можно ее, единственную и неповторимую, разлюбить? – усмехался Серега. Бесится по этому поводу. Если бы он жевал сопли, подсматривал за ней в замочную скважину и ревновал к придорожным столбам, она бы поняла и выкручивалась по-своему и жила бы интересной, насыщенной жизнью сексуальной партизанки в счастливом браке. А так – она разводит руками от его равнодушия и злится. Недоумевает, что за неправильный папик попался. Отсюда и матерные претензии на недотраханность, и пиратские утренние набеги на его плоть, понимал Серега.

В сущности, логика принцесс ничем не отличается от любой женской логики…

Когда Серега выходил из подъезда мобильник в кармане заверещал и заерзал.

– Сергей Иванович?! – услышал он в трубке бодрый басок Игоря Красневского. – Здравствуй, дорогой! Как жизнь, как дела, как сам, как сама?!

– Здорово, здорово, Игорь Адамович! Нормально дела! – отозвался Серега, в тон ему преувеличенно бодро. – Рад приветствовать тебя на московской земле! Как долетел?

– Хорошо долетел! Отлично долетел! – омерзительно жизнерадостно пророкотал Красневский. – Мы вот уже к тебе едем, ты как, не против?

– Я – за! Я – всегда за, ты же знаешь…

Не отрываясь от трубки, Серега вышел из подъезда, глубоко вдохнул горьковатый утренний воздух, еще не так пропитанный бензиновым перегаром, и потопал к своему джипу, как было сказано, чуть левее. Боря Захаров, не глуша двигатель, уже держал ему приоткрытую дверь. Серега приветственно махнул рукой и взгромоздился в салон. Шофер закрыл за ним дверцу и рысцой побежал за руль.

На первый взгляд личный шофер и телохранитель смотрелся высоким и нескладным, как кузнечик-переросток, даже несерьезным по внешнему виду, похожим на незаметно стареющего подростка. Но это было обманчивое впечатление. Серега это почувствовал, когда повозился с ним пару раз для разминки. Крепко почувствовал, насколько тот взрывной и быстрый. Боря Захаров был не только чемпионом города по авторалли, но и какой-то там дан в карате. А что молодо выглядит… Судя по личному делу, он не намного моложе…

У них давно установились достаточно доверительные отношения в рамках «босс – подчиненный». Этим он и нравился Сереге, что не стремился выйти за рамки, открывая двери и поднося зажигалку естественно, словно с этим родился. Помимо своих машин и схваток, парень не слишком далекий, регулярно знакомил Серегу с содержанием навязчивых сериалов, благо, телевизор прямо в машине…

Интересно, а как его, Серегу, оценивал в свое время Шварцман? Вспомнишь, и наводит на размышления…

– Слышь, Иваныч?! Дела – делами, а по поводу культурной программы я на тебя рассчитываю! – не отставал Красневский.

Культурная программа? Купить ему, что ли, билет в первый ряд Большого театра? Чтоб он сразу охренел и выпучил нахальные шляхетские глаза! – злорадно подумал Серега. Вот зачем, спрашивается, лететь за тысячу с лишним километров, чтобы потом в московских борделях натыкаться на смуглянок южно-украинского типа, каких вдосталь у него на родине?

– Как обычно? – уточнил Серега. – Чай, кофе, потанцуем?

– Обязательно! – радовался жизни Красневский. – И чай, и кофе, и какаву с коньяком, и потанцуем всенепременно! Ну все, дорогой, обнимаю, жду встречи!

– Бай-бай!

– И тебе два бая, дорогой!

Он отключился. Серега сунул трубку в карман и потянулся за сигаретами. И почему хорошее настроение по утрам бывает по большей части у негодяев? – позавидовал он. Или у них жизнь такая – радостная от успехов?

Ладно, поехали лобзаться в десны… Еще одна принудительно-обязательная форма любви и нежности скрипя зубами.

Боря, профессионально лавируя, выводил громоздкий, как чемодан, джип из тесных рядов лакированных автомобилей, окольцевавших их новострой.

2

– Ты знаешь, я, наверное, уеду скоро, – сказал Серега.

– Надолго? – спросила Танька.

Серега пожал плечами.

– Может, надолго…

– И как это понимать, Кузнецов? – насторожилась она.

Ведь знает же зараза, что он терпеть не может, когда его называют по фамилии…

Серега с удовольствием отхлебнул крепкий и горячий чай. Специально для него заваренный прямо в кружке рабочей емкостью в полведра. Извлек из вазочки шоколадную конфету, пожевал и снова хлебнул.

А что еще делать, если припер к любовнице, а у той – красный флаг? Только пить чай на кухне. По-семейному.

– Не слышу ответа! – настаивала Десантница.

– Да я еще сам не знаю толком, – сознался Серега. – Просто предполагаю…

– Какой-то ты сегодня загадочный.

– Да нет…

– Очень определенно! Случилось что-то?

– Да ничего, ладно…

– Если помнишь, ты меня уже бросал один раз, – напомнила Танька. – А я не из тех женщин, которых бросают, учти, Кузнецов!

Ах да, она все о своем, о девичьем… Между прочим, логическая несостыковка! Если бросал – значит, уже из тех, мельком подумал он. Но не стал озвучивать, конечно, себе дороже.

– Я к чему это говорю… – начал он.

– Да, интересно, к чему? – едко поинтересовалась она.

– К тому, что я действительно могу уехать. Потом позвоню тебе. Издалека. Чтоб ты не удивлялась и, ради бога, не трепала никому, где я.

– Когда это я трепала? – тут же надулась она. – Ты меня за кого держишь?

– Да нет, это я так, на всякий случай…

– Ну, что случилось-то, Сереж?

– Да ничего… Пока ничего… Очередные бизнес-разборки.

– Опять убивать будут? – деловито поинтересовалась Десантница.

– Вряд ли, – отмахнулся Серега. – Я-то кому на фиг нужен? Просто начнется шурум-бурум, который лучше пересидеть в тихом месте…

Да, шурум-бурум, похоже, уже начинается, подумал он. Если сопоставить то, что он узнал от Красневского, с еще одним утренним визитом старого знакомого…

– Учти! – перебила она его мысли.

– Учту! Ладно, поехал, пора мне… – он с сожалением отставил от себя кружку.

– Домой? – в голосе явно промелькнула ревнивая нотка.

– Нет, не домой – это точно!

– Ты – осторожнее, – напутствовала она.

– Обязательно…

– Так я жду звонка?

Серега с удовольствием поцеловал ее в тугую прохладную щеку. Потом скользнул губами по теплым, нежным губам.

А все-таки не только старый друг – лучше новых двух. Старая подруга – в этом тоже что-то есть. Точнее сказать – проверенная подруга…

– Ты знаешь, Сереж, раньше, когда мы только познакомились с тобой, я тебя жалела. Какой-то ты был одинокий, неприкаянный, и тебя хотелось жалеть, – сказала однажды Десантница. – Потом – начала уважать. Но это тоже было раньше…

– А теперь? – заинтересовался Серега.

– А теперь я тебя иногда боюсь, – призналась она. – Ты только не обижайся, я тебя все равно уважаю, и люблю гада, ты знаешь… Но и боюсь тоже. Не обижайся, я же честно…

Он не обиделся. Понял, в общем.

В общем и целом – все правильно. А кого из нас не меняет жизнь? – поспешил оправдаться он хотя бы мысленно. Убогое оправдание, но – какое есть.

С Танькой они не виделись года два после его свадьбы. А встретились случайно, в толпе перед супермаркетом на Кутузовском. Столкнулись нос к носу.

Здравствуй, как живешь, как дела, все хорошо, в общем, ну и у меня порядок…

Она совсем не изменилась за эти два года, определил Серега. То же бесшабашное выражение глаз, та же короткая прическа, даже одежка все та же – розовый дутик и спортивная шапочка, делающая ее похожей на стройного, симпатичного, чрезвычайно привлекательного мальчишку. Даже с намеком на анальный секс.

Или два года не такой уж и большой срок?

Понятно, почему он набился проводить ее до самого дома. Всколыхнулось. Взыграло. Все-таки он когда-то любил эту женщину и помнил, как ее любил, и оставалось в душе, теперь, по прошествии времени, было особенно ясно, что многое еще оставалось… Уже не просто любовники, старые сексуальные друзья, что гораздо больше… Нежность вообще гораздо сильнее любви, но это понимаешь с годами, определил для себя Серега.

А вот почему она согласилась?

Упреков, правда, он не услышал. Но тон изменился, заметил он, появились в голосе некие зловредно-иронические интонации, особенно когда она косилась на его швейцарские часы за десять штук баксов, галстук за штуку и прочие атрибуты преуспевания. Само по себе упрек.

Проводил все-таки. Оказалось, Танька живет все там же и на первый взгляд все так же одна. Домой она его не пустила, зато Серега успел заметить вешалку в прихожей.

Через день он неожиданно, без звонка, свалился к ней в гости по принципу – гость в дом, как снег на голову. С маленьким, нарочито скромным букетиком и ключами от спортивного «Мерседеса».

«Просто подарок, не подумай чего, обычный подарок, ни к чему не обязывающий, могу себе позволить…»

Понятно, запрещенный прием, просто иезуитский прием, посмеивался про себя Серега. Он-то знал, как Танька сходит с ума от хороших машин.

«Мерседес» она взяла. Уговорил.

– Только ты учти, Кузнецов, и заруби себе на носу, что даже за эту роскошную тачку я с тобой спать не буду…

– Да как можно! Да что ты говоришь…

В постель они брякнулись при следующей встрече. И словно бы и не вылезали никогда…

Размякнув, Серега долго потом лежал на знакомой тахте и просто курил в потолок. Уходить ему не хотелось, хотя Боря Захаров уже часов пять ждал под окнами. В сущности, его место здесь, в этой небольшой квартирке, рядом с этой удовлетворенно посапывающей женщиной, думал он, стараясь пустить дым кольцами. Здесь ему хорошо и спокойно, как давно уже не было. Он даже начал забывать, что бывает так хорошо и спокойно… А там, на двадцать седьмом на Кутузовском, в огромных и гулких комнатах – это не он. Это какой-то фантом. Нечто, как написала впоследствии некрасивая журналистка…

С того времени они с Таней снова стали встречаться.

3

Когда Серега вышел из ее подъезда, Боря топтался вокруг машины. В руке у него был Серегин мобильник.

Нет, Серега не забыл телефон. Нарочно оставил на сиденье.

– Сергей Иванович, ваша жена только что звонила, – сообщил Боря.

– И что хотела? – спросил Серега.

– Да, ничего… Спрашивала, где вы?

– А ты?

– Я – ничего. Я сказал, что вы на объекте…

– Понятно.

– Я еще спросил – может, сходить, поискать… Ну, вроде как вызвать вас… А она говорит – не надо мешать, привет объекту! – телохранитель виновато развел руками.

– Понятно, – повторил Серега.

Да, узнаваемые интонации. Не далее, как вчера Ее высочество так же звонить изволили… На объекте? Прямо на самом? Ну, извини, что мешаю… А как ее зовут, кстати, объект? Ладно, ладно, извини, ради бога… Не буду отрывать, паши дальше… Предохранятся только не забывай, дорогой! На объектах много всякой заразы, по себе знаю…

И голосок такой ехидный, колючий, даже вибрирующий… Мусорные бачки отчищать таким голоском…

Кстати, с чего это Светка вдруг взялась ревновать? – подумал Серега, садясь в машину. Ее что, больше заняться нечем? Уже разошлась со своим футболистом? Ну так – за чем дело встало, футбол – игра командная…

Звонок от тещи прозвучал почти следом. Еще думая о жене, Серега глянул на высветившийся номер с недоумением. Вероника, надо отдать ей должное, никогда не вмешивалась в их семейную жизнь. Она, как догадывался Серега, была в курсе Светкиных похождений. Его, наверное, тоже. Но ни полслова, ни намека. Сереженька, Сереженька, привет доченьке…

Понятно, с глаз долой – из сердца вон, в их отношениях с дочерью до сих пор искрили старые обиды. Сейчас, когда Вероника явно начала молодиться, изображая из себя этакую сексуальную кошечку, это стало особенно заметно.

Кошка драная!

– Слушаю, Вероника Александровна!

– Здравствуй, Сережа, хорошо, что я тебя нашла…

Ее обычное присловие. Интересно, а куда бы он делся от собственного мобильника?

– А у меня новости для тебя, Сереж. Хорошие новости…

Он внимательно слушал. Угрюмо жевал губами, сдерживаясь, чтоб не выругаться во весь голос.

Новости оказались совсем не хорошие. Случилось то, о чем не далее как сегодня предупреждал Красневский, серьезно предупреждал, доверительно подмигивая и похлопывая по плечу. Чтоб не вздумали связываться с неким банком, небольшим, негромким, но располагающим, как ни странно, значительными финансами. За банком, по сведениям Красневского, стояла могущественная финансовая группировка, руководимая одним из бывших кремлевских лидеров. В принципе Красневский мог бы ничего больше не говорить, просто назвать фамилию. Именно этот тип пять лет назад устроил Хозяину большой бух на тот свет.

Поздно, значит, предупредил… Уже случилось…

Надо же, не забыл об их макаронном бизнесе, глубоководная акула капитализма. До сих пор рвется прибрать к рукам…

Красневский, конечно, сволочь, за копейку родную мать пошинкует на котлеты и продаст их как телятину первого сорта, но в бизнесе Шварцманши у него прямой интерес, так что здесь он врать не будет, соображал Серега. В принципе Серега сам уже давно замечал, что вокруг их холдинга идет какая-то нездоровая подковерная возня. Только никак не мог сообразить – откуда ветер дует…

И теперь сиятельная Вероника звонит и радостно сообщает, что уже оформила в упомянутом банке сногшибательный кредит, подписала все документы, и первый транш поступит завтра-послезавтра…

Вот этот последний супер-кредит их и прикончит!

И когда только Хозяйка успела? Хотя, понятно, банкиры сами спешили…

А ей говорили, между прочим, предупреждали: не торопитесь, Вероника Александровна, нужно обдумать, проверить, прикинуть. Красневский рассказывал, что звонил ей самой не далее как вчера, предупреждал предварительно, без подробностей. Но дура-баба вообще перестала кого-либо слушать, возомнила себя финансовым гением, не меньше…

Нет, когда-то, в самом начале, она была вполне вменяемой теткой, помнил Серега. Растерянной от свалившегося на нее богатства мужа, но твердо намеренной удержать бизнес в прежнем, наступательном русле. И удержала. И Серега, зять, стал при ней крупным макаронным авторитетом, честно отрабатывая свое вице-президентское жалование. А потом – как подменили бабу. Как сглазили. «Вероничка Александрова, дорогая наша, несравненная, единственная, неповторимая…» – запели со всех сторон. Головка-то слабенькая, закружилась головка у престарелой девочки…

Откуда только наползли все эти университетские мальчики, что таскаются теперь за ней, как хвост за кометой?

Ладно, пусть бы она просто спала с ними, изображая из себя двадцатилетнюю нежность. Понятное безумство в предчувствии климакса. Но она еще и бизнес ведет, слушая только их. Словно не видит, что у ее мальчиков ни одной мысли в глазах, кроме щелкающих жадных огоньков, как на дисплее калькулятора…

Презентации, председательства, представительства, фуршеты бесконечные – совсем закружилась баба. Придумала какую-то театральную премию имени Шварцмана и теперь носится с ней как курочка Ряба с золотым яйцом. Тоже нашелся – великий театральный деятель Исаак Шварцман, внесший свой вклад в искусство внебрачными отношениями с начинающими актрисками. Лучше б уж математикам дала денег, логичнее, если бы не капитализм, ходить Шварцману в математических профессорах или даже академиках, он сам это говорил…

Еще какие-то безумные колдуны, экстрасенсы, бабки-гадалки вокруг хороводом… Да, звездная болезнь, по-другому не скажешь. Худший вариант звездной болезни – на старости лет, когда и без того бес в ребре…

Правильно говорил в свое время Шварцман: богатство в нашей стране заработать не сложно, удержать его – вот задачка потруднее, вот где мозги нужны…

Что дальше?

Тоже понятно! Завтра-послезавтра деньги поступят, а после-послезавтра бывший кремлевский чин потребует полной уплаты долгов, да еще окажется, что их прежние долговые обязательства он тоже скупил. Дальше – процедура банкротства и временные управляющие на их предприятиях, прикормленные Большим человеком, – схема проверенная и простая, как арифметика для первого класса…

И не надо никаких взрывов, поджогов и прочего уголовного выпендрежа. Весь бизнес Шварцмана ляжет к нему в руки прямо тепленьким. Олигарх, как новый хозяин, будет должен самому себе, а это уже не долги, это инвестиции…

Упорный господин! Только недавно его отставка из правительства наделала много шуму в узких кругах, посвященных в детали. Быть выгнанным из Кремля за воровство звучит так же анекдотично, как из палачей – за жестокость. А он, видишь ты, бодрости не теряет, позиционируется ныне одним из новоявленных российских олигархов…

И что теперь делать? Орать, материться и рвать на груди рубаху?

Ну, теща…

Серега просто выслушал, отключился и сунул трубку в карман.

Дура баба! Самовлюбленная дура и ничего больше! Ох, прав был покойник Шварцман, когда держал свою жену в черном теле на заднем дворе… Ничего, ничего, скоро она опять туда отправится, к этому все идет…

Красневский, кстати, уже намекал, прямо сегодня намекал, кося хитрым глазом, мол, ты, Сергей Иванович, трезвомыслящий коммерсант, и пойми правильно, маркетинговая политика многоуважаемой Вероники Александровны не устраивает многих. Может, тебе стоит подумать, как взять основные функции руководства холдингом в свои руки?.. А мы, мол, поддержим всячески, не сомневайся…

Серега не стал уточнять, кто это «мы», сделал вид, что не услышал, и повернул диалог в другую сторону. Хотя услышал и понял. Зафиксировал, прикрыв на секунду веки.

В обтекаемых формулировках Красневского – это приговор для Хозяйки. Дворцовый переворот в королевстве кривой лапши! Желательно, с личным устранением объекта. А как иначе?

Тоже нашелся придворный иезуит, рыцарь плаща, кинжала и отравы в граненом стакане…

Вот с таким же неопределенно-значительным лицом Красневский, наверное, и старушек душил, прокладывая себе дорогу в светлое будущее…

Интересно, а кем его-то считает господин краснодарский банкир? За своего держит? Такой же сволочью? Безусловным хозяином жизни, с психикой гибкой, как петля на шее?

А кем его еще считать, если разобраться?

Скажи мне, кто твой друг…

Может, действительно, грохнуть Веронику к чертовой матери? – вяло размышлял Серега, все еще держа в руке телефон. Сыграть по правилам! Заказать, закопать, взять дело полностью под себя и попытаться вырулить, пока не поздно. Хотя все равно уже поздно…

Это – во-первых! Во-вторых, не хочется! Даже не потому, что она этого не заслуживает, просто надоело, обрыдло, осточертело… Кромешная меланхолия в душе. Нет уже того азарта приобретательства, с которого он начинал… А дворцовые перевороты без азарта в душе так и остаются на уровне заговоров…

Господи, как же они все надоели!

А в-третьих-четвертых-пятых и так далее – все равно поздно…

Теперь – точно все! Конец на букву «п»!

Господа-граждане, подайте на пропитание бывшему вице-президенту макаронного холдинга…

– Ладно, Борь, поехали, – сказал Серега.

– Домой, Сергей Иванович? – оживился истомившийся Боря.

– Черта лысого домой!

– А куда?

– К Жеке поехали. Помнишь, ты меня возил на Преображенку? Вот туда и рули.

– Как скажете…

– Там я тебя отпущу, – пообещал Серега. – Оттуда можешь ехать отдыхать, суббота все-таки.

– А как же вы?

– Тачку возьму. Я не знаю, когда буду возвращаться.

– Как скажете! – обрадовался телохранитель.

Нарушение, конечно. Личный телохранитель не должен покидать объект до входной двери его дома. Но Серега последнее время махнул рукой на все инструкции.

В сущности, предчувствие конца на букву «п» возникло у него уже давно. Этот весенний субботний день просто окончательно разложил все по полочкам…

4

Жека встретил его практически не выходя из-за ноутбука. Только дверь открыл и снова шмыгнул за стол.

Господин писатель горит в работе… Волосы дыбом, табачный дым – коромыслом, на столе рядом с компьютером – исчерканная вдоль и поперек бумага. В комнате – разобранная кровать и стойкий дух вчерашних пельменей, на кухню вообще лучше не заходить.

Квартиру на Преображенке Жека снимал. Не ахти, но все-таки поприличней прежней халупы, которую он оторвал себе пять лет назад, когда кинулся в литературу, как головой в прорубь. Там тараканы точно проходили под дверью с гордо поднятой головой и расправленными усами.

Досталось ему, конечно… Нырнув в свою литературу, Жека не только ушел из семьи, но и с работы уволился. Перебивался случайными редактурами, пописывал заметки в разные сомнительные листки, но в основном – творил, творил и творил…

Так надо! – часто вспоминал Серега.

Подобная стойкость заслуживала уважения, если не больше. От кого, от кого, а от Жеки Малышева, неисправимого бабника, почетного алкоголика и махрового, как халат, журналюги, Серега никак не ожидал такой фанатичной преданности идее журавля в небе. Не вязался с его толстой, плотоядной рожей этот подвиг аскезы. Оставалось только встать, снять шляпу и пожать руку, не находя слов. Действительно, что тут скажешь? Жека – и подвиг… От него – точно не ждал! От себя, скорее…

Что бы хоть как-то поддержать старого друга, Серега три раза заказывал ему тексты к трем рекламным буклетам и заплатил за них практически из своего кармана.

Теперь Жека формально воссоединился с семьей, признавшей его успех в издательстве. Возил дочку в спортивную секцию и проводил с женой выходные. Но жить до сих пор предпочитал отдельно. «Дабы постоянное мельтешение не мешало построению структурного образа героя…» Жека, змей, даже практичную жену сумел убедить в этой пурге.

Умеют же некоторые устраиваться! Вроде бы и нечему завидовать, а все равно завидно. Похоже, это уже переходит в пунктик, подумал Серега, завидовать любому дому, где живут, как хотят, не подстраиваясь под обстоятельства…

Он без зазрения совести опустился на разобранную постель. Вольно откинулся плечами на прохладную стену.

Жека неодобрительно покосился на него из-за стола.

– Костюмчик-то англицкий не попачкаете, господин барин? – проронил он, не отрываясь от ноутбука.

– Ничего, он все равно грязный, третий день уже ношу, – доверительно сообщил Серега.

– А некоторые, между прочим, здесь спят… – попробовал Жека с другой стороны.

– Где? В этом поросятнике? – удивился Серега.

– Много ты понимаешь в богемной жизни… Чего приперся-то?

– На тебя посмотреть.

– Чего смотреть… Работаю вот! Работаю себе и работаю, никого не трогаю, ничего знать не знаю, а жизнь так и проходит мимо, куда ей положено… Водку пить будем?

– Жека, поехали в Грецию? – вдруг предложил Серега.

– Где все есть? – уточнил Жека.

– Нет, я серьезно говорю – поехали!

– Зачем?

– За компанию!

– С чего вдруг?

– Да ни с чего… Просто – поехали и все. Покупаемся, позагораем, там тепло уже, солнце, море… У меня там дом есть на побережье. Красивый дом, сам видел…

– А когда? – заинтересовался Жека.

– А прямо сейчас…

Жека задумчиво покрутил головой и рассудительно почесал нос:

– Может, лучше водки? Возьмем сразу три, и на такси не потратимся…

Серега уже знал, что он согласится.

Жека всегда соглашался на откровенные авантюры…

Утром Серега в одних шортах вышел на залитую солнцем террасу второго этажа. Неторопливо, с удовольствием закурил. Облокотившись о перила, стоял и смотрел, как море веселыми бликами перемигивается с солнцем, как радостно желтеет вдоль берега песчаная полоса, как сочно, по-весеннему, зеленеет вокруг холмистое греческое побережье, украшенное, как на праздник, алыми крапинками вездесущих маков. Других цветов тоже было много, но они росли более централизованно, тяготея к дворикам и оградам. А маки – где попало, вытягиваясь даже прямо на желтом песке. Серега никогда не подозревал, что гордый красавец-мак – такое сорняковое растение…

Все-таки хорошо жить на свете!

Солнце, воздух и вода – помогают нам всегда, а кефир и онанизм – укрепляют организм… Стишата из пионерского детства…

Как в детстве, Сереге было легко, спокойно и хотелось дурачиться…

Понятно, если заменить одинокое рукоблудство на здоровый, спортивный секс, то он, организм, становится способен на настоящие олимпийские чудеса. И ведь выпили вчера немало, изрядно наклюкались с Жекой и девочками, припомнил Серега. А надо же – никаких похмельных последствий! Разбежались парами по своим спальням, продышались, проохались, пропотели под аккомпанемент вездесущих греческих цикад, и настроение с утра – как хрусталь. Так и блестит всеми гранями…

В сущности, много ли человеку надо? В здоровом теле – здоровый дух, поймаем бабу, а лучше – двух… Тоже из детства, серия «трудовые резервы – родине»…

Внизу, во дворике, видел Серега, Жуткий брат обхаживал крепенькую, как яблочко, волоокую Надюшку. Она была в голубеньком откровенном купальнике, длинные соломенные волосы кокетливо забраны синей ленточкой. Жека – в узких плавках, не скрывающих всей широты намерений. Перед ними на пластиковом столике уже стояли две оприходованные пивные банки, а Жека галантно открывал по второй и что-то рассказывал, весело вздрагивая телесами.

Все правильно, настоящий джентльмен – тот, кто не только «до», но и «после». В смысле ухаживаний, конечно…

Когда они успели встать? Или еще не ложились? Не засыпали, точнее…

Вероника подошла неслышно, обняла сзади, воткнулась острыми грудками в его спину. Прикосновение ее теплого тела, чуть шершавого от переизбытка загара, было приятным.

Тонкие, как у подростка, руки с преувеличенно-красными ноготками скользнули перед ним, вытащили сигарету из его пальцев.

Сзади крепко затянулись и резко выдохнули. Потом сигарета вернулась. Серега подхватил ее. Осторожно, чтоб не уронить девушку, обернулся.

Вероника (очень подходили к ней все эти уменьшительно-ласкательные суффиксы) без стеснения вышла на террасу почти голой, в одних светлых трусиках-ниточках, выгодно подчеркивающих смуглый загар. Грудки у нее были совсем маленькие, почти не было никакой груди. Полностью загорелая, никаких полосок от купальника. Только соски крупные, вишневые, взрослые, призывно подрагивали.

Да, она вчера смешно жаловалась, что грудь никак не выросла в ее немалые девятнадцать лет. Серега успокаивал ее, что большая грудь – это на любителя. Причем – на любителя смотреть и подглядывать. А настоящие практики предпочитают грудь, которая ложиться в ладонь как влитая, а не хлопает выменем при коровьем галопе…

Приятная девочка. Гибкая, подтянутая той естественной худобой подростка, которая еще только вылилась в женские формы, но дальше, в полноту, пока не двинулась…

Серега почувствовал, что под шортами у него снова все напрягается.

Ай, молодец девчонка! Понимает, как надо себя подавать. Полностью обнаженная женщина смотрится даже менее эротично, чем вот так – топлес, с темными кудряшками, волной распущенными по плечам и призывным подрагивание сосков.

Уж на что Жека был занят во дворике, навешивая Надюшке очередную лапшу на уши, но и он отметил появление второй подруги внимательным мужским взглядом, заметил Серега.

Зоркий… нет, Дальнозоркий Сокол!

Вот с косметикой Вероничка явно переборщила, мысленно отметил Серега. Накрасилась и напудрилась в несколько слоев, словно для блеклого вечернего освещения. Маленькая еще, глупая, не понимает, что косметику надо не мазать, а подбирать, как наряд…

Ну да, носик – кнопкой, и личико широковато, и к восточному разлету скул могли бы придраться на каком-нибудь конкурсе красоты, объективно оценил Серега.

Но это ее не портит. Ее не портит даже приторно-конфетный привкус свежей косметики, хотя обычно Серега не любил чрезмерно парфюмерный дух.

Симпатичная девочка. Из тех, что симпатичны, пока выглядят девочками…

– Как спалось? – бодро спросил Серега.

– Та рази ж с вами уснешь? – звонко откликнулась она с мягким украинским акцентом.

Хоть и с бородой анекдотец, длинной, как хвост мартышки, но у нее – звучит…

Обе девчонки были иностранки. Почти иностранки. Из города Харькова, дружественной восточной столицы недружественной в общем и целом Украины.

Девчонок Жека снял прямо на пляже. Услышал русскую речь и кинулся туда, как коршун. Оголодал господин писатель по теплу и ласке… Познакомился. Он всегда умел чесать языком без оглядки на здравый смысл.

Повезло. Оказалось, их двое. Вероника и Надя. С виду – совсем молодые. Отдыхают здесь парным междусобойчиком, потому что обе в отпуске. Обе работают в одной турфирме и имеют два раза в год поездки со скидками. На этот раз выбрали Северную Грецию, правда, их десять дней в раю почти уже истекли. Но зато потом еще куда-нибудь двинут, целое лето впереди. Будет еще половина отпуска и новая поездка на выбор, обнадеживали себя девчонки.

«А вы, хлопцы, сами откуда будете? Та неужели ж здешние? Та слышно, шо москали, та неужели с самой Москвы?..»

Девочкам была обещана тенистая вилла и прогулки на яхте.

Вот вилла – сразу предъявили «хлопцы». Вот уютный тенистый дворик. Вот столик во дворике, а до бара-холодильника два шага, между прочим… Виски, джин, узо, вино сухое, вино полусладкое? Или – пивка для рывка? Нет, не ради пьянства окаянного, но токмо приятнейшего знакомства для…

Хорошо, что непьющие! Мы, скажу вам, девчонки, и сами непьющие… Кто тут пьет? Здесь отдыхают… Яхта? В доке яхта, на кренговании, – беззастенчиво брехал Жека, щеголяя терминологией пиратских романов. Вот позвоним к вечеру, может, закончат, снимут со стапелей, а пока – просим, просим…

Ну! Вздрогнули, господа и дамы, за ради приятнейшего!

Все правильно, вспоминал Серега, вопрос голой техники… Вечная игра в мальчиков и девочек. Пусть мальчики разматывают пятый десяток, а девочки только закругляют второй, ритм петушиного гопака от этого не меняется.

Леди и джентльмены, позвольте от всей души… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались… С этим маленьким бокалом и большим сердцем, позвольте, боевые подруги, обнять вас всех сразу… Пардон, медам-с, как мужчина и офицер я блюю только на заднем дворе…

Дальше, как положено, на коней и по койкам. Точнее, сначала – по койкам, потом – по коням.

Друг Жека, пьяный и бравый, играя глазами, горячо и громко шептал ему в самое ухо, мол, давай, Серега, встряхнись, не теряйся! Жизнь удалась, Серый брат, правильно живем! Давай, мол, друг сердечный, быстрее, активнее, окучивай Вероничку в темпе аллегро, потом поменяемся феминами! Пойми, мужик, я чую, они – не против! Разомлели, отдыхаючи без мужского общества, я чую!

Вот дорвался писатель до глубин естества, усмехался Серега.

Но до свального греха дело как-то не докатилось. Не успели поменяться. Хоть и под утро, но уснули все-таки.

– А нам сегодня в ночь улетать, – сообщила Вероника.

– Жалко, – искренне сказал Серега.

– Жалко, – согласилась она. – Только познакомились с хорошими хлопцами…

Перекурив на террасе, Серега снова увлек ее в спальню. Девушка не возражала, хотя и прошлась по поводу шустрых, как веники, москалей, которые могут «до болятки стереть украинскую незалежность». Завтра домой, между прочим, вслух сокрушалась она, а по трапу как потом – крабиком спускаться?

Серега, не мудрствуя, посоветовал ей спускаться рачком…

Впрочем, кто кого сотрет – это еще вопрос, большой вопрос! Оседлав его сверху, маленькая Вероничка разошлась так, что надежное двухспальное лежбище явственно затрещало под ударами.

Потом они просто валялись рядом, по-братски касаясь друг друга телами. Серега, в чем мать родила, сходил и принес вина, вызвав восхищенные взгляды Жеки и оценивающие – Нади.

Пожалуй, прав был друг Жека, до групповухи им оставалось всего пол муравьиного шага, как сказала бы Танька…

– А это действительно твой дом или снимаете? – спросила Вероника.

– Мой, – подтвердил Серега.

– Хороший дом. Ты, наверное, богатый очень?

– Так, серединка на половинку…

– Нет, богатый, это видно. Вы там, в Москве, все богатые…

Вот это уже, по меньшей мере, спорное утверждение, подумал Серега.

– Нефтью торгуешь? Или газом? – допытывалась она.

– Газированной водой.

– Нет, ну я серьезно?

– Макаронами, – сознался он.

– Хороший бизнес, – деловито одобрила Вероничка. – А я вот макароны не ем, от них полнеешь быстро, – она большими и указательными пальцами обеих рук обхватила свою тонкую талию, подчеркивая ее изящный размер.

Серега оценил, поощрительно похлопав ее по упругому, глянцевому бедру.

– Международный стандарт! Тебе надо есть низкокалорийные макароны, – посоветовал он.

– А шо, и такие есть?

– Всякие есть. Правда, скажу тебе по секрету, калорий в них не намного меньше, – поведал он.

– Все-то ты знаешь!

– Работа такая…

– Хорошо быть богатым? – неожиданно спросила она

– Нормально.

– Я тоже когда-нибудь буду богатой! – категорически заявила Вероника.

Она приподнялась, села на кровати, скрестив ноги по-турецки. Гибко перегнувшись, прикурила сразу две сигареты, одну вручила Сереге:

– Слушай, а может, мне остаться с тобой?

– Как? – не понял Серега.

– Очень просто. Виза у меня на месяц, а прошло только десять дней. Да я знаю, как она продлевается, я же турагент, не забыл?

– А самолет, билеты?

– Сдать можно. Или просто поменять на будущее. Отправим Надьку и друга твоего тоже отправим, а сами вдвоем останемся. С тобой!

Ай, девочка! Молодец! Все уже распланировала. И друга, и подругу вычеркнула, невинно взмахнув ресницами, восхитился в душе Серега.

– Что бы и Надьку не оставить? – спросил он, скрывая насмешку.

– Ты сразу с двумя любишь? – удивилась она.

– Да нет, не особенно…

– Не фига ей, корове, здесь околачиваться! – резко определила Вероничка. – Пусть работать едет! И так ничего не делает целыми днями, только сидит, чаи дует. Как будто никто не знает, с кем она спит из начальства…

Женская дружба!

– А потом – в ней ничего интересного. Я – лучше! Это все всегда говорят, что я – лучше! – откровенно кокетничала она собственным телом.

– Ну, если все говорят… Жеку я не могу отправить, я его сам пригласил, неудобно, – неопределенно сказал Серега.

В сущности, разговор возмутил его только в первые секунды. Потом начал забавлять. Неожиданно, но предсказуемо…

– Ну, я же не могу сразу с двумя… – задумалась Вероника – Это неприлично как-то, – рассудила она, наморщив лобик.

– Почему неприлично? – спросил он, сохраняя невозмутимое лицо.

– Нет, я не какая-нибудь дура закомплексованная, – поспешила оправдаться она. – Я все могу, ты сам видел, – она гордо выпятила вишневые соски, демонстрируя товар лицом. – Просто, как-то… ну, не так… Я вот всегда хотела жить с солидным человеком. Чтоб я его любила, а он бы меня обеспечивал… Ну, квартиру оплачивал, учебу, машину… Ну, на другое деньги давал… Я бы на юриста выучилась, у нас юрист в фирме – он еще на трех работах и даже какие-то лекции читает. Знаешь, сколько зарабатывает?

Ба, да тут уже целая программа, удивлялся Серега

– Похвальное стремление, – одобрил он. – Тяга к знаниям украшает юношество.

Она, увлеченная планами, не обратила внимание на его иронию:

– Нет, приятеля твоего не надо, не нужен он нам. А вот с тобой я могла бы жить. Ты мне нравишься…

– Действительно, нравлюсь? – уточнил он.

– Правда, нравишься!

Вообще-то с этого надо было начинать, подумал Серега. Хотя бы ради приличия…

Пожалуй, девочка, не быть тебе богатой, решил он про себя. Слишком жадная. Если сразу берешь быка за рога, не удивляйся, когда тебя забодают…

Все-таки сорок с лишком и девятнадцать – большая разница, неторопливо размышлял он, раскинувшись на кровати с тлеющей сигаретой. Что бы ни говорили – уже другое поколение. Новое поколение, практически новая популяция людей с круглыми, деревянными глазами, щелкающими об окружающую среду, как бухгалтерские счеты. Насмотрелся на таких, шустрых, жадных, практичных, сообразительных и вместе с тем еще совсем маленьких и даже наивных… Такие всегда крутятся возле бизнеса…

Да, эти новые мальчики-девочки, просчитывающие свою жизнь на домашнем компьютере, еще не знают, что деньги не делают человека счастливым, всегда посмеивался он. Действительно, не делают – хоть убейся рыбой об лед! И это не пустые слова, как бы не тривиально они звучали…

Впрочем, может, их-то как раз и сделают… Новая генерация! Если с детства не хотеть ничего, кроме денег, то путь к счастью выглядит понятно и просто, как скоростное шоссе… Куда катимся, что будет со страной?

Хотя это уже не наша, другая страна, самостийная, вспомнил он. Ну, все равно, остается только посочувствовать всем этим будущим президентам-премьерам-министрам, призванным управлять нищими странами, где никто не хочет ничего, кроме денег…

– Что скажешь? – спросила она. – Хорошо я придумала?

Нет, молодец девочка! Ничего не стесняется! – продолжал восхищаться про себя Серега.

– По поводу образования?

– По поводу всего.

– Ничего не скажу, – он погасил сигарету в пепельнице и с удовольствием потянулся. – У меня, между прочим, жена есть.

– Красивая?

– Охренеть – не встать, – подтвердил Серега.

– Такая же красивая, как я? – кокетливо-ревниво спросила она.

– Ну что ты… Как можно сравнивать… – Серега честно округлил глаза. – Гораздо красивее! И образованная уже, кстати, окончила колледж в Англии. В кино снималась… В двух эпизодах, – ради откровенности уточнил он.

Он видел, хваткая Вероничка явно надувается и обиженно моргает ресницами.

– Извини, подруга, но ты против нее – еще мелочь пузатая. Детский сад – на попе бантик… – мягко, но окончательно добил девчонку Серега.

– Дурак!

Вот это – абсолютно предсказуемая реакция. Серега насмешливо наблюдал, как Вероничка гордо соскочила с кровати, сунулась к двери, потом спохватилась, подобрала с пола юбку, майку и трусики. Вышла из комнаты, по мере сил выражая презрение смуглой спиной и крепенькими ягодицами. Не оглядываясь, снова бросила через плечо:

– Дурак!

Не вставая, Серега слышал, как ее босые ноги пошлепали вниз по лестнице.

Да, девочка, рано тебе еще богатеть, мысленно ехидничал он. Ты еще даже не знаешь, что первый отказ – это еще не отказ, всего лишь предложение к началу переговоров. Поторговались, глядишь и получила бы две-три сотни баксов. На учебу в юридическом колледже.

Он бы дал.

Господи, куда же катится этот мир и мы с ним в одной тележке?.. Аминь!

5

Когда Серега отправил Красневского сотоварищи-референты в дорогой бордель-сауну во исполнение первого, единственного и неизменного пункта культурной программы банкира, он еще долго сидел за столом в зале переговоров. Добивал остатки французского коньяка с карамельным привкусом из бутылки, початой под встречу с лобзаниями. Запивал остывшим кофе, прихлебывая его прямо через носик кофейника.

Да, пять лет прошло в каком-то угаре… В трудоголизме… Слишком рьяно взялся, слишком уж хотел доказать, что не хуже… Доказал. Только кому и что? Жена, если называть вещи своими именами, бездетная блядь, бизнес стремительно движется под откос, и спасать его даже не хочется… Только и радости, что на паре импортных счетов заскирдовал на черный день пару стогов зелени, как сказал бы Красневский. Скрысятничал, как сказали бы бывшие сослуживцы по конвою…

Может, он просто не Шварцман? Позавидовал когда-то, захотел стать таким же… А все это не его, настолько не его, что до сих пор лихорадит… Впрыгнул на полном скаку не в свои сани и удивляется теперь, куда его понесло по кочкам, да по ухабам… Как голым задом по стиральной доске!

Ну, не испытывает он никакого кайфа, когда многочисленные «человечки» выкидывают коленца под его дудку, размышлял Серега. Можно, конечно, утешать себя, что сотни людей кормятся от их семейного бизнеса, а миллионы – хавают макароны с булками, что торговля – двигатель прогресса, как пишут в учебниках… И значит он – на переднем крае, толкает вперед, ни много ни мало, колесо человеческой цивилизации… Гордиться бы надо, надувать щеки в окне импортного моточемодана с переизбытком лошадиных сил…

Можно! Но как-то не получается…

В сущности, он давно определил для себя, что весь этот пресловутый торгашеский прогресс, делающий из человека таких подколодных змей, как Красневский, ему – от фонаря до лампочки…

И стоило столько лет биться лбом в бетонную стену, чтобы только убедиться, что двери в другом углу? Грустно, но факт…

Усталость? Очередной возрастной кризис? Нет, это было бы слишком просто – объяснять все по учебникам психологии, размышлял Серега. Почитал он эти учебники, полюбопытствовал на досуге. Ничего интересного, в сущности, примитивные схемы для среднестатистического индивидуума. Желания, потребности, фактор удовлетворения, фактор самоограничения… А если у него все-таки не получилось упростить себя до состояния Шварцмана, самоограничевшего потребности деньгами и водкой? Честно старался, но не получилось! Да и у Шварцмана, наверное, не получилось до конца, потому и пил, как с цепи сорвавшись, понимал теперь Серега.

Итог? Понятный итог – сплошная черная меланхолия от прожитых лет, словно изжога от неправильного питания. Кромешная мелодрама в духе «богатые тоже плачут», потому что для них, богатых, мир устроен абсолютно так же…

Серега помнил, ему тогда показалось, что еще немного, чуть-чуть, самую каплю додумать, и он все поймет. Где он ошибся, как жить дальше и что ему делать, наконец…

Хотя бы, чтоб не чувствовать себя по утрам так скверно. Как ворона на взлете, походя, но метко обосранная парящим орлом, царем птиц…

Слушай, обидно, да! Ничего не делала, мамой клянусь, только взлетала! И тут – блямс на голову! – разводила бы крыльями оскорбленная ворона, обтекая от царской милости в кругу подруг…

Он представил себе эту картину в красках и улыбнулся…

Телефонный звонок, как обычно, прервал его. Серега не сразу разобрался, что звонят по внутренней линии.

– Сергей Иванович! Охрана вас беспокоит. Тут к вам старый знакомый…

– Какой старый знакомый? – не понял Серега.

– Ну, он просил так представиться…

– А имя? Имя у старого знакомого есть? Или хотя бы фамилия? – саркастически поинтересовался Серега.

– Есть имя, – доложил охранник, – и паспорт есть. Федотов Александр Кириллович, прописка московская, я проверил…

От неожиданности Серега не сразу нашелся. Охранник покорно ждал на другом конце провода.

– Проводи его! – распорядился Серега, помедлив.

– К вам в переговорную?

– Веди прямо в кабинет! Только минут через пять.

– Понял, Сергей Иванович.

6

Александр Кириллович Федотов… Сколько лет, сколько зим за колючей проволокой?

Откинувшись в кресле за массивным столом, Серега наблюдал, как Саша Федотов собственной долговязой персоной входит в его длинный, гулкий, представительный кабинет, борясь с двойными дверями, этой последней, ехидной запятой на пути к высокому руководству.

Сам Серега редко ходил через парадные двойные двери, оставшиеся на начальственном этаже их старинного особняка еще со времен пребывания оного в ведении ЦК КПСС. Когда-то Шварцман не без юмора приказал их оставить, и Серега до сих пор предпочитал путь через комнату отдыха.

А Саша изменился… Похудел, подурнел, словно как-то высох… Былые залысины на лбу слились в откровенную плешь, которую не могла скрыть даже модная прическа «под ноль». Но костюмчик, как и прежде, пижонский. Часы, ботинки, галстук – все на уровне, наметанным глазом определил Серега. Значит, не бедствует по крайней мере…

Серега знал, слышал краем уха от кого-то, что за участие в подготовке взрыва Федотов получил семь лет лишения свободы. Был отправлен отбывать наказание в мордовские лагеря.

Теперь вышел условно-досрочно, понял Серега. Для его покровителей это не трудно устроить. На следствии Саша никого не сдал, так что вправе рассчитывать на ответную благодарность…

И за каким чертом он заявился?

– Привет, Серый! – развязно произнес Саша Федотов, останавливаясь посреди кабинета и заложив руки за спину.

Не из мордовских ли лагерей эта новая привычка?

– Здравствуй, – сдержанно отозвался Серега.

– Заматерел, смотрю! Солидно выглядишь!

– Твоими молитвами.

– Даже так? – ухмыльнулся тот.

Точнее, попытался. Улыбочка все-таки получилась кривенькая. Неубедительная.

Во-первых, Серега сидел, развалившись в кресле, а Федотов стоял перед ним, как школьник. Подсесть к столу он, видимо, без приглашения не решился, что само по себе уже показательно…

Во-вторых, несмотря на браваду, плешь на голове, подсохший вид и исправительная колония за плечами…

– Давно вернулся? – поинтересовался Серега.

– Год, как в Москве! – сообщил Саша. Словно похвастался.

– По «удо» откинулся?

– Допустим.

– Понятно… На работу устроился или помочь? – безразлично спросил Серега.

Это было уже явное издевательство.

Федотов понял. Перестал ухмыляться. Выдернул руки из-за спины и независимо воткнул их в карманы брюк.

Серега, сложив руки на подлокотники, спокойно смотрел на него. Тянул паузу, как говорят актеры.

Вопрос на засыпку – кто в этой ситуации выглядит идиотом? Тот, кто снисходительно смотрит с руководящего кресла или кто кривляется перед ним на ковре?

– Знаешь, Саш, у меня очень мало времени, – проговорил Серега скучным, нарочито усталым голосом. – Быстро говори, с чем пришел, и на этом мы с тобой попрощаемся. Две минуты тебе хватит?

– А ни с чем! – заявил Саша. – Просто пришел. Посмотреть пришел, проведать старого кореша… Я ведь тебя когда-то на работу брал, как ты помнишь!

– Не помню, – отрезал Серега. – Две минуты прошли. До свиданья, господин Федотов.

– Кстати, если ты надеешься на своих южных банкиров – то зря надеешься! – победно сообщил Саша. – Хозяин все равно в скором времени приберет к рукам всю вашу лавочку! Предупреждаю по старой дружбе, не будешь мешать – останешься цел и невредим… А если что – сам понимаешь! – он опять состроил свою кривую ухмылку.

Да, если ему сказали, что она выглядит грозно, то ему явно соврали, усмехнулся про себя Серега. Конечно! Хозяин! Снова у Саши Хозяин с большой буквы «Х». И снова ему, служивому, как медному котелку – верой и правдой… Кто Хозяин можно даже не спрашивать, наверняка шустрит под бывшим кремлевским чином, как прежде под Шварцманом, определил он. Саша-Сашенька, ничему-то тебя жизнь не учит, только обижает все время… Она всех обижает, кто не хочет понять ее уроков…

– До свидания, господин Федотов! – нажал голосом Серега. Зацепил на столе какую-то бумагу, значительно углубился в изучение, подчеркивая, что аудиенция окончена.

– Мое дело предупредить…

– Выход охрана покажет, – добавил Серега.

Он потянулся за сигаретами. Краем глаза заметил, как Федотов, отреагировав на его жест, чуть заметно отпрянул.

А ведь он боится! – вдруг догадался Серега. Подумать только – Саша Федотов его боится! Саша Федотов – просто трус! Скрытый трус, который раньше прятался за мускулами и десантом, а теперь – за деньгами и покровительством!

Саша резко развернулся и вышел из кабинета. Запнулся напоследок в двойных дверях, но прорвался.

Да, если бы не былая предусмотрительность Шварцмана, наверняка хлопнул бы на прощанье дверью, подумал ему вслед Серега. Но не тут-то было! Чтобы хлопнуть этим двойным стойлом, надо иметь как минимум четыре руки и ловкость навозной мухи!

Саша Федотов явно планировал этот разговор по-другому…

Зачем он все-таки заходил?

Черную метку принес? Последнее предупреждение?

Нет, ерунда все это, соображал Серега. Кому, как не его олигарху знать, что у господина Кузнецова в семейном бизнесе меньше процентов личных акций, чем пальцев на одной руке… И, значит, убивать оного – нет никакого резона, один голый криминал. А зачем политику-олигарху криминал без материальной прибыли? Правильно, нужен он ему, как крокодилу – глиняная свистулька…

Сам Серега с бывшим кремлевским чином никогда не общался, только видел издали, но, по слухам, – это не человек, это компьютер на ножках, у него всегда все просчитано, как у шахматиста-гроссмейстера, на несколько ходов вперед. Одна слабость воровать любит больше положенного, но это, при его капиталах, можно уже назвать просто хобби…

Сашина самодеятельность? Да, похоже…

Значит, принимать его угрозы всерьез не стоит. Федотов все равно без Хозяина пальцем не шевельнет, побоится, один раз уже прокололся по-крупному. Вряд ли это прибавило Саше веса в глазах нового шефа, держат небось за мальчика на третьих-пятых ролях, еще один прокол – и пинок под зад…

Зачем он все-таки заходил?..

И только потом Серега понял, зачем к нему заходил Саша Федотов.

Покрасоваться, зачем же еще! Это же Саша-фуфлогон! Не утерпел, значит, показал, что он был и останется самым крутым яйцом в миске, что добился своего, и еще ого-го чего добьется, потому что был и останется Сашей Федотовом несмотря на мордовские лагеря…

Интересно, чего он ждал? Восхищенных аплодисментов? Прочувственный романс на два голоса про дорогу дальнюю, тюрьму центральную?

И как представился сукин сын – старый знакомый! С намеком, не иначе!

А ведь обзавидовался небось бедолага! – догадался Серега. Столько лет подряд завидовал его, Серегиному, возвышению, что, наверное, зубы стесал до корней от ночного скрежета. Наверное, там, на нарах, шконку грыз, представляя как он, Серега, словно чудо-юдо зловредное, насмехается над незадачливым киллером Сашенькой, оттягиваясь в ресторане с девочками.

Александр Кириллович, скорее всего, и представить себе не мог, что Серега его просто забыл, выкинул из памяти, как прочитанную позавчера газету. Значит, он не только трус и пижон, но и дурак к тому же, вот такой неутешительный вывод…

Их свести бы с его женой Светкой – вот был бы союз меча и орала, пришло ему в голову. А что? Подходят друг другу. Похожи во многом. У обоих одинаковое, абсолютно потребительское отношение к людям при непробиваемом чувстве собственного превосходства… Получилась бы сладкая парочка – не-пролей-мимо-ведро-помоев…

«Что делать, спрашиваешь? Нет, лукавишь, Сергей Батькович, тянешь время, – сказал сам себе Серега. – Все-то ты знаешь, все ты уже просчитал… Теперь просто надо решиться…»

В конце концов, это не его – это их мир, их среда обитания, их правила игры. И пусть они делают что хотят! Пусть с удовольствием давят, душат, стреляют и режут сами себя по своим правилам! Все, что угодно, но без него! Их уже не переделаешь, но и он больше не хочет себя переделывать! В конце концов, ему не так уж и много лет, сравнительно не много, еще есть время сеть и подумать, как сотворить себе долгожданное счастье… Всегда есть время выпрыгнуть из чужих саней или хотя бы вывалиться! Он, Серега, не дурак, не тюфяк, не сноб, не урод – он обязательно придумает себе счастье!

Именно тогда Серега отчетливо, до кристальной ясности осознал это. Эта ясность принесла ему почти физическое облегчение прорвавшегося нарыва.

Потому и уехал, с облегчением плюнув за спину…

И все-таки – хорошо жить на свете!

Когда мерцают над головой таинственные, далекие звезды, когда круглая луна исправно серебрит воду, когда южные цикады тянут на разные голоса один мотив, когда прохладный бриз с моря приятно освежает после перегретого дня – хорошо!

Девочек, точнее одну Надюшку (гордая, деловитая Вероника убежала сама), они честно, вдвоем проводили до гостиницы, трогательно попрощались, по очереди чмокнув в щечку.

Вечером оба сошлись на привычной террасе с пивом и оливками. Сидели, смотрели на море, неторопливо тянули пиво, чувствуя приятную легкость в душе и удовлетворенную расслабленность ниже пояса.

Хорошо!

– Два момента мне особенно нравятся в отношениях с прекрасным полом, – сказал Серега.

Жека заинтересованно покосился.

– Первое – когда женщина, как чудо, входит в мой дом, – пояснил Серега. – Второе – когда она его покидает. В качестве следующего, дополнительного чуда.

Жека согласно покивал головой.

– А у меня, похоже, Надюшка, часы сперла, – поделился он. – Лежали на столике, а теперь не могу найти. Все уже обшарил, даже кровать двигал.

– Дорогие?

– Не, штамповка. Штука рублей с копейками. Только выглядят богато.

– Если хочешь, могу компенсировать половину. Как свою долю за общее удовольствие, – ехидно предложил Серега.

– Издеваешься? Да черт с ними, пусть пользуется на добрую, долгую память, – Жека беспечно махнул рукой. – Могла бы попросить, я б ей сам подарил…

Серега глянул на свой массивный дорогой «Роллекс». Впрочем, он его вроде бы не снимал, не до того было… Деньги, кредитки – в сейфе, а тот – закодирован… Больше вроде на память о ночи любви у него брать нечего, разве что посуду или белье постельное… Это – пусть, как говорит Жека, на добрую память…

– Хорошие девчата, душевные, – улыбнулся он.

– Гарные дивчины! – подтвердил Жека.

– Им бы мужей покрепче да позабористей, – предположил Серега. – Вот счастье бы привалило каким-нибудь щирым украинским парубкам.

– Полные штаны счастья от таких жен. Точнее, шаровары… – согласился Жека. Фырнул смехом, припоминая.

Помолчали.

– Ты, я смотрю, возвращаться не торопишься? – спросил Жуткий брат через некоторое время.

– А ты?

– Я – нет. Куда торопиться? Завтра снова сяду писать, хватит дурака валять. Тут хорошо работается, спокойно. Зелень, воздух, море дышит в окно…

– Вот и я – нет.

– А как же бизнес, миллионы?

– Да пошел он в задницу! Хватит с меня…

– А жена – неземная краса?

– А что это ты опять чужими женами интересуешься? – подколол Серега.

– Нет, это я так, к слову… – сразу смутился Жека.

Светка Вторая его, кстати, на дух не переносила. Называла фиглярствующим неудачником…

– Ее – туда же! – категорично определил Серега. – В это самое место!

– Что, неужто правда решил все бросить?

– Вроде того.

– Даже так?

– Именно так, Жека, только так… Так надо! – припомнил он.

Они еще помолчали. Другу Жеке никогда не надо было много объяснять, на то он и друг… Сколько уже лет вместе, страшно вспомнить…

– Хватит – это странно слышать от бизнесмена. Не по-русски как-то, – попробовал Жека с другой стороны.

– Мы же в Греции, – объяснил Серега.

– Тогда – с возвращением тебя, Серый брат! – Жека, как тост, приподнял банку с пивом и отхлебнул, громко прихлюпнув.

– Не понял?

– Скажу тебе откровенно, Серый брат, сейчас ты мне нравишься гораздо больше. А то последнее время ты стал превращаться в такое мурло, что я только руками разводил. Мысленно… – пояснил Жека. – Не обижайся, но я уж за тебя бояться начал. Думал – необратимый процесс, засосала жизнь Серого по самую маковку… Очень удивился, когда ты заявился ко мне с выражением лица лимонного человека, позвал сюда…

Бояться – это Серега уже слышал… Обидно слышать. Но, наверное, справедливо…

Мурло – точное слово, оценил Серега. Вот что значит писатель…

– Неужели было так заметно? – спросил он.

– Еще как!

– Не знал…

– Что делать-то будешь? Чем займешься? – поинтересовался Жека.

– Не знаю пока. Подумаю. Куда торопиться? Может, снова начну сказки писать… А почему бы и нет? Составишь протекцию в ваших литературных кругах?

– Спрашиваешь, Серый брат! Со всем усердием! Только тут подумать надо, к кому обратиться, детские издательства – это, знаешь, отдельная кухня… – немедленно озаботился Жека.

– Ладно, заметано! Потом подумаешь…

Они чокнулись через стол банками. Немецкое пиво медленно, но верно кружило голову легким, беспечным хмелем…

– Напиши лучше про свою жизнь. Все как есть, не стесняясь, – посоветовал Жека, как профессионал пера.

– Да ну! Что в ней интересного? Обычная жизнь, как у всех, в меру веселая, а все больше – серенькая… Лучше – сказки!

Они опять замолчали. Сидели и смотрели на воду, где среди темного, чернильного моря чуть заметно подрагивал маленький электрический огонек.

Яхта или рыбаки?..

Хорошо!

Content

Николай Бахрошин
Фиолетовый гном

Часть I По следу динозавров

1

2

3

4

5

6

Часть II Серега

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть III Школа выживания

1

2

3

4

5

6

7

Часть IV Старые сказки

1

2

3

4

5

Часть V Телохранитель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть VI Корень успеха

1

2

3

4

5

6

Часть VII Правила игры

1

2

3

4

5

6